РАССКАЗЫ.

Я — НИЧТОЖЕСТВО.

— Вышлите им ультиматум, — суровым голосом сказал Дэвид Корман.

— Да, сэр, но…

— Но что?

— Это означает… войну.

— И что из этого?

— Ничего, сэр. — Собеседник с трудом подбирал слова, опасаясь сказать лишнее. — Я просто думал…

— Вам платят не за то, чтобы вы думали. — холодно перебил Корман. — Вам платят за выполнение приказов.

— Конечно, сэр. Совершенно верно. — Схватив бумаги, он торопливо попятился к выходу, — Я тотчас же направлю ультиматум на Лэни.

— Вот так-то лучше! — Корман бросил сердитый взгляд на свой богато украшенный стол и подождал, пока закроется дверь. Затем прошипел: — А то он, видите ли, думал…

Еще один лизоблюд. Он был окружен льстецами, трусами, слабовольной швалью. Со всех сторон его обступали ничтожества — бесхребетные, готовые вскочить по его приказу, выслуживающиеся, лебезящие перед ним. Они улыбались фальшиво и подобострастно, торопливо соглашались с каждым его словом, мельчайшим жестом подчеркивая почтение, а все ради одного — чтобы прикрыть свой страх перед ним.

И не без оснований. Он, Дэвид Корман, был сильным. Он был сильным во всех отношениях, сила его была полной и совершенной. Мощный телом, широкий в кости, с крепкими челюстями и тяжелым, буравящим взглядом — сила внешняя в нем соответствовала силе внутренней, мощь физическая не уступала мощи духовной.

И хорошо, что он был таким. Закон природы состоит в том, что слабый должен уступить сильному. Совершенно разумный закон. Тем более что мир Морсэны нуждался в сильном человеке. Космос полон могущественных соперников, и все они были родом с какой-то полуреальной, давно забытой планеты неподалеку от потухшего Солнца. Долг Морсэны состоял в том, чтобы стать сильнее за счет слабого, следуя закону природы.

Его тяжелый палец отыскал на столе кнопку, надавил на нее.

— Командующего эскадрой ко мне. Немедленно, — произнес он в маленький серебряный микрофон.

Раздался стук в дверь, Корман рявкнул:

— Войдите!

Как только Роджерс приблизился к столу, Корман сказал:

— Мы посылаем ультиматум.

— В самом деле, сэр? Вы полагаете, они его примут?

— Не важно, примут они его или нет, — объявил Корман тоном, не терпящим возражений. — В любом случае мы поступим по-своему.

— Да, сэр.

— Флот готов к боевым действиям, согласно приказу?

— Так точно, сэр.

— Лично проверили?

— Да, сэр.

— Очень хорошо. Вот мой следующий приказ: задействовать эскадру для доставки на Лэни курьера с нашими требованиями. Местным властям дается двадцать часов на принятие удовлетворительного решения.

— А если его не поступит?

— Эскадра нанесет массированный удар ровно через минуту по истечении срока ультиматума. Первостепенная задача — захватить и удержать космодром. Овладев им, высадить наземные войска, которые начнут завоевание планеты.

— Вас понял, сэр. — Роджерс уже готов был уйти. — Еще что-нибудь?

— Да, — сказал Корман. — Есть еще одно — особое — распоряжение. Когда все будет готово к захвату этой базы, корабль моего сына приземлится первым.

Роджер нервно запротестовал:

— Сэр, но он еще только лейтенант и командует небольшим разведывательным кораблем с экипажем в двадцать человек. А в штурме, согласно плану генерального штаба, должен участвовать один из наших тяжелых линейных крейсеров…

— Мой сын сядет первым! — Поднявшись во весь рост, Корман навис над столом. Его взор был холоден. — Все должны знать, что Рид Корман, мой единственный ребенок, выступает в авангарде сражения. Это произведет превосходный психологический эффект на рядовые массы Морсэны. Это приказ.

— А если с ним что-нибудь случится? — в страхе пробормотал Роджерс. — Что, если он будет ранен или… убит?

— Это, — Корман ткнул пальцем перед собой, — только усилит эффект!

— Так точно, сэр. — Роджерс проглотил комок в горле и заторопился к выходу, оценивая по пути ситуацию.

Получается, ответственность за жизнь Рида Кормана ложится на его плечи? Или этот человек за столом искренен в своем роковом и непримиримом фатализме? Он не знал этого. Знал он только одно — о Кормане нельзя судить по обычным меркам.

Вышколенный и бесстрастный полицейский эскорт замер по стойке смирно, когда Корман выходил из своего громадного служебного автомобиля. Он, как обычно, окинул полицейских суровым взглядом, пока шофер ждал, не закрывая дверцы. Затем Корман поднялся по лестнице в свой дом, услышав, как дверца машины хлопнула на шестой ступени. Это всегда происходило именно на шестой ступени, и никогда на пятой или седьмой.

В доме его ждала горничная, все на том же месте, на уголке ковра, готовая принять его шляпу, перчатки и пальто. Застывшая и чопорная, она никогда не смотрела ему в глаза. За 14 лет они ни разу не встретились взглядом.

Презрительно хмыкнув, он поправил волосы, прошел в гостиную, сел на свое обычное место и внимательно посмотрел на жену, которая сидела напротив, по ту сторону белоснежной скатерти, уставленной серебром и хрусталем.

Высокая блондинка с голубыми глазами, когда-то она была необычайно красива. Ее гибкий стан вызывал в памяти восхитительную картину — как она извивается у него в руках. Теперь фигура жены сделалась угловатой, груди плоскими, покорные глаза окружила сетка морщинок, не имевших ничего общего со следами былой смешливости.

— Мое терпение исчерпано, — объявил он. — Мы раскрываем карты. Ультиматум послан.

— Да, Дэвид.

Это было именно то, что он ожидал от нее услышать. Он заранее знал, что она скажет. В этом состоял ее профессионализм.

Давно, четверть столетия назад, он сказал с приличествующей моменту вежливостью:

— Мэри, я хочу на тебе жениться.

— Да, Дэвид.

Она не хотела этого и даже не помышляла, что он такое предложит. Но семья наставила ее на путь истинный, и она последовала воле семьи, ибо такова жизнь: одни наставляют, другие этим наставлениям следуют. Мэри принадлежала к последним. Этот факт лишил их роман остроты. Победа была слишком легкой. Корман всегда добивался победы, но он хотел трудной победы. Легкая его не устраивала.

Позже, когда ему показалось, что подходящий момент настал, он ей сказал:

— Мэри, я хочу сына.

— Да, Дэвид.

Она в точности выполнила его приказ. Без промахов и ошибок. Не навязывала ему какой-нибудь толстой плаксивой дочки. Сын, восьми фунтов веса, назван был впоследствии Ридом. Корман сам ему выбрал имя.

Тень легла на его крупные черты, когда он сообщил:

— Почти наверняка это означает войну.

— Неужели, Дэвид?

Голос ее даже не дрогнул. Выцветшее округлое лицо было лишено выражения, глаза были полны монашеского смирения.

В который раз он задумался: а вдруг она ненавидит его — той лютой, неукротимой ненавистью, которую надо любой ценой удерживать под контролем. Он никогда не мог с уверенностью сказать, что скрывается за этой маской напротив. Лишь в одном он был уверен: она боится его — с первого дня боится.

Все боялись его. Без исключения. Те, кто не испытывал страха сразу, заражались им постепенно. Он добивался этого — не мытьем, так катаньем. Это хорошо, если тебя боятся. Превосходная замена всех прочих эмоций.

В детстве он боялся отца — долго и мучительно. И матери. А их обоих — настолько сильно, что их уход принес ему несказанное облегчение. Теперь была его очередь. Это тоже закон природы, ясный и логически оправданный. Что наследовало одно поколение, должно быть передано следующему. Что не годится для жизни, не передается по наследству.

Справедливость.

— Разведывательный корабль Рида вошел в состав эскадры.

— Я знаю, Дэвид.

Его брови приподнялись:

— Откуда ты знаешь?

— Я получила от него письмо час назад. — Она передала ему конверт.

Он не торопился развернуть лист плотной бумаги. Корман знал, очень хорошо знал, какими будут два первых слова. Раскрыл письмо, увидел, что оно вверх ногами, взял нормально, прочел: «Дорогая мама…».

Это была месть.

«Мэри, я хочу сына».

Вот она и дала ему сына — чтобы потом отнять. Теперь были письма, примерно два в неделю или одно за два месяца, в зависимости от дислокации корабля и расстояния между ними и сыном. И всегда они были написаны как бы для них обоих, и всегда содержали формальные признания в любви и сыновней привязанности к обоим, надежду, что оба родителя чувствуют себя хорошо. Но всегда начинались со слов:

«Дорогая мама».

И никогда:

«Дорогой отец».

Месть!

Час «Ч» настал и прошел. Морсэну лихорадило. Никто не знал, что происходит там, далеко в космосе, даже Корман. Причиной было громадное расстояние: лазерные сигналы с эскадры приходили с задержкой в несколько часов.

Первое донесение легло Корману на стол, когда он уже извелся от ожидания. В нем сообщалось, что лэнийцы ответили протестом и при этом взывали к доводам рассудка. В соответствии с инструкциями командующий эскадрой отверг подобный ответ как неудовлетворительный. Штурм начался.

— Они взывают к рассудку, — прорычал Корман. — Хотят сделать нас слабыми. Жизнь не для мягкотелых. — Он зыркнул глазами по сторонам. — Не так ли?

— Так точно, сэр, — с готовностью подтвердил посыльный.

— Передайте Бэтерсту — немедленно транслировать запись в эфир.

— Да, сэр.

Как только курьер отбыл, он включил миниатюрный приемник и стал ждать. Передача началась через 10 минут: длинная, напыщенная речь, которую он записал более месяца назад. В ней обкатывались две темы: справедливость и сила, особенно сила.

Законные поводы к войне были разъяснены в деталях, жестко, без гнева. Это намеренное отсутствие в речи негодования имело глубокий смысл: война предлагалась как единственный способ выхода из создавшейся ситуации. Сильный должен управлять своими эмоциями.

Что касается причин, то сейчас он прислушивался к ним со скукой. Сильный знает, что у войны причина одна. Все прочие, что записаны в книгах по истории, яйца выеденного не стоят. Они всего лишь благовидные поводы. Коренная же причина войны, которая не менялась с тех давних пор, когда в джунглях встретились две обезьяны и захотели один банан, — это сама война.

Конечно, радиозапись не предусматривала столь прямого и откровенного изложения вопроса. Слабый желудок требует жидкой пищи. Кровавая отбивная исключительно для сильных натур.

Так гигантская антенна всемирной связи действовала в соответствии с диетическими потребностями народных масс.

Когда передача закончилась — естественно, на жизнеутверждающей ноте о превосходящей силе Морсэны и ее тесных отношениях с Богом, — Корман откинулся в кресле и еще раз все хорошенько обдумал. Вопрос о бомбардировке Лэни из верхних слоев атмосферы до полной капитуляции не стоял. Все города накрыты куполами-бомбоубежищами. Даже если они распахнут их настежь, он не отдаст приказ о разрушении городов. Это пустая победа — завоевать несколько курганов мусора.

Хватит с него напрасных побед. Взгляд его инстинктивно бегал по книжной полке, где стояла фотография, которую он редко когда замечал, а если и замечал, то не удостаивал пристального внимания. Много лет она стояла на одном месте, как бесполезный сувенир-безделушка, вроде чернильницы или батареи парового отопления, только еще более бесполезная.

Теперь она была не похожа на свой портрет. Вообще-то она не была похожа на него и тогда. Она внушала ему страх и послушание, пока он не осознал страх как основную и первостепенную жизненную потребность. Тогда он еще ни о чем особенно не мечтал. Насколько он себя помнил, с раннего детства он ничего не ждал от будущего. И не ждал ни от кого из людей, никогда.

И вот, в который раз за сегодня, он вспомнил о Лэни. Месторасположение этого мира и характер его защитных сооружений определяли способ завоевания. Отбитые космодромы должны постоянно пополняться войсками, оружием и вспомогательными службами. Оттуда военные силы Морсэны должны продолжать экспансию планеты и шаг за шагом распространяться на всю незащищенную территорию, пока наконец города под защитой сверхпрочных убежищ не останутся в полной изоляции. Тогда они могут отсиживаться под своими куполами, пока не умрет от голода последний защитник.

Приобретение вражеской территории было основной целью налета. Это означало, что несмотря на сверхскоростные космические корабли, защитные силовые экраны, ядерные взрывы и все прочие грозные орудия ультрасовременной техники, обычный пехотинец оставался окончательным арбитром победы. Машины — для штурма и разрушений. Но только человек может захватить и удержать.

Поэтому все обещало вылиться не просто в пятиминутную войну. Боевые действия могли растянуться на несколько месяцев, возможно даже на год, со схватками в старом стиле полевых операций, когда атакуются и обороняются уже занятые позиции и высоты. Бомбежка и обстрел должны ограничиться дорожными заставами, скрещениями стратегически важных путей, скоплениями техники и живых сил противника, а также незащищенных, но продолжающих сопротивляться населенных пунктов.

Предстоят разрушения и потери личного состава. Но это лучшее решение вопроса. Реальное завоевание выше реальных препятствий и не выше воображаемых. В час своего триумфа Морсэну будут бояться. И Кормана будут бояться. А тех, кого боятся, тех и уважают, как и положено.

Если больше ничего не остается.

Живописная кинохроника появилась на исходе месяца. Первая демонстрация была закрытой и состоялась в его доме перед небольшой аудиторией, состоявшей из него самого, жены, группы правительственных чиновников и различных заправил. Пропущенные воздушной обороной Лэни, оказавшейся слабой и вскоре начисто уничтоженной, длинные черные корабли Морсэны пикировали в постоянно растущую наземную базу-космодром и разгружали громадные количества боеприпасов. Войска продвигались вперед, невзирая на упорное, хаотичное сопротивление, бронетехника, непрерывно набирая вес, следом.

Кинокамера прокатилась по огромному мосту, с толстыми, фантастически искореженными балками и гигантскими пробоинами, временно залатанными. Камера перенесла их через семь разрушенных до основания поселков, которые противник либо оборонял, либо дал повод подумать, что собирается оборонять. Затем последовали кадры дороги, изувеченной кратерами воронок, обугленные скелеты домов, почерневших от копоти сараев и распухшие туши скота, с ногами, торчавшими в воздухе.

И заснятый на пленку штурм одинокой фермы. Патруль, внезапно попавший под обстрел, окопался и ответил огнем из бластеров. Некий металлический монстр на огромных, гремящих гусеницах ответил на их вызов, прогромыхал старательно в паре сотен ярдов от объектива, плюнул яростно и щедро из передней башни. Жидкость плеснула на крышу фермерского дома, вспыхнув ревущим пламенем. Какие-то силуэты заметались, ища спасения в зарослях по соседству. Звуковая дорожка издавала душераздирающий треск. Фигурки падали, катились, корчились в агонии и замирали.

Пленка кончилась и Корман сказал:

— Одобряю для публичного просмотра.

Встав с места, он обвел всех грозным взором, добавив:

— У меня одно замечание. Мой сын принял командование ротой пехотинцев. Он вершит свой патриотический труд, как и любой солдат. Почему он не запечатлен?

— Мы не осмелились снимать его без вашего разрешения, сэр, — сказал один извиняющимся тоном.

— Я не только разрешаю — я приказываю. Обязательно показать его в следующем выпуске кинохроники с поля боя. Без всякого приукрашивания. Пусть люди видят, что он там, в гуще сражения, разделяет трудности и опасности, окружающие простого солдата.

— Будет исполнено, сэр.

Они собрали аппаратуру и с тем отбыли. Корман беспокойно прогуливался по толстому ковру перед электрическим радиатором.

— Пусть знают, что Рид с ними, — еще раз повторил он.

— Да, Дэвид. — Она захватила с собой вязание, спицы позвякивали в ее руках, как далекие позывные из космоса.

— Ведь он мой сын.

— Да, Дэвид.

Прекратив это мерное расхаживание взад-вперед, он в раздражении прикусил нижнюю губу:

— Тебе больше нечего сказать, кроме этого?

Она подняла глаза:

— А ты хочешь, чтобы я сказала?

— Хочу ли я? — повторил он. Его кулаки невольно сжались, когда он возобновил свою прогулку по ковру, в то время как она вернулась к спицам.

Что она знает о желаниях?

Да и что о них знают вообще?

На исходе четвертого месяца оккупированные территории Лэни выросли до одной тысячи квадратных миль, в то время как люди и пушки продолжали непрерывно вливаться в войска захватчика. Продвижение оказалось более медленным, чем ожидалось. Незначительные промахи высшего командования, несколько непредвиденных трудностей, неизбежных при сражении на столь обширной территории, и к тому же сопротивление оказалось отчаянным, причем там, где это меньше всего ожидалось. Тем не менее прогресс был налицо. Хотя с небольшой задержкой, неизбежное всегда становится неизбежным.

Корман пришел домой, услышал, как дверца автомобиля захлопывается на шестой ступеньке. Все было, как прежде, не считая того, что на сей раз часть населения непременно захотела собраться у ворот его дома, чтобы приветствовать своего лидера. Горничная стояла наготове, принимая его вещи. Тяжелыми шагами он проследовал в комнаты.

— Рид получил повышение по службе, теперь он капитан.

Она не ответила.

Встав прямо перед ней, он спросил властным тоном:

— Тебя что, это не интересует?

— Конечно, Дэвид. — Отложив книжку, она сложила на груди руки с длинными тонкими пальцами и посмотрела куда-то в окно.

— Что с тобой происходит?

— Что происходит? — Светлые брови изогнулись, когда ее взор остановился на нем. — Со мной ничего не происходит. Почему ты спрашиваешь?

— Объясняю. — В его словах появилось железо. — Я давно догадываюсь. Тебе не нравится, что Рида нет здесь. Ты не одобряешь, что я отослал его так далеко от тебя. Ты думаешь о нем только как о своем сыне. Но не о моем. Ты…

Она спокойно посмотрела на него:

— Наверное, ты просто устал, Дэвид. И обеспокоен.

— Я не устал, — настаивал он, излишне повышая голос. — И не обеспокоен. Беспокойство — признак слабости.

— Для слабости тоже есть причины.

— У меня их нет.

— Ну тогда ты, должно быть, проголодался. — Она заняла свое место за столом. — Поешь что-нибудь. Ты сразу почувствуешь себя лучше.

Недовольство и раздражительность не оставили его и за ужином. Мэри что-то скрывала, он знал это с уверенностью человека, прожившего с ней полжизни. Но он не мог выжать из нее объяснения авторитарными методами. И только когда он закончил есть, она капитулировала добровольно. Способ, которым она при этом воспользовалась, должен был свести удар до минимума.

— Пришло еще одно письмо Рида.

— В самом деле? — Он тронул пальцами бокал с вином, чувствуя, что насытился и напился, но не желая показывать этого. — Я знаю, что он вполне доволен, здоров и цел. Если бы с ним что-нибудь случилось, я узнал бы первый.

— Ты не хочешь взглянуть, что он пишет? — Она вытащила письмо из орехового бюро и протянула ему.

Он посмотрел на письмо, не протянув за ним руки.

— А-а, представляю: обычная болтовня, пересуды о войне.

— Думаю, ты мог бы почитать его, — настаивала она.

— Ты думаешь? — Взяв письмо, он подержал конверт, не сводя с нее вопросительного взора. — Чем же эта заурядная депеша может привлечь мое внимание? Или она чем-то отличается от других? Я знаю заранее, что письмо адресовано тебе. Не мне. Тебе. Рид ни разу в жизни не написал письма специально для меня.

— Он пишет нам обоим.

— Тогда почему он не начнет словами: «Дорогие папа и мама»?

— Вероятно, ему просто не приходило в голову, что это тебя задевает. И потом, это просто громоздко: «Дорогие папа и мама».

— Че-пу-ха!

— Ты мог бы просто просмотреть его, чем спорить, не читая. Все равно узнаешь, раньше или позже.

Последнее замечание оказалось убедительнее всего. Развернув письмо, он хмыкнул, пропуская начало послания, затем миновал десять абзацев, описывающих армейскую службу на чужой планете. Это был обычный треп, которые каждый боец посылает домой. Ничего особенного. Перевернув лист, он внимательно прочитал остаток послания. Его лицо стало сосредоточенным и побагровело.

«Лучше расскажу тебе, как я стал добровольным рабом лэнийской девочки. Я откопал ее в том малом, что осталось от деревни Блу Лейк, которая здорово пострадала от ударов наших тяжелых бомбардировщиков. Она была совершенно одинока и, насколько мне удалось обнаружить, оказалась единственной выжившей. Мама, у нее нет никого. Посылаю ее домой на госпитальном корабле „Иштар“. Капитан упирается, но он не посмеет отказать Корману. Пожалуйста, примите ее, ради меня, и позаботьтесь о ней до моего возвращения».

Бросив письмо на стол, он длинно и энергично выругался, закончив словом:

— …Недоносок!

Ничего не сказав, Мэри села, не сводя с него взора и сложив руки на коленях.

— Весь мир смотрит на него, — бушевал Корман, — как на фигуру общественной значимости и сына своего отца: в нем видят образцового солдата. А он что делает?

Она хранила молчание.

— Становится легкой добычей какой-то расчетливой сучки, которая сообразила сыграть на его сочувствии. Вражеская женщина. Лэнийская потаскушка.

— Должно быть, она симпатичная, — сказала Мэри.

— Нет симпатичных лэнийцев! — Отрезал он голосом, который мало чем отличался от крика. — Или ты совсем потеряла рассудок?

— Нет, Дэвид.

— Тогда к чему это глупое замечание? Одного идиота в семье вполне достаточно. — Он ударил кулаком в ладонь левой руки. — В то время когда антилэнийские настроения на подъеме, воображаю, какой эффект это произведет на общественное мнение, когда станет известно, что мы даем приют какой-то особо заслуженной, видите ли, вражеской иностранке, цацкаемся с какой-то накрашенной и напудренной стервочкой, которая вцепилась когтями в Рида. Представляю, как она начнет хвастать повсюду, одна из побежденных, которые становятся победителями с помощью порции дурмана. Должно быть, Рид тронулся умом.

— Ему двадцать четыре года, — заметила она.

— Что с того? Хочешь сказать, есть какой-то особый возраст, в котором человек имеет право корчить из себя идиота?

— Дэвид, я этого не говорила.

— Ты подразумевала. — Удары кулака в ладонь возобновились с новой силой. — Рид проявил неожиданную слабость. Это у него не от меня.

— Нет, Дэвид, конечно же, не от тебя.

Он уставился на нее, пытаясь сообразить, нет ли скрытого подтекста за ее кротким согласием. Но и это ускользало от него. Его ум был не ее умом. Он не мог думать в ее понятиях. Только в своих.

— Я остановлю это безумие. Если у Рида недостает силы характера, я об этом сам позабочусь. — Отыскав телефон, он заметил, снимая трубку: — Есть же тысячи интеллигентых привлекательных девушек на Морсэне. Если Рид чувствует, что ему надо завести роман, он может сделать это дома.

— Но он не дома, — напомнила Мэри. — Он далеко.

— Всего несколько месяцев. Почти ничего. — Телефон зажужжал, и он рявкнул в трубку: — «Иштар» уже покинул Лэни? — Немного подождав, он положил трубку на место и пробормотал огорченно: — Я бы вышвырнул ее с корабля, но слишком поздно. «Иштар» стартовал вскоре после того, как почтовый корабль привез письмо от Рида. — С видом, который никак нельзя было назвать довольным, он произнес: — Эта девчонка будет здесь завтра. Бесстыжая, наглая стерва. Уже издалека видно, какого поля ягода.

Повернувшись к стоявшим рядом большим, медленно отстукивавшим часам у самой стены, он смотрел на них, как будто «завтра» могло наступить в любой момент. Его ум работал над проблемой, внезапно свалившейся на голову. Спустя некоторое время он заговорил вновь:

— И пусть эта распутница и интриганка не мечтает, что найдет себе комфортабельное прибежище в моем доме, что бы Рид ни думал на ее счет. Я не желаю видеть ее, понятно?

— Понятно, Дэвид.

— Если он ослаб, то я — нет. Как только она прибудет, я устрою ей самый незабываемый прием в ее жизни. К тому времени как я закончу, она будет на седьмом небе от счастья, что вернется назад на Лэни на первом же попутном корабле. Она вылетит пробкой и навсегда забудет дорогу сюда.

Мэри оставалась безмолвна.

— Но я не собираюсь выносить сор из избы при народе. Я не дам ей даже такого удовольствия. Как только встретишь ее в космопорту, немедленно позвони и вези ко мне в офис. Там я с ней разберусь.

— Да, Дэвид.

— И не забудь позвонить мне перед этим. Мне нужно освободить место. Для личной семейной беседы.

— Я запомню, — пообещала она.

Было полчетвертого, когда на следующий день раздался звонок. Он прогнал адмирала флота, двух генералов, и директора внешней разведки, торопливо перелистал самые безотлагательные бумаги, освободил стол и внутренне приготовился к неприятной грядущей задаче.

Вскоре запищал интерком, и голос секретаря известил:

— К вам двое, сэр. Миссис Мэри Корман и мисс Татьяна Хест.

— Впустите.

Он с суровым лицом откинулся в кресле. Татьяна, подумал он. Иностранное имя. Можно представить, что за девица скрывается под этим именем: разряженная грудастая штучка, самоуверенная не по годам и с приценивающимся взглядом. Девчонки такого сорта легко цепляют на крючок молодых впечатлительных оболтусов вроде Рида. И, конечно же, на все 100 процентов уверена, что сумеет обольстить папашку с таким же успехом, кем бы он ни был. Ха, вот тут-то она ошибается.

Дверь открылась, и они безмолвно встали перед ним. Примерно полминуты он не сводил с них пристального взора, и десяток различных выражений сменился на его лице. Наконец он медленно поднялся и обратился к Мэри, откровенно изумленным тоном:

— Ну и где же она?

— Вот, — сообщила Мэри с нескрываемым и необъяснимым удовлетворением, — эта молодая леди.

Он шлепнулся обратно в кресло, глядя недоверчиво на мисс Татьяну Хест. Ее тощие ножки были выставлены до колен. Одежда износилась. Бледное личико, со втянутыми впалыми щеками и пара громадных черных глаз смотрели как будто в пустоту, или же, точнее сказать, взгляд ее был направлен внутрь себя. Одной маленькой бледной рукой она держалась за Мэри, другой обнимала большого, недавно купленного медвежонка, полученного из источника, о происхождении которого он мог догадаться. Лет ей было никак не больше восьми.

Именно глаза захватили его больше всего: потрясающе серьезные, мрачные и, главное, — не желающие видеть. У него похолодело в животе, когда он разглядывал эти глаза. Она была не слепа. Она прекрасно видела его — но смотрела, как будто не видя. Эти громадные черные глаза могли просто регистрировать его существование, в то же время разглядывая неведомые тайники внутри нее самой. Жуткое зрелище, перенести которое смог бы не каждый.

Посмотрев на нее зачарованно, он пытался проанализировать и определить, что за странное качество у ее взгляда. Он ожидал встретить дерзость, вызов, наглость, гнев — все, на что способна хищница. Теперь же, раз так обернулось дело, можно было ожидать детского замешательства, самоуверенности, робости. Но это была не робость, решил он. Это было нечто иное, что трудно ухватить. Наконец он понял, что это, скорее всего, полное отсутствие в этом мире. Она была здесь, но как будто не с ними. Она была где-то там, внутри собственного крошечного мирка.

Мэри вмешалась внезапно:

— Ну что, Дэвид?

Он обернулся на звук ее голоса. Некое смущение не давало привести в порядок его ум — так разнилась эта картина с тем, что он ожидал. У Мэри было преимущество в час с небольшим, для того чтобы справиться с шоком. Ему повезло меньше.

— Оставь ее со мной на несколько минут, — сказал Корман. — Я вызову тебя, когда закончу.

Мэри удалилась. В ее поведении появилось что-то новое, какое-то неожиданное удовлетворение, давно запоздалое. Он проследил, как она уходит, чувствуя ее позу и озадаченный этим.

Корман сказал с несвойственной ему мягкостью:

— Подойди сюда, Татьяна.

Она медленно двинулась к нему. Каждый шаг ее был против воли. Наконец она уперлась в стол и остановилась.

— Подойди, пожалуйста, поближе к моему креслу.

Той же самой, почти автоматической походкой робота она сделала то, что от нее требовалось; ее темные глаза смотрели с отсутствующим выражением перед собой. Приблизившись к его креслу, она замерла в молчании.

Он глубоко вздохнул. Казалось, кто-то пищал глубоко в ее сознании: «Я должна быть послушной. Я должна делать то, что говорят. Я могу делать только то, что мне говорят».

Она вела себя, как человек, которого вынуждали принимать порядок вещей, который от нее никак не зависел. Уступать каждому требованию, чтобы сохранить некое скрытое и драгоценное место нетронутым. Больше ей ничего не оставалось.

Несколько потрясенный, он спросил:

— Ты можешь разговаривать?

Она кивнула, слабо и отрывисто.

— Но это не разговор, — заметил он.

Здесь не было упорства. Молчаливая и чрезвычайно серьезная, она вцепилась в своего плюшевого медвежонка и терпеливо ждала, пока мир Кормана прекратит тревожить ее собственный мирок.

— Ты рада, что здесь, или жалеешь об этом?

Никакой реакции. Только внутреннее ожидание.

— Ну так как, рада?

Отрешенный, едва заметный кивок.

— Не жалеешь, что оказалась тут?

Еще менее различимое качание головой.

— Ты хотела бы остаться больше, чем улететь обратно?

Она молча посмотрела на него, не отвечая.

Он позвонил в приемную и передал Мэри:

— Отвези ее домой.

— Домой, Дэвид?

— Ты плохо слышишь? — Ему не понравилась преувеличенная слащавость ее тона. Это что-то новое, но он не мог уловить что.

Дверь за ними закрылась. Его пальцы беспокойно забарабанили по столу, в то время как перед ним все еще оставались эти черные глаза. Он чувствовал в своем желудке крошечный холодный гвоздь.

Следующие две недели его ум, казалось, был наполнен более сложными проблемами, чем были когда-либо доселе. Подобно многим личностям его масштаба, он обладал способностью обдумывать несколько дел одновременно, но не проницательностью определять, когда кто-то завоевывает превосходство над прочими.

Первые два-три дня он упрямо не замечал эту бледную пришелицу в своем доме. И все же не мог не замечать ее присутствия. Она всегда была рядом, тихая, покорная, незаметная, с осунувшимся бледным лицом и огромными глазами. Часто она сидела долгими часами, не шелохнувшись, точно брошенная кукла.

Когда к ней обращалась Мэри или одна из горничных, девочка оставалась глухой к промежуточным словам, реагируя только на прямые вопросы или приказы. Она отвечала едва заметным жестом, если же этого не хватало, откликалась односложно тонким детским голосом. Все это время Корман не заговаривал с ней вообще — но невольно заметил ее фаталистическое принятие факта, что она не являлась частью его деловой жизни.

На четвертый день, после ленча, он застал ее одну, присел рядом на корточки и спросил в лоб:

— Татьяна, что с тобой? Тебе здесь не нравится?

Снова-здорово — короткий кивок головой.

— Тогда почему ты не смеешься и не играешь, как другие?.. — Он осекся, когда в комнату вошла Мэри.

— Сплетничаете тут? — развязно поинтересовалась она.

— Представь себе, — огрызнулся он.

В тот же вечер он смотрел последнюю кинохронику с переднего края. Она не принесла ему особого удовольствия. В действительности даже раздражала. Радость победы непостижимым образом улетучилась из картины.

К концу двухнедельного периода с него было более чем достаточно этих отрывистых фраз и невидящего взгляда. Это было все равно, что жить рядом с призраком. Человек, в конце концов, имеет право на минимум отдыха в собственном доме.

Разумеется, он не мог отправить ее обратно на Лэни, как собирался. Сейчас это означало признать поражение. Не мог же он, Корман, принять поражение от ребенка. Ей не удастся вынудить его на крайние меры. Это был вызовом, и он во что бы то ни стало должен найти выход из положения.

Вызвав в кабинет своего научного консультанта, он произнес с раздражением:

— Послушайте, у меня на шее сидит неконтактный ребенок. Мой сын прислал девочку-сироту с Лэни. Это такая обуза. Что можно сделать для нее?

— Боюсь, что лично я не смогу оказаться здесь полезным, сэр.

— Почему?

— Я физик.

— Тогда, может, предложите кого другого?

Поразмыслив, собеседник сказал:

— В моем ведомстве таких специалистов нет, сэр. Но наука имеет дело не только с производством автоматов. Вам нужен специалист в вещах менее осязаемых. — Он снова задумался. — В психиатрической клинике, возможно, порекомендуют вам профессионала.

Он связался с ближайшей клиникой и получил ответ:

— Вам нужен детский психолог.

— Кто лучший специалист на этой планете?

— Доктор Джейджер.

— Свяжитесь с ним. Я хочу вызвать его на дом сегодня вечером, не позже семи.

Толстый общительный мужчина среднего возраста, Джейджер непринужденно вошел в роль друга семьи, который зашел на огонек. Он болтал разные глупости, ненавязчиво подключая Татьяну к разговору, время от времени обращаясь к ней, и даже заговаривал с ее плюшевым медвежонком. Всего два раза за целый час она вступила в его мир, но только на мгновение, ответив мимолетной улыбкой, — а затем возвратилась в свой собственный.

Наконец психолог намекнул, что пора оставить его с Татьяной наедине. Корман вышел, заключив, что визит психолога был безрезультатным. В салоне Мэри подняла на него глаза из своего кресла.

— Что у нас за гость, Дэвид?

— Что-то вроде специалиста по детским болезням. Он обследует Татьяну.

— В самом деле? — И опять эта слащавость тона, которая вызывала оскомину.

— Да, — отрывисто сказал он. — В самом деле.

— Вот уж не думала, что ты будешь так заинтересован в ней.

— Я ни в малейшей мере не заинтересован в ней, — заявил он. — Это Рид заинтересован. Время от времени я напоминаю себе, что Рид мой сын.

Она пропустила это мимо ушей. Корман занялся какими-то официальными бумагами в ожидании, пока Джейджер закончит. Затем он вернулся обратно в комнату, оставив Мэри погруженной в книгу. Он осмотрелся.

— Где она?

— Ее забрала горничная. Сказала, что девочке пора в постель.

— Так. — Корман занял место в ожидании дальнейшего рассказа.

Низко склонившись над столом, Джейджер стал объяснять:

— Я прошу их написать мне рассказ. Как это ни странно, детям нравится такой способ общения, особенно если это делается в виде игры. Они описывают какую-нибудь историю из жизни, которая произвела на них самое большое впечатление. Результат может быть самым неожиданным.

— И вы…

— Еще минутку, мистер Корман. Прежде всего я должен заметить, что дети обладают врожденным даром, которому могут позавидовать многие писатели. Они могут выразить себя с замечательной живостью простым языком, с громадной экономией слов. Дети никогда не пишут лишних слов.

Он испытующе поглядел на Кормана:

— Вам известно, при каких обстоятельствах ваш сын нашел этого ребенка?

— Да, он написал нам об этом в письме.

— Ну что ж, принимая это во внимание, думаю, вы сможете оценить эту вещь в жанре «хоррор».

Он протянул листок бумаги:

— Она написала это без моей помощи. — Джейджер направился за шляпой и пальто.

— Вы уходите? — удивился Корман. — А как же диагноз и курс лечения?

Доктор Джейджер остановился у самой двери.

— Мистер Корман, вы же интеллигентный человек. — Он указал на листок, который был у Кормана в руках. — Я думаю, это все, что вам потребуется.

Затем он удалился. Корман посмотрел на лист бумаги. Для рассказа коротковато. Он прочитал:

«Я ничтожество. Мой дом сломался. Моего котика раздавила стена. Я хотела его снять. Они меня не пустили. Они его выбросили».

Холод в желудке стал еще сильнее. Корман прочитал снова. И еще раз. Он вышел к основанию лестницы и посмотрел вверх, где спала она.

Враг, которому он ничего не сделал.

Сон давался с трудом. Обычно он мог совладать с собой и урвать час-другой сна в любое время суток, где угодно, в считанные секунды. Теперь он был странно обеспокоен, расстроен. Что-то мучительное не давало ему покоя.

Прерывистый сон с частыми пробуждениями больше напоминал бред, в котором перемежались картины кошмара. Он продирался сквозь этот сон на ощупь, в бесконечной и непроницаемой мгле, в которой не было ни звука, ни голоса, ничего другого. Бред становился все невыносимее: кошмарная в своей нереальности, изувеченная земля, изрыгающая столбы дыма; железные чудовища, воющие в небесах; громадные ползучие монстры, похожие на пресмыкающихся и насекомых; бесконечные колонны покрытых пылью людей, распевающих забытую военную песню какой-то прежней эры.

«Ты переступил через брошенную куклу».

Он проснулся рано с воспаленными глазами и больной головой. Утром на службе все валилось из рук. Он не мог ни на чем сконцентрироваться и несколько раз ловил себя на пустяковых ошибках. Пару раз замечал, что смотрит перед собой невидящим взором.

В полтретьего секретарь вызвал его по интеркому:

— Астролидер Уоррен просит аудиенции, сэр.

— Астролидер? — повторил он, подумав, что ослышался. — Такого звания нет.

— Это космический ранг Дракэнов, сэр.

— Ах, да, конечно. Пригласите прямо сейчас.

Он ждал гостя со смутным предчувствием. Дракэны создали мощный синдикат из десяти планет на громадном расстоянии от Морсэны. Они находились так далеко, что контакт между их планетами был явлением исключительным. Боевой корабль Дракэнов наносил визит вежливости всего дважды на его памяти. Так что случай был почти уникальным.

Гость вошел: коренастый молодой человек в светло-зеленой униформе. Обменявшись дружеским рукопожатием, он занял указанное ему кресло.

— Удивлены, мистер Корман?

— И даже очень.

— Мы торопились, но подобное расстояние не одолеешь за день. Путешествие от Дракэнов до Морсэны требует времени.

— Я знаю.

— Ситуация такова, — начал Уоррен. — Уже достаточно давно мы получили от Лэни сигнал о захвате планеты. Лэнийцы сообщали, что они вовлечены в серьезный спор и опасаются войны. Они обратились к нам с просьбой участвовать в переговорах в качестве третьего незаинтересованного лица.

— Так вот зачем вы прибыли встретиться со мной?

— Да, мистер Корман. Мы знаем, что шанс прибытия в подходящее время довольно невелик. Нам ничего не оставалось, как поспешить на помощь быстро, как мы могли, и рассчитывать надеяться на лучшее. Роль миротворца подобает тем, кто претендует на цивилизованность.

— В самом деле? — сказал Корман не без сарказма.

— По крайней мере, это наша точка зренияю. — Подавшись мощным корпусом вперед, Уоррен заглянул ему прямо в глаза: — Мы связались с планетой Лэни на подходе к вам. Они по-прежнему хотят мира. Но очевидно, что они проиграли сражение. Поэтому мы хотим знать только одно.

— Что именно?

— Мы опоздали?

А-а, вот он, главный вопрос: «Может быть, слишком поздно?» Да или нет? Еще вчера его ответ был бы незамедлительным и однозначным. Сегодня все было по-другому.

Да или нет? «Да» означало победу на поле боя, власть и беспрекословное подчинение. «Нет» означало другое — но что? Вероятно, проявление разумности вместо упрямства. Его внезапно озарила мысль, что надо обладать грозной силой характера, чтобы отбросить долго лелеемую точку зрения и принять новую. Это требует морального мужества. Слабым и нерешительным этого не дано.

— Нет, — не спеша ответил он. — Еще не поздно.

Уоррен встал, выражение лица его показывало, что это совсем не тот ответ, которого он ожидал. — Вы хотите сказать, мистер Корман…

— Ваше путешествие было не напрасным. Вы можете начинать переговоры.

— На каких условиях?

— Самых справедливых для обеих сторон, какие вы сможете придумать.

Он включил микрофон и сказал секретарю:

— Передайте Роджерсу, что я распорядился прекратить военные действия немедленно. Войска должны охранять периметр лэнийского космодрома в течение мирных переговоров. Граждане Конфедерации Дракэнов должны получить беспрепятственный пропуск через наши линии в любом направлении.

— Будет исполнено, мистер Корман.

Отвернув дужку микрофона в сторону, он продолжил беседу с Уорреном:

— Несмотря на расстояния, Лэни близка нам. Я был бы только рад, если бы лэнийцы заключили с нами нечто вроде экономического союза. Впрочем, я на этом не настаиваю. Я просто выразил пожелание — при этом отдавая себе отчет в том, что некоторые желания невыполнимы.

— Мы самым серьезным образом рассмотрим это предложение, — заверил Уоррен. — Он потряс его руку с энтузиазмом. — Вы большой человек, мистер Корман.

— Я? — Он усмехнулся. — В данный момент я пытаюсь вырасти в несколько ином направлении. В том, в котором обычно и растут.

Как только гость ушел, он швырнул пачку документов в выдвижной ящик стола. По большей части теперь это были ненужные бумажки. Странно — теперь ему дышалось гораздо легче, чем когда либо, легкие заполнялись более полно.

В приемной своего кабинета он сообщил секретарю:

— Сегодня я дома. Позвоните, если будет что-то безотлагательное.

Шофер закрыл дверь на шестой ступеньке. «Слабовольный», — подумал Корман, забегая по лестнице в дом. Только придурковатый не имеет силы отучить себя от самим созданной привычки. В привычке можно закоснеть надолго и навсегда.

Он встретил горничную вопросом:

— Где моя жена?

— Вышла примерно десять минут назад. Сказала, что вернется через полчаса.

— Она взяла с собой…

— Нет, сэр. Девочка в салоне.

Он осторожно вошел в салон, где застал ребенка покоящимся на большом диване, с откинутой головой и закрытыми глазами. Рядом еле слышно играло радио. Интересно, сама включила? Скорее всего, кто-то просто оставил его включенным.

Подойдя на цыпочках по ковру, он приглушил еле слышную музыку. Девочка открыла глаза и села, выпрямившись. Направившись к дивану, он поднял с ковра ее плюшевого медведя и, положив его с одной стороны, с другой сел сам.

— Татьяна, — спросил он с грубой нежностью, — почему ты — ничто?

Никакого ответа. Ни малейшего признака, что она живет рядом с ним, дышит и разговаривает.

— Это потому, что у тебя никого нет?

Молчание.

— Никого из близких? — Настаивал он, чувствуя нечто близкое к помешательству. — Даже котенка?

Она посмотрела на свои туфли, громадные глаза были чуть прикрыты бледными веками. Никакой реакции не последовало.

Вот она, горечь поражения. В отчаянии он перебирал пальцами, как человек на грани нервного срыва. Фразы путались в голове.

«Я — ничтожество».

«Мой котик… они выбросили его».

Его взор слепо блуждал по комнате, пока разум бесплодно кружился у этой стены молчания в поисках входа. Или там не было никакого входа?

Был.

Он отыскал его совсем неожиданно.

Помимо воли он пробормотал:

— Я очень, очень маленький, я должен быть среди взрослых. Всю жизнь меня окружало много людей. Но у меня не было ни одного человека. Ни одного, кто был бы по-настоящему моим. Ни единого. И я тоже, я — ничтожество.

Она погладила его по руке.

Потрясение было грандиозным. Пораженный сверх всякой меры, он посмотрел туда, где только что была ее рука, спешное отступление. Пульс тяжело застучал в висках. Что-то внутри него быстро становилось слишком большим, чтобы удерживать это внутри.

Он схватил ее и посадил на колени, обнял, зарылся в шею, терся у нее за ухом, гладил своей большой ладонью по ее волосам. И все время укачивал, мурлыча неразборчивые слова, обозначавшие колыбельную.

Она плакала. Она еще никогда не плакала. Не так, как взрослые женщины, подавленно, скрывая слезы, но как ребенок: мучительными рыданиями, которые вырывались из нее помимо воли.

Ее руки обвили его шею и сжимались с новой силой, пока он качал ее на коленях и гладил по волосам, называл ее «детка» и «дорогая», издавал всякие глупые звуки и слова.

Это была победа.

Не напрасная.

Полная победа.

ПУПОВИНА.

Он смотрел, как стрелка контрольного измерителя подпрыгнула, покачалась и упала обратно. Через полминуты все повторилось: стрелка вновь подрожала и упала. И снова по той же схеме — с интервалом в тридцать секунд. Так повторялось недели, месяцы, годы. Решетчатая мачта, оканчивающаяся металлической полусферой в форме чаши, поднималась над зданием из оплавленного вулканического камня и указывала на звезды. И из этой чаши с полуминутными интервалами устремлялся в космос беззвучный протяжный голос.

«Пристань-один, я — Первый. Пи-пи-пи! Пристань-один, я — Первый».

Из восьми синхронизированных дублирующих станций, расположенных на одиноких островах вокруг брюха планеты, зов расходился, точно по спицам чудовищного колеса, которое медленно, как мир, поворачивается на своей оси.

Далеко в непроглядной бездне, скрывающей черные тела астероидов, оторванных от родительских солнц и двигающихся непредсказуемыми путями, случайный корабль мог услышать спасительный голос и скорректировать по нему курс, чтобы не сбиваясь двигаться к цели.

Знал бы кто, как редко такое случалось! Он оставался в жутком одиночестве, указывая путь тем, кто никогда не скажет ему: «Спасибо!» Незаметные огоньки дюз коротко мигали в пространстве между завитками туманностей и исчезали. Корабли приходили из ночи и уходили в ночь.

Пристань-один. Маяк в пространстве вселенной. Мир с земной атмосферой, но размерами меньше Земли. Шар, покрытый бесконечным океанским простором, с маленькими скалистыми островками, на которых не живет ничего, что могло бы составить компанию человеку. Истинный рай для рыб и прочей морской живности.

Этот островок был самым большим участком суши в мире бескрайних водных пустынь. Двадцать две мили в длину и семь в ширину. Можно сказать, континент, по местным понятиям. Ни деревьев, ни животных, ни птиц, ни цветов. Только низкие кривые кустарники, лишайник и мелкая плесень. Насчитывалось 50 видов насекомых-амфибий, которые поддерживали баланс в среде, воюя друг с другом. И ничего более.

Над всей планетой стояла жуткая тишина. Тишина была настоящим проклятием этой планеты. Ветры были мягкие и плотные, никогда не уменьшались до ветерка и не вырастали до урагана. Моря колыхались лениво, с периодичностью механизма, подползая на десять дюймов по камням, а потом отползая на десять дюймов обратно с глухим плеском и шумом брызг. Насекомые были беззвучны, не издавали ни скрипа, ни стрекота. Бледные лишайники и скелеты кустов торчали недвижно среди пейзажа, точно странные существа, пребывающие в вечном покое.

За домом был разбит сад. Когда первые строители маяка поселились здесь, они переработали химическим способом пол-акра твердой породы, превратив ее в культивированный грунт, и посадили в него земные корнеплоды и семена. Никаких цветов не взошло, ни одного, но несколько овощей успешно боролись за жизнь. Свекловица, шпинат и брокколи — у него было 50 грядок этого добра. И еще лук размером с футбольный мяч.

За все время он ни разу не съел ни луковицы. Не выносил запаха. Но продолжал выращивать его в свободное время, исключительно для того, чтобы отвлечься от этого вечного спокойствия, услышать удар лопаты или шарканье граблей по земле.

Стрелка подпрыгнула, качнулась и вновь упала. Если смотреть слишком часто и слишком долго, впечатление становится гипнотическим. Временами у него появлялось безумное желание изменить привычные колебания на что-нибудь дурацкое, но освежающе новое, сбить мастер-код гигантского передатчика и подменить на глупость, которую чаша антенны посылала бы к удивленным звездам.

«Пристань-один, я — первый! Перестань один — я блондин! Триста первая — мы родим!».

Постепенно слова сливались в неопределенный свист космического эфира. Такое уже случалось, и в будущем никто не застрахован. Не так много воды утекло с тех пор, как легкий космический крейсер врезался в станцию группы Волка, после того как местный маяк стал издавать нечто бессвязное. Один маньяк — а не маяк — стал причиной аварии космического лайнера с двумя тысячами пассажиров на борту. На всякий луч света есть камень преткновения в темноте.

Вступление в Службу маяка означало десять лет одиночного заключения и приличную оплату взамен плюс «чувство удовлетворения от осознания того, что ты исполнил важный общественный долг». Перспектива соблазнительная, когда ты молод, легко привыкаешь к любым условиям и смотришь на все глазами жителя Земли. Реальность же оказывается много мрачнее, чем виделась тебе с поверхности родной планеты, и вообще, скоро приходит мысль, стоила ли игра свеч? Человек не создан для одиночества.

— Так ты с Западных островов, приятель? Как раз такой парень нам и нужен! У нас есть станция, которая называется Пристань-один, — она прямо создана для тебя. Ты выдюжишь, ты не то, что некоторые. Наверняка продержишься. Это ж почти то же самое, что высадиться на Бенбекулу. Городские парни бесполезны в таких местах, здесь же главное — не техническая квалификация. Раньше или позже, они могут сбрендить — слишком все просто, мигания пультов им, вишь, не хватает. Да, человек с Западных островов просто создан для Пристани-один, как Адам для Рая. Терять тебе все равно нечего. Пристань-один даст тебе все, что нужно: скалистые острова и большие моря, совсем как дома!

Совсем как дома.

Дом.

Здесь на гладком пляже были галька и красивые раковины, и ползали существа, имевшие отдаленное сходство с крошечными крабиками. Океан, качающий акры водорослей, сквозь которые шла косяками рыба, большая и маленькая, совсем такая же, как на Земле. Он знал это, поскольку стоял на берегу с удочкой, ловил ее, снимал с крючка и затем отпускал.

Но ни одного изъеденного водой мола не поднималось из зеленых глубин, не было ни узких ленточек ветроуказателей, ни запаха смолы с пляжа, где конопатят лодки, ни свиста ветра в развешанных на просушку рыбачьих сетях. Бочки не выкатывались с грохотом из бондарни, сверкающие блоки льда не выскальзывали из холодильной установки, серебряная рыбья орда не шлепала, конвульсивно дергаясь, под люками набитых доверху трюмов. И в воскресный вечер не было слышно голосов, которые молятся о плавающих и путешествующих.

Там, на Земле, ученые головы всегда придумывали что-нибудь этакое, когда приходилось сталкиваться с чисто техническими проблемами. Главная станция Пристань-один была полуавтоматической, ее восемь эксплуатационных маяков были полностью автоматами и снабжались энергией из атомных генераторов, которые могли работать сами по себе, без всякого вмешательства и обслуживания, не одно столетие.

Мощности маяка хватало, чтобы послать сигнал через бездну между скоплениями бесчисленных солнц. Все, что оставалось для стопроцентной эффективности работы такой станции, — это глаз наблюдателя, вооруженного знаниями, умением и инициативой, некий автоматический предохранитель из человеческой плоти, который в сущности и мог сделать маяк автономным агрегатом. Другими словами, нужен был один человек. Как дополнение к маяку.

Вот где их изобретательность давала слабину. Один человек. Легко сказать. Человек не устройство. Он не может быть рассчитан как устройство, работать как устройство, его невозможно наладить, нельзя сделать так, чтобы человек во всем был подобен ему — автоматическому агрегату.

С некоторым запозданием, но они осознали это. После того как с должности смотрителя маяка был смещен третий помешанный. Три психических расстройства, учитывая, что всего изолированных станций было 400, немного. Получается менее одного процента. Но трое — это уже слишком. И эта цифра могла резко вырасти со временем. Над проблемой серьезно задумались. «Ага! — воскликнули ученые головы, — все дело в подготовке состава».

Поэтому следующие кандидаты прошли нудный, затяжной курс испытаний, где отсеивались слабые и ненадежные и оставались только те, на кого можно было с уверенностью положиться. Но и это не сработало. Нужда в людях была слишком велика, число кандидатов слишком незначительно, и слишком многие срезались на испытаниях.

После этого они проработали еще с десяток идей, все с тем же результатом. Теория и практика не всегда ладят между собой. Ученые головы смогли сами в этом убедиться.

Их последней причудой стала теория линии связи или же «пуповины». «Ага, — сказали они, а они обожали говорить „ага“ по всякому поводу, — человек рожден на Земле и нуждается в пуповине, которая связывает его с родной планетой. Дайте ему эту пуповину, и он никогда не сойдет с ума в космическом одиночестве. Перенесет десять лет одиночного заключения и умом не тронется».

И что это за пуповина?

«„Шерше ля фам“ — ищите женщину», — предположил некий всезнайка, проницательно поглядывая поверх очков. Они обсудили это и отбросили по десятку причин. Возможные последствия варьировались от убийства до появления детей. Помимо прочего это как минимум вдвое увеличивало продуктовые грузодоставки, которые и так были страшно дороги.

Тогда, может быть, собака? Совершенно верное предположение — но только для тех нескольких, единичных, можно сказать, миров, где собаки могут найти себе пропитание. А что же насчет других точек, таких, как Пристань? Грузодоставка — дело накладное, и еще не пришло время развозить по космосу собачьи консервы для нужд дворняг.

Первый шаг проекта «Пуповина» был сделан на скорую руку и имел то достоинство, что учел мертвую тишину, которая была проклятием Пристани. Ежегодный грузовой корабль сбросил свой груз еды вместе с музыкальным центром и кучей записей.

На следующие несколько месяцев он был обеспечен и звуком, и шумом — не только музыкой, но и просто характерными звуками Земли: ревом машин в «час пик» по воскресной магистрали, грохотом поездов, перезвоном церковных колоколов, визгом детворы, высыпающей из школы. Словом, акустическими свидетельствами присутствия жизни, которая была далеко-далеко. Первое прослушивание вызвало восторг. К двенадцатому он стал уставать. На двадцатом сидел угрюмый. Тридцатого не состоялось.

Контрольная стрелка подпрыгнула, заколебалась и упала на место. «Пристань-один, я — Первый. Пи-пи-пип!» Музыкальный центр стоял, заброшенный, в углу. Далеко, за звездными туманностями, жили его одинокие братья. Он не мог ничего сказать им и не мог их услышать. Они были вне пределов коммуникации, и их миры вращались точно так же, как и его. Он сидел и смотрел на стрелку, заключенный в жуткой тишине.

Восемь месяцев назад, по земному календарю, грузовой корабль доставил свидетельство того, что ученые еще ломают голову над проблемой пуповины. Корабль выбросил годовой запас продуктов и с ним маленькую коробочку и небольшой справочник, перед тем как вспыхнуть прощально дюзами, удаляясь в бездну.

Отстегнув крохотный парашют, он открыл коробку и оказался лицом к лицу с пучеглазым чудовищем. Существо из коробки повернуло свою узкую голову и одарило его жутким холодным взглядом. Затем оно засучило длинными неуклюжими лапками, пытаясь выбраться. Он поспешил отбросить коробку и свериться со справочником.

Там сообщалось, что имя новоприбывшего Джейсон, что это богомол, ручной, безвредный и способный прокормить себя сам. Джейсон, очевидно, был испытан на нескольких экземплярах насекомых с Пристани и жрал их с большой охотой. В некоторых странах на Земле, оптимистично сообщал справочник, богомол — ручное животное для развлечения детей.

Итак, ученые головы настойчиво двигались к цели. Теперь они решили, что роль пуповины исполнит ручное животное с Земли, способное к самостоятельному существованию в чужом инопланетном мире. Однако, находясь в комфортабельных креслах, а не затерянные среди звезд, они проглядели существенное качество близких отношений. Лучше бы они прислали ему обыкновенного уличного кота. Он не особо был расположен к кошкам, и здесь не было молока, но зато имелись моря, полные рыбы. Тем более кошки издают звуки. Они мяукают, мурлычат и воют. А это жуткое существо из коробки помимо прочего еще и немое.

Кто на Западных островах встречал богомола? Он ни разу в жизни не видел этой твари и не спешил увидеть. Оно напоминало кошмарного карлика-марсианина.

Он ни разу не дотронулся до подарка с Земли. Он хранил богомола в его коробке, где эта тварь стояла на длинных ножках, жутко вращая головой, поглядывая на него ледяным взором и за все время не издав ни звука. В первый день он дал ей местного кузнечика, пойманного в лишайниках, и его чуть не стошнило, когда эта тварь откусила ему голову и стала жевать. Несколько раз ему снился гигантский Джейсон, высившийся над ним с пастью, распахнутой как капкан.

Через пару недель он решил, что с него достаточно. Он отвез коробку на шесть миль к северу, открыл, перевернул, вытряхнул из нее богомола и увидел, как Джейсон стремительно удаляется в кусты и лишайники. Перед исчезновением богомол одарил его еще одним взглядом василиска. Теперь на Пристани было два землянина, и оба они были потеряны друг для друга.

«Пристань-один, я — Первый. Би-би-бип!».

Прыгнула, покачалась, упала. Упала, отжалась, покачалась.

Ни слова признательности от аварийного корабля, пролетевшего в далекой тьме. Никаких звуков жизни не сохранилось в присланных записях. Никакой реальности, кроме чужепланетной, ежедневно становящейся все более похожей на бред и ускользающей.

Можно было устроить аварию на станции, чтобы потом ликвидировать ее и, таким образом, создать мнимое подтверждение собственного существования. Но тысячи жизней могут стать расплатой за это, затерянные среди звезд. Цена забавы ради отвлечения от пожирающей монотонности была слишком высока.

Еще он мог проводить часы вне вахты, предприняв северную разведывательную экспедицию на розыски крошечного монстра: звать, звать его — и в то же время надеясь втайне никогда не найти его.

— Джейсон! Джейсон!

И когда-нибудь среди скал и расщелин острая пучеглазая головка повернется на его зов, но в ответ не издаст ни звука. Если бы Джейсон мог стрекотать, как цикада, он мог бы еще вынести это существо и постепенно привязаться к нему, зная, что эти щелканья и скрипы и есть язык богомола. Но Джейсон был столь же мрачен и нем, как и спокойный, отталкивающий серый мир Пристани.

Он последний раз проверил передатчик, проконтролировал показания восьми эксплуатационных маяков и отправился спать. Улегся в постель, в тысячный раз задумавшись, вынесет ли он эти десять лет до конца или у него неминуемо съедет крыша.

Даже если бы он сошел с ума, ученые Земли немедленно использовали бы его как подопытную морскую свинку, как лабораторный материал, с которым приятно поэкспериментировать, чтобы определить причину и способ лечения. Да, они были умны, ох как умны. Но были и некоторые вещи, в которых они были не столь проницательны. С этой мыслью им овладел тревожный беспокойный сон.

Мнимая глупость может оказаться на деле дальновидным расчетом, на прояснение чего требуется лишь время. Все проблемы могут разрешиться через недели, месяцы или годы, вместо дней, минут или секунд. Время для этого настало.

Грузовой космоход «Хендерсон» вынырнул из россыпи звезд, опустил свои хриплые, страдающие одышкой антигравитаторы, зависнув на мгновение в двух тысячах футов над главным маяком. Ему не хватало силовых резервов для посадки и последующего старта. Он просто задержался на мгновение, чтобы прицельно сбросить последнюю пуповину, придуманную учеными головами и запущенную в бездну космоса. Груз корабля водоворотом закружился вниз, рассекая ночь, точно вихрь больших серых снежинок.

От удара оземь он и проснулся, еще не в силах понять, что произошло. Космохода с грузом провианта не ожидалось еще четыре месяца. Он посмотрел затуманенным взором на часы с будильником возле кровати, озадаченно нахмурился, кто бы это мог поднять его в такую рань. Что-то, неуловимое что-то вторглось в его сон.

Что это было?

Звуки. Шум!

Он сел в кровати, прислушиваясь. Вот снова, там, приглушенное стенами и расстоянием. Вопль оставленного кота. Нет, не то. Скорее, крик подброшенного ребенка.

Игра воображения. Процесс разрушения психики, должно быть, уже в действии. Он выдержал четыре года. Другому добровольному отшельнику останется дослужить за него еще шесть. А он уже слышал посторонние голоса, что, несомненно, являлось признаком психического расстройства.

И снова тот же звук.

Вскочив с постели, он оделся, посмотрел на себя в зеркало. Оттуда на него глянуло отнюдь не лицо идиота. Несколько напряженное, натянутое, но во всех прочих отношениях вполне нормальное лицо. Он скорчил рожу отражению в зеркале, когда вновь, еле слышно, заплакал подкидыш. Он прошел в вахтенную комнату, окинул взглядом панель. Скачок, дрожание, падение.

«Пристань-один, я — Первый. Би-би-бип».

Теперь, похоже, все в порядке. Вернувшись в свою опочивальню, он замер и прислушался. Что-то не так — какая-то тварь вопила в предрассветных сумерках у зыбкой воды.

Что это?

Отперев все засовы дрожащими руками, он вылетел наружу и огляделся по сторонам. Звук стал сильнее, раскатывался вокруг него, наполнял все его существо. Он стоял так долгое время, трепеща. Затем, совладав с собой, бросился на склад, набил там карманы галетами и нес перед собой еще две полные горсти.

Через порог он перескочил, резко прибавив шагу. Он бежал прямо к покрытому галькой пляжу, протягивая вперед полные ладони печенья, его дыхание вырывалось из него радостными толчками.

И там, на краю ленивого океана, он стоял с сияющими глазами, широко раскинув руки, когда семь сотен чаек со свистом рассекали воздух, выхватывали пищу из его рук, с важным видом расхаживали возле ног.

И все время они неустанно пели гимн одиноких островов, песню вечного моря, дикую триумфальную мелодию, что была воистину родом с Земли.

РАЗВОРОТ НА 180°

Он медленно спустился по трапу космического корабля, с одной мыслью, постоянно вертевшейся в голове: мы высокотехнологичны и высокоцивилизованны — и поэтому я должен умереть.

Таможенники почти не обратили на него внимания, проводив дежурным взглядом, когда он прошел мимо них к воротам космопорта. Там он остановился на обочине городской улицы и рассеянно оглянулся.

«Мы высокотехнологичны и высокоцивилизованны — и поэтому я должен умереть». Он пожевал губами. Это будет легко. Они сделают мою смерть легкой. И никаких забот. Ведь было время, когда меня не существовало. Я умер перед тем, как родился, и мое небытие тогда ничуть не беспокоило меня.

Он посмотрел на затянутое облаками, унылое, серое земное небо, столь не похожее на небеса Марса. Струился затяжной ливень, но ни капли не упало ему на голову. Громадный купол из прозрачного пластика, протянувшийся над шоссе, ловил каждую каплю и отводил влагу в сторону. Дорога оставалась теплой, сухой, без пыли, грязи и микробов. Это была магистраль века санитарии, устроенная для чистоты, удобства и полной независимости от стихий.

Электротакси мягко прожужжало по дороге; серебряные шарики антенны вращались, почти теряясь из вида, словно принимали какую-то далекую радиопередачу. Он взмахнул рукой, будто нехотя, но в то же время подчиняясь врожденной привычке. Машина остановилась. Водитель бесстрастно смотрел не него.

— Вам куда, мистер?

Забираясь на заднее сиденье, он сказал:

— Терминал Жизни.

Уже готовый повторить адрес, таксист передумал и промолчал. Он тронулся с места, чуть быстрее гусеницы преодолевая пространство, хмуро и торжественно нависнув над баранкой. Безрадостное это занятие — везти пассажиров до Терминала Жизни. Они напоминают о том, что путь человека короток и недолговечен.

Его пассажир перенес улиточный ход машины без возражений, с фаталистическим спокойствием существа, уже примирившегося с неизбежным. Несколько обтекаемых спортивных электромоделей промелькнули мимо на скорости, от которой содрогнулся автомобиль, но не водитель, казалось, заснувший за баранкой.

У громадного мраморного входа в Терминал Жизни пассажир проводил взглядом такси, которое удалялось, заметно прибавив скорости. Он еще раз посмотрел на небо, на улицу, на ровные линии высоких крыш. Затем преодолел сорок ступенек, ведущих к хрустальным дверям, замер, уже готовый сделать очередной шаг, но удерживаемый каким-то внутренним сопротивлением. Ноги, казалось, отказывались подчиняться, как педали ржавого велосипеда, но вот, преодолев инерцию, он постепенно разогнался и наверх прибыл практически бегом.

За дверью открылся округлый мозаичный пол. В центре его поднималась гигантская рука из сверкающего гранита — впятеро, а то и вшестеро превосходящая человеческий рост. Мощный указательный перст вздымался, словно предупреждая. Заключенный в руке динамик пророкотал слова, отразившиеся в глубинах его сознания, словно окрик телепата:

ОСТАНОВИСЬ! ПОДУМАЙ! ВСЕ ЛИ ТЫ СДЕЛАЛ?

Он спокойно обошел гранитную руку. За углом молодая миловидная девушка в белой униформе поднялась ему навстречу. Полные губы с готовностью улыбнулись, когда она произнесла:

— Могу я чем-нибудь помочь, сэр?

Он криво усмехнулся:

— Боюсь, что можете.

— Ах! — В ее чистых голубых глазах отразилось непонимание. — Так вы не в справочное? Вы хотите… да?

— Да, — сказал он. И это «да» эхом отразилось над сводами зала. «Да!».

Гранитная рука снова пророкотала:

ОСТАНОВИСЬ! ПОДУМАЙ! ВСЕ ЛИ ТЫ СДЕЛАЛ?

— Третий этаж направо, — прошептала девушка.

— Благодарю вас.

Она проследила за ним до самых дверей. И даже после его ухода не могла оторвать взгляд.

Человек, занимавший кабинет на третьем этаже, был совсем не похож на официального палача. Это был полный, явно общительный человек, сразу вскочивший с места при появлении посетителя. Он энергично потряс ему руку и предложил стул. Заняв собственное кресло, чиновник выдвинул перед собой пачку бланков и занес над ними ручку, выжидательно глядя на собеседника.

— Ваше имя?

— Дуглас Мэйсон.

Записав, он продолжил:

— Постоянное место жительства?

— Марс.

— Ого! — присвистнул чиновник. — Ваш возраст?

— Двести восемьдесят семь лет.

— Значит, вы прошли уже третье омоложение?

— Да. — Мэйсон заерзал. — Это тоже надо вписывать в анкеты?

— Что вы, — служащий Терминала посмотрел на него изучающе: высокий седоватый джентльмен с усталым грустным взглядом потухших глаз. — Цивилизованное государство не предъявляет никаких требований к жизни индивидуального гражданина. Любой имеет неотъемлемое право прекратить свое существование по любой удовлетворительной причине или даже вовсе без таковой, при условии, что способ его ухода из жизни не принесет опасности, дискомфорта или душевных потрясений остальным согражданам.

— Я знаю свои права, — заверил его Мэйсон.

— И посему, — продолжал чиновник тоном, как будто совершал обычный в таких случаях ритуал, — мы должны принять ваш выбор независимо от того, хотите ли вы или не хотите помочь заполнению анкет. Если вы не станете отвечать на наши вопросы — это ничего не изменит. Но некоторые сведения могли бы сослужить нам большую службу, и мы были бы чрезвычайно благодарны вам за содействие. Вопросов вовсе не так уж много — осталось всего несколько пунктов.

— Содействие? — переспросил Мэйсон, почесывая подбородок с той же саркастической усмешкой, какая была у него при разговоре с девушкой за дверью. — Мне кажется, я вряд ли уже могу быть кому-либо полезен.

— Многим так кажется. И, как правило, это заблуждение. На деле, — продолжал пухлый человечек, оживая на глазах, — я служу на этом месте вот уже двадцать лет и до сих пор не встретил человека, который был бы совершенно бесполезен.

— Похоже, вы пытаетесь отговорить меня, — заметил Мэйсон. Его голос неожиданно окреп: — Мой разум отработал свое!

— Не будете ли вы столь любезны рассказать, на чем основано такое утверждение?

— Нет ни одной причины оставаться в живых. Если человек решает умереть, значит, он имеет на то свои веские основания. Но только в виде любезности, могу сказать: основная причина в том, что я не боюсь смерти.

— И жизни? — вставил чиновник. Его пухлое лицо внезапно приняло иное выражение. Оно стало чрезвычайно проницательным.

— И жизни, — повторил Мэйсон без малейшего колебания. Затем продолжил: — Когда все планы в жизни человека осуществлены, все цели достигнуты, все амбиции реализованы, а все друзья давно отправились в мир иной, то и он должен отойти от всего лишь по той причине, что ему больше нечего делать, жизнь перестает быть жизнью. Она становится, скорее, просто существованием, временем ожидания. Других оправданий своему существованию я не нахожу.

Чиновник участливо кивнул: — Не мне, конечно, разубеждать вас. — Он показал на бланки: — Разрешите хотя бы заполнить эти анкеты или вы отказываетесь сделать одолжение?

— Ах, давайте, доводите до конца эту волокиту, — ответил Мэйсон.

Собеседник вновь поднял ручку:

— Женаты?

— Не было времени.

— В самом деле? — Он записал это с явным сомнением. — Значит, и детей нет?

— Что вы хотите этим сказать?

— Вы никогда не выступали в роли донора?

Мэйсон оборвал его:

— Никогда не одобрял подобных обычаев, даже если они заложены в нашей цивилизации.

— Они необходимы, поскольку полезны для каждого, — возразил собеседник. — Ведущая сила, толкающая вперед современную науку, — это стремление помочь людям. Или вы предпочитаете, чтобы все вершилось, как в варварские века, когда наука была продажной, а знания употреблялись во зло?

— Не уверен, что это было бы хуже. Во всем было больше путаницы, но больше и жизни.

— Вы предпочитаете, так сказать, поедать все сырым?

— На этой стадии — да, — Мэйсон продолжал говорить, как будто раздумывал вслух. — У меня алебастровая вилла и сорок акров кактусовых садов на Марсе. Это верх возможного и достижимого в жизни. Во многих отношениях эта алебастровая вилла — своеобразный мавзолей над могилой. Но я страдаю от мучительной скуки в абсолютном комфорте. Как же мало осталось сделать — эта работа для первого и второго поколения омоложающихся. Земля цивилизованна. Венера освоена. Марс тоже. Также и Луна под многочисленными искусственными куполами. Везде, куда ни глянь, — цивилизация, порядок, расчет и контроль.

— Неужели везде? — засомневался чиновник, недоверчиво поднимая брови.

— Даже джунгли искусственно выращены на потеху роду человеческому, — продолжал Мэйсон с ощутимой ноткой презрения в голосе. — Джунгли из вегетативно разработанных растений и животных, которые находятся под наблюдением ветеринаров. Лев в конце концов возлег-таки рядом с агнцем. Тьфу!

— Вам это не нравится? — осторожно поинтересовался чиновник.

Мэйсон гордо повернул голову:

— Веками китайцы пользовались древним проклятием: «Что б ты жил во времена перемен!» Теперь это уже не проклятие. Это благословение. Мы высокотехнологичны и высокоцивилизованны. Мы получили так много прав, вольностей и свобод, что можно только молиться об оковах, с которыми можно побороться и потом с наслаждением разбить. Я считаю, что с оковами жизнь была бы интереснее, если бы у нас еще остались хоть какие-то оковы.

— Сомневаюсь, — заявил чиновник. — Люди очень счастливы в нашем веке, пока ими вдруг не овладевает фрустрация, непонятное ощущение бесцельности существования. Но у подавляющего большинства это наступает очень и очень нескоро. — Он указал ручкой на свои бумаги. — В вашем случае это заняло почти три века — чтобы достичь подобной стадии в развитии.

— Да, — согласился Мэйсон, — потому что у меня был порядочный промежуток времени, когда мне было что делать. Теперь делать нечего. В конце концов, придется делать еще одно омоложение. И какая от этого польза? Человек долго может слоняться без дела, слишком долго. — Он наклонился к собеседнику, упершись руками в колени, лицо его посуровело. — Знаете, что я думаю? Я думаю, что наука зашла слишком далеко.

— Дело не только в этом.

— Это так, — настаивал Мэйсон. — Говорю вам, наука поймала нас в капкан. Она доставила нас до Марса и Венеры. Дальше она повести нас не может. Внешние, более отдаленные планеты лежат за пределами достижений любого мыслящего существа. Никакая ракетно-горючая смесь и никакая реактивная система запуска в перспективе не могут преодолеть подобную пропасть. И от этого никуда не денешься. Наука вывела нас на крайний рубеж — и вот я располагаю кнопкой — полностью автоматизированной белой виллой на этом рубеже. Дальше науке просто некуда идти, поэтому она обернулась на жизнь внутри общества, из чего получилась цивилизация. В результате мы абсолютно свободны и получили счастье такой ценой, что можно только оплакивать такое счастье.

Чиновник удивленно поднял брови, язвительно заметив:

— Довольно странно, что человек, столь непримиримый к науке, прибегает к ее помощи, чтобы уйти из жизни?

— Я выбрал способ ухода в соответствии с законом, — возразил Мэйсон. — К тому же я готов признать, что наука имеет свои полезные стороны. Но я не считаю, что она должна быть выше критики.

— Может, там вас еще что-то ждет, — загадочно предположил собеседник. — Я часто думаю, что на этом не все кончается.

— Конец приходит, когда нет цели и желания. Все, что не может расти, погибает.

— Это мнение, на которое вы, как гражданин, имеете полное право. — Поведение чиновника обнажило его собственную позицию. Перебирая свои бланки, он выбрал один. — Выяснив, что ваше решение окончательное и бесповоротное, мне не остается ничего другого, как выписать вам пропуск.

— О боги, туда еще нужен пропуск! — Мэйсон склонился над столом и выхватил подписанный пропуск прямо из руки чиновника, помахав им, как белым флагом. — Что теперь с этим делать?

Кивнув на следующую дверь, чиновник сказал:

— Пройдите и предъявите консультанту. Он поможет выбрать способ ухода.

— Здорово у вас все устроено, — сказал Мэйсон. И снова помахал чиновнику флагом-пропуском. — Что ж, спасибо за все. До встречи в следующем мире.

— Эта встреча произойдет не раньше, чем мое тело не сможет выдержать дальнейших омоложений, — пообещал тот.

Консультант оказался высоким, тощим, лысым и неразговорчивым. Взяв пропуск, он придирчиво осмотрел его.

— Предпочитаете быструю или медленную?

— Боже правый! Что за вопрос? Кому захочется умирать медленно?

Похоронным тоном консультант сообщил:

— Я спрашиваю не о процессе испускания последнего вдоха, а об условиях смерти. Желаете, чтобы это произошло скоро или с определенным интервалом?

— Лучше сделайте это поскорее, с минимальной задержкой, — кивнул Мэйсон с хмурой иронией. — В противном случае могу пасть духом и переменить решение.

— Это случается.

— Неужели?

— Часто, — подтвердил консультант.

— Что-то новенькое, — сказал Мэйсон. — Еще ни разу не слышал, чтобы кто-то зашел так далеко, а потом вернулся и рассказывал байки.

— Никто не рассказывает. Молчание — цена свободы.

— В таком случае я могу изменить свое решение в любое время вплоть до финального момента и преспокойно уйти отсюда, дав клятву, что никому не скажу ни слова?

— Вам не придется давать клятвы.

— Почему же?

— Вы не захотите изобличать собственную моральную трусость.

— Ах, как вы правы! — сказал Мэйсон.

Собеседник посмотрел поверх него ничего не значащим невыразительным взглядом:

— Однако я не думаю, что вы измените свое решение. Вероятно, вы из тех, кто откладывает решение, пока не становится слишком поздно.

— Я вас понял. Позвольте вам заметить, что я уже спасовал шесть раз за последние два года. Я не собираюсь сдрейфить в седьмой раз.

Он осмотрел комнату. Не считая стола и настенного календаря, она была совершенно пуста.

— Я что-нибудь почувствую? Как это произойдет?

— Неожиданно.

— Это я понимаю, но как?

— Мы работаем с индивидуальным подходом к клиенту, — сказал консультант.

— Я еще больше заинтригован.

— Это пройдет — впоследствии, — пообещал собеседник. Он продолжил: — Процедура такова: вы проходите через эту дверь и вызываете лифт. На лифте поднимаетесь в отель Терминала, где можете выбрать любой из номеров по желанию. Все они комфортабельные и…

— Подняться на лифте куда? — пораженно переспросил Мэйсон.

— В отель, — повторил консультант. — Там вы будете жить, пока все не случится: прекрасный сервис, программа развлечений, приятная компания, вплоть до наступления кульминации, которая произойдет, как только вы полностью расслабитесь и совершенно ничего не будете ожидать. Произойти это может через несколько часов или дней, в соответствии с психологией субъекта, но это самый гуманный метод.

— Так что же, я должен теперь просто сидеть и ждать, как курица на яйцах?

— У всех получается по-разному. На самом деле никто не скучает в ожидании. Все намного проще: вы или меняете свое решение или получаете то, что хотели.

— Вы не могли бы рассказать мне об этом поподробнее?

— В данный момент не представляю, чем вам это поможет.

— Я тоже, — согласился Мэйсон. — Ничего не понимаю. Ну что ж, приступим или есть еще какие-то бюрократические проволочки?

Собеседник наморщил лоб:

— Есть две анкеты, которые мне надо бы заполнить. Но если вы так торопитесь, я оставлю их пустыми.

Он указал на две следующие двери:

— Выбирайте. Это выход. — Он указал на ближайшую. — И это — тоже выход, — сказал он, указывая на вторую дверь.

Мэйсон без колебаний направился к первой, открыл ее и огляделся. За ней лежал мозаичный зал с гигантской гранитной рукой.

ОСТАНОВИСЬ! ПОДУМАЙ! ВСЕ ЛИ ТЫ СДЕЛАЛ?

Тогда он открыл вторую дверь. За ней находился лифт, совершенно пустой, выложенный металлическими рейками, и на стенке лифта была всего одна красная кнопка.

Ступив в кабину, он выглянул напоследок и сказал с каким-то недобрым предчувствием:

— Поехали?

Затем закрыл дверь и надавил большим пальцем красную кнопку, тут же поняв, что это такое.

Кнопка поддалась, в то время как он смотрел на нее, не в силах оторвать ни завороженного взгляда, ни пальца. Казалось, она уходит в стену страшно медленно, что было вызвано искажением чувства времени в минуту смертельной опасности. Приближение смерти нелегко, ее прикосновение захватывает дух. Поры широко раскрылись, тело одеревенело, сердце глухо застучало, рассудок помутился, когда кнопка замкнула электрическую цепь и мнимый лифт выполнил свою задачу.

Затем были только бледное свечение в воздухе и в долю секунды грандиозная агония, во время которой его тело, казалось, разрывается на миллион частиц, а после распыляется до последней молекулы.

Глухие голоса в белой бесцветной мгле. Они медленно росли, удалялись и затем прибывали вновь. Они звучали совсем рядом, уносились шепотом сквозь бескрайние пространства и возвращались. Был особенный ритм в этом прибое голосов, словно бы постоянное колебание звуковых волн, чудовищно растянутых во времени. Прошло немало времени, прежде чем он смог различать слова, доступные пониманию.

— Трое — один за другим. Это здорово спутало карты.

— Не знаю, не знаю. Редкий мозг долетит до середины. У тебя слишком узкий взгляд на вещи.

— А может быть, они, наоборот, улучшаются?

— Хотелось бы верить. Но пока этого не видно.

Мэйсон сел и поднял голову. Голоса убегали прочь, а потом возвращались.

— Вколи-ка ему… да, вот сюда.

Он почувствовал укол.

Открыв глаза, он внезапно увидел перед собой лицо, которое могло принадлежать Деду Морозу: седая борода и румянец на всем, что она не закрывала. — Прошло нормально? — спросил Дед Мороз. — В сорочке родился. Крепкие мозги.

— Счастливчик, — добавил второй, не очень-то похожий на Снегурочку, тяжело скроенный мужчина, нависавший над ним, как медсестра. — Некоторые проходят через такое только с половиной мозга, а другим не остается и этого.

— А некоторые никогда и не пользовались второй половиной, — произнес Мэйсон. Он отнял руки от головы и, опираясь о пол, поднялся. Комната бешено закружилась перед глазами, когда он попытался обрести равновесие.

Дед Мороз взглянул на него изучающе, приладил длинный вороненый ствол поудобнее к бедру и прошел к грубо сколоченному столу. Сев за него, он схватил бланк-распечатку, лизнул кончик химического карандаша и вновь посмотрел на Мэйсона.

— Имя?

Мэйсон, шатаясь, почувствовал, как крепкая рука Снегурочки удерживает его, и сипло запротестовал:

— Правый Боже! Опять эта канитель?

— Все, что нам надо, — сообщил Дед Мороз, — это ответ на три вопроса: ваше имя, неиспользованный запас омоложений и род деятельности.

— Дуглас Мэйсон, двадцать четыре, самоубийца, — лаконично ответил Мэйсон.

Коренастая Снегурочка хохотнула в рукав. Когда же Мэйсон повернулся в ответ на это, Снегурка добавила:

— Тебя разыграли.

— Заткнись, Корлетт. — Дед Мороз был слегка раздосадован. — Уже сколько раз говорено было тебе, береги психику новоприбывших.

Затем он показал белые зубы и потряс белой бородой:

— Вы нуждаетесь в уходе.

— А я не тепличный цветок, — заявил Мэйсон. — Не бойтесь, не завяну.

Корлетт издал еще один смешок и прибавил:

— Ты слышал, Декстер? Он не хочет ухода.

Дед Мороз, которого звали Декстером, перевесился через стол и сурово спросил Мэйсона:

— Это еще почему?

— Вот как это случилось, — стал рассказывать Мэйсон. — Мне не осталось ничего, как только сидеть и думать. Через некоторое время я передумал обо всем на свете, и многое показалось мне пустяком. Я стал бесполезным винтиком в большой сложной машине, и все, что мне оставалось, — это ждать, пока меня заменят.

— Мне это знакомо, — кивнул Декстер. — Самому пришлось через это пройти.

— Затем как-то раз проповедник, выступающий по телевизору, дал новый толчок смыслу моего существования. Он превозносил нашу цивилизацию, ее научную аккуратность, ее совершенство. Она работает так чудесно, говорил он, потому что каждый человек имеет свое место, и каждое место — имеет своего человека. Все винтики сцеплены, от мала до велика, и все приносят общественную пользу. Его речь, видимо, была построена в поднимающей дух технике типа «Все в твоих руках!».

— Ну и? — отозвался Декстер.

— И вот тут-то он сболтнул лишнее. Он выразил мнение, что наша неспособность достичь далеких планет ниспослана нам свыше, только мы этого не замечаем. Всемирная цивилизация столь тонко и высоко организована, что внезапный разброс винтиков по Вселенной может развалить всю систему. Наступит хаос. Механизм сверхцивилизации не сможет отлаженно работать, если станет терять свои части быстрее, чем их можно будет заменить новыми.

— Не лишено смысла, — вставил Корлетт. — Но что из этого?

— Я провел этот эксперимент на своей алебастровой вилле на Марсе. — Мэйсон загадочно посмотрел на Корлетта. — Вы знаете, что на Марсе нет алебастра?

— Нет.

— Ну так вот, его там действительно нет. Ни унции, ни грана. Мне посчастливилось пригнать партию алебастра с Земли еще в прошлом веке. И он был доставлен не кораблем. Он был выстрелен через космос методом вибротранспортировки, в снарядах. Послать их пришлось куда больше, чем было необходимо, поскольку три четверти ракет реинтегрировались неправильно и перестали быть алебастром. Это большая, очень большая проблема вибротранспортировки. Хотя это и сверхскоростной способ доставки товара, но крайне капризный.

— Продолжайте! — потребовал Декстер, не сводя с него взгляда.

— Человеческие существа совершают перелеты по маршруту Земля — Марс на ракетных кораблях. Это медленно, зато надежно. Все остаются целы и невредимы. — Мэйсон остановился и почесал голову, в которой по-прежнему сохранялся слабый, но настойчивый звон. — И вот на этой чертовой проблеме я проторчал четыре года, высчитывая шансы для мыслящего существа, выброшенного живьем на одну из дальних планет средствами вибротранспортировки. Я вычислил, что предельный груз должен составлять несколько выше двухсот фунтов.

— Двести восемьдесят четыре, — поправил Декстер.

— И еще я вычислил, что шансы потрясающе невелики. Не более трех на тысячу.

— Семь, — сказал Декстер.

— Неужели? Эффективность, должно быть, повысилась.

— Повысилась. Ничто не стоит на месте.

— В любом случае, — продолжал Мэйсон, — шанс на удачу столь убийственно невысок, что эта техника перелетов зарезервирована исключительно для сумасшедших и самоубийц. Другими словами, для нескольких винтиков, которые стали лишними, по их мнению.

— И вы — один из них? — заключил Декстер. Он оглаживал бороду, бросая задумчивый взгляд то на Корлетта, то снова на Мэйсона.

Мэйсон согласно кивнул.

— Представляете, какая поднимется возня среди освоителей космоса, если этот способ путешествий станет доступен всем? Но подобного энтузиазма не наступит, если ворота космопорта для дальних перелетов станут воротами Терминала Жизни. Немногие отчаянные пройдут через них: их число невелико, и они для общества не много значат.

— Так значит, вы просто сложили два и два?

— И получил четыре. Я тщательно изучил права личности, ловко сформулированные законом, затем несколько туманных сведений об оборудовании Жизненного Терминала и, наконец, заявление специалистов о нецелесообразности дальнейших пробных запусков ракет на дальние расстояния. Но всем известно, что ученые спят и видят, как сделать такие ракеты. Почему же не поэкспериментировать? Вот вам и ответ: потому что средства дальних перелетов давно уже изобретены и работают!

Декстер хмыкнул:

— Есть один изъян в вашем объяснении. Если вы могли додуматься до этого, используя всем известные сведения, почему же миллионы других не пошли по вашим следам?

— Потому что любой вывод — ничто, пока не получены прямые доказательства, — Мэйсон пригорюнился. — Вот где власти предержащие разыграли меня. Я совершил мой лучший поступок в жизни, с того момента, как оставил Марс и ступил на Землю, я поставил свою жизнь на те семь шансов из тысячи и прошел. Я счастливчик и действительно в сорочке родился. Я получил доказательство, которого искал.

— И теперь завязли в нем, — вставил Корлетт. — Здесь нас восемь сотен. Учитывая процент, при котором новоприбывшие успешно реинтегрируются, пройдет еще много времени, прежде чем нас будет от восьмидесяти тысяч до восьми миллионов. Так что пока что мы немногого достигли. Ни аэропланов, ни ракетных кораблей, ни видео, ни фабрик по омоложению, ни алебастровых вилл, ни вибротранспортеров. Теперь возврата нет. Ты не сможешь вернуться из мертвых.

— Знаю, — Мэйсон расстроенно причмокнул, впрочем не особенно походя на огорченного человека. Он задержался взглядом на вороненом стволе Декстера: — Эти ученые головы создали хитрую систему, очень искусную игру. Есть жизнь после смерти, но никто не вернулся, чтобы рассказать о ней. Фокус в том, что никто не расскажет этого, пока мы не сможем построить собственную цивилизацию.

— Верно говоришь, — согласился Корлетт с особым воодушевлением.

— Но не возвращение меня беспокоит. Я хотел доказать это только себе. Я совершил разворот на сто восемьдесят градусов. Я повернулся вокруг себя и пошел обратно, туда, откуда начинал, на дне ямы, с лопатой в руках.

— Одной лопаты будет мало, — заметил Декстер. Он похлопал по ружью, с которого не сводил глаз Мэйсон. — Эта планета не слишком дружелюбна.

— Тем лучше. Оковы делаются для того, чтобы их разбивали. В моей жизни больше не будет омоложений, и мне осталось не так много. Дайте же мне ружье и лопату и покажите, где начинать.

Для него нашли и то и другое, и вывели его наружу. Опершись на лопату, он вдыхал пряный воздух чужой незнакомой планеты, увидел несколько сложенных из камней домов. Взор его скользнул оттуда в небо, на гигантское красное пятно на чудовищной штуке, подвешенной в небесах. Его ноги зарывались в причудливо-пурпурной траве.

Он сказал:

— Когда один каллистриец примкнул к двум другим, это очень хороший знак!

ЭЛЕКТРИЧЕСКИЙ СТУЛ.

Никто из этой парочки не знал, что Дженсен за дверью. Если бы они хоть на мгновение заподозрили, что некий незваный гость прячется там, прислушиваясь в темноте, они бы поменьше кричали и больше позаботились о собственной безопасности. Однако эти двое ничего не подозревали. Дженсен двигался легко, как тень, и не выдал бы себя даже вздохом. Так что эти двое продолжали разговаривать, или, скорее, даже спорить, судя по интонациям.

В глубоком сумраке коридора Дженсен стоял ухом к щели света шириной в дюйм, падавшей из дверного проема. Его слух был устремлен к этой щели, при этом он не сводил утомленных, воспалившихся глаз от источника света, к которому двигался. В доме царила мертвая тишина, но он не исключал внезапного появления слуги, с такой же кошачьей поступью.

Им его не поймать. Ни за что. Сбесившийся в своей одиночке Хэммел убил во время их побега охранника, и, хотя лично он, Дженсен, не сделал ни выстрела, как ни крути, он оставался соучастником. Второе убийство погоды не делало. Он уже сел в камеру смертников за одно, а дважды его казнить все равно не смогут. Тем более он и не собирался возвращаться в камеру смертников. Мозгов у него хватит, а парней с мозгами не вешают.

Холодная и жестокая решительность светилась в его глазах, когда он, осторожно вращая белками, прислушивался. Вот толстый, среднего возраста человек в этой комнате. Он болтал о чем-то с седовласым стручком, который упрямо не соглашался с мнением толстяка. Предметом разговора была какая-то машина.

Толстяка звали Бленкинсоп, а своего собеседника он называл то Вэйном, то доктором. Машина, о которой Дженсен пытался получить представление сквозь щелку, была отлично отполированной и сложной штуковиной, чем-то напоминавшей панель компьютера, у которого вместо монитора было нечто вроде фена для сушки волос, из тех, что стоят в парикмахерских. Машина крепилась на кресле с высокой спинкой, и толстый провод от нее уходил в розетку.

— Ну, ладно, Вэйн, — брюзжал Бленкинсоп. — Положим, я соглашусь, что эта ваша жизненная сила — не что иное, как всепроникающая радиация, которую можно будто бы увеличивать и направлять куда угодно. Также принимаю ваше заявление, что эта техническая новинка может распылять эту самую жизненную энергию так же легко и просто, как кварцевая лампа может распылять свои оздоровляющие лучи. — Он похлопал по своему изрядных размеров животу, пососал сигару, втянув пухлые щеки. — Ну и что с того?

— Я уже неоднократно повторял вам, — недовольным тоном отвечал Вэйн, — что громадный рост духовной силы позволяет освободить душу.

— Да, да, я знаю. — Бленкинсоп выкурил полдюйма сигары в одну затяжку. — Я слышал о подобных фокусах мистиков: всяких там раджей, лам, хам, свами и прочих. С одним даже был знаком лично. Называл себя Радж Свами Аладжар. Заявлял, что может освобождать свое астральное тело и летать повсюду со скоростью реактивного самолета. Все это, конечно, было чепухой и настоящее имя его Джо О'Хэнлон. — Улыбкой толстяк выдавил на лице сразу три подбородка. — Однако техническая новинка, изобретенная таким высококвалифицированным специалистом, как вы, не могу отрицать, может быть весьма удачна.

— Она и есть — перед вами, — агрессивно заявил Вэйн.

— Не горячитесь, — посоветовал Бленкинсоп. — Я почти готов субсидировать вашу заявку без испытаний. — Он легко взмахнул в воздухе пухлой рукой. Крупный алмаз на среднем пальце засверкал бриллиантовыми гранями и вызвал ответный блеск в глазах за дверью, — Я ставлю на вас. Я всего лишь простой, честный работяга, заслуженный эксплуататор чужих мозгов. Моя компания делает ставки на вашу способность производить вещи, заслуживающие финансовой поддержки. Зная это, вы должны оценить, что в наших взглядах есть существенная разница.

— Не придавайте этому значения, — сказал Вэйн. — Мы ведь уже работали раньше совместно.

— Причем к обоюдной выгоде, — подчеркнул Бленкинсоп. — И вот сейчас я посмотрел на этот предмет с вашей точки зрения и воспринял это как блестящую идею, пришедшую вам в голову. И также согласился с тем, что эта штука нужна. Наконец, я смирился с мыслью, что она будет стоить мне денег, причем еще больше денег потребуется, чтобы пустить ее на поточное производство. Отсюда весьма значительный вопрос: может она возместить мне хоть в какой-то мере расходы? — Он перевел взгляд с Вэйна на его аппарат и обратно — на изобретателя. — Ну как, сможет?

— Деньги, деньги, деньги, — посетовал Вэйн с расстроенным видом. — Неужели все зависит только от денег?

— Да.

— Но ведь это может освободить душу любого человека. Это главное достижение.

— Кому нужно освобождать душу? Кто будет платить за это и сколько согласится заплатить? Черт возьми, в наше время, когда и свиньи могут летать, кому может понадобиться автоматический освободитель души? Если я соберусь проведать Мейзи на юге Франции, я отправлюсь туда собственной персоной, во плоти, крови, одежде и при всем прочем. А какой смысл посылать ей мое астральное тело? Она получит мало приятного от общения с призраком.

— Вы забываете, — сказал Вэйн, повышая голос, — что прирост жизненной силы настолько велик, что личность, на которую произведено воздействие, может выйти из своей оболочки и в буквальном смысле овладеть любым живым телом по своему усмотрению, вышвырнув оттуда навсегда личность первоначального владельца — если, конечно, тому не удастся получить с помощью аналогичного воздействия равную или большую ментальную энергию.

— Так это обмен телами, — подвел итог Бленкинсоп с очередной, утопающей в жире, усмешкой. — В свое время вы изобрели три или четыре превосходные штуковины, но на сей раз дали маху. Мне не выжать даже двух процентов доходов из механического телообменника, и я совсем не заинтересован в этой вещице.

— Попробуйте взглянуть на это с другой стороны, — запротестовал Вэйн. — Я рассматриваю лишь легальный, узаконенный обмен одного тела на другое.

— Легальный? — Бленкинсоп поперхнулся дымом. — Какие тела можно конфисковать легально? И в чью пользу? — Он ткнул Вэйну в живот толстым пальцем. — Кто станет платить за трансфер личности из одного тела в другое, кто собирается при этом получить деньги и где начинается мой интерес?

С нескрываемым отвращением взглянув на собеседника, Вэйн холодно сообщил:

— В прошлый четверг умер Коллистэр. Он был ведущим мировым специалистом в области лечения рака. И в тот же день казнили Бэтса Мэлони, преступника. Мозг Коллистэра продолжал функционировать до последнего момента, но физически тело исчерпало себя, отдав всю жизненную энергию на службу человечеству. Мэлони умер как непоправимо испорченная и асоциальная личность, обитающая в грубом, но сильном и вполне здоровом теле.

— Понятно, — уступил Бленкинсоп. Он потянулся за шляпой. — Если вы на верном пути, то засунете Коллистэра в оболочку Мэлони. Я не собираюсь обсуждать научные стороны вашего открытия, поскольку уверен в вашей компетентности. Но у меня есть и свои законные интересы. Я не собираюсь тратить время на спонсирование всяких там технических диковин. Я провожу свое время в этом широком и изменчивом мире. Примите совет от жалкого грешника: вы не получите законного одобрения на столь рискованное предприятие, особенно если начнете агитировать за него до головной боли.

— Но я…

— Довольно мальчишества! — распорядился Бленкинсоп, давая понять, что его терпение иссякло. — Вы слишком большой идеалист, чтобы выпускать вас из детского сада. Я не смогу этим заработать даже на сигары, не говоря уже о кучах золота. — Глаз за дверью сверкнул — и исчез, едва короткая толстая рука тронула ручку двери. — Надеюсь, вы подыщете какой-нибудь новый ход в области стереоскопического телевидения, с которым в последнее время так долго и безуспешно возились. На это уже ушла куча денег. Публика ждет — и кто мы такие, чтобы не учитывать нужды публики? Но если вы предложите мне еще одно несусветное изобретение, я умру от смеха!

После чего вышел, посмеиваясь.

И умер.

Дженсен сообщил Вэйну следующее:

— С тобой все ясно. Ты всего лишь башковитый старикан, придумавший несколько забавных вещиц.

Он посмотрел на Вэйна изучающе и заметил, что глаза его, невзирая на спрятанную в них усталость, были проницательны и полны внутреннего огня.

Этот седой стручок, решил он, сохранил душевную дерзость, которую мог почувствовать и уважать даже уголовник. Вэйн, в свою очередь, осознавал тщетность сопротивления. Он не шелохнулся, продолжая раздумывать. И если бы Дженсен не был ушлым парнем, старикан бы так и загипнотизировал его своей бездвижностью.

— Для твоего, а также моего блага, — предупредил его Дженсен, — есть несколько жизненно важных вещей, которые тебе следовало бы знать. Первое: я сбежал из камеры смертников прошлой ночью. И всего на несколько шагов иду впереди копов, так что обратной дороги у меня нет. — Он вцепился в плечо собеседника. — Понимаешь?

— Я узнал вас — вы в розыске, — сказал Вэйн. Его взор блуждал от веревок, которые опутывали его тело, к сверкающему аппарату, а затем возвращался к жестокому лицу преступника. — Ваше фото было в утренних газетах вместе с остальными тремя беглецами.

— Да, это были мы: я, Хэммел, Джоуль и Краст. Мы разделились. И если мне еще суждено их увидеть, то это произойдет очень не скоро.

— Вы, по описанию, скорее всего Генри Мейнел Дженсен, — продолжал Вэйн. — О вас было сказано, как об особо опасном преступнике, совершившем два убийства.

— Теперь три. Я только что замочил Жиртреста.

— Ах, Бленкинсоп — вы и его убили?

— Попал в точку. Чик — и он уже на небесах. Легко.

Помолчав, Вэйн спросил:

— Вне сомнения, вы понесете за это наказание.

— Ха! — сказал Дженсен. Он наклонился вперед. — Слушай, дед, или профессор, или как тебя там, я слышал все, что вы говорили вон о той штуковине. Жиртрест был не дурак — и он поверил, что она в самом деле работает. И уж тебе-то, бьюсь об заклад, известно, что с ней можно сделать. Прекрасно! Экстра-класс! Ты будешь моей доброй феей-старушкой.

— В каком смысле?

— Ты поможешь мне обзавестись новым телом.

— Сначала я увижу тебя в аду, — сказал Вэйн.

— Не строй из себя черт знает что. Ты не в том положении. — Дженсен еще раз проверил веревки, которыми был связан Вэйн, нагнулся и поддел палец под ту из них, которой ноги жертвы были привязаны к стулу. — Все, что им нужно, — это мое тело. Они хотят увидеть, как оно болтается на веревке. Они опознают его, как только получат портрет, отпечатки пальцев и прочие причиндалы. Ты — единственная башка в мире, которая поможет получить все, что нужно им, и все, что нужно мне. Так что все разойдутся довольные и счастливые. Все, что мне надо, — это добротное, ну, чуть поношенное тело в нормальном состоянии, в котором копы совсем не заинтересованы. Разве ты не хочешь осчастливить людей?

— С тебя станется и того тела, которым ты пока владеешь, — отвечал Вэйн. — Я уже немолод и перестал бояться смерти. Можешь добавить еще одно преступление к тем, что ты совершил, чтобы еще больше отяготить свою совесть — если она у тебя есть, — но это все, что ты получишь.

— Слушай, папаша, — процедил Дженсен с ледяным взором, — ты можешь упрямиться сколько тебе угодно, но этим не сорвешь моих планов. В те времена, когда я был таким же придурком и верил в заработок честным трудом, я стал квалифицированным электриком и заслужил бы веревку, если бы не смог выучить, как пользоваться твоим аппаратом, взяв кое-кого для опытов.

— Что вы имеете в виду?

— Я украду чье-нибудь драгоценное дитятко и испытаю прибор на нем. Если сработает, лафа. Если нет, что ж, вокруг полно морских свинок для опытов, роющихся в песочницах во дворах. Я могу взять парочку, а может, и десяточек, но я достигну своего в конце концов. Так что ты отвечаешь за эти жизни.

— Ты не посмеешь поднять руку на детей.

— Это я-то? Папаша, да я готов на все. Что мне терять? Двенадцать раз не повесят, как бы им этого ни хотелось, тем более я помогу им. Я же не собираюсь всю жизнь провести в бегах. Можно подумать и о чем-нибудь получше, чем вечное ожидание, пока вшивые копы схватят тебя за шиворот. Уж можешь поверить, я готов на все, чтобы скрыться от них раз и навсегда!

Вэйн думал, не сводя взгляда с собеседника. Эта машина, создание его рук, никогда не испытывалась на мыслящем существе, но он был в ней уверен. Как и любой ученый, отдающий себе отчет, что определенный порядок действий физических законов приводит к определенному результату. Он вздрогнул при мысли о том, что эксперимент будет проведен на человеческой особи по приказу бесцеремонного уголовника. Оправданием было только то, что это даст ему время. С другой стороны, прямой и неоднозначный отказ, скорее всего, не даст ему ничего и может стоить еще нескольких невинных жизней.

— Я помогу вам, — решил он наконец, — поскольку ничего другого не остается и поскольку сам склоняюсь к этому решению.

— Вот это нормальный базар, — одобрил Дженсен. Он встал, нависнув над путами и сидящим. — Играй по моим правилам, и я сыграю с тобой к нашей общей выгоде. Но только Бог поможет тебе, если ты попробуешь выкинуть с Дженсеном какую-нибудь заумную штуку. — Он одарил его холодным свирепым взглядом, точно злодей из дешевой мелодрамы. — У тебя в гараже стоит машина. Я заметил, когда проверял дом. Мы сядем в нее. И прихватим с собой аппарат. Пристроим его в тихом спокойном местечке, которое я присмотрю. Когда все будет кончено, я стану другим человеком, разобью твой аппарат и отпущу тебя на все четыре стороны.

Вэйн никак не откликнулся на эти слова, и тогда бандит продолжил:

— Я спер эти вшивые тряпки с фермы и скоро смогу иметь дело с чем-нибудь получше. — Он премерзко рассмеялся. — А куда мне спешить? На моем новом теле будет шмотье почище этого и строго по размеру.

Но Вэйн смолчал и на это. Он сидел, лодыжки прикручены к ножкам стула, с запястьями под коленями. Взгляд его был тверд, он не сводил глаз с Дженсена, в седых волосах отражался электрический свет.

Обходя вальяжной походкой безмолвный аппарат, Дженсен посмотрел на стул, на котором тот был закреплен.

— Напоминает кресло, на котором приходилось сидеть другим ребятам. То, что янки называют «горячим стулом». Неплохая шутка, а? Я сяду на электрический стул, чтобы не оказаться на «последнем стуле». — Шутка собственного изготовления так захватила его, что он повторил ее несколько раз, смакуя, и лишь затем повернулся к Вэйну. — Где ты хранишь свои записи?

— В верхнем ящике стола. — Вэйн кивнул на высокий стальной картотечный шкаф.

Выбрав бумаги, Дженсен бегло просмотрел их. Его краткие вопросы показали Вэйну, что он действительно понимает в электротехнике больше, чем мог предположить изобретатель, и Вэйн мысленно проклял простоту и доступность гениальных изобретений. Наконец, уголовник засунул бумаги в карман.

— Все сходится, поехали.

Укромное место, о котором говорил Дженсен, было большим, некогда почтенным строением, теперь же полуразвалиной, в которую его превратили годы запущенности. Дом стоял на бойком месте и пользовался дурной славой. Прохожие торопились пройти мимо него, не поднимая глаз, и лишь случайный путник стучался в дверь, причем непременно после наступления темноты.

Владелицей этого престарелого сооружения была растрепанная бабенка с неестественной величины грудью и понятливым взглядом свиньи, которая умеет считать. Вэйн вспомнил, что, когда они появились здесь два дня назад, эта женщина встретила Дженсена довольно неприветливо, но без удивления. Очевидно это был притон, хорошо известный городскому дну и, возможно, полиции. Мисс Поросячьи Глазки умела держать язык за зубами, ей нужны были деньги, но не неприятности.

Стоя в тени перед открытым окном — взгляд прикован к ближайшему перекрестку и одновременно к записям Вэйна, — Дженсен говорил:

— Похоже, я уяснил, как эта штука работает. Я не могу переходить на другие виды, животных и тому подобное. Да и кто захочет влезть в шкуру зверя?

Он просматривал записи Вэйна, то и дело поглядывая в окно и проявляя интерес к прохожим.

— Во время перехода не медлить… ага, потому что сила начинает рассеиваться, как только я покидаю тело. Верно?

— Да, — неохотно отвечал Вэйн.

— И это значит, что я не могу перепрыгнуть прямиком из одной башки в другую, ага? Каждый раз я должен подзарядиться, перед тем как произвести обмен. Да ну! Сейчас мне вполне хватит одного обмена. Поторчу здесь, сколько надо, и выберу себе тушку по вкусу. Что ж, посмотрим. Торопиться нам некуда.

— Слушай, Дженсен, лучше бы ты оставил эти опасные игры и…

— Заткнись! Я ничего не оставлю, потому что не собираюсь оставлять себя. Они могут взять это тело, на здоровье, пользуйтесь, но не раньше, чем я его покину. — Дженсен снова сверился с записями ученого. — Все, что я должен сделать, — это сконцентрировать взгляд на субъекте. Немедленно, как только я обнаруживаю, что свободен, я прыгаю в него и выбрасываю к чертовой матери.

Внезапно его задела мысль, и он повернулся к Вэйну.

— Если я вытолкну его оттуда, у него есть шанс завладеть моим телом?

— Никакого. Только живым телом можно завладеть. Мертвое недоступно. — Вэйн не предложил никакого объяснения, почему это так и не иначе, а Дженсен не стал допытываться.

Внимание преступника было уже приковано к дороге. Приставив к глазам бинокль, он придирчиво осмотрел прохожего. Внезапно преступник вздрогнул.

Отбросив оптику, Дженсен бросился к креслу, на котором был закреплен проектор.

— Вот он! Та самая морда, что мне нужна! — Откинувшись в кресле, он довольно оскалился. — Врубай электричество и смотри у меня, без штучек!

С тяжелым сердцем Вэйн воткнул штепсель в розетку и передвинул рубильник. Больше ему ничего не оставалось делать. Отчаянный Дженсен находился в полном сознании вплоть до момента выхода из тела, после чего предпринять что-либо против было бы слишком поздно. Оставалось только надеяться, что эксперимент сорвется — ценой жизни Дженсена.

С лица Вэйна сошла краска, он думал только об одном — чтобы все сорвалось, и бормотал что-то, даже когда аппарат просигналил о завершении цикла.

Никакого света не вышло из головного шлема, никаких видимых эманаций, показывающих, что устройство исправно работает, только тихо качнулись стрелки на приборах, и Вэйн понял, что аппарат вливает свою энергию в нетерпеливую волчью фигуру под шлемом.

Замерев в кресле, Дженсен сидел, нацелив глаза в открытое окно. Выражение глаз менялось медленно, принимая гипнотический блеск. Полминуты он сидел с неживым погребальным светом в глазах, пока пальцы судорожно дрожали на подлокотниках кресла.

Еще один жуткий миг — и его лицо стало безразличным, руки безвольно расслабились, челюсть отвалилась и свет в глазах потух.

Вэйн со страхом посмотрел на обмякший предмет в кресле, который уже не был человеком. Надежда, страх и недоверие поочередно сменялись на его лице, в то время как слух не замечал, что прохожий на улице вдруг свернул на тропинку к дому, бодро впечатывая каблуки, и уже стучал в двери.

Он все еще стоял, погруженный в раздумья, над телом, когда мисс Поросячьи Глазки заковыляла по коридору и открыла входную дверь с задиристым возгласом: «Ну, чего надо?».

Краткий шепот беседы прозвучал перед входом. Шаги приблизились к комнате. Вэйн устало пригладил седые пряди и понял, что его неистовые мольбы остались без ответа. Его аппарат действовал!

Выключив рубильник, он повернулся к гостю. Силуэт ступившего в комнату представлял собой человека несколькими годами моложе Дженсена, пошире в плечах, потяжелее челюстью, полегче в комплекции. Он носил хорошо подогнанный костюм, надвинутую на брови шляпу и ботинки ручной выделки, старательно начищенные. Он выглядел, как человек, только что сделавший что-то, в чем не испытывает ни малейшего сожаления.

— Как я тебе, папаша? — спросил незнакомец. Он принял позу и кокетливо повернулся, точно манекенщица, демонстрирующая вечернее платье.

— Вы… вы… простите, вы — Дженсен?

— Совершенно верно. Сэр Генри, вот как меня величают. — Он двинулся беззаботной походкой к «электрическому стулу» и нагнулся, рассматривая развалившееся там тело. Самодовольное выражение покинуло его лицо, сменившись брезгливой и боязливой гримасой.

— Бр-р, какая жуть — смотреть на свой окоченевший труп. Прямо мурашки по коже.

— Вы никогда не вернетесь в него.

— Больно надо. Теперь я вижу себя таким, каким меня видели остальные, и я был вовсе не такой уж красавчик. Посмотри только на меня теперь! Сравни!

— Как это произошло? — с трудом спросил Вэйн, у которого перехватило дыхание.

— Чертовски жутко. Такого еще никому не приходилось делать. Я становился все больше и больше, все сильнее и сильнее. Затем — ба-бах! — и я вышел из собственного тела и оказался сразу в нем. Да, в натуре, в нем самом: я шел его ногами, видел его глазами, слышал его ушами и бился с ним за его мозг. Он отчаянно дрался, прежде чем я выселил его. — Нового Дженсена отрезвил собственный рассказ. Он поежился. — Этот тип выходил с воем издыхающей кошки.

— Это, — заявил Вэйн, — было ментальное преступление. И когда-нибудь вы за него ответите перед судом, высшим, чем любой суд этой страны. — Он смотрел на этого щеголеватого типа, который, как это ни невероятно, был Дженсеном. — И я разделю ответственность. Я был соучастником в подготовке преступления и его осуществлении.

— Не надо пичкать меня этим моральным мусором, — фыркнул Дженсен. — Я вырос из коротких штанишек. — Он еще раз криво посмотрел на тело, которым когда-то владел. — Так, говоришь, я никогда не смогу в него вернуться?

— Никогда. Оно мертво. Невозможно поднять труп. Ведь вы заняли живое тело силой, выдворив оттуда полноправного владельца. Это все равно что сменить водителей в мчащемся на скорости автомобиле: трюк весьма рискованный, но выполнимый, пока кто-то остается за рулем. Кто-то должен постоянно контролировать ситуацию, иначе машина сойдет с дороги, врежется или перевернется.

— Да, похоже на то, как ты сейчас описал. Он еще застрял там некоторое время, пока я не выпихнул его окончательно на дорогу. Получается, мою машину занесло в кювет, так, что ли? — И тут новая мысль поразила Дженсена. — А теперь, когда он ушел, он, стало быть, где?

— Весь мир хотел бы получить ответ на этот вопрос. Это было бы разрешением загадки тайны жизни.

— Ну, хорошо. В конце концов, ты же не можешь знать ответы на все. — Вытащив изящные карманные часы, Дженсен восхищенно посмотрел по ним время. — Пятьдесят фунтов как минимум. Вот это котлы. А еще куча бабок в бумажнике. В моем бумажнике. Как я, в порядке, а?

Вэйн ничего не ответил.

— Теперь наделаем дел, — казалось, не мог остановиться Дженсен. — Сброшу свою тушку там, где копы найдут ее. Вот уж обрадуются! Ведь на него можно будет спихнуть и убийство того толстяка — потеха! Кто бы мог подумать, что я начну новую жизнь с такого подарка законникам?

Тут он снова вспомнил о Вэйне.

— Твой аппарат и бумажки к нему я сохраню в целости. И как только я навострю лыжи, ты тоже можешь двигать на все четыре стороны.

— Ты хочешь сказать, что отпустишь меня?

— Еще бы! Почему нет? Ведь я уже перековавшийся тип, другой человек, разве не так? Ты можешь рассказать кому захочешь. Посмотрим, кто тебе поверит. — Он издал громкий самодовольный смешок. — Даже если ты расскажешь им всю историю от начала до конца и заставишь их проглотить ее, что им пользы? От чего они оттолкнутся, чтобы искать меня? Опишешь им мои нынешние приметы. Дашь им мою фотографию. Или, может быть, отпечатки пальцев? Как они поймают меня? Они же не знают, кем я буду завтра или в следующее воскресенье.

— Но ты же обещал, что разобьешь проектор.

— Кто, я? Убить курицу, которая несет золотые яйца? Я еще не сошел с ума!

Застегивая пиджак, он важно заходил по комнате, стараясь не смотреть на тело в электрическом кресле.

— Я могу идти, куда захочу, делать все, что захочу, могу преспокойно оставить за собой кучу свидетелей, которые могут опознать меня, наплевать! Прежде чем копы проснутся и почешутся, меня и след простыл. — В восторге он хлопнул руками по бедрам, когда его мысль заработала дальше. — Слушай, старче, а ведь я могу заступить на место начальника полиции и руководить поиском самого себя. Могу стать королем Сиама или президентом Соединенных Штатов.

Вэйн похолодел при одной мысли о том, что это хвастовство может оказаться правдой. Было нечто почти невидимое для сил правопорядка и закона, бороться с которым было тщетно, — нечто, чему он, Вэйн, невольно придал размах преступления в международных масштабах. Вне сомнения, Дженсен сохранил бы секрет своей силы только для себя самого, старательно спрятав его от собратьев по преступному миру. Однако он представлял собой угрозу даже в одиночку — как один из тысячи неуловимых субъектов.

И мысли об этом не оставили его даже десять часов спустя. Он выбрался из автомобиля, стоя на обочине заросшей боковой дороги, глядя на то, как щеголеватый Дженсен с нескрываемым злорадством уезжает себе восвояси.

Дженсен мог запросто убить его, однако по неизвестным причинам оставил в живых. Возможно, преступник хотел поставить силам правопорядка неразрешимую задачу. Или, возможно, оставил Вэйну жизнь на случай поломки проектора.

Машина рванула с места, подняв столб пыли и с натужным скрипом покрышек.

Вэйн смотрел, как она исчезает в отдалении, пока одна мысль не пришла ему в голову.

— Я бы мог написать заявление начальнику полиции.

Уныло он пустился в трудный путь к ближайшему поселку.

— Но он может стать кем угодно, — шептал он про себя. — Кем угодно. — Он повторял эту фразу много раз, пока она не набила оскомину. Затем, просто для разнообразия, он сказал: — Неизвестным.

Его можно разыскивать в любом человеке. Затем его словно осенило. Перед Вэйном встали крупные буквы из газеты:

РАЗЫСКИВАЕТСЯ НЕИЗВЕСТНЫЙ.

И тут он замер как вкопанный. Он посмотрел в небо, затем на далекий горизонт, но ничего не увидел — настолько он был погружен в собственные размышления.

— Разыскивается… Ей-богу, да это же идея! «Разыскивается Неизвестный!».

За двадцать лет неустанной противозаконной деятельности Генри Мейнел Дженсен совершил порядочное число мошеннических и уголовно наказуемых деяний, так что второе убийство было единственной и почти роковой ошибкой.

Он перенял достаточно преступного опыта и был известен в преступном мире как человек авторитетный. Теперь он был старой рукой в молодом теле, знал лучшие способы отъема денег, имел нюх матерого волка и замечательную реакцию молодого человека.

Он вполне мог рассчитывать на свои силы, волка-одиночки, неспешно приближаясь к небольшому банку. Эта денежная куча посреди деревни словно специально была придумана для такого, как он, одинокого ковбоя. Все, что ему оставалось сделать, — это произвести несколько угрожающих телодвижений и при необходимости нажать спусковой крючок. И только-то. Такое дело можно обставить как следует.

Например, не будет захватывающего побега с места преступления и никаких киношных трюков с погоней полицейских машин на скорости 100 миль в час. Ему не нужны пошлые штучки вроде надевания капронового чулка на голову. Пришел, увидел, грабанул. Потом вышел — и исчез. Вот и вся петрушка.

Как раз именно это он сейчас и сделает. Он вошел за двадцать секунд до закрытия, отметил, что клиентов нет, банк пуст, показал кассиру дырку на конце того, что он вытащил из кармана. Кассир посмотрел на дырку и побледнел.

— Попробуй только пикнуть, ты! Я просто местный парень — никому не сделаю худого. Разойдемся подобру-поздорову. — Дженсен чуть приблизил оружие для пущей убедительности своих слов, при этом впервые поймав себя на мысли, будет ли на его новом лице столь же жесткое и отчаянное выражение. — Заверни мне это и расстанемся подобру-поздорову. Придвинь сюда. Если мне понравится обслуживание, зайду в следующий раз.

Завороженно, точно лунатик, кассир сложил и подпихнул к нему пачки. Сумма была неслыханной: Дженсен не ожидал большой добычи в такой вшивой конторе, где персонала всего два человека. Начало было легким и многообещающим. Отступив на несколько шагов, он пнул ногой дверь кабинета. Управляющий банком тут же был ознакомлен с дыркой в пистолете, все понял без лишних комментариев, закрыл пасть и поднял грабли вверх.

Две минуты спустя Дженсен вышел, аккуратно закрыв за собой дверь. Оба труженика были заперты в кабинете управляющего банком, но связывать их он не стал. Телефоном они воспользоваться тоже не могли, он об этом позаботился. На то, чтобы выбраться, у них уйдет не меньше пяти минут. Этого ему вполне хватало.

Он неторопливо забрался в машину, проехал пару минут, перегрузил награбленное в багажник другого автомобиля. Затем прошел в свой однокомнатный номер, сел у открытого окна и стал выжидать. Шлем проектора Вэйна был уже на голове, до рубильника он мог дотянуться в любой момент.

Все его внимание было приковано к улице.

Уже послышались шум и крики, когда он положил руку на рубильник и привел его в движение.

Из проектора он вышел в полном порядке. В первую очередь — самое важное. Драгоценное оборудование должно быть сохранено любой ценой. Ничто не заставит его выпустить эту штуку из рук, никто не отнимет у него такой игрушки. Если даже придется выбирать между устройством и добычей в машине, то катись она лесом.

Ему доставило немало приятных минут брести себе как ни в чем не бывало, одетому в иной, несколько более вшивый прикид. Руки в брюки — домотканые, грубые, — башмаки позвякивали стальными гвоздями, губы сложены в трубочку, привычно насвистывая. Странное состояние: вроде бы счастлив — и потрясен одновременно. Теперь он был хозяином положения. Предсмертный кошачий вой до сих пор звучал у него в голове.

На углу взволнованно сгрудились несколько человек, оживленно болтая.

— Да, да, я помню, когда… ничего подобного отродясь в этих краях… всегда говорили, что когда-нибудь они дождутся… преспокойно так себе… просто вошел и обслужился, пока кассир падал в обморок… пора этим банкам принять меры безопасности… был бы я там, влепил бы ему чернильницей…

— В чем дело, ребята? — спросил Дженсен с видом рубахи-парня.

— Ограбление банка, — сообщил долговязый субъект. — Мы всего на минуту опоздали, разминулись с преступником. Причем грабил в одиночку. Ушел. Неизвестно, сколько взял, но должно быть, куш сорвал порядочный.

— Ого! — Дженсен изучил собеседника с деревенской, как ему казалось, хитрецой. Он почесал в затылке, сдвинув шляпу на брови.

— А там большой зеленый фургон припаркован у часовни за две дороги отсюда.

— И что с того?

— Помню, видел, как он стоял возле банка. Примерно час назад. Там был парень, сообразительный такой, пронырливый тип. Вдруг он видел что-нибудь такое, что поможет полиции. Надо бы его найти да расспросить — он, может, еще не знает про ограбление.

— Это мысль, — согласился долговязый, уже готовый играть в проницательного детектива. Он посмотрел на компаньонов. Те согласно кивнули. — Пошли? — обратился он к Дженсену.

— Мне надо ловить автобус. Да вы не ошибетесь. Там всего один зеленый фургон возле часовни.

И лениво проследовал мимо. Через сотню ярдов он оглянулся и увидел, что те бросились по его наводке. Остальное нетрудно представить. Они найдут фургон и вызовут копов. Копы расспросят кого надо, выйдут на хозяйку постоялого двора и поинтересуются, не в номере ли владелец фургона. Она проведет их в комнату или, возможно, поднимется туда сама. При любом раскладе они найдут только тело того, кто ограбил банк. Управляющий и кассир опознают его на все сто. Они обыщут комнату и весь дом, запугают хозяйку — но денег им не найти никогда.

Ухмыляясь, он вернулся ко второй машине и сел за руль. Деньги были у него в багажнике, под замком. Проектор в ящике на заднем сиденье. Что же касается самой машины, то она никак не была связана с его прежней личностью, и ему нечего было беспокоиться на этот счет.

Да, это было идеальное преступление. Чистая работа. Он не оставил никаких следов. Более того, он мог сыграть такую шутку с копами еще много, много раз. Силы закона и правопорядка могли сколько угодно рыскать вокруг.

Единственным сучком в этом деле было то, что он не знал, чье тело носит.

Невзирая на свой внешний облик, он всегда оставался Дженсеном с башкой Дженсена и памятью Дженсена. Выселенная из тела личность оставила ему только мозг, но ничего из его личной памяти. Это все равно что завладеть комнатой без мебели и прописки. Получалось, что память была, скорее, частью души, а не материальной записью, отложенной в мозжечке. Ученые могли проникнуться большим интересом к этому факту.

Он порылся в карманах куртки в поисках бумаг, которые могли бы пролить свет на личность того, кем он сейчас стал. Но не обнаружил никаких сведений, пока не завел двигатель, чтобы отправиться к новому месту охоты.

— Эй, Сэм, где достал лимузин?

Голос раздался внезапно со стороны и застал его врасплох. Лицо, напоминающее лошадиную морду, флегматично уставилось в окно машины. Челюсти владельца лошадиной морды ритмично двигались, пережевывая жвачку, и ждали ответа.

Так, значит, он был Сэмом. Дженсен стал торопливо соображать. Если он станет поддерживать разговор, то рано или поздно на чем-нибудь срежется, ни черта не зная об этом Сэме. Безопаснее всего прикинуться шлангом.

Он постарался, чтобы его лицо приняло новое, не свойственное бывшему владельцу выражение и, повернувшись к обладателю конской морды, ответил:

— Это моя машина. И я никакой не Сэм.

— Как? — Длинная челюсть остановилась на полпути. — Разве ты не Сэм?

— Я уже сказал. Можешь заткнуть хлебало. Ты ошибся. Хотел бы я встретить этого Сэма. Могли бы поработать в шоу двойников. Ты уже десятый, кто спрашивает.

— Разрази меня гром! — воскликнул собеседник. — Ты же его копия — намертво.

— Никакая я не копия, и до мертвого мне далеко! — огрызнулся Дженсен. После чего немедленно дал газу и уехал, оставив Лошадиную Морду стоять с раскрытым ртом.

Это был единственный изъян в таком виде рэкета — захвате тел. Можно нарваться на местного, и тогда на голову сваливаются лишние трудности. В следующий раз, решил Дженсен, он лучше рассчитает выбор жертв, продумает так же основательно, как и остальную свою работу. Пришельцы из других мест были бы лучшей ставкой. Еще лучше — эмигранты. Но здесь явно была слабина, он должен помнить об этом все время и следить за каждым своим шагом.

Дженсен всегда получал заряд бодрости от чтения ежедневных газет. Ему нравилось, как журналисты раскручивают уже совершенное преступление, особенно совершенное им самим, нравилось это умение передать атмосферу загадки, напряжения, драматизма, в которую эти писаки облекают криминальную хронику.

На этот раз они имели дело с шестым его успешным подвигом. Согласно мнению автора статьи, человек, совершивший последнее ограбление банка, был лицом с почти ангельскими чертами характера и соответствующим — белее лилии — послужным списком. Он был найден мертвым. Ограбление не было раскрыто. Денег найти тоже не удалось. Великая тайна заключалась в том, почему некто со столь незапятнанной репутацией внезапно совершил столь дерзкое преступление и, вдобавок ко всему, — отчего он умер и куда спрятал выручку?

— Ха! — ликовал Дженсен, бороздя глазами столбцы печати.

Тем не менее временами журналист проявлял некоторую проницательность. Автор этого подробного репортажа, некто, скрывшийся под инициалами «А. К. Д.», связывал это преступление с предшествующим. Он напирал на схожие детали: оба ограбления имели тот же почерк, были сделаны людьми с безупречной репутацией, после чего оба были найдены мертвыми, при отсутствии добычи. В заключение автор напоминал об уничтожении властями крупного урожая индийской конопли и туманно намекал на расширение оборота наркотиков в респектабельных кругах.

— Славная шутка! — одобрительно выпалил Дженсен, довольный собой. И тут ему на глаза попалось объявление. Это было небольшое извещение в частной колонке, слегка выделяющееся только рамкой. Он медленно прочитал его.

«Г. М. Д. Свяжитесь со мной. Есть предложение о покупке аппарата за наличные. Серьезный покупатель. Эксклюзивное предложение. Вэйн».

Дженсен задумался. Похоже на ловушку, в которой сам Вэйн был приманкой. С другой стороны, речь шла о крупной сумме, и дело вполне могло пахнуть деньгами. Неплохо было бы с его возможностями свистнуть деньги из-под носа, не прыгая при этом в капкан. Что толку от башки, если ею не пользоваться?

Он доехал до города и позвонил из телефонной будки.

— Это сам знаешь кто. Чтобы звонок не засекли, давай вываливай скорее, что там.

— Слушайте. — донесся тонкий, надломленный голос Вэйна, который говорил торопливо, словно за ним гнались. — Я нашел знатного иностранного спонсора, который уверен, что аппарат может быть с великой пользой применен в его стране. Он хочет приобрести его.

— Тогда почему ты не сделаешь еще один?

— Не получится. Он не дает денег вперед. А на второй аппарат потребуется два года, чтобы завершить сборку полностью. Предложение должно быть принято как можно скорее. Дженсен, этот покупатель молод и чрезвычайно богат…

— Я подумаю, — оборвал его Дженсен. Он повесил трубку, не дав Вэйну закончить.

Двадцать четыре часа спустя Дженсен решился пойти на дело. Все преимущества были на его стороне. Его нынешнее тело не представляло интереса для закона, денег вполне хватало, но он не мог позволить себе не урвать куска у раззявы Вэйна — разумеется, не уступая при этом проектора. У него появилась замечательная идея.

Позвонив из другой будки, из другого города, он сообщил:

— Я готов. Твое предложение.

Вэйн заныл:

— А сколько ты хочешь за аппарат?

— А сколько, — задал встречный вопрос Дженсен, — хочет выложить за него твой богатенький лох?

— Не знаю. Но он точно за ценой не постоит. Если, конечно, цена не будет грабительской. Назови твою цифру. Если хочешь торговаться, надо с чего-то начинать.

Очевидная уверенность собеседника в абсолютной кредитоспособности спонсора вызвала у Дженсена серьезное любопытство:

— А что это за тип?

Несмотря на попытки говорить как можно спокойнее, голос Вэйна срывался, как на торгах:

— Европеец, лет тридцати, и притом очень, очень богатый человек. Он обручился с одной из мисс красоты сезона, которая, думаю, тоже не бедна. Я пока не могу раскрыть имя клиента — пока, — но, смею заверить, денег и влиятельных связей у него больше, чем у любого человека, которого я встречал до сих пор.

— Ладно. Я буду иметь с ним дело лично.

— Но…

— Не финти, — сурово предупредил Дженсен. — Я отключаюсь. И так уже долго вишу на проводе. Найду тебя, когда будет нужно. Да, а ты тем временем договорись о встрече. И скажи ему, что цена будет высокой до неба.

Он расплылся в улыбке, когда вешал трубку. Иностранец, завернутый в капусту, да еще накануне брака с великосветской фифой. Это обещало приключение!

Обстановка подтвердила, что все прокатится как по маслу. Окно квартиры было всего в 50 ярдах, как раз напротив, и разделяла их только улица. Это был третий этаж, и Дженсен мог наблюдать прямо из соседнего окна.

Конечно, такое место могло быть хитроумной ловушкой — но его план был до смехотворного прост. Россказни Вэйна насчет богатенького покупателя могли оказаться продуманной ложью. С другой стороны, все могло оказаться правдой. В любом случае, он, Дженсен, много выигрывал и ничего не терял.

Да, как он ни прикидывал, игра могла быть простой, и в основе ее лежал вопрос: нарвется он на ловкого детектива, который уже держит его на мушке, или получит взамен своего тело иностранца-аристократа, загнивающего в роскоши?

Воистину у Дженсена голова сидела на плечах. А парни с головой никогда не попадают на виселицу. У него хватило интуиции предположить, что сам Вэйн может догадаться, каким образом Дженсен попытается выпрыгнуть из ловушки. Например, Вэйн мог оказаться достаточно хитер, чтобы выставить в окне напротив манекен или труп, заставив Дженсена выпорхнуть из клетки и показать взамен кукиш. Мудрость — не считать противника дураком, а Дженсен был умным мальчиком.

Поэтому он сначала изучил в сильный бинокль открывшуюся ему часть помещения. Парень, слонявшийся там, в противоположном окне, был настоящий и живой, в этом не было сомнения. Он в самом деле напоминал нервного покупателя, который то и дело подходит к окну и в нетерпении смотрит на улицу, давая Дженсену как следует рассмотреть его лицо и фигуру.

Предполагаемая жертва в точности подпадала под описание Вэйна: лет тридцати, крепкого телосложения, одет несколько крикливо. Богатство так и перло из него: бриллиант на среднем пальце левой руки был чистой воды. Его тщательно прилизанные, набриолиненные волосы и жесткое выражение лица создавали до боли знакомый портрет. Дженсен решил, что ему уже попадалось фото этого парня, возможно, в глянцевом журнале под ручку с какой-нибудь дамочкой из высшего общества или позирующим, поставив ногу на убитого тигра.

В любом случае, его внешний вид вполне устраивал Дженсена. Выбор тела ничем не отличался от выбора привлекательного пальто — и выбирающий становился привередлив. Тело на витрине напротив было модным, носким и продавалось задаром. Дженсен был не из тех, кто заглядывает дареной лошади в зубы и плюет ей в глаз.

Он невольно даже замечтался, нет ли у жертвы какого-нибудь задирающего нос дворецкого, который обращается к нему: «Да, милорд!» или «Нет, милдорд!», а также: «Конечно же, милорд!» Его бы, Дженсена, это порадовало в крайней степени. Ему еще предстоит попрактиковаться чванливо говорить в нос что-нибудь вроде: «Нет, Симмондс, этого не надо».

Прилизаный аристократ вновь появился в окне, внимательно разглядывая автомобиль, припаркованный внизу. Отвернулся, сказал что-то коротко и отрывисто кому-то в глубине комнаты и снова перенес свое внимание на улицу.

Дженсен также внимательно посмотрел туда и вдруг увидел тщедушную фигурку Вэйна, торопливо двигающегося по улице со своим обычным рассеянным видом. Без малейшего колебания и даже, можно сказать, без оглядки Вэйн зашел в подъезд как раз под апартаментами прилизанного хлыща. Последний все еще не сводил взора с замершей на обочине машины.

Его час пробил! Метнувшись к креслу, Дженсен плюхнулся на сиденье и включил проектор. У него уже появилась сноровка в обращении с креслом, хотя такое тесное знакомство с предметом никогда не порождало вольного обращения у бывшего электрика. Кресло и его волшебный шлем никогда не переставали выглядеть угрожающе, всякий раз ухитряясь напоминать ему, что все хорошее когда-нибудь кончается.

Таинственная сила наполняла его мозг, пока он сидел, не отрывая взгляда от человека в окне напротив. Дженсен оказался достаточно сообразителен, чтобы доработать изобретение гениального Вэйна. Он слегка наклонялся вперед, так что, когда его оставленное душой тело падало, оно задевало второй выключатель и отключало проектор. Это было его, Дженсена, личное изобретение. Дженсен им даже гордился.

Тридцать секунд — и он на свободе. Он был уже на другой стороне улицы, в той самой заветной комнате, в другом теле, когда богомерзкое переселение души совершилось с обычным проворством.

Чувство собственного могущества и бьющей через край силы воодушевляло Дженсена, когда он вступил в бой, чтобы выбросить чужую упрямую душу.

Жертва оказалась твердым орешком: даже захваченная врасплох, она оказала отчаянное сопротивление. Продолжая держаться за жизнь, прежний хозяин боролся с лютостью доисторического ящера.

Больше минуты тело судорожно металось по комнате, в то время как две личности боролись за полное возобладание над ним. Сверкали бриллиантовые булавки и запонки. Пару раз оно задыхалось и делало характерные жесты. Раз упало, прокатилось в жутких корчах, как будто это был казнимый неким сверхъестественно жестоким способом человек, и наконец, шатаясь, поднялось на ноги.

Физическая сила Дженсена уже начала иссякать, но его душевная сила была громадной. Теперь Дженсен понял, что никогда не смог бы совладать с этим тигриным темпераментом без помощи силы, полученной от проектора. Но он победил.

Пот выступил каплями на его новом теле. Дженсен прислонился к стене, тяжело переводя дыхание. Его ноги шатались от слабости, но Дженсен торжествовал. Это была тяжелая и ожесточенная схватка, но он выиграл ее.

Аплодисменты! Он встретил Вэйна с крайне довольной улыбкой. То встал в дверях, пристально разглядывая его.

— Очень плохо, — сказал Вэйн невозмутимо.

— Что плохо?

— Вы оставили свое оружие по ту сторону дороги. Слышали старую поговорку?

— Мое оружие?

— Дженсена.

— Значит, ты догадался. — Дженсен сел на край стола и безмятежно улыбался.

Сейчас он чувствовал себя намного лучше. Энергичным молодым человеком — вот, пожалуй, точное слово для этого ощущения. Уверенным в себе.

— Нет, ты точно свихнувшийся тип. Ты что, думал, я продам его, ага? — Он рассмеялся, тут же удивившись непривычному грудному тембру своего нового голоса, затем рассмеялся опять. — Я был бы распоследним дураком, если бы продал ключ к бессмертию.

Так и не входя в комнату, Вэйн сказал:

— Ах, да, бессмертие. За него отдашь любые деньги. — Он пригладил назад свои редкие седые волосы. — Мое устройство превосходно. Нет причин стыдиться за него. Единственный его недостаток в том, что оно пришло на несколько столетий раньше. Человечество еще не готово к этому. — Его усталые глаза посмотрели прямо в глумящиеся, презрительные глаза Дженсена. — Я решил уничтожить его.

— Черта с два! — сообщил Дженсен. Он сделал повелительный жест. — Не кривляйся там в дверях, как чертова кукла. Заходи в комнату. Я хочу знать все от этом типе, об этой важной шишке, которой я стал.

— Конечно-конечно, — согласился Вэйн. Он вошел наконец в комнату. А за ним следом еще четверо высоких широкоплечих типов, выглядевших, как люди, знающие свое дело.

— Вы, — сказал Вэйн, — не кто иной, как Энрико Рапалли.

Дьявольский фотомонтаж пронесся в голове Дженсена: длинный и кровавый список преступлений Рапалли. Многие из записей были внесены туда, пока Дженсен сидел в тюрьме, и он видел его всего лишь раз. Неудивительно, что жесткие черты лица молодого человека казались такими знакомыми, неудивительно, что душа его боролась столь ожесточенно.

— Я обратился, куда следует, и рассказал им все, — продолжал Вэйн. — Когда это случилось, они как раз только что обнаружили местопребывание Рапалли и готовились взять его. Они согласились с моими доводами и не вмешивались, пока я использовал Рапалли в качестве приманки. Мое объявление появилось в нескольких газетах за десять дней до того, как вы заглотили крючок. Затем я назначил встречу, на которой вы настаивали. Я устроил ее здесь, в логове Рапалли, и так уж распорядилось провидение, что квартира на противоположной стороне улицы оказалась свободной. Как только вы заняли эти комнаты и въехали туда с проектором, мы знали, что ловушка сработала. — Он снова пригладил седые волосы. Выражение его лица было усталым. Теперь мне предстоит уничтожить мое изобретение.

— Пошли, Рапалли, — прорычал один из четверых. Он сграбастал Дженсена за плечо.

— Я не Рапалли, — выкрикнул Дженсен, его лицо вдруг стало серым. — Я… я…

— Ну и кто же ты? — ухмыльнулся другой квадратный человек. — У тебя все приметы Рапалли и его отпечатки пальцев. — Ты получил его тело, а это все, что нужно закону, чтобы вынести наказание.

— Будь ты проклят! — завопил Дженсен, когда наручники защелкнулись на его запястьях. Его яростный взгляд остановился на Вэйне, уходившем через дверь; он сопротивлялся ожесточенно, вырываясь, лягаясь и изрыгая потоки грязных ругательств.

Вэйн повернулся, смерил его взглядом, в котором читался чисто академический интерес, и мягко сказал:

— Рапалли, мне вас действительно жаль. Несомненно, вы получите по заслугам. И это довольно плохо — если только смерть означает полный конец. — Затем последовала короткая пауза, окончившаяся такими словами: — Если же нет, ваша душа попадет еще куда-нибудь и найдет там других ожидающих. И я не могу даже представить, что случится с вами тогда!

ДОРОГОЕ ЧУДОВИЩЕ.

Первое марсианское судно опустилось на Землю медленно и величаво, словно аэростат. Оно походило на громадный воздушный шар, поскольку имело сферическую форму и необычную плавучесть, хотя и состояло из металлических конструкций. На этом сходство с чем-либо земным у корабля заканчивалось.

На нем не было ни ракетных двигателей, ни бурых от пламени трубок Вентури, никаких внешних выступов, кроме нескольких покореженных солнечных батарей, разгонявших корабль в любом направлении сквозь космические просторы. Иллюминаторов не было. Наблюдение велось через прозрачный экран, опоясывающий толстое брюхо сферы.

Существа голубого цвета, похожие на визитеров из ночного кошмара — команда этого странного корабля, — собрались за прозрачной стеной из стекла и разглядывали мир громадными многофасеточными глазами.

Они смотрели сквозь обзорный экран в полном молчании. Но даже если бы они были способны выражать свои мысли посредством речи, сейчас они не смогли бы сказать ровным счетом ничего. Но никто из них не имел способности к речи в обычном, звуковом смысле. Да и в этот тихий мирный момент никто не нуждался в словах.

Сцена за экраном представляла собой бескрайнюю пустыню. Трава неопределенного сине-зеленого цвета, цепляясь за иссушенную почву, тянулась до самого горизонта, где виднелись очертания зубчатых гор. Чахлые одинокие кустики боролись за существование, надеясь со временем вновь стать деревьями, какими были когда-то их предки. Справа длинный прямой рубец пересекал травяную пустыню бесплодной каменной полосой. Слишком неровная и узкая, чтобы быть дорогой, она представляла собой, скорее, останки длинной, уходящей к горизонту стены. И над всем этим распростерлось грозное хмурое небо.

Капитан Шкива обвел взглядом команду, отдавая распоряжения сигнальными усиками. Другим способом общения была контактная телепатия, которая требовала физического контакта.

— Очевидно, что нам не повезло. С таким же успехом мы могли сесть не на планету, а на ее спутник. Зато улететь сможем без особых проблем. Так что если кто желает заняться исследованиями, приступайте.

Один из экипажа ответно зажестикулировал усиками:

— Капитан, но разве вы не желаете быть первым, ступившим в новый мир?

— Это не имеет значения, кто ступит первым, а кто последним. Если кому-то кажется это почетным — пожалуйста. — Он дернул рычаг, распахивая оба воздушных шлюза. Спертый воздух хлынул внутрь, и давление в корабле сразу подскочило.

— Берегитесь перегрузки, — предупредил он на выходе.

Поэт Фэндер тронул усиками командира, посылая ему свои мысли по чувствительным нервным окончаниям.

— Все то же, что мы видели из космоса. Совсем пропащая планета. Как вы полагаете, что тут могло случиться?

— Понятия не имею. Много бы я дал, чтобы узнать, что с ними стряслось. Если это результат воздействия природных сил, то что же они могли сотворить с Марсом? — Капитан озадаченно направил тревожную волну в контактирующий усик Фэндера. — Жаль, что эта планета не развивалась экстенциально, вместо того чтобы углубляться в себя: тогда бы мы могли исследовать предшествующие события с поверхности нашего собственного мира. Непросто наблюдать за планетой, когда ее закрывает Солнце.

— Это еще больше относится к следующей планете, той, туманной, — заметил поэт Фандер.

— Я знаю и уже начинаю опасаться, что и там нас ждет полное разочарование. Если и планета туманов окажется вымершей, тогда останется только ждать дня, когда будут изобретены средства для гиперпространственного скачка.

— Мы это уже вряд ли застанем.

— Похоже на то, — согласился капитан Шкива. — С помощью дружественных разумов мы могли бы продвинуться куда как быстрее. А без контакта наша цивилизация затормозится в развитии.

Он повернулся к команде, которая уже исследовала хмурый ландшафт планеты.

— Им нравится стоять на твердой почве. Но что такое мир без жизни и красоты? Скоро им здесь надоест. Они будут рады покинуть его.

Фэндер задумчиво произнес:

— И тем не менее я хотел бы ознакомиться с этим миром детальнее. Разрешите взять разведывательную шлюпку?

— Вы же массовик-затейник, а не пилот, — не одобрил его желание Шкива. — Ваша задача развлекать экипаж, оказывая полезное моральное воздействие, а не носиться повсюду на разведшлюпке, как ведьма на кочерге.

— Но я умею управлять. Как и все в экипаже, я прошел общую подготовку. Разрешите слетать, чтобы осмотреть окрестности получше.

— Вам мало того, что вы видели с орбиты? Что еще вы надеетесь здесь найти? Разбитые дороги, заросшие травой. Древние города, рассыпавшиеся в пыль. Скалы и обугленные леса, кратеры и воронки, чуть меньше тех, что мы видели на Луне. Ни одного признака высших жизненных форм. Только трава, кустарник и разная животная мелочь, дву- и четырехногая, которая исчезает при нашем приближении. Что вы еще хотите здесь увидеть?

— Поэзия присутствует даже в смерти, — возразил Фэндер.

— Возможно, но какое полезное моральное воздействие может быть в смерти? — Шкива слегка поежился. — Ладно, как хотите. Берите шлюпку. Кто я, в самом деле, чтобы спорить с гуманитарием?

— Благодарю вас, капитан.

— Не за что. Посмотрим, что скажете вечером. — Прервав телепатический контакт, капитан Шкива направился к воздушному шлюзу и свернулся калачиком на внешнем его краю, по-прежнему не проявляя желания даже коснуться странного нового мира. Столько сил было отдано — и вот оно, жалкое воздаяние за труды.

Он все еще размышлял о тщетности этой космической экспедиции, когда шлюпка оторвалась от корабля и воспарила в воздух.

Многофасеточные глаза капитана равнодушно проводили энергетические модуляторы, изменившие угол, когда летательный аппарат скользнул в кривую и уплыл точно маленький пузырек. Шкива остро переживал свое разочарование.

Еще до наступления темноты вся команда была в сборе. Нескольких часов на поверхности оказалось вполне достаточно. Ничего, кроме травы да кустарника и низких кривых деревьев. Одному из членов экипажа посчастливилось обнаружить проплешину в траве, которая могла быть некогда частью жилого дома. Он прихватил с собой камешек былого фундамента, который Шкива отложил для дальнейших анализов.

Другой нашел маленькое коричневое насекомое с шестью лапками, но, уловив своими контактными усиками его панический страх, немедленно вернул букашку на место, предоставив ей ползти, куда заблагорассудится. Какие-то маленькие зверьки неуклюже скакали в отдалении, но, едва завидев пришельцев, исчезали в подземных норах. Весь экипаж сошелся в одном: планета напоминала заброшенный склеп, и тишина, оставшаяся после ухода людей, была непереносимой.

Фэндер прибыл за полчаса до заката. Прозрачный шарик разведшлюпки проплыл под громадной черной тучей, опустился и нырнул в корабль. Сразу же после этого хлынул дождь, яростно замолотив по обшивке, пока они стояли за прозрачным, опоясывающим корабль экраном, удивляясь такому количеству воды.

Первым заговорил капитан Шкива:

— Ничего не поделаешь. Мы потерпели фиаско. Как этот мир докатился до такого состояния — тайна, которой займутся те, у кого будет больше времени и оборудования. Мы же скорее первопроходцы, чем исследователи. Нам остается только оставить это кладбище и лететь к туманной планете. Старт рано утром.

Никто не возразил. Фэндер последовал за капитаном в его каюту, где немедленно вступил с ним в контакт.

— Один мог бы остаться здесь, капитан.

— Далеко не уверен в этом. — Шкива свернулся в комок на своей кровати, сложив усики на гибких, как у осьминога, конечностях. В стене отражалось голубое свечение от тела капитана. — В некоторых местах развалины испускают альфа-излучение. Это опасно.

— Я знаю, капитан. Но я чувствую альфа-лучи на расстоянии и обойду эти места.

— Вы? — Капитан непонимающе уставился на него.

— Да, капитан. Я хочу остаться здесь.

— Что? В этом склепе?

— Планета действительно напоминает гробницу, — согласился поэт Фэндер. — И в развалинах нет ничего жизнерадостного. Но мне посчастливилось набрести на маленький островок прекрасного. И это воодушевило меня. Я бы хотел отыскать источник этой красоты.

— О какой красоте вы говорите? — недовольно переспросил капитан.

Фэндер попытался объяснить, но это оказалось невозможным.

— Нарисуйте ее мне, — распорядился Шкива.

Фэндер старательно изобразил в блокноте и сказал:

— Вот!

Шкива долго изучал картинку, вертя ее так и сяк, потом вернул блокнот Фэндеру и сказал как можно мягче:

— Мы — личности, имеющие равное право на индивидуальность. Как индивидуум я не думаю, что это превосходит по красоте перо из хвоста нашего домашнего аралана. Однако не могу сказать, что это безобразно, наоборот, даже слегка забавно.

— Но, капитан…

— Как индивидуум, — продолжал Шкива, — вы имеете равное право отстаивать собственное мнение, каким бы странным оно ни было. Если вы в самом деле решили остаться, я не препятствую. Только оцениваю ваше поведение как несколько странное. Нечто вроде психического расстройства. — Он снова посмотрел на Фэндера: — И когда же, вы надеетесь, вас снимут с этого необитаемого острова?

— В этом году, в следующем, никогда в конце концов.

— Вполне может оказаться, что и в самом деле, никогда, — многозначительно подчеркнул Шкива. — Вы готовы к такой перспективе?

— Каждый должен быть готов столкнуться с последствиями собственных поступков, — заметил Фэндер.

— Справедливое мнение. — Шкива не хотел отступать. — Но насколько серьезно вы отдаете себе отчет в положении вещей?

— Я не техник. Мною руководит не ум.

— А что же?

— Желания, эмоции, инстинкты. Мои внутренние ощущения.

Шкива пылко провозгласил:

— Да хранят нас Фобос и Деймос!

— Капитан, спойте мне еще песню родины и сыграйте на арфе.

— Не говорите глупостей. Я не умею играть на арфе.

— Капитан, если бы для игры на арфе требовалось только логическое мышление, вы ведь смогли бы сыграть?

— Несомненно, — согласился Шкива, видя, что ему приготовили ловушку, из которой не убежать.

— Так сыграйте, — проницательно заметил Фэндер.

— Сдаюсь. Я не могу спорить с тем, кто отметает общепринятые законы логики и вводит свои собственные. Вы руководствуетесь какими-то искаженными представлениями о жизни, которые просто поражают меня.

— Здесь дело не в логичности или нелогичности, — заметил Фэндер, — а только в точке зрения на вещи. Вы смотрите на мир под своим, определенным углом, тогда как я — под своим.

— Например?

— Вам не загнать меня в тупик таким способом. Я могу привести примеры. Вы помните формулу определения фазы последовательно настроенного контура?

— Конечно, помню.

— Не сомневаюсь. Вы же техник. Вы зафиксировали эту формулу в своей памяти как технически полезный предмет. — Он сделал паузу, не спуская со Шкивы задумчивого взгляда. — Мне эта формула тоже запомнилась. Она запала в голову совершенно случайно, несколько лет назад. Совершенно бесполезная вещь для моего гуманитарного ума. И все же я не могу ее забыть.

— Почему?

— Потому что в ней есть красота ритма. Это стихотворение.

Со вздохом Шкива произнес:

— Это что-то новенькое.

— «Один на „эр“ в омега „эл“ минус один, помноженный на гамма „си“», — продекламировал Фэндер с легкой заминкой. — Стопроцентный гекзаметр.

После некоторого раздумья Шкива уступил:

— Это могло бы быть песней. Даже можно танцевать.

— Теперь я должен увидеть вот что, — Фэндер выставил перед собой набросок. — Эта вещь хранит красоту странного инопланетного рода. А где красота, там и талант. А где пребывает талант, там можно найти истоки гениальности. Значит, здесь, возможно, обитают могущественные друзья. Именно такие, без которых нам не обойтись.

— Вы победили, — Шкива сделал уступающий жест. — Утром стартуем, предоставив вас самим выбранной участи.

— Спасибо, капитан.

Прирожденная настойчивость, благодаря которой Шкива был превосходным командиром экипажа, вынудила его перед самым стартом сделать последнюю попытку отговорить Фэндера. Вызвав поэта к себе в каюту, он оценивающе посмотрел на него.

— Не изменили своего решения?

— Нет, капитан.

— Тогда вам, наверное, покажется странным, что я с таким удовольствием покидаю эту планету, если, как вы уверждаете, она хранит останки величия?

— Нет.

— Почему же? — Шкива выжидательно замер.

— Капитан, я думаю, вы подозреваете то же, что и я.

— И что же вы подозреваете?

— Что это была не естественная катастрофа. Что они сами с собой это сделали.

— Но у нас же нет доказательств, — сказал Шкива с тревогой.

— Нет, капитан… — Фэндер умышленно недоговаривал. Слова его повисли в воздухе.

— Если это их рук дело, — стал развивать его мысль Шкива, — то каковы наши шансы найти дружбу среди таких людей?

— Невелики, — признал Фэндер. — Но такой вывод — всего лишь продукт холодного рассудка. И как таковой мало для меня значит. Я одушевляюсь согревающими душу надеждами.

— Снова вы начинаете. Нельзя противопоставлять доводы рассудка капризам праздной мечты. Надеяться, надеяться, надеяться — и для чего? Чтобы достичь невозможного.

На это Фэндер ответил:

— Трудное требует усилий, а невозможное — только времени.

— Ваши взгляды отравляют мой организованный ум. Каждое ваше замечание — это прямое отрицание всего, что имеет какой-то смысл. — Шкива передал телепатический импульс, адекватный горькому смеху. — Да ладно! — Он шагнул к собеседнику. — Припасы для вас собраны у корабля. Остается только пожелать вам удачи.

Они обнялись по марсианскому обычаю. Покинув воздушный шлюз, поэт Фэндер проводил взглядом большую сферу, которая, задрожав на старте, бесшумно скользнула к небесам. Она парила в воздухе, неотвратимо уменьшаясь, пока не стала просто точкой, готовой нырнуть в облака. Спустя миг и ее не стало.

Он еще долго не сводил глаз с облаков. Затем взглянул на аэросани, в которые был загружен его провиант. Взобравшись в откидное переднее сиденье, он переключил рычаг, подававший энергию к подъемным модуляторам, и поднял шлюпку на несколько футов в воздух. Большая высота требовала большего расхода энергии, которую теперь следовало беречь. Фэндер хотел сохранить энергию как можно дольше: еще неизвестно, сколько предстоит провести времени на этой планете. Так, на низкой высоте и на малой скорости он спланировал на санях в направлении найденного им источника красоты.

Позже он обнаружил маленькую сухую пещерку в горе, на которой остановил свой выбор. На ее обустройство ушло два дня кропотливой и осторожной работы: выравнивание излучателем стен, потолка и пола, — и еще полдня пришлось потратить на выдувание вентилятором силикатной пыли. После чего он загрузил припасы в глубину пещеры, завел туда сани и включил перед входом защитный энергетический экран. Нора в горе стала теперь его домом.

Сон не шел в эту первую земную ночь. Он лежал в пещере, липкий и бесформенный, лучащийся голубым светом, с громадными выпученными глазами, и ловил себя на том, что слышит звучание арф в шестидесяти миллионах миль отсюда. Его чувствительные усики изгибались в непроизвольном поиске телепатически передаваемых песен, но находили лишь одну пустоту.

Тьма становилась все глубже и непроницаемее, и весь мир был окутан жуткой тишиной. Его слуховые органы ждали вечернего пения лягушек, но здесь таких не водилось. Он вожделел знакомого жужжания ночных жуков, но никто не жужжал. Не считая одного раза, когда кто-то пронзительно завыл вдалеке, должно быть, на желтоватую Луну, он не слышал здесь ничего, совершенно ничего.

Наутро он умылся, поел, вывел сани и исследовал месторасположение небольшого города. Поиски не утолили его любопытства: только насыпи на едва различимом стершемся фундаменте. С одинаковым успехом это можно было считать и кладбищем, и давно вымершим городом. Обзор местности с расстояния в пять сотен футов дал немного: линии построек указывали на то, что здесь жили разумные существа.

Но разум сам по себе еще не красота. Вернувшись на вершину своего холма, он стал искать утешение, размышляя о том, что же такое красота.

Он продолжал исследование планеты, не так систематично, как делал бы это при капитане Шкиве, но, как и подобает поэтам, работал под настроение. Попадались всякие животные, стаями и поодиночке, даже отдаленного сходства не имеющие с марсианской фауной. Одни задавали стрекача, едва завидев аэросани, другие прятались в норы, показывая лишь белые потешные хвостики. Третьи охотились стаей и дружно лаяли грубыми, грозными голосами.

На семидесятый день в глубокой тенистой ложбине к северу от своей пещеры он заметил несколько существ, которые, опасливо озираясь, двигались друг за другом. Он узнал их с первого взгляда, сразу затрепетав от восторга.

Оборванные, грязные молодые особи; но предмет искусства, найденный им в день прилета, безошибочно подсказал ему, кто они такие.

Фэндер полетел низко над землей, идя на перехват. Они шарахнулись в сторону. Его внезапное появление застало их врасплох. Крайний в этой осторожной цепочке одурачил его в последний момент. Фэндер уже перегнулся за борт, длинные усики протянулись в готовности вступить в контакт с копной огненно-рыжих волос, когда, словно по наитию, намеченная жертва бросилась наземь. Его щупальца прошли в паре футов, мелькнули серые испуганные глаза, однако, вовремя спланировав, он смог наверстать упущенное, сграбастав следующего, менее проворного в цепочке.

Этот был темноволос, покрепче и чуть побольше. Он бешено сражался с захватчиком, пока сани набирали высоту. Затем, почувствовав неладное, изогнулся всем телом и встретился взглядом с Фэндером. Результат был совершенно неожиданным: с его лица ушла краска, глаза закрылись и весь он совершенно обмяк.

Существо так и не приходило в сознание, когда Фэндер принес свою добычу в пещеру, — только стук сердца да вздымающаяся грудь указывали на признаки жизни в этом теле. Заботливо пристроив его на мягкой постели, он вышел из пещеры и стал ждать, пока гость придет в себя. Наконец тот зашевелился, сел, огляделся растерянно. Черные глаза увидели Фэндера, на которого упал солнечный свет. Глаза широко раскрылись, и похищенный издал звук режущей пилы, одновременно бросившись на твердую заднюю стену, словно пытаясь проделать в ней ход. Существо производило столько шума, причем чем дальше, тем больше, что Фэндер почел за благо выскользнуть из пещеры и сидел на холодном ветру, пока звуки не стихли.

Спустя два часа он предпринял осторожную попытку предложить пищу, но реакция была столь незамедлительной, истерической и душераздирающей, что Фэндер немедленно оставил блюдо и спрятался. Еда оставалась нетронутой еще два дня. На третий от блюда отведали. Фэндер попробовал проникнуть внутрь.

Хотя марсианин старательно соблюдал дистанцию, мальчик съежился от страха в комок, бормоча:

— Чудовище! Чудовище!

Глаза его раскраснелись, под ними появились темные круги.

— Чудовище? — подумал Фэндер, который не смог бы повторить инопланетное слово и ломал голову, что бы оно значило. Он использовал сигнальные усики в героической попытке убедить аборигена в своих добрых намерениях. Попытка сорвалась. Собеседник смотрел на него со смесью страха и отвращения, демонстрируя полное непонимание. Фэндер скользнул щупальцем по полу, в надежде наладить телепатический контакт. Собеседник отскочил о него, как от гада ползучего.

— Спокойствие, — напомнил себе Фэндер. — Невозможное требует времени.

Периодически он появлялся с пищей и водой. Спал урывками на жесткой сырой траве под нависшими небесами, в то время как узник, который был его гостем, наслаждался уютом постели, теплом пещеры и защитой силового экрана.

Настало время, когда Фэндер проявил непоэтическую проницательность, использовав желудок своего гостя для определения, не настал ли момент для контакта. Когда на восьмой день он заметил, что пища принимается регулярно, он взял блюдо из собственного рациона, ненавязчиво выставил у входа пещеры и пришел к выводу, что аппетит соседа от этого ничуть не ухудшился. В эту ночь он вновь спал у себя в пещере, прижавшись к силовому защитному экрану и как можно дальше отодвинувшись от мальчика. На этот раз обошлось без истерик. Мальчик проснулся поздно, увидел его, какое-то время внимательно смотрел на бездвижного Фэндера и заснул снова еще на пару часов.

Очередная попытка наладить общение не принесла успехов, собеседник отказывался притронуться к протянутым щупальцам. Но прогресс был налицо. Контакт отвергался, зато всякий раз все с меньшим отвращением.

Медленно, очень медленно, внешний вид марсианина становился для гостя привычным, почти приемлемым.

Сладость успеха Фэндер вкусил в середине следующего дня. На мальчика нападали приступы эмоционального недомогания, поразившего Фэндера. Все это время он лежал на животе, содрогаясь всем телом и издавая грудные звуки, в то время как из глаз его обильно вытекала жидкость. В таких случаях марсианин ощущал странную беспомощность. Однажды, во время одного из приступов, он попробовал, воспользовавшись тем, что внимание страдальца отвлечено, проскользнуть достаточно близко, чтобы выхватить коробку из-под постели.

Из коробки он извлек свою крошечную электроарфу, подсоединил провода, включил ее и бережно и нежно тронул струны. Постепенно он стал наигрывать, напевая про себя, поскольку не имел голоса и за него могла говорить только арфа.

Мальчик перестал вздрагивать и сел, завороженно наблюдая за ловкими передвижениями щупалец и внимая музыке, которую они извлекали. И когда Фэндер решил, что внимание слушателя захвачено, он легким успокаивающим перебором оборвал мелодию и ненавязчиво предложил арфу мальчику. Тот проявил одновременно интерес и нежелание. Стараясь не придвигаться ни на дюйм ближе, Фэндер протянул ему арфу, стараясь насколько можно дальше вытянуть щупальца. Мальчику оставалось четыре шага, чтобы взять ее. Он сделал их.

Это было начало! Они играли вместе изо дня в день, а иногда немного и ночью, пока дистанция между ними незаметно не сократилась. Наконец они сидели уже бок о бок, и мальчик, хотя еще не научился смеяться, но, по крайней мере, больше не проявлял тревоги и беспокойства. Теперь он умел извлекать простую мелодию из инструмента и даже заметно гордился этим.

Однажды вечером, когда сгустились сумерки и те, кто выл на Луну, возобновили свою нелегкую службу, Фэндер в сотый раз предложил контакт. Жест этот был всегда недвусмысленным, даже если его мотивы были неясны, но все же ему неукоснительно давался резкий отпор. Но на этот раз пять пальцев мальчика сжали щупальца в робком желании поблагодарить.

С пылкой молитвой, чтобы нервные окончания землянина оказались во всем подобны марсианским, Фэндер излил свои мысли — как можно быстрее, чтобы рукопожатие не прервалось слишком скоро.

— Не бойся меня. Я ничего не могу поделать с моей наружностью, как и ты со своей. Я твой друг, твой отец, твоя мать. Ты нужен мне, так же как я — тебе.

Мальчик отстранился и стал издавать тихие, приглушенные рыдающие звуки. Фэндер положил щупальце на его плечо и легонько похлопал, словно перед ним был коренной марсианин. По какой-то необъяснимой причине это только усугубило ситуацию. Уже не зная, что и делать, и, скорее, повинуясь инстинкту, он обвил мальчика длинной клейкой конечностью и держал так, пока звуки не стихли и не сменились сном. И тогда он понял, что похищенный им ребенок более юн, чем показалось ему на первый взгляд. Он баюкал его всю ночь напролет.

Многое предстояло сделать, чтобы наладить общение. Мальчику надо было научиться связно излагать мысли.

— Как тебя зовут?

Картинка быстро бегущих тонких ног.

Он возвратил ее в форме вопроса:

— Спиди? Быстроногий?

Подтверждение.

— А какое имя ты дал мне?

Коллаж из каких-то щупалец, рогов и хвостов.

— Чудовище?

Картинка стала неразборчивой. Чувствовалось некоторое замешательство.

— Пусть будет Чудовище, — согласился Фэндер, ничуть не обижаясь. Он продолжил: — А где твои родители?

Еще большее замешательство.

— У тебя должны быть родители. У каждого есть отец и мать, разве не так? Ты не помнишь своих?

Сделанная наспех, запутанная стенограмма видений. Смутные тени. Взрослые, оставляющие детей. Взрослые, избегающие детей, как будто они их боятся.

— Что ты помнишь?

— Большой человек идет со мной. Отводит меня. Потом уходит.

— Что с ним Лучилось?

— Ушел. Сказал, что он болен. Что может заразить меня.

— Давно?

Замешательство.

Фэндер попробовал подъехать с другой стороны.

— А что с другими детьми — у них тоже не было родителей?

— У всех то же самое.

— Но ведь ты теперь не один, не так ли, Спиди?

После некоторого колебания, неуверенное:

— Да.

Фэндер двинулся в наступление:

— А ты бы хотел остаться со мной? Или с теми другими детьми? — Он выждал момент и потом добавил: — Или и то и другое?

— И то и другое, — сказал Спиди уже без колебаний. Его пальчики наигрывали на арфе.

— А ты не поможешь мне увидеться с ними завтра и привести их сюда?

— Да.

— А если они испугаются меня, ты скажешь им, чтобы не боялись?

— Конечно! — Спиди облизнул губы и выпятил грудь колесом.

— Тогда, может быть, прогуляемся сегодня вместе? Ты слишком долго сидел в этой пещере. Не мешает немного размяться. Пойдешь со мной?

— Да.

Бок о бок они вышли: один быстро семенил, другой скользил и полз.

Настроение ребенка заметно поднялось после этой прогулки на свежем воздухе, словно один вид неба, ощущение ветра и запах трав убедил его окончательно, что он и вправду не пленник. Его постоянно настороженное лицо оживилось, он издавал восклицания, которых Фэндер не мог понять, раз даже рассмеялся ни с того ни с сего.

Пару раз он схватывал телепатический усик, чтобы поведать Фэндеру что-то, и делал это так естественно, словно общался таким способом всю свою жизнь.

На следующее утро они вытащили из пещеры сани. Фэндер занял переднее сиденье, склонившись над приборами управления; Спиди Быстроногий присел на корточки, вцепившись руками в упряжь на поясе рулевого. Невысоко паря над землей, они направились к той ложбине, откуда Фэндер похитил Спиди. Множество маленьких зверьков с белыми хвостиками спешно прятались в норки, когда они проплывали над ними.

— Там, — тронув его плечо, сказал Спиди. — Ам-ам. Хорошая пища. Очень вкусно.

Фандер почувствовал, что его мутит. Мясоеды! И тут же странная смесь стыда и смущения обрушилась на него, когда он понял, что Спиди понял его реакцию. Однако в их взаимоотношениях был сделан еще один, новый, шаг: Спиди хотел заслужить его уважение.

Через пятнадцать минут им улыбнулась удача. В полумиле к югу Спиди издал пронзительный вопль и указал вниз. Маленькая фигурка с золотыми волосами стояла на небольшом холме и завороженно следила за необычным небесным явлением. Вторая крошечная фигурка с рыжими и такими же длинными волосами застыла на полпути к вершине холма. Обе пришли в чувство и пустились наутек, лишь только аэросани развернулись, чтобы нырнуть за ними.

Не обращая внимания на вопли восторга за спиной и бешеные толчки в пояс, Фэндер обрушился вниз, как коршун, хватая сначала одного беглеца, потом другого. С парочкой, зажатой под мышками, не просто было управлять санями и быстро набрать высоту. Если бы его жертвы сопротивлялись, ему бы пришлось на время забыть о рычагах управления. Но они не сопротивлялись. Они только вскрикнули, когда он овладел ими, и тут же обмякли, закрыв глаза.

Сани скользили, набирая высоту, еще милю, достигнув пятисот футов. Внимание Фэндера было поделено между добычей, рычагами управления и горизонтом, когда внезапные громовые раскаты прозвучали совсем рядом. Сани содрогнулись, и сквозь дыру в корпусе засвистел ветер.

— Старый Грейпейт! — завопил Спиди, хватаясь за что попало, но стараясь держаться подальше от края. — Он в нас стреляет!

Эти слова ничего не значили для марсианина, он не мог освободить занятую делом конечность, чтобы установить с собеседником телепатический контакт. Решительно выровняв сани, он вывел их на полную мощь. Каким бы ни было повреждение, оно не повлияло на летательные способности; сани устремились вперед на такой скорости, что рыжие и золотые волосы похищенных развевались на ветру. Заход на посадку перед пещерой был несколько неудачен. Аэросани шлепнулись и протащились еще сорок ярдов по траве.

Сначала дело. Отнеся потерявшую сознание парочку в пещеру, он расположил их со всеми удобствами на постели, затем вышел и осмотрел сани. Он обнаружил с десяток глубоких отметин в металлическом основании и две отчетливые царапины вдоль боковины корпуса. Он проконтактировал со Спиди.

— Что ты пытался сказать мне?

— Старик Грейпейт стрелял по нам.

Картинка вспыхнула перед ним живо и с эффектом электрического разряда. Образ высокого седовласого человека с суровым лицом и оружием, напоминающим длинную трубу, упертую в плечо и изрыгающую огонь. Седовласый старик. Грейпейт Седая Маковка. Взрослый!

Он крепко схватил пальцы Спиди.

— И кем этот старик тебе приходится?

— Да, в общем-то, никем. Живет рядом с нами в убежищах.

Изображение высокой пыльной каменной норы, местами обрушенной, со ржавыми бороздами от старой электропроводки на потолке. Старик жил отшельником в одном конце, дети в другом. Старик был сердитый, неразговорчивый, всегда сохранял дистанцию, никогда не приближался к детям, редко с ними заговаривал, но быстро спешил на помощь в случае опасности. У него были ружья. Как-то раз он перестрелял целую стаю диких собак, загрызших двоих детей.

— Нас оставили возле убежищ, потому что там живет старый Грейпейт со своими ружьями, — пояснил Спиди.

— Почему же он не общается с вами? Он не любит детей?

— Не знаю. — На мгновение мальчик задумался. — Однажды он сказал нам, что старики могут очень тяжело заболеть и заразить молодых — а тогда всем полный капут. Может, он просто боялся, чтобы мы не умерли. — Уверенности в словах Спиди не было.

Значит, здесь свирепствовала какая-то роковая, гибельная болезнь, которой особенно были подвержены взрослые. Без колебаний они оставляли своих детей при первых признаках заболевания, надеясь, что, по крайней мере, те смогут выжить. Жертва за жертвой сохраняла расу живой. Горе за горем, когда взрослые выбирали смерть в одиночку, предпочитая ее смерти среди близких.

И все же сам Грейпейт представлялся в голове ребенка, как очень старый человек. Или это была гипербола детского восприятия?

— Я должен встретиться с Грейпейтом.

— Он будет стрелять, — с уверенностью сказал Спиди. — Потому что ты похитил меня. И еще он видел, как ты забирал эту сладкую парочку. Он будет ждать тебя и застрелит при первой возможности.

— Мы должны найти способ, как этого избежать.

— Как?

— Когда сладкая парочка тоже подружится со мной, как ты когда-то стал моим другом, я отвезу вас троих обратно к убежищам. Там вы найдете Грейпейта и расскажете ему, что я не такой страшный, как ему представляется.

— Ты не страшный, — помотал головой Спиди.

Картинка, которую Фэндер получил при этом, согрела ему душу. В ней было представлено неопределенное, расплывчатое и страшно искаженное тело с явно человеческим лицом.

Новые пленники оказались лицами женского пола. Фэндеру этого не нужно было объяснять — они были сложены более тонко, чем Спиди, и издавали теплый, сладкий аромат самок. Это предвещало сложности. Конечно, они были еще детьми и жили бок о бок в одном убежище, но он не мог допустить такого, пока они находились у него на попечении. Что-что, а некоторая чопорность была свойственна марсианину. Он тут же выкопал еще одну пещерку, меньше размером, — для них со Спиди.

Четыре дня он не попадался девочкам на глаза. Держась от них подальше, он передавал им еду через Спиди, который разговаривал с ними, успокаивал, словом, всячески готовил к тому, что им предстояло увидеть. На пятый день он дал возможность осмотреть себя на расстоянии. Несмотря на принятые меры безопасности, они сбились в кучку, плотно прижавшись одна к другой, но при этом не издавая никаких звуков тревоги. Он поиграл им немного на арфе, перестал, потом вернулся и поиграл снова.

Осмелевшая от постоянной самоуверенной похвальбы Спиди в отношении его, одна из девочек ухватилась за телепатический усик уже на следующий день.

То, что прошло при этом по нервным окончаниям, было не столько вразумительной картинкой, сколько болью, желанием, детской потребностью.

Фэндер бросился вон из пещеры, нашел кусок дерева и, используя сонного Спиди как натурщика, всю ночь придавал деревяшке форму чего-то крошечного, имеющего отдаленное сходство с человеческим существом. Он не был скульптурой, но обладал природным чувством прекрасного, и сидевший внутри него поэт пытался передать это чувство в изображении. Доведя работу до совершенства, он одел фигурку, как ему показалось, на земной манер, раскрасил ей лицо, изобразил то, что мыслящие существа называют улыбкой.

Он дал девочке куклу в момент пробуждения, рано утром. Девочка вцепилась в подарок жадно, глаза ее загорелись. Прижав куклу к еще не оформившейся груди, она стала что-то ей напевать, и Фэндер понял, что странная пустота внутри нее отступила.

Хотя Спиди не скрывал своего презрительного отношения к столь явно напрасной трате времени, Фэндер уже засел за вторую фигурку. Эта кукла вышла из-под его рук, а точнее, щупалец, гораздо быстрее. Навык, приобретенный им при работе над первой куклой, сделал его щупальца более сноровистыми и ловкими. Вторую куклу он подарил уже в полдень. С конфузливой благосклонностью она была принята новой хозяйкой, тут же обнявшей подарок так, словно он значил для нее больше, чем весь этот несчастный мир, который ее окружал. Сосредоточившись на подарке, она не заметила близости его присутствия и, когда он предложил телепатический усик для контакта, тут же взяла его, не задумываясь.

Он сказал просто:

— Я люблю тебя.

Ее ум был слишком инертен, чтобы дать мгновенный ответ, но большие глаза девочки потеплели.

Фэндер посадил сани примерно в миле восточнее от ложбины и смотрел, как трое детей уходят, взявшись за руки, по направлению к скрытым убежищам. Спиди явно верховодил троицей, торопил девочек и наставлял с шумной уверенностью человека, повидавшего в жизни многое.

Несмотря на это, девочки то и дело оглядывались назад, чтобы помахать рукой слизистому, пучеглазому созданию. И Фэндер старательно махал им в ответ, пользуясь при этом непременно усиком-антенной; ему даже не приходило на ум, что то же Самое можно делать любой конечностью.

Они исчезли из виду за косогором. Он остался в санях; его фасеточные глаза озирали окрестность или изучали хмурое небо, грозившее дождем. Земля была мрачной, мертвенно-серой до горизонта. Никуда нельзя было деться от этого унылого цвета, нигде не мелькнет хотя бы пятнышко белого, золотого, алого, напоминая пестрые поляны Марса. Здесь все было только серо-зеленым, и сверкающая голубизна его тела четко выделялась на этом фоне.

Уже давно в траве перед ним мелькала острая морда четвероногой твари, подкравшейся незаметно. Вот тварь подняла голову и тихо завыла. Звук был до жути настойчив, он, казалось, всколыхнул всю траву и скоро отозвался вдали. Вой привлек еще нескольких особей: две, десять, двадцать. Их зов возрастал вместе с числом. И чем больше тварей появлялось со всех сторон, тем громче становился их зов, скликая на поживу всю стаю. Псы подбадривали друг друга тявканьем и рычанием, медленно окружая его, надвигаясь, оттягивая губы и обнажая клыки. Затем внезапная и неразличимая команда — и все, кто полз и подкрадывался, мигом прыгнули на него, оскаливая слюнявые пасти. Красные глаза нападавших горели голодным бешенством; животными управляло нечто сродни безумию.

Отвратительный вид зверей, вожделеющих плоти — даже столь странной голубой плоти, — ничуть не встревожил Фэндера. Он тронул рычаг подъема всего на одну отметку, летательные модуляторы разошлись лучами, и сани взмыли на двадцать футов. Такое легкое бегство привело шайку одичавших собак в бешенство. Сбившись рассвирепевшей сворой под санями, они делали тщетные прыжки, падая друг на друга, рыча, ворча и лая, кусая и разрывая все, что попадалось под лапу, прыгали снова и снова. Зрелище было отвратительное. Они выделяли едкий запах выгоревшей на солнце шерсти и звериного пота.

Кружась над ними в санях, Фэндер горделиво-презрительно сидел за штурвалом, предоставив псам бесноваться. Они метались в тесном кругу, ругая его почем свет на своем языке и от злости кусая друг друга. Так продолжалось до тех пор пока со стороны ложбины не прозвучал раскатистый залп. Восемь собак упали замертво. Две шлепнулись оземь и пытались уползти в сторону. Десять с визгом удирали на трех лапах. Уцелевшие бросились врассыпную, чтобы устроить засаду и поужинать сбежавшими раненными товарищами.

Фэндер опустил сани.

Спиди стоял на холме вместе с Грейпейтом. Последний оперся на свое ружье, как на посох, задумчиво потер подбородок и легкой походкой засеменил вперед.

Остановившись ярдах в пяти от марсианина, старый землянин снова потер щетину на подбородке и сказал:

— По-моему, смотрится ненатурально. Прямо какой-то гость из кошмара. Я бы сказал — ужас да и только.

— Не говори — он не услышит, — посоветовал Спиди. — До него сначала надо дотронуться, как я тебе рассказывал.

— Знаю, знаю. — Грейпейт Седая Маковка отмахнулся с досадой пожилого человека, которому советует какой-то молокосос. — Все в свое время. Придет черед — и дотронемся. Я буду трогать его, когда сочту это нужным.

Он постоял, не спуская с Фэндера глаз, тусклых и в то же время пронзительных. Пару раз он даже пробормотал себе что-то под нос.

Наконец он сказал:

— Эх, была не была. — И протянул руку.

Фэндер положил в нее усик.

— Холодный, — сообщил Грейпейт Седая Маковка, сжимая ладонь. — Холодней, чем змея.

— Он не змея, — живо заступился Спиди Быстроногий.

— Спокойно — я же сказал «чем», а не «как».

— Он чувствует не как все, — настаивал Спиди, который никогда не брал в руки змею и не имел такого желания.

Фэндер тем временем начал телепатический контакт:

— Я прилетел с четвертой, красной, планеты. Понимаете, о чем я говорю?

— Не дурак, — огрызнулся Грейпейт вслух.

— Не надо отвечать голосом. Я принимаю ваши мысли точно так же, как вы принимаете мои. Ваши ответы намного сильнее, чем у мальчика, и вас я могу понять без труда.

— Гх-м! — сказал Грейпейт, не подавая виду.

— Я стремился найти хоть одного взрослого и поговоить с ним, поскольку от детей немного узнаешь. У меня к вам несколько зопросов. Вы не могли бы ответить на них?

— Посмотрим, — сказал Грейпейт, заподозрив неладное.

— Не важно. Отвечайте, если хотите. Мое единственное желание — помочь вам.

— Зачем? — спросил Грейпейт, соображая, какая здесь может быть выгода инопланетянину.

— Нам нужны братья по разуму.

— А зачем?

— Потому что мы невелики числом и бедны ресурсами. Посетив этот голубой мир и планету туманов, мы приблизились к пределам наших возможностей. Но с помощью братьев по разуму мы можем пойти дальше, достичь далеких планет. Я знаю, если мы поможем вам сегодня, вы придете к нам на помощь завтра.

Грейпейт обдумал внимательно все сказанное, совершенно забыв, что внутренняя работа его ума широко открыта собеседнику. Хроническая подозрительность предваряла каждую его мысль. Подозрительность опиралась на богатый жизненный опыт и современную историю. Но его собственный ум обнаруживал в Фэндере искренность. Он сказал:

— Вполне достаточно! Говори дальше.

— Что здесь случилось? — Фэндер обвел щупальцем пространство вокруг.

— Война, — кисло сказал Грейпейт. — Последняя, она же мировая. Вся планета сошла с ума.

— Как же это произошло?

— Вот тут вы меня поймали. — Грейпейт чинно и не спеша стал излагать собственную точку зрения. — Я полагаю, причин было несколько. Так что, вполне вероятно, просто множество причин наложились друг на друга.

— Каких же?

— Разница в положении. Одни отличались цветом тел, другие — состоянием умов, и они не могли жить вместе. Одним хотелось побольше простору, побольше жратвы. Мир переполнился, и никто уже не мог пропихнуться туда, не выпихнув другого. Мой старик много рассказывал мне перед смертью и всегда заканчивал одним: если бы народ имел здравый ум и контролировал рождаемость, то этого могло и не быть…

— Ваш старик? — вмешался Фэндер. — Вы имеете в виду родителей, вашего отца? Разве вы сами всего этого не застали?

— Нет. Я ничего не видел. Я сын того, кто был сыном сына выжившего.

— Давайте вернемся в пещеру, — вмешался Спиди, уставший от этого немого разговора. — Я хочу показать ему нашу арфу.

Взрослые не обратили на это внимания, и Фэндер продолжил:

— Вы не думаете, что могли уцелеть и другие?

— Трудно сказать, — Грейпейт воспринял эту мысль без энтузиазма. — Может, бродят где на другой стороне земного шара, продолжая убивать друг друга, или обречены на голодную смерть, или умирают от заразы.

— А что это за болезнь?

— Не помню, как называется. — Грейпейт озадаченно поскреб маковку. — Мой старик говорил несколько раз, да я запамятовал. Да и что мне с того названия. Он сказал, что еще отец рассказывал ему, что болезнь была частью войны, она была изобретена и распространена с умыслом — и до сих пор не дает нам покоя.

— Каковы же ее симптомы?

— Жар и головокружение. Появляются черные опухоли под мышками. За сорок восемь часов ты становишься мертвее мертвого, и тебя уже ничем не спасти. Первые схватывают ее те, кто постарше. Затем заболевают и дети, если они не успеют как можно быстрее покинуть заболевших стариков.

— Совершенно незнакомая мне болезнь. — сказал Фэндер, неспособный определить признаки искусственно культивированной бубонной чумы. — В любом случае, я не специалист в медицине. — Он посмотрел на Грейпейта. — Но вы, похоже, избежали ее.

— Повезло, — предположил Грейпейт. — Или, может, я просто не мог подхватить заразы. До сих пор жив не только я, но и легенда о том, что в незапамятные времена несколько человек были невосприимчивы к этой хвори, будь я проклят, если знаю почему. Может, я один из этих огнестойких — но не особо рассчитываю на это.

— Так вот почему вы держитесь подальше от этих детей?

— Верно. — Грейпейт посмотрел на Спиди. — На самом деле я не должен был идти с этим парнем. Рядом со мной у него меньше шансов, чем без меня.

— Весьма осмотрительно с вашей стороны, — осторожно заметил Фэндер. — Особенно принимая во внимание, что вам, должно быть, одиноко.

Грейпейт ощетинился, и поток его мыслей стал агрессивнее:

— Я не горюю без компании. Я сам могу присмотреть за собой. Я живу в одиночку с тех самых пор, как мой старик оставил меня, чтобы окочуриться в одиночестве. Я крепко стою на ногах, чего и всем желаю.

— Я понимаю вас, — сказал Фэндер. — Вы должны простить меня. Ведь я чужестранец. И сужу по собственным чувствам. Я тоже время от времени бываю одинок.

— Как же так? — спросил Грейпейт, поглядев на него с удивлением. — Неужто вы хотите сказать, что вас оставили на произвол судьбы?

— Именно.

— Эх, человек! — пылко воскликнул Грейпейт.

«Человек!» Это была картинка, напоминавшая представление Спиди: образ зыбких очертаний, но с вполне определенным человеческим лицом.

Представитель старшего поколения землян реагировал на то, что он считал, скорее, ситуацией, чем свободным выбором, и реакция пришла на волне симпатии.

Фэндер отозвался тотчас же и твердо:

— Видите, в каких я обстоятельствах. Дружба с дикими животными ничего не принесет мне. Мне нужно мыслящее существо, друг, которому понравилась бы моя музыка и который забыл бы про мою внешность, существо достаточно разумное, чтобы…

— Не уверен, что мы настолько разумны, — вмешался Грейпейт. Он хмуро скользнул взглядом по окрестностям. — Особенно, когда смотришь на это кладбище вокруг и думаешь о том, что такие же слова о разумном произносились во времена моего прадеда.

— Всякий цветок расцветает из пыли прежних цветов, — сказал Фэндер.

— Что это за «цветы»?

Марсианин испытал чувство, схожее с потрясением. Он тут же изобразил телепатически картину: трубчатые лилии, алые и сияющие, — и мозг Грейпейта вертел ее так и сяк, все никак не признавая в ней рыбу, мясо или растение.

— Растения вроде этих. — Фэндер сорвал несколько стеблей зелено-голубой травы. — Только крупнее, красочнее и ароматнее. — Он передал сверкающий образ поля в квадратную милю шириной и длиной, полного трубчатых лилий, красных и сияющих, названия которым он не смог бы подобрать на земном языке.

— Вот так петрушка! — воскликнул Грейпейт. — У нас здесь такого отродясь не водилось.

— Здесь — нет, — внушал Фэндер. — Не здесь. — Он указал на далекий горизонт. — А где-то там — очень даже может быть. Если соберемся, мы сможем составить друг другу компанию в пути и многому научиться друг у друга. Мы можем объединить наши усилия и наши идеи и искать далекие цветы — и не только для себя, но и для других.

— Народ теперь не собирается большой компанией. Все живут семьями, пока чума не разрывает и эти, последние связи. А потом бросают детей. Чем больше толпа, тем выше риск подхватить инфекцию. — Опершись на оружие, он смотрел на собеседника, и его мысли, передаваемые по телепатическому каналу, были хмуро-торжественны. — Как только заболевает один, он тут же уползает, чтобы испустить дух в одиночку. Его кончина — личное дело между ним и Господом, свидетели не нужны. Смерть стала весьма частным делом в наши дни.

— Как, и после стольких лет? Вам не кажется, что к этому времени эпидемия могла кончиться?

— Кто знает. И кто рискнет?

— Я рискну.

— Ну что ж, можешь попробовать. Ты не похож на нас, ты другой. Можешь и не заразиться.

— А может быть, умру, только еще медленнее и мучительнее.

— Все может быть, — согласился Грейпейт, пожав плечами. — Все равно, ведь ты смотришь на это под своим персональным углом — так сказать, со своей колокольни. Тебя же бросили на произвол судьбы. Что тебе терять?

— Жизнь, — ответил Фэндер.

Грейпейт вздрогнул, словно его слегка кольнуло в бок.

— Ну что ж, это рискованная игра. И нет игрока, который мог бы сыграть по большей ставке, чем эта. Поэтому пойдем с нами. — Он сжал ствол ружья так, что побелели костяшки пальцев. — Только помни: в тот момент, как ты подхватишь заразу, ты уйдешь немедленно и навсегда. Если же не уйдешь, я сам убью тебя и отволоку твое тело, даже если заражусь при этом сам. Дети прежде всего, понимаешь?

В убежищах оказалось намного просторнее после пещеры. Восемнадцать детей жили здесь, истощавшие на долгой диете из корней, съедобных трав и редкого кролика, попадавшегося в силки. Самые юные и пугливые привыкли к Фэндеру уже на десятые сутки. Через четыре месяца сверкающий голубой студень стал обязательной частью обстановки их маленького, ограниченного мирка.

Шестеро подростков были пареньками постарше Спиди, один из них даже намного старше, однако все ж таки взрослым его назвать было нельзя. Фэндер учил их игре на своем невиданном инструменте и время от времени, в виде поощрения, брал на десятиминутные экскурсии на грузовых санях по окрестностям. Он строгал кукол для девочек, а также изготавливал странноватого вида домики-купола для кукол и игрушечные креслица со спинками в виде веера, сплетенные из травы. Ни одна из игрушек не была в полном смысле слова марсианской или же земной. Они представляли собой некий трогательный компромисс воображения: марсианское представление о том, как должны выглядеть эти земные предметы, если бы они действительно существовали.

Но тайно, чтобы никому не показалось, что он пренебрегает младшими, он направлял основные усилия на шестерых старших мальчиков, включая Спиди. Фэндер решил, что они — основная сила, на которую мог сейчас рассчитывать этот заброшенный мир. При этом он ни разу не побеспокоился подумать о том, что не технический, гуманитарный мозг также имеет свои достоинства и что могут наступить времена и условия, в которых стоит отойти от узкого взгляда на вещи.

Так что он почел за лучшее сконцентрировать свои усилия на семи старших детях, обучая их все эти долго тянувшиеся месяцы, побуждая их разум, поощряя любопытство и постоянно внушая идею, что страх болезни и смерти может стать разъединяющей народы враждебной догмой, если они не победят его в собственной душе.

Он учил их, что смерть есть смерть: естественный процесс, который следует воспринимать философски и встречать с достоинством, и временами ему казалось, что он не учит их ничему особенному, а просто напоминает им, поскольку глубоко в своих подрастающих умах жила родовая память землян, уже размышлявших над этими проблемами и приходивших к таким же выводам еще за десять-двадцать тысяч лет до этого. И все же он надеялся сдвинуть этот чумовой шлагбаум с пути прогресса и вел детскую логику более быстро к взрослому взгляду на жизнь. В этом отношении он был удовлетворен. Он сделал почти все, что было в его силах.

Как-то раз они организовали концерт, пытаясь спеть, аккомпанируя на его арфе, и время от времени попадая импровизированными строками в такт, затем спорили об относительном достоинстве избранных слов и фраз, пока методом исключения не сочинили самую настоящую песню. Когда из песен вырос репертуар и пение стало более мастеровитым, более отполированным, старик Грейпейт проявил интерес, пришел на один концерт, затем на другой, пока не пристрастился к этому делу, выступая в роли публики, состоявшей из одного человека.

Однажды старший из мальчиков, чье имя было Рэдхед Рыжеголовый, пришел к Фэндеру и ухватился за усик-антенну:

— Чудовище, можно я поработаю с твоим пищевым аппаратом?

— Ты имеешь в виду, что хотел бы посмотреть, как я с ним управляюсь?

— Нет, Чудовище, я знаю, как он работает. — Парень смотрел самоуверенно в большие многофасеточные глаза.

— Тогда как он работает?

— Наполняешь контейнер травой — самыми нежными молодыми побегами, тщательно очищая от корней. Так же стараешься не трогать выключателей и кнопок на аппарате, пока контейнер не наполнится и дверца не будет плотно закрыта. Затем поворачиваешь красный выключатель на триста делений, переворачиваешь контейнер, ставишь зеленый переключатель на шестьдесят. Затем выключаешь, вываливаешь теплую массу из контейнера в самые маленькие формочки и используешь термопресс, пока бисквиты не станут твердыми и сухими.

— Как ты дошел до этого?

— Я много раз наблюдал, как ты делаешь бисквиты. Сегодня утром, пока ты был занят, я попробовал сделать сам. — С этими словами он протянул бисквит. Взяв, Фэндер тщательно его обследовал. Твердый, хрустящий, идеальной формы. Он попробовал на вкус. Превосходно.

Рыжеголовый стал первым механиком, который чинил и обслуживал марсианский аварийный премастикатор — аппарат, измельчающий любую растительную среду, делая ее легкоусваиваемой для любого организма. Такие премастикаторы входили в комплект спасательной шлюпки вместе с аптечкой и прочим подобным инструментом. Семь лет спустя, после того как аппарат сломался, он попробовал привести ее в действие — неудачно, но с побочным эффектом, вызвав целый салют искр. В последующие пять лет он доработал аппарат, увеличив его производительность. За двадцать лет он воспроизвел его и знал теперь ноу-хау, так что мог ставить премастикатор на поточное производство.

Фэндеру оставалось только развести руками, поскольку, как чистый гуманитарий, он имел представление о принципах действия аппарата не больше любого взрослого землянина, понятия не имея о таких вещах, как радиационное пищеварение и обогащение белками. Он мог только поощрять Рыжеголового к дальнейшим поискам и разработкам и предоставить все таланту юного механика — которого у него хватало с избытком.

Подобным же образом Спиди с двумя юношами по прозвищу Блэки Черный и Бигирс Большеухий постепенно прибрали аэросани под свою опеку. В редких случаях, в виде особой привилегии, Фэндер разрешал им взять аэросани на часок покататься самостоятельно. В тот раз они гоняли от рассвета до заката. Грейпейт беспокойно бродил вокруг, с заряженным ружьем под мышкой и еще одним поменьше — за поясом, беспокойно поглядывая на склон холма и исследуя небо во всех направлениях. Виновники переполоха вынырнули в лучах заката, притащив с собой еще одного нездешнего мальчика.

Фэндер собрал провинившихся. Они держались за руки, так что он мог вступить в контакт со всеми тремя одновременно.

— Я очень беспокоился за вас. Энергии саней могло не хватить. А если ее использовать до конца, то больше ее не будет.

Они испуганно смотрели один на другого.

— К сожалению, у меня нет ни знаний, ни возможности перезаряжать сани, когда энергия кончается. У меня не хватает чисто технических знаний моих друзей, оставивших меня здесь одного, — и с этим уж ничего не поделаешь. — Он сделал паузу, посмотрел на них со скорбной миной и продолжил: — Все, что мне известно, — это то, что энергия не уходит безвозвратно, пока санями не пользуются. Если не исчерпать преждевременно запас энергии, ее хватит еще на много лет. — Новая пауза. — А через несколько лет вы будете взрослыми людьми.

— Но, Чудовище, — заметил Черный, — к тому времени мы будем весить гораздо больше, и сани потребуют много больше энергии.

— Что ты сказал? — переспросил Фэндер.

— Больше веса — значит, потребуется больше энергии, — сказал Блэки Черный с видом человека, говорящего нечто логически неопровержимое. — Тут нечего и думать. Это очевидно.

Медленно и очень тихо Фэндер сказал:

— Ты сделаешь это.

— Сделаю что, Чудовище?

— Построишь сотню таких саней или даже лучше — и весь мир откроется перед тобой.

Впредь, с этого самого дня, они ограничивали часом свои вылазки на санях, причем совершали их все реже и все больше времени рылись и копались во внутренностях машины.

У Грейпейта Седой Маковки пусть со скрипом, но стал меняться характер. По крайней мере за два года и последующие три этот рак-отшельник постепенно выползал из своей раковины, стал более разговорчивым, больше стремился к общению с теми, кто постепенно догонял его ростом. Не понимая в точности происходящего вокруг, он присоединился к Фэндеру, сообщая детям остатки земной мудрости, переданные через три поколения отцов. Он учил детей обращению с оружием, которого у него было одиннадцать стволов, причем часть из них хранилась на всякий случай, для замены. Он брал их с собой на раскопку патронов, преподавая азы славного и опасного дела следопыта-трофейщика, роясь глубоко под истлевшими фундаментами, разрывая затхлые, засыпанные песком подвалы в поисках амуниции, еще не проржавевшей насквозь.

— Оружие бесполезно без патронов, а патроны когда-нибудь да кончаются.

Это оказалось правдой — во время своих раскопок они не нашли ни одного патрона.

Из всей житейской премудрости, которую знал, Грейпейт упрямо не раскрывал одну вещь, пока в один прекрасный день Спиди Быстроногий и Рэдхед Рыжеголовый с Блэки Черным на вытянули из него правду. Припертый к стенке, он рассказал им, откуда берутся дети. Он не проводил параллелей с пчелками и цветком, поскольку здесь не было ни того, ни другого. Нельзя сравнивать с тем, чего не существует. Тем не менее он попробовал объяснить суть дела, более-менее удовлетворив их любопытство, после чего потер озадаченно лоб и поспешил к Фэндеру.

— Эта любопытная молодежь не дает мне покоя. Все пытали меня, откуда берутся дети.

— И ты рассказал им?

— Конечно! — Он сел, отдуваясь и беспокойно заглядывая марсианину в глаза. В серых глазах Грейпейта можно было прочесть тревогу. — Я и в мыслях этого не имел, когда бы они не сели мне на голову. Но никто и никогда не заставит меня рассказать это девочкам. Здесь я — кремень. Этого от меня не добьетесь!

— Меня тоже спрашивали несколько раз, — уведомил его Фэндер. — Много рассказать я не мог, потому что не уверен, что у вас в точности такой же способ размножения. Но я рассказал им, как размножаемся мы.

— И девочкам тоже?

— Конечно.

— Господи! — Грейпейт снова потер лоб. — И как они это восприняли?

— Так же, как если бы я им рассказывал, почему небо синее или почему вода мокрая.

— Должно быть, все дело в том, как рассказывать, — предположил Грейпейт.

— Я сказал им, что это поэзия между двумя людьми.

В любом курсе истории, марсианской, венерианской или земной, некоторые годы выделяются своей значительностью. Двенадцатый год после высадки Фэндера на необитаемой планете был выдающимся по ряду событий, каждое из которых хотя и казалось ничтожным в масштабах космоса, но в жизни их маленькой коммуны было поистине грандиозным.

Начать с того, что с помощью премастикатора, усовершенствованного Рэдхедом Рыжеголовым, семеро старших — теперь уже бородатых мужчин — умудрились перезарядить энергетические емкости в выдохшихся уже аэросанях и снова взлетели в воздух, в первый раз за сорок месяцев. Эксперименты привели к тому, что хитроумное изобретение марсиан стало медленным и неповоротливым, значительно сбавило в грузоподъемности, но зато имело гораздо больший радиус охвата территории. Они могли посещать руины отдаленных городов в поисках металлического хлама, годного на строительство новых саней, и уже ранним летом сконструировали еще одну модель, значительно больших размеров, управлять которой было довольно рискованно, но которая тем не менее представляла собой самые настоящие аэросани.

Несколько раз они вместо металлолома привозили людей — те были из разрозненных одиноких семей, жили в подземных убежищах и из последних сил цеплялись за жизнь и за устаревшие обрывки знаний. Поскольку все эти новые контакты происходили сугубо на внутривидовом уровне и никаких телепатических усиков, которые могли отпугнуть противоположную сторону, здесь не требовалось, а также поскольку многих чума пугала меньше, чем одиночество, многие семьи поселились в убежищах, признав Фэндера за своего и прибавив свои сохранившиеся знания к достояниям коммуны.

Таким образом, местная популяция быстро выросла до семи взрослых и четырехсот детей, многие из которых были сиротами. Они постепенно раскапывали обвалившиеся и прежде неиспользуемые места, образовав в результате 20–30 коммун поменьше, каждая из которых могла быть изолирована от других в случае эпидемии.

С необыкновенным воодушевлением было встречено появление еще четырех саней, по-прежнему громоздких и неуклюжих, но несколько менее опасных в управлении. Появился также и первый каменный дом, настоящее наземное сооружение, прочно и устойчиво стоявшее под неприветливыми небесами, словно вызов непокорного человечества, доказавшего, что оно на лестнице эволюции все же на несколько ступеней выше кроликов и крыс. Коммуна предоставила дом Блэки и Свитвойс Сладкоголосой, которые объявили о своем желании соединиться. Один из взрослых, заявивший, что знаком с тем, как это делается, произнес торжественные слова над счастливой парочкой на глазах у многочисленных свидетелей, в то время как Фэндер обхаживал жениха, как лучшего марсианина.

На исходе лета Спиди вернулся из одиночной многодневной поездки и привез с собой в санях старика, мальчика и четверых девочек: все со странными, нездешними чертами лица. С желтоватой кожей, черными волосами, черными миндалевидными глазами, они говорили на языке, которого никто не понимал.

Пока новоприбывшие осваивались с местной речью, Фэндер послужил телепатическим переводчиком, поскольку картинки-образы получались однотипными, независимо от фонетики разных языков. Четыре девочки были тихими, скромными и очень красивыми. Через месяц Спиди женился на одной из них, чье имя напоминало мягкий звон ручья и означало Драгоценный Камешек Лин.

После свадьбы Фэндер отыскал Грейпейта и сунул ему телепатический усик в правую руку.

— Получается, на вашей планете внутривидовые различия намного шире, чем на Марсе. Может, эти сложности и привели к войне?

— Не знаю. Ни разу не видел таких желтокожих. Должно быть, живут неблизко отсюда. — Он почесал бороду, словно помогая мыслям двигаться. — Знаю только, что мой старик рассказывал мне и что его старик рассказывал ему. Больше ничего не знаю. Было много людей самого разного сорта. И разношерстных.

— Они не были бы такими разными, если бы почаще любили друг друга.

— Может, и так, — согласился Грейпейт.

— Наверное, большинство людей, сохранившихся в этом мире, еще могут собраться здесь, пережениться и получить менее отличных друг от друга детей. Разве они в конечном счете не останутся тем же самым — человечеством Земли?

— Наверное.

— Все, говорящие на одном языке, разделяющие одинаковую культуру. Если они станут мало-помалу распространяться по планете, постоянно поддерживая при этом контакт с помощью аэросаней, постоянно и непрерывно делясь знаниями, прогрессом, откуда возьмутся различия?

— Не знаю, — уклончиво сказал Грейпейт. — Я не так молод и не могу закидывать удочку так далеко, даже в мечтаниях.

— Какая разница, сколько лет тому, кто мечтает. — Фэндер на мгновение смутился. — Если ты начинаешь чувствовать, что не успеваешь, ты отыскиваешь преемника. Дальше события идут своим чередом. Насколько я могу понять, все развивается уже вполне и без моего участия. Зритель видит большую часть игры, и возможно, потому я испытываю чувство, которого ты не замечаешь.

— Какое еще такое чувство? — спросил Грейпейт, посмотрев на него подозрительно.

— Что эта планета делает новый виток в развитии. Где была пустыня — там теперь коммуна. Уже построен дом, и это не последнее достижение. Они теперь говорят еще о шести. А потом речь пойдет о шестидесяти, о шестистах, затем о… — Тут он сделал небольшую, но многозначительную паузу. — Шести тысячах. Поговаривают о том, чтобы поднять затонувший трубопровод и качать через него воду из северного озера. Построены сани. Скоро будет воссоздан премастикатор, а возможно, и защитные силовые экраны. Дети учатся. Все меньше слышно о твоей устрашающей заразе, во всяком случае, не слыхать, чтобы кто-нибудь умирал. Я чувствую энергию и талант, которые могут вырасти с потрясающей быстротой, пока все не хлынет через край бурным потоком — и станет человеческим гением! Я чувствую, что я, как и ты, тоже отстал от жизни.

— Чепуха, — сказал Грейпейт и сплюнул. — Чем дольше спишь, тем чаще мучают кошмары.

— Возможно, это потому, что они все делают сами — и делают лучше, чем я. И я не могу найти нового дела. Будь я техником-профессионалом, я бы уже давно открыл новый фронт работ. Будь я физиком, а не лириком. Но, к несчастью, я не профессионал. Думаю, пришло время вернуться к последнему невыполненному делу, в котором ты мог бы мне помочь.

— А что за дело?

— Когда-то, очень давно, я написал стихотворение. Оно было посвящено изящной вещице, предмету красоты, ради которой я остался на этой планете. Не знаю в точности, что имел в виду ее создатель, и, может быть, мои глаза увидели в ней совсем не то, что вкладывал в нее автор, но я написал стихотворение, чтобы выразить свои чувства к его творению.

— Хм! — сказал Грейпейт, не проявляя особого интереса.

— Там, у подошвы, есть пласт вышедшей на поверхность горной породы, который можно отшлифовать и использовать как постамент. На нем я бы хотел запечатлеть эти стихи. Я хотел бы запечатлеть их дважды: на языке Марса и на земном языке. — Фэндер замялся в нерешительности и продолжил: — Надеюсь, никто не сочтет это самонадеянной дерзостью с моей стороны. Но вот уже много лет минуло с той поры, когда я написал эти строки, — и случай может больше не представиться.

— Мысль понял, — задумчиво проговорил Грейпейт. — Ты хочешь, чтобы я, стало быть, изложил твои стишата нашими буквами, чтобы ты мог потом переписать их?

— Да.

— Дай мне твои перо и блокнот. — Грейпейт присел на камень, не без труда, поскольку чувствовал тяжесть возраста. Пристроив блокнот на коленях, он поднял руку с пером наготове, другой не выпуская контактное щупальце. — Порядок — поехали.

И начал вычерчивать значки в ответ на мыслеобразы Фэндера, старательно, крупным почерком. Закончив, он отдал блокнот.

— Асимметрично, — сказал Фэндер, осмотрев диковинные угловатые буквы и впервые пожалев о том, что не освоил земной письменности. — А не мог бы ты подогнать их к нашему алфавиту?

— Но это именно то, что ты сказал.

— Это твой перевод того, что я сказал. Мне же нужно уравновесить строчки двух разных письменных систем, понимаешь, Седая Маковка? Ты не смог бы попробовать еще раз?

Попробовали еще раз, и потом было еще четырнадцать попыток, пока Фэндер не остался доволен внешним видом строчек и букв, недоступных его пониманию.

Взяв бумажку, он отыскал свой бластер, пошел к гранитной глыбе, выступавшей из земли у основания предмета, вдохновившего его на стихи, и отполировал до плоской, ровной поверхности. Отрегулировав луч, он вырезал канал У-образной формы в дюйм глубиной и запечатлел поэму в длинных, без знаков препинания, аккуратных марсианских завитушках. С меньшей уверенностью и намного большим старанием он повторил стихи в земных угловатых иероглифах. Он так отдался работе, что не заметил, как уже с полсотни человек наблюдали за его действиями. Они безмолвствовали. В полном молчании они читали стихи и смотрели на источник его вдохновения, и так и остались там, в торжественном молчании, когда он ушел.

Остальное население коммуны посетило это место на следующий день, с рвением паломников к какой-нибудь священной гробнице. Все стояли подолгу, и все уходили в молчании. Никто не хвалил творение Фэндера, но никто и не ругал его, никто не обвинил его в попытке породнить марсианское с тем, что было чисто земным. Единственным откликом стала растущая решимость людей преобразить эту планету.

В этом отношении Фэндер сделал больше, чем думал.

Чума пришла на 14-й год. Двое саней доставили несколько семей издалека, и через неделю по их прибытии дети заболели, покрывшись сыпью.

Металлические гонги возвестили тревогу, все оставили свои дела, зараженный участок был изолирован и взят под охрану, людей охватила паника, многие готовились к бегству. Такой грозный поворот событий мог нанести сокрушительный удар по слабым корням новой цивилизации.

Фэндер нашел Грейпейта, Спиди и Блэки, вооруженных до зубов, перед беспокойной толпой, в которой мелькали искаженные страхом лица.

— Почти сто человек в карантине, — говорил Грейпейт толпе. — И далеко не все из них — больные. Может, еще и пронесет. Если уцелеют они, еще меньше опасности для вас. Повременим немного.

— Вы только послушайте, кто это говорит, — раздался голос из толпы. — Да если бы у тебя не было иммунитета, тебя бы еще полвека назад закопали в землю.

— То же касается большинства, — оборвал его Грейпейт. Он обвел взглядом толпу, держа ружье на сгибе локтя; его глаза воинственно блестели. — Хватит разглагольствовать, говорю я вам: никто не уйдет, пока не выяснится наверняка, чума это или что другое. — Он взял оружие на изготовку. — Или кто-нибудь хочет получить пулю в лоб?

Прервавший оратора стал продираться вперед. Это был смуглый мускулистый мужчина, и его черные глаза с вызовом глядели на Грейпейта.

— Пока есть жизнь, есть и надежда. Если мы выберемся отсюда, то будем жить и вернемся, когда зараза пройдет, если она пройдет когда-нибудь. И ты сам знаешь это. Так что плевал я на твои пустые угрозы. — Расправив бычьи плечи, он направился к выходу.

Ружье Грейпейта уже было наведено, когда он почувствовал, что Фэндер тронул его плечо. Несколько секунд он стоял как вкопанный, словно прислушиваясь. Затем опустил оружие и окликнул беглеца.

— Я иду в карантинную зону, и Чудовище со мною. Мы разберемся, что там происходит, и не останемся в стороне. Мы ничего не добьемся, оставаясь в стороне. — Часть слушателей одобрительно загудела. — Может, нам не удастся исправить положение, но по крайней мере будем знать, в чем проблема.

Уходивший остановился, оглянулся, посмотрел на него и Фэндера и сказал:

— Вы не сможете этого сделать.

— Почему?

— Заразитесь сами. А от ваших трупов пользы не прибавится.

— А как же мой иммунитет? — спросил Грейпейт, поигрывая ружьем.

— Чудовище может подхватить чуму, — парировал паникер.

— Ну и кому какое дело? — поинтересовался Грейпейт.

Он застал паникера врасплох. Тот в замешательстве соображал, что бы такое сказать, избегая в то же время встретиться взглядом с марсианином, и наконец ляпнул невпопад:

— Не вижу причины рисковать кем бы то ни было.

— Он рискует, потому что ему все равно, — парировал Грейпейт. — И я не какой-нибудь выскочка — я рискую, потому что стар и бесполезен и не хочу лишнего геморроя.

С этими словами он спрыгнул вниз и упрямо зашагал к карантинной зоне, в сопровождении Фэндера, скользившего рядом. Крепыш-паникер замер, завороженно глядя им вслед. Толпа заволновалась, не зная, что предпринять — то ли благоразумно остаться, то ли броситься за уходящими, чтобы остановить их. Спиди и Блэки собирались примкнуть к отважным, но им не дали.

Никто из взрослых не заболел, и умирать никто не собирался. Дети в карантинной зоне прошли один за другим одинаковые стадии болезни: желтизну, высокую температуру и сыпь, пока эпидемия кори не миновала. Лишь через месяц после того, как отболел последний ребенок, Грейпейт и Фэндер вышли оттуда. Столь безопасное течение и случайное исчезновение этой подозрительной заразы заставили качнуться маятник доверия и привести его в движение. Всеобщее воодушевление дало новый толчок развивающейся цивилизации. Все больше появлялось аэросаней, обслуживающих механиков, пилотов. Все больше прибывало людей, и все больше прежних земных премудростей по крохам собиралось вместе с ними.

Теперь человечество было готово к стремительному старту, вооруженное спасенными знаниями веков, и торопилось претворить дела в жизнь. Мученики Земли были не примитивными дикарями, но выжившими представителями гениального рода, на девять десятых вымершего, но все еще не уничтоженного. Каждый вносил свою лепту в восстановление прежней цивилизации, испепеленной ядерным взрывом.

Когда на двадцатый год Рэдхед воспроизвел премастикатор, холм, с которого все началось, уже окружали восемь тысяч каменных домов. Общественный дом по размерам в семьдесят раз больше обычного, с громадным куполом из позеленевшей меди, высился на окраине города. Плотина сдерживала озеро с севера. С западной стороны был построен медицинский центр. Энергия и талант пятидесяти рас воздвигли этот город и продолжали строить его. Среди них были девять полинезийцев, четверо исландцев и еще один, костлявый и смуглый, который оказался последним из семинолов.

По окрестностям города росли и ширились фермы. Тысяча початков кукурузы, уцелевших в одной из долин Анд, распространилась на десятки тысяч акров. Буйволы и козы были привезены издалека взамен лошадей и овец, которых больше никто нигде не видел, — и никто не мог сказать, почему одни виды выжили, в то время как другие вымерли. Лошади исчезли, в то время как буйволы, выбиравшие средой обитания места, богатые водой, продолжали жить и размножаться. Представители рода собачьих охотились свирепыми стаями, в то время как кошачьи исчезли со сцены межвидовой борьбы.

Небольшие растения, несколько клубней и совсем немного семенных видов могли существовать и культивироваться для пропитания человека. Но не осталось цветов для утоления голодных душ. Человечество продолжало жить, довольствуясь тем, что было доступно. На большее рассчитывать не приходилось.

Фэндер отстал от жизни. Ему больше не для чего было жить, не считая песен и любви окружающих. Во всем остальном, кроме арфы и песен, люди опередили его. Ему ничего не оставалось, как платить собственной любовью за их любовь и привязанность и ждать смерти с фаталистическим спокойствием существа, чья миссия на этой планете выполнена.

В конце года похоронили Грейпейта. Он умер во сне, в неведомом возрасте, ушел из жизни спокойно, без драматических сцен, да и в жизни-то этот человек никогда не отличался красноречием. Ему отвели место упокоения на холме перед общественным домом, Фэндер сыграл над ним погребальную песнь собственного сочинения, а Драгоценный Камешек, жена Спиди, посадила на могиле самые нежные травы.

Следующей весной Фэндер позвал к себе Спиди, Блэки и Рэдхеда. Он свернулся на постели и дрожал. Мужчины взялись за руки, чтобы он мог разговаривать со всеми одновременно.

— Я готов подвергнуться моей амафа.

Ему чрезвычайно трудно было передать в доступных пониманию мыслеобразах то, что было за пределами их земного опыта.

— Это неизбежная возрастная ступень, во время которой мой род должен засыпать сном покоя. — Казалось, случайное упоминание «своего рода» для них было странным и пугающим откровением, новой перспективой, о которой никто из людей еще не задумывался.

Фэндер продолжал:

— Я должен оставаться в одиночестве, пока не наступит кома.

— И как долго она продлится, эта кома, Фэндер? — с тревогой спросил Спиди.

— Она может растянуться от четырех земных месяцев до года, или же…

— Или же что? — Спиди не ждал успокаивающего ответа. Его проворный ум быстро угадал привкус опасности, спрятанной глубоко в подсознании марсианина. — Или же — она может не кончиться никогда?

— Она может не кончиться никогда, — неохотно признал Фэндер. Он снова вздрогнул всем телом, ощупывая себя усиками. Его сверкающее голубое тело заметно потускнело. — Шанс невелик, но он есть.

Глаза Спиди расширились, когда его ум попытался свыкнуться с мыслью о том, что Фэндера может не стать как данности, незыблемой и вечной, каким всегда представлялся ему инопланетянин. Блэки и Рэдхед были ошеломлены не меньше.

— Мы, марсиане, существа не вечные, — мягко заметил Фэндер, стараясь, чтобы слова его доставили как можно меньше боли. — Все смертны, и здесь, и там. Тому, кто пережил амафа, дается прожить еще много счастливых лет — но не все переживают амафа. Это испытание, которое следует встретить и пройти от начала до конца, как и все остальное в жизни.

— Но…

— Мы не велики числом, — продолжал Фэндер. — Размножаемся медленно, и многие из нас умирают на половине обычного жизненного пути. По космическим стандартам, мы слабый и неразвитый народ, сильно нуждающийся в поддержке умного и сильного. Вы умны и сильны. Всегда помните это. Когда бы мой народ ни посетил вас вновь, или любые другие пришельцы, вы должны встретить их с доверием умного и сильного.

— Мы встретим, — пообещал Спиди. Взор его блуждал по сторонам, вбирая тысячи крыш, медный купол и прекрасное изваяние на холме. — Мы сильные.

Продолжительная дрожь прошла по телу бесформенного пучеглазого существа.

— Я не хочу, чтобы меня оставляли здесь, праздно спящим среди кипения жизни, как дурной пример молодым. Я предпочел бы, чтобы меня перенесли в пещеру, где мы впервые стали друзьями и росли вместе, узнавая и понимая друг друга. Замуруйте меня там. Не позволяйте никому тревожить мой покой, пока я сам не восстану в назначенный час. — Фэндер слабо шелохнулся, его конечности развернулись, вялые как никогда. — Мне очень жаль, что я вынужден просить вас перенести меня туда, в одиночество. Пожалуйста, простите меня. Я должен был оставить этот мир несколько позже и не смог… не смог… сделать это сам.

Их лица были сама тревога, и их мысли гудели колоколами печали. Сбегав за шестами, они соорудили носилки и отнесли его в пещеру. Длинная безмолвная процессия выстроилась за ними, пока они шли туда. Когда они с удобством разместили его в пещере и принялись замуровывать вход, толпа наблюдала за ними с той же угрюмой торжественностью, с которой смотрела на его запечатленные в камне стихи.

Он уже превратился в тугой комок тускло-голубой плоти с подернувшимися пленкой глазами, когда они заделали вход, оставив его в темноте и дреме, которая могла растянуться на вечность. На следующий день маленький бронзовокожий человечек пришел к пещере, а с ним еще восемь детей, держащих в руках кукол. Пока дети смотрели, он приделал над входом блестящие металлические буквы, с сердечной скорбью и великим старанием выполнив это добровольное дело.

Марсианское судно вышло из стратосферы. За прозрачной полосой экрана, опоясывающего брюхо корабля, светились громадные многофасеточные глаза членов экипажа — голубых существ кошмарной наружности. Перед ними плыли верхние слои облаков, напоминая снежную равнину, скрывающую планету.

Капитан Рдина чувствовал напряжение и ответственность момента, хотя его судну не выпало чести первым высадиться на эту планету. Капитан Шкива, уже давно ушедший в отставку ветеран космоса, сделал это многие годы назад. И тем не менее вторая экспедиция тоже метила в анналы истории, и члены экипажа ощущали трепет первооткрывателей.

Один из членов команды, извиваясь что было мочи, приполз из другого конца опоясывающей корабль диафрагмы. Сигнальные усики прибывшего тряслись, будто случилась авария.

— Капитан, мы только что заметили объект, исчезнувший за линией горизонта.

— Что за объект?

— Он выглядел, как гигантские аэросани.

— Такого не может быть.

— Нет, капитан, конечно же, такого быть не может, это просто исключено — но это именно то, на что больше всего похож неопознанный летающий объект.

— И где он теперь? — командирским голосом произнес Рдина, глядя в ту сторону, откуда прибыл собеседник.

— Нырнул в нижние слои атмосферы.

— Вероятно, вы ошиблись. От слишком долгого наблюдения могут быть зрительные галлюцинации. — Он замолчал на миг, когда кольцевой экран стал покрываться пеленой облаков. Рдина внимательно смотрел, как серая стена тумана скользила вверх, пока судно продолжало плавно спускаться. — В старых отчетах однозначно говорится о том, что здесь нет ничего, кроме пустыни и диких животных. Здесь нет никакой разумной жизни, кроме какого-то чудака из второсортных поэтов, которого Шкива высадил здесь. Двадцать против одного, что он не выжил за эти годы. Скорее всего, его сожрали дикие звери.

— Сожрали? Они что, едят мясо? — воскликнул собеседник, казалось, совершенно отвергая такую мысль.

— Здесь все возможно, — кивнул Рдина, которому понравился такой необузданный полет собственной фантазии. — Кроме аэросаней. Это очевидная нелепость.

В это момент он был вынужден прекратить обсуждение по той простой и очевидной причине, что корабль, выскользнувший из облаков, и сомнительные аэросани оказались плывущими бок о бок. Их даже можно было рассмотреть в деталях, и бортовые приборы регистрировали отчетливое гудение двигателей многочисленных летательных модуляторов.

Двадцать марсиан замерли, наблюдая своими выпученными глазами громадную штуковину, размером в половину их корабля. А сорок гуманоидов с аэросаней разглядывали их с таким же пристальным вниманием. Корабль и сани продолжали спускаться бок о бок, в то время как оба экипажа завороженно изучали друг друга, и это продолжалось, пока они одновременно не коснулись земли.

Наконец, ощутив легкий толчок о землю, капитан Рдина пришел в себя и огляделся по сторонам. Он увидел множество домов, медный позеленевший купол, изваяние на холме и сотни землян, высыпавших из города прямиком к его судну.

Он сразу обратил внимание, что ни одна их этих диковинных двуногих форм жизни не проявляет к пришельцам ни малейшего признака отвращения или испуга. Они галопом сбежались к месту посадки и выглядели дико самоуверенными. Такого капитан не ожидал от существ, столь разительно отличавшихся по виду и морфологии.

Это несколько потрясло его, он даже пробормотал про себя:

— Они не паникуют — отчего же нам паниковать?

Он лично вышел встретить первого из землян, преодолев опасение и стараясь не обращать внимание на то, что многие из них несли нечто похожее на оружие. Возглавлявший процессию землянин, крепкого сложения, с бородой лопатой, так сноровисто ухватил его сигнальный усик, словно бы занимался этим всю жизнь.

Последовала картинка быстро бегущих конечностей:

— Меня зовут Спиди.

Корабль опустел через несколько минут. Никакой марсианин не упустит возможности подышать свежим воздухом. Их первый визит был к предмету, стоявшему на холме. Рдина постоял неподвижно, разглядывая; экипаж сгрудился полукругом, земляне стояли молчаливой толпой позади.

Это была гигантская каменная статуя земной женщины. Она была широкоплечей, большегрудой, широкобедрой и носила просторные складчатые одежды, доходившие до самых подошв тяжелых ее башмаков. Спина слегка согнута, голова чуть накренилась, а лицо спрятано в больших натруженных ладонях. Рдина тщетно пытался разглядеть за пальцами черты усталого крестьянского лица. Он долго смотрел на нее, пока глаза не опустились к надписи под монументом. Пропустив земные слова, он без труда пробежал глазами привычную марсианскую вязь:

Плачь, моя страна, твои сыны уснули, Пепел твоих домов, твоих расшатанных башен. Плачь, страна моя, о страна моя, плачь! По птицам, что не споют, по исчезнувшим цветам. Конец всему, Молчания часы. Плачь! Моя страна.

Подписи не было. Рдина размышлял над этим несколько долгих минут, и никто за это время не шелохнулся. Наконец он повернулся к Спиди, указывая на марсианскую надпись:

— Кто это написал?

— Один из ваших. Он умер.

— А! — сказал Рдина. — Это массовик-затейник из экипажа Шкивы. Забыл его имя. Да и немногие помнят его. Он был всего лишь незначительным поэтом. И как он умер?

— Он приказал нам замуровать его на время какого-то продолжительного, крайне необходимого ему сна и…

— Амафа, — понимающе кивнул Рдина. — И что потом?

— Мы сделали, как он велел. Он предупредил, что может оттуда не вернуться. — Спиди поднял взгляд к небесам, не думая о том, что Рдина может прочесть его скорбные мысли. — Он пробыл там больше двух лет и так и не вышел. — Глаза его вновь смотрели на Рдину. — Не знаю, поймете ли вы меня, но он был одним из нас.

— Думаю, что пойму. — Немного поразмыслив, Рдина спросил: — И как долго тянется период, который вы называете «больше двух лет»?

Люди попытались исчислить его, переводя с земного на марсианский календарь.

— Долго, — произнес Рдина. — Намного дольше, чем обычная амафа. Но ничего из ряда вон выходящего. Случается, по никому неизвестным причинам, и дольше. Кроме того, это же амафа не на Марсе. — Тут он, внезапно оживившись, стал волевым и целеустремленным. Затем обратился к одному из членов экипажа: — Доктор Штрих, у нас случай затянувшейся амафы. Идите в корабль и принесите ваши масла и эссенции.

Когда доктор вернулся, он попросил Спиди:

— Проведите нас туда, где он спит.

У самого входа в пещеру Рдина остановился, увидев надпись из двух слов, сделанную четкими, но непонятными ему буквами. Они гласили:

«ДОРОГОЕ ЧУДОВИЩЕ».

— Интересно, что бы это значило? — сказал доктор Штрих.

— «Не беспокоить», — легко решил его сомнения Рдина, как и полагалось всезнающему капитану. Освободив вход в пещеру, он пропустил Спиди и Штриха вперед, не пустив туда больше никого.

Они появились час спустя. Казалось, все население города собралось перед пещерой. Рдину удивило, что всех не так волновали корабль и экипаж марсиан, как эта простая земная пещера. Конечно же, это не могло быть вызвано интересом к судьбе какого-то мелкого поэта. Тысячи глаз смотрели на них, когда они вышли на солнечный свет.

Распрямляясь, как будто он хотел дотянуться до солнца, Спиди крикнул толпе:

— Он жив, жив! Он выйдет снова через двадцать дней!

Тут же легкая форма безумия овладела двуногими существами. Они состроили гримасы радости и пронзительно затрубили из ротовых отверстий, а некоторые в своем психическом расстройстве зашли так далеко, что принялись молотить друг друга руками.

Двадцать марсиан чувствовали, будто соединились с Фэндером в ту самую ночь. Конституция марсианина особо чувствительна к проявлению массовых эмоций.

ПЕРСОНА НОН ГРАТА.

Он выскользнул из собирающихся сумерек и опустился на другом конце скамейки, отсутствующе глядя через озеро. От заходившего солнца наливались кровью небеса. Утки-мандаринки загребали по малиновым полосам на воде. Парк хранил свой обычный вечерний покой; единственными звуками были шорох листвы и травы, воркование уединившихся парочек да приглушенные сигналы далеких авто.

Как только скамейка вздрогнула, извещая, что я здесь не один, я поднял глаза, ожидая увидеть очередного попрошайку, пытающегося выклянчить денег на ночлег. Контраст между ожидаемым и тем, что открылось моим глазам, был столь разителен, что я взглянул еще раз, стараясь, чтобы он не заметил.

Невзирая на серые тона сумерек, то, что я увидел, было этюдом в черно-белых тонах. У него были тонкие, чувствительные черты лица, белого, как его перчатки и треугольник сорочки. Ботинки и костюм были не столь черны, как его прекрасно очерченные брови и напомаженные волосы. Глаза его были чернее всего: той непроницаемой, сверхъестественной чернотой, что не может быть глубже или темнее. И все же они оживали подспудным тайным блеском.

Шляпы у него не было. Изящная эбеновая трость небрежно покоилась между коленей. Черный плащ на шелковой подкладке был наброшен на плечи. Если он снимался сейчас в кино, то не мог бы лучше изобразить какого-нибудь знатного иностранца.

Я стал думать о нем, чисто автоматически, поскольку больше заняться было нечем. Какой-нибудь европейский эмигрант, решил я. Возможно, выдающийся хирург или скульптор. Или же писатель или художник — скорее всего, последнее.

Я украдкой бросил на него еще один взгляд. В тающем свете заката бледный профиль казался орлиным. Скрытый тайный блеск в глазах усиливала темнота. Плащ придавал ему особую величавость. Деревья простирали над ним ветви, как будто предоставляя приют и покровительство на всю долгую, долгую ночь.

Ни единого намека на страдания не замечалось на его лице. Оно не имело ничего общего с потасканными, морщинистыми лицами, какие попадались мне везде: лица, навсегда запечатлевшие память о кандалах, кнуте и лагере смерти. Напротив, оно хранило смесь дерзости и спокойствия, уверенности в твердом убеждении, что придет день и события повернутся в другую сторону. Вдруг ни с того ни с сего я решил, что передо мной музыкант. Я мог бы представить, как такой человек дирижирует грандиозным хором в 50 тысяч голосов.

— Обожаю музыку, — сказал он бархатистым баритоном.

Его лицо повернулось ко мне, блеснув пробором в черной напомаженной шевелюре.

— В самом деле? — Эти неожиданные слова застали меня врасплох. Как-то, незаметно для себя, я высказал свои мысли вслух. Довольно жалким голосом я поспешил спросить:

— И какого рода музыку?

— Вот эту. — Эбеновой тростью он показал мир вокруг. — Символ уходящего дня.

— Да, это умиротворяет, — согласился я.

— Это мое время, — сказал он. — Время, когда день уходит — как все когда-нибудь уйдет из этого мира.

— Да, так, — сказал я за отсутствием другого ответа.

Мы помолчали немного. Медленно горизонт наливался кровью с неба. Город зажег свои огни, и бледная луна плыла над его башнями.

— Вы не местный? — обратился наконец я к нему с вопросом.

— Нет. — Опустив длинные тонкие кисти на трость, он устремил вперед сосредоточенный и задумчивый взор. — У меня нет родины. Я изгнанник.

— Сочувствую…

— Спасибо, — коротко сказал он.

Я не мог просто сидеть рядом, оставив его томиться в собственной скорби. На выбор оставалось либо продолжить беседу, либо удалиться. Безотлагательной необходимости для ухода не было, и поэтому я продолжил:

— Не могли бы вы рассказать об этом подробнее?

Он вновь повернул голову, изучая меня пристальным взором, как будто только сейчас обратил внимание на мое существование. Странный свет в его очах ощущался почти физически. На его устах появлялась снисходительная улыбка, демонстрирующая безукоризненные зубы.

— Я обязан это сделать?

— Нет, что вы. Но иногда это помогает выкинуть из головы лишние мысли.

— Сомневаюсь. Кроме того, я только отниму у вас время.

— Как раз это не важно. Я все равно его трачу понапрасну.

Снова улыбнувшись, он стал вычерчивать тростью невидимые круги перед черными ботинками.

— В нынешний день и век это слишком хорошо известная история, — начал он. — Некий лидер так ослеплен собственной славой, что считает себя неспособным на промахи. Он отвергает совет и не терпит критики. Он поощряет культ своей личности, выставляя себя окончательным арбитром во всем, от рождения до смерти, и, таким образом, сам приводит в действие маховик своего низвержения. Он создает семена собственного разрушения. Это неизбежно в данных обстоятельствах.

— И совершенно справедливо, — поддержал я его. — К черту диктаторов!

Трость выскользнула из его ладоней. Он поднял ее, лениво поигрывая, и возобновил свои круги.

— Восстание сорвалось? — предположил я.

— Да. — Он посмотрел на круги и перечеркнул их тростью. — Оно показало свою слабость и преждевременность. Затем пришла чистка. — Его сияющие тайным блеском глаза прошлись по стоявшим на страже деревьям, словно по рядам безмолвных часовых. — Я создал эту оппозицию режиму. И по-прежнему думаю, что это оправданно. Но я не могу вернуться обратно. До сих пор…

— Лучше всего забыть об этом. Теперь вы в свободной стране и можете здесь неплохо устроиться.

— Не думаю. Меня сюда никто особо не звал. — Голос незнакомца стал глубже. — Да и вообще, меня нигде не ждут.

— О, да перестаньте! — возразил я. — Каждого кто-то где-то да ждет. Не впадайте в хандру. Помимо прочего, свобода — превыше всего.

— Никто не свободен, пока он не ушел от противника. — Незнакомец посмотрел на меня с раздражением и замешательством, как на юнца, которому еще предстоит поучиться у жизни:

— Когда ваш противник прибирает к рукам контроль над всеми каналами информации и пропаганды, когда он использует их, чтобы представить собственную картину событий и полностью затушевать мою версию случившегося, когда он пытается ложь выдать за правду, а правду за ложь, для меня почти не остается надежды.

— Ну что ж, это ваша точка зрения. Что ж поделать, если вы так остро чувствуете пережитое. Но со временем вы должны это забыть. Здесь вы в совсем ином мире. Мы вольны говорить все, что угодно. Любой может сказать о том, что ему нравится, и писать, что ему заблагорассудится.

— Если бы только это было правдой…

— Это правда, — настаивал я, слегка раздраженно. — Здесь вы можете назвать даже Раджу Бэмского заносчивым, обожравшимся паразитом, если пожелаете. Никто не может запретить вам это, даже полиция. Мы свободны, я же сказал вам.

Он встал, возвышаясь на фоне обступивших нас деревьев. Со скамейки мне показалось, что он необычно высокого роста. Луна освещала его лицо, наполняя бледным жутким свечением.

— Ваша вера удобна, но необоснованна.

— Нет! — настаивал я.

Он развернулся. Плащ взлетел за его плечами, вздымаясь волнами в легком ночном ветре, похожий на могущественные крылья.

— Мое имя, — вкрадчиво произнес он, — Люцифер.

И после этого остался только шепот ветра.

ДЫШИТЕ… НЕ ДЫШИТЕ.

Когда Тейлора вводили в комнату, кандалы на ногах лязгали, а на руках позвякивала цепь. Из-за оков он шел неуклюже, шаркая ногами. И охранники забавлялись тем, что заставляли его идти быстрее, чем он Мог. Ему указали на кресло, стоявшее перед длинным столом. Кто-то толкнул пленника с такой силой, что он потерял равновесие и шлепнулся на жесткое сиденье.

Черные волосы землянина колыхнулись — единственная видимая реакция. Он огляделся. Его глаза были светло-серыми, такими светлыми, что казались ледяными. Взгляд ни дружелюбный, ни враждебный, в нем не читалось ни покорности, ни гнева.

Просто бесстрастный и безразлично холодный взгляд.

Семеро гомбариан, сидевшие с другой стороны стола, рассматривали пленника. Кто с любопытством, кто со скукой, а некоторые с триумфом и высокомерием. Гомбариане принадлежали к гуманоидам, но ведь и гориллы — гуманоиды. На этом сходство кончалось.

— Итак, — начал гомбарианин, сидевший в центре. Он завершал каждое третье слово урчанием, — твое имя Уэйн Тейлор?

Пленник молчал.

— Ты прибыл с планеты, которая называется Земля?

Пленник по-прежнему молчал.

— Давай не будем тратить время, Паламин, — предложил сидевший слева. — Если он не хочет говорить добровольно, будет говорить по принуждению.

— Ты прав, Экстер. — Паламин сунул руку под стол и вытащил молоток с грушевидной головкой. — Как тебе понравится, если все кости на твоей руке, палец за пальцем, сустав за суставом, будут раздроблены?

— Вовсе не понравится, — сознался Уэйн Тейлор.

— Очень разумный ответ, — одобрил Паламин и многозначительно положил молоток на середину стола. — Уже потрачено много дней на то, чтобы обучить тебя нашему языку. За это время даже ребенок научился бы понимать вопросы и отвечать на них. — Он удостоил заключенного тяжелым взглядом. — Ты старался быть чересчур тупым учеником. Но больше тебе не удастся вводить нас в заблуждение. Сейчас ты все расскажешь.

— Хочешь ты этого или нет, — вставил Экстер, облизав тонкие губы, — но ты нам все расскажешь.

— Верно, — согласился Паламин. — Давай начнем все сначала и посмотрим, удастся ли нам избежать пыток. Твое имя Уэйн Тейлор и ты прибыл с планеты, которая называется Земля?

— Я сознался в этом сразу же, как только меня взяли в плен.

— Знаю. Но тогда ты еще плохо говорил на нашем языке, а мы стремимся избежать всяких неточностей. Зачем ты прибыл на Гомбар?

— Я говорил своему учителю об этом по меньше мере двадцать раз. Мой корабль был поврежден, и я случайно…

— Тогда зачем ты его взорвал? Почему ты не вошел с нами в открытый контакт? Почему не попросил нас отремонтировать твой корабль?

— Ни один земной корабль не должен попасть в руки врагов, — решительно сказал Тейлор.

— Врагов? — Паламин попытался принять вид оскорбленной добродетели, но его лицо не было к этому приспособлено. — Раз вы, земляне, совсем ничего не знаете о нас, какое вы имеете право считать нас врагами?

— По прибытии меня не расцеловали, — резко ответил Тейлор. — Когда я садился, в меня стреляли. В меня стреляли, и когда я убегал. За мной охотились, а когда поймали — избили.

— Наши солдаты выполняли свои обязанности, — с благородным негодованием заметил Паламин.

— Сейчас я был бы уже мертв, если бы они не оказались самыми отвратительными стрелками в районе Лебедя.

— А что такое Лебедь?

— Звезда.

— Кто ты такой, чтобы критиковать наших солдат? — вмешался Экстер, бросив на него сердитый взгляд.

— Землянин, — проинформировал его Тейлор, будто этого более чем достаточно.

— Это для меня ничего не значит, — откликнулся Экстер с нескрываемым презрением.

— Не значит, так будет.

— Если бы вам был желателен дружественный контакт, земные власти послали бы большой корабль с официальной делегацией на борту, разве не так? — вновь заговорил Паламин.

— Не думаю.

— Почему?

— Мы не рискуем большими кораблями и значительными людьми, если неизвестно, какой их ожидает прием.

— А кто добывает эту информацию?

— Космические разведчики.

— Ага! — Паламин огляделся с гордостью пигмея, который поймал слона. — Так что, в конце концов ты признаешь, что ты — шпион?

— Я — шпион только в глазах неприятеля.

— Наоборот, — вмешался субъект с тяжелой челюстью, сидевший справа. — Раз мы говорим, что ты шпион, то ты шпион и есть.

— Хорошо, будь по-твоему, — уступил Тейлор.

— Это уж нам судить.

— Можешь быть в этом уверен, мой дорогой Боркор, — успокоил его Паламин и снова повернулся к пленнику. — Сколько всего землян?

— Около двенадцати миллиардов.

— Он лжет, — заявил Боркор, жадно пожирая глазами молоток.

— На одной планете не может проживать такое количество разумных существ, — поддержал его Экстер.

— Они разбросаны на нескольких десятках планет, — сказал Тейлор.

— И снова лжет, — настаивал Боркор.

Отмахнувшись от него Пал амин спросил:

— А сколько у них космических кораблей?

— К сожалению, простым космическим разведчикам не доверяют тайн статистики флота, — холодно ответил Тейлор. — Могу лишь сказать, что я не имею ни малейшего представления.

— Какое-то представление ты должен иметь.

— Я могу высказать свои предположения, только ты сам решай, чего они стоят.

— Итак?

— Миллион.

— Чепуха! — заявил Паламин. — Полнейший абсурд.

— Ну и прекрасно! Тысяча… Или любое другое число, которое ты сочтешь разумным.

— Так мы ни к чему не придем, — выразил недовольство Боркор.

— А чего вы ожидали? — обратился к своим соотечественникам Паламин. — Если бы мы послали шпиона на Землю, стали бы мы набивать его секретнейшей информацией? Чтобы он выдал ее врагам, если его поймают? Или мы сказали бы ему ровно столько, чтобы хватило для выполнения поставленной перед ним задачи? Идеальный шпион — это проницательный невежа, способный все воспринять и не способный ничего выдать.

— Идеальный шпион не попался бы в ловушку, — злобно заметил Экстер.

— Спасибо тебе за приветливые слова, — вступил в разговор Тейлор. — Если бы я прибыл сюда как шпион, вы бы не увидели ни моего корабля, ни тем более меня.

— Ну, так куда же ты в таком случае направлялся, прежде чем вынужден был сделать посадку на Гомбар? — спросил Паламин.

— К другой звездной системе.

— Не обращая внимания на эту?

— Да.

— Почему?

— Я летел туда, куда мне было приказано.

— Твои россказни неубедительны. — Паламин откинулся назад и осуждающе посмотрел на него. — Совершенно неправдоподобно, чтобы космический исследователь миновал одну звездную систему ради другой, расположенной дальше.

— Я направлялся к двойной звезде, у которой по меньше мере сорок планет, — объяснил Тейлор. — А в этой системе их только три, поэтому она считалась менее важной.

— Как, несмотря на то что мы заселили все три планеты?

— Откуда нам было знать? Никто здесь раньше не пролетал.

— Теперь знаете, — зловеще пробормотал Экстер.

— Знает только он, — поправил Паламин. — И чем дольше не узнают, тем лучше для нас. Когда чуждая форма жизни сует свое рыло в нашу систему, нам нужно время, чтобы собраться с силами.

Все одобрительно закивали.

— Так вот каков ваш образ мышления, — задумчиво протянул Тейлор.

— Что ты имеешь в виду?

— Вы полагаете само собой разумеющимся, что встреча должна вести к столкновению, а затем и к войне.

— Мы были бы первостатейными дураками, если бы думали по-другому и позволили захватить себя врасплох, — подчеркнул Паламин.

Тейлор вздохнул:

— Ныне мы укрепились на сотне планет без единой битвы. Потому что мы не лезем туда, где нас не хотят видеть.

— Представляю себе, — саркастически откликнулся Паламин. — Вам говорят убирайтесь, и вы любезно сматываетесь. Это противоречит инстинкту.

— Вашему инстинкту, — возразил Тейлор. — Мы не видим смысла тратить время и деньги на межзвездную войну, когда можно потратить и то, и другое на исследование и развитие.

— Так, значит, в вашем флоте нет боевых кораблей?

— Конечно же есть.

— И много?

— Хватит, чтобы справиться с вами.

— Пацифисты, вооруженные до зубов, — объявил Паламин остальным. Те понимающе улыбнулись.

— Лжецы всегда непоследовательны, — произнес Экстер с апломбом. Он уставился каменным взглядом на пленника.

— Если вы так заботливо избегаете неприятностей, то зачем вам нужны боевые корабли?

— Потому что у нас нет гарантий, что вся Вселенная разделяет нашу политику: живи сам и давай жить другим.

— Объясни подробнее.

— Мы никому не досаждаем. Но когда-нибудь кому-нибудь может прийти в голову досадить нам.

— Тогда вы начинаете войну?

— Нет. Начнет войну другие. Мы ее выиграем.

— Чистейшая уловка, — сказал Экстер Паламину и остальным. — Эта технология непонятна разве что идиоту. Они заселили сотню планет. На большинстве планет никакого сопротивления не было, потому что некому было сопротивляться. На других — туземцы, слабые и отсталые, они знают, что их борьба обречена на поражение, потому и не борются. Но на любой планете, достаточно сильной и решившей сопротивляться, — такой, например, как Гомбар — земляне быстренько примут сопротивление за недозволенное вмешательство в свои дела. Они начнут утверждать, что им угрожают. И это будет их моральным оправданием войны.

Паламин взглянул на Тейлора.

— Что скажешь на это?

Выразительно пожав плечами, Тейлор сказал:

— Политический цинизм такого сорта давно устарел там, откуда я прилетел. Ничем не могу помочь, раз уж вы отстали от нас в умственном развитии на десять тысяч лет.

— Мы собираемся сидеть здесь и позволять пленнику в цепях оскорблять нас? — гневно обратился Экстер к Паламину. — Предлагаю казнить его и всем разойтись по домам. Я например по горло сыт пустой болтовней.

— Я тоже, — согласился один из гомбариан; он выглядел закоренелым подхалимом.

— Терпение, — посоветовал Паламин, а потом обратился к Тейлору: — Ты утверждаешь, что тебе было приказано исследовать двойную систему Хплора и Риди?

— Если ты имеешь в виду ближайшую двойную звезду, то да. Таково было мое предписанное направление.

— Предположим, вместо этого тебе бы сказали изучить нашу Гомбарианскую систему. Как бы ты поступил?

— Я подчиняюсь приказам.

— Ты прилетел бы тайно и стал бы потихоньку везде высматривать и вынюхивать?

— Не обязательно. Если бы с первого взгляда вы мне показались дружелюбно настроенными, я бы появился перед вами открыто.

— Он увиливает от ответа, — настаивал Экстер, все так же полный гнева.

— Что бы ты делал, если бы был не уверен в нашей реакции? — продолжал Паламин.

— То же, что делал бы любой на моем месте, — резко ответил Тейлор. — Околачивался бы поблизости, пока не убедился в ваших намерениях.

— Тем временем старался бы избежать плена?

— Конечно.

— И если тебе не понравилось наше поведение, ты доложил бы о нас, как о неприятеле?

— Да.

— Вот и все, что мы хотели узнать, — подытожил Паламин. — Твои признания равносильны признанию в шпионской деятельности. И не имеет значения, приказывали ли тебе сунуть свой излишне любопытный нос в нашу или какую другую систему — все равно ты — шпион, — он повернулся к остальным. — Все согласны?

Члены судилища хором ответили:

— Да.

— Такие, как ты, достойны лишь одной судьбы, — заключил Паламин. — Ты вернешься в свою камеру и будешь находиться там до времени официальной казни. Уведите его.

Охранники выбили из-под Тейлора кресло и пинками заставили подняться. Они тащили пленника быстрее, чем тот мог идти. Скованный землянин спотыкался и чуть не падал. Но он нашел время бросить от дверей один быстрый взгляд назад, и взгляд его бледных глаз казался ледяным.

Когда тот тюремщик, что постарше, принес ужин, Тейлор спросил:

— А как у вас здесь казнят?

— А как это делают там, откуда ты прилетел?

— Никак.

— Никак? — Тюремщик удивленно моргнул. Поставив поднос на пол, он сел на скамью возле Тейлора, оставив решетку из толстых железных прутьев широко открытой. Рукоятка его пистолета маячила в соблазнительной близости от руки пленника.

— Тогда как же вы справляетесь с опасными преступниками?

— Мы лечим их всеми доступными эффективными средствами, включая операции на мозге. Неизлечимых же мы отвозим на одиночную планету, оставленную исключительно для них. Пусть варятся там в собственном соку.

— Какой расточительный способ, — высказал свое отношение охранник. Будто случайно, он вытащил свое оружие, направил на стену и нажал кнопку. Ничего не произошло.

— Не заряжен, — сказал он.

Тейлор не откликнулся.

— И не пытайся выхватить его у меня, а тем более удрать. Тут бронированные двери и полным-полно охраны.

— Мне нужно избавиться от наручников, прежде, чем затевать что-то, — осторожно проговорил Тейлор. — А как насчет подкупа?

— Это чем же? У тебя нет ничего, кроме одежды, да и ту сожгут, когда ты умрешь.

— Что ж, забудем об этом. — Тейлор громко звенел кандалами. Он выглядел раздраженным. — Ты еще не сказал мне, как я умру.

— Тебя публично задушат, — сообщил тюремщик. Он облизал губы без видимой причины. — Все казни производят в присутствии населения. Мало знать, что справедливость восторжествовала, нужно еще и видеть, как она торжествует. Так что смотрит каждый. К тому же это зрелище дисциплинирует. — Он снова облизнул губы. — Замечательный спектакль.

— Да уж, конечно.

— Тебя поставят на колени спиной к столбу, руки и ноги крепко свяжут, — объяснял тюремщик, со стороны могло показаться, что он читает важное наставление. — В столбе просверлена дырка на уровне твоей шеи. Шею захлестнут веревочной петлей, веревку пропустят сквозь дырку и обмотают вокруг палки с другой стороны столба. Палач вращает палку и тем самым затягивает петлю, быстро или медленно, в зависимости от настроения.

— Полагаю, когда к нему приходит артистическое вдохновение, он продлевает агонию жертвы, несколько раз ослабляя и натягивая веревку, — догадался Тейлор.

— Нет, нет, ему запрещено так поступать, — уверил тюремщик, не заметив сарказма в словах землянина. — Не во время финальной казни. Такой метод используется только для того, чтобы добиться признания у упорствующего. Мы — справедливый и мягкосердечный народ, понимаешь?

— Ты меня утешил.

— Так что тебя удушат быстро и эффективно. Я видел множество казней, но пока еще не приходилось видеть непрофессиональных. Тело тяжелеет и повисает на веревках, глаза вылезают из орбит, язык вываливается, чернеет, и наступает смерть. Сделать смерть быстрой и максимально безболезненной — вот в чем заключается искусство палача. Тебе действительно не о чем беспокоиться.

— Похоже, беспокоиться действительно не о чем, судя по тому, как ты все описал, — сухо проговорил Тейлор. Я воистину наверху блаженства. — Он немного подумал и спросил: — А когда меня поведут на казнь?

— Сразу же после того, как кончится твоя игра, — сообщил тюремщик.

Тейлор недоуменно посмотрел на него:

— Игра? Какая игра? Что ты имеешь в виду?

— У нас принято позволять осужденному сыграть свою последнюю игру против искусного игрока, выставленного нами. Когда игра кончается, осужденного уводят и душат.

— Не важно, выиграет он или проиграет?

— Результат не имеет значения. Его казнят, невзирая на то, победитель он или проигравший.

— По-моему, это безумие, — нахмурившись, сказал Тейлор.

— Это потому, что ты — чужак, — откликнулся тюремщик. — Но ты, конечно, согласишься с тем, что преступник, стоящий перед лицом неминуемой смерти, должен получить некую компенсацию или даже привилегию провести последние минуты в борьбе за жизнь.

— Совершенно бесполезной борьбе.

— Может быть. Но каждая минута отсрочки драгоценна для осужденного. — Тюремщик возбужденно потер руки. — Скажу я тебе, нет ничего более восхитительного, более захватывающего, чем чей-то предсмертный матч с искусным игроком.

— Вот как?

— Понимаешь, осужденный не способен полностью сосредоточиться на игре. С одной стороны, его голова занята мыслями о нависшем над ним роке, в то время как у противника нет такой ноши. С другой стороны, он не дает своему противнику ни выиграть, ни проиграть. Он концентрирует все свои способности на том, чтобы предотвратить окончательный результат и тянет игру как можно дольше. Конечно же, все это время его мысленно и морально подстегивает осознание того, что конец приближается.

— И от этого вы получаете огромное удовольствие, — подытожил Тейлор.

Тюремщик прикусил губу.

— Много раз я видел, как преступник, обливаясь холодным потом, играет с искусством, порожденным безнадежностью. Потом наконец наступает финал. Он падает в обморок и скатывается с кресла. Мы уносим его на казнь вялым, как пустой мешок. Когда он приходит в себя, то уже стоит на коленях, лицом к толпе, и ждет первого поворота палки.

— Не стоит и беспокоиться, — решил Тейлор. — Никакой игрок долго не протянет.

— Обычно — нет, но я знаю и исключения, хороших и умелых игроков, которые умудрялись оттянуть смерть на четыре-пять дней. Был один такой парень, профессиональный игрок в ализик, так он ухитрился шестнадцать дней избегать конца. Он был так хорош. Какая жалость, что ему пришлось умереть. Многие видеозрители очень жалели, когда наступил конец.

— Так вы передаете эти предсмертные матчи по видео?

— Это самое популярное шоу. Всех пригвождает к стульям.

— Хм-м-м. — Тейлор немного подумал и спросил: — Предположим, осужденный был бы способен тянуть игру год или больше, позволили бы ему это?

— Конечно. Никого не пошлют на смерть до того, как завершится его последняя игра. Полагаю, это можно назвать суеверием. Более того, правила таковы, что во время игры осужденного хорошо кормят. Если он хочет, то может есть, как король. Все равно они редко едят.

— Почему?

— Они так нервничают, что их желудки отказываются принимать пищу. Некоторые буквально болеют во время игры. Когда я вижу такого, я знаю, что до конца следующего дня он не протянет.

— Ты здесь часто развлекаешься, — предположил Тейлор.

— Очень часто, — согласился тюремщик. — Но не всегда. На плохих игроков поступают жалобы от видеозрителей. Они начинают игру, сразу же все портят, их уводят к позорному столбу, и с ними покончено. Для всех нас огромное удовольствие, когда осужденный ведет настоящую битву.

— Так, значит, у меня никаких шансов. Я не знаю гомбарианских игр, а вы не знаете земных.

— Любой игре можно научиться за короткое время, а выбор принадлежит тебе. Естественно, тебе не позволят выбрать такую игру, ради которой тебя придется выпустить. Нужно выбрать что-то такое, во что можно играть, находясь в этой камере. Хочешь добрый совет?

— Давай.

— Сегодня вечером прибудет официальное лицо, чтобы обговорить условия состязания, после чего он подберет тебе подходящего партнера. Не проси, чтобы тебя обучили одной из наших игр. И не важно, каким бы хитроумным ты ни старался быть, твой противник будет лучше, потому что ему все будет знакомо, а тебе — чуждо. Выбери одну из игр своей планеты и таким образом получишь преимущество.

— Спасибо за совет. Это бы помогло, если бы поражение означало смерть, а победа жизнь.

— Я тебе уже сказал, что результат не имеет значения.

— Вот я и говорю. Какой смысл выбирать?

— Ты выбираешь между смертью утром и смертью следующим утром. — Тюремщик встал со скамьи, вышел, запер решетку. — В любом случае, я принесу тебе описание наших комнатных игр. Тебе хватит времени прочитать его до прихода официального лица.

— Очень мило с твоей стороны, — вздохнул Тейлор. — Но мне кажется, ты зря тратишь свое время.

* * *

Уэйн Тейлор остался один и задумался. Нельзя сказать, чтобы мысли его были приятными. Профессия космических разведчиков является одной из самых рискованных, и никто не знает этого лучше, чем сами разведчики. Каждый охотно относится к опасностям по древнему принципу, считая, что они всегда случаются с кем-то другим. На этот раз он сам попал в опасное положение. Тейлор провел пальцем по внутренней части воротничка, который показался ему чересчур тугим…

Когда он вынырнул из облаков и наткнулся на два самолета, те тут же открыли огонь по иллюминаторам и люкам, Тейлор мгновенно нажал кнопку сигнала тревоги «Д». Тут же его радиопередатчик начал передавать короткое сообщение, в котором указывались его координаты, и эта планета была определена как вражеская территория.

Чуть раньше, за тысячу миль от этой планеты, в космосе, он сообщил о своем намерении совершить вынужденную посадку и передал те же самые координаты. Таким образом, это подтвердит его первое сообщение. По прикидкам Тейлора, за это время сигнал тревоги должен был быть отправлен по меньшей мере сорок раз.

Сразу же после посадки он включил взрыватель замедленного действия и пустился наутек. Самолеты все еще жужжали где-то поблизости. Один из них спикировал на приземлившийся корабль как раз тогда, когда произошел взрыв. Самолет исчез во вспышке. Другой набрал высоту и кружил наверху, руководя поисками. Судя по скорости, с которой появились военные отряды, Тейлора угораздило шлепнуться в милитаризованный район, набитый болванами в униформе. Тем не менее он заставил их побегать шесть часов и покрыл расстояние в двадцать миль, прежде чем его взяли. Тогда он выразил свое неудовольствие кулаками и ногами.

Так что теперь он не знал, получили ли земные станции, работающие на прием, его повторяющийся «Д»-сигнал. Скорее всего, получили, потому что это был канал высшего приоритета, на котором поддерживалась круглосуточная вахта. И Тейлор ни на мгновение не сомневался, что, получив сообщение, его не оставят на произвол судьбы.

Но что бы они ни предприняли, будет слишком поздно. В этот самом секторе патрулировал «МАКЛИН», новейший, самый большой и наилучшим образом вооруженный линкор. Если «МАКЛИН» окажется неподалеку, то и для него, чтобы долететь до Гомбара с максимальной скоростью, потребуется десять месяцев. А если он вернулся в порт (его время от времени заменяют более старыми и медлительными кораблями), то задержка может достигнуть двух лет.

Два года — слишком долго. Впрочем, десять месяцев тоже долго. Он не может ждать и десяти недель. На самом деле, весьма вероятно, у него нет и десяти дней. Ох, время, время, почему это человек не может растянуть тебя, как резину?

Вернулся охранник, просунул книгу сквозь прутья.

— Вот, возьми. Ты достаточно хорошо знаешь наш язык, чтобы понять, о чем тут написано.

— Спасибо.

Тейлор растянулся во весь рост на скамье и принялся быстро, но внимательно читать. Некоторые страницы он пролистывал, бегло просмотрев, потому что игры описывались слишком коротко, упрощенно, по-детски, и на них не стоило обращать внимания. Он не удивился, обнаружив, что некоторые игры были чуждыми вариациями широко известных земных игр. Гомбариане играли в карты, например, но их было восемьдесят в колоде, с десятью мастями.

Ализик оказался большей и усложненной версией шахмат, с четырьмястами полями на доске и сорока фигурками у каждого игрока. Эту игру некто растянул на шестнадцать дней. И она была единственной в книге, которую, по-видимому, можно было так долго тянуть. Некоторое время Тейлор обдумывал ализик, прикидывая, смогут ли власти — и видеоаудитория — вынести игру, в которой делают один ход за десять часов. Он сомневался. В любом случае, он не может запретить своему искусному партнеру сделать ответный ход за пять секунд.

Да, вот что ему нужно на самом деле. Игра, которая замедляет его партнера, несмотря на его попытки ускорить игру. Игра, которая со всей очевидностью игра, а не трюк, чтобы каждый дурак мог с первого взгляда видеть, что она определенно имеет конец. Однако это должна быть такая игра, какую его противник не мог бы закончить, выиграть или проиграть, как бы сильно он ни старался.

Не было такой игры на всех трех планетах Гомбара, на сотню миров от Земли, или на мириадах еще не открытых планет. Такой игры не могло быть, потому что если бы она и была, в нее никто не играл. Людям нужен результат. Нет таких дураков, которые станут тратить время, скакать на игрушечной лошадке, которая никуда не привезет, потворствовать пустому вздору, который может надоесть самым отъявленным занудам.

Нет таких дураков!

Нет?

Он встал со скамьи и принялся мерить шагами камеру, словно встревоженный тигр.

* * *

У официального представителя был громадный живот, как бурдюк, маленькие свиные глазки и елейная улыбка, казавшаяся приклеенной. Его манеры напоминали поведение циркового шпрехшталмейстера, собиравшегося объявить рекордный трюк.

— Ах, — сказал он, заметив книгу, — так ты изучил наши игры?

— Да.

— Надеюсь, ты не нашел ни одной подходящей.

— Ты надеешься? — Тейлор вопросительно посмотрел на него. — Почему?

— Приятно будет посмотреть на игру, основывающуюся на каких-то других правилах, не известных в нашем мире. Подлинно новая игра доставит всем много удовольствия. С тем условием, конечно, — добавил он поспешно, — что ее легко понять и что ты не выиграешь слишком быстро.

— Что ж, — сказал Тейлор, — должен признать, что я скорее справлюсь с тем, что знаю, чем с тем, чего не знаю.

— Отлично, отлично! — с энтузиазмом произнес гомбарианин. — Ты предпочтешь играть в земную игру?

— Верно.

— На твой выбор накладываются ограничения.

— Какие же?

— Был у нас такой осужденный, убийца, так он хотел поиграть со своим противником в такую игру: кто вперед поймает луч и засунет его в бутылку. Это бессмысленно. Ты должен выбрать игру, которая несомненно имеет конец.

— Понимаю.

— Во-вторых, тебе нельзя выбрать игру, требующую сложной и дорогостоящей аппаратуры, которую нам придется долго изготовлять. Если приспособления нужны, то они должны быть простыми и дешевыми в изготовлении.

— Это все?

— Да… если не считать того, что полные правила игры должны быть описаны тобой недвусмысленно и четко. Как только игра начнется, нужно точно придерживаться этих правил, и никакие поправки вносить не разрешается.

— А кто санкционирует мой выбор после того, как я опишу игру?

— Я.

— Отлично. Вот во что я хочу играть. — Тейлор все в деталях объяснил, взял ручку и сделал грубый набросок. Когда он закончил, гомбарианин забрал рисунок и сунул себе в карман.

— Странная игра, — произнес он, — но она, к сожалению, не кажется, мне слишком сложной. Ты действительно рассчитываешь не сдаваться по крайней мере целый день?

— Надеюсь.

— Может быть, даже два?

— Если повезет.

— Тебе очень пригодится везение! — Он задумчиво помолчал и с сомнением покачал головой. — Какая жалость, что ты не додумался до какой-нибудь более сложной и изощренной версии ализика. И аудитория была бы довольна, и ты получил бы себе больший срок жизни. Все были бы довольны, если бы ты побил рекорд затяжки перед казнью.

— В самом деле?

— Все ожидают нечто сверхъестественное от инопланетянина.

— Они и увидят новинку, верно?

— Да, конечно, — гомбарианин все еще выглядел недовольным. — Да что там… жизнь твоя, ты сам и борись за то, чтобы продлить ее подольше.

— Мне некого будет проклинать, кроме себя, когда настанет конец.

— Верно. Игра начнется завтра, сразу же после полудня. Потом все будет в твоих руках.

Он ушел, тяжелые шаги замерли в коридоре. Через несколько минут появился тюремщик.

— Что ты выбрал?

— Арки-маларки.

— Как? Что это такое?

— Земная игра.

— Прекрасно, воистину прекрасно. — Тюремщик возбужденно потер руки. — Он санкционировал ее полностью?

— Да.

— Так что у тебя есть все основания продлить свое существование. Ты должен быть осторожным, чтобы избежать ловушки.

— Какой ловушки?

— Твой партнер будет играть на выигрыш так быстро и решительно, как только сможет. Этого от него и ожидают. Но как только он решит, что не сможет выиграть, он начнет играть на проигрыш. Ты не сможешь точно определить, когда он сменит тактику. Многие были пойманы на этом и обнаруживали, что игра кончена, прежде чем успели осознать это.

— Но он должен придерживаться правил, верно?

— Конечно. Ни тебе, ни ему не позволят нарушать правила. Иначе игра превратится в фарс.

— Мне это подходит.

Откуда-то снаружи донесся тонкий вопль, будто рысь налетела на кактус. Затем последовало шарканье ног, тупой удар и такие звуки, будто что-то волочили по полу. Дверь вдали со скрежетом открылась и с лязгом захлопнулась.

— Что происходит? — спросил Тейлор.

— Должно быть, кончилась игра Лагартина.

— А это кто такой?

— Политический убийца. — Тюремщик бросил взгляд на часы. — Он выбрал рамсид, карточную игру. Она длилась около четырех часов. С него хватит. Конец пришел этой дряни.

— А теперь его потащили на большую выжималку?

— Конечно, — охранник спросил, не спуская с него глаз: — Нервничаешь?

— Ха-ха, — безрадостно хихикнул Тейлор.

* * *

Приготовления велись не в его камере, как он ожидал. Состязание, в котором будет участвовать инопланетянин, оказалось большим событием. Тейлора отвели по тюремным коридорам в большую комнату, где стоял стол с тремя креслами. Еще шесть кресел стояло вдоль стены, в каждом из которых сидел охранник в униформе и с оружием. Это был отряд вышибал, готовых к действиям в тот момент, когда игра подойдет к концу.

В углу комнаты стоял большой черный ящик с двумя прямоугольными отверстиями, в которых поблескивала пара линз. Вероятно, это и была видеокамера.

Пододвинув кресло к столу, Тейлор сел и одарил ледяным взглядом свою аудиторию. Узколицый субъект с круглыми, как бусинки, крысиными глазками занял кресло напротив. Чиновник с брюхом-бурдюком погрузился в оставшееся кресло. Тейлор и Крысоглаз обменялись взглядами. Землянин смотрел на противника с холодной уверенностью, тот — глубокомысленно и садистски.

На столе стояла доска, из которой торчали три длинных деревянных колышка. На левом колышке была колонка из шестидесяти четырех дисков, постепенно уменьшающихся в диаметре. Больший — внизу, меньший — наверху. Все это очень походило на детскую пирамидку.

Не тратя времени даром, Бурдюк сказал:

— Эта земная игра называется арки-маларки. Колонку с диском нужно переложить с колышка, на котором они лежат, на любой из двух колышков. Они должны остаться в том же порядке: самый маленький вверху, самый большой — внизу. Игрок, чей ход завершается построением пирамидки, выигрывает. Обоим понятно?

— Да, — сказал Тейлор.

Крысоглаз ответил ворчанием.

— Существуют три правила, — продолжал Бурдюк, — которые следует строго соблюдать. Ходы делаются по очереди. За один ход можно переложить только один диск. Нельзя класть диск на меньший по размеру. Обоим понятно?

— Да, — сказал Тейлор.

Крысоглаз снова хрюкнул.

Бурдюк достал из кармана крошечный белый шарик и осторожно бросил его на стол. Шарик подпрыгнул пару раз, покатился и упал со стороны Крысоглаза.

— Ты начинаешь, — сказал Бурдюк.

Без колебаний Крысоглаз взял самый маленький диск с вершины пирамиды на первом колышке и надел его на третий.

«Плохой ход», подумал Тейлор. Не меняя выражения лица, он переместил второй по размеру диск с первого колышка на второй…

Самодовольно ухмыльнувшись безо всякой причины, Крысоглаз снял самый маленький диск с третьего колышка и положил его поверх диска Тейлора на второй колышек. Тейлор тут же переложил верхний диск с пирамидки на первом колышке на освободившийся третий.

Через час Крысоглазу стало ясно, что первый колышек не только для того, чтобы держать пирамидку. Его тоже нужно использовать. Самодовольная улыбка сползла с его лица и заменилась все возрастающим раздражением, так как часы ползли, а ситуация стала во много раз более сложной.

К полуночи они все еще сидели за столом и перекидывали диски с колышка на колышек, как сумасшедшие, а игра далеко не продвинулась. Крысоглаз теперь ненавидел первый колышек, особенно ежели ему приходилось класть на него диск, а не снимать. Бурдюк, все так же не снимая свой приклеенной улыбки, объявил игру отложенной до утра следующего дня.

* * *

На следующий день долгая и напряженная игра продолжалась от рассвета до заката и прерывалась только два раза — игрокам подавали еду. Оба игрока играли быстро и сосредоточенно, не задумываясь делали ходы друг за другом и, казалось, соперничали друг с другом в стремлении скорее достигнуть конца игры. Ни один зритель не мог бы пожаловаться на медленную игру. Четыре раза Крысоглаз по ошибке пытался положить большой диск поверх маленького, и его тут же призвал к порядку рефери в тучном облике Бурдюка.

Прошли третий, четвертый, пятый и шестой день. Теперь Крысоглаз играл со смесью мрачной подозрительности и безнадежности. Колонка дисков на первом колышке вырастала так же часто, как и уменьшалась.

Хотя Крысоглаз и пришел в отчаяние, но дураком он не был. Он хорошо понял, что задача перекладки дисков с колышка на колышек выполняется. Но прогресс в выполнении этой задачи был ужасающе медленным. Более того, со временем он становился еще медленнее. В конце концов он совсем перестал понимать, как же проиграть эту игру, а еще меньше — как выиграть.

К четырнадцатому дню Крысоглаз сдал настолько, что слабыми автоматическими движениями перекладывал диски в бездумной, незаинтересованной манере создания, вынужденного выполнять противную и тяжелую работу. Тейлор оставался столь же невозмутимым, как бронзовый Будда, что тоже не способствовало улучшению душевного состояния Крысоглаза.

На шестнадцатый день опасность возросла, хотя Тейлор и не подозревал этого. Уже в момент, как он вошел в комнату, он почувствовал в воздухе атмосферу возросшего интереса и возбуждения. Крысоглаз выглядел еще более мрачным. Бурдюк сидел насупившись. Даже флегматичные, туповатые стражники проявляли слабые признаки оживления. К наблюдателям присоединились четверо тюремщиков, свободных от выполнения обязанностей. И видеоящик проявлял большую, чем обычно, активность.

Не обращая внимания ни на что, Тейлор сел на свое место, и игра продолжилась. Глупо потратить свою жизнь на перекладывание дисков с колышка на колышек, но позорный столб еще глупее. С любой точки зрения землянину стоило продолжать. Естественно, так он и делал, перекладывал диски, когда наступал его ход, и следил за своим противником.

В полдень Крысоглаз внезано встал из-за стола, подошел к стене, пнул ее изо всех сил и громко высказался — и все это удивительно по-земному и по-деревенски. Бурдюк мягко упрекнул Крысоглаза за пустую трату времени, чтобы высказать свой патриотизм. Крысоглаз продолжал играть с угрюмым видом шалуна, которого позабыла поцеловать матушка.

Поздно вечером Бурдюк остановил игру, повернулся к объективам видеокамеры и напыщенно сказал:

— Игра продолжится завтра — на семнадцатый день!

* * *

Когда на следующее утро тюремщик просунул сквозь решетку завтрак, Тейлор обратился к нему:

— Что-то ты запоздал. Я уже должен был играть.

— Сказали, что сегодня до обеда ты не понадобишься.

— Вот как? Что за суета тут поднялась?

— Вчера ты побил рекорд, — проинформировал тюремщик, неохотно выражая восторг. — До сих пор никто не затягивал игру до семнадцатого дня.

— Так что, мне подарили утро, чтобы я отпраздновал это событие? Да? Очень милосердно с их стороны.

— Понятия не имею, к чему эта задержка, — сказал тюремщик. — Никогда не слышал, чтобы прерывали игру.

— Как ты полагаешь, игру остановили насовсем? — спросил Тейлор, чувствуя легкое удушье. — Как ты думаешь, они официально объявят игру законченной?

— Нет, такого быть не может. — Тюремщик будто даже ужаснулся этой мысли. — Мы не можем накликать на себя проклятие мертвеца. Крайне важно, чтобы осужденный сам выбрал время своей казни.

— Почему?

— Потому что так всегда было, всегда.

Он ушел, чтобы раздать завтрак другим заключенным, оставив Тейлора мучиться над этим объяснением. «Потому что так было всегда». Недурная причина. На самом деле, ее даже можно считать хорошей. Тейлор и сам может назвать несколько бессмысленных, нелогичных обычаев, существующих на Земле, только потому, что «так всегда делалось». Таким образом, неизменяемые обычаи гомбариан ничуть не хуже и не лучше обычаев землян.

Хотя Тейлора несколько успокоили слова тюремщика, он ничего не мог с собой поделать и чувствовал себя все хуже и хуже по мере того, как шло время. Но ничего и не происходило. После шестнадцати дней игры он уже и во сне перекладывал диски с колышка на колышки… В отсрочке, которую ему предоставили, было что-то угрожающее.

Снова и снова Тейлор уловил себя на мысли о том, что инопланетяне ищут эффективный способ закончить игру, не пренебрегая в то же время условностями. Когда они найдут такой способ… если найдут… они тут же объявят игру законченной, уведут его и притянут к столбу очень тугим галстуком.

После обеда, когда он уже совсем погрузился в пессимизм, за ним пришли. Его живенько, подбадривая толчками и пинками, отвели в ту же комнату, что и раньше. Игра возобновилась, будто и не прерывалась. Длилась она едва тридцать минут. Неожиданно Бурдюк велел остановиться, Тейлор вернулся в свою камеру.

* * *

Вечером его снова вызвали. Он шел неохотно, потому что эти внезапные и короткие приступы игры сказывались на его нервах гораздо сильнее, чем те, что продолжались целый день. Раньше он точно знал: его ведут играть в арки-маларки с Крысоглазом. Сейчас он не был уверен, что не станет главным персонажем в пьесе, от которой аж дух захватывает, причем в буквальном смысле.

Как только он вошел в комнату, то сразу осознал, что на сей раз все будет происходить совершенно по-другому. Доска с дисками и колышками все еще стояла в центре стола. Но Крысоглаз отсутствовал, так же, впрочем, как и вооруженный отряд. Его ждали трое: Бурдюк, Паламин и коренастый, крепко сколоченный субъект, у которого было какое-то специфическое отсутствующее выражение.

У Бурдюка был обиженный и недовольный вид. Словно он съел что-то недоброкачественное. Паламин выглядел особенно сердитым и выражал свое недовольство, фыркая, как горячая лошадь. Третий из присутствующих, казалось, был погружен в самосозерцание.

— Садись, — приказал Паламин, брызгая слюной.

Тейлор сел.

— Теперь, Марникот, расскажи ему.

Коротышка очнулся, вспомнив, что находится на Гомбаре, и педантично сказал Тейлору:

— Я редко смотрю видео. Это больше подходит черни, которой нечем заняться.

— К делу, — подстегнул Паламин.

— Но услыхав, что ты собираешься побить вековечный рекорд, — невозмутимо продолжал Марникот, — прошлым вечером я включил видео, — он сделал краткий жест, показывая, что сразу же чует, если что-то дурно пахнет. — Мне сразу же стало ясно: для того чтобы завершить твою игру, потребуется как минимум два в шестьдесят четвертой степени минус единица ходов. — Он снова на мгновение уплыл куда-то, вернулся и мягко добавил: — Это большое число.

— Большое! — сказал Паламин. Он фыркнул так, что колышки покачнулись.

— Предположим, — продолжал Марникот, — что ты будешь перекладывать диски один за одним так быстро, как только можешь, день и ночь, без перерывов на еду и сон, знаешь ли ты, через сколько времени завершится игра?

— Примерно через шесть миллиардов земных столетий, — сообщил Тейлор, будто говорил о четверге на будущей неделе.

— Я не знаю земных способов измерять время. Но могу сказать, что ни ты, ни тысяча поколений твоих потомков не живут так долго, чтобы увидеть конец этой игры. Верно?

— Верно, — признался Тейлор.

— И все же ты говоришь, что это — земная игра?

— Да.

Марникот беспомощно развел руками. Чтобы показать, что ему больше сказать нечего.

Приняв угрожающе хмурый вид, в разговор вступил Паламин.

— Игру нельзя признать за истинную игру, если в нее на самом деле не играют. Ты утверждаешь, что в эту так называемую игру действительно играют на Земле?

— Да.

— Кто?

— Жрецы одного храма в Бенаресе.

— И как долго они играют в нее? — спросил гомбарианин.

— Около двух тысяч лет.

— Поколение за поколением?

— Верно.

— Каждый игрок отдает игре всю свою жизнь, до конца дней, без надежды увидеть результат?

— Да.

Паламин кипел от злости.

— Так почему же они играют?

— Это часть их религиозной веры. Они верят, что в тот момент, когда будет положен последний диск, Вселенная взорвется.

— Они ненормальные?

— Не больше чем те, кто играет в алазик и из-за столь же мизерной цели.

— Наша игра в алазик состоит из ряда отдельных игр, а не является единой бесконечной игрой. Пустую трату времени с недостижимым концом нельзя назвать игрой даже при самом богатом воображении.

— Арки-маларки не бесконечна. Она неопровержимо имеет конец. — Тейлор обращался к Марникоту, как к неопровержимому авторитету. — Верно?

— Да она имеет конец, — произнес Марникот, не в силах отрицать этот факт.

— Так! — воскликнул Паламин более высоким тоном. — Ты думаешь, ты очень умный, да?

— Стараюсь, — сказал Тейлор, серьезно сомневаясь в этом.

— Но мы — умнее, — объявил Паламин с самым тошнотворным выражением. — Ты нас обманул, а теперь мы ответим тебе тем же. Игра имеет конец. Ее можно завершить. А потому она будет продолжаться. Пока не подойдет к своему естественному концу. Ты будешь играть в нее днями, неделями, месяцами, годами, пока в конечном счете не сдохнешь от старости и хронической фрустрации. Настанет время, когда сам вид этих дисков будет сводить тебя с ума, ты взмолишься о милосердной смерти. Но мы осчастливим тебя… ты будешь продолжать играть. — Он триумфально махнул рукой. — Заберите его.

Тейлор вернулся в свою камеру.

Тюремщик принес ужин.

— Мне сказали, что игра будет продолжаться регулярно с завтрашнего утра. Не понимаю, почему ее сегодня прервали.

— Они решили, что я достоин судьбы, которая хуже, чем смерть, — проинформировал Тейлор.

Надзиратель уставился на него.

— Я оказался отпетым негодяем, — пояснил Тейлор.

* * *

Очевидно, Крысоглаза уведомили о создавшейся новой ситуации, поскольку он покрылся броней философского отношения и играл упорно, но без интереса. Тем не менее долгая скука повторяющихся движений раскрасила броню ржавчиной и постепенно проела насквозь.

Сразу же после полудня пятьдесят второго дня Крысоглаз оказался перед перспективой переложить большинство дисков обратно на первый колышек, один за одним. Он скинул башмаки, четырежды пробежался босиком по комнате и заблеял, как овца. Бурдюк потянул шейную мышцу, следя за ним. Двое стражников увели Крысоглаза, который продолжал блеять. Они забыли захватить башмаки.

Тейлор сидел за столом, не спускал глаз с дисков, и пытался подавить внутреннюю тревогу. Что теперь будет? Если Крысоглаз окончательно сдался, то могут счесть, что он проиграл и пришло время познакомиться со столбом и шнурком. И с тем же основанием можно сказать, что неоконченная игра останется неоконченной игрой. Даже несмотря на то, что один из партнеров оказался в психиатрической лечебнице.

Если власти примут за истину первое мнение, ему для самообороны остается только настаивать на последнем. Он должен утверждать со всей оставшейся у него энергией, что раз он не выиграл и не проиграл, то его время еще не пришло. Не так-то будет легко, особенно если ему придется выражать протест, когда его будут волочить за ноги на лобное место. Его главная надежда базировалась на нежелании гомбариан нарушать древние обычаи. Миллионы телезрителей косо посмотрят на правительство, которое попытается исказить любимое суеверие. Да, должен сказать, временами даже этот идиотский ящик бывает полезен.

Ему не стоило беспокоиться. Решив, что продолжение игры станет утонченной формой адских мучений, гомбариане уже заготовили список сменных игроков, выбранных из мелких преступников, чьи амбиции никогда не простирались так далеко, чтобы быть достойными удушения. Так что через некоторое время появился другой противник.

Новичок оказался субъектом с длинным лицом и несколькими подбородками. Он напоминал чрезвычайно ленивую ищейку и, похоже, был способен выговаривать едва ли три слова, а именно: «Не городи чушь». Должно быть, потребовался целый месяц, чтобы научить его перекладывать за один раз только один диск и никогда, никогда, никогда не класть большой диск на меньший. Но каким-то образом его все же научили. Игра продолжалась.

Ищейка протянул неделю. Он играл медленно и задумчиво, будто боялся наказания за ошибку. Частенько его раздражала видеокамера, которая издавала тикающие звуки в краткие, но регулярные промежутки времени. Эти звуки обозначали то короткое время, на которое их выпускали в эфир.

По причинам, известным только ему одному, Ищейка питал отвращение к тому факту, что его облик транслируется на всю планету, и к концу седьмого дня сорвался. Без всякого предупреждения он вскочил с кресла, встал перед телекамерой и проделал ряд быстрых и странных жестов. Эти жесты ничего не означали для наблюдавшего за ним Тейлора, но Бурдюк чуть не свалился со своего кресла. Стражники бросились вперед, схватили Ищейку за руки и за ноги и вынесли его из помещения.

* * *

Ищейку заменил свирепый субъект с тяжелой челюстью, который плюхнулся в кресло, посмотрел на Тейлора и пошевелил волосатыми ушами. Тейлор считал это искусством одним из своих достоинств и тут же пошевелил своими ушами в ответ. У его противника кровь бросилась в лицо.

— Эта змея-землянин передразнивает меня, — проревел он Бурдюку. — Разве я должен мириться с этим?

— Прекрати паясничать, — приказал Бурдюк.

— Я только пошевелил ушами, — ответил Тейлор.

— Это одно и то же, — заявил Бурдюк. — Ты должен воздерживаться от подобных движений и сосредоточиться на игре.

Так все и продолжалось. Диски перекладывались с колышка на колышек, час за часом, день за днем. Противники Тейлора появлялись и исчезали. Где-то в районе двухсотого дня и сам Бурдюк принялся ломать свое кресло с явным намерением развести костер посередине пола. Стражники вывели и его. Появился новый рефери. Брюхо у него было еще больше, и Тейлор немедленно окрестил его Бурдюк-Два.

Как сам Тейлор сохранил здравый рассудок, он так и не понял. Но он продолжал играть, в то время как инопланетяне ломались один за другим. Чересчур уж велика была для него ставка. И все же временами землянин просыпался в холодном поту от кошмаров, в которых он погружался в черные глубины инопланетного моря, а на шею ему был надет диск чудовищного размера. Он потерял счет дням и однажды обнаружил, что руки у него трясутся. Не добавляли ему спокойствия и раздававшиеся по ночам шум и гам. Однажды он спросил тюремщика о причине такого шума.

— Ясно, отказывался идти. Пришлось поколотить его, чтобы подчинился.

— Его игра закончена?

— Да. Этот идиот совместил пять якорей с пятью звездами. Как только он осознал, что наделал, он попытался убить своего противника. — Тюремщик покачал головой с грустным укором. — Такое поведение не приносит пользы. Таких доставляют к столбу избитыми. А если стражники разозлятся на них, то просят палача крутить помедленнее.

— Брр! — Тейлору было неприятно и думать об этом. — Удивительно, что никто не последовал моему примеру. Сейчас каждый должен знать об этой игре.

— Им не позволяют, — сказал тюремщик. — Теперь появился закон, что можно выбирать только известные гомбарианские игры.

Тюремщик неторопливо ушел. Тейлор растянулся на скамье в надежде на тихую спокойную ночь. Какая сегодня дата по земному календарю? Как долго он находится здесь? Сколько ему еще здесь оставаться? Скоро ли он утратит контроль на собой и сойдет с ума? Что с ним сделают, когда он станет слишком безумным, чтобы играть?

Частенько перед тем, как заснуть, Тейлор обдумывал план бегства. Возможно, он смог бы выбраться из тюрьмы, несмотря на решетки, бронированные двери, замки, запоры, засовы и вооруженную охрану. Следовало лишь дожидаться редкой счастливой случайности и ухватиться за нее обеими руками. Но, предположим, он выберется. Что тогда? В любом месте на этой планете он будет столь же заметен, как кенгуру на тротуарах Нью-Йорка. Если бы он смог сделаться хотя бы слегка похожим на гомбарианина, у него появился бы какой-то шанс. Но это невозможно. Ему ничего не оставалось делать, кроме как выигрывать время.

Так он и поступал. Играл и играл, с перерывами только на еду и сон. К трехсотому дню он вынужден был признать себе, что чувствует себя дряхлым стариком. К четырехсотому ему стало казаться, что он играет по крайней мере пять лет и обречен играть вечно. Четыреста двадцатый день не отличался от всех других, если не считать одного: Тейлор не подозревал, что этот день — последний.

* * *

На рассвете четыреста двадцать первого дня никто не пришел за ним, чтобы отвести на игру. Тейлор прождал пару часов, но никто так и не появился. Может быть, его решили сломать, поиграв с ним в кошки-мышки? Вызывая на игру, когда он не ждет, или не вызывая вовсе. Нечто вроде психологической пытки. Когда по коридору проходил тюремщик, Тейлор подошел к решетке и заговорил с ним. Тот тоже ничего не знал и был удивлен.

В полдень принесли еду. Тейлор только успел покончить с ней, как появился отряд стражников во главе с офицером. Они вошли в камеру и сняли с него оковы. Тейлор блаженно раскинул руки и забросал вопросами офицера и его свиту. На него не обращали внимания и вели себя так, словно он украл зеленый глаз маленького желтого бога. Потом его вывели из камеры, провели по коридорам, миновав комнату игр.

Через большую дверь они вышли на открытый двор. Посреди двора стояло шесть коротких стальных столбов. У каждого из которых было отверстие у вершины и подстилка у подножия. Стража флегматично шествовала прямо к столбам. Желудок Тейлора сжался. Отряд протоптал мимо столбов к воротам. Желудок Тейлора благодарно расслабился и встал на место.

За воротами они сели в бронетранспортер, который рванул с места. Транспортер промчался по окраинам города и выехал к космопорту. Все вылезли и промаршировали мимо башни управления на бетонное поле. Тут они остановились.

На посадочном поле Тейлор увидел земной космический корабль. Он был слишком маленьким для боевого корабля, слишком коротким и толстым для разведчика. С недоверчивым восторгом Тейлор узнал в нем спасательную шлюпку линкора. Ему захотелось броситься к ней со всех ног, но вокруг стояли охранники. Они бы не допустили подобных эксцессов.

Тейлор и его «свита» ждали четыре долгих утомительных часа, не сходя с места. И вот на поле с ревом опустилась еще одна спасательная шлюпка и села рядом с первой. Из нее вышла группа существ, большей частью гомбариан. Стражники толкнули Тейлора вперед.

Тот смутно осознавал, что на линии, означавшей полпути, происходит какая-то церемония обмена. Мимо него в противоположном направлении прошла цепочка угрюмых гомбариан. Многие из них были украшены большим количеством латунных медалей и имели гневный вид генералов, только что пониженных в звании до полковников. Он узнал среди них и одного гражданского, Боркора, и, проходя мимо него, с удовольствием пошевелил ушами.

Потом руки друзей помогли Тейлору залезть в люк, и он обнаружил себя сидящим в каюте взлетающего корабля. Юный и старательный лейтенант что-то рассказывал, но Тейлор понимал лишь половину речей лейтенанта.

— …приземлились, захватили двадцать гомбариан и смылись с ними в пространство. Допросили их на языке знаков… были слегка удивлены, когда узнали, что вы еще живы… освободили одного с предложением обменяться пленниками. Девятнадцать бездельников-гомбариан на одного землянина — это честная сделка, верно?

— Да, — пробормотал Тейлор, оглядываясь.

— Скоро мы доставим вас на борт «ГРОМОВЕРЖЦА»… «МАКЛИН» не мог, его отвлекали неприятности возле Лебедя… мы шли сюда со всей возможной скоростью… — лейтенант с симпатией посматривал на него. — Через несколько часов вы отправитесь домой. Голодны?

— Нет, вовсе нет. Вот уж чего они не хотели, так это уморить меня голодом.

— Хотите выпить?

— Спасибо, не пью.

Лейтенант засмущался, засуетился и спросил:

— А как насчет партии в шахматы?

Тейлор провел пальцем по внутренней стороне воротничка и ответил:

— Извините, я не умею играть и не хочу учиться. У меня аллергия к играм.

— Попробуйте, вам понравится.

— Если бы я попробовал сыграть в шахматы, меня бы повесили, — ответил Тейлор.

РАННЯЯ ПТАШКА.

1.

Корабль куда-то стремительно мчался, но без обычного для ракетных двигателей шума, и ни один звук не нарушал тишину. Царило безмолвие, словно бы сотворение мира еще не свершилось.

Снаружи корабля не было ничего, кроме пугающей темноты, так что казалось, будто никакого «снаружи» вовсе не существует. Есть только «внутри» — место, где сияет свет и теплится жизнь, замкнутый хрупкий мирок, одинокая обитель в заполненном чернотой пространстве.

Человек здесь мог вообразить себя полубогом, ожидающим рождения мириадов звезд-светлячков; как в кошмарном сне, ему могло казаться, что он уже умер; либо он мог представить себя лежащим в кровати и смотрящим сны. В некотором смысле именно сон лучше всего соответствовал действительности.

Там, на Земле, можно было уединиться, закрыть глаза и представить себя безмятежно гуляющим по Мелисанде — планете системы Альфа Центавра. Но — только в воображении, бестелесно. Расстояние — четыре с половиной световых года. Время — примерно двести миллисекунд. По сравнению с неимоверной скоростью человеческой мысли скорость света выглядит просто мизерной.

Излюбленный предмет споров земных философов и метафизиков — вопрос: является ли скорость человеческой мысли предельной? Никто не мог точно сказать «да» или «нет». Где-то в беспредельном пространстве вполне могла жить раса с большей скоростью мышления. Раз сверхбыструю мысль можно представить, следовательно, она возможна — так говорили некоторые.

Как бы то ни было, после долгих лет размышлений, теорий и открытий, человека поместили в корабль, в котором он сейчас и находился: маленький бог в металлической планетке, одиноко висящей в мрачной тишине.

Его звали Картер, Грегори Картер; никто никогда не называл его просто Грег. Он был из тех людей, которые добиваются своего там, где более нетерпеливые терпят неудачу. Имел твердый, немного упрямый взгляд, жесткие волосы, острый нос и чуть выступающие скулы. Картер был сиротой, но не простым, а тем единственным, кого после долгих поисков выбрали среди всех сирот Земли.

В детстве к нему относились с добротой, но без любви; когда он вырос, его стали уважать, но не дружили. Дефицит этих чувств специально воспитали, а принципы разработали еще в глубокой древности. То, к чему стремились наставники, блестяще удалось — вырос грамотный инженер плюс разведчик без семейных уз и какой бы то ни было ностальгии по Земле, обученный выполнять поставленные задачи до последнего вздоха. Человек, способный в одиночку пойти на смерть, эдакий космический камикадзе.

Риск был немалый. Больше века назад первый, еще несовершенный и потому управляемый роботами корабль, основанный не на ракетном принципе, нырнул в небытие и через пять минут собственного времени появился вновь; по земному же времени он отсутствовал десять дней. После этого запустили еще девять кораблей, тоже без экипажей.

Семь из них вернулись, два исчезли навсегда, и никто не знал почему. Высказывали разные догадки: то ли незначительная ошибка в расчетах точки возврата; то ли слабое землетрясение где-то в Тихом океане…

На первом пилотируемом гипервременном корабле отправился Дольман. Он совершил обратный скачок в обычное пространство и обнаружил себя в гравитационных объятиях Юпитера. К счастью, он успел прыгнуть назад в гиперпространство и оттуда к Земле, прежде чем эти объятия смогли его уничтожить.

Полное время его полета составило двадцать две минуты. Из этой попытки эксперты извлекли много ценной информации, нашли способы, как преодолеть большее расстояние за меньшее время; но более надежного способа управлять точкой выхода из гиперпространства по-прежнему не было.

Позже Дольман предпринял новую попытку: он удалился за орбиту Плутона и возвратился обратно через сорок четыре минуты. Из третьего путешествия он не вернулся. Пять путешествий предпринял Йетс, шестое оказалось безвозвратным. После была череда новых попыток, удачных, добровольных, но неизбежно роковых, если испытатели слишком долго испытывали судьбу. Самым большим неудачником оказался Армитедж — он совершил путешествие в никуда с первой же попытки. Рекорд установил Мейсон: он вернулся из двадцати одного путешествия; после этого в верхах решили, что столь ценный опыт нельзя терять.

Теперь в список добавилось имя Картера. Актив: специальная подготовка и лучший на сегодняшний день корабль. Пассив: значительно больше шансов после выхода из гиперпространства оказаться в чреве чужого солнца, что означает мгновенную гибель; кроме того, если ему удастся уцелеть, то несколько дней его отсутствия обернутся на Земле сорока веками.

Четыре тысячи лет. Грегори Картер размышлял о таком исходе без эмоций и сожаления. Он навсегда расстался с привычным образом жизни и людьми, с которыми стал близок. Но о возвращении он еще успеет подумать, сначала надо справиться с заданием и уцелеть. Четыре тысячи лет — срок внушительный, его вполне достаточно, чтобы перевернулась вся человеческая история, славные имена канули в небытие, а великие цели забылись.

За столь долгий срок цивилизации переживают и расцветы, и спады. Картеру не хотелось бы появиться на Земле во время ее упадка и обнаружить, что о завоевании космоса люди успели забыть, а на его появление с неба смотрят как на чудо.

Единственный вопрос, который он задал, единственное замечание, которое он сделал, — о непомерности срока:

— Почему так долго?

— Это относится только к нам, а не к вам.

— Но для чего? — настаивал он.

— Вы ведь знаете, на ракетах мы добрались до Луны, Венеры и Марса, обследовали пояс астероидов. Это все, чего мы достигли или достигнем с реактивной тягой.

— И что?

— Гипервременные корабли снимают эти ограничения. Сейчас у нас есть средства проникнуть в пространство так далеко, что мы и сами не знаем пределов. Первая волна эмиграции возникла еще до вашего рождения, и на трех ближайших звездных системах человечество уже обосновалось.

— Мне это хорошо известно.

— Тогда вы должны понимать, что нелогично лезть в космос наудачу. Это значит — распылить силы и ослабить себя, когда может понадобиться вся наша мощь. Куда лучше продвигаться от звезды к звезде по маршруту, на котором подходящие звездные системы встречаются чаще и расположены кучнее.

— И такой маршрут уже найден? — спросил Картер.

— Да. Астрономы подобрали оптимальный. Он проходит вдоль нашего рукава Млечного Пути. Чем ближе подберемся мы к его сердцевине, тем на лучший урожай сможем рассчитывать. Сейчас ускоренно решаются проблемы сверхбыстрой переброски больших групп людей и материалов. Когда-нибудь мы справимся со всеми техническими трудностями, даже найдем безопасный способ перехода в обычное пространство. Серьезная проблема — в другом.

— В чем?

— Все, что можем сделать мы, могут и другие. Может быть, они только начинают, а может, уже обогнали нас. Если направление их экспансии окажется встречным…

— Война?

— Необязательно. Будем надеяться, этого не случится, хотя все возможно. Кто предупрежден, тот вооружен. Если мы узнаем о них раньше, чем они о нас, то будем иметь важное преимущество. Мы должны знать, к чему готовиться, и иметь выигрыш во времени — конечно, если «они» уже стоят или скоро встанут на нашем пути.

— Понятно, — сказал Картер.

— Вот поэтому вы и полетите в сердцевину нашего звездного рукава, где звезды расположены очень кучно и шансы обнаружить разумную жизнь максимальны. Доставить вас туда и вернуть обратно быстрее, чем за четыре тысячи земных лет, невозможно. У нас нет выбора.

— Противник, в свою очередь, не сможет оттуда добраться до нас за меньшее время. Угроза относится к слишком далекому будущему, — сказал он.

— Мы обязаны думать о будущем, которое приближается с той же скоростью, с какой мы расширяемся в космос, — ответили ему. — А расширяемся мы потому, что люди не могут жить только сегодняшним днем. Они обязаны смотреть в завтра, даже если это завтра наступит через сорок веков. — Томительная пауза, затем: — И все, что знаем мы, могут знать и те, другие.

Это имело смысл. Без шпионов не обходились с начала истории и наверняка не смогут обойтись до ее конца. Пока выживание какой-либо группы зависит от информации, судьба отдельных ее членов — рисковать своими жизнями, добывая эти сведения.

Вот почему Грегори Картер и сидел здесь, находясь неизвестно где, но куда-то направляясь; поглощенный мыслями о предстоящих опасностях, он парил во тьме гиперпространства, недосягаемого для любой формы жизни.

Тем временем черный волосок прибора медленно двигался к тонкой красной линии. Когда они совпадут, произойдет скачок, который перебросит Картера назад в материальный мир или в небытие. В безбрежной черноте таких размеров ни теоретически, ни экспериментально невозможно определить точное положение материальных тел. Воссоединясь с космосом, он либо выпрыгнет в свободное пространство, либо два тела одновременно заполнят один и тот же объем.

Черный волосок подвинулся на два деления. Два сдвига меньше чем на миллиметр, тик-так, а где-то за этот миг целое поколение прошло путь от рождения до зрелости. Картер решил больше не смотреть на прибор. Он повернулся к иллюминатору, вгляделся в жутковатую тьму и стал ждать появления звездной россыпи или большого взрыва.

2.

При выходе из гиперпространства он не почувствовал ничего — только тихий щелчок и легкую дрожь корабельного корпуса. В иллюминаторе вспыхнули звезды, образуя искрящуюся панораму.

От этого пейзажа у Грегори Картера выступила легкая испарина, но любоваться на открывшееся зрелище он не стал. Повернулся к пульту и с натренированной скоростью принялся изучать показания приборов. Ясно было, что корабль движется, что движение это ускоренное и что причиной является гравитационное поле большой массы темной материи, от которой его отделяло восемь ее диаметров.

Выправить положение труда не составило. Быстрая подстройка на пульте, щелчок перехода в гиперпространство, мгновенное исчезновение звездной панорамы, и снова вокруг зажглись звезды. Но опасность была уже далеко.

Корабль начал дрейфовать в новом направлении. Скорость дрейфа была невелика, и какое-то время ее можно было игнорировать.

На борту имелись чувствительнейшие приборы, способные обнаружить и оценить напряженности ближайших гравитационных полей, определить, какие источники одиночные, какие — нет, классифицировать звезду и установить число ее планет.

Поэтому Картеру не было нужды стоять у иллюминатора и глядеть в телескоп, подобно покорителю Анд, наблюдавшему с перевала далекий Тихий океан, не нужно было подолгу всматриваться в мерцающие экраны. Все было гораздо проще.

Первым ожил прибор номер один. На его цветовом указателе зажглась голубая точка и цифра семь. Это означало, что в том направлении находилось голубое солнце с семью планетами. Расстояние до него выводилось на шкалу в единицах времени перехода через гиперпространство и равнялось сейчас четырем минутам. Всего на борту имелось восемьдесят приборов, которые определяли параметры ближайших звезд вокруг корабля.

От Картера требовалось только рассмотреть объекты и выбрать один из них. Он остановился на звезде, похожей на Солнце, рассуждая, что сходная звезда с большей вероятностью взрастит то, чего он и желал, и боялся, — разум.

На планетах других типов звезд — и в иных условиях — тоже могла возникнуть жизнь, и даже разумная, но то, что разум могла породить звезда типа Солнца, — факт общеизвестный и очевидный. Его подтверждали восемь миллиардов мыслящих двуногих.

Выбранная Картером звезда оказалась единственной среди восьми десятков соседних светил этого класса. Он на несколько минут нырнул в гиперпространство и вернулся в мир как раз за орбитой внешней планеты.

Одинокое небесное тело было обращено к нему неосвещенной стороной и лишено атмосферного гало. Приборы точно указали, где оно находится: требовался лишь прыжок поближе к звезде и короткий перелет вдоль орбиты.

Он выполнил переход, перебросив корабль на орбиту позади планеты и так, чтобы попасть в поле ее притяжения. Старинный ракетный корабль наверняка бы разрушился, но этот выдержал. Включилась автоматика; в считанные мгновения приборы измерили магнитное поле планеты и подключили стационарную аппаратуру для ее исследования.

Теперь, повиснув над планетой на устойчивой орбите, Грегори Картер стал «лунным жителем».

С этой позиции он принялся тщательно наблюдать планету. Он вовсе не рассчитывал обнаружить города или какие-нибудь другие признаки цивилизации в столь холодном и безжизненном мире. Но разведка была необходима. Считалось, что если на внутренних планетах есть цивилизация хотя бы земного уровня, то внешние миры должны иметь как минимум один космический порт — спрятанный в скалах либо раскинувшийся под пластиковым куполом.

Здесь не было ничего. Планета, сильно изрезанная и пустынная, производила неприятное впечатление — стерильная глыба материи, по которой никогда не ступала ни нога, ни лапа и не проползала какая-либо тварь. Сам не зная почему, Картер почувствовал разочарование. Будь здесь следы, он, наверное, почувствовал бы тревогу. Такова уж психика шпиона дальнего поиска: стресс от опасности или огорчение из-за ее отсутствия.

Он перескочил к следующей планете, для чего ему пришлось проделать пол-оборота вокруг солнца. Вторая планета тоже оказалась мертвой. Прыжок, еще один, другой; тусклая металлическая сфера крошечной луной раз за разом возникала из звездной дымки, пока наконец не была обследована каждая из девяти планет.

Итак, время он потратил впустую, что Картер воспринял философски, ибо такого результата и ожидал. Единственное утешение, что день, неделя или месяц, проведенные здесь, соответствуют дню, неделе или месяцу там, на Земле, а не тысячелетию, когда он бездельничает в гиперпространстве.

Много сил тратилось вхолостую. Он искал гипотетическую иголку в непомерно большом стогу сена. Было бы неслыханной удачей найти ее с первой или даже с пятнадцатой попытки. В тот момент ему пришло в голову, что шансы остаться незамеченным значительно уменьшатся, если те, кого он искал, станут одновременно искать его. Здравый смысл подсказывал, что за шпионом не охотятся, если не подозревают о его существовании.

Но, даже решая простые задачи, одним здравым смыслом не обойтись. Он снова сверился с пультом. Показания изменились — корабль успел значительно переместиться в пространстве. Из восьмидесяти систем, которые сейчас анализировали приборы, осталось около тридцати: они все еще находились среди ближайших. Остальные пятьдесят были новыми. Из них две звезды напоминали Солнце, одна с двумя планетами, другая с двенадцатью.

Корабль пронесся сквозь тьму гиперпространства сначала к одному светилу, потом к другому. Шансы возросли — одиннадцать пустынных планет, зато три с растительной жизнью. Одна из них была даже населена насекомыми и пресмыкающимися, но не имела ничего, что могло бы сойти за врага, реального или потенциального.

Пульт зафиксировал следующие восемьдесят систем, среди них не было звезд типа Солнца, и большинство не имело планет. Это не обескуражило Картера. Взглянув в иллюминатор, он отметил светящееся облако там, где звезды сгущались. Преодолеть придется немалое расстояние, но, впрочем, это сущий пустяк по сравнению с тем путешествием, которое он уже проделал. Корабль уменьшал космос точно так же, как поезда и реактивные самолеты уменьшили однажды родную планету.

Корабль исчез и вновь возник почти в самом центре звездного скопления. Когда в иллюминаторы хлынул поток света, Грегори Картера прошибла легкая испарина, но думать о риске, которому он подвергался, времени не было. Корабль куда-то падал, и пришлось дважды уходить в гиперпространство, причем быстро, — сперва, чтобы спастись от мощной звезды, а потом — чтобы подняться над почти неразличимым поясом астероидов.

На этот раз приборы сообщили о семи звездах, похожих на Солнце, шесть обладали планетами. Картер выбрал звезду с семейством из одиннадцати планет, она находилась недалеко от другой того же типа. Он выскочил из гиперпространства как раз за орбитой внешней планеты и приготовился к маневрам, чтобы стать ее спутником, — и в этот момент прогремел сигнал тревоги.

В первое мгновение он не поверил своим ушам. Продолжая держать руки на пульте, Картер, открыв рот, глядел на звонок, а его мозг с трудом воспринимал то, что слышали уши. Но среагировал так, как учили, — быстро и не раздумывая. Корабль нырнул во мрак гиперпространства, где миллионы лет, не замечая друг друга, могли находиться тысячи звездолетов.

Спрятаться нужно лишь на несколько секунд; в опасной зоне эти секунды обернутся таким сроком, что терпение лопнет и у святого. Затем он вернулся обратно и совершил новый прыжок, чтобы двигаться вместе с системой, а потом еще один, чтобы подобраться поближе к внешней планете.

Он выжидающе посмотрел на звонок. Ничего. Корабль начал вращение вокруг планеты. По-прежнему тихо. Он взглянул на планету, увидел скалистую поверхность, иссеченную гигантскими ущельями. Одного взгляда было достаточно. В девяноста девяти случаях из ста дневная сторона вращающегося тела рассказывала ту же историю, что и ночная.

Следующая к солнцу планета информации не прибавила: те же скалы, те же ущелья. Еще одна была укутана одеялом из ядовитых газов. За ней следовала планета со скалистой поверхностью, без атмосферы, ущелий на ней не было, зато около экватора он заметил нечто продолговатое и окрашенное. Чтобы подойти ближе и лучше рассмотреть это нечто, Картер сменил орбиту.

И опять — сигнал тревоги; напряженные нервы Картера среагировали как струны арфы. Рука его метнулась к пульту, а взгляд все же успел обежать иллюминаторы, прежде чем погасли звезды. На этот раз он не стал отсиживаться в гиперпространстве, теряя годы, и принялся прыгать туда и обратно со сбивающей с толку частотой и какой-то бесшабашностью, переводя корабль к следующей планете. Это была «блошиная тактика» — вертеться рядом и не даваться в руки.

Проще всего было бы вообще выскочить из этого сектора и появиться где-нибудь подальше, в безопасности. Но Картер не за тем преодолел такие расстояния, чтобы сбежать при первой же угрозе. Он прибыл за информацией, и того, что он разглядел через иллюминаторы, было более чем достаточно, чтобы понять — он нашел то, что искал.

3.

На осмотр каждой из внешних планет он тратил не больше пяти секунд. И только на четвертой от солнца планете ждала удача — перед глазами его промелькнуло краткое, но впечатляющее зрелище: города, дороги и джунгли.

Грегори Картер включил панорамную камеру и заснял все это, прежде чем корабль нырнул в черноту и снова возник под другим углом и на другом расстоянии. Камера щелкнула второй раз. Еще прыжок, еще снимок. Он повторил свой маневр несколько раз. Если кто-то и пытается отслеживать его появления, то будет искать движущийся объект, как говорится, в лоб. В шпионы дураков не берут, и глупо облегчать работу противнику.

Эти скачки в гиперпространство и обратно хорошо сбивали со следа, но имели свои недостатки. Постепенно росла вероятность угодить в уже занятую область пространства, и, кроме того, срок возвращения отодвигался на годы. Злоупотребляя скачками, можно было накрутить века.

Решать — стоит ли глотать наживку — следовало быстро. Размышляя, Картер продолжал изучать планету по череде кадров, а корабль тем временем то исчезал, то появлялся вновь, как мираж в пустыне.

Хорошо спланированные и добротно построенные города, зажатые со всех сторон джунглями, указывали, что планета колонизована совсем недавно. Где-нибудь недалеко, может быть, даже в соседней системе, находится старшая, более развитая и грозная «материнская» планета. Метрополия могла бы дать гораздо больше информации, но добыча ее означала бы непомерный риск. Вдобавок пришлось бы бросить все, что он уже нашел, и снова начать поиски среди звезд.

Главное, что необходимо выяснить Картеру, — сможет ли здешний разум стать препятствием на пути человеческой экспансии. Следы молодой цивилизации, борющейся с натиском джунглей, свидетельствовали, что какая-то форма жизни стремится расширить сферу своего влияния и уже немало в том преуспела.

Он должен спуститься и все рассмотреть, но при этом не попасться. Экспедиция потеряет смысл, если соберет библиотеку данных, но не сможет доставить ее на Землю. Поймать его не должны. Даже если эти люди и окажутся дружелюбными, они наверняка захотят обменяться информацией, тогда как Земля желала получить ее даром.

Снова сигнал тревоги.

За долю секунды до того, как корабль нырнул в спасительную темноту, Картер заметил в иллюминаторе нечто — огромное, медленно проплывающее и словно бы притягивающее его к себе. Оно было так велико и настолько близко, что он не сумел оценить ни размеры, ни форму, и только прикинул, что это нечто по меньшей мере раз в пятьдесят больше его собственного корабля.

Отсиживаясь в безвременье, чтобы противник прождал его лет семь, он размышлял, что же делать с кораблем. Пока он будет бродить по планете, корабль можно оставить в гиперпространстве, а потом в заранее условленное время посадить; но если что-нибудь помешает встрече или корабль срочно понадобится раньше назначенного срока, тогда он, Картер, попадет в очень неприятную историю. Может даже погибнуть.

Еще можно оставить корабль в пространстве, на спутниковой орбите, а когда потребуется, вызвать его карманным передатчиком. Но это означало оставить его на открытом месте, на виду у тех, кто управлял только что встреченным монстром.

Третья возможность — посадить корабль в джунглях, замаскировать, чтобы не увидели сверху, а на борту включить маленький маяк, который, если он, Картер, заблудится, поможет ему вернуться. Пожалуй, это будет лучше всего. То, что лежит на земле, — не упадет.

Решив, что пора садиться, Картер сделал серию скачков и очутился в нескольких сотнях футов над джунглями. Силовое поле держало корабль в воздухе, словно мыльный пузырь. Проскочил разряд, и пузырь под пронзительные вопли невидимых тварей опустился в объятия хрупких ветвей, сломав по дороге дюжину стволов.

Посадив корабль, Картер развернул сеть и разбрасыватель, приготовленные именно для такой ситуации. Шапка-невидимка, конечно, лучше, но овладение гиперпространством было пока первым шагом, который люди сделали на этом пути. На крыше корабля выдвинулись телескопические трубы и натянули сеть.

Он потратил больше часа, закрепляя сеть на верхушках деревьев, на ветках и маленьких веточках, создавая надежное укрытие. Конечно, дать гарантий, что наблюдатель с воздуха не обнаружит металлический пузырь какими-нибудь приборами, никто не мог. Но риск был невелик, и пришлось на него пойти. Картер подстраховался, выбрав местность, где его собственные приборы зафиксировали залежи руды. Обнаружить добавку в сотню тонн к миллионной массе будет непросто.

Удовлетворенный результатами своей работы, Картер включил маяк. Это тоже было не так рискованно, как казалось на первый взгляд. Передатчик испускал короткие импульсы через заданный интервал только в горизонтальной плоскости; в вертикальной он был экранирован. Радиокомпас Картера был настроен на них. Вероятность того, что противник, прослушивая эфир, обнаружит странные импульсы да еще запеленгует источник, была так же мала, как вероятность угадать одно число из бесконечного множества.

В нелепую и тяжелую кобуру на правом боку Картер засунул большой пистолет. На ярком свету оружие мрачно блестело, сильно смахивая на карманную пушечку, так что любой, кто возьмет Картера в плен, непременно ее отберет. Расчет был на то, что в девяти случаях из десяти пленника после этого посчитают безоружным. На теле он укрепил другое оружие, маленькое, но грозное. Еще взял камеру величиной с почтовую марку, а между пальцев ноги поместил капсулу, которая послужит ему крайним средством; ведь мертвые, как известно, молчат.

4.

Грегори Картер запер корабль и углубился в джунгли, взяв курс к их южной границе, за которой видел несколько поселков и средней величины город. Пробираться по зарослям, хотя и густым, было нетрудно, а непролазных дебрей, как в земных лесах, не попадалось. Атмосфера, хоть и менее плотная, напоминала земную. Он чувствовал себя легко.

За три часа он прошел одиннадцать миль и ни разу не встретил ни птицы, ни зверя. В густом полумраке скользили какие-то неясные тени; миниатюрные создания, похожие на ящериц, стремительно взбирались на деревья, находя убежище в переплетении ветвей. Мир этот был совершенно безобидный и вполне мог бы стать для человечества удобным домом, если бы другие, силу которых он пока не знал, не застолбили его.

Сколько еще заявок они намерены сделать и как быстро это у них получится? А как они поступят, если люди оспорят их заявку? Обдумывая все это, Картер вышел на опушку. По крайней мере, уж одно-то было ясно: он находится в логове вероятного противника. Ведь если у двух цивилизаций совершенно различны жизненные цели, то никогда между ними не возникнет никакой конкуренции и никаких споров; каждый будет жить сам и давать жить другому. Но если эти две цивилизации имеют сходные цели, если они ищут, находят и захватывают то, что представляет собой великую редкость — рано или поздно неприятности неизбежны.

Мироздание может оказаться небеспредельным, да и количество пригодных для жизни планет вряд ли велико. Подобные лакомые кусочки слишком редки, чтобы можно было гарантировать вечный мир и дружбу. Именно поэтому главной задачей Картера была оценка потенциала противника.

Он присел в тени и стал ждать наступления сумерек. Между ним и ближайшей деревушкой раскинулась широкая луговина, испещренная небольшими воронками и устланная выкорчеванными пнями. Тут явно поработали чьи-то руки, отодвинув джунгли почти на милю; те же самые руки вполне смогут отодвинуть и все остальное, что встанет у них на пути.

К концу дня опустился тот причудливый туманный полумрак, который превращает людей в призраков, а призраков в людей. Нырнув в пелену тумана, Картер пробрался к поселку. Дойдя до окраины и прислонившись к каменной стене, он стал наблюдать за главной улицей. В сгущавшейся темноте одно за другим зажигались окна, на другом конце улицы вспыхнули яркие огни рекламы.

Первый же взгляд на противника удивил, но не поразил Картера. Двуногое существо, появившееся на крыльце крайнего дома, видом своим абсолютно ничем не отличалось от него самого — две ноги, две руки, четыре пальца и отставленный пятый… фигура чуть тоньше и на три-четыре дюйма выше среднего человека, а в остальном все то же самое. Когда существо прошло мимо окна и его лицо попало в полосу света, то оказалось, что и лицо у него человеческое, только кожа оливкового цвета.

Индивид прошел ярдов двадцать по улице, остановился у соседнего дома, подождал, когда оттуда выйдет очень похожий на него тип, а затем они вдвоем направились к магазинам.

Грегори Картер отступил в тень, сел, прислонился к стене и задумался. Согласно имевшимся теориям, вероятность того, что природа продублирует свое творение где-нибудь еще во Вселенной, была практически нулевой. Но, с другой стороны, цивилизация, колонизовавшая планету с почти земными условиями, должно быть, и возникла на планете, сходной с Землей. Сходная среда обитания должна привести к сходным результатам; венцом эволюции на любой планете земного типа должно быть человекоподобное существо.

На миг он подумал: а что, если два таких существа, земное и неземное, спарятся и дадут потомство? Вот тогда стали бы возможны самые невероятные штучки, только не война на истребление.

Ничего больше из этого укрытия не разведаешь, подумал Картер; он находился в самом глухом конце поселка. На секунду его охватило озорное желание воспользоваться сходством со здешними обитателями, дерзко пройтись по главной улице и посмотреть, что из этого выйдет. Несмотря на тщательную подготовку и собранность, временами ему чертовски хотелось крикнуть: «А, пропади все пропадом!..» И выкинуть какой-нибудь фортель, создав себе новые заботы.

Все же Картер подавил искушение, ползком выбрался с дороги, встал и двинулся через поле по длинной дуге. Утомительная прогулка по джунглям была, пожалуй, легче. Приближалась ночь, но он боялся зажечь фонарь и поэтому плохо видел у себя под ногами. Дважды он попадал в канаву, и ему приходилось с громким чавканьем выдергивать ботинки из грязи. В одном месте он буквально нырнул головой вперед, наткнувшись на проволочный забор дюймов в двадцать высотой.

Собак слышно не было, но один раз какое-то существо, сидевшее в клетке, почуяло его приближение, возбужденно захлопало чем-то вроде крыльев и издало пронзительный свист. Сразу же открылась дверь, и на крыльце появился человек, прошелся по двору и вернулся в дом, даже не взглянув, что делается в поле. У Картера отлегло от сердца, он сунул пистолет обратно в кобуру и осторожно двинулся дальше. Существо засвистело снова, но на этот раз реакции не последовало.

На другом конце поселка ему повезло больше. Напротив торговых лавок высился недостроенный дом; каменные блоки и другие строительные материалы со всех сторон загораживали подходы. Картер с трудом пробрался в темноте среди каких-то мешков, досок и куч мусора и вошел в дом с обратной стороны.

По новым некрашеным ступенькам он поднялся на второй этаж, огороженный лишь трехфутовой высоты стенами. Огни реклам ярко освещали весь фасад, но он обнаружил отверстие в стене, предназначенное, видимо, для вентилятора. Можно было удобно устроиться на полу и наблюдать через этот «шпионский» глазок.

Вытянувшись во весь рост, он достал складной десятикратный ночной бинокль, раскрыл его и надел как очки. Теперь противоположная сторона улицы была перед ним как на ладони.

Сначала в поле зрения оказалась витрина магазина. Товары были разложены аккуратно, но оформлены неважно. Скромными рядами лежали небольшие куски мяса, нерасфасованные овощи; кое-что было сложено в картонные коробки; замороженных продуктов или консервов не было вообще.

Это еще больше укрепило Картера во мнении, что он попал в совсем недавно колонизированный мир. Здесь вкалывали, как рабы, стремясь воспроизвести цивилизацию материнской планеты, но до цели было еще далеко. Им не хватало одного, другого, третьего, но все это в свое время у них появится, даже консервные фабрики. Он решил не терять времени, запоминая подобную информацию, лишь отметил ее по привычке и переключил внимание на двух человек, стоявших перед витриной.

Яркий свет и помогал, и мешал. Когда один из двоих поворачивался в сторону Картера, на его лицо падала густая тень. А если он смотрел на огни реклам, то Картер мог видеть только затылок. Кое-какую информацию можно было извлечь, разглядывая их в профиль. Но эти двое стояли лицом друг к другу, большую часть времени они находились именно в таком положении.

Они вызывали симпатию и в то же время возбуждали тревогу. Оба были средних лет, высокие, стройные, на их лицах лежала печать грубой самоуверенности пионеров. Но больше всего настораживали их странные манеры.

Стоявший справа хмурился, сжимал губы и выжидающе смотрел, напарник его сохранял серьезное выражение лица, изредка жестикулировал. Немного погодя второй расслабился, а по лицу первого пробежала целая гамма чувств, сопровождавшаяся пожиманием плеч, движениями бровей и рук. За все время они ни разу не раскрыли рта и не произнесли ни слова.

Представление продолжалось минут десять, может, чуть больше. Затем оба участника внезапно переключили внимание на витрину. В ней показался третий индивид, продемонстрировал двоим настоящую пантомиму, и они ответили ему тем же. Немому представлению нисколько не мешал разделявший их лист какого-то прозрачного материала, похожего на стекло. В конце концов, третий участник сделал безразличный жест и вернулся к своим делам.

Двое на тротуаре ухмыльнулись и лениво оглядели улицу. Несколько секунд их лица оставались спокойными; но вдруг на лице первого появилось выражение сомнения, оно сменилось замешательством, потом подозрением, и внезапно он уставился прямо на недостроенный дом напротив. Через миг в ту же сторону смотрел и его приятель.

Шестым чувством Картер почуял опасность и понял, что пора уносить ноги, да поживее. В тот же момент двое бегом бросились через улицу. Похоже, они точно знали, куда надо бежать и зачем.

Сорвав очки-бинокль, Картер доверился инстинкту самосохранения. Промчавшись по доскам, он вскочил на заднюю стену прямо над кучей песка, которую видел во дворе. Он спрыгнул на нее, вызвав небольшую лавину, и выпрямился. Пригибаясь и перепрыгивая через всевозможные препятствия, он бросился в поле, успев на бегу заметить, как распахиваются двери домов и в темноту выскакивают люди.

Тем временем двое ближайших преследователей проскочили дом, выскочили на задний двор и там поплатились за незнание обстановки. Первый из них, споткнувшись, перелетел через каменный блок и послал самого себя в нокдаун, ударившись головой о небольшой штабель досок, который тут же с грохотом рассыпался. Второму пришлось притормозить, нащупать ногой препятствие и помочь товарищу подняться. Картеру эта задержка позволила выиграть сотню ярдов.

Хорошо, что львиная доля подготовки шпионов отводилась бегу на длинные дистанции. Существовали строгие правила на этот счет; так или иначе, им следовало подчиняться.

Во-первых, когда есть выбор, следует именно убегать, а не вступать в драку, потому что главной целью остается доставка информации. Во-вторых, бежать следует так быстро и долго, как сможешь; единственная цель бегства — перехитрить погоню и избежать плена. В-третьих, ни в коем случае не оглядываться; при этом ты теряешь скорость и время, ведь что бы ты ни увидел, ты не сможешь увеличить и без того предельный темп. Наконец, если относительно безопасное место находится в определенном направлении, как сейчас джунгли, то западню подстроят, скорее всего, именно там, поэтому удирать следует в любую другую сторону.

Картер мчался во тьме, и ноги его сами собой меняли направление, мало-помалу заворачивая к городу — туда, где его будут ждать в последнюю очередь. Слабые звуки и топот ног затихли далеко позади. На бегу ему в голову неожиданно пришла мысль: ведь весь поселок ринулся за ним в погоню в тот самый миг, когда те двое заметили, как он выскочил со двора и бросился в поле. Но было уже поздно. Именно этот общинный дух местных жителей и спас его, сбив погоню со следа. Откуда взялась эта уверенность, Картер не знал, но она не покидала его, а наоборот, все больше крепла. Он не слышал гула преследующей толпы — только топот собственных ботинок и шум, который производили те двое немых. Погоня проходила, как ни странно, в полном молчании. Ни криков, ни ругани, даже когда один из преследователей воткнулся головой в доски.

Два человека могут гнать беглеца на слух; орущая толпа этот след благополучно потеряет. Что и произошло: те двое вполне бы могли сварить кашу, не появись вокруг так много добровольных поваров.

Отогнав эти мысли, Картер продолжал держать темп, для многих просто убийственный. Несколько раз он падал, перепачкал в земле одежду, но обошлось без ушибов. В одном месте он выскочил на гладкую бетонную дорогу и несколько миль пробежал по ней. Раз десять, когда свет фар возвещал о приближении автомобилей, он соскакивал в кювет.

Дважды он осторожно обходил небольшие группы домов, и оба раза невидимые твари свистели в темноте палисадников. В окнах зажигался свет, открывались двери, хозяева выглядывали из домов, иногда даже выходили на крыльцо, но ни разу ни один голос не откликнулся на свист.

Он остановился передохнуть в придорожных кустах, когда пробежал такое расстояние, что всякому, кто сумел бы его догнать, осталось бы только без сил свалиться на землю. Картер обладал феноменальной выносливостью; это было одной из причин, по которой его выбрали для шпионской миссии.

С одной стороны небо светилось от городских огней, с другой — загорались первые краски приближающегося рассвета. Отдыхая, он начал обдумывать то, что успел узнать и, проанализировав факты, пришел к окончательному выводу, что — да, именно внезапное вмешательство множества помощников испортило врагам всю охоту.

Все дело в ужимках тех двоих перед лавкой. Если это не мистификация, не экспромт гримас и ужимок, то они между собой общались. Они говорили, болтали, но — молча.

Более того, когда к разговору присоединился третий индивид, он даже не потрудился выйти наружу и тоже ведь не вымолвил ни словечка. Но лишь только беседа закончилась и те двое отвлеклись друг от друга, они моментально поняли, что где-то рядом присутствует еще один разум, совершенно им чуждый. Мгновенно определив, где он находится, они тут же кинулись его ловить, рассчитывая к тому же на быстрый успех. Все эти факты приводили к неизбежному выводу: здешние люди — телепаты. Они отказались от речи — если вообще обладали ею — в пользу более эффективного средства общения. Они смогли обнаружить излучение нетелепатического мозга, лишенного возможности с ними общаться, и определили, где он находится. Вполне возможно, что, однажды напав на след, они преследовали бы его до Страшного суда, если бы им не помешали непонятливые сограждане.

Телепатическую расу, к тому же честолюбивую и развитую, можно считать противником крупного калибра. В те времена, когда Грегори Картер покинул базу, телепаты на Земле не были в новинку. Существовало несколько сот полных телепатов, причем все они обладали авторитетом и властью. Людей с зачатками телепатических способностей было несколько тысяч; они могли общаться от случая к случаю и не умели поддерживать надежный контакт. Ученые утверждали, что пси-фактор человечества возрастает и недалеко то время, когда ни одному землянину речь не понадобится.

Вполне вероятно, что в сходных условиях похожие творения природы следуют по одному и тому же эволюционному пути. И теперь главным становился вопрос: находились эти люди впереди или позади и насколько?

Если окажется, что встреченная им парочка принадлежит к незначительному меньшинству, то можно сделать вывод, что их раса отстает или, в крайнем случае, достигла примерно земного уровня. Но если телепатия здесь явление обычное, если этой способностью обладают все, то это означает, что они опасно опережают землян. И значит, можно допустить, что и в завоевании космоса они продвинулись дальше и их корабли более совершенны.

Как многие шпионы до него, Картер оказался в затруднительном положении.

Достаточно ли добытой информации? Не пора ли отступить, пренебрегая теми деталями, которые он еще сможет узнать? Или лучше остаться и попробовать выяснить все до мелочей, тех самых, от которых может зависеть исход войны, хотя при этом он рискует попасть в плен и потерять все? Где меньшее из зол: предупредить своих, не имея полной информации, или попытаться эту информацию получить, рискуя самой возможностью предупреждения?

Но одну задачу он непременно должен решить. Она гораздо важнее прочих. Он обязан доложить, впереди или позади землян находится эта раса. Определить это с достаточной точностью можно по двум параметрам.

Первый — телепатическая сила противника. Сколько здешних людей обладают ею — все, большинство или некоторые? Какова их сила? Могут ли они общаться или хотя бы слышать друг друга на расстоянии пятьдесят ярдов, пятьсот, в пределах видимости?

Второе — необходимо рассмотреть их корабли и оценить, равны они, превосходят или уступают земным?

Там, в пространстве, тот чудовищный корабль дважды оказывался вплотную к кораблю Картера, вынуждая его уносить ноги в гиперпространство и накручивать столетия. Из увиденного он понял только, что штука эта огромна. Он не мог утверждать, была она творением рук телепатической расы или какой-то иной цивилизации, с которой он еще не сталкивался, но готов был поставить тысячу против одного, что эта махина принадлежит здешним обитателям. Правда, этого было мало: Земле нужны факты.

Тем временем силы его восстановились. Преследователи не появлялись. По дороге пронеслась пара автомобилей, но пассажиры не заметили чужака в придорожных кустах. Это ничего не значило. Пока голова телепата чем-то занята, обнаружить Картера он не сможет, а те, кто ехал в автомобилях, вероятно, были поглощены собственными мыслями. Иначе их мозги уловили бы сигналы, вовсе им не предназначавшиеся.

Даже если каждая живая душа в этом мире умеет читать мысли, положение Картера отнюдь не безнадежно. Разум почти всегда чем-нибудь занят, а обнаружить его мог только мозг, в данный момент свободный.

И, как показал недавний опыт, быть обнаруженным еще не значит быть пойманным. Стоит обнаружившему его человеку подать сигнал тревоги, как мысли преследуемого сразу же утонут в потоке мыслей сограждан. Только что обнаруженный след затирается армией слишком усердных следопытов.

Иногда спасение — в количестве врагов.

Он двинулся дальше, осторожно пробираясь в тусклом свете начинавшегося рассвета. К тому времени, когда из-за горизонта выглянул краешек солнца, Картер достиг небольшой рощицы в миле от города. Территория вокруг нее, судя по всему, была отведена под парк.

Забравшись в самую чащу, где подлесок был особенно густым и не было тропинок, он залез в яму между торчащими корнями, настроил ручной будильник на поздний вечер, закрыл глаза и провалился в глубокий сон.

Проснулся он после полудня, немного полежал, вслушиваясь в окружающие звуки. До него отчетливо доносился шум живого и деятельного города. Но в роще царила тишина — ни голосов, ни визга играющих на мягкой траве детей… Быть может, матери и сидели там, болтая друг с другом, пока дети возились рядом, но как услышать безголосых?

Достав из кармана пакет, Картер съел дневную порцию, запил водой и отбросил пластиковую коробку в сторону. Концентрированная пища снова нагнала на него дремоту. Улегшись, он опять задремал; слабо шевельнулась мысль: а не будет ли его мозг излучать во сне и не случится ли так, что проснется он уже пленником?

Но если кто-нибудь и проходил поблизости, то ничего не заметил. Будильник несколько раз кольнул Картера в левое запястье; он пошевелился, зевнул, потянулся и поднялся на ноги. Было еще светло, хотя солнце почти село и с противоположной стороны наползала завеса сумерек.

Подобравшись, Картер скользнул меж деревьев туда, где начинался луг, и посмотрел на город. На полпути между ним и целью, выстроившись в линию, парили в воздухе три вертолета. Они медленно летели футах в двухстах на землей, наклонившись вперед примерно на двадцать градусов. Вихри от винтов колыхали траву.

Отступив в тень, он следил за вертолетами, пока стена джунглей не скрыла их из виду. Быть может, они искали именно его, чужака, которого воспринимали, но не видели, или, быть может, его корабль.

Этот эпизод добавил ему информации. Все шпионы жадны до информации, как олень — до воды на водопое.

Итак, у них есть индивидуальные вертолеты. Не так уж важно, но стоит запомнить. Важнее было второе. Он сконцентрировался на ближайшем вертолете, находившемся сейчас в двенадцати сотнях ярдов:

— ПРИДИ И ПОЙМАЙ МЕНЯ!

Никакого отклика, отклонения от курса, поиска и преследования. Наверняка внимание пилота занято управлением; но если он ищет чужака, ему следовало бы вслушиваться. Можно побиться о заклад, что на расстоянии в двенадцать сотен ярдов они ничего не воспринимают, а может, не все они телепаты.

Прежде чем отправиться домой, это обязательно нужно проверить. Даже если у него на хвосте повиснет целая сотня преследователей. А еще он должен обойти город и поискать космодром.

Он выскользнул из своего убежища и в обход направился на юг; он был одновременно и осторожен, и нетерпелив, а взгляд его пытался охватить все сразу.

Первый «прокол» случился, когда он пробирался через заросшую лощину и наткнулся там на парочку, сидевшую в обнимку на камне. Заставив себя думать только о том, какая кругом мягкая трава, чистый воздух и какой прохладный вечер, Картер с показным безразличием продолжал идти, прикрывая правой рукой пистолет. И только отойдя от них ярдов на сто, он вдруг почувствовал, как по спине пробежал холодок. Пристрелить влюбленную парочку он бы не смог.

А те двое продолжали сидеть, провожая его взглядом. Картер еще целых полмили поддерживал в голове поток банальных мыслей, не зная, нужна ли такая предосторожность, но стараясь тщательно выдержать роль. Конечно, совсем не обязательно, что они прочли его мысли. С другой стороны, если даже и прочли, то отсюда вовсе не следует, что он их одурачил. Конечно же, парень не бросит девушку ради охоты на опасного чужака. Сейчас эта парочка, возможно, спешит в город поднять тревогу.

Подумав о погоне, Картер прибавил ходу, и это чуть его не погубило. Не успев сообразить, что делает, он выскочил на дорогу, по которой мчался автомобиль. Он метнулся к обочине, и машина, вильнув в сторону, пролетела мимо, обдав его ветром. В окне ее Картер успел заметить изумленное лицо водителя.

Через секунду, когда водитель понял, что изрыгал мысленные проклятия глухому и немому, его изумление сменилось подозрением. Милей дальше дорога расширялась; автомобиль развернулся и помчался обратно. Но тот, кто сидел за рулем, опоздал. Беглец был уже далеко. Посмотрев вдоль дороги, водитель оглядел местность, затем пожал плечами, сел в автомобиль и укатил.

Вторую половину пути Картер одолел без приключений и наконец добрался до южной окраины города. В трех милях от предместья он нашел то, что значилось у него под номером первым: корабль, напугавший его в пространстве; он действительно принадлежал здешней расе.

На темном безлунном небе мерцали звезды, и, затмевая их, прожектора освещали широченное бетонное поле с четырьмя огромными посадочными кольцами, на одном из которых покоился черный сфероид.

Чем-то он был похож на корабль Картера, но минимум раз в восемьдесят больше, а то и в сто. Оценить размеры было трудно, гладкая шаровидная форма обманчива, и вдобавок он смотрел на корабль в ночной бинокль с безопасного расстояния в тысячу двести ярдов. Поэтому ему оставалось только лежать в темноте и строить догадки, примеряясь к размерам маленьких фигурок, копошившихся вокруг посадочного кольца. Одно не вызывало сомнений: эта штуковина запросто способна проглотить корабль Картера своим огромным входным ртом-шлюзом.

Рано или поздно монстр должен будет стартовать; не мог же он вечно торчать тут без дела. Активность вокруг него, да еще ночью, наверняка означала, что время вылета не за горами. Подкравшись поближе и используя низкий кустарник как укрытие, он решил наблюдать, пока эта штука не поднимется в небеса. Интересно, подумал он, почему не видно ни дюз, ни антигравитационных пластин. Наградой за утомительное бодрствование должна стать информация о принципе движения корабля.

За два часа до рассвета, когда его воспаленные глаза устали вглядываться в темноту, корабль наконец стартовал. То, как он это сделал, заставило Картера вскочить на ноги. Корабль не гудел, не грохотал; он не поднялся вверх и не исчез среди звезд; он не вел себя подобно кораблю Картера, превращаясь в собственный призрак и растворяясь в воздухе.

С низких крыш соседних зданий коротко взвыла сирена. Фигурки заторопились прочь от посадочного кольца и куда-то попрятались. Наступила полная тишина. Затем корабля не стало. Только что он был здесь, металлический, тяжелый, блестевший в свете прожекторов; а в следующее мгновение его там не было. Он исчез весь целиком, гораздо быстрее, чем отметил это человеческий глаз. Уже после старта раздался оглушительный грохот — воздух заполнил образовавшийся вакуум.

Картер мрачно подумал, что виденного более чем достаточно, чтобы вынудить Землю пересмотреть свои планы и изменить направление космической экспансии. Иначе ей придется готовиться к войне беспрецедентного масштаба.

Когда он улетал, Земля уже строила транспортные корабли, превосходившие его одноместный разведывательный корабль раз в тридцать, но уж никак не в восемьдесят и не в сто. Земные корабли умели исчезать очень быстро, так, что это казалось почти сверхъестественным, но все же не настолько, чтобы уж совсем незаметно для глаз.

Кроме того, эти чужие корабли, видимо, в состоянии узнавать, что делается в материальном космосе, находясь вне его. Орешек, оказавшийся не по зубам земной науке, разгрызли другие. Увы, слабым утешением было узнать, что преграда преодолима и что решение действительно существует.

Тот корабль, который дважды подстерег его в пространстве, оказался поблизости не случайно. Он поджидал там намеренно, вытянув свои магнитные щупальца, и нетрудно представить себе, чем бы все кончилось, если бы ему, Картеру, не удалось ускользнуть. Возможно, это был сторожевой корабль, один из целой флотилии патрульных, часовых неба, охраняющих планету от чужаков и умеющих возникать из гиперпространства в нужном месте с точностью, недостижимой для земных кораблей.

Он подумал, что теперь втройне важно избежать плена и доставить информацию домой. Можно, правда, насобирать кучу подробностей о потенциальном противнике, которые пригодятся Земле. Где находится материнская планета? Когда они начали завоевывать космос, насколько продвинулись? Каковы их ресурсы в кораблях и людях? Подчинили ли они уже другие расы? К какой форме жизни те относятся, где их родина, способны ли они восстать?

Нет, все это потом. Земля пошлет десять, сто, тысячу разведчиков, они раскопают эту информацию. Но Картер должен вернуться домой, и тогда Земля получит надежные сведения о конкурентах; противнику же останутся смутные подозрения. И если Земля узнает, пусть даже неточно, где находится база противника, то у последнего не будет ни малейшего представления, где искать Землю.

Остается лишь испытать телепатическую мощь противника и тогда можно отправляться восвояси.

5.

Пользуясь темнотой, он двинулся на север, к джунглям. Днем идти гораздо опаснее. Шпиону путешествовать лучше всего тогда, когда чужие глаза видят плохо, а чужой разум спит. Каждый шаг на ярд приближал его к кораблю, к полной свободе.

Внезапно его пронзила мысль, что он может навеки увязнуть на этой планете, что пока он бегает, как крыса в лабиринте, его корабль обнаружен и захвачен. Он остановился, достал радиокомпас и сверил курс. Прибор по-прежнему работал исправно, и Картер перевел Дух.

Выбранный маршрут пролегал вдоль той окраины города, где он еще не был.

Знание местности приносилось в жертву, но задача того стоила: а вдруг он узнает что-нибудь еще? Вдобавок на юге его могли продолжать искать, а здесь риск был меньше. Хитрая лиса никогда не возвращается по своим следам в руки охотнику.

Когда рассвело, двигаться стало опасно. Он был вынужден красться, словно беглый преступник, прижимаясь к заборам, спускаясь в канавы, прячась в кусты и перелески, подальше от тех, кто мог случайно обнаружить его телепатически или увидеть издалека. Дважды он забирался в укрытия и там мучился сомнениями, идти дальше при дневном свете или залечь в каком-нибудь укромном месте и дождаться ночи. Но оба раза нетерпение заставляло его продолжать путь.

Счастье еще, думал он, что ему попалась периферийная планета. Ее неоспоримый плюс — малочисленность населения.

На материнской планете, переполненной любопытными телепатами, он не остался бы на свободе и пяти минут. Его мгновенно схватили бы за шиворот и без труда вытряхнули бы из мозгов все, что там есть.

Обойдя одинокую ферму, вокруг которой расхаживало несколько человек, Картер перебежал дорогу, поднялся на поросший деревьями холм и сверился по радиокомпасу. Прибор показывал на противоположную сторону долины. Спустившись вниз, он обнаружил еще одну дорогу, а за ней, в долине — большой поселок.

Его внимание сразу привлекло здание, стоявшее не дальше трех четвертей мили. Это была школа с площадкой для игр, по которой носились сотни две детей.

Что-нибудь в этом роде ему и требовалось; хватало и укрытий, позволявших незаметно подойти ближе. Раньше рисковать было опасно, но теперь под рукой находились две сотни подопытных кроликов, и ни один не представлял ни малейшей опасности.

Перебегая от дерева к дереву, от куста к кусту, он остановился там, где его не могли обнаружить с дороги. У него не было возможности следить за теми, кто мог подойти сзади, и одновременно проводить свой эксперимент. Но Картер все же решил рискнуть.

Он остановился в двенадцати сотнях ярдов от игровой площадки, понаблюдал немного за снующими малышами, и то, что увидел, ему не понравилось. Они носились с такой же неуемной энергией, как и любая компания земных ребятишек, но их дикому столпотворению не было аккомпанемента. Они бегали, прыгали, кривлялись и колотили друг друга, но все это в полном молчании. Вполне возможно, они и производили адский шум, но воспринимался он мозгом, а не ушами.

Он еще некоторое время изучал их, пытаясь найти хоть одного кричащего. Тщетно. Исключений из правила не было: если из двухсот детей все до единого телепаты, значит, телепатами должна быть вся раса.

Сосредоточившись, чтобы определить, сколько из них и как быстро среагируют, он послал, как умел, сильный мысленный сигнал.

«Я БЕГЛЕЦ! ВЫ МЕНЯ СЛЫШИТЕ! Я БЕГЛЕЦ!».

Отклика не последовало. Он подошел на пятьдесят ярдов и позвал опять. Ничего не случилось. Возможно, они слишком увлеклись игрой и не слышали странный зов. Но нет, десяток детишек сидели на стенке, болтая ногами и явно ни о чем не думая.

«Я БЕГЛЕЦ. МЕНЯ ИЩУТ. ВЫ СЛЫШИТЕ? ВЫ СЛЫШИТЕ?».

Еще ближе, и еще. Когда до них осталась тысяча ярдов, его услышали. Около сорока ребятишек одновременно повернули головы в его сторону; видеть его они не могли, но были уверены, что он там. Через долю секунды все остальные повели себя точно так же, они откликнулись на мысли первых. Двести пар юных глаз искали беглеца. Демонстрация впечатляла.

Картер быстро отступил назад, оценивая результаты своего эксперимента.

Все до единого. Все до единого — и почти за тысячу ярдов. Отступая, он продолжал следить за ними, боясь, как бы они всей толпой не бросились за ним.

Они и не подумали. Не двигаясь, они молча наблюдали за ним. Ему и в голову не пришло, что две сотни детей-телепатов, зовущих на помощь, не менее опасны, чем двести детских голосов, кричащих «пожар!».

Пересекая долину, он начал подниматься на противоположный склон, оглядываясь на поселок. Дети все еще стояли на месте, глядя в сторону его последнего убежища. И целый батальон дюжих взрослых бежал к тому же месту. У некоторых в руках было оружие, напоминавшее скорострельные винтовки.

На дороге, которую он недавно пересек, стояли большой грузовик и два легковых автомобиля; из них выпрыгивали люди, человек десять, которые явно прибыли за ним и уже направлялись в его сторону. Им не было нужды искать его мысленно, они его видели. Охота началась. Если требовались еще какие-либо доказательства, то вот они — большая группа из поселка сменила курс явно по указке этих десяти.

Он рванулся вверх по склону, словно перепуганный заяц, бросился в чащу и возблагодарил судьбу за такое укрытие. Его ноги заработали в темпе, который был непосилен любому охотнику. Теперь уже не было смысла петлять или возвращаться на свой след, чтобы запутать погоню. Бесполезно играть в прятки среди деревьев, если преследователи видят сквозь любое препятствие на тысячу ярдов. Самая верная тактика — бежать к кораблю, сохраняя дистанцию, гарантирующую недоступность его мыслей. Пока он держится хоть на шаг дальше зоны досягаемости телепатов, они будут терять время на поиск его следов.

Вниз по склону, через другую долину, на этот раз пустую. Вверх по заросшему склону следующего холма. На удобной обзорной площадке он остановился, чтобы сверить радиокомпас, и оглянулся на охотников. Когда первый из них показался из-за деревьев на противоположной стороне, Картер снова помчался со всех ног, зная теперь, что выигрывает почти милю.

Два часа Картер поддерживал этот убийственный темп, борясь с искушением выбрать более легкий путь в обход холмов; следуя точно по стрелке радиокомпаса, он преодолевал подъемы, снова спускался, пересекал долины. Последний спуск среди громадных деревьев, и он оказался на краю широкой плоской равнины, откуда виднелся маленький городок, а за ним — джунгли.

Местность была открытая. Лучше, конечно, пересечь ее ночью. Можно найти среди корней яму, спрятаться и сидеть там до темноты. Но если кто-нибудь из преследователей будет вертеться в пределах тысячи ярдов, то Картер узнает об этом, только когда в яму просунется дуло винтовки.

Его нерешительность продолжалась всего несколько секунд. Решившись пробиваться, он оглядел равнину, выбирая маршрут, чтобы иметь возможность воспользоваться едва заметными укрытиями. Вдали, над кромкой джунглей, появились четыре вертолета, они быстро понеслись к городу и приземлились на поле с ближней к Картеру стороны.

Трудно судить, были они обычными путешественниками, воздушными исследователями или патрулем, инспектирующим джунгли. Из собранных донесений противник должен знать, что чужой мог появиться только из этого района джунглей, и ни из какого другого. Они нуждались в людях, чтобы создать вокруг района плотный кордон, но у них имелись и средства контролировать большую территорию. Возможно, эти вертолеты входили в состав заградительного отряда, а сейчас их сменили другие.

Картер видел, как четыре пилота вылезли из кабин и направились через поле в город. Облизывая губы, он глядел на брошенные машины. В нем проснулся инстинкт опытного шпиона — воспользоваться чужой беспечностью. Подворачивался неплохой шанс; иногда такое удается, иногда — нет.

Он быстро взвесил «за» и «против». Чтобы попасть туда, нужно пройти милю по открытой равнине, днем, когда некуда спрятаться и неизвестно, сколько пар любопытных глаз следят за тобой из окон. Если он даже доберется до машин и сядет в одну из них, может оказаться, что управление совершенно непонятно, а задержка будет фатальной. Более того, все четыре машины могут оказаться недозаправленными. Он в спешке воспользуется одной и, не проверив, пролетит милю на высоте в тысячу футов, а потом, когда кончится горючее, врежется в землю.

Но доводы «за» были гораздо сильнее. Где-то сзади армия охотников медленно, но верно догоняла его. Если он задержится, то наверняка станет их добычей. Чтобы спастись, придется пересечь равнину, даже рискуя быть схваченным. Он вдруг понял, что ноги сами несут его к вертолетам, прежде чем принял решение.

6.

Если какие-то любители совать всюду свой нос и видели, как он пробирался к машинам, вряд ли они что-то заподозрили. Он постарался развеять их сомнения, преодолев последние четыреста ярдов легкой походкой, словно имел полное право здесь находиться. Продолжая эту демонстрацию, Картер поднялся на борт вертолета и внимательно его осмотрел. Ничего общего с земными. К потолку прикреплено странное проволочное кольцо, какие-либо механизмы вообще отсутствовали. Все управление состояло из маленького рычажка и двух кнопок — красной и белой.

Может, эта штука использует энергию от излучателей, расположенных неподалеку. Если это так, то они еще на шаг опередили Землю; там такого еще не придумали.

Стиснув зубы, он нажал красную кнопку — ничего. Он обернулся и увидел, как из-за деревьев появилось около двадцати преследователей В тот же миг они заметили его и побежали быстрее. Со стороны города показались еще двое и быстрым шагом устремились к нему. Картер положил большой пистолет на приборную доску, готовый, если понадобится, стрелять.

Он нажал белую кнопку. Лопасти винта шевельнулись, заколебались, потом завертелись и загудели. Машина дрожала, но оставалась на земле. Двадцать преследователей находились не дальше мили от него. Двое из города — в четырехстах ярдах и неслись, как скаковые лошади.

Он передвинул рычаг на одно деление. Звук стал тоньше, быстрее завертелись лопасти, машина дернулась. Два деления. Аппарат неторопливо поднялся и, раскачиваясь, пошел вверх. Еще на два деления. Машина успокоилась и стала быстро набирать высоту. Душа его ликовала, он посмотрел вниз, увидел, как те двое из города стоят и смотрят на него, разинув рты.

Ухмылка, которой он их наградил, сползла с его лица, когда они опомнились и бросились к другим машинам. Слишком поздно он осознал, что три оставшиеся машины нужно было отправить в небо без пилота. Впрочем, жалеть об упущенном бесполезно; даже приди это ему в голову раньше, времени на диверсию у него не было. Он передвинул рычаг еще на пять делений. Его добыча наклонилась и понеслась в сторону джунглей.

Когда его преследователи оторвались от земли, он был уже в пяти милях от них. У кромки джунглей его лидерство сохранилось, но не упрочилось. Бросив вертолет вниз и почти касаясь верхушек деревьев, он полетел в направлении, которое указывал радиокомпас.

Пролетев четырнадцать миль, он очутился над кораблем. Два вертолета все еще находились на том же расстоянии, но оно быстро сокращалось. С севера появился еще один. А с востока приближался целый десяток.

Они не дадут ему время на то, чтобы найти просвет внизу, сесть, выйти, побежать в джунгли и забраться в свой корабль. В этом безнадежном положении он выбрал самое простое решение. Он бросил вертолет еще ниже, пока тот не повис в четырех футах над камуфляжем из веток и листьев. Затем наклонил машину, передернул рычаг в крайнее положение и выпрыгнул. Он упал на натянутую сеть, а брошенная машина понеслась на запад.

Ждать и смотреть, попались ли воздушные охотники на удочку, смысла не имело. Лихорадочно нырнув под сеть, Картер соскользнул с выпуклой крыши корабля и свалился вниз головой в густой кустарник. Пистолет, который он схватил перед тем, как выскочить из вертолета, выпал из его руки, но он не стал терять время на поиски.

Когда он открывал корабельный люк, ему вдруг пришло в голову, что он так ни разу и не воспользовался ни оружием, ни миниатюрной камерой. И никто ни разу не выстрелил в него. Все происходящее состояло только из бегства и погони, без драк и кровопролития. Если эти факты хоть чего-нибудь стоят, они доказывают, что успеха вполне возможно добиться «малой кровью».

Втянув упоры, Картер оставил сеть на деревьях. Он набрал на пульте заранее определенные координаты точки возврата. Наступила полная тишина, и все вокруг окутала чернота. Чернота пустоты. Бегство свершилось, помешать уже невозможно. Не имело значения, что они еще предпримут или уже предприняли; теперь его не остановить.

Время пребывания в гиперпространственной мгле будет немалым, так как путь ему предстоял долгий. И когда в иллюминаторах показались огни, он еще не достиг дома — сказывалась неточность приборов. Но он узнал знакомые созвездия и легко отыскал Солнце.

Остаток пути занял каскад из прыжков в гиперпространство и обратно. Перед последним прыжком он оказался на орбите искусственного спутника, а после уже ступил на зеленые поля родины.

Однако никто его прибытия не заметил. Разведывательный корабль возник, как туманный фантом, и быстро материализовался на краю засеянного поля, бывшего когда-то космодромом, никаких следов которого сейчас не сохранилось. Наверное, где-то в другом месте построили больший и лучший. За четыре тысячи лет многое должно измениться.

Город стоял на старом месте. Совсем другой город, меньше, уютнее, с непривычной архитектурой; впрочем, чего-то в этом роде Картер ожидал. Когда он улетал, его о таком предупреждали; говорили, что, вернувшись, он может не понять язык, обычаи и культуру, что ему будет очень трудно найти свое место в новой жизни, если вообще возможно.

Как предписывал в его времена устав, Грегори Картер не стал покидать корабль в поисках начальства в новом, чужом теперь для него мире. Он открыл люк, сел на верхней ступеньке лесенки и принялся ждать, когда за ним явятся. Должен же в этом городе кто-то заботиться о новичках, он и отведет его к тем, кто определяет сейчас земную стратегию.

Пока он ждал, по дороге прошли несколько человек, они остановились, посмотрели на него и на корабль и спокойно прошли мимо. Только через полчаса подъехал и остановился около поля огромный автомобиль. Из него вышли два статных человека в темно-зеленой форме, они прошли по дорожке и остановились у корабля.

Решив, что следует рапортовать, а не рассказывать, он четко произнес:

— Я — Грегори Картер. Корабль номер Х4Б. Подробности — в моем досье в отделе космических записей.

Они выслушали его без всякого интереса и удивления. Один из них сделал приглашающий жест в сторону города. Картер вздохнул, запер люк корабля и сел с ними в машину. Автомобиль рванул с места. Спутники сидели молча, с каменными лицами.

— Ах, да! — тихо вымолвил Картер, словно что-то вспомнив. — Придется мне снова учиться говорить. Ошень шаль, нет говорения.

Он взглянул через окошко на ряд маленьких симпатичных магазинчиков, отметив, что над каждым изображен знак в виде линии с завитушками. Никаких надписей, ничего такого, что напоминало бы старый алфавит. Наверное, усовершенствованная форма стенографии.

Они подъехали к тому, что могло быть полицейским участком, призывным пунктом, налоговой конторой или любым другим официальным учреждением. Там их встретили еще несколько людей в такой же темно-зеленой форме. Они лишь мельком взглянули на него. Сопровождавшие отвели Картера в небольшую комнату, указали на кресло и оставили наедине со своими мыслями.

Через несколько минут один из них вернулся и, поглаживая свой живот, изобразил сценку, показывая, будто пьет, потом закончил ее вопросительным взглядом. Грегори Картер отрицательно покачал головой. Человек вышел. Что за черт, подумал Картер. Космические полеты на дворе, в звездной дали готовится Армагеддон, а тут люди объясняются знаками, как дикари.

Вновь появились сопровождающие, они провели его по коридору в комнату с металлическими стенами, напоминавшую небольшой лифт. В нее могли поместиться только двое. Один охранник вошел с ним, а другой остался снаружи и задвинул дверь. Тот, который вошел, установил что-то на циферблате в стене и нажал кнопку. Картер ожидал какого-нибудь подъема или спуска, но не почувствовал ничего. Только снаружи послышался приглушенный хлопок, как при выстреле. Охранник открыл дверь. Его напарника уже не было, а сами они находились в другом коридоре.

Они вошли в помещение, где увидели двух человек, которые молча предложили им идти дальше. Еще двое в следующей комнате сделали то же самое. За час они обошли, наверное, двадцать комнат, и ни одна душа не удостоила их хотя бы восклицанием.

Опять в металлическую комнату. Новые манипуляции и приглушенные выстрелы. На этот раз они оказались в большом зале и поднялись на эскалаторе на следующий этаж. Взглянув в широкое окно, Картер увидел большой незнакомый город. Высокие, тонкие шпили, ажурные мосты, движущиеся тротуары, какая-то черная лента, плывущая в небе.

Его усадили в коридоре, здесь он пробыл достаточно долго и успел о многом подумать. Без сомнения, он находится на Земле, но не понимал, каким образом его доставили в этот город.

Охранник вернулся и пригласил его в длинную узкую комнату. В ней стоял длинный тяжелый стол, за которым сидело семь человек. Сидевший в центре пожилой мужчина с белой бородкой клинышком внимательно оглядел гостя и заговорил.

Он произнес:

— Садитесь.

Сев в кресло, Картер взглянул на его молодых соседей и сказал:

— Слава богу, наконец-то я могу с кем-нибудь поговорить.

— Вот для этого-то я и здесь, — ответил белобородый. — Меня зовут Сэдом, я изучаю древние языки, говорю на десяти из них. — Он слабо улыбнулся. — Таких, как я, немного — слишком уж необычная область знаний. — При этом шестеро его компаньонов благожелательно улыбнулись. Судя по всему, они предоставили вести разговор Сэдому, а сами только слушали. Охранник, стоявший у двери, скучал с бесстрастным видом.

— Расскажите вашу историю, — попросил Сэдом.

Картер досконально, в деталях, пересказал ее. Его слушали, не перебивая, выражение их лиц время от времени менялось.

— Теперь вы знаете, с чем мы столкнулись, — заключил Картер. — Не хочу гадать, когда и где произойдет контакт и приведет ли он к столкновению и войне. Но пока до этого не дошло, мы должны успеть сделать самое важное.

— Что именно?

— Нужно отыскать материнскую планету.

— Зачем?

— Там бьется сердце цивилизации. Один удар по ней будет эффективней, чем двадцать ударов по пограничным мирам. Если мы ввяжемся в войну, то первейшая задача — взять в оборот материнскую планету. Значит, нужно выяснить, где она. Я готов идти в поиск добровольцем. Мне следовало искать ее, когда я там находился, но я решил срочно вернуться с тем, что разузнал.

— Мне понятно ваше затруднение, — согласился Сэдом.

Картер с нажимом добавил:

— Вдобавок сейчас шансов на успех у меня больше. Прошло так много лет, что вы, конечно, сможете предоставить мне разведывательный корабль новейшего образца, хоть я не жалуюсь и на старый. Когда-то он был на должном уровне, но наверняка теперь строят более совершенные. Я на них рассчитываю.

Откинувшись в кресле, Сэдом задумался, затем повторил как эхо:

— Так много лет… А вы знаете, сколько их прошло?

— Нет, сэр. Для моего корабля минимальный срок составлял четыре тысячи лет. Я знаю, что превысил его, но не представляю, насколько.

— Наши записи ведутся шесть тысяч лет, — сообщил Сэдом. — В них нет о вас ни слова. Это не удивительно; известно, что три или четыре человека ушли в космос еще до этого. Очевидно, вы один из них. Вы отправились в путь, по крайней мере, шесть тысяч лет назад, и ни одна живая душа не скажет, насколько раньше.

— Тогда тем более надо форсировать подготовку, — парировал Картер. — Если время работает на нас, то с тем же успехом оно работает и на них. Границы их империи раздвигаются каждое столетие, каждое десятилетие, и они приближаются к нашим. Действовать надо быстро. Найти планету, с которой все началось.

— Время работает и на вас, — мягко произнес Садом. Он указал на остальных шестерых. — Они видят, как шевелятся ваши губы и слышат ваш мозг, но отвечают вам моим ртом. У них нет речи; она стала ненужной.

Картер вскочил на ноги.

— Что? Вы… хотите… сказать, что пока я искал противников, они успели завоевать Землю?

— Вы не поняли. — Сэдом жестом усадил его. — Мне трудно говорить об этом. Вы просто ранняя пташка. Настолько ранняя, что остались без червячка. Те, кто шли за вами, обладали техникой, вам недоступной, и вас опередили.

В глазах Сэдома мелькнуло что-то теплое, и он закончил:

— Нельзя нанести удар в самое сердце конкурентов, как вы предлагаете. Никаких конкурентов и никаких противников нет. Все, кто там, — наши. Материнская планета — вот она!

Охранник уводил Грегори Картера, мягко сжимая его плечо в немом сочувствии. А с неба звали и звали звезды…

БЕЗ ПРИКРЫТИЯ.

Ригелианский корабль прибыл тихой сапой, укрываясь в глубине ночи. Выбрав особенно густой участок леса, он выжег под собой кольцо деревьев, сел в пепел и выбросил мощную струю жидкости, уничтожив пламя, пробивающееся сквозь подлесок по сторонам.

Тонкие нити дыма поднимались из умирающего пламени. Теперь, замаскированный со всех сторон, и главное — сверху, корабль припал к земле среди высоких крон, остывая трубами, поскрипывая и попискивая металлическими частями. В воздухе сильно пахло дровяным перегаром, сосновой хвоей, едким огнетушителем и перегревшимся металлом.

На судне тем временем проходило совещание инопланетян. У них была разделенная пара глаз. В остальном они представляли собой бесформенную, почти текучую слякоть самого что ни на есть злобного и агрессивного нрава. Трое в штурманской рубке, склонившись над фотографиями планеты, энергично жестикулировали чем-то подвижным: всякими усиками, ложноножками, какими-то чудовищными руками-обрубками, с единственным пальцем — словом, всем, чем приходило в голову.

В данный момент все трое ерзали на широких и плоских ластах, были шарообразны и с ног до головы покрыты великолепным мягким пухом, напоминающим зеленый бархат. Это однообразие в одежде было продиктовано скорее учтивостью, нежели желанием: во время совещаний было принято подражать форме и наружному покрову старшего по званию.

Двое были шарообразны и пушисты только потому, что капитан Ид-Ван принял эти формы. Временами капитан проверял исполнительность подчиненных: он выдерживал многозначительную паузу, обретая какую-нибудь форму повышенной сложности, например, ретикулярного крохобоя, и затем смотрел на то, как подчиненные торопливо воспроизводят тот же образ.

Ид-Ван говорил:

— Мы засняли этот мир издалека с его освещенной стороны, и ни один звездолет не засек нашего присутствия. Похоже на то, что у них нет звездолетов. — Выразительно фыркнув, он продолжал: — Такого масштаба увеличения снимков нам вполне хватит. Этот сектор нас вполне устроит — на первых порах.

— Похоже, здесь еще полно морей, — заметил старший навигатор Би-Нак, вглядываясь в снимок. — Слишком много морей. Больше половины.

— Ты опять пытаешься приуменьшить мои завоевания? — взъерепенился капитан, выгоняя из тела негодующе дрожащий хвостик.

— Что вы, капитан, — поспешил заверить его Би-Нак, старательно воспроизводя такой же хвостик. — Я просто хотел отметить…

— Слишком много отмечаешь, — оборвал его Ид-Ван. Он повернулся к третьему члену экипажа. — А, По-Дук? Разве не так?

Пилот По-Дук предусмотрительно спасовал:

— Бывает и так — а бывает и эдак.

— Глубоко замечено, — бросил Ид-Ван, питавший нескрываемое презрение к нейтралам. — Один отмечает, в то время как другой без устали бьет источником мудрости. Вот было бы интересно, если бы ты сам когда-нибудь отметил, предоставив Би-Наку быть оракулом. Я бы перенес. Все-таки разнообразие.

— Так точно, капитан, — подтвердил Би-Нак.

— Пор-р-рядок! — Раздосадованный Ид-Ван вновь обратился к снимкам. — Вон как много городов. А значит — разумной жизни. С другой стороны, нам не попалось ни одного звездолета и, насколько известно, они не обосновались даже на собственном спутнике. Стало быть, это разум не особо высокого пошиба. — Капитан, покряхтывая, вырастил пару ложных рук, чтобы сложить их, потирая, перед грудью. — Другими словами — самое время сбора наилучших рабов.

— Вы уже говорили это на последней планете, — напомнил Би-Нак, чьей стойкой чертой характера было отсутствие такта.

Ид-Ван гневно взметнул свой хвостик и возопил:

— Это было — относительно прежде посещенных миров! До сих пор те были — лучшие. А эти типы — еще лучше!

— Мы же их даже не видели…

— Увидим. С местным населением проблем не будет. — Капитан успокоился и стал размышлять вслух. — У нас вообще никогда проблем не бывало, и сомневаюсь, что есть что-либо, способное их вызвать. Мы одурачили уже с полсотни преуспевающих жизнеформ, причем все они были совершенно разными и чуждыми нашей родной системе. Поэтому уверенно не предвижу трудностей с очередной. Временами мне вообще думается, что мы уникальны в мироздании. Во всех прочих мирах население зафиксировано в закоснелых, неизменяемых формах. Это — яркое свидетельство того, что мы — единственные, кто не является рабами отверделости, ригидности, косности.

— Фиксированные формы имеют свои преимущества, — снова встрял Би-Нак, прямо какой-то лакомка до наказаний. — Когда моя мать впервые встретила моего отца в поле спаривания, она было решила, что он — долгорогий нодус и…

— Вот ты опять, — повысил голос Ид-Ван, — начинаешь подвергать критике самоочевидное!

— Я просто имел в виду, что моя мать…

— Медаль твоей матери, — перебил его Ид-Ван. Он вновь занялся снимками, намечая район в северной части грандиозного массива земли. — Мы расположены здесь, в стороне от наезженных дорог, и в то же время на вполне преодолимой дистанции полета сразу от четырех среднего размера городов. Большие же города, таящие реальную угрозу, на порядочном удалении. Ближайшие поселения дадут скудный материал для исследований. Провинциальные города среднего размера — как раз то, что нам нужно, и, как я уже сказал, — их целых четыре в пределах досягаемости.

— В каком порядке приступим? — заинтересовался По-Дук, чтобы продемонстрировать неравнодушие к происходящему.

— Тактика обычная — по два разведчика на каждый. Сутки на растворение в массе местных жителей — и они поведают о себе все необходимое, не узнав от нас в то же время ничего. А уже потом…

— Демонстрация мощи? — вмешался По-Дук, страстной натуре которого не терпелось отыграться.

— Совершенно определенным образом. — Ид-Ван простер нечто вроде усика толщиной с волос, отмечая один из четверки близлежащих городов. — Вот хотя бы это место — ничем не хуже других. Мы начисто соскребем его с поверхности планеты, затем отсидимся в космосе и посмотрим, что они будут делать. Массированный удар — самый эффективный путь для выяснения уровня организованности системы.

— Если последние семь планет хоть чем-то похожи на этот мир, — подал голос По-Дук, — мы не увидим здесь особой организации. Они станут паниковать или молиться — или то и другое разом.

— Вроде того, как мы в году Великого Пятна, — заговорил Би-Нак. Голос его затухал по мере того, как он распознавал неприятный блеск в глазах Ид-Вана.

Капитан повернулся к По-Дуку:

— Вызовите начальника разведки, и пускай поторопится. Мне нужны действия. — Он уставился тяжелым взглядом на Би-Нака и добавил: — Действия — а не бесплодные разговоры.

Толстяк по имени Оли Кампенфельдт неторопливо брел сквозь тьму к бревенчатой хижине, откуда доносились гитарный перезвон и гомон голосов. Он хмурился, приближаясь, и то и дело отирал лоб.

По соседству там и сям виднелись и другие хижины, в нескольких светились окна, но большинство уже утонуло во тьме. Желтая луна повисла над частоколом, окружавшим поселок, расстилая тени от хижин по аккуратно скошенным лужайкам и газонам.

Кампенфельдт сунулся в шумную хижину и взвыл с надрывом. Бренчание гитары оборвалось. Беседа осеклась. Тут же погас свет. Толстяк появился на пороге в сопровождении небольшой группы мужчин, по большей части тут же растворившихся во тьме.

Двое остались с ним, когда он направился к строению возле единственных ворот в мощном частоколе. Один из них мягко увещевал:

— Ну, хорошо. Людям надо спать. Так откуда ж мы знали, сколько время? Почему не повесить там какие-нибудь часы?

— Последние сперли. Обошлись мне, между прочим, в полсотни… Ша! — воскликнул старый ворчун Кампенфельдт. — Время — ни при чем. Какое мне дело? Поменьше шума — и на боковую. Мы не держим часов, потому как на хазе полно воров. Меня на нары не тянет.

Сопровождающий Кампенфельдта по другую сторону вскинул голову с внезапным интересом.

— Вот не думал, что ты, оказывается, был в тюряге.

— После десятка лет на ночной вахте за длинным баксом где только не побываешь, — бросил первый. — Даже в дурке, а то и на кладбище. — Тут он приостановился, вытягивая шею и вглядываясь в северном направлении.

— Что это?

— Что — что? — переспросил Кампенфельдт, хмуря брови и тяжело сопя.

— Какое-то кольцо света — яркое такое и красное. Сплыло вниз — куда-то в лес.

— Метеор, — предположил Кампенфельдт, слегка заинтересованный.

— Почудилось, — сказал третий, который ничего не увидел.

— Слишком медленно для метеора, — заявил наблюдатель, не отрывая взгляда от темноты. — Он сплыл вниз, я же сказал — сплыл. А метеоры не сплывают. Метеоры слетают, свистят или грохают. К тому же что-то не приходилось мне слышать о метеоре, похожем на красный бублик. Это, скорее, похоже на горящий самолет. Может, это и в самом деле горящий самолет?

— Узнаем… Через часок-другой… — пообещал Кампенфельдт, вконец раздосадованный при мысли о беспокойствах ночного дежурства.

— Как это мы узнаем?

— Лесной пожар раскатится миль на десять. Такого сухостоя еще не бывало — чистый порох. — Он косолапо взмахнул пухлой ладонью. — Ни огня там, ни самолета.

— Ну а что ж там еще может быть?

Усталым голосом Кампенфельдт сообщил:

— Знать не знаю, и дела мне нет. Мне утром еще встать надо.

Он поволокся в свою хижину, широко зевая. Остальные некоторое время постояли у порога, глядя в северном направлении. Ничего из ряда вон выходящего им увидеть так и не удалось.

— Почудилось, — снова повторил один.

— Нет, я что-то странное увидал. Ума не приложу, что могло быть там, в этой дровяной свалке, но что-то я видел, а глаз у меня — алмаз. — Наконец, пожав плечами, он вышел из наблюдательного ступора. — Ладно, леший с ним, что бы там ни стряслось — надо спать.

И они пошли спать.

Капитан Ид-Ван отдавал распоряжения начальнику разведгруппы:

— Воплотитесь в местные жизнеформы, в какие сподручнее, принимая во внимание размеры. Нам надо их проверить.

— Слушаюсь, капитан.

— Собирайте непосредственно по соседству. К югу расположен лагерь, где наверняка обнаружатся высшие формы жизни. Держитесь от них подальше. Лагерем займемся после того, как будут освоены более примитивные формы.

— Понимаю, капитан.

— Ничего вы не понимаете! — ощетинился Ид-Ван. — Иначе вы давно бы заметили, что я отрастил подвижные пальцы на ногах.

— Прошу прощения, капитан, — проговорил начальник разведгруппы, торопливо восполняя недостающие формы.

— Прощено, но впредь будьте осмотрительнее. Во главе группы направите радиста, дальнейшие инструкции станете получать через него. — Офицеру-связисту, отрастившему нижние пальцы с похвальным проворством, он сказал: — Что имеете доложить?

— То же, что было замечено еще до посадки, — они перегоняют воздух.

— Что? — Ид-Ван удивленно вытянул ухо, которого у него еще за секунду до этого не было. Ухо напоминало сильно деформированную резиновую грелку. — Почему меня своевременно не проинформировали?

— Виноват, забыл, — начал было Би-Нак, но тут же осекся и выложился в подражании, напрягаясь, прежде чем Ид Ван успел увидеть его без уха-грелки.

— Они перегоняют воздух внутри тела, — повторил офицер-связист, корректно и образцово повторивший одноухость начальника. — Мы собрали все воспроизводимые ими шумы — от верхнего до нижнего порога. Похоже, здесь сосуществуют не менее десяти различных речевых паттернов.

— Отсутствие единого языка… — задумчиво пробормотал Би-Нак. — Это усложняет дело.

— Это облегчает дело, — круто возразил Ид-Ван. — Разведчики смогут замаскироваться под иностранцев и таким образом избежать языковых проблем. Едва ли сам Великий и Зеленый смог бы устроить лучше.

— Есть также и другие источники импульсов, — продолжал докладывать связист. — Подозреваем передачи пиктограмм изобразительного содержания.

— Подозреваете? Вы что — не знаете наверняка?

— Наши приемники не расшифровывают этих волн, капитан.

— Отчего же?

Как можно более спокойным и умиротворяющим тоном офицер сообщил:

— Их методы не соответствуют нашим. Различие чисто техническое. Детальное разъяснение займет неделю. Вкратце, наши приемники не способны принимать их видеопередачи. Частично, методом проб и ошибок, мы можем овладеть этой системой. Но для этого потребуется время.

— Но вы, по крайней мере, получили доступ к их речи?

— Да, она относительно несложная.

— Что ж, и этого хватит. Надо же, они добрались до радиосвязи. Ладно, значит, общаясь звуками, они вряд ли способны к телепатии. Ради такой поживы стоило пролететь космос вдоль и поперек. — Капитан корабля проследовал мимо офицера-связиста и встал у люка, вглядываясь в окутанный тьмою лес: что там поделывают разведчики?

Его странное ригелианское зрение позволяло определить добычу с первого взгляда — даже жизнь, вспыхнувшую в кромешной тьме подобно крошечному язычку пламени. Вот огонек вспыхнул в кроне ближайшего дерева. Вот он кувыркнулся вниз, парализованный стрелкой из ружья разведчика. Пламя затрепетало, приземлясь, но не угасая. Охотник поднял его и вынес к свету. Это оказалось крохотное животное с острыми ушками, густой рыжей шерстью и длинным пушистым хвостом.

Вскоре восемь разведчиков вступили в борьбу с каким-то мешком — здоровенным, покрытым шерстью и весьма агрессивного нрава. Он оказался косолап, когтист и бесхвост. Пах он точно кровь молобатера, смешанная с застарелым сыром. Еще с полудюжины иных форм вступили в борьбу за существование, причем у двух из них обнаружились крылья. Все были парализованы стрелами, и закрыв глаза, утратили способность к передвижению. Все были взяты на обследование.

Один из экспертов явился к Ид-Вану в самый разгар лабораторной работы. Он весь был покрыт алыми пятнами и пах чем-то едким.

— Безвредны. Все без исключения.

— Льйах! — торжествующе воскликнул Ид-Ван. — Что у низших, то и у высших.

— Не обязательно, но весьма вероятно, — извернулся специалист.

— Посмотрим. Овладей за время эволюции хоть одно из этих существ талантом мимикрии и сверхбыстрого изменения формы, я бы пересмотрел и усовершенствовал свой план. Но поскольку дела обстоят именно так, как они обстоят, можно приступать к делу.

— Судя по этим простейшим, особых хлопот с пенками здешней цивилизации не будет.

— Так я и думал, — кивнул Ид-Ван. — Теперь нам надо заполучить экземплярчик местной высшей формы.

— Два — как минимум. Пара даст возможность выяснить параметры вариаций. Если же предоставить разведчикам имитацию на собственное усмотрение, они могут выдать себя.

— Ладно, возьмем пару, — кивнул Ид-Ван. — Вызовите ко мне командира разведгруппы.

Как только шеф разведчиков предстал перед ним, Ид-Ван заявил:

— Все отловленные вами образцы были ригидных форм.

— Превосходно! — вырвалось у офицера.

— Пфах! — пробормотал Би-Нак.

Ид-Ван метнул взгляд по сторонам.

— Кто сделал это замечание?

— Пфах, капитан, — подтвердил Би-Нак, мысленно проклиная чувствительность резинового уха. Как можно деликатнее, он добавил: — Я предавался размышлениям по поводу парадокса этой подавляющей ригидности, и «пфах» вырвался сам собой.

— Был бы я телепатом, — процедил Ид-Ван с тяжелым вздохом, — я бы давно вывел тебя на чистую воду.

— А может, мы недалеки от этого, — предположил Би-Нак, пытаясь развеять атмосферу. — До сих пор мы не сталкивались еще ни с одним видом, наделенным телепатическими способностями. На этой планете существует много высших форм, свято преданных ригидности, откуда же взяться превосходству? Хотя, возможно, они и в самом деле телепаты.

— Нет, вы слышите, что он говорит… — расстроенно обратился Ид-Ван к начальнику разведки. — И вот так всякий раз он подбрасывает нам новые трудности. По-моему, он их просто изобретает. Да… повезло мне с навигатором!

— Все, что могло быть лучше, могло быть и хуже, — вставил По-Дук, уже совершенно ни к месту.

— Вот еще один мастер молоть языком. — Пуховой покров капитана при этих словах поменял цвет с зеленого на голубой.

Все тут же стали голубыми, и только По-Дук, замешкавшись, оказался крайним. Ид-Ван смотрел на него, быстро трансформируясь в ретикулярного молобатера. Всех троих это так и придавило к полу. Ид-Ван заметно выделялся среди молобатеров и ехидно наблюдал, как старательно расстилаются они — один ниже другого.

— Вот видите, — бросил он, когда наконец новые формы были обретены, — вовсе не так уж и хороши вы.

— Нет, капитан, мы совсем нехороши, — подтвердил Би-Нак, выделяя характерный смрад молобатера.

Ид-Ван окинул его гневным взором, словно собирался отругать за возникшее зловоние, но решил пропустить запах мимо рецепторов и переключил внимание на начальника разведгруппы.

— Вот поселок, — указал он на снимки. — Расположен несколько к северу. Как видите, он соединен длинной, извилистой тропой с узкой дорогой, которая уходит аж за горизонт, где соединяется с более широким трактом. Словом, место превосходно изолировано со всех сторон, поэтому наш выбор пал именно на него.

— Выбор? — переспросил главный разведчик.

— Мы точно рассчитали место посадки, — разъяснил Ид-Ван. — Уединенное место для сбора, наименьшая вероятность рассекречивания.

— Ах да! — догадался начальник разведки, чьей сообразительности несколько мешали формы молобатера. — Сбор экземпляров?

— Пары вполне хватит, — подтвердил Ид-Ван. — Любых первых двух, чтобы не поднимать лишнего шуму.

— Разведка не подкачает!

— Иного ответа и не ожидал. Да и вообще, были бы мы здесь, не сопутствуй нам успех?

— Нет, капитан! То есть да, капитан! Словом, вы правы.

— Отлично. Приступайте. Не забудьте взять радиста. Он проверит зону. Если обнаружатся передатчики, следует немедленно вывести их из строя, оставляя картину спонтанных повреждений.

— Нам прямо сейчас начинать? — спросил разведчик. — Или подождать?

— Без промедления, пока еще не рассвело. Мы наблюдали за тем, как их города обесточиваются к ночи, как стихает поток транспорта и пешеходов. Очевидно, они не придерживаются ночного образа жизни. Активнее всего население этой планеты ведет себя в светлое время суток. Вам надо успеть вернуться до рассвета.

— Есть, капитан. — Командир разведчиков вышел — по-прежнему исполнительный молобатер, но уже ненадолго.

Би-Нак зевнул и заметил:

— Кстати, я тоже не придерживаюсь ночного образа жизни.

— Ты — на службе, — сурово напомнил ему капитан, — пока я не сочту нужным освободить тебя от нее. Скажу больше — я все менее склонен снимать тебя со службы, пока остаюсь на этой должности.

— Личный пример лучше всякого наставления, — одобрил По-Дук, торопясь использовать благоприятный момент.

Ид-Ван резко повернулся к нему и рявкнул:

— Молчать!

— Он только хотел отметить, — подал голос Би-Нак, ковыряя в псевдозубах пальцами, которые на деле ими не являлись.

Кампенфельдт слоновьей поступью прокрался к троим, растянувшимся во весь рост на траве. Он отирал лоб на ходу, что, впрочем, было вызвано скорее привычкой, чем настоящей необходимостью. Солнце уже проехало часть своего пути по небосводу и едва начинало припекать. Утренняя прохлада еще царила в природе. Кампенфельдт не потел и тем не менее утирался.

Один из раскинувшихся на траве томно перекатился на бок, дружелюбно приветствуя его:

— Все на ногах, старина Оли. Что бы тебе ни плюхнуться, ни попарить сало на солнышке?

— Нет никакой возможности, — Кампенфельдт снова утерся с расстроенным видом. — Ищу вот Джонсона и Грира. Каждое утро одно и то же — обязательно кто-то опоздает к завтраку.

— Разве они не в своей хижине? — спросил второй, с усилием приподнимаясь и вороша пальцами траву, чтобы выдернуть стебель посочнее.

— Нет. Там я проверил перво-наперво. Должно быть, они отчалили с самого ранья, потому как никому на глаза не попадались. Почему эти ребята не говорят, что уходят и припозднятся? Оставлять для них порции или нет?

— Сделай им разгрузочный день, — посоветовал второй, со стоном укладываясь в траву и заслоняя глаза рукой.

— Обслужи по первому разряду, — присовокупил первый.

— Прямо как исчезли, — пожаловался Кампенфельдт, — и в ворота никто не проходил.

— Наверно, через частокол перелезли, — предположил третий. — Они часто так. На ночную рыбалку… Парочка полоумных. Кто бродит по ночам, рано или поздно получает пулю в лоб. — Он посмотрел на внимательно слушающего Кампенфельдта. Удочки были у них в хижине?

— Как-то не обратил внимания, — признался Кампенфельдт.

— Можешь и не обращать. Они их прихватили с собой, уж это как пить дать. Им так нравится показывать, какие они крутые. Ну и пусть будут крутыми. Это свободная страна.

— Точно, — со вздохом согласился Кампенфельдт, пожимая плечами. — Но могли бы предупредить насчет завтрака. Теперь их порции пропадут, если я их не съем.

Они посмотрели ему вслед. Он хлопотливо удалялся, то и дело утирая невзмокший лоб. Один из оставшихся в траве изрек:

— По его фигуре видно, сколько порций пропадает.

— Х-ха! — сказал другой, прикрыл глаза ладонью и попробовал взглянуть на солнце.

Лаборант появился, как и в прошлый раз, весь в красных пятнах и в сопровождении едкого запаха химикалий:

— Они, как и все остальные, — фиксированы в форме.

— Неизменяемые? — уточнил Ид-Ван.

— Да, капитан. Мы разместили их по отдельности и привели в чувство. Потом терминировали — сначала одного, а затем и другого. Первый, как мог, брыкался всеми четырьмя конечностями, шумел, однако сильного сопротивления не оказал. Другой не имел ни малейшего понятия о том, что случилось с его сотоварищем. Он также был терминирован при попытке оказать сопротивление. Диагноз может быть один: они неспособны к телепатии.

— Прекрасно! — воскликнул Ид-Ван с искренним облегчением. — Вы поработали на славу…

— Это еще не все, капитан. После всего проделанного, мы подвергли тела детальному обследованию и не смогли отыскать органов распознавания и слежения.

— Еще лучше, — с энтузиазмом откликнулся Ид-Ван. — Ни термохимических опознавателей, ни сенсорной настройки на индивидуальный код протоплазмы — никаких возможностей для выслеживания и охоты в окружающей среде. Значит, те, что остались в лагере, понятия не имеют, что стряслось с этими двумя.

— Уж этого они никак не могут, — подтвердил собеседник. Он бросил на стол еще пару предметов. — Кстати, на себе они носят вот такие штуки. Вы, вероятно, захотите взглянуть.

Ид-Ван схватился за загадочные предметы, как только исследователь покинул помещение. Это была пара небольших заплечных котомок из выделанных шкур животных: старательно сработанные, замечательно отполированные и с ладно пригнанными ремешками.

Он вывалил содержимое сумок на стол: пара длинных плоских пенальчиков с белыми патрончиками, набитыми травами. Два металлических приспособления, похожих, но неодинаковых, способных производить искры и даже пламя. Карта со странными, кривыми надписями на одной стороне и цветной картинкой, изображающей город с высокими башнями, на другой. Одно увеличительное стеклышко. Инструменты для письма: один черный, другой серебристый. Какой-то совсем уж примитивный хронометр с тройной системой индикации и громким боем. Несколько насекомоподобных объектов с прикрепленными к ним острыми крючочками. Четыре аккуратно сложенных квадратика ткани неизвестного предназначения.

— Гм! — Он сгреб все обратно и перебросил сумки По-Дуку. — Отнесите в мастерскую, пусть там сделают еще шесть копий с аналогичным содержимым. Они должны быть готовы до наступления следующей ночи.

— Шесть? — переспросил По-Дук. — Но разведчиков — восемь.

— Тупица! Еще два — у тебя в руках.

— Действительно… — растерянно признался По-Дук, с недоумением теребя мешки в руках, будто они появились из воздуха.

— «Бывает так, а бывает — и эдак», — изрек Би-Нак, как только По-Дук удалился.

Ид-Ван пропустил реплику мимо ушей, не озаботившись даже выдвинуть из своего организма воронкообразное ухо диковинной формы. — Я должен взглянуть на эти тела. Что-то мне не дает покоя…

С этими словами он направился в операционные, а Би-Нак последовал за ним.

Пленники оказались вовсе не столь чудовищной наружности, как те, что попадались в соседних мирах. Они мирно лежали друг подле друга, длинные, тощие, коричневокожие, с парными руками и ногами, неопрятной шерстью на головах. Глаза покойных мало чем отличались от глаз ригелианцев. Плоть их была до ужаса твердой на ощупь, вызывая настоящее омерзение. Не помогало даже то, что они до краев были наполнены красным соком.

— Примитивные типы, — произнес Ид-Ван, небрежно ткнув одного из них передним пальцем ласты. — Просто чудо, что они забрались так высоко по дереву эволюции.

— Пальцы у них удивительно ловкие, — объяснил начальник лаборатории. — К тому же они неплохо развили мозг, он гипертрофирован даже больше, чем я предполагал.

— Мозги им очень скоро пригодятся, — пообещал Ид-Ван. — Мы слишком продвинутые существа, чтобы брать в услужение каких-то идиотов.

— Что есть, то есть, — вмешался Би-Нак, вновь собравшись с духом.

— Хотя временами я удивляюсь, — продолжал Ид-Ван, одарив разгильдяя тяжелым взглядом и вновь оборачиваясь к сноровистым и исполнительным ученым. — Передайте эти тела разведчикам — пусть попрактикуются в имитации. Я лично отберу восемь имитаторов на ночную вылазку. Это будут лучшие из лучших!

— Есть, капитан.

Солнце на закате казалось осколком сияющего обода, оставленном на далеком холме, когда начальник разведки явился с докладом к Ид-Вану. Прохладная мгла опускалась на землю, но то был не холод. Просто здесь в такое время ночами свежело.

— Были трудности с захватом этих двух утренних экземпляров?

— Никак нет, капитан. Основные хлопоты вызвала доставка, нужно было уложиться до восхода. Однако нам повезло.

— В смысле?

— Эта парочка была уже за границами лагеря, будто бы сам Великий и Зеленый специально приготовил ее для нас. С ними были какие-то примитивные аппараты для водной охоты. Все, что нам оставалось, — это обездвижить и забрать добычу. Они даже пикнуть не успели. Так что лагерь спал спокойным сном.

— А как с каналами связи?

— Радист ничего не обнаружил, — отвечал командир разведчиков, — ни проводов над головой, ни подземных кабелей, ни антенн — словом, ничего.

— Обычное дело, — заметил Би-Нак. — И все-таки — отчего они отсталые? Ведь они — цари местной природы, разве не так?

— Они относительно неважны в данном мироустройстве, — объявил Ид-Ван. — Без сомнения, каким-то образом они служат этим деревьям или присматривают за огнем. Словом, положение, что и говорить, — незначительное.

— Сидеть верхом на куче собственного дерьма — мало сказать, что положение незначительное, — брякнул Би-Нак, обращаясь главным образом к самому себе. — Я стану только счастливее, когда мы сожжем один из их городов, а лучше — десяток или полсотни. Засечь, как они среагируют, — и домой, со свежими новостями. Что-то так домой тянет, не хочется даже дожидаться победного конца и возвращаться в составе основного флота.

— Разведчики к осмотру построены? — поинтересовался Ид-Ван.

— Уже ждут, капитан.

— Порядок. Я осмотрю их немедленно. — Он двинулся к задним каютам и осмотрел двадцать ригелианцев, выстроившихся вдоль стены. Два тела выставили здесь же — для сравнения.

Ид-Ван отобрал восемь бойцов, после чего оставшиеся двенадцать обрели свои формы. Восьмерка избранных была хороша, на диво хороша. Четверо Джонсонов и четверо Гриров.

— Это довольно простая форма для дубликации, — прокомментировал Би-Нак. — Лично я смог бы ходить в ней до конца дней.

— Я — тоже, — согласился Ид-Ван и обратился к ряду двуруких бронзовокожих двуногих, которые в любую минуту могли стать всем, чем он пожелает. — Помните главное и неукоснительное правило: ни при каких обстоятельствах не менять формы, пока ваша задача не выполнена. До тех пор вы обязаны оставаться точно в такой же форме и обличье, и даже под угрозой разрушения.

Всем своим видом бойцы выразили понимание.

Он продолжил:

— Высадка перед рассветом. Затем незаметно сливаетесь с остальным народонаселением пробуждающихся к жизни городов. После чего действовать по традиционному плану: вытряхивать все полезные сведения, которые можно собрать, не вызывая подозрений. Особый интерес представляют детали вооружения и источники энергии. В здания не входить, пока ни уверитесь, что это не потребует изменения формы. Не заговаривать и по возможности не поддаваться на провокации к разговору. В крайнем случае, отвечать, имитируя различные речевые образцы.

Ид-Ван проследовал вдоль ряда выстроившихся разведчиков.

— Ну, и самое главное — будьте осмотрительны. Один может выдать всех. Помимо прочего, вас восемь, и потеря бойца в любом случае не останется незамеченной для отряда.

Они вновь кивнули в ответ, человекообразные двуногие, но с бушующим внутри пламенем ригелианцев.

Вместо напутствия капитан сказал:

— В случае крайней необходимости немедленно оставлять выполнение задания и скрываться до времени возвращения. Всем быть в соответствующих точках высадки в середине следующей ночи. Оттуда вас заберут. — И подчеркнул особо: — До тех пор — ни в коем случае не изменять формы!

Они не стали этого делать. Ни на волосок не изменились, когда меж полуночью и восходом бесстрастно заполнили десантный отсек разведшлюпки. Ид-Ван тоже был здесь, дабы произвести последний досмотр. Каждый шагал в той же манере, что и мертвые экземпляры планетной фауны, схожим образом болтал руками, правил корпусом и двигал мышцами лица. На плечах каждого красовался ранец, укомплектованный инопланетной амуницией вкупе с миниатюрным стрелкометом.

Разведывательный шлюп поднялся над деревьями, унося восьмерку смелых прочь. Несколько живых существ в кронах деревьев подняли легкий переполох, сопровождаемый сигналами тревоги.

— И ни одного чужого корабля в ночи, — пробормотал Ид-Ван, поднимая взор к небесам. — Ни одного ракетного следа среди звезд. Они не удосужились изобрести ничего, кроме этих воздушных увальней, что попались в облаках еще на подходе к планете. — Капитан хохотнул. — Мы отберем у них планету, точно плод карда у раззявы-нодуса. Уж больно все легко, больно элементарно. Временами просто кажется, что немножко трудностей сделали бы работу только интереснее.

Би-Нак зевал, изредка бросая к звездам свой невыспавшийся, равнодушный взор. Два дня и ночи на беспрерывном дежурстве с неугомонным Ид-Ваном утомили его.

Включив маяки передатчиков, Ид-Ван осмотрел контрольные сферы, настроенные на всех удаляющихся разведчиков. В каждом шаре горело яркое пятнышко жизненного свечения. Он наблюдал за тем, как сжимаются эти пятнышки, исчезая вдали. Чуть погодя шлюп вернулся, и пилот доложил об успешной высадке. Пятнышки продолжали светиться без изменений. Никто не двинулся с места, пока солнце не вонзило в небо свой первый луч с востока.

Поместив второй опустевший стакан на поднос, Оли Кампенфельдт хмуро посмотрел в окутанное ночной мглою окно и произнес: — Уже два часа как стемнело. Они ушли на весь день. Ни завтрака, ни обеда, ни ужина — ничего. Мужик не может без ничего. Что-то мне это не нравится.

— Да и мне, признаться, тоже, — присоединился другой. — Может, в самом деле, что-то стряслось?

— Если кто-то из них сломал руку или того хуже — шею, другой давно бы прибежал позвать на помощь, — размышлял вслух еще один. — Кроме того, будь это кто другой, я бы давно пустился на поиски. Но мы же все знаем этих охламонов. Уже не в первый раз Джонсон и Грир выбираются в джунгли. Видно, у них головы отравлены после киношек про Тарзана. Это же просто пара здоровых переростков, у которых каждый бицепс с ляжку, а ума столько, что под наседкой найдешь больше.

— Джонсон — не ребенок, — возразил первый. — Он бывший морпех-тяжеловес, который все никак не отвыкнет, что у него за плечами нет парашюта. Еще не напрыгался.

— Да, вероятно, они просто заблудились. Заплутать не сложно, особенно когда есть такое желание. Четыре раза я ночевал за пределами лагеря и все…

— Не нравится мне это, — твердо оборвал его Кампенфельдт.

— Ну, хорошо — тебе это не нравится. И что ж ты собираешься делать? Позвонить копам?

— Здесь нет телефона, как тебе не хуже моего известно, — отвечал Кампенфельдт. — Кто станет тянуть провода в такие дебри? — Он задумчиво вытер лоб. — Даю им время — до утра. Если они не вернутся на рассвете, я отправлю Сида на мотоцикле, чтобы сообщил лесникам. И никто не станет говорить, что я отсиживал задницу, махнув на все рукой.

— Сказал — как отрезал, Оли! — одобрил один из слушателей. — Ты приглядываешь за детьми природы, а они — за тобой.

Раздалось несколько смешков, правда, беззлобных. Через полчаса Джонсон и Грир были преданы забвению.

Полдень только-только вступил в свои права, когда в капитанскую кабину ворвались операторы слежения. Они настолько забылись, что не потрудились даже воспроизвести формы Ид-Вана. Оставаясь шарообразным и бледно-розовым, старший этой тройки выпалил, неистово жестикулируя:

— Двое ушли, капитан.

— Что значит — двое ушли? — вопросил капитан и уставился на него, как на телеграмму о собственном увольнении.

— Две динамические искры исчезли.

— Вы уверены? — Не дожидаясь ответа, Ид-Ван метнулся к приемникам.

Все оказалось правдой, жестокой правдой. Шесть шаров все еще держали крошечные огоньки. Две — оставались пусты, непричастные к процессу свечения. Пока капитан смотрел, не в силах вынести удара, погас еще один. Затем, один за другим, еще трое.

Начальник разведки вошел со словами:

— В чем дело? Что-то не так?

Медленно, почти задумчиво, Ид-Ван ответил:

— В несколько последних мгновений шесть разведчиков были окружены жизнью. — Он тяжело дышал, похоже, с трудом воспринимая очевидность пустоты шаров. — Эти приборы говорят, что они мертвы, и если это действительно так, — то они не могут сохранять прежнюю форму. Их тела автоматически перейдут в форму отцов. А вам известно, что это значит.

— Полный провал, — произнес командир разведчиков, уставясь на опустевшие шары.

Оба оставшихся огонька погасли.

— Полная боевая готовность! — завопил Ид-Ван. — Задраить люки! Прочистить дюзы! Стартуем! — Он дико оглянулся на По-Дука. — Штурман! Не моститесь здесь, как эбельминт, застрявший в собственной скорлупе. Марш в кресло пилота, идиот, у нас нет времени на философствования!

Что-то пронеслось над их пропащими головами. Что-то тенью скользнуло в ближайшем иллюминаторе. Что-то продолговатое, пропорционально сложенное, но слишком уж проворное для детального осмотра. Оно улетучилось почти так же внезапно, как появилось, оставив после себя заметно отставший шум: какой-то вой с надрывом.

Раздался голос радиста:

— Источник мощного сигнала поблизости. Похоже, это их…

Дюзы корабля глухо кашлянули, зашипели, изрыгнули огонь и надсадно закашлялись вновь. Какое-то дерево занялось пламенем за периметром уже выжженной земли. Дым, поднявшийся от дерева, стал сигналом, различимым за многие мили. Ид-Ван приплясывал от нетерпения. Он ворвался на капитанский мостик.

— Стартуй, окаянный По-Дук, живо!

— Подъем нас не спасет, капитан, счетчики показывают, что…

— Смотрите! — возопил Би-Нак, указывая в последний раз…

Сквозь экран переднего обзора они смогли увидеть то, что близилось к ним: клин из семи стремительных точек. Приближавшиеся точки удлинялись, выпуская крылышки. Они беззвучно прострелили пространство над головами. Что-то черное и тяжелое посыпалось с неба, осыпая корабль и землю вокруг.

Гул авиамоторов опоздал — его заглушил рев и потрясающие взрывы авиабомб.

В своем последнем превращении ригелиане обрели форму единого облака разрозненных молекул.

Поудобнее устроившись в кресле, разъездной телерепортер загнусил:

— Не успел я сунуть нос в офис, как директор студии сцапал меня и велел без промедления мчаться сюда и дать затаившему дыхание миру честный и беспристрастный крупный план инопланетного вмешательства. На полпути меня задержали наши ВВС и на несколько часов отсекли от района боевых действий. «Что же, — спросите вы, — обнаружил я по прибытии?» — Он фыркнул — иронически и печально: — Свалку горящих бревен вокруг гигантской воронки! И — ничего более. Ни сосиски…

Вытянув свой почти бесконечный носовой платок из кармана, Кампенфельдт возил им по лбу.

— Мы здесь держимся на расстоянии протянутой руки от всего цивилизованного. У нас нет ни телефона, ни радио, ни видео. Так что я даже не знаю, о чем вы говорите.

— Похоже на то, — пустился в объяснения репортер, — что они разбросали своих шпионов ночью по окрестным паркам. Долго они не рыскали. Двадцать шагов и клэнси сцапали их.

— Че?

— Ну, значит, копы, — пояснил другой. — Мы взяли лиц первой пары по утренней телесводке. К нам поступил десяток тревожных звонков от очевидцев, опознавших Джонсона и Грира. Мы решили, что названные Джонсон и Грир были не в себе. — Тут он саркастически хмыкнул.

— Временами я о себе думаю то же самое, — признался Кампенфельдт.

— Затем, полчаса спустя, следующая станция в цепочке, бесцеремонно нарушив авторские права, также продемонстрировала Джонсона и Грира. Следующие сенсации доходили через каждые десять минут. К десяти часам появилось уже четыре пары наших героев дня, и все были схвачены в похожих обстоятельствах — они засветились в общественных парках. Создалось такое впечатление, будто весь окосевший мир вознамерился стать Джонсоном или на худой конец Гриром.

— Но только не я, — заартачился Кампенфельдт. — И никто из наших. Ни за какие коврижки.

— Ценность новостей об этом происшествии, естественно, возрастала с каждой минутой. Придя к соглашению, станции включили всю восьмерку в утренний рекламный блок. Единственной нашей мыслью было попридержать что-то напоследок. Чины военной разведки в Вашингтоне увидели трансляцию, надавили на местных копов, сложили два и два и получили, как говорится, четыре — если не сказать — восемь.

— И потом?

— Они очень серьезно заинтересовались всеми этими Джонсонами и Грирами. Они дали им то, что некоторые называют, посмеиваясь в кулак, обхождением. Ну, те отвечали, как полагается, только ничего из сказанного смысла не имело. Один из гостей предпринял попытку к бегству, естественно, неудачную, поскольку был сражен на самом старте. Он так и оставался Джонсоном, когда шмякнулся оземь, но уже через минуту его тело превратилось в нечто несусветное. Вы бы видели — у вас бы желудок вывернуло.

— В таком случае, отказываюсь от подробностей, — поспешил заверить его Кампенфельдт, оглаживая свое брюхо.

— Вот тут-то у всех глаза и раскрылись. То, что никак не может принадлежать этому миру, ясное дело, должно явиться из какого-нибудь другого. Власти обошлись очень круто с оставшимися семерыми, которые держали себя в руках, пока не поняли, что их раскололи. После чего они тотчас же предпочли смерть бесчестию, оставив нам восемь порций студня и никаких комментариев.

— Фу ты! — вырвалось у Кампенфельдта.

— Наш единственный ключ лежал в Джонсоне и Грире. Раз уж эти существа копировали всамделишных людей, оставалось только отыскать следы по наводкам очевидцев. Тут как раз вмешались лесные братья, рассказали про ваше сообщение об исчезновении.

— Да, это я передал, — скромно подтвердил Кампенфельдт. — И скажу, положа руку на сердце, знай бы я, куда ушли эти двое, то сам бы заблудился, но искал, не переставая.

— Ну а потом прибыли ВВС. Им было приказано лишь провести осмотр. Если уж корабль был обнаружен внизу, значит, там ему и полагалось стоять — до прибытия корреспондентов. Но вы же знаете этих парней из ВВС — у них вечно руки чешутся. Они, как всегда, перестарались и не оставили ни вот такусенького кусочка металла, — обозреватель продемонстрировал свой мизинец. — И что теперь показывать в очередной сводке теленовостей? Воронку и обгорелые пни?

— Все не так уж и плохо, — заметил Кампенфельдт. — Кому по душе смотреть штуки, которые лезут к вам в постель, норовя обернуться дядюшкой Вилли? С такими тварями и вовсе не разберешь, кто есть кто вокруг тебя.

— Такого вам бы не захотелось! — Репортер ностальгически поразмышлял с минуту и продолжил: — Но симуляция, однако, была совершенной. Если бы не один досадный промах… Конечно, голых разведчиков нельзя было не заметить! — Он почесал затылок и задумчиво посмотрел на остальных. — Просто поразительно, как угораздило их выбрать местом высадки именно нудистский лагерь?

— Центр солнечного оздоровления, — гордо поправил его Кампенфельдт, отирая лоб.

И Я ВПОЛЗУ В ТВОЙ ШАТЕР.

Морфад сидел в каюте и хмуро созерцал переборку. Он был серьезно встревожен и не мог этого скрыть. Сложившаяся ситуация огорчала, как грандиозная крысоловка. Выбраться из нее можно было лишь при помощи прочих крыс.

Прочие, однако, не собирались даже пальцем пошевелить ради собственного спасения. В этом он был абсолютно уверен. Да и как убедить остальных избежать катастрофы, не имея возможности объяснить, что они уже увязли по самую шею?

Крыса мечется в капкане лишь потому, что испуганно осознает его существование. А пока остается в счастливом неведении насчет неволи, капкана как бы и нет. В этом удивительном мире орда высокоразумных инопланетян не производила ничего на протяжении всей своей истории. Пяти десяткам скептически настроенных альтаирян предстояло избежать ловушки, в которую попали четыре тысячи миллионов землян.

Он так и не тронулся с места, предаваясь скорбным размышлениям, когда вошел Харака с сообщением:

— Выступаем с рассветом.

Морфад не ответил.

— Жаль, конечно, покидать такое место, — добавил Харака, решив, что на сей раз может поболтать вволю. Капитан корабля был крупным, породистым экземпляром альтаирянской фауны. Потирая гибкие пальцы, он продолжал: — Нам необыкновенно повезло открыть эту планету, повезло просто умопомрачительно. Мы обрели кровных братьев по разуму, их жизненные формы соответствуют нашим стандартам, они, как и мы, способны к пространственным перемещениям, дружелюбны и готовы к сотрудничеству.

Морфад не отвечал.

— Мы получили самый сердечный прием, — с энтузиазмом продолжал Харака. — Наш народ был чрезвычайно тронут. Великая будущность распахнута перед нами — в этом нет сомнений. Землянско-альтаирянский союз станет непобедим. Совместными усилиями мы сможем покорить всю галактику.

Морфад не отвечал.

Остывая, Харака окинул его неодобрительным взором:

— Что стряслось с тобой, каменнолицый брат мой?

— Радость не переполняет меня.

— Всякий бы сказал то же самое, взглянув на твой лик. Он хранит выражение необычайно кислого шамшсида — на старом высохшем кусте. И это в пору столь небывалого цветения и триумфа! Ты чем-то болен?

— Нет. — Медленно повернувшись, Морфад встретил его взглядом в упор. — Ты веришь в пси-способности?

Харака был застигнут врасплох:

— Ну, даже не знаю… Ведь меня, капитана, готовили на инженера-навигатора, и потому я не претендую на звание эксперта в области парапсихологии. Ты спрашиваешь меня о том, в чем я не компетентен. А что скажешь ты? Ты-то веришь в них?

— Сейчас — верю.

— Сейчас? А почему — сейчас?

— Вера утвердилась во мне. — Морфад колебался в нерешительности. — У меня открылся дар телепатии.

С недоверием осмотрев его, Харака наконец произнес:

— Ты — обнаружил? Ты хочешь сказать, это случилось недавно?

— Да.

— И когда же?

— С тех пор как мы прибыли на Землю.

— Я в этом ничего не смыслю, — смущенно признался Харака, сбитый с толку. Уж не хочешь ли ты сказать, что какие-то особенные условия здешнего существования дали тебе возможность читать мои мысли?

— Нет, твоих мыслей я не читаю.

— Если мне не изменяет память, ты только что говорил, что стал телепатом.

— Так оно и есть. Я могу слышать мысли так же отчетливо, как и слова, произносимые вслух. Но — за исключением твоих мыслей — и мыслей прочих членов экипажа.

Харака наклонился, весь — внимание.

— Ах, так значит, ты читаешь мысли землян? И что ж ты там услышал, отчего на тебе лица нет? Морфад, не томи — я ведь все-таки твой капитан, твой командор! Твоя первейшая и священная обязанность — доносить мне обо всем подозрительном, что ты можешь узнать о землянах. — Выждав, он добавил, с заметно возросшим нетерпением: — Ну, давай же, не тяни!

— Об этих гуманоидах я знаю не больше вашего, капитан, — начал Морфад. — Все говорит, что они в самом деле искренни, но мне неведома природа их мыслей.

— Но, именем звезд, Морфад, не хочешь же ты сказать…

— Мы общаемся, — не дал ему договорить Морфад. — Но что бы я там ни подслушал, что бы ни пропустил мимо ушей — мысли землян будут зависеть лишь оттого, что они в них вкладывают.

— Не канителься, — торопил Харака, уже утомленный всей этой словесной игрой. — И какие же конкретно мысли ты успел прочитать?

Собравшись с духом, Морфад выпалил:

— Мысли земных собак.

— Собак? — Харака откинулся и ошарашенно уставился на него. — Собак? Ты это серьезно?

— Серьезнее не бывает. Я слышу собак — только их и больше никого. И не спрашивайте меня, почему — я все равно не смогу ответить, потому что — не знаю. Каприз природы.

— Так, значит, ты читаешь их мысли со времени нашего прибытия на планету?

— Да.

— И что же ты успел услышать?

— Предо мною метали жемчужины инопланетной мудрости, — объявил Морфад. — И чем больше я вникал в их содержание, тем в больший ужас приходил.

— А ну-ка, напугай и меня парочкой жемчужин, — попросил Харака, пряча улыбку.

— Цитирую: «Наивысший критерий разумности — способность жить в соответствии со своими желаниями, не работая», — вспомнил Морфад. — Цитирую: «Искусство возмездия — в том, чтобы скрыть его от любого подозрения». Цитирую: «Самое отточенное, самое утонченное, самое эффективное оружие во всем космосе — то лесть».

— Хм?

— Цитирую: «Всякое разумное существо рано или поздно начинает видеть в себе бога. Обращайся с ним как с богом, и оно станет добровольным рабом».

— О, нет, — отверг последнее Харака.

— О, да, — настаивал Морфад. Он пренебрежительно махнул рукой в сторону иллюминатора, где светился пейзаж гостеприимной планеты. — Вот оно, место, где живут целых три, а то и все четыре миллиона божков, за которыми носятся с высунутым языком, которым прислуживают, на которых взирают преданно и самозабвенно. Ведь боги благосклонны к тем, кто обожает их! — Он цокнул языком. — Любовники знают это — и поэтому любовь достается дешево.

— У тебя явно не в порядке с головой, — озабоченно произнес Харака.

— Цитирую: «Для того чтобы успешно править мыслящим существом, его следует оставлять в счастливом неведении о происходящем», — и снова цокнул языком. — Разве это — безумие? Не думаю. Тут есть определенный смысл. Это работает.

— Но…

— Взгляни сюда. — Он бросил что-то на колени сидящему Хараке. — Что это, по-вашему?

— То, что земные жители называют бисквитом, крекером.

— Совершенно верно. Так вот, чтобы изготовить такую простую вещь, некоторые земляне, невзирая на погоду, в дождь, ветер и зной возделывают поля, засеивают их пшеницей, собирают урожай машинами, которые в поте лица изготавливают другие земляне. Затем они развозят зерно, укладывают его в специальные хранилища, подвергают размолу, обогащают муку с помощью различных процессов, выпекают, запаковывают и развозят по всему миру. Короче, если гуманоиду с Земли приспичит съесть крекер, это обернется его землякам в массу затраченных человеко-часов.

— Так и?..

— Когда гобы, земные собаки, хотят взять кого-нибудь в услужение, они становятся на задние лапы, сучат передними и восхищаются избранником как богом. Вот и все. Этого вполне достаточно.

— Но, комета побери, собака же — существо неразумное!

— Так нам кажется, — сухо откликнулся Морфад.

— Они по-настоящему и не могут ничего сделать.

— Это смотря что считать настоящим.

— У них же нет ни пальцев, ни рук.

— А им этого и не надо — достаточно одной головы.

— Значит, так — смотри, — заявил Харака, явно задетый за живое. — Мы, альтаиряне, изобрели и построили корабли, способные странствовать в межзвездных пространствах. Того же достигли и земляне. Собаки же землян не сделали этого и не смогут в ближайший миллион лет. Когда хоть одна собака наберется ума и способностей достичь другой планеты, я съем свою шляпу.

— Можешь приступать к еде, — обронил Морфад. — У нас как раз две собаки на борту.

Харака позволил себе презрительный смешок.

— Этих мы получили от землян на долгую память.

— Конечно, они нам дали — но по чьему повелению?

— Это было… проявление доброй воли.

— Да ну?

— Неужели тебе взбрело в голову, что это собаки внушили им? — нахмурился Харака.

— Я в курсе, — парировал Морфад с хмурым видом. — И ведь они не дали нам пару самцов или пару самок, нет, разрази меня гамма-излучение! Самца — и самку. Кобеля и сучку они, видите ли, преподнесли нам в дар. Щедрые дарители сказали, что мы сможем их разводить. Таким образом, в самом скором времени наши миры осветит неумирающая любовь лучшего друга человека.

— Чушь! — воскликнул Харака.

Морфад продолжал:

— Ты одержим старой, вышедшей в тираж идеей о том, что завоевание идет путем агрессии. Неужели тебе непонятно, что совершенно чужеродная, инопланетная нам раса естественным образом использует совершенно чуждые, инопланетные методы? Собаки пользуются своей тактикой, совсем не нашей. Они не станут брать над нами верх с помощью кораблей, пушек и оглушительного «ура!». Такова их натура — вкрасться в доверие, вползти на брюхе с глазами, в которых светятся расчетливый героизм и способность к самопожертвованию. И ежели мы не остережемся, то скоро окажемся целиком во власти пресмыкающихся подхалимов.

— Я нашел-таки слово, определяющее твое психическое состояние, — огорченно произнес Харака. — Это называется кинофобия, то бишь собакобоязнь.

— Вызванная вполне обоснованными причинами.

— Фантастическими.

— Вчера я заглянул в собачью лавку. Кто же делает все эти шампуни, ванночки, дезодоранты, присыпки и притирки? Другие собаки? Если бы! Земные женщины нянчатся с собачками днями напролет. Как тебе такая фантазия?

— Данный факт вполне можно списать на некоторую эксцентричность землян. Больше ничего за этим не стоит. К тому же и нам не чужды некоторые странности.

— Тут ты прав на все сто, — согласился Морфад. — И за тобой я заметил одну такую… странность. Как, впрочем, и вся остальная команда.

Глаза Хараки сузились.

— Что ж, ты можешь назвать ее. Я не боюсь взглянуть на себя со стороны.

— Хорошо. Смотри, сам захотел… Ты слишком много уделяешь внимания Кашиму. Твой слух всегда отдан ему. Ты слушаешь его тогда, когда не хочешь слушать никого. — И все, что он говорит, — средоточие истинной мудрости — для тебя.

— Э-э, так ты завидуешь Кашиму?

— Ничуть, — заверил его Морфад, пренебрежительно отмахнувшись. — Я презираю его по тем же причинам, что и любой другой член экипажа. Он профессиональный лизоблюд. Большую часть своего времени он прислуживается, льстит, потворствует твоему самолюбию. Он — прирожденный подхалим, научивший тебя обращению с псами Земли. Его лесть для тебя как наркотик. Вот как обстоит дело, и не говори мне, что это не так, потому что все наши знают, что это именно так.

— Я не так глуп, как тебе кажется, и уже дал понять Кашиму его место. Он не властен надо мной.

— От трех до четырех тысяч миллионов землян содержат четыреста миллионов собак, знающих свое место, и также убеждены, что собака у них и пикнуть не может безнаказанно.

— Не верю.

— Еще бы ты верил. Но слабо надеюсь, что это когда-нибудь произойдет. Раз Морфад говорит тебе такие вещи — значит, он или безумен, или лжец. Но если Кашим, который стелется у подножия твоего трона, забросит удочку, ты проглотишь его крючок вместе с леской и грузилом. У Кашима — ум земного пса и та же логика, понимаешь?

— Неверие мое имеет более солидное основание, чем все, сказанное тобою.

— Например? — поинтересовался Морфад.

— Некоторые земляне — телепаты. Поэтому имей этот миф об изощренном владычестве собак место в действительности, они давно узнали бы обо всем. И ни одного пса не уцелело бы в здешнем мире. — Харака сделал паузу и выразительно закончил: — Но они же об этом ведать не ведают!

— Телепаты земли могут прослушивать мысли себе подобных, но не собачьи. Я же слышу только мысли собак, и — никаких других. Почему — не знаю, но это именно так.

— Мне все это представляется полной чепухой.

— Так и должно быть. Оттого-то мне сейчас всего дороже тот, у кого остался слух в мире глухом, как камень.

Харака поразмыслил и произнес немного погодя:

— Предположим, я готов внять тебе — и что, по-твоему, мне делать с этим дальше?

— Отказаться от собак, — выпалил Морфад.

— Легко сказать. Добрые отношения с землянами жизненно важны для нас. Как я могу отвергнуть дар от чистого сердца, не оскорбив при этом дарителей?

— Прекрасно. Не отвергай подарка. Измени его условия. Попроси двух самцов — или самок. Смягчи ситуацию цитатой из альтаирянского закона, запрещающего ввоз инопланетных животных, способных к естественному размножению.

— Я не могу этого сделать. Слишком далеко все зашло. Мы уже приняли животных и выразили свою благодарность. Более того, способность к размножению является существенной частью дара, она отвечает чаяниям дарителей. В наше распоряжение предоставили новый вид — расу собак.

— Ты это сказал! — заключил Морфад.

— По вполне понятным причинам, мы не сможем удержать их от размножения, когда прибудем домой на родную нашу планету. Теперь нам с землянами предстоит нанести друг другу массу визитов. Как только они выяснят, что наши собаки дали слабину в темпах размножения, они тут же расчувствуются и всучат нам еще дюжину для подкрепления генофонда. А то и сотню — с них станется. Так что нам придется еще солонее.

— Ладно, — Морфад пожал плечами, устало соглашаясь. — Значит, мы вообще можем сдаться без боя. Просто станем еще одним королевством собак. Еще раз процитирую: «Для успешного правления требуется счастливое неведение рабов». — Он одарил Хараку кислым взором. — Будь выбор за мной, я бы дождался выхода в открытое пространство и там сделал этой собачьей парочке маленький «вперед» с наилучшими пожеланиями, выбрасывая из ближайшего воздушного шлюза.

Харака цинично ухмыльнулся, словно поздний жилец в ответ на заученную присказку пьяного дворника:

— И твой поступок стал бы основным доказательством того, что ты находишься в плену иллюзий.

Испустив глубокий вздох, Морфад спросил:

— Это почему?

— Ты собрался вышвырнуть в открытый космос двух первых членов расы господ. Ничего себе узурпация! — Харака вновь ухмыльнулся. — Слушай, Морфад, а ведь, согласно твоей теории, ты знаешь нечто, никому не известное — то, о чем никто даже не догадывался. Короче, ты единственный носитель этого исключительного знания. Да ведь одно это делает тебя могущественным врагом целой расы собак. Они не позволят тебе задержаться на этом свете и перечить их воле или просто проговориться об их планах. Скоро ты будешь мертвее стартовой ракеты. — Он подошел к люку и распахнул его с прощальным салютом. — Хотя, на мой взгляд, по виду не скажешь, что ты собрался к праотцам.

В закрывающуюся дверь Морфад успел выкрикнуть:

— Это еще большой вопрос: слышат ли они меня, как я — их? Я сильно сомневаюсь на этот счет, потому как это просто странный каприз при…

Замок защелкнулся. Он сумрачно посмотрел на люк, раз двадцать прошелся взад-вперед по каюте, наконец, вновь подгреб кресло, в котором сидел во время разговора, и молча опустился в него, скрипя мозгами в поисках выхода. Как уберечься от самого отточенного, самого утонченного, самого эффективного оружия во всем космосе — лести?

Да, он искал способ, как совладать с четвероногими воинами, невероятно искусными в использовании этого самого отточенного из орудий Творения. Профессиональные подхалимы, лизоблюды, угодники, подмастерья у мехов самолюбия, выдрессированные почти до совершенства вековым естественным отбором в искусстве, против которого не видится никакого эффективного средства обороны.

Как отбить грядущую атаку? Как сдержать эту орду, чем противостоять?

«Да, мое Божество!».

«Конечно, мое Божество!».

«Все, что пожелаешь, мое Божество!».

Как защищаться от столь коварной техники, каким карантином или…

Во имя звезд! Вот оно! Именно — карантин! На Пладамине, отработанной планете, забытой и непотребной, — там они смогут размножаться, сколько заблагорассудится, льстить направо и налево и повелевать растениями и насекомыми. И утешительный ответ всегда наготове для любого земного туриста-проныры.

«Собаки-то? Ну, конечно, плодятся, что с ними станется? Такие проворные — прямо страсть. Мы им и мирок выделили. Прекрасное место! Называется Пладамин. Если желаете посетить, организуем с нашим превеликим…».

Просто чудесная идея. Разрешение всех проблем, не оставляющее тяжелого осадка в чувствах дружественных землян. Сослужит службу в будущем и на веки вечные. Однажды выброшенные на Пл ад амин, собаки при всем своем коварстве уже никогда не смогут перешагнуть его границ. Что же касается туристов с Земли, которые станут и впредь подсовывать четвероногих, то можно будет ненавязчиво убедить их оставлять свои подарки в собачьем раю, специально устроенном Альтаиром для этих милых животных. Там-то собачки обнаружат себя неспособными заправлять никем, кроме своих сородичей. Там они за милую душу смогут паразитировать друг на друге, а если не по нутру — ничего, стерпят.

Бесполезно излагать столь удачный план Хараке — само собой, он отнесется к нему предвзято. Придется подождать до возвращения домой, чтобы на месте изложить властям. Даже если им будет трудно поверить его истории, они все же предпримут необходимые меры предосторожности, ибо лучше семь раз проверить, прежде чем один раз отрезать. Да, они сыграют наверняка и предоставят Пладамин собакам. Сидя в кресле пилота, он взглянул на экран наблюдения. Далеко внизу многолюдное сборище землян ожидало торжественного момента отбытия космических гостей. Поодаль, за толпой, он заметил крошечного, ухоженного до карикатурности пса, который волок землянку на другом конце тонкой легкой цепочки. Бедная девчушка шла, куда потянет ее собака, — и все же чувствовала себя, наивная, хозяйкой положения.

Отыскав свою стереокамеру, Морфад пощелкал переключателями, убеждаясь в исправности, и, пригнувшись, вылез в коридор к распахнутому люку воздушного шлюза. Самое время запечатлеть внушительную толпу провожающих. У самого выхода он с камерой в руке запнулся обо что-то четвероногое и короткохвостое, оно так внезапно сунулось между ног. Он выпал из люка, не выпуская камеры, и устремился к земле сквозь свист ветра в ушах и пронзительные женские крики провожающей публики.

— Похороны задержат нас дня на два, — с официальной печалью в голосе произнес Харака и после небольшой траурной паузы добавил: — Скорблю о друге. Блестящий ум, он был достоин лучшей участи, если бы не помрачение перед самым наступлением конца. Отрадно, однако, что нашу экспедицию постигла лишь одна роковая утрата.

— Могло случиться хуже, сэр, — подобострастно отозвался Кашим. — На его месте могли оказаться вы. Благодарение небесам, что этого не произошло.

— Да это вполне мог быть я, — Харака посмотрел на него заинтересованно. — И что, Кашим, тебя это огорчило бы?

— Еще как, сэр. Не думаю, что кто-либо другой на борту корабля мог бы почувствовать эту потерю столь глубоко. Мое уважение и восхищение вами таковы, что…

Он осекся, когда заметил: кто-то прокрался в рубку, положил голову на колени Хараке и задушевно-доверчиво уставился на капитана. Кашим досадливо нахмурился.

— Хоро-оший мальчик! — похвалил Харака, почесывая уши незваного гостя.

— Уважение и восхищение, — повторил Кашим, повысив голос, — таковы, что…

— Хо-роший мальчик! — вновь произнес Харака. Он ласково потрепал одно ухо, затем другое, не сводя умиротворенного взгляда с трепыхавшегося от удовольствия обрубка.

— Как я уже докладывал, сэр, мое уважение…

— Хороший мальчик! — Глухой ко всему прочему, Харака скользнул ладонью вниз и принялся скрести собачий подбородок.

Кашим одарил Хорошего Мальчика взглядом, в котором содержалась хорошо сконцентрированная ненависть. Пес с очевидным равнодушием покосился в ответ коричневым глазом. С этого момента участь Катима была решена.

КОЛЛЕКЦИОНЕР.

Выскользнув дугой из золотистого неба, корабль приземлился ухарски, с шумом и грохотом, смяв добрую милю буйной окружающей растительности. Еще с полмили инопланетной флоры превратилось в пепел под последним выхлопом дюз. Прибытие было зрелищное, с огоньком, — словом, достойное нескольких колонок в любой земной газете. Однако ближайшее печатное издание находилось на расстоянии большего отрезка времени, отпущенного человеку на жизнь, и под рукой не оказалось ни одного встречающего, чтобы в столь удаленном уголке космоса осветить хотя бы самую крошечную из сенсаций. Так что корабль просто устало плюхнулся и замер — небо просияло, и весь растительный мир по сторонам торжественно замер, точно гвардеец в зеленом мундире.

Сквозь прозрачный купол обзора Стив Андер сидел и обдумывал ситуацию с самого начала. Это у него вошло в привычку — старательно все продумывать взад и наперед. Астронавты вовсе не отчаянные сорвиголовы, какими их привыкла воображать падкая на стереоэффекты публика широкоформатных кинотеатров. Они просто не могут позволить себе быть сорвиголовами. Опасная профессия требует осторожного и тщательного обдумывания каждой детали. Пять минут работы головой за время истории космонавтики сберегли немало легких, сердец и костей. Стив дорожил своим скелетом. Правду говоря, он не то чтобы особенно гордился им, считая, что является обладателем какого-то особенного, незаурядного скелета. Однако уже свыкся с ним: скелет его устраивал вполне, как старый хорошо подогнанный скафандр, — так что Стив даже не мог вообразить ни себя без него, ни наоборот.

Потому-то, пока с привычным скрежетом остывающего металла остывали хвостовые дюзы, он откинулся в кресле пилота и непроницаемым взором, в котором читалась разве что глубокая внутренняя работа, уставился сквозь купол — обдумывал несколько вполне глобальных мыслей.

Во-первых, во время своей лихорадочной посадки он уже на глазок проделал предварительную оценку мира. Насколько мог судить Стив, эта планета раз в десять превосходила размерами Землю. И все же собственный вес сейчас, при таком раскладе вещей, не казался ему особо значительным. Хотя, конечно, любые впечатления о весе несколько диковаты, когда в полном обалдении месяцами чувствуешь его то в пятках, а то ходишь, точно приподнятый за ухо школьник, а в промежутках — вообще паришь в невесомости, когда невозможно передвигаться по-человечески. И это — не считая сомнительного удовольствия шлепать магнитами по обшивке корабля, увлекающего тебя в необъятную бездну космоса. Уверенную оценку дают лишь мышечные ощущения. Если чувствуешь себя, точно сатурнианский ленивец, — твой вес дал маху вверх. Если же ощущаешь себя суперменом, быком Ангуса Маккитрика — значит, тебя можно взвешивать на аптекарских весах, не опасаясь за их сохранность.

Нормальный вес и ощущение привычной земной массы вопреки десятикратному превышению размеров планеты означают легкую плазму. А значит — нехватку тяжелых элементов в ее коре. Отсутствие тория. Полное отсутствие никеля. А уж никелиево-ториумные сплавы для этой планеты — недосягаемая роскошь. Стало быть, учитывая все, — у него нет никаких шансов вернуться к земле, семье, привычному весу.

Кингстон-Кейновские ядерные двигатели требуют топлива в виде никелево-ториевой проволоки десятого калибра, вводимой в испарители. Денатурированный плутоний мог бы ох как помочь делу, но он, мерзавец этакий, не встречается в чистой форме и должен синтезироваться. Правда, у него еще оставалось сорок пять с половиной дюймов никелево-ториевой проволоки на запасной энергобобине. Недостаточно. Похоже, он здесь застрянет надолго.

Замечательная штука — логика. Можно начать с простейшей посылки: что, если ты, например, сидишь, а в спину давит не больше, чем обычно? Тогда доходишь своим умом до неизбежного вывода, что твой путь космического скитальца уперся в тупик. Ты становишься местным жителем. Аборигеном. Отныне судьба определила тебе статус старейшего жителя планеты.

Стив скривился и изрек:

— Проклятие!

В данных условиях это был достаточно слабый комментарий, но какой смысл подыскивать слова, более подходящие обстановке?

Что касается его лица, то с ним дела обстояли не уж так плохо. Природа дала этой физиономии хороший старт. Хотя, надо признать, привлекательностью оно не отличалось. Это было вытянутое, худое лицо с орехового цвета бровями, с развитыми желваками, выдающимися скулами и тонким, чуть изогнутым орлиным носом. Все это, учитывая темные глаза и черные волосы, наводило на определенные мысли. Друзья, например, заговаривали с ним о вигвамах и томагавках всякий раз, когда хотели, чтобы он почувствовал себя как дома.

Абориген… И тем не менее он вовсе не собирался чувствовать себя здесь как дома. Эти иномирные джунгли не содержали настолько разумную жизнь, чтобы обменять сотню ярдов никелево-ториевой проволоки на пару ношеных ботинок. Вряд ли у какой-нибудь ленивой поисковой партии с Земли хватит ума вычислить эту космическую пылинку в облаках ей подобных и забрать его, страждущего, домой. Он оценивал такой шанс как один на бессчетные миллионы, шанс был настолько невероятным, что смело граничил с невозможным.

Потянувшись за пером, Стив Андерс открыл бортовой журнал и стал просматривать последние записи.

«Восемнадцатые сутки: пространственный катаклизм вышвырнул судно из зоны Ригеля.[7] Заброшен в неотмеченный на карте сектор.

Двадцать четвертые сутки: ушел на семь парсеков. Записывающий робот вышел из строя. Вектор полета неизменен.

Двадцать девятые сутки: вышел за пределы катаклизмального вихря и восстановил контроль над управлением. Скорость неизвестна — зашкаливает астрометр. Использовал тормозные дюзы. Резерв топлива: тысяча четыреста ярдов.

Тридцать седьмые сутки: приближаюсь к планетарной системе в пределах досягаемости».

Хмурясь, он поиграл желваками и медленно и разборчиво внес новую запись: «Сорок пятые сутки: приземлился на неизвестной, неоткрытой планете, координаты и сектор не определены. Никаких космических формаций после посадки не идентифицировано. Путь перемещения не записан и оценке не поддается. Состояние корабля: рабочее. Запас топлива: сорок пять с половиной дюймов».

Он закрыл журнал и вновь сдвинул брови, втиснул перо в держатель на пульте управления и пробормотал:

— Теперь выйдем на свежий воздух и посмотрим, вольно ли тут дышится.

Регистратор Радсона имел три шкалы. Первая указывала внешнее давление, эти показания он прочитал с удовлетворением. Второй указывал, что содержание кислорода высоко. Третий вообще имел двухцветную шкалу, наполовину белую, наполовину красную, и стрелка стояла в самой середине белого поля.

— Дышать можно, — изрек космонавт, закрывая металлическое веко регистратора. На другом конце рубки он сдвинул в сторону металлическую панель и заглянул в обитое войлоком отделение багажника.

— Ну что, выходим, Прекрасная? — спросил он.

— Стив любит Лауру? — донесся оттуда жалобный голос.

— Вопрос!.. — пылко отвечал он. Стив сунул руку в багажное отделение и извлек из его глубин цветастого попугая макао.

— А Лаура любит Стива?

— Я не пр-родажная! — прокричала Лаура. — Не пр-родажная я!

Цепляясь клювом, птица вскарабкалась по его рукаву и забралась на плечо космонавта. Стив почувствовал уверенную тяжесть птицы и дружеское пожатие ее сильных когтей. Она посмотрела на него блестящими бусинками глаз, затем потерлась ярко-алой головкой о его левое ухо.

— Вр-ремя летит, — произнес попугай и издал хриплый гогот.

— Теперь это не имеет значения, — буркнул в ответ Стив. — Теперь времени у нас вагон и маленькая тележка. Так что не напирай.

Подняв руку, он погладил голову Лауры, пока она с бессмысленным восторгом вытягивалась и кланялась. Он обожал Лауру. Она была для него больше чем просто питомцем, призванным скрасить долгое томительное одиночество космонавта, и стала настоящим членом экипажа, поставленным на особое довольствие, исполняющим свои установленные обязанности. Экипаж каждого разведкорабля был обязательно укомплектован парой — человек и попугай. Впервые услышав о такой традиции, Стив поначалу счел ее экстравагантной, однако вскоре убедился, что подобный порядок вещей не лишен смысла.

«В одиночестве человек, заброшенный за пределы карт мироздания, пускаясь в свободный полет, сталкивается со странными психологическими проблемами и утрачивает все связи с родной планетой. Присутствие на борту макао создает необходимое содружество двух земных существ — и даже более того. Попугай — самое закаленное и устойчивое к пространственным перемещениям существо, какое только можно сыскать на земле, учитывая его незначительный вес и способность к осмысленной речи. К тому же макао на удивление долго может заботиться о себе и отличается занимательным поведением. На земле эта птица чувствует опасность задолго до того, как ее успеет распознать человек. Любой странный плод или злак она может попробовать, прежде чем к нему прикоснется космонавт, и становится, таким образом, истинным церемониймейстером человеческого стола, испытывая всякий плод и злак, который предстоит вкусить хозяину. Множество жизней было спасено этим человеколюбивым попугаем. Береги своего попугая, парень, — и он еще не раз сбережет тебя».

Да, они старательно присматривали друг за другом, эти два землянина. Это было нечто вроде космического симбиоза. До наступления эры дальнобойной астронавигации никому и в голову не приходил подобный союз, хотя похожие вещи случались и на Земле — и под нею. Шахтеры со своими канарейками были тому примером.

Продвигаясь к узкому люку воздушного шлюза, он не стал возиться с насосами: не было смысла при такой незначительной разнице в перепаде давления. Он открыл оба люка нараспашку и почувствовал лишь легкий поощрительный толчок в спину со стороны внутренней атмосферы корабля. Встав на порожек люка, Стив спрыгнул. При приземлении Лаура вспорхнула и последовала за ним, возбужденно трепеща крыльями и временами вонзая острые коготки в плечо.

Дружная парочка в полном молчании совершила обход корабля, оценивая его состояние. Передние тормозные в порядке, задние ускорители ничего, хвостовые стартовые дышат. Состояние в целом оставляет желать лучшего, но в трудный момент техника не подведет. Обшивка корабля заслужила такой же оценки, и можно только похвалить ее за прочность и отсутствие серьезных вмятин. Теоретически трех или четырехмесячный запас пищи и какая-нибудь тысчонка ярдов проволоки могли бы стать путеводной нитью домой. Но — только теоретически. Стив не питал никаких иллюзий. Все складывалось как нельзя хуже, даже если бы он и обрел средства к передвижению. Как править Бог знает откуда и Бог знает куда? Ответ: ты погладил кроличий хвост и надежду на лучшее. А без надежды нет ничего, ничего того… что… ну и так далее…

— Что ж, — сказал он, закончив осмотр хвостовой части и очутившись там же, откуда отправился. — Это не мир, в котором мы живем, но все же мир, в котором жить можно. Корабль уцелел, и поэтому с жилищным строительством проблем не будет. Хижины отменяются: да здравствует дворец без ядерного топлива! За билет домой заломят неслыханную цену в каком-нибудь выплетенном из проволоки металлическом бунгало или дикарском шалаше. Так что считаю: нам даже повезло. Здесь разобью я садик, там — парк с каменными горками, а вон там, сзади, устрою бассейн. А ты можешь надеть какое-нибудь легкое платьице и хлопотать насчет кухни.

— Кто, я? — взвизгнула Лаура, не веря ушам своим. — Ур-ра!

Оборотясь, он окинул взором окрестную растительность. Она имела все возможные формы и размеры, все оттенки зеленого с уклоном в голубое. Что-то было особенное, непривычное во всей этой растительности, но он никак не мог определить: в чем же заключалась эта непривычность? Не то чтобы она казалась какой-то чужеродной и незнакомой, такая попадалась ему в каждом новооткрытом мире. Тут же была подспудная, подчеркнутая странность, таившаяся во всем. Растения хранили некий смутный, туманный дух, определить который не получалось.

Какое-то крохотное растеньице росло прямо у его ног, доходя почти до колена, зеленое и односемядольное. Смотрелось оно при этом совершенно естественно, как вещь в себе, и ничего странного на вид не имело. Поблизости процветал еще один куст в ярд высотой — более темных оттенков, с зелеными, как у пихты, иголками, то бишь листьями, и бледными, воскового оттенка ягодами, разбросанными поверху. Оно тоже смотрелось вполне невинно под пристальным взглядом космонавта. Рядом с ним произрастало еще одно чудо, отличное от первого лишь тем, что его иголки были длиннее, а ягоды — чуть розоватыми. За ними высилось нечто вроде кактуса, сбежавшего из кошмара пьяного ефрейтора, а поблизости красовался какой-то зонтик, пустивший корни в землю и выбросивший на свет маленькие бордовые бутоны. Если их рассматривать по отдельности, то все они вполне приемлемы. Собранные же, приводили пытливый ум в смятение. И Стив никак не мог определить, в чем тут дело. Странная особенность местной фауны озадачила. Определенно, на этой планете впереди мог поджидать еще не один сюрприз. Поэтому он не стал особо ломать голову. Еще успеет узнать подробности. Сейчас же предстояло выяснить для начала ближайший источник воды. Во время спуска примерно в миле пути он успел разглядеть озеро, содержавшее некую жидкость, которая вполне могла бы содержать Н²0. Идя на посадку, Стив заприметил серебристое сверкание и постарался сесть поближе к берегам. Если вода окажется не питьевой — что ж, выходит, не повезло. Перед тем как поставить корабль на вечную стоянку, он мог испытать последний шанс: топлива хватило бы еще на один орбитальный облет планеты. Вода ему была нужна позарез, раз он не собирался закончить свои дни в бессмысленном подражании мумии Рамзеса Второго.

Потянувшись ввысь, он схватился за край люка, ловко подтянулся и привычно проник в обжитое помещение. Пару минут шарился по кораблю, затем вернулся к выходу с четырехгалонной канистрой-охладителем, которую тут же сбросил на землю. Затем извлек свое духовое ружье, патронташ с разрывными зарядами и сбросил веревочную лестницу. Лестница понадобится. Он мог проделывать гимнастические трюки, чтобы запрыгнуть в дыру в семи футах от земли, но не с пятьюдесятью же фунтами припасов и питьевой воды за плечами.

В завершение он запер оба люка: внутренний и внешний, лихо спрыгнул с лестницы и подобрал канистру. При посадке он наметил направление: озеро должно было находиться как раз за деревьями. Лаура вновь ободрила его цепким пожатием коготков, когда он пустился в путь. Канистра качалась в его левой руке, правая держала ружье наготове. Стив держал его перпендикулярно, а не горизонтально земле, однако палец оставался на спусковом крючке: не хотелось терять чувствительность руки, очень важной в его небогатом арсенале защиты.

Поход выдался, надо сказать, не из легких. И не в том беда, что местность была в основном скалистой да каменистой, а в том, что любая тяжесть, взятая в дорогу, подчиняется скверному закону увеличиваться пропорционально пройденному пути. Раз ему под ногу попался колючий кустарник, в другой он едва не наступил на толстое коренастое растение, готовившееся, видно, стать деревом. За стволом его подстерегало запутанное ползучее корневище, затем живая колючая изгородь и ковер прекрасного пушистого мха, за которым раскинулся великолепный гигантский папоротник. Продвижение, таким образом, состояло из перепрыгивания одного, ныряния под другое, лавирование вокруг третьего и карабканье меж ветвей четвертого.

Тут до него с опозданием дошло, что посади он корабль хвостом, вместо того чтобы бороздить последние километры носом, или дай волю тормозным ракетам поработать после приземления, он бы избавил себя от этого утомительного выкручивания и вывертывания. Куча препятствий вместе со всей ядовитой живностью, которая могла таиться в этих дебрях, попросту превратилась бы в пепел как минимум на полпути к озеру.

Последняя мысль прозвучала в его сознании, точно сигнал тревоги, когда он согнулся в три погибели, пытаясь пройти под чем-то низко нависшим: корнем или лианой. На одной достаточно известной планете такие лианы скручивались кольцами и удушали скоро и яростно. Макао в радиусе пятидесяти ярдов от таких чудищ закатывали адский концерт. Утешало, что в этот раз Лаура оставила его плечо целым и невредимым, однако рука по-прежнему не расставалась с ружьем.

Неуловимая особенность местной растительности, по мере того как он пробирался вперед, беспокоила его все больше. Неспособность обнаружить и назвать эту странность тревожила. Настороженное выражение не покидало его вытянутого лица, когда, продравшись через какой-то экзотический куст чертополоха, он уселся на камень посреди небольшой полянки.

Поставив канистру у ног, он бросил взгляд в направлении своей цели и мгновенно уловил в нескольких футах впереди короткий отблеск. Поднял голову… И тогда он увидел жука.

Это создание превышало размерами все, что могли раньше увидеть человеческие глаза в мире насекомых. Бывали, конечно, создания и покрупней, но не такие. Гигантские крабы, к примеру. Жук, озабоченно семенивший по полянке, разбудил бы в любом крабе жуткий комплекс неполноценности, однако это был самый настоящий, двадцатичетырехкаратный жук чистой воды. Причем превосходного окраса. Вылитый скарабей.

Стив имел смутную и неоправданную уверенность, что маленькие жуки кусачи, а большие, напротив, — миролюбивы, и не испытывал никакого страха к жукам. Благожелательность больших жуков была теорией, зародившейся еще в школьные дни, когда он стал фанатичным владельцем трехдюймового экземпляра жука-оленя, упорно не отзывавшегося на имя Эдгар.

Поэтому сейчас просто встал на колени перед этим наползающим монстром и установил ладонь барьером на его пути. Жук обследовал препятствие подвижными усиками, вскарабкался на него и замер, размышляя. Он блистал восхитительным металлически-голубым сиянием и весил фунта три, а то и все четыре. Стив покачал жука на ладони, чтобы поточней определить вес, затем опустил на землю, пускай странствует дальше. Лаура проследила за насекомым проницательным, но лишенным интереса взглядом.

— Scarabeus Anderii, — выдал Стив с хмурым удовлетворением. — Я увековечил свое имя, но наука никогда об этом не узнает.

— Не бер-ри в голову! — возопила Лаура хриплым ревом, который импортировала прямиком с Абердена. — Не шали, женш-щина! Не ссыпь мне соль на раны! Ты мне не…

— Заткнись! — Стив дернул плечом, отчего птица тут же потеряла равновесие. — Ну почему охотнее всего ты заучила этот варварский жаргон?

— Мак-джилликудди! — вскрикнула Лаура с пронзительным наслаждением. — Мак-джилли-джилли-джилликудди! Ба-алыпуш-щий черный ата-та!.. — Выступление попугая окончилось словом, от которого брови Стива взлетели к линии волос, что удивило даже птицу. В восхищении она опустила пленки век, покрепче сжала его плечо и, открыв глаза, испустила серию сиплого кудахтанья, после чего радостно повторила:

— Ба-алыпуш-щий черный!..

Но птица не успела завершить это лирическое сообщение. Стив энергично махнул плечом, и попугай в самый неподходящий момент потерял равновесие и с протестующим клекотом перепорхнул на землю. Scarabeus Anderii рухнул под куст — его голубая броня блеснула, точно отполированная наново, — и неодобрительно уставился на Лауру.

Затем ярдах в пятидесяти раздался храп, схожий с рыком трубы Страшного суда, и кто-то чрезвычайно большой и грузный одним шагом сотряс землю. Scarabeus Anderii поспешно ринулся искать убежища под каким-то выступающим корнем. Лаура возбужденно бросилась на плечо Стива и отчаянно закрепилась там. Еще шаг. Земля затрепетала.

Ненадолго наступила тишина. Стив продолжал стоять, точно статуя. Затем раздался чудовищный свист — сильнее испускающего пар локомотива. Последовало несколько яростных «ух», и нечто приземистое и широкое просунуло грозных размеров голову сквозь густую растительность.

Колосс ступил ярдов на двадцать правее Стива. Ствол ружья шевельнулся ему вослед, однако выстрела не последовало. Стив приметил странный грифельно-серый отблеск шкуры этой толстобрюхой глыбы с зубчатым гребнем вдоль хребтины. Несмотря на ширину шага, туше понадобилось еще какое-то время, чтобы предстать во всей своей красе. Высотой эта красота в несколько раз превышала пожарную лестницу в раздвинутом положении.

Всколыхнулись кроны кустов, и деревья раздвинулись в стороны, когда чудовище протопало по прямой, уходившей куда-то в сторону от оставшегося позади корабля, и скрылось в неразличимой дали, оставив за собой протоптанную просеку шириной с порядочное загородное шоссе. Вскоре вибрации от его тяжкой поступи смолкли окончательно — чудище удалилось.

Левой, свободной, рукой Стив извлек носовой платок и вытер шею. Ружье он крепко удерживал в правой. Разрывные патроны — это не шутка: одним таким можно было превратить атакующего носорога в отбивную весом в пару тысяч фунтов. Если бы один из этих зарядов угодил в человека, его бы размазало по окрестному ландшафту, точно масло по бутерброду. Однако этому расцвеченному под грифель скакуну, похоже, потребовалось бы с полдюжины патронов, чтобы почувствовать себя не в своей тарелке. Семидесятипятимиллиметровая базука была бы самым уместным средством для того, чтобы вбить ему зубы в глотку, но, к сожалению, разведывательный корабль не вооружен подобной артиллерией. Закончив утираться, Стив убрал платок и поднял цистерну.

— Хочу к мамочке, — меланхолически произнесла Лаура.

Он не ответил, почувствовав, что временами макао явно не попадают в тему разговора. По-прежнему ероша перья, Лаура дернула головой и погрузилась в обиженное молчание.

В озере действительно оказалась вода, холодная, чуть зеленоватая и слегка отдающая горечью. Ничего, кофе ее собьет. Во всяком случае, кофе это пойдет только на пользу. Предстояло, правда, протестировать жидкость, прежде чем отпить пусть даже самую безобидную дозу. Некоторые яды известны своим коварством: скапливаясь в организме, они действуют не вдруг, но обладают убийственным потенциалом. Безмятежно упиваться не следовало, пока не установлено смертоносное содержание свинца или кадмиума, либо чего-то еще столь же пагубного. Наполнив цистерну-охладитель, он сделал несколько привалов, пока тащил ее до корабля. Просека помогла: удобная тропа значительно сократила расстояние. Он здорово взмок к тому времени, когда достиг лестницы.

Забравшись на корабль, Стив задраил оба люка шлюза, открыл вентиляторы, включил вспомогательное освещение и врубил кофейник с ситечком, зарядив его остатками воды из бака. К этому часу золотистое небо потускнело до оранжевого цвета, багряные узкие полоски протянулись над линией горизонта. Озирая эту картину сквозь прозрачный купол, он обнаружил, что золотистая дымка тает вслед за уходящим светилом. Скоро придется переходить на собственные источники света.

Выдвинув раскладной столик, он поставил в зажим его опорную ножку и воткнул в ободок деревянный стерженек, который был официальным насестом Лауры. Она тут же заявила права на свой шесток и не сводила со Стива глаз-бусинок, пока он насыпал ей рацион, состоявший из воды, семян и орехов. В повадках птицы чувствовалось все, кроме манер леди, — она набросилась на пищу, даже не дожидаясь, пока он закончит насыпать корм.

Пренебрежительно поморщившись, он уселся за стол, плеснул себе кофе и приступил к еде. Попугай настойчиво продолжал щелкать свою порцию, когда космонавт уже откинулся в кресле и задумчивым взглядом уставился в прозрачный купол.

— Сегодня мне попался самый крупный жук из тех, что когда-либо доводилось повстречать. И он был не единственный. Несколько штук поменьше я встретил под лианой. Один был длинный, коричневый и многоногий, вроде уховертки. Другой — округлый и черный с красными крапинками на надкрыльях. Попался еще желтый крошечный паук и паук зеленый — размерами поменьше, а еще жучок вроде тли. Но при этом — ни одного муравья.

— Мур-равья, — повторила Лаура. Обронив лакомую крошку жирного ореха, она скакнула за ней на пол.

— И ни одной пчелы.

— Ни одной пчелы, — откликнулась Лаура, судя по всему, нимало не тронутая. — Лаур-ра любит Стива.

Не сводя внимательного взора с купола, он продолжал размышлять:

— Сколько неувязок с растениями, столько же и с жуками. Хотел бы я разрешить эту загадку. В чем дело? Может, у меня уже с головой не в порядке?

И в этот момент внезапно упала ночь. Золотой, оранжевый и багряный утонули в глубокой, бархатной темноте, в которой не было ни звезд, ни отблеска светляка. Не считая зеленоватого свечения панели управления, рубка пилота стала Стиксом с чертыхающейся на полу Лаурой. Протянув руку в темноту, Стив включил дежурное освещение. Лаура вновь заняла свой шесток, сжимая в клюве сбежавший лакомый кусочек и тут же сосредоточила на нем все свое внимание, оставив хозяина наедине с размышлениями.

— Scarabeus Anderii и еще какие-то жуки-паучки и все — разные. На другом конце шкалы этот гигантозавр. Но ни муравьев, ни пчел. — Это дедуктивное переключение от единственного ко множественному вызвало где-то в области затылка странное, давящее чувство тревоги. Непонятно каким образом, но он почувствовал, что прикоснулся к загадке.

— Нет муравья, а значит, нет муравейника, — пробормотал он. Нет пчелы — нет роя. — Он почти овладел тайной — но она по-прежнему не давалась в руки.

Оставив все на потом, Стив убрал со стола и занялся делами насущными.

Он извлек стандартную пробу воды из цистерны и провел лабораторное тестирование. Горечь вызывал сульфат магния, но присутствовал в количестве слишком незначительном, чтобы вызывать опасения. Питьевая — вот что главное! Вода, пища и убежище — три главных кита выживания. И от первого до последнего он был обеспечен на весьма продолжительное время. Озеро и корабль гарантировали жизнь и вселяли надежду.

Достав журнал, он приступил к детальному и беспристрастному отчету, придерживаясь только голых фактов. Тут, кстати, он вспомнил, что так и не подобрал названия для планеты. «Андер», решил он, дорого ему обойдется, если в одном на миллионы случаев он все же вернется в среду жестокосердых товарищей по Службе Разведки Дальнего Космоса. Что годилось для жука, не вполне подходит для планеты. «Лаура» тоже не особенно устраивало. Особенно для тех, кто знал птицу не хуже его. Не приставало так называться большому, золотому миру — в честь попугая-переростка. Поразмыслив над характерной особенностью — золотистым окрасом небес, он выдал имя «Оро» и тут же занес запись о новооткрытом мире в бортовой журнал.

К тому времени как состоялись крестины, Лаура уже засунула голову под крыло. Вдруг она принялась раскачиваться, все энергичней выпрямляясь. Его всегда поражало, как она умудряется сохранять равновесие даже во сне. Не сводя с нее нежного взгляда, он вспомнил о неожиданном пополнении ее словаря. Это отбросило его размышления к одному совершенно отмороженному типу по имени Менцис, заклятому врагу некоего решительного спорщика по прозвищу Мак-джилликудди. Педагогическая практика в отношении попугая, проведенная Менцисом, заслуживала щелчка по носу. Если бы еще представилась такая возможность!.. Вздохнув, он отложил бортовой журнал, сверился с ртутным корабельным хронометром, отвалил от стены складную койку и улегся. Ленивым жестом погасил освещение. Лет десять назад при первой высадке он провел всю ночь в бдении и крайнем возбуждении. Сейчас он был далек от этого. Он высаживался на неведомые планеты так часто, что стал относиться к ним даже с некоторым флегматизмом. Глаза закрылись в предвкушении целительного ночного отдыха. Он действительно заснул — на пару часов.

Что могло пробудить его так скоро, он не знал, но внезапно обнаружил, что сидит на краю кровати, вытянувшись в струнку, готовый вскочить в любую секунду. Его слух и нервы были напряжены до предела, а ноги дрожали так, как никогда прежде. Все его тело клокотало странной смесью трепета и облегчения, такое случается, когда ты только что побывал на волосок от гибели.

Но это было нечто совсем иное, не похожее на тот, первый раз. В непроницаемой тьме его рука уверенно и безошибочно нащупала ружье. Он сжал ствол в ладони, в это время его рассудок тщетно пытался припомнить кошмар, хотя уже сознавал, что разбудили его вовсе не тревожные сны.

Лаура беспокойно задвигалась на своем насесте, еще не совсем проснувшаяся, но и не спящая — что было не похоже на нее.

Отказавшись от предположения «кошмар», он встал на койке и выглянул вверх — за купол. Темнота, глубочайшая и самая черная, самая непроницаемая, какую себе только можно представить. И тишина — абсолютная, замогильная. Внешний мир дремал во мраке и молчании, словно в саване.

И все же он никогда еще не чувствовал такой тревоги и такого возбуждения посреди ночи — самого времени для отдыха измученной души. Озадаченный, он медленно и неторопливо осмотрелся, совершил полный оборот и остановился на клочке черноты, отличающейся от прочей. Здесь окружающая тьма была вовсе не такой уж непроницаемой. Неподалеку, совсем рядом, двигалось высокое величественное сияние. Размеров его нельзя было оценить, но один вид потрясал душу до глубины оснований, заставив сердце Стива подпрыгнуть высоко в груди — точно одинокую лягушку в пустынном ночном болоте.

Он решил, что сильные потрясения не должны тревожить хозяина дисциплинированного ума и тренированного рассудка. Прищурил глаза и попытался определить природу загадочного свечения, в то время как мозг гадал: отчего простой болотный отсвет заставляет его душу трепетать, точно арфу? Нагнувшись, он нашел в изголовье кожаный саквояж и вытащил из него здоровенный, размером с порядочный акваланг, бинокль ночного видения. Свечение по-прежнему двигалось — неторопливо и целенаправленно, слева направо. Он нацелился на него биноклем, навел на резкость, и феномен вплыл в фокус.

Эта штуковина представляла собой гигантскую колонну золотистой мглы, подобной той, что царила весь день в небесах, разве что не столь яркой: нити серебра и изумруда были вплетены в золото, искрясь. То был сияющий луч, светящийся туман, несущий в себе фейерверки искр. Это было не похоже на все известные и описанные формы жизни. Да и было ли это жизнью?

Оно двигалось, хотя принцип движения оставался неясен. Способность к самоперемещению — первый симптом жизни. Это могло быть жизнью, хотя и не с земной точки зрения. Вообще-то он предпочитал думать, что видит странное и чисто локальное явление, вроде песчаных демонов Сахары или австралийских вилли-вилли. Подсознательно он верил, что это жизнь, настоящая, грандиозная по размерам и потрясающая воображение.

Он не отнимал бинокля от глаз, пока странный фантом не закончил своего перемещения вправо, а затем, медленно отступая во тьму, постепенно исчез. Доступное обзору изображение вздрогнуло и буквально вырвалось из рук: он не смог унять дрожь в пальцах и опустил бинокль. И когда сверкающий туман бесследно растаял, Стив опустился на койку и затрясся в диком ознобе.

Лаура уже сновала взад-вперед по жердочке, совершенно проснувшаяся и возбужденная, однако он не стал включать свет, чтобы не превращать прозрачный купол в ночной маяк, на который слетелась бы вся планетная шушера, ведущая ночной образ жизни. Протянув руку, он нащупал Лауру. Она тут же вскарабкалась на его запястье, затем перебралась на колени. Она была нервной и несдержанной, так трогательно истомилась по спокойствию и дружеской руке. Стив погладил ее головку, приласкал — в то время как она прижалась к его груди, чуть слышно мурлыча. Убаюкав ее, через некоторое время заснул и он сам. Лаура взобралась ему на плечо, устало поквохтала и вновь сунула голову под крыло.

Больше ничего не случилось до того времени, как внешняя тьма расточилась и солнце вновь затопило купол своим золотым сиянием. Стив проснулся, приподнялся на койке и обвел взором окружающую местность. Все оставалось таким же, как вчера. Множество проблем занимали его ум, пока он готовил завтрак на двоих, а в особенности эта странная нервозность ночи. Лаура также была непривычно тихой и подавленной. Всего лишь раз такое с ней случалось — когда, слоняясь по Панпланетарному Зоопарку, он показал ей гигантского, увенчанного гребнем орла. Лаура совсем перетрусила под надменным взглядом пернатого хищника.

В его распоряжении было все время, отпущенное жизнью, но сейчас он как никогда чувствовал необходимость поторопиться. Прихватив ружьецо и канистру, Стив сделал двенадцать вылазок к озеру, не тратя ни одной драгоценной минуты на изучение загадочной растительности и живности в виде всяких букашек. Перевалило далеко за полдень, когда он влил в цистерну пятьдесят галлонов и с удовлетворением подумал, что теперь его запасы воды сопоставимы с резервами пищи.

На этот раз он ни разу не наткнулся на следы гигантозавров и прочих животных: по необъяснимой причине он видел в этом монстре скорее млекопитающее, чем рептилию. Раз он заметил высоко в небе что-то крылатое, схожее ухватками не то с птицей, не то с летучей мышью. Лаура тоже обратила внимание на летуна, не проявив, впрочем, особого интереса. В данный момент ее куда больше занимал новый, пока нераспробованный фрукт. Стив сидел, свесив ноги из люка, и наблюдал за тем, как она взбирается по небольшое деревцо в тридцати ярдах. Ружье лежало у него на коленях. Он был готов шлепнуть из пушки каждого, кто попытается тронуть Лауру.

Птица тем временем пожинала древесный урожай, напоминавший какие-то волосатые орехи типа кокосов, только с голубой скорлупой. Она увлеченно вылущила один и тут же схватилась за другой. Стив откинулся в переходе люка, вытянулся, пытаясь дотянуться до саквояжа. Не вставая, схватил его за ручку, затем спрыгнул вниз и направился прямиком к дереву. Здесь он расколол и попробовал один из орехов. Начинка оказалась мягкой, сочной и сладкой с чуть заметной кислинкой. Он набил саквояж новооткрытыми плодами и зашвырнул его в корабль.

Поодаль стояло еще одно дерево, не совсем той же породы, но очень похожее. Плоды на нем были точь-в-точь как на первом, разве что размерами повнушительней. Сорвав один орех, он предложил его Лауре, которая распробовала и выплюнула ядро с заметным отвращением. То же вышло со вторым и третьим — вплоть до полного равнодушия к дальнейшим подношениям. Он распробовал один из орехов самолично, осторожно лизнув то, что скрывалось под скорлупой. Насколько он мог определить, вкус был точно такой, как у тех маленьких. Похоже, вкусовые рецепторы его подвели: диагноз Лауры не подтверждал оптимистических прогнозов. Разница, слишком незначительная для определения, могла привести к долгому и мучительному концу. Отбросив орех, он вновь занял свой пост в люке воздушного шлюза и предался все тем же размышлениям.

Неуловимая и не дающая покоя особенность растений и жуков могла быть рассмотрена на примере двух сортов ореха. Он чувствовал, что материала для заключения вполне достаточно. Если бы он смог раскрыть, почему, с попугайской точки зрения, один плод годится в пищу, а другой — нет, то угодил бы пальцем в самую что ни на есть тайну. И чем больше он думал о таких похожих друг на друга фруктах-орехах, тем яснее осознавал печальный факт, что палец его уже уткнулся в секрет, — но скорлупа непреодолима.

В досаде он вернулся к злополучным деревьям и подверг их детальнейшему обследованию. Зрение говорило ему, что оба дерева — представители одного и того же вида. Лаурино же чувство настаивало, что они совершенно разные. Следовательно, можно поверить в свидетельство одной из пар глаз. Но коль скоро у тебя есть основания не доверять своей оптике, то вполне законно попытаться узнать, почему ты не можешь доверять ей.

Устав от этой головоломной борьбы с собственным интеллектом, он вернулся к кораблю, задраил люки, вызвал Лауру на плечо, и отправился на разведку в сторону хвостовой части. Правила первых десантов были просты и максимально благоразумны. Пробираться медленно, выбираться быстро и помнить: все, что от тебя требуется, это решить, годится ли планета для человеческого обитания. Лучше тщательно обследовать небольшой участок, чем поверхностно — обширный; последующие картографические экспедиции довершат работу. Используй корабль, как базу, и размещай там, где сможешь выжить; не передвигай его без надобности. Ограничивай поиски светлым временем суток. Закрывайся после наступления темноты.

Годна ли, в самом деле, Оро для человеческого обитания? Неписаное правило гласило, что нельзя спешить с бодрыми оптимистическими заключениями типа: «Само собой! Я же — выжил!» Камерон, например, сбросивший свой корабль на Митру, решил было, что открыл новый рай, пока на семнадцатый день не заразился в этом раю грибковой чумой. Он стал похож на летучую мышь, вырвавшуюся за двери пекла, и провел немало безрадостных дней в Ботаническом центре Лунной Очистки, пока не был признан годным для проживания в человеческом сообществе. Корабль его обрызгали ядохимикатами, разложив плесень на первичные элементы. Митра с тех пор стала табу. Каждый новооткрытый мир был потенциальным капканом, в который совались ученые головы. Задача Службы Разведки состояла в том, чтобы сунуться в такой капкан и стремглав вылететь, пока тот не успел захлопнуться. И вот тебе еще один кусок землицы для Земли, если, конечно, не сломаешь шеи.

Возможно, Оро окажется не по зубам. Штуковина, которая расхаживает здесь по ночам, производит жуткое впечатление нечеловеческой силы. Она больше напоминает смерч, чем какую-либо форму жизни. А кто станет тягаться силами со смерчем? И если этот Оро-смерч обладает разумом, то освоение планеты окажется под большим вопросом. Стив должен получить представление об этом смерче, пусть даже безрассудно преследуя его по пустынным дорогам ночи. Возвращаясь к кораблю с ружьем наперевес, он так погрузился в рассуждения, что в смятении упустил из виду главное: в данный момент он никоим образом не выполнял обычной исследовательской работы. Не то чтобы решил, что ничья заблудшая нога уже не ступит на Оро в ближайшую тысячу лет, просто всякий человек, будь он даже разведчик дальнего космоса, подвержен привычке. Их работа состоит в выискивании смертельных опасностей и принятии мер, и эта привычка остается надолго.

Корабельный хронометр показывал пять часов до наступления темноты. По два с половиной часа в обе стороны: скажем, десять миль туда и десять — обратно. Заготовка запасов воды отняла массу времени. Теперь он будет пускаться в поход с утра, наращивая радиус до двадцати миль.

Эти размышления вылетели из головы, когда он выбрался из лесной чащи. Здесь тоже все было в высшей мере необычно: растительность не цеплялась последней хваткой за каменистую неплодоносную почву острыми шпорами и ответвлениями. Она внезапно обрывалась в светлом суглинке, словно бы обработанном тракторами, — и впереди распахивался вид на бескрайнее поле ростков, каждый из которых явно претендовал быть экзотическим даже в этой массе. Новая фауна была совсем крошечной и — кристаллической. Он без особого удивления воспринял эти кристаллы, помня, что новизна — неизбежная примета любой незнакомой местности. Все это было из ряда вон выходящим, но лишь по земным стандартам. За пределами родной планеты ничего ненормального или сверхнормального быть не могло, поскольку целиком и полностью соответствовало местным условиям. Кроме того, следы кристаллической растительности, как известно, присутствовали на Марсе и никого не удивляли.

Один вопрос поднимал дыбом волосы на голове: как соседствовала обычная флора с кристаллической? Граница была настолько прямо и недвусмысленно очерченной, что вызывала состояние если не шока, то, по крайней мере, легкого столбняка: прямая полоса барьером вытягивалась на многие мили. Это наводило на мысль о высокоразвитом земледелии каких-то гигантов. Подобная аккуратность могла быть только искусственного происхождения. Для этого кто-то должен был приложить усилия.

Сидя на пятках, он внимательно осмотрел кристаллы и сказал Лауре:

— Цыпа, а ведь эту травку посадили. Кто мог посадить ее?

— Мак-джилликудди, — предположила Лаура, искренне убежденная, что одно имя ничем не хуже другого.

Он осторожно щелкнул пальцем по кристаллическому побегу у самого ботинка, зеленому и ветвистому, всего в дюйм высотой.

Кристалл завибрировал и ответил: «Цуй!» — нежным, высоким голосом.

Он щелкнул по его соседу и тот сказал: «Цай!» — в более низкой тональности.

Он щелкнул по третьему. Тот не издал никакого звука, вместо этого рассыпался на тысячу осколков.

Отрывая взгляд от грядок, Стив поскреб в затылке, вновь заставив Лауру бороться за равновесие, цепляясь когтями за одежду. Один цуйнутый, другой цайнутый и, наконец, последний — разлетевшийся в прах; два ореха одинаковых, но в то же время — на-кася выкуси. Цуй-цай с орехами. Загадка была уже прямо в горсти, оставалось только разжать пальцы и посмотреть, что там.

Стив поднял полный смущения взор и увидел нечто, хаотично порхающее над кристаллическими посевами. Лаура с хриплым клекотом взмыла за летуном, ее голубые с алым крылья энергично работали в воздухе. Стив разглядел, что это была гигантская бабочка с фигурными оборочками крыльев, и окраской ничуть не уступающая пестрому оперению Лауры.

Птица нависла, преследуя насекомое. Он окликнул Лауру и поспешил наперерез. Кристаллы хрустели, обращаясь в пыль под его тяжелыми ботинками.

Полчаса спустя он достиг крутого, поросшего кристаллами склона, когда мысли его внезапно осеклись, и сам он остановился как вкопанный, так что Лаура слетела с его плеча и вынуждена была встать на крыло. Она облетела его кругом, а, возвращаясь на свой насест, сопроводила посадку бранным словом на неизвестном языке.

— Вот еще один уникум, — пробормотал он. — Ни двух, ни трех, ни дюжины, ни двадцатки. Ничего из того, что встретилось, не повторяется. Всего один гигантозавр, один Scarabeus Anderii, всего по одной из всех этих треклятых тварей. Каждая вещь в этом мире уникальна, неотразима, каждая — сама в себе. Что же это такое?

— Я не пр-родажная, — осторожно напомнила Лаура.

— Добром тебя прошу — заткнись!

— Добр-ром тебя прошу, добром тебя пр-рошу! — завопила Лаура, которой эта фраза явно пришлась по душе. — Ба-алынущий черный ата-та!..

И снова он вывел ее из равновесия, вынудив пуститься в орбитальный полет, меж тем как сам продолжал разговор с самим собой:

— Это наводит на мысль о постоянной и всеохватывающей мутации. Все воспроизводится, не оставляя никаких устойчивых следов, никакого наследственного материала. — Он досадливо прикусил губу. — Но как можно воспроизводить себе подобное, когда оно не будет иметь с тобой ничего общего? И кто кого в таком случае оплодотворяет?

— Мак-джилли… — завела вновь Лаура, но вдруг передумала и успокоилась.

— В любом случае, если нет воспроизведения в буквальном смысле слова, это должно вызывать серьезную проблему с питанием, — продолжал он, тут же упуская из виду, что гигантозавр, вероятнее всего, как-то решил для себя этот вопрос. — Что вполне пригодно для одного растения, может стать губительным для его потомства. Сегодняшняя пища — завтрашний яд. Откуда знать фермеру, во что превратится его урожай? Если я верно понял, то на этой планете не прокормить и пары хряков.

— Нет, сэр. Лаура любит хряков.

— Молчать! — коротко распорядился он. — Мне вот только что пришел на память этот стотонный скакун. Стало быть, земля, неспособная прокормить и пары хряков, запросто кормит этакую тушу вместе с прочей живностью, паразитирующей на местной природе. Бред какой-то. На любой планете, обеспеченной фуражом, гигантозавр процветает. Но здесь, по всем моим расчетам, предположениям и прогнозам, гигантский ящер просто не имеет права выжить. В таких условиях он испустит последний вздох уже при рождении.

Рассуждая так, он достиг вершины холма и обнаружил, что интересующее его создание вольно раскинулось по другую сторону. Он уже издалека смог поставить летальный диагноз. Гигантозавр и в самом деле был мертв.

Способ, которым он определил состояние мастодонта, был чрезвычайно прост и эффективен. Грандиозное туловище распростерлось во всю длину, выложив перед тушей драконью голову размером со спасательную шлюпку и выставив как раз в его сторону два тусклых блеклых глаза, каждый с дно пивной бочки.

Под его подошвами вновь захрустели кристаллы, когда спуск продолжился; на этом пути, выстеленном экзотическими растениями, осталось одолеть пару сотен ярдов, чтобы обойти тело и ступить на следующий склон. В данный момент и тем более в таком состоянии гигантозавр интересовал его меньше всего на свете. Времени было в обрез, а он мог бы вновь навестить эти места, ну, завтра, например, а еще лучше — послезавтра, прихватив заодно стереоскопическую камеру. Гигантозавр еще получит снимочек в печать, но ему придется подождать.

Второй холм оказался намного выше и потребовал больше сил для подъема. На его вершине должна была пролегать приблизительная граница дневной вылазки, и Стиву не терпелось взобраться на него и осмотреться, прежде чем пускаться в обратный путь. Рука человека, оставившая следы на холме, была столь же сильной сегодня, как и на заре времен.

Он окинул взором то, что лежало перед ним, помня о шныряющем в ночи призраке-мародере. Насколько он успел оценить, странное явление исчезло из виду перед наступлением рассвета. Столп мерцающего тумана, золотой хобот, спустившийся с небес, мог двигаться без видимой цели, возможно, все это и было не более чем обычный природный смерч, вызванный брожением сил в воздушных потоках. Ну, скажем, к нему мог примешаться какой-нибудь рой светляков, пара-другая банд ночных пчел с искрящимся оперением, подобные виды насекомых уже встречались, — однако инстинкт настаивал на том, что это был не просто столп тумана или смерч и движение его было целенаправленным.

К какой же, с позволения спросить, цели стремился он?

Отдуваясь, Стив взобрался наконец на самую вершину и посмотрел вниз — на грандиозную равнину — и там нашел ответ.

Кристаллическая растительность обрывалась еще до вершины холма все по той же идеально прямой линии. За ней светлым суглинком пологий склон спускался в долину и взбегал на дальней стороне к выси гор. Оба склона были скудно усеяны странными, желеобразными кучками студня, которые дрожали, не тая, в золотом сиянии солнца.

Издалека, на фоне высоких гор виднелось гигантское сооружение с плоским фасадом и высоким квадратным проемом ворот в центре. Здание было выложено из грандиозных плит молочно-белого пластика и отчасти врастало в песчаный холм. Никаких украшений, символов, орнаментов не тревожило его безмятежно-гладкую, сияющую поверхность. Никаких дорог не вело к открывшемуся впереди.

Загадочный дворец, больше похожий на производственное здание вроде фабрики, хранил дух чего-то нового, выстроенного совсем недавно — и в то же время чрезвычайно древнего. Такие сооружения, как правило, оставляют за собой лишь очень древние и могущественные цивилизации, исчезнувшие в веках. Словно бы тысячи лет стоял здесь этот завод и в то же время производил впечатление чего-то новенького, только что снятого с иголочки, и устроенного так, чтобы производить впечатление пустого, в то время как внутри мог оказаться настоящим троянским конем.

Иссиня-черные волосы Стива по мере того, как он знакомился с этим инопланетным сооружением, вставали дыбом. Одно было очевидно: на Оро присутствует разум. И вероятнее всего, золотая колонна, странница ночи, и была этой самой жизнью. Да, плотские земляне и смерчеподобные вихреобразные ороны испытают немало трудностей, пытаясь отыскать почву для взаимопонимания и сотрудничества, в то время как вражда и ненависть ни в какой почве не нуждаются.

Любопытство и осторожность тянули его в разные стороны. Первое требовало немедленно сойти в долину, а другое тащило назад, пока еще оставалось время. Стив взглянул на часы. Если он немедля пустится в обратный путь, то дома будет с наступлением темноты. То есть — какое там дома! — на корабле. А этот молочный дворец расположен как минимум в двух милях. Считай, целый час плестись туда и обратно, не говоря уже о том, что возвращаться придется на другой, повышенной скорости. Эх, придется обождать. Назавтра, быть может, останется больше времени.

Осторожность восторжествовала. Он осмотрел ближайшую кучку желе типа «студень-холодец»: плоский, чуть выступающий вверх этакой легкой шишечкой, зеленого цвета с голубыми полосками и множеством крохотных пузырьков, повисших в прозрачном веществе. Причем студень еще и пульсировал. Стив ковырнул его носком ботинка, как это делает вождь племени с попавшейся на его пути коровьей лепешкой, думая что-то вроде: «Ох уж эти непоседы-мустанги!» Лепешка отреагировала, вздувшись в центре, а затем медленно опустилась. Не амеба, решил он. Низшая форма жизни, но в то же время сложная. Лауре эта штука не понравилась однозначно. Она вспорхнула с плеча Стива, стоило только тому нагнуться над лепешкой, и выразила свои чувства тем, что сшибла в атаке несколько кристаллов.

Этот желеобразный блин не был в точности таким же, как его соседи-холодцы. Каждый из них был в своем роде — насквозь индивидуален. Работало старое правило: одна уникальная бабочка, один-разъединственный жук, одно-одинешенькое растение, одна из этих причудливых штуковин, назвать которые затруднялось воображение.

Последний взгляд на далекую и недоступную тайну в долине — и можно пускаться в обратный путь. Как только корабль появился в поле зрения, он ринулся вперед, точно блудный сын при виде отчего дома. Вокруг корабля обнаружились новые глубокие отпечатки трехпалых лап, оставленные кем-то большим и двуногим, приходившим в его отсутствие. Очевидно, некое неразумное животное слонялось здесь, ибо, судя по следам, не затруднилось даже обойти его, как следует, и осмотреть пришельца из космоса. Он сразу выбросил это существо из головы. Ведь это была одна и единственная в своем роде… как ее там?., тварь, в чем он был уверен.

Очутившись на корабле, Стив тут же замкнул все входы и выходы, которых было немного, так что ему со счета не сбиться, выдал Лауре пайку и проглотил свой скромный ужин. Затем вытащил бортовой журнал и внес запись о дневных происшествиях. Осмотрелся из купола. Багряные полосы заката вновь повисли над горизонтом. Задумчиво нахмурив чело, осмотрел он окружающую растительность. Что за хреновина, интересно, произвела все это на свет? И в какой еще холодец выльется все это в будущем? Да и как оно воспроизводится, в конце-то концов?! Даже инструктор-ксенобиолог затруднился бы дать ему прямой и однозначный ответ.

Массовая радикальная, всеохватывающая мутация подразумевает модификацию генов жестким радиоактивным излучением — настойчивыми и рассчитанными ударами. На такой легкой планете не может скопиться много радиоактивных элементов, славящихся в таблице Менделеева своей массой, и вряд ли радиация станет просто так изливаться с небес. Нет — здесь она, матушка-радиация, не хлещет с неба, не бьет из-под земли. Здесь она вообще, если говорить честно, — отсутствует.

Он был как-то по-особенному в этом уверен, потому что имел свой, специальный интерес и поклялся во что бы то ни стало вычислить загадку планеты Оро. Жесткая, проникающая радиация является вернейшим признаком присутствия радиоактивных элементов, которые, в крайнем случае, могут сгодиться в качестве топлива. На корабле найдется оборудование для такой задачи. Среди его игрушек были и счетчик космического излучения, и радиевая курочка, и электроскоп с золотыми листиками фольги. Покуда счетчик не зарегистрировал ничего экстраординарного, курочка ни разу не квохтала, кудахтала здесь одна Лаура. Он настроил электроскоп на положение «к земле», и лепестки его оставались по-прежнему горизонтальны. Атмосфера была сухой, ионизация — ничтожной, и листки могли не сворачиваться еще с неделю.

— Что-то неверно в моем предположении, — посетовал он, обращаясь к Лауре. — Шарики за ролики не заходят.

— Шар-рики за р-ролики, — преданно откликнулась Лаура. Она раскурочила здоровенный орех-пекан с дребезгом, от которого Стив заскрипел зубами. — Я же сказал, что это обреченный р-рейс. Обреченный кор-рабль. Не буду продавать. Нет, нет, проси, сколько хочешь, — не буду пр-родавать. Кто тр-резвый — тот рому тр-рес-нет! — Она сцапала еще орех, и как-то тускло на него посмотрела. — Кольца больше, чем у Сатур-рна. Кто лжец? Ур-ра! Она сошла в Серой бухте, на Тетисе. Лицо ее пр-рекрасно, но стан — еще чудесней.

— Слишком много говоришь, — не одобрил Стив.

— Я не пр-родажная, — вернулась она к теме. — Вот тебе ор-решек.

— Давай, — он подставил протянутую ладонь.

Встопорщив свою пеструю макушку, птица внимательно осмотрела ладонь, клюнула, с серьезным видом выбрала пекан и отдала ему. Стив раздавил его и грыз, пока раскочегаривался генератор. Ночь, казалось, только и ждала электросвета. Она наступала, стоило ему только коснуться выключателя.

С темнотой пришло острое чувство беспокойства. Купол не давал покоя: он светился, точно маяк, и не было никакой возможности притушить его. Маяки известны своей способностью привлекать всякую дрянь. Стив не желал оказаться в центре внимания, особенно в нынешних условиях, тем более — ночью. Длительный опыт общения породил царственное безразличие человека к инопланетному зверью, вне зависимости от его курьезности или свирепости, но инопланетный разум — это уже совсем другой разговор. Он был так переполнен впечатлениями минувшей ночи и тем, что в феномене ночного скитальца присутствует что-то до боли знакомое, что даже не задавался вопросом, имеет ли светящаяся колонна глаза и прочие органы чувств. Да и подумай об этом, уютнее бы не стало.

Какая-то чертовщина рассуждений еще бродила в его голове, когда он выключил иллюминацию, улегся и приготовился ко сну. Ничто не потревожило его в этот раз, но когда Стив проснулся с золотой зарей, его грудь была мокрой от пота, а Лаура вновь искала убежища на его плече.

За завтраком он неожиданно сказал Лауре:

— Да едят меня черти, если стану я расшибаться в лепешку, как однорукий на трехсменной вахте. Нам довелось столкнуться с силами неизвестного происхождения, не желающими убраться прочь. Все эти штабные вояки, супермены в креслах, должны предвидеть ситуации, которым не нашлось места в своде правил.

— Рыг! — с одобрением подтвердила Лаура.

— Кто сражается и удирает, живет до следующего дня сражения, — процитировал Стив. — Это поговорка разведслужбы. Прямо верхушка чистейшей мудрости, когда есть куда удрать. Нам — некуда.

— Крыг! — с энтузиазмом произнесла Лаура.

— Для дамы твои манеры просто никуда не годятся, — заявил ей Стив и продолжил: — Я не собираюсь проводить куцый остаток своей жизни, оглядываясь в страхе за плечо. Единственный способ спастись от сил неизвестного происхождения, это превратить их в силы известные и понятные. Как дядюшка Джо сказал Вилли, когда тащил его к дантисту: «Чем дольше откладываешь, тем хуже становится».

— Не бер-ри в голову! — проорала Лаура. — Крыг-кы-гыг!

Он посмотрел на нее в высшей степени неодобрительно.

— Итак, попробуем взять быка за рога. Такая тактика может сбить быка с толку больше, чем все остальное. — Он сцапал Лауру, засунул ее на место — в багажное отделение, и наглухо задвинул панель. — Наносим удар без промедления.

Забравшись в кресло пилота, Стив выжал старт. Хвостовые ракеты непокорно хлопнули пару раз вхолостую, прежде чем раздалось подавленное рычание. Ловко двигая рычагами и осваиваясь, он, наконец, выжал давление так, что весь корпус корабля содрогнулся, и передние дюзы стали наливаться вишнево-красным цветом. Корабль начал медленно подниматься с наклоном вперед. Огненный выхлоп в полмили длиной сверкнул, и корабль плавно взмыл вверх.

Развернувшийся корабль пророкотал над границей растительности, полем кристаллов и склоном позади него. Во вспышке, полыхнувшей над долиной, просияли тормозные ракеты. Это был рискованный трюк на столь ограниченном пространстве. Стив должен был скоординировать передний залп, задний выхлоп и горизонтальные струи вспомогательных дюз. Благоговейный ужас наблюдателей — все, что ему было необходимо. Судно приземлилось с пылом-жаром как раз на длинной молочной белизны крыше инопланетного дворца, соскользнуло по ней к склону холма и замерло.

— Человек! — прокричал он, решив особенно не церемониться. — Я — добрый! — Он подождал в кресле пилота, оглядываясь сквозь купол и ломая голову, что бы еще такое сказать.

— Я — слишком молод, чтобы умирать! — на всякий случай выкрикнул он.

Бросив взгляд на хронометр, Стив выждал еще немного. Вообще-то он и так уже достаточно громко постучался в их крышу — при посадке корабля, тут можно было разбудить и мертвого. Если внизу кто-то есть, они скоро повыскакивают, чтобы посмотреть, кто это там ставит стотонные бутылки на их крышу. Никто, однако, так и не появился. Он дал им полчаса форы на ответ, и все эти полчаса его ястребиный профиль оставался настроенным на атаку. Ничего не произошло. Тогда он встал, выпалил сгоряча: «Ах, так!» — и решительно покинул кресло пилота.

Освобожденная Лаура выкарабкалась на свет с нескрываемым раздражением — точно престарелая классная дама, чинно вступающая в комнату одинокого мужчины. Женщины в подобных случаях вели себя еще забавнее, так что Стив не придал значения такому поведению подруги. Отыскав ружье, он разблокировал люки и спрыгнул на крышу. Лаура явно нехотя последовала за ним, заняв свое место на плече с таким видом, словно бы оказывала ему высочайшую милость.

Приблизившись к самому краю крыши, он бросил взгляд вниз. Вид отвесной пропасти глубиной в пять сотен футов заставил его тут же отпрянуть назад. Под ногами в четырех сотнях футов находился вход, а сам Стив стоял на стофутовой ширины перемычке, увенчивавшей его. Единственный путь вниз вел к самому концу крыши и скатывался по склону, в который она была врыта.

Он покрыл как минимум милю, пока достиг этого самого склона, глаза его изучали странную загадочную поверхность крыши, но так и не нашли ни единой трещинки или зазора в мраморной глади. Несмотря на свои колоссальные размеры, здание было точно выточено из единого куска — факт, который никоим образом не разрушал дурных предчувствий. Что бы — или кто бы ни создал это, пигмеем он не был.

С уровня земли вход производил еще более величественное впечатление. Отыщись похожая брешь на другом конце строения, и он мог бы через проем запросто завести туда корабль и вывести через другой. Проще, чем иголку.

Отсутствие дверей у такого гигантского входа не казалось чем-то странным. Трудно представить, что за дверь могла бы заполнить его и на каких петлях или шарнирах она бы держалась, чтобы каждый входящий или выходящий мог бы свободно ее распахивать и закрывать. В последний раз предусмотрительно обшарив взором местность и убедившись, что долина по-прежнему неподвижна, он, очертя голову, ступил в проем и зажмурил глаза, привыкая к освещению более слабому, чем золотое сияние, оставшееся за спиной.

Впрочем, там, внутри, тоже был свет. Но совсем иной: бедный, призрачный и зеленоватый. Он исходил из пола, стен, потолка. И яркости вполне хватало, чтобы не оставить в помещении ни единой тени. Он потянул носом, когда органы чувств освоились в незнакомой обстановке: доносился сильный запах озона, смешанного с другими, неопределенными ароматами.

Справа и слева высились тысячи футов гигантских ярусов из прозрачных ящиков. Он подошел к ближайшему справа и внимательно изучил содержимое. Это были кубы примерно в ярд высотой, широкие и достаточно просторные, сделанные из материала, напоминающего наблюдательный купол корабля. Каждый из ящиков-аквариумов содержал три-четыре дюйма суглинка и высаженный в него кристалл. Двух одинаковых кристаллов, естественно, не было, одни попадались куцые и ветвистые, другие — большие и неописуемо сложные.

Погруженный в раздумья, он обошел ряд монстров, за ним обнаружил следующий, устроенный подобным же образом, и еще, и еще. И все — с кристаллами. Число и многообразие экспонатов повергли его в смятение и головокружение. Стив смог осмотреть лишь два нижних ряда из каждого штабеля, но они возвышались ряд за рядом над его головой и заканчивались почти у самого потолка, на высоте крыши. Общее количество клеток не поддавалось определению. То же самое находилось и слева. Тысячи и тысячи кристаллов. Присмотревшись внимательнее к одному превосходному экземпляру, он заметил, что на ящике приклеен небольшой, едва видимый ярлык, усеянный точками и гравированный ромбовидным завитком. Тщательный осмотр выявил, что поверхности всех клеток были отмечены схожим образом, отличаясь лишь количеством и узором точек. Несомненно, это был какой-то код, используемый в целях классификации.

— Оронский музей естественной истории, — произнес Стив почти благоговейным шепотом.

— Говор-рю тебе — это обр-реченный рейс, — вскрикнула Лаура с некоторой яростью, затем осеклась, ошарашенная собственным эхом, многократно отразившимся органными тонами: — Обречен-ный… обреченный…

— Священный Дым, да можешь ты помолчать! — прошипел Стив. Он пытался не спускать глаз с проема и одновременно оглядывался по сторонам. Однако голос его заглох в отдалении, так и не вызвав появления кого-то, желающего выяснить причину вторжения.

Стив торопливо пересек проход к следующему ряду экспонатов. Здесь были выставлены те самые желеобразные лепешки. Маленькие, размерами с циферблат наручных часов, несколько тысяч, и все — разные. Ничто не указывало, что они были живыми.

Обходя третью секцию, а также четвертую и пятую, он преодолел около мили пути по коридорам удивительного здания. Стив прошел мхи, лишаи и папоротники, все засушенные, однако чудесно сохранившиеся, и уже был готов переступить порог секции шестой — растений. Впрочем, похоже, он сбился со счета. В шестом ряду были жуки, в том числе и мотыльки, бабочки и еще какие-то странные незнакомые насекомые, напоминающие покрытых хитином колибри. Там не было ни единого экземпляра представителя благородного рода Scarabeus Anderii — в любом случае, если бы очередь дошла и до него, ему пришлось бы занять полку где-нибудь далеко выше этажом. Или пустая коробка еще ожидала жука?

Кто же сделал все это? Нет ли места среди этих ящиков и для него? И для Лауры? Он представил себя, застывшего навечно, окостеневшего, скрючившегося на корточках где-нибудь в семнадцатом ящике двадцать пятого ряда десятого яруса в какой-нибудь секции млекопитающих, с аккуратной табличкой, где в точном наборе точек выражено все отношение к нему — частице мироздания. Отвратительная вышла картина. Мурашки пробежали по спине при одной мысли о такой участи.

Выискивая неизвестно что, он все глубже проникал в глубины грандиозного помещения. Ни души, ни звука, ни следа, только этот вездесущий, все заглушающий запах и незыблемое мерное освещение. У него было чувство, что это место часто посещают, но всегда ненадолго. Не притормозив, чтобы присмотреться к деталям, которых и так уже накопилось сверх меры, он прошел громадный ящик, содержавший существо, сильно схожее с носорогом, только вот голова у него была бизонья, затем другие клетки — размерами еще больше, с такими же крупными экземплярами и соответствующими табличками.

Наконец он обошел ящик, занимавший половину ширины коридора. В нем хранился прадед всех деревьев и прапрадед всех без исключения гадов. Как раз за этой монументальной стеклянной коробкой высились пятисотфутовые стеллажи с металлическими полками, каждая с кнопкой в полированной двери, и каждая украшена загадочным орнаментом точек.

Собравшись с духом, он нажал кнопку ближайшей полки. Дверца отъехала в сторону со звонким щелчком. Содержимое шкафчика разочаровало: он был забит прозрачными полосками, усеянными точками.

— Суперкаталог, — восхищенно прошептал Стив. — Старик профессор Джанкин отдал бы правую руку на отсечение ферулой, чтобы оказаться здесь.

— Правую руку, пр-равую р-руку, — пробормотала Лаура низким, неуверенным голосом.

Он снова метнул в нее непонимающий взор и укоризненно покачал головой. Она вновь заволновалась, захорохорилась, выказывая быстро возрастающие признаки беспокойства.

— В чем дело, цыпа?

Она клюнула его в ухо и обратила сверкающий взор в направление входа, взволнованно переступая по его плечу. Хохолок ее приподнялся: перья на шейке встопорщились в широкий воротник. Испуганное квохтанье раздалось из ее музыкального клюва, и она чуть не заползла за пазуху его космолетной куртки.

— Проклятие! — вырвалось у Стива. Он ринулся в сторону, промчался за шкафы и наконец заскочил в коридорчик ярдов десяти шириной. Ружье было уже наготове, и палец лежал, как полагается, на спусковом крючке, меж тем как Стив продолжал смотреть перед собой, свободной рукой поглаживая Лауру. Она прильнула к нему, терлась головкой в самые чувствительные участки шеи и вообще пыталась спрятаться под его широким подбородком.

— Спокойно, дорогуша, — шепнул он. — Только держи себя в руках, не бросай Стива — и все будет в порядке.

Она покорно притихла, но он чувствовал, как трепещет ее тельце, готовое взорваться от нового приступа страха. Его сердце тоже забилось чаще — в унисон ей, хотя он не мог ни видеть, ни слышать ничего, оправдывающего страх.

Пока он так наблюдал и выжидал в абсолютной тишине, освещение стало прибывать — зеленоватые тона сменились золотыми. И внезапно он понял, что приближается. Стив знал, что это. Он присел на корточки, стараясь сделаться маленьким и незаметным. Теперь его сердце само собой начало трепыхаться в груди, и никакой рассудок не мог охладить его до нормального, мерного биения. Общее и жуткое спокойствие приближающегося было невыносимо. Сокрушающие удары увесистой стопы или копыта были бы сущим утешением по сравнению с этим. Колоссы не имеют права красться, как призраки.

И вот золотое сияние восстало, окончательно растопив зеленое излучение, исходившее с пола, отчего мириады ящиков тут же вспыхнули всем великолепием стеклянных граней. Сияние усиливалось до блеска золотого неба и даже превосходило его яркостью и жаром. Оно проницало, затмевало все мысли и чувства, не оставляло ни краешка темноты, в которой можно было спрятаться, никакого приюта для крошечной твари по имени человек.

Оно полыхало, точно встающее над горизонтом солнце или же нечто, извлеченное из самого солнца, и это излучение повергало коленопреклоненного наблюдателя в смятение. Он яростно боролся, чтобы вновь обрести владычество над своим умом, приструнить его, подчинить собственной воле — но тщетно.

По его вытянувшемуся лицу струился пот. Стив уловил краешек отблеска колонны, появившейся между рядами центрального прохода. Он увидел слепящую нить полированного золота, в котором мерцала чистая белая звезда, затем неистовое кипение, казалось, заполнило его череп, и он взорвался облаком крошечных пузырьков.

Все ниже, ниже и ниже плыл он сквозь мириады пузырей, водоворотов и брызг, фонтанов радужной пены, что сверкала и переливалась всеми вообразимыми цветами. И все это время его сознание лихорадочно пыталось сопротивляться и вытащить душу на поверхность. Глубоко, до самых нижних уровней тонул он, пока пузыри не закрутились вокруг, сверкая миллионами оттенков. Тут его продвижение замедлилось. Постепенно пузыри и пена остановили свое кружение, разворачиваясь в противоположном направлении. Он поднимался! Он поднимался целую жизнь, всплывая невесомо, точно во сне.

И вот последний из пузырей всплыл на поверхность, оставив его в кратковременном тупике небытия, затем Стив обнаружил себя распростершимся на полу с совершенно шокированной Лаурой, вцепившейся в рукав. Он сморгнул — медленно, несколько раз. Глаза были переутомлены и воспалены. Сердце еще колотилось, и ноги тряслись от напряжения. Оставалось неприятное ощущение в желудке, точно живое напоминание о страшном давнем потрясении. Он не сразу встал с пола: тело не слушалось, сознание смешалось. Пока рассудок возвращался к нему вместе с самообладанием, он лежал, осознавая, что вторгшаяся в него золотая субстанция удалилась и освещение в гигантском помещении стало прежним: мягким и чуть зеленоватым, разгоняющим тени. Затем глаза отыскали циферблат, и он резко приподнялся на локте — оказывается, он валялся здесь уже два часа.

С трудом он встал на трясущиеся ноги. Вглядевшись в грандиозное скопище аквариумов, он увидел, что ничего не изменилось. Все осталось на своих местах. Инстинкт или интуиция подсказали ему, что золотой посетитель ушел и что когда-нибудь он, Стив, еще займет свое законное место в этом стеклянном дворце. Не обеспокоило ли хозяина присутствие постороннего? Может, ему не просто разрешили войти, может, все это было попыткой заманить его? И почему его выпустили? А корабль? Не сделал ли хозяин здешнего мира чего-нибудь с кораблем?..

Схватив свое бесполезное ружье, Стив осмотрел его. Затем поместил Лауру на плечо, куда она сама не могла забраться от слабости и страха. Она, родная, вцепилась, пьяно покачиваясь. Тогда он двинулся в глубь музея.

— Думаю, мы в безопасности, дорогуша, — говорил он ей. — Верно, мы птицы слишком низкого полета, чтобы обеспокоить хозяина этой клетки. Чем скорее мы поймем, с кем связались, тем лучше. Мы должны знать, что против нас.

— Я дальше не ходок! — заявила Лаура. — Полный назад!

Он сделал шаг, отказываясь признать, что его нервная система находится на пределе и что взвинченный, как никогда, он упадет от любого нового потрясения. Не то чтобы боялся, тут было что-то другое, чего он даже не мог определить.

Пройдя последний ряд штабелей, он наткнулся на какой-то странный механизм. Сложным и головоломным был этот агрегат, и производил он ту самую кристаллическую растительность. Рядом стояла другая, совершенно иным образом устроенная машинерия, выдававшая на-гора какую-то рогатую ящерицу. Не оставалось никаких сомнений и насчет процесса производства, так как сборка происходила прямо на глазах. Через пару часов изделия были бы совершенно готовы, им не хватало лишь… не хватало лишь…

Волосы его встали дыбом, и он бросился вон. Бесконечные машины — и все разные, производящие растения, жуков, птиц, грибы. Все было сделано электропоникой: словно кирпич за кирпичом, атом наращивался на атоме, чтобы в результате построить дом. Это не было синтезом, здесь проходил настоящий монтаж — конвейерная сборка, вроде той, что ведется на производствах точной электроники. В каждой из этих машин, он знал, был какой-то ключ, код или шифр, какой-то головоломный ноу-хау невообразимой сложности, отвечавший за точность исполнения образца. Сами же образцы были уникальны и бесконечно разнообразны.

Местами попадались и бездействующие аппараты, уже выполнившие свою задачу. Попадались целые россыпи всевозможной механики и деталей: что-то разобранное, что-то в ремонте, что-то приготовленное к модификации. Стив замер перед машиной, которая только что завершила работу. Механизм обрабатывал мотылька с искусно выведенным узором теней на крыльях, этот крылатый шедевр казался творением рук гениального ювелира. Созданное было совершенно — иного слова было не подобрать ни на каком языке. Все это ждало лишь…

Одного недоставало этому мотыльку — дыхания жизни. Бисеринки пота появились на лбу. Стив выбросил из головы множество диких мыслей и предположений. Насущно важно было сохранить здравость рассудка, отвлечь внимание. «Выброси из головы, — твердил он себе, — отрешись, сосредоточься на другом!» Он цепко зафиксировал внимание на громадном, отчасти разобранном механизме, лежавшем поблизости. Внутренности агрегата были разверсты, открывая великое множество проволочных колец тускло-серой проволоки. Обрезки такой же проволоки были разбросаны по полу.

Подняв короткий кусок, он подивился его тяжести. Сняв наручные часы, Стив открыл заднюю крышку и поднес проволоку к механизму. Главный камень венерианского дымчатого циркона немедленно осветился. Венерианский дымчатый циркон неизменно фосфоресцировал в присутствии близкой радиации. Неизвестный металл с планеты Оро мог бы послужить горючим. Сердце Стива так и подпрыгнуло в груди.

Может, стоило бы ухватить моток побольше да отволочь на корабль? Но металла понадобилось бы куда больше, чем он бы смог унести. И стоит ли надрываться, если Кингстон-Кейновский двигатель вообще не примет проволоку? А вдруг после кражи этого мотка, когда он вернется за следующим, его уже будет ждать ловушка?

Всегда стоит сначала остановиться да подумать, особенно если у тебя есть на это время; еще одно фундаментальное правило разведслужбы. Прикарманив небольшой кусочек проволоки, он стал искать, нет ли поблизости еще таких развороченных машин. Поиски завели его в глубину лабиринтов прозрачных коридоров, и все труднее становилось помнить о намеченной задаче. Попалась, например, настоящая собака, стоявшая в прозрачной клетке, точно изваяние, в долгом, затянувшемся ожидании. Это животное могло называться как угодно, но, несомненно, было прототипом земной собаки. Невозможно было ни остановиться, ни вглядеться пристальнее. Точно так же нельзя было пропустить другое, еще более знакомое, еще более родное, что наверняка еще не раз бы попалось здесь.

В процессе поисков Стив собрал семь разнокалиберных проволок. Австралийский попугай за стеклом завершил его странствия. Птица замерла в своей стеклянной клетке: голубой хохолок вздернут, алая грудка выпячена, светлый взор замер — ни жизни в нем, ни смерти. Тут Лаура закатила настоящую истерику, и исполинский холл огласился завываниями, стонами и проклятиями, отразившимися в смутном далеке. Ответ пришел мгновенно, и Лаура тут же притихла, как мышь, она явно больше не желала получать отзывы на свои выкидоны.

Стив еще быстрее устремился вдоль могучих рядов экспозиционных ящиков, уже не уделяя им внимания. Проскочил гигантский проем выхода, вскарабкался по глинистому склону к поверхности крыши почти с той же скоростью, с какой съезжал отсюда. Стив тяжело дышал, когда достиг судна.

Первым делом надо было проверить, не проник ли кто-нибудь на корабль. Внутри никого не оказалось. Он осмотрел оставленные приборы. Лепестки электроскопа свернулись. Зарядив их, он смотрел, как они распускаются и складываются снова. Счетчик показал избыток радиации. Курочка энергично заквохтала. Как же он промахнулся — надо было свериться с приборами еще при посадке на крышу. Однако никакого значения это открытие уже не имело. Приборы показали бы излучение, но откуда он мог знать, что именно там радиоактивного — под крышей?

Лаура стала клевать, но без аппетита. Стив поддержал компанию, ел он бесстрастно и торопливо. Затем достал образцы проволоки. Здесь, естественно, не было двух с одинаковым сечением. Одна была слишком толста, чтобы войти в приемные гнезда Кингстон-Кейновских моторов. Но начать почему-то захотелось именно с нее. Полчаса ушло на то, чтобы подпилить кусок тускло-серого провода до подходящего диаметра. Вставив его, он привел рычаги в положение минимального прогрева двигателя и нажал кнопку старта. Ничего не произошло.

Он нахмурился и с досады прикусил губу. Он подумал, что в далеком будущем появятся двигатели получше, чем эти выносливые, но слишком уж избалованные Кингстон-Кейны, — двигатели, которые будут потреблять все — от арматуры до старых башмаков. Плотности и радиоактивности, видите ли, было недостаточно для этих Кингстон-Кейнов; металлическая смесь металла должна быть пропорциональной и строго выверенной либо хотя бы приблизительно соответствовать стандартам, чтобы устроить двигатели.

Стив вернулся к Кингстон-Кейнам и вытащил подпиленные проволоки. Он увидел, что на концах они оплавились. Видимо, не сработало зажигание. Сбой где-то в системе — это можно сказать вполне определенно. Заменив проволоку, он вернулся к штурвалу и включил зажигание. Хвостовые ракеты тут же вспыхнули с низким ревом, в то время как шкала показала шестьдесят процентов от нормального заряда. Недостаточно.

Многие люди в такой момент легко теряют самообладание. Стив к таким не относился. Потрясением кулаков и проклятиями ничего не добьешься. Он пошарил в кармане, достал третий экземпляр, заменил второй и хладнокровно проверил. Опять не повезло. Четвертый также дал сбой. По непонятным причинам пятая проба дала серию знакомых коротких выстрелов и основательно сотрясла корпус судна, причем стрелка на приборе резко и неопределенно качнулась между минимумом и максимумом. Он живо представил, как разведывательные корабли скачут сквозь космос с подвесными моторами. В любом случае, пятый образец не устраивал. Он испробовал шестой, чувствуя, что удача удаляется все быстрее. Шестой подвел, радостно взревев на ста восьмидесяти процентах от нужной мощности. И лишь седьмой сработал.

Он выбросил все, кроме остатков от седьмой проволоки. Калибром она была такова, что вполне входила в приемный патрубок. С виду она была точно потемневшая медь, только потверже и потяжелее. Если бы нашлось хотя бы с тысячу ярдов такого диметра, и если бы ему удалось их успешно притащить на корабль, и кабы золотой колосс не пришел разрушить его скромные планы по ограблению музея, то он смог бы взлететь. Тогда бы Стив мог добраться и до чего-нибудь более цивилизованного. Его будущее зиждилось теперь на кошмарном выборе из многих «если».

Самый очевидный способ добыть жизненно необходимое сокровище был прост: пробить дыру в крыше, забросить туда трос и вытянуть проволоку с помощью миниатюрной корабельной лебедки. Проблема: как пробить дырку без взрывчатки? Единственный ответ, который он смог найти, состоял в том, что крышу можно было просверлить, заполнить дыру тем, что имелось среди боеприпасов, произнести молитву за успешное начинание и подорвать искрой от динамо. Попытка осуществить задуманное не удалась. Сверлильный бур погнулся так, будто пытался вгрызться в алмаз. Тогда Стив достал ружье и всадил заряд в неподатливую крышу. Ракета взорвалась с сокрушительным треском, и осколки оболочки с воем унеслись в небо. На месте взрыва остались пятно копоти и пара едва заметных царапин.

Что ж, предстояло спуститься вниз и попытаться унести на собственном горбу, сколько получится. Причем двигаться надо было как можно скорее. Ночь приближалась, а у него не было ни малейшего желания встречаться в темноте с золотым смерчем. Хватало и дневных впечатлений. Об остальных проблемах не хотелось и думать.

Замкнув Лауру, он возвратился в здание, торопясь к машинному отделению в глубине помещения. Он ни на чем не заострял взгляда. Сейчас ему было не до изучения загадок природы. Проволока — и только проволока — вот все, что интересовало его сейчас.

Он пустился на розыски провода, и его рассудок пылал роковым огнем страсти. Половина его рассудка, и лучшая, надо сказать, половина, не дремала, с минуты на минуту ожидая прибытия золотого столпа. Другая лихорадочно вычисляла пути к бегству. Внешне столь противоречивое состояние ума никак не проявлялось: поиск его был спокоен, уверен, методичен.

Минут через десять Стив нашел здоровенный моток того самого металла с какой-то хитрой насечкой — все это богатство валялось у корпуса разобранного станка. Он попробовал откатить его в сторону, но не сдвинул ни на дюйм. Одному эта штука была явно не по плечу. Для доставки на крышу ему предстояло порезать моток на куски и сделать несколько вылазок, чтобы переправить на корабль. Однако задачу усложняло то, что часть колец в мотке сплавилась. И это называется — уже у цели! Свобода висела на волоске, он не смог поставить груз вертикально. Стив пробормотал несколько Лауриных ругательств.

Хотя резаки у него были наготове, он решил пройти дальше, прежде чем приступить к такой трудной и неблагодарной работе. Это было мудрая мысль, ибо еще через какую-то сотню ярдов он набрел на другой моток, круглый как колесо, в добром состоянии, удобный для качения и разматывания. Но даже он был чересчур тяжел — передвигать его можно было лишь на пределе сил, растягивая мускулы, перекатывая, точно исполинскую ворованную покрышку.

Несколько раз он останавливался, чтобы перевести дыхание, и бросал моток у выставочных ящиков. Один из ящиков содрогнулся от удара, и его светящиеся паукообразные обитатели забегали, изображая жизнь в момент стимуляции. Его врожденная брезгливость к паукам становилась все сильнее, в то время как бег насекомых становился все живее. Он не стал задерживаться в таком месте и покатил моток дальше.

Багряные полосы вновь прорезали горизонт, когда он прокатил свою добычу через громадный проем и достиг насыпи. Тут он остановился, нарезал проволоки, крепко ухватился за свободный конец и стал карабкаться вверх, утягивая его за собой. Проволока беспрепятственно разматывалась до самого верха: добравшись до корабля, он закрепил конец на блоке микроподъемника и включил намотку.

Ночь упала стремглав, точно кинжал разбойника. Руки слегка дрожали, но вытянутое лицо Стива было бесстрастно, когда он старательно пропускал проволоку сквозь инжектор-патрубок и оттуда — в топливное отверстие Кингстон-Кейна. Закончив работу, он отодвинул дверцу, за которой скрывалась Лаура, и дал ей фруктов, собранных с дерева Орона. Она как-то меланхолично приняла угощение, подавленная и явно не расположенная к общению.

— Побудь еще там, цыпа, — утешил он ее. — Если повезет, мы выберемся отсюда домой.

Поместив ее обратно в багажник, он забрался в кресло пилота, включил прожекторы, посмотрел, как они пронзают мрак, упираясь в скалу впереди. Затем выжал стартер и прогрел дюзы. Их рев был яростен и горяч. Нагрузка была на семьдесят процентов выше нормы, и приходилось соблюдать особую осторожность в управлении и регулировке, чтобы не расплавить корму, когда удача идет в руки. Он чувствовал непривычное хладнокровие, словно каждая минута уже была сочтена.

Прогревая трубки Вентури, он дал пару прерывистых выстрелов с правого борта и увидел, как уходит в сторону утес и корабль проворачивается на брюхе. Еще один легкий холостой выстрел из дюз, и он направит корабль носом к краю исполинской крыши. Там мерещилась во мраке ясная аура, и он выключил прожектора, чтобы лучше разглядеть ее сияние.

Это был желтый смерч, сверкавший за краем противоположного склона. Электрическая дрожь пробрала затылок, когда он разглядел, что это такое. Смерч усиливался, рос. Глаза Стива напряженно смотрели сквозь пелену ночи, руки примерзли к рычагам управления. Пот проступил на спине. Лаура молчала, как неживая, даже не шуршала, как обычно. Верно, и она перетрусила не на шутку.

Мощным усилием воли он перевел рычаг на пару делений, удлиняя пламя кормовых дюз. Содрогаясь всем телом, корабль приподнялся. Собравшись с силами, Стив непослушными руками включил старт. С душераздирающим скрипом, отразившимся от скалы громовым эхом, небольшой корабль устремился вперед и вверх на столпе огня. Сквозь купол Стив улавливал короткие вспышки гигантской золотой колонны, величественно шествующей над вершиной холма, и в следующее мгновение направил хвост вниз, стрелой метнувшись к звездам.

Несказанное облегчение переполнило его душу, хотя он сам так и не осознал причины страха. Но облегчение было столь велико, что о прочих трудностях он уже не думал. Однако Стив был уверен, что в большом космосе он рано или поздно услышит знакомую морзянку Службы Разведки. И один-единственный сигнал выведет его из небесного лабиринта.

Удача не покидала его и после старта. Оптимистические прогнозы подтвердились, когда на двадцать седьмые сутки полета среди неопознанных созвездий он обнаружил отчетливую пульсацию Гидры-III. Этот прерывистый сигнал показался ему светом домашнего очага.

Из его груди вырвался вопль торжества, и Стив подумал, что только Лаура может услышать его. Он не подозревал, что его могли услышать где-нибудь еще.

А там, на далекой уже Оро, в глубинах мастерской монстров, золотой гигант замер, словно бы прислушиваясь. Затем он скользнул вдоль бокового придела и добрался до картотеки. Отделение открылось. Оттуда были извлечены две стеклянные ленточки.

На мгновение они соприкоснулись с загадочным веществом, составлявшем тело Орона, и покрылись сложным крапом крошечных точек. Золотой смерч возвратился к багажному отделению, и дверь закрылась. Золотое сияние с заключенными в нем звездами скользнуло в секцию машин.

В упрощенном смысле одна из табличек гласила: «Двуногое, прямоходящее, розовокожее, человек разумный типа Р.739, обитает на планете Сол III. Сборщик БДБ — умеренно успешно».

Точно так же на другой табличке было записано: «Плоскокрылое крупное, кривоклювое, многоцветное, табачный макао типа К.8, обитает на Сол III. Сборщик БДБ — умеренно успешно».

Но сверкающий коллекционер уже забыл о своих коротких заметках. Он вдыхал свою сущность в ювелирно исполненного мотылька.

НИКАКИХ НОВОСТЕЙ.

Корабль летел сквозь сверкающую искрами тьму. Огненные короны, водовороты пламени и дразнящие глаз спиральные туманности, напоминавшие о существовании многих миллиардов солнц и скрытых планет, рвущихся вперед, в бесконечность — и сквозь все это великолепие мчался корабль, сверхбыстрая пылинка в бескрайней пустоте — живой свидетель происходящего.

На такой скорости шло космическое судно, что ближайшие звезды в направлении полета расходились по сторонам час за часом, в то время как должны были — год за годом. Это была пылинка с такой мощностью, что и не снилась в дни далекого прошлого, когда даже какой-нибудь простой спутник с управлением с земли, выстреливаемый на орбиту, весь мир приветствовал триумфальными заголовками. Это была пылинка, чьи годы короче дней, а силы не знали границ пространства.

Человека в носовой части чудо-аппарата ничуть не занимал диковинный процесс расхождения звезд. Это было естественной чертой его возраста и времени — наблюдать чудеса с телеэкранов с хладнокровием видавшего виды домоседа.

Олаф Редферн, пилот, сидел за пультом управления и смотрел в сияющие небеса со спокойствием и даже флегматизмом человека, которому поручено отыскивать очень маленькие иголки в очень больших стогах сена. С помощью карт, приборов, компьютеров с коробку сигарет да удачи, заложенной в земном гранате — камне, вмонтированном в перстень на указательном пальце, он проделывал это раз пятьдесят в прошлом и был уверен, что справится и сотню раз в будущем.

Проверив приборы, достаточно сложные, чтобы завершить вектор полета, он скорректировал курс, не сводя уверенного взгляда с экрана наблюдения. Вскоре Симкин, назначенный археологом экспедиции, занял соседнее кресло.

— Кто-то сказал, — заговорил он, — что лучше путешествовать, чем его завершать. Не согласен. Так можно, в конце концов, вымотаться, со свистом рассекая ночь, усеянную мириадами светил.

— Может, это оттого, что у вас мало работы на борту, — предположил Редферн. — Сядьте на место пилота — и я живо поставлю вас на ноги.

— Я слишком стар, чтобы начинать сначала, слишком освоился на избранном поприще. — Симкин проницательно улыбнулся Редферну. — Весь этот священный трепет открытия загадочных миров ничуть не сильнее того, что ощущаешь, выкапывая из земли целым и невредимым какой-нибудь древний артефакт.

— Честно говоря, я не понимаю радостей вашей работы, — признался Редферн. — Она коренится в далеком прошлом, где все уже завершено, сделано раз и навсегда, в то время как моя работа — испытывать будущее, к которому мы каждую минуту движемся. Будущее можно контролировать. С прошлым же такие штуки не проходят.

— Согласен. Однако и мы имеем свои сюрпризы и триумфы. Кроме того, ведь именно шайка гробокопателей доказала факт существования древней высокоразумной цивилизации в области сдвоенных миров Арктура.

— Для меня они и по сей день остаются мертвыми мирами, — признался Редферн.

— Может быть. Все равно, гробокопатели продолжают свою работу. Они роют глубже. Им надо узнать, отчего жизнь исчезла. Неужели арктурцы вымерли, и если да, то по какой причине? Может, случилось нечто похуже, но тогда — как и отчего? Ответы на эти и другие вопросы нам могут очень и очень пригодиться. Знания — материя, которой никогда не бывает слишком много. В нашем мире невозможно стать всезнайками.

— Что ж, посмотрим, — пожал плечами Редферн.

Фальдерсон, масс-социолог, протиснулся в штурманскую рубку и плюхнулся на сиденье. Это был рослый мужчина с солидным брюшком и нервическим тиком левой брови. Его тик часто оказывал гипнотическое влияние на инопланетные жизненные формы во время их исследования.

— Приземление намечено в четырнадцать, — объявил он. — И молю Бога, чтобы аборигены не оказались бандой варваров, которые начнут метать в наш корабль что попало. С глубоким прискорбием признаю, что вынужденное ущемление в жизненном пространстве, эта инкарцерация — бич дальних перелетов! — сделала меня слишком толстым и неповоротливым для примитивных сражений.

— Скоро ты порастрясешь свой жирок, — посулил Редферн. — Все с тебя вытопит, как на сковородке.

— Не могу вообразить, чтобы бессмертные оказались безграмотными дикарями, — высказал мнение Симкин.

— Бессмертные? — недоверчиво посмотрел на него Редферн. — О чем это вы?

Симкин взглянул на него с недоумением.

— Разве вы не знаете, что планета, которую мы ищем, по слухам, населена бессмертными?

— Ну, начнем с того, что я-то слышал. Я получал те же инструкции перед полетом, что и капитан Жильди. Мы развозим экспертов туда-сюда, не спрашивая, что почем. — Нахмурившись, он добавил: — Просто не верится, что кто-то смог открыть секрет вечной жизни. Я тяжким грузом принял на борт эту идею.

— Так же и мы, — откликнулся Симкин. — Однако легенды зачастую оказываются правдой, пусть и сильно искаженной. Наша цель — определить степень достоверности.

— И откуда пришли эти легенды? Расскажите, коллега, ведь это касается ваших подопечных, — кивнул Симкин Фальдерсону.

Масс-социолог начал:

— Доводилось вам слышать об Альпедах, семипланетной группе неподалеку от Ригеля?

— Еще бы. Я там дважды бывал. Кстати говоря, мы и сейчас неподалеку оттуда.

— Стало быть, вам известно, что все семь планет населены разумными жизненными формами, более-менее цивилизованными, но недостаточно для того, чтобы соорудить даже хотя бы допотопный межпланетный корабль. Поэтому они не смогли установить контакт с соседями по планетам до прибытия землян, лишь те пару столетий назад помогли создать систему межпланетной почты.

— Помню, один из моих друзей как раз этим занимался.

— И вот, — с тяжелым чувством продолжал Фальдерсон, — какое известие, кроме политических и коммерческих расчетов на новые миры, донеслось во времена, когда еще никому в голову не пришло серьезно изучать таинственный семиугольник. Некий профессор Браун случайно наткнулся на эту проблему и ушел в нее с головой. Спустя пару лет от его сообщения последние волосы всемирного Совета Академий Наук поднялись дыбом.

— Это еще слабо сказано, — вставил Симкин.

Не обратив внимания на замечание коллеги, Фальдерсон продолжал:

— Все семь планет имели свои письменные хроники. И как это обычно бывает, массу легендарного до-письменного материала. Естественно, до контакта истории и легенды сходились только в мелочах, вызванных простым совпадением. Однако выяснилось одно чрезвычайно важное исключение: все семь планет сохранили одинаковую сказочную историю о мире бессмертных.

— Но это значит, что какой-то контакт все-таки был, — уверенно запротестовал Редферн.

— Совершенно верно! Тем не менее история упоминаний о контактах не сохранила. Главное событие осталось незапечатленным в веках. Вершина достижений оказалась незамеченной и была предана забвению. Но почему? Думаю, нужны веские основания.

— И каковы ваши предположения?

— Мы предполагаем, что если контакт даже и имелся, то через неких посредников, как и сегодня. И состоялся он в далеком-далеком прошлом, до начала письменной истории, в туманные дни рождения легенд. Логично предположить, что эти бессмертные некогда посещали все семь планет. И запомнились космические гости своим самым потрясающим свойством — бессмертием.

— Хм-м, — пробормотал Редферн. — Два раза — это еще может быть совпадением. И три раза могут оказаться совпадением. Но та же история семь раз — это, по меньшей мере, странность. Она нуждается в объяснении.

— То же подумал и профессор Вейд. Он глубоко копался в семи мифологиях, в результате отыскал еще пару прелюбопытных вещей. Во-первых, бессмертные никогда не посещали Альпеды самолично. Это сыграло злую шутку с нашей логической предпосылкой, и единственной альтернативой, которая нам осталась, была версия о каких-то иных гостях из космоса, которые, фигурально выражаясь, подхватили и передали миф о бессмертии. Во-вторых же, все семь легенд сходятся, что бессмертные жили в огромном мире на единственной планете голубого солнца.

— Ну и…

— Ну и Вейд без промедления просигналил на Землю по лучевой связи. Космографологи и прочие ученые плеши сразу же страшно заинтересовались, зная, что благодаря таким ключам мы уже несколько раз совершали открытия.

— Ив частности — благодаря археологии, — вновь встрял Симкин, вызывая досаду слушателей.

— Сектор Ригеля составляет лишь четверть района, назначенного к расследованию, — продолжал Фальдерсон. — Мы получили несколько неплохих спектральных карт местности. Анализ выявил солнце голубого типа неподалеку от группы Альпедов. Астрофизики сошлись, что там самая вероятная звезда сектора, и рассчитали, что она должна иметь одну большую планету с умеренной массой.

— Это и есть то место, куда мы сейчас навострились? — спросил Редферн.

— Да, мой мальчик. И если нам посчастливится наложить лапу на секрет бессмертия, ты, парень, сможешь шастать по звездным тропам во веки вечные, аминь. Что же до меня, то надо срочно делать что-то с этим бемолем, — Фальдерсон встал и похлопал свое брюшко, — пока он не стал подставкой для носа.

Он покинул компанию, оставив их наедине с размышлениями, а корабль свободно, точно дикий скакун, мчался посреди ширившегося звездного поля. После секундной паузы Симкин заговорил.

— Понимаете ли вы теперь очарование прошлого?

— Вероятно, прошлое представляет интерес для пытливого типа ума, — согласился Редферн.

— В нем есть над чем поломать голову, — оживился Симкин. — И открытия сулят выгоду для любого из миров, пусть даже невозможно лицезреть эти другие миры. Возьмите хоть Землю, например. О своей планете мы знаем больше всех в мироздании, не так ли? И все же потрясающее количество вещей неведомо нам, и они, возможно, так и останутся тайной за семью печатями.

— Это, например, что?

— Самая широко распространенная и научно обоснованная легенда — о Великом Потопе. Почти не осталось сомнений, что она имеет реальную базу. Некогда в далеком прошлом нечто глобально-катастрофическое произошло с нашей планетой. Это бедствие отбросило человеческую расу на неизвестную дистанцию вниз по лестнице развития цивилизации. И самый центральный, я бы даже сказал, пуповой вопрос тут: с какой высоты пришлось падать?..

— Наверное, далеко падать не пришлось, — предположил Редферн. — Ведь до Великого Потопа мы еще ползали по деревьям.

— Если даже и ползали, что само по себе весьма спорно, то до Потопа у них в запасе еще оставались бесчисленные тысячелетия. Времени хватало с избытком, чтобы раса гомо сапиенс вскарабкалась на самую верхушку и была сбита оттуда десяток раз. Посмотрите, как далеко мы зашли в нынешней, письменной истории, покрывающей менее десятка тысяч лет. Так куда же мы забирались, что делали и где были, когда океаны выходили из берегов и с грохотом устилали землю, обрекая нас на вымирание?

— И не спрашивайте, — ответил Редферн. — Меня там не было.

— Олаф, мы могли там изрядно покуролесить, но даже и не догадываемся о собственных подвигах, — совершенно серьезным тоном произнес Симкин. — И по этой самой причине я бы дал руку на отсечение, дабы достичь невозможного.

— В смысле?

— Я отдал бы вот эту руку за то, чтоб хоть одним глазом взглянуть, что может скрываться под сотнями кубокилометров соленых вод и многотонными слоями ила. Я многое отдал бы, чтобы посмотреть, что проживало на планете до того, как сравнялись долины и холмы и как смятенные группы уцелевших одичало странствовали по земле в убранстве вод.

— Что ж, — ответствовал Редферн, усмехаясь, — интересно было бы посмотреть на вас в тот момент, когда вы выудите из грязи космолет, дающий сто очков нашему чуду техники.

— А еще интересней было бы увидеть ваше лицо, — парировал Симкин, — когда вы узнаете, что мы в новом развитии пока не достигли той ветки, с которой когда-то свалились.

Редферн пропустил последнюю реплику мимо ушей. Ведь он был пилотом, человеком в высшей степени практичным, привыкшим иметь дело с насущными проблемами, не уделяя времени заумным рассуждениям.

Прогнозы астрофизиков оказались верными. У голубого солнца и в самом деле была одна большая планета с относительно низкой массой. Она не была газообразной или жидкой. Скудная растительность покрывала поверхность, в грунте поблескивали редкие отложения легких металлов, среди которых, к сожалению, не попадалось тяжелых.

Ничто не препятствовало посадке. Тесты показали, что радиационный фон безвреден — по представлениям человека. Атмосфера планеты не была избыточной, однако кислорода имела достаточно.

Во время кругосветного плавания, совершенного на низкой орбите, прежде чем был встречен первый экземпляр, обнаружилось много свидетельств деятельности доминирующей жизнеформы. Самыми заметными чертами здешней жизни были разум и поголовное вегетарианство. Внизу раскинулись поселения и гигантские обработанные участки земли, но не паслись стада животных.

Трусливо отлеживаясь на носу и пялясь сквозь передний иллюминатор, Фальдерсон подал голос:

— Настоящее село. Обратите внимание — острая нехватка тяжелой индустрии. И города небольшие. Крупными они кажутся только из-за разбросанности жилья. При каждом доме сад акра на два, а то и побольше.

— Да и с транспортом никаких проблем, — заметил Жильди. — Ни тебе железных дорог, ни аэропланов, ни давки на проспектах.

— Даже если бы у местных обитателей хватило ума изобрести локомотивы, планеры и автомобили, их не создать без естественных ресурсов, — сказал Редферн. — Можно биться о заклад, что этот народец никогда не поднимался в космос, да и не мечтал о нем. Они привязаны к земле. Хм-м! Зверски интересно будет посмотреть, какие социальные проблемы вызвал недостаток того, что с лихвой отпущено большинству населенных планет.

— Жми вниз, Олаф, — распорядился Жильди, указывая, куда именно. — Посади вон у того города на берегу реки. С виду место вполне обитаемое, ничем не лучше и не хуже других.

— Пошел будить Тэйлора, — озабоченно пробормотал Симкин, торопясь к выходу из рубки.

В одной из кают он отыскал лингвиста и оторвал от продолжительного сна, навеянного наркотическими препаратами. Тэйлор, хронически страдающий от космической мигрени, проснулся, приподнялся на кровати и захлопал глазами.

— Ты хочешь сказать, мы приехали?

— Уже. Тебя сбил с толку сон. Поторопись привести ум и память в порядок — для сбора новых слов, жестов и дымовых сигналов, которые, вероятно, последуют после нашего приземления.

— Я готов. Это же моя работа, разве не так? — Тэйлор зевнул, потянулся, разминая суставы, и глубоко вздохнул. — Будем надеяться, что этот мир не похож на Добропожуй. Там у меня ушло восемь недель на сбор языкового материала, от которого челюсти вывихнуть можно, да и после я еще сильно хромал в местном жаргоне. Человеческий язык слишком неповоротлив, чтобы воспроизвести все эти ритмические пощелкивания щупалец с усиками.

Его бросило на койке вбок, когда каюта качнулась. Симкин шатнулся, хватаясь за стену. В таком положении они оставались, пока корабль выравнивался и со скрежетом тормозил на приделанных к брюху полозьях.

— Благодарение небесам, — искренне произнес Тэйлор после остановки.

— Зачем же ты выбрал космос, раз тебе так нравится твердая почва под ногами?

— Кто выбрал? Не смеши! Сказали, что нужен доброволец и ткнули пальцем прямо в меня.

Оставив его каюту, Симкин заторопился в носовую часть. Фальдерсон, Жильди и Редферн уже безмолвно глазели сквозь экран переднего обзора на окружающую местность — объект их трехстороннего интереса.

Инопланетянин вышел из ближайшего дома: длинного приземистого строения, выложенного из резного орнаментального кирпича. Он спешил им навстречу по дорожке своего сада. Его совершенно инопланетная наружность не имела ничего из ряда вон выдающегося для космонавтов, чей изощренный взор давно привык к формам куда более поразительным. Удивляла лишь манера передвижения.

Инопланетянин устремился к кораблю без какой-либо угрозы, тревоги, воодушевления, любопытства и прочих симптомов первой встречи разумов в новооткрытых мирах. Напротив, он проявлял живости не больше, чем какой-нибудь флегматичный фермер при виде завязнувшего в грязи автомобилиста, которому требуется хороший толчок надежного рабочего плеча.

Но если он и собирался оказать помощь, то до нее оставалась еще масса времени, поскольку самый широкий из шагов не превышал того, на который способна улитка. Обитатель планеты голубого солнца — экземпляр двуногого чуть меньше средней человеческой особи, но коренастого и широкого в кости. Два сверкающих желтых глаза светились среди морщин, покрывавших его серокожее лицо. На нем был ладно скроенный и пригнанный костюмчик, из которого торчала пара ног, страдавших изначальной слоновостью, и таких же морщинисто-серых, как и лицо. Заканчивались ноги ступнями-подушечками, тоже несколько слоновьими.

— Внешневыраженный гуманоид, — определил Фальдерсон. — Обратите внимание на эти руки — совсем как мои, только длиннее и тоньше. Держу пари, что предки его были рептилиями; налицо морфология ящерицы, научившейся в древние времена ходить на задних лапах и бороться с окружающей средой с помощью мозга и передних конечностей.

— Но у него нет хвоста, — заметил Редферн.

— Так же как и у вас — на сегодняшний день.

— Что-то я такое уже читал, — задумался Симкин. — Древний тип по имени вождь Таумото или что-то вроде. Он был почитаем на островах Тонга на протяжении более двух столетий. Наука проявила к этой фигуре самый пристальный интерес, поскольку он был старейшим из живущих на земле существ.

— И сколько ж ему было? — поинтересовался Редферн.

— Точно неизвестно-нет свидетелей. Все, что можно сказать наверняка, он прожил еще лет двести на памяти ныне живущих и был гигантской черепахой, занимавшей в племени место вождя.

— У этого парня, похоже, тоже черепашья шея, — заметил Редферн, продолжая наблюдать усердное продвижение хозяина. — И скорость у него, доложу я вам, просто бешеная.

— Где же наш Тэйлор? — поинтересовался Фальдерсон. — Олаф, немедленно открывай люк и выбрасывай трап. Если мы не двинемся навстречу этому типу, то придется еще с месяц дожидаться его прибытия.

Они спустились по металлическим ступенькам и пошагали к аборигену. Едва завидев гостей, местный житель остановился, видимо, решил приберечь силы. Вблизи он смотрелся не так человекообразно.

Итак, два разума стояли лицом к лицу, изучая друг друга: и если земляне проявляли дружественно-прямодушное любопытство, то серолицый выражал лишь покорность неизбежной процедуре.

Указывая на свой рот, Тэйлор старательно произнес несколько слов, стараясь придать им вопросительную интонацию. Другой разум ответил парой-тройкой жидких слогов, прозвучавших чуть громче шепота.

— Коммуникативный вокализм, — заявил Тэйлор с нескрываемым облегчением. — Уверен, что смогу разобраться с их речью, не срывая горла. Дайте мне несколько дней — и местный треп, считайте, у нас в кармане.

Прислушиваясь без всякого выражения на лице, местный подождал завершения тирады, ленивым жестом показал в сторону здания и гостеприимно произнес:

— Варм!

— Слово номер один, — оживился Тэйлор. — Варм — значит, «пошли!».

И они пошли. Хождение, однако, оказалось самой трудной задачей, с которой им пришлось столкнуться в последние годы. Колоссальная проблема преодоления расстояний сверхсветовыми спецсредствами оказалась сущим пустяком по сравнению с задачей идти спокойным шагом по полмиле в час.

С чужаком во главе они обползли дом, остановились перед парой деревянных дверей, покрытых сверху донизу ручной резьбой. Открыв их, серолицый выкатил из темноты машину.

Тэйлор не удержался от возгласа:

— Глазам своим не верю!

Хитрое приспособление — рама из алюминиевых трубок на четырех колесах, а вместо двигателя шесть рычагов с педалями. Агрегат венчали три парных ряда сидений для удобства источников энергии.

Выдвинув этот мультицикл из гаража, они водрузили его на узкую дорожку, словно бы выложенную из матового стекла. Серолицый взобрался на правое переднее сиденье, возложив опытную руку на штурвал. Другой рукой он пригласил землян последовать примеру.

— Вы у нас пилот опытный, вам и переднее место, рядом с хозяином, — намекнул Жильди Редферну.

Рассевшись по местам, они установили ноги на педали, похожие на небольшие тарелочки, расположенные на несколько дюймов выше, чем хотелось бы.

Мультицикл тронулся с места, постепенно наращивая скорость и, наконец, помчался по дороге с восхитительной скоростью двадцать миль в час, а дюжина ног ритмично выдавала ее на-гора. Докатившись до небольшой развилки, гуманоид дернул шнурок, связанный со штурвалом, и из коробки, расположенной позади, вырвалось душераздирающее: — И-и-и!

Ответное «И-и-и!» раздалось со встречной дороги, где в точности такая же машина с двумя членами экипажа притормозила, пропуская их вперед. Эта пара ничуть не удивилась при виде жмущих на педали землян.

Фальдерсон, работая на заднем сиденье рядом с Симкиным, пропыхтел: — Неплохой тренажер…

— Ничего не понимаю, — сказал Симкин, оглядываясь по сторонам. — Посмотрите только на эти богато декорированные дома, на эти ухоженные садики. Каждый дом — картинка. Коллеги, вам не кажется, что народ с такими высокими строительными стандартами мог бы создать более совершенный транспорт?

— А зачем? — спросил Фальдерсон. — Они не могут печь пироги без теста. Они не могут делать машины без стали и ездить на них без бензина. Судя по всему, у них и электричества-то нет. — Он покачал головой, толкая педали. — Должно быть, они безнадежно потерянные существа.

— Почему?

— Уверен, они не более живучи, чем собака мисс Мерфи, а миф о бессмертии порожден кем-то другим. Возможно, они из ряда вон выходящие долгожители. Если так, у них в запасе куча времени, о чем, кстати, говорит и все это выкрашенное и вылизанное окружение. С другой стороны, кто знает, что они успели напридумывать за такие сроки? Может, они изобрели половину того, до чего додумались мы, включая средства покорения космоса, но только теоретически. Создатели грез, которым никогда не суждено воплотиться.

— Я бы не прочь остаться здесь на год-другой и как следует порыться в их прошлом, — заявил Симкин.

— Если у нас впереди еще десяток миль, — раздался хрип Фальдерсона, то я здесь точно останусь — по причине фатальной грыжи.

В этот момент машина свернула направо и завихляла по широкой площади, на которой полдюжины фонтанов посылали в небеса перистые струи. Затормозив у орнаментальных дверей величественного особняка, Серолицый спешился. Он вступил в зал, оставив космонавтов осматривать настенные росписи коридора.

Старейшина города Карфин приник к бумагам на столе с медлительностью и тщанием, которые свойственны почтенному возрасту. Он ощущал колоссальный вес своих годов, которые приближались к восемнадцати тысячам земных лет. Он пережил поколения многих и многих землян, он пережил подъем и падение земных цивилизаций, он пережил всю письменную историю Земли. Ничто не могло удивить здешний мир и населяющий его разум. Все для него было в порядке вещей.

Но теперь он сознавал, что становится слабее, протянет еще столетия три-четыре, а на большее его не хватит. Он поднял взгляд на распахнувшуюся дверь и вошедшего. Его старческие, помутневшие глаза остановились на посетителе — твердо и не мигая, точно у греющейся на солнце ящерицы.

Совладав с волнением, посетитель произнес почтительным полушепотом:

— Высокочтимый Старейшина, мое имя Балейн.

— Да, Балейн, слушаю тебя.

— Высокочтимый старейшина, часов девять назад небесный корабль розоволицых двуногих приземлился в моем саду. Я привел их сюда, зная, что вы пожелаете встретиться с ними.

Карфин вздохнул и произнес:

— Они являлись еще в ранние годы моей юности. Помнится — если меня не подводит память, — они останавливались на разных орбитах и рассказывали о многих чудесах неба. А когда они перестали навещать нас, я решил было, что мы недостойны их внимания. — Он снова вздохнул. — Ну что ж, нельзя сказать, что они докучают частыми посещениями. Пожалуйста, проведи их сюда.

— С радостью, Высокочтимый Старейшина, — с этими словами назвавшийся Балейном торопливо пополз к выходу и вскоре возвратился с космонавтами.

Все пятеро землян выстроились перед ним и смотрели на Старейшину дерзкими, устремленными куда-то вдаль глазами, в которых светилась страсть к опасностям и приключениям, столь свойственная их расе.

И никто из них не ведал, что все это происходит не в первый раз.

УЛЬТИМА ТУЛЕ.

Корабль, содрогаясь рябью, вынырнул из гиперпространства и застыл. Холодом металла отливала его поверхность. Бледные призраки сорока главных реактивных двигателей наконец обрели конкретность. Они стали твердыми, образуя счетверенное кольцо дюз, готовых выстрелить столпами огня длиною в восемь миль.

Лаудер вглядывался сквозь носовой иллюминатор переднего обзора и протирал глаза. В этот раз взгляд его задержался дольше обычного — намного дольше. Дрожащая рука нащупала бинокль. Но и мощные линзы здесь не помогали, так тряслись руки. Он отложил оптику и снова протер глаза.

— Что это тебя так гложет? — Сантел уставился на него в упор. — Что-то не так?

— Еще бы.

Слова его заставили Сантела встревожиться, он поскреб длинными пальцами в рыжем загривке, подошел к иллюминатору и уставился наружу.

— Как картинка? — спросил его Лаудер.

— Не может быть!

— Ха! — изрек Лаудер.

Сантел воззрился в бинокль, пристроив локти на толстую оправу иллюминатора.

— Ну, как? — поощрил Лаудер, которому не терпелось узнать мнение товарища.

— Не может быть! — остался при своем Сантел.

— Глазам не веришь?

— Первое впечатление может быть обманчивым.

— Мы заблудились, — Лаудер сел, уставясь невидящим взором в ботинки. Его осунувшееся лицо исказилось отчаянием. — Заблудшие души в колодце кромешной тьмы.

— Заткнись!

— В детстве я как-то засунул три мухи в одну бутылку. А потом заткнул пробкой. Вот так и мы теперь-точно мухи в бутылке…

— Заткнись! — гаркнул Сантел громче прежнего и встряхнул рыжей всклокоченной шевелюрой. Он снова бросил взгляд за стекло иллюминатора. — Я поговорю с Вандервееном.

— Потом я бросил бутылку в озеро. С той поры минуло тридцать лет, несколько мушиных веков. В озере холодном и темном, без берегов. Они, может, все еще там. Там еще, понимаешь. Все там же, под пробкой.

Включив интерком, Сантел проронил в микрофон несколько слов хриплым, надтреснутым голосом.

— Капитан, тут что-то не то. Вам бы лучше прийти да посмотреть.

— Я и отсюда прекрасно вижу, — пророкотало в динамике.

— Ну?

— Здесь четыре окна в навигаторской. Как раз чтобы наблюдать. Я увидел.

— И что вы думаете?

— Ничего.

— Потерялись, — бормотал Лаудер. — Сгинули бесследно, будто нас никогда и не существовало. Еще одна строка в списке пропавших кораблей. Память, что блекнет с годами, пока наконец не улетучивается окончательно.

— Из ничего можно получить только ничего, — сказал капитан Вандервеен. — Кто это там бредит?

— Лаудер.

— А кто еще может быть? — прокричал Лаудер в динамик. — Здесь только мы трое, и больше — никого. Плечом к плечу — и в кошмарном одиночестве. Всего — трое. Вы, я и Сантел.

— Как же трое могут быть в одиночестве? — спокойно спросил Вандервеен. — Одиноким может быть только один мужчина или женщина, один ребенок, в конце концов.

— Женщин мы теперь вообще больше никогда не увидим. — Костяшки пальцев на судорожно сжатых кулаках Лаудера побелели. — И насчет детей — тоже… никогда не узнаем, что это такое.

— Полегче, — посоветовал Сантел, глянув на него.

— Еще осталась четверть тралианского энергосплава во втором двигателе, — донесся командирский бас Вандервеена. — Дадим двойной толчок. Через минуту буду у вас.

Лаудер тяжело дышал. Через некоторое время он произнес:

— Прости, Сантел.

— Все в порядке.

— Мне что-то не по себе.

— Понимаю.

— Ты не понимаешь. — Он поднял левую руку и продемонстрировал перстень с печаткой. — Она подарила мне его два месяца назад. Я преподнес ей закаленные опалы с Проциона Семь. Мы собирались пожениться — в самом скором времени. Этот рейс должен был стать для меня последним.

— Вот как! — Брови Сантел а чуть приподнялись.

— И он станет моим последним рейсом.

— Ну, ну, — утешительно пробормотал Сантел.

— Моим самым последним — навеки. Она может ждать, листать календарь, обыскивать космопорты, просматривать списки прибывших, надеяться, молиться. Она состарится, она поседеет в ожидании новостей. Или найдет себе другого. Который вернется к ней, улыбаясь, с подарками. — Рука его бессильно опустилась. — Дай-ка мне еще разок эту посудину. — Он сделал несколько продолжительных глотков, поднес бутылку к глазам, пристально вглядываясь сквозь темное стекло. — Мухи, вот кто мы.

— Твое детство наносит удар через года, — вынес диагноз Сантел. — Не стоило тебе делать этого.

— А ты, ты разве никогда не сажал мух в бутылку?

— Нет.

— И крылышки, крылышки никогда не обрывал, наблюдая их мучения?

— Нет.

— Счастливый человек.

— Похоже на то, — Сантел сухо кивнул в иллюминатор.

В рубку протиснулся Вандервеен — дюжий мужчина внушительной комплекции с шикарной окладистой бородой.

— Стало быть, посмотрели в окна, и пейзаж вам не понравился. — Вандервеен был, вероятно, единственным повидавшим виды звездным волком, который упорно называл иллюминаторы окнами. — Смотрите, значит, только через эти, а через другие не желаете. Не глупо ли?

Они отреагировали достаточно энергично.

— А вы, вы видели что-нибудь, капитан?

— Ничего. Во всех окнах — то же самое. Пустота кромешная.

Они вздохнули, разочарованные вконец.

— Осталось только одно неисследованное направление, — продолжил он. — С кормы. Пусть кто-нибудь из вас примерит скафандр и попытает счастья. Через носовой шлюз идти не стоит — основные двигатели давно остыли, и с тыла обзор открыт.

Сантел облачился без посторонней помощи. Они лишь помогли установить шлем и туго затянули болты. Скафандр ожил, зашевелился — и покинул помещение.

Каждый его шорох эхом раскатывался по кораблю, передаваясь с некоторым усилением. Стук тяжелых магнитных подошв. Шум двигателя за дверью воздушного шлюза. Тонкий пронзительный свист воздуха, выкачанного, прежде чем космонавт откинул трап у камеры внутреннего сгорания. Шелест скафандра по обшивке: удаляющийся, затем — приближающийся. Все те же звуки — только в обратном порядке.

Он вернулся. Ответ им был известен еще прежде, чем оказался сдвинут последний болт головного шлема. Ответ был написан на его лице за пластигласовым визором. Сняли шлем. Мрачная безнадежность лежала на челе космонавта.

— Засада почище той, что у вас перед глазами. — Сантел размашисто расстегнул молнию скафандра и, извиваясь, стал выбираться оттуда, точно краб из усохшего панциря. — Похоже, нам кранты.

— Тьма кромешная, — безнадежно бормотал Лаудер, помахивая бутылкой. — Полнейшая тьма, плотная, непроницаемая. Ни искорки света. Ни тебе золотого или серебряного отблеска какой-нибудь далекой звезды. Ни бледно-розового следа ракетного двигателя. Ни призрачного фантома кометы.

Вандервеен стоял у иллюминатора, оглаживая бороду.

— Ни солнц, ни планет, ни зеленых полей, ни поющих… птичек, — тянул Лаудер, в перерывах щедро увлажняя глотку. — Бог дал — Бог и взял.

— Он здорово нализался, — предупредил Сантел.

— Пусть себе. — Вандервеен и глазом не повел. — Ему так лучше — и нам спокойнее.

— Может, у меня реакция замедленная, — голос Сан-тела оставался тверд. — Но я пока не нахожу причин для отчаяния.

— Естественно. Ты ведь инженер и мыслишь, как инженер. Ты знаешь, что гиперпространственным скачком можно испытать судьбу — куда вынесет. Остаются к тому же ракетные двигатели. Пусть мы сгинули с глаз долой, но еще целы.

— Да, конечно, гиперпространственный… — Видимо, это слово нашло отклик в пьянеющей с каждой минутой голове Лаудера. — Двадцать световых в час. Это спасет нас. Надо пользоваться любым шансом. — Он, ухмыляясь, стал озираться, мгновенно осчастливленный.

— Точно упавший в море аэроплан, — такое сравнение отчего-то вдруг взбрело в голову Сантелу. — Вошел в воду и не может взлететь…

Лаудер качнулся, замахиваясь бутылкой, точно стеклянной дубинкой.

— Молчи — тебе и дела нет, пусть мы здесь хоть заживо сгнием. Да и куда тебе возвращаться? В вонючую комнатенку в общаге для одиноких космонавтов? Месяц на мели лузгать семечки да храпеть в библиотеке за гипнопедами, чтобы устроиться в коммерческий рейс на крупном судне — чего тебе никогда не светило. Живи и страждуй звездных трасс, что не приведут никуда, — и когда тебе уже ничего не будет…

— Еще будет, Лаудер, — оборвал его Вандервеен.

— А что до тебя… — обернулся Лаудер к капитану.

— ВСЕ БУДЕТ! — Борода Вандервеена встопорщилась. На дюжих ручищах вздулись кулаки.

В ярости Лаудер запустил в него бутылкой, всхлипнув: — Поговори у меня!

Капитан утробно рявкнул, взмахивая внушительной дланью. Больше он ничего не сделал, но этого оказалось достаточно, чтобы запустить напарника по комнате, точно шар в боулинге.

И — тишина. Они посмотрели на то, что рухнуло в углу с зажмуренными глазами, дыша тяжело и хрипло. Отвернувшись от тела, они вновь посмотрели в иллюминатор. Молчание и темнота. Ни звездочки, ни отдаленного светила. Ни отчетливо различимого сияния Млечного Пути. Лишь глубокая бездушность до дня Творения. Они были телами на забытой барке, покоившейся в океане без времени и берегов, без дна и перемен. Тьма африканская и умиротворяющая, как смерть.

— Это не путь астронавта. — Сантел ткнул пальцем в угол. — Он не сможет сохранить ясность рассудка.

— Его еще ждут. Это многое значит.

Сантел подмигнул.

— Тебя — тоже.

Капитан смотрел во тьму и, казалось, видел там только прошлое.

— Я совсем другой человек. Да и ты другой. В этом и прелесть человеческих отношений, что все люди — разные. Каждый делает то, что отпущено ему щедротами Господа. Лаудер не способен на другое.

— Нет, сэр, — согласился Сантел с безграничным уважением в голосе.

Лаудер скоро пришел в себя, проморгался, но ничего не сказал. Вскарабкавшись на свою койку, он проспал четыре часа кряду. Проснувшись, он сразу посмотрел на хронометр.

— Эй, ребята, мы что, так и стоим на месте?

— По большей части.

— Пялитесь в эту черную Тускарору? Что вы в ней нашли интересного?

Сантел не подумал отвечать, и не только ухом, но и бровью не повел.

— Думаем, — ответил Вандервеен. — Тяжко.

— Да ну? — Лаудер выкарабкался наружу, осторожно потянулся и ощупал челюсть. — Кто это так меня приложил?

— Может, я. А может, и Сантел. А может, ты сам себе двинул той бутылкой, которой все время размахивал. Неугомонный ты наш.

— Понял. Вопросов нет. Замяли.

— И пока я здесь капитан — никаких склок, никакой грызни. Тем более когда мы в этой западне. Группа у нас небольшая, и все повязаны.

Лаудер оглядел его, облизал пересохшие губы.

— Думаю, вы правы, капитан. Что ж, пойду попить. Пересох, как подошва.

— Полегче с водой, — посоветовал Вандервеен.

— Не понял?

— Там последняя.

«…Полегче с водой — там последняя. Это уже сегодня, в первый день. А завтра, на следующей неделе, в следующем месяце — что? Рацион строго по каплям, причем каждая следующая порция — дороже предыдущих. Каждый жадно смотрит на долю соседа, облизывается на каждую капельку, следит за тем, как она сползает, падает, издавая сладкое, восхитительное „кап!“

И три ума неодолимо занимаются нехитрой арифметикой: делить надвое гораздо дольше, чем натрое. А вершина всех вычислений, уже высшая математика: все для одного — куда больше, чем для двух. И сколько жидкости можно отыскать в чужом теле? Которому она уже все равно не нужна? Самое крупное, поди, накопило ее гораздо больше. Сколько плещется согревающих пинт в Вандервеене?..».

Взор капитана сопровождал его, когда он отправился за водой. Беду легче переносить в обвинениях, подозрениях и угрозах. Но их не было. Было хладнокровие, спокойствие, мужество. Переделка, в которую они влипли, что и говорить, из ряду вон. Лаудер обошелся одним-единственным глотком, прокатившимся незамеченным в пересохшем рту, и медленно побрел обратно в рубку.

— Что, так и будем корячиться здесь, пока не высохнем, как мумии? Почему не попробовать гиперпространственный скачок?

Большой палец Вандервеена уткнулся в иллюминатор.

— Потому что мы не знаем, в какую сторону скакать. Направление — путь для видимого мира. А здесь ничего видимого нет, одно только невидимое, поэтому никак не определиться, раз непонятно направление, Эйнштейнище ты наш.

— Мы знаем, как мы сидим. Все что надо — развернуться по линии первоначального движения.

— Легко сказать. — Если капитан и чувствовал беспокойство, то оно никак не отражалось на его мужественном лице. — Мы на самом деле не знаем — ни как мы сидим, ни даже, где сидим, хотя — где сидим, я бы мог сказать, поскольку, похоже, среди нас нет женщин. Прибавьте к этому, что мы даже не знаем, движемся ли куда-нибудь и с какой скоростью или просто стоим на месте. А может, мечемся на привязи вокруг какого-нибудь гравитационного кола, вбитого в самой середине черной дыры. Так что мы можем крутиться сколько угодно, вдоль оси, как ты говоришь, или поперек — ничего нового мы при этом не узнаем. Мы можем на самой высокой скорости перенестись в какую-то точку по прямой или вращаться по гигантской бесконечной дуге. Для нас нет никакой возможности узнать это.

— Но приборы…

— Приборы придуманы для пространственно-временных континуумов, в которых они и действуют. Теперь же нам нужны… новые инструменты для совершенно иного типа условий!

— Хорошо. Вы получите инструменты. Но для этого нам все-таки придется привести в действие гиперпространственные двигатели. — Лаудер встряхнул кулаком. — Они могут рвануть нас за четыре последовательных слоя гиперпространства, четыре сосуществующие вселенные. И там ничто не будет закрывать обзора, как в этой чертовой дыре. Там будут огни, маяки, сигналы — все, что может привести нас домой.

— Маяки, — уныло отозвался Сантел. — Красный карлик, старый, стерильный и лишенный планет, сейчас бы показался мне сущим раем.

— Но мы же можем попробовать? — настаивал Лаудер. — Что нам мешает?

— Можем, — Вандервеен был задумчив, отвечал неохотно. — Но если мы промахнемся…

— Тогда мы сделаем еще один скачок, более глубокий и решительный — в той же тьме кромешной, — закончил за него Сантел. — А потом уже окончательно сбрендим и станем скакать снова и снова, как блоха в скафандре. И будем погружаться все глубже и глубже, вместо того, чтобы выбираться ближе и ближе. Все больше барахтаться и все глубже увязать, точно мухи в пивной луже.

— Мухи! — воскликнул Лаудер на самой высокой ноте, доступной его голосу. — Вы мне их опять подбросили?

Вандервеен двинулся вперед и столкнулся с ним грудь о грудь.

— Спокойно! Слушай сюда! — Пальцы его в этот патетический момент служили гребнем шикарной бороде. — Мы располагаем множеством выходов. Право, лево руля, полный вперед и назад, по восходящей, нисходящей — и в тысяче других промежуточных направлений. И вдобавок все прочие координаты, столбцы которых заняли бы лист в десять ярдов длиной. И лишь одна из них может быть верной. Только одна может дать нам спасение, жизнь, дом, зеленые поля, ласковое солнце, тепло и дружеский локоть. Любой другой вектор может завести нас в тупик еще более глубокий и сделать наше безнадежное положение крайне безнадежным. Понятно?

— Да, — ответ прозвучал почти шепотом.

— Прекрасно. Задай направление, и мы испытаем судьбу.

— Я? — Лаудера трясло. — Но почему я?

— Потому что ты нытик, — сказал Сантел.

Капитан повернулся на его реплику.

— А вот это необязательно. — И снова, обращаясь к Лаудеру: — Ну, выбирай!

— Прямо сейчас? — Лаудер оттягивал момент, жутко боясь ошибиться.

— Точка?.. — командирским голосом спросил Вандервеен. И повторил уже утвердительно: — Точка!

Обливаясь потом, Лаудер махнул рукой наугад. Это походило на сигнал к старту при заплыве в гиблом омуте.

— Назовите любое сочетание из трех цифр.

— Двести тридцать семь.

— Литера.

— «Б».

— И — угол.

— Сорок семь градусов.

— А вы, — обратился капитан к Сантелу, — слушайте, что он говорит. Направьте корабль по выбранным координатам. Включайте, как только будете готовы.

Сантел церемонным жестом извлек из нагрудного кармана крошечную деревянную обезьянку, трижды прихлопнул между ладоней, поцеловал и сунул назад. После чего сел за панель управления и, взявшись за штурвал, рванул с места.

Остальные стояли, как ни в чем не бывало, словно задержка гиперпространственного скачка была обычным делом. Очевидно, сам факт, что двигатели не отозвались, не сразу проявился у них в голове. Не было ни тряски, ни рывка. Ни этого головокружительного, пьянящего толчка, всегда сопровождающего сверхбыстрые перемещения от одного миропорядка к другому. Ни даже отчетливой дрожи в тканях обшивки.

Хмурясь, Сантел снова уселся за штурвал и попытался еще раз, затем отправился проверять двигатели. Он исчез в машинном отсеке, появился минут через двадцать и снова стартовал.

— Не работает. — Он склонил голову к плечу, лицо его хранило выражение тревоги и озадаченности. — Двигатель в полном порядке. Все, как и должно быть. И тем не менее — не работает.

— Должно работать! — взорвался Лаудер.

— В таком случае, — предположил Сантел, освобождая место штурмана, — сделай так, чтобы работал.

— Я не инженер. Это твоя епархия.

— Что ж, тогда я — пас. Не могу отладить то, что не ломалось. Как устранять неисправности в механике или электронике, которых не существует? Попробуй, может, у тебя получится.

— Дайте-ка я попытаю счастья, — Вандервеен протиснулся вперед, сел за пульт управления и старательно набрал с десяток серий координат. Корабль так и не шелохнулся. Экраны оставались пусты, словно утонули в саже. — Счастье мое молчит. — Он тяжело поднялся, не выражая никаких эмоций, однако сразу как-то постарел и осунулся. — Двигатели не действуют.

Сантел поскреб в затылке:

— Не нравится мне это, капитан. Гиперпространственные переносят из пространства в пространство. Теоретически возможно лишь одно место, где они не могут работать.

— Ну?

— Непространственное или внепространственное — как вам больше придется по душе называть его. Место, которому совершенно чужды пространственные характеристики.

— Вздор, — тут же с азартом вмешался Лаудер. — Где это не бывает пространства? Всегда найдется тот или иной континуум. Где можно отыскать место вне космоса?

— За пределами мироздания, — мрачно изрек Вандервеен.

Эта сентенция загипнотизировала остальных. Они стояли бок о бок, ошалело пялясь на него, их мысли смешались, языки онемели и пересохли.

Наконец Лаудер совладал с голосом.

— Большие корабли ходят побыстрее и подальше нашего. Они могут пересекать проливы между островами вселенных. Они перепархивают из одной галактики в другую и за каждыми открывшимися пределами находят их еще больше. Всегда есть что-то, находящееся за пределами, бесконечная процессия выстроилась у дверей бытия, сияя в ночи. Творение не имеет границ.

— В самом деле?

— Нет, — однозначно заявил Лаудер.

— А можешь ты ДУМАТЬ о чем-либо вне ограничений?

— Ум человека на самом деле не способен постичь бесконечность. Ну, так и что?

— Значит, ты безапелляционно отвергаешь то, что не можешь понять. — Вандервеен внимательно смотрел на него из-под кустистых бровей. — То, что нельзя ни доказать, ни опровергнуть.

— Попробуйте сами доказать то, что вы здесь говорите, — выпалил Лаудер. По мере того как сознание его воспринимало жуткий подтекст слов капитана, он все больше терял самоконтроль.

Вандервеен отвечал ровным голосом:

— Гиперпространственный крайне эффективен, однако и он не имеет стопроцентной гарантии. То есть он работает в любом пространственном континууме. Здесь же — не действует. Вдобавок — никакой свет не проникает в данный момент за борт корабля. И никакие радиосигналы — по бортовой рации.

— Рация, — Лаудер с досадой хлопнул себя по лбу. — Совсем забыл про нее.

— Мы уже пробовали, пока ты дрых. Рация молчит, как могила. — Скрестив руки перед грудью, капитан размеренно расхаживал по рубке. — Итак, мы имеем некое место, которое по сути не является космосом, пространством в нашем понимании. Нечто холодное и стерильное. Где не существует всех гравитационных и электромагнитных явлений, о чем красноречиво свидетельствует молчание всех наших приборов. Короче говоря, то, что стоит в стороне от всего материального и от любых созидающих сил материи. Полное отрицание. Ультима Туле. Место, забытое Богом. — Он посмотрел на них, выставив бороду. — Гиперпространственные вынесли нас на обочину, и мы — за пределами вселенной.

— Что ж, — заговорил Сантел, — вот как обстоит дело, на мой взгляд. — Все вещи, с которыми мы знакомы: свет, гравитация, воздух, пища, тепло, общество и так далее, — заключены внутри корабля. По ту сторону — ничего, кроме, наверное, кораблей, рассеянных по бесконечному кладбищу мрака, сорок кораблей, тех самых, которые исчезли, не оставив ни сигнала, ни следа за три тысячи лет, после того как гиперпространственный двигатель вошел в широкое пользование. Ушли вовеки, — заунывно бубнил Сантел, видимо, получая странное болезненное удовольствие. — Во веки веков — аминь!

Лаудер в неистовстве стал восклицать:

— Мы еще выберемся отсюда. Мы улетим в сиянии славы. Мы не станем ждать, пока придет новое царство. — Он поочередно сверкал глазами на спутников, ожидая возражений. — Потому что я сейчас же стартую ракетными двигателями.

— Бесполезно, — отвечал ему Сантел. — Один час гиперпространственных покрывает большее расстояние, чем ракеты — за двести лет, даже если топливо…

— Плевать на топливо! Горите вы вместе с вашим топливом!

Двое молчали. Их взоры следовали за Лаудером, который усаживался в кресло пилота, возился с инжекторами, включал зажигание. Корабль ревел и трясся.

— Видите? — Он выскочил из кресла, стараясь перекричать шум, и сплясал небольшой танец триумфа. — Видели?

— Видишь? — крикнул Сантел еще громче. Он указал на шкалы измерителей. Их стрелки трепетали в полном согласии с вибрацией корабля, но больше ничего не происходило. Ни толчка вперед. Ни завывания скорости. Ни тяжести ускорения. Реагировал только термометр. Он проворно карабкался вверх. Тепло хлестало от кормы, почти никакой излучения вовне не было.

— Вырубай, Лаудер! — скомандовал Вандервеен, заметив, что показания термометра уже перебираются за красную линию. — Вырубай — или мы поджаримся заживо.

— Поджаримся! — взвыл Лаудер, не обращая внимания на термометр и продолжая свою безумную пляску у панели управления. — Кому какое дело? Ведь мы возвращаемся. Домой. Туда, где деревья и цветы. Где Винифред смеется, счастливая навсегда.

Ракетные двигатели ревели. Жар нарастал. Пот струился по его щекам, незамеченный в этом буйстве и торжестве.

— Моя Винифред. Мой дом. Мы — на пути.

— Пространственная эйфория, — хмуро прокомментировал Сантел.

— Лаудер, я же сказал — вырубай!

— Назад — к солнцам, лунам, морям, облакам! Назад к людям, к миллионам людей. Скажите спасибо мне. Бутылка откупорена, скажите спасибо.

— Вырубай! — Вандервеен двинулся к нему: волосы на голове слиплись, с бороды струился пот. До критической отметки оставалась всего треть пути ртутного столбика.

— Никогда! Никогда! Мы возвращаемся, я же сказал. Нравится вам это или нет. — Лаудер смотрел на приближающегося капитана, и его взгляд приобретал осмысленность и даже остроту. — Ни с места! Ракеты дадут газа без твоего приказа. Ни с места! — Распахнув бардачок пилота, он хватил рукой на ощупь, извлекая нечто увесистое и отливающее голубым металлом…

Тонкий огненный луч вырвался из запястья Вандервеена.

Лаудер замер у выдвижного ящика, опершись рукой. Он смотрел на Вандервеена, лицо его было мокрым от пота, взгляд — туманным. Ракетные двигатели сотрясались и громыхали. Он медленно сполз на колени, выпустил свою последнюю опору — выдвижной ящик, рассыпая его содержимое. Быстро переступив через него, Сантел выключил тягу основных двигателей.

В глубокой тишине Лаудер оправдывающимся тоном произнес:

— Я просто очень хотел домой… Винифред! Ты понимаешь? — Голос у него был, точно у ребенка. Он машинально встряхнул головой, рухнул и замер — дыхание его осеклось.

— Последний рейс, — Сантел застыл над его телом. — Это был его последний рейс.

Вандервеен вытер лоб.

— Я хотел только по касательной — для острастки. Неудачный выстрел.

— Это судьба.

— Неудачный выстрел, — упрямо повторил Вандервеен. — Не было времени ни сообразить, ни прицелиться. Он отвернулся с тоской. — Страдания выпали на его долю, наказание — на мою. На самом деле я сразил этим выстрелом сразу двоих.

Сантел посмотрел ему вслед — удалявшемуся, едва передвигая ноги.

Человек — никогда не остров.

Пять недель. Восемьсот сорок земных часов. Двадцать межгалактических временных блоков. Зоны лет в бериллиево-стальной бутыли. И по-прежнему непроницаемая внешняя тьма, плотная и насыщенная, самодовлеющая тьма, никогда не знавшая света жизни.

Слоняясь по кораблю, Сантел заглянул в капитанскую рубку, упал в кресло штурмана. Он был худ, бледен и вообще имел вид человека, которого давно не оставляют проблемы.

— С питанием все в порядке. Хватит на год. Но на что оно без годичного резерва кислорода?

Занятый какой-то писаниной за своим столом, Вандервеен не откликнулся.

— Если бы мы разжились хоть полуакром кислородного какти с Сириуса, какие есть на всех крупных кораблях, мы запросто протянули бы целый год. Да и ухаживать за растениями было бы полезно, это могло бы как-то скрасить времяпрепровождение, — последнее слово он выговорил ленивым тоном человека, привыкшего скучать, не оставляя при этом долгих и тягостных раздумий. — Можно было бы сосредоточиться на проблеме воды.

Скрип-скрип, продолжал Вандервеен.

— Воды нам, по всем подсчетам, еще на три с лихвой недели, если мы и дальше будем сокращать потребности в том же темпе.

Никакого ответа.

— После чего — туши свет! — Он с досадой уставился в широкую спину капитана. — Тебе это неинтересно?

Вандервеен со вздохом отложил перо и повернулся на винтовом кресле. — Так и будем делить — до самого конца.

— Понятное дело, — кивнул Сантел.

— Не такое уж понятное, как кажется. — Взгляд собеседника предстал Сантелу острым и проницательным, как только встретился с его глазами. — Ты смошенничал. Ты пытался обмануть меня. Последние десять дней ты брал меньше, чем рассчитано по твоей честной дележке. Но я вычислил тебя. — Помолчав немного, капитан добавил: — Я тоже уменьшил свою долю. Так что теперь мы квиты.

Покраснев, Сантел отвечал:

— И зря.

— Это почему?

— Ты же в два раза крупнее. Тебе нужно больше.

— Чего больше — жизни? — Вандервеен ожидал ответа, который так и не прозвучал. — Я старше тебя. У меня жизни и так было больше.

Не имея аргументов, Сантел с готовностью сменил тему разговора.

— Все пишешь и пишешь — как ни зайдешь, все только пишешь. Решил стать писателем?

— Веду бортовой журнал. Отчет обо всех деталях.

— Да его не будут читать миллион лет, если не больше. Мы попали в мертвую петлю. Мы по сути покойники, которые еще хорохорятся и не хотят ложиться — но за этим дело не станет. Так что вести бортовой журнал в данной ситуации — дело бессмысленное, не так ли?

— Это мой долг.

— Долг? — Сантел пренебрежительно усмехнулся. — Лаудер тоже думал о долге?

— В некотором смысле — да. — Капитан смутился на мгновение. — У него было благородное, всепоглощающее, естественное и вполне невинное стремление: женщина и дом на Земле. Он долгие годы отдавал им свои силы, был лишен желаемого и, наконец, почти достиг своей цели. В кризисном состоянии он предался мечтам и поступился долгом, но так как мы чужды его внутреннему миру, то и сочли его слегка помешанным. — Вандервеен поднял журнал. — Поэтому я пишу, что он погиб при исполнении долга. Это все, что я могу для него сделать.

— Это все — пустая трата времени, — отмахнулся Сантел.

— Вот уже пятую неделю ты набираешь комбинации векторов на гиперпространственых. Это разве не трата времени?

— Какая-то комбинация может сработать. И потом, лучше жить в надежде, чем погибать в отчаянии.

— Совершенно верно! — Вандервеен вновь развернулся спиной к нему и завел пером свое бесконечное скрип-скрип. — Поэтому я, как командир корабля, исполняю свой последний долг. И хотя шанс на то, что это пригодится, невелик, полный и развернутый отчет о произошедших событиях может когда-нибудь сослужить службу. Даже если сможет спасти шкуру хоть какому-нибудь невежественному дикарю, и то уже не пропадет даром.

«Вести бортжурнал, который может пригодиться когда-то, где-то, как-то. Мрачная унылая рутина долбежки, пока жизнь по капле вытекает в оставшиеся три недели, а может, и того меньше. Одна из миллионов вероятностей — ради надежды спасти какого-то варвара, которому суждено появиться через тысячи еще нерожденых поколений. Несбыточная перспектива помощи какому-то кораблю или мореходу на дальних временных перелетах, когда гиперпространственные могут безнадежно устареть и вся множественность сущностей станет учтенной, отмеренной, взвешенной, оцененной».

— Последнее, что надо сделать, — добавил Вандервеен, видимо, размышляя, — остается на совести последнего.

Сантел приподнялся, заглядывая капитану за плечо, и увидел только бороду капитана, под которой напевало перо «скрип-скрип». Словно когти человечьих орд на заре Творения. Они вгрызаются, дабы обнажить скрытые в земле сокровища, но, так и не выцарапав их у природы, умирают, продолжая скрести в агонии.

И все это живо напомнило скрип его пересохшего языка на обезвоженном небе. Вода, воды. Три недели. Дважды три будет шесть. Трижды три девять. Миссис Мери, шире двери — как растет ваш садик? Воды, ему бы воды. Три недели. Дважды три будет шесть.

— Так что и я беру меньше. Мы в расчете.

Сантел медленно вышел, прикрыв переборку. Походка его была затверженной, окаменелой: двигался он, точно оживший манекен, с застывшим лицом. Глаза его завязли на чем-то далеком и незначительном. Его мечты… Скрип пера по бумаге. Усохший сверток пергамента, несущий великую транскосмическую печать с его именем. Инженер первого класса. Возможно, имя будет записано скрипучим пером. И все — ради этого. Какая тщета.

Чуть погодя тонкий свист воздуха донесся издалека. Он поднялся до высокой ноты и пропал: точно кто-то всхлипывал вдали — жалостливо и беззвучно, глухо рыдая в одиночестве. Заслышав стон, Вандервеен отложил ручку. В смятении и тревоге он направился к переборке, отодвинул ее.

— Сантел!

Молчание.

— Ты здесь?

Загробная тишина.

— САНТЕЛ!

Он поспешил в носовую часть корабля, стальные подошвы взволнованно лязгали, борода простиралась вперед, точно знамя наступающего полка, в глазах командира стыло волнение.

Вот он, передний шлюз с закрытым внутренним и отодвинутым наружным люком — распахнутым в вечный мрак. Он озирался вокруг, судорожно сжимая кулаки. Три скафандра висели рядом, громоздкие, но пустые — точно искусственные люди, лишенные внутренностей. Записка была прикреплена к среднему:

«За мной — никого. За тобой — многие. Прощай».

Сняв записку, он перенес ее в рубку и сидел долго, перебирая этот клочок бумаги в пальцах и невидящим взглядом упираясь в обшивку. Наконец он снова взял в руки перо.

Еще шесть с половиной недель. Двадцать шесть межгалактических временных блоков.

Вандервеен писал медленно, кропотливо, щуря глаза и часто делая паузы, чтобы перевести дыхание. Бортовой журнал его уже не занимал. Долг службы лежал по одну сторону, отставленный, законченный вместе с днем, вступившим в свои права. Долг был выполнен до конца. Но он не отрывал руки от пера. Календарь пусто свисал со стены, разграфленный и поделенный на участки — он давно вышел из употребления. Хронометр остановился. С десяток кислородных рожков были открыты и пусты — ни дуновения жизни не доносилось из патрубков, в которые некогда изливали свое живительное дыхание ныне истощенные кормовые бункеры. Глубокий мрак небытия по-прежнему лежал за иллюминаторами, готовый к вторжению и дальнейшему завоеванию, когда давно уже туманные сигнальные огни поморгали напоследок и угасли навсегда.

Изнемогая от усталости, он все же смог написать:

«Я не один, пока лицо твое передо мною. Я не один, пока воспоминания живут. Я думаю о тебе, мой самый дорогой человек, о том, что ты дала мне, отчего я до сих пор не чувствую себя одиноким. — Он приостановился, чтобы почувствовать слабеющую руку. — Но пришла пора закончить с самой светлой любовью к тебе и детям — от их любящего отца Конрада В…».

Он тяжко боролся с собой, стараясь закончить имя, но так и не смог. И вошла тьма.

И многочисленные годы, и долго раскручивающиеся зоны неизмеримы смертью. Ибо нет времен за гранью живого.

И так же не было чувства прошедшего тысячелетия, когда пробудился Вандервеен. Был только слепящий свет и непередаваемая боль, и еще множество трубок — сверкающих, точно новогодние погремушки, в которых разноцветные гремучие смеси кипели и переливались. И еще были голоса — глубоко в сознании.

— Больше мы ничего не можем. Теперь или никогда. Давай вот этот переключатель: посмотрим, способен ли он еще…

Боль возобладала, она прошла сквозь каждый нерв и артерию, каждую мышцу, но мало-помалу спадала. Беззвучные голоса росли и набирали силу.

Что-то совсем рядом звонко щелкнуло. Мучительная дрожь, овладевшая телом, прекратилась. Осталась лишь слабая пульсация сердца. Он чувствовал странную усталость.

— ВАНДЕРВЕЕН! — Неколебимый приказ ударил в глубине рассудка, и глаза распахнулись.

Он лежал на чем-то мягком, теплом и упругом. Его окружали трое. Он инстинктом угадал, что они — люди, хотя таких он еще не видел. С такими большими глазами и столь мощной психической аурой.

— Ты слышишь нас?

— Да, — вырвался едва слышимый шепот.

— За Кольцом ничего не меняется, ничто не разрушается. Это спасло тебя.

— Спасло? — Он силился понять.

— Ты воскрешен.

Вопросы наперебой всплывали в его сознании. «Где я?» «КТО они?» «Что сталось со мною?».

Наверное, они читали его мысли, ибо тут же ответили:

— Невозможно бежать из непространства. Но мироздание ширится с потрясающей скоростью. Со временем его границы вместили и это судно — жизнь взяла свое.

Постичь это было свыше его сил. Он и не пытался, только слушал их.

— Так корабли возвращаются вновь — сквозь эоны бесконечных лет, реликтами рассвета истории. Твой корабль по праву станет считаться реликтом неисчислимой ценности, ибо содержит жизненно важные данные, которые предотвратят дальнейшие исчезновения кораблей. Больше не должно быть потерянных кораблей, никогда, никогда…

Но это не успокоило его: оставались другие опасения, мешавшие связать вчерашний долг с сегодняшним воздаянием.

— Моя жена, — выдавил он, замирая.

Они печально покачали головами, храня молчание.

Он попытался сесть:

— Мои дети…

Один из них вложил свою руку ему в ладонь и улыбнулся:

— Мы — твои дети.

Конечно, так и должно было случиться. Он лег, закрывая глаза. Он, служивший человечеству, сам являлся частью человечества, и дети человечества были его детьми.

Какой-то наблюдатель провернул громадный неповоротливый сканер, подвел его ближе, показал с нетерпением ожидающему миру, что человек, живший семнадцать тысяч лет назад, — снова живой.

И когда всеобщее внимание сконцентрировалось на нем, капитан Вандервеен заснул, зная, что он не одинок.

СОДЕРЖАНИЕ.

Маленький человек в большом Космосе (Владислав Гончаров).

Похитители разума (Перевод В. Гончарова).

Часовые Космоса (Перевод В. Минченко).

Я — ничтожество (Перевод С. Фроленка).

Пуповина (Перевод С. Фроленка).

Разворот на 180^о (Перевод С. Фроленка).

Электрический стул (Перевод С. Фроленка).

Дорогое чудовище (Перевод С. Фроленка).

Персона нон грата (Перевод С. Фроленка).

Дышите… Не дышите (Перевод Т. Панкратовой).

Ранняя пташка (Перевод В. Минченко).

Без прикрытия (Перевод С. Фроленка).

И я вползу в твой шатер… (Перевод С. Фроленка).

Коллекционер (Перевод С. Фроленка).

Никаких новостей (Перевод С. Фроленка).

Ультима Туле (Перевод С. Фроленка).