ГЛАВА 19.

Уже и в Адриатике бои шли за боями, русский флот захватывал острова, водружал флаги Российской империи. Сколько их он, Александр Засядько, водрузил за два года непрерывных боев на островах? И самим островам счет потерял…

Однажды к нему ворвался Куприянов, радостно закричал с порога:

– Война с Турцией! Только что пришло сообщение! Теперь можно и Али-пашу взять за жабры, и его разбойничье войско разогнать.

– Чему радуешься? – спросил Александр скептически.

– Как чему? Разгромим проклятых османов, освободим от их ига балканских славян, братьев по христианской вере. Не всех же Али-паша вырезал? Разве это не великая цель – освобождать православных?

– Великая, – согласился Засядько. – Военные действия уже начались, как я полагаю?

– Ты угадал! – ответил возбужденный Куприянов. – Генерал Михельсон, командующий русской армией на Днестре, по приказу из Петербурга перешел реку, занял Яссы и Бухарест. Правда, нашего посла, князя Италийского, турки едва не посадили в тюрьму, так как он не смог объяснить поведение своего правительства. Ведь военные действия начались без объявления войны! Нечестно, конечно. Правда, политиков больше интересует эффективность…

Куприянов захохотал, крутнулся на каблуках. Из него ключом била энергия, он готов был сейчас же ринуться в бой с мусульманской Турцией, вчерашним союзником. Александр пожал плечами и придвинул карту. От их мнений и желаний ничего не зависит, но хорошо бы хоть как-то разобраться и понять, что их ждет.

Вскоре подоспело еще одно сообщение. Для совместных действий с русским флотом прибыла английская эскадра под руководством Дакуорта в составе восьми линейных кораблей, двух фрегатов, двух корветов и двух галионов. Адмирал сразу же приступил к штурму Дарданелл. Французы взяли на себя руководство турецкими канонирами. Англичане заставили турецкие батареи умолкнуть, а у Нагары уничтожили пять из шести турецких судов.

– Нам предстоит идти на остров Тенадос, – заявил Засядько.

– Откуда ты знаешь? – изумился Куприянов.

– Видно.

– Господи, да ты в стратеги метишь!

– Просто интересно понимать скрытые пружины. Выступим не позже чем через два дня.

Выступили на следующий день. Эскадра Сенявина в составе восьми линейных кораблей, одного фрегата, шлюпа и двух тысяч десанта двинулась к Дарданеллам на соединение с Дакуортом.

Тем временем французские советники султана Селима III сумели наладить оборону Константинополя. Пока жи­тели города таскали камни, землю и прутья, французский консул Себастиани вступил в переговоры с англичанами. Те попались на удочку. В первый же день переговоров турки выставили на батареи 300 пушек, через два дня их было уже 1200. В то же время, когда Константинополь и берега Босфора укреплялись орудиями, англичане узнали, что подобная работа ведется и на линии их отступления – на берегах Дарданелл. Дакуорт понял, что погибнет, если будет медлить, и вернулся через Дарданеллы, потеряв два корвета, 197 человек убитыми и 412 ранеными.

– А что будем делать мы? – спросил Куприянов у Засядько. Поручик теперь внимательно прислушивался к прогнозам капитана-артиллериста.

– Что и собирались, – ответил Александр. – Высадим десант на Тенадосе.

– А толку?

– Сенявин у нас больше стратег, чем боец. Он предпочтет основать базу для блокады Дарданелл! Это безопасней, чем красивый, но бесполезный и кровавый рейд англичан к Константинополю.

Засядько как в воду смотрел. Десятого марта ему во главе десанта пришлось овладевать Тенадосом. О ракетах некогда было думать, ибо на острове пришлось строить укрепления, возводить батареи. Лишь через четыре месяца, 10 июля, ему велели вернуться на корабль: турецкий флот вышел из Дарданелл. Сенявин, опасаясь, что турки, избегая решительного сражения, снова уйдут в пролив, поспешно отступил. Турецкая эскадра подошла к острову и высадила шеститысячный десант. Засядько с тревогой думал об оставшемся гарнизоне. Продержатся ли до конца боя, в исходе которого можно было не сомневаться?

Через два дня русская эскадра обнаружила противника у острова Лемнос и атаковала его. Завязалось знаменитое Афонское сражение, в ходе которого турки потеряли три линейных корабля, четыре фрегата и корвет. Убитых насчитывалось свыше тысячи, а 774 человека было захвачено в плен. Русские потеряли всего 231 человека.

Затем эскадра вернулась к Тенадосу. Засядько высадился во главе тысячного отряда и после ружейного залпа в упор бросил в штыковую атаку против шеститысячного войска своих солдат. После жестокого короткого боя турецкий десант капитулировал.

Пленных согнали в уцелевшие бараки. Солдаты собирали и бросали в высокие кучи ружья, ятаганы, кривые сабли и длинные ножи. Пленным офицерам Александр разрешил, рискуя вызвать гнев начальства, оставить при себе холодное оружие. Все-таки пленных набралось около пяти тысяч, впятеро больше!

– Бараки запереть, – велел он, – окна забить. Ружья и пушки погрузить на корабль, а перед бараками с пленными поставить караульную роту. Стрелять при первой же попытке к бегству.

Он поднялся на холм, от открывшейся красоты дрогнуло сердце. Чистейшее синее небо, на котором не бывает туч, лазурное море с прозрачной водой, зеленый райский остров весь в оливковых рощах, странных южных деревьях и растениях, какие не растут в его суровом северном краю, весь в диковинных цветах с чарующими ароматами. Если рай был не здесь, то где еще?

Малочисленные селения на побережье были как на ладони. Он видел, как после окончания стрельбы из домиков появлялись смуглые черноволосые люди, пугливо оглядывались, за ними выползали из нор женщины и дети. Новогреки, как их называют ныне, народ, что возник на развалинах Древней Эллады, говорит на новогреческом языке, смеси славянского и турецкого, с осколками автохтонного населения, что имеет наглость именовать себя греками… как будто настоящие греки позволили бы чужим армиям сражаться друг с другом на своей земле!

В полуверсте от его холма белел прекрасный дворец из белого мрамора. Вокруг него был разбит сад, на клумбах яркими красками распустились необычайные цветы. Ажурная лесенка вела прямо к воде. Стены дворца были украшены барельефами и горельефами. Александр даже отсюда различил кентавров и эллинских героев. Весь дворец выглядел как бесценная игрушка, созданная руками мастера.

Часть местных жителей, что побойчее, спешили к разгромленному турецкому гарнизону. Всегда что-то остается, что пригодится в хозяйстве. Важно опередить соседей, а потом можно всю жизнь хвастаться своей отвагой и удалью, когда жена при соседях ставит на огонь турецкий котел или развешивает на плетень для просушки турецкие шарфы.

Афонин взобрался на холм, вытянулся:

– Ваше благородие, в том белом доме засели бежавшие турки!

– Сколько?

– Десятка два, не больше.

Александр хотел было махнуть рукой, преследовать ­убегающих – последнее дело, но Афонин неожиданно добавил:

– Такую красоту испакостят! Это ж не они строили наверняка!

Александр спросил удивленно:

– Почему так решил?

– А что они сами построили? – ответил Афонин убежденно. – Все чужое. Нам священник говорил, что они и наш Царьград, откуда мы нашу веру православную вынесли, захватили, испакостили, святые церкви в мечети превратили, а сам город богохульно назвали Стамбулом!.. И еще он говорил, что скоро мы пойдем отвоевывать этот город, царя всех городов, изгоним неверных, восстановим святую веру Господа нашего!

Он благочестиво перекрестился. Александр пожал плечами. Велят освобождать Константинополь, так велят. А судя по всему, дело к тому идет. Турок теснят с захваченных ими земель год за годом, а освобожденные земли, кому бы ни принадлежали раньше, становятся уже землями Великой Российской империи.

– Возьми роту, выбей из здания, – велел он. Подумав, добавил: – Я сам пойду с вами.

Скрытно подобраться уже не удавалось, но Засядько и не надеялся. Он выставил лучших стрелков, велел непрестанно стрелять по окнам и по крыше, а сам с обнаженной саблей бросился к парадной двери. За ним грохотала земля от топота ног. Его любили и не отставали, хотя он мчался так, что едва касался земли.

У дверей завязался короткий бой, потом он поднимался по лестницам и переходам, нанося удары, уклоняясь, прыгая через перила, переступая через упавших, оскальзываясь в лужах крови, что стекала по мраморным лестницам и впитывалась в огромные мохнатые ковры.

Наверху послышался женский крик. Александр проскочил между двумя турками, предоставив с ними драться своим гренадерам, взбежал на последний поверх. В маленьком уютном зале на той стороне захлопнулась дверь, ему показалось, что там мелькнула юбка. Он пробежал стремительно, рискуя нарваться на пулю или клинок, распахнул двери, увидел, как на том конце исчезают двое турецких офицеров, волоча за собой женщину с распущенными волосами.

Александр заорал, требуя оставить жертву и сражаться, но они добежали до двери и снова исчезли. С проклятиями, не останавливаясь, он пронесся через анфиладу комнат, пока внезапно офицеры не швырнули женщину на пол и не обернулись к нему, разом обнажив длинные изогнутые сабли.

Это была последняя комната, дверь здесь была единственная. В комнате находились еще люди, Александр заметил их краем глаза, он внимательно следил за противниками. Еще один выхватил саблю и начал заходить сзади. Здесь тень от солнца не поможет, но он был уже не зеленый юнец, и, когда глаза офицеров внезапно сузились, оба задержали дыхание, он молниеносно пригнулся, ткнул назад саблей и тут же, услышав вскрик, шагнул вперед и яростно скользнул лезвием по сабле ближайшего турка. Удар был коварным, кончик достал противника в шею, из разрубленной артерии ударила тугая струя крови.

Александр повернулся к третьему, последнему, улыбнулся нехорошо и поднял саблю. Тот дрогнул, отступил. Только что их было трое против одного, трое сильных и умелых, но двое уже убиты с той легкостью, будто сражались с бессмертным демоном.

– Я сдаюсь! – вскрикнул офицер торопливо и протянул саблю эфесом вперед.

Засядько взял, небрежно швырнул себе за спину к дверям. Там послышались голоса русских гренадеров. Афонин выругался, но успел поймать саблю на лету.

– Уведи пленного, – велел Засядько.

– А эти? – спросил Афонин, указывая на плавающие в крови трупы.

Засядько отмахнулся:

– Черт с ними. Пусть хозяева сами убирают.

Из глубины комнаты донесся старческий голос:

– Я благодарю великодушного русского офицера… Конечно, мы уберем сами… Все, чем можем отблагодарить…

В глубоком кресле, едва видимый из-за высоких подлокотников, сидел глубокий старик. Из-за спинки выглядывала девчушка лет пяти, у нее были живые глаза, смышленое личико. А в углу высокий мужчина хлопотал над плачущей женщиной. Когда он обернулся, Александр ахнул, дернулся, словно получил неожиданный удар в живот.

Это был Грессер, располневший, с нездоровой желтой кожей, впавшим ртом. А когда плачущая женщина отняла ладони от лица, Александр узнал Кэт. Она тоже пополнела, но лицо ее еще оставалось свежим, только у рта залегли скорбные морщинки. Лицо ее было мокрым от слез, губы распухли. Александр заметил, что платье ее было разорвано на груди, а на щеке пламенели отпечатки толстых пальцев.

Появились слуги, запричитали, начали уволакивать трупы, вытирать кровь, захлопотали вокруг хозяина. Александр пошел к дверям, на сердце была такая горечь, что не мог остаться и разговаривать с людьми, один из которых предал, а второй сделал все, чтобы склонить к такому предательству и потом упиваться победой.

На пороге он ощутил, что его дергают сзади за полу. Девчушка смотрела снизу вверх серьезно и по-взрослому мудро. У нее были глаза Кэт, только серые, а в волосах как огонек пламенел оранжевый бантик. Она спросила требовательно:

– А почему ты уходишь?

– У меня солдаты, – ответил он. – Надо о них позаботиться.

Она подумала, морща курносый носик:

– А кто заботится о тебе?

– Я сам, – ответил он серьезно. – Сильные должны заботиться о других, потом о себе.

Она опять подумала, решила:

– Я буду о тебе заботиться. Ты ж смотри, жди меня. Я еще чуть подрасту и выйду за тебя замуж.

Он осторожно поднял ее на руки, засмеялся:

– Ты еще помнишь?

– Разве такое забыть можно? – удивилась она.

Он ощутил, что ребенок ставит его в затруднительное положение.

– А сколько тебе лет?

– Пять. Скоро будет шесть.

– Да, – согласился он. – Тогда замуж почти пора. Тогда было еще рано… сколько тебе было, три годика?.. А теперь пора…

Она уютно устроилась у него в кольце рук, словно в гнездышке, смотрела все так же серьезно. Чувствовалось, что ей нравится у него на руках возле широкой груди, за которой так часто бухает сильное горячее сердце.

– Я знаю, – сказала она с сожалением. – Но мама почему-то против. Я с ней уже говорила! А я бы уже сейчас могла разглаживать вот этот шрам… Ты такой печальный и одинокий…

Она коснулась розовым пальчиком его лба, потрогала глубокую складку между бровей. Ему стало трудно дышать. Он осторожно опустил ее на пол:

– Шрамы на теле я оставляю другим. У меня только один шрам, но он глубоко внутри. Прямо на сердце.

Из глубины комнаты послышались сразу два голоса:

– Оля!

– Оля, иди сюда!

Александр поцеловал ребенка в щеку, тот подставлял требовательно, и быстро вышел. Спускаясь по мраморной лестнице, чувствовал, как его попеременно душат то гнев, то боль.

Во дворе пленные забились в угол между сараем и конюшней, в них летели комья грязи, камни, палки. Челядь неистовствовала, вымещая обиды. Гренадеры лениво отгоняли греков, объясняли жестами, что пленный – уже не противник, с ним вообще-то можно бы и по-людски. Да и вообще не по-христиански бить и топтать неоружного.