СПАСИБО АЛЬМЕ,

Крохотной собачке мадам Фаундлер!

Чуя незнакомого человека, она пролаяла без перерыва целый час, отчаянно, самозабвенно, до визга, до хрипоты. Хлопали двери квартир, раздавались встревоженные возмущенные голоса. Как же, непорядок — чужой в доме!

И он убрался. Вероятно, получил соответствующее распоряжение по карманному радио.

Свет дали лишь в двенадцатом часу ночи — видно, я основательно повредил выход кабеля в распределительном щите.

Приготовившись к бессонной ночи, я лежал в спальне с открытыми глазами и думал о завтрашнем дне. Все решат первые минуты после начала моего выступления в лекционном зале старой резиденции.

Из соседней комнаты доносилось мерное и спокойное дыхание Инги. Спит… Если бы девочка знала о всей глубине опасности!

Около часа ночи, неожиданно для самого себя, я заснул. А когда проснулся, противоположная сторона дома через двор была вся уже залита солнцем. На балконе, как всегда по утрам, занимался гантелями симпатичный молодой человек. Он то и дело посматривал в мою сторону и, стоило мне только приблизиться к раскрытому окну, вежливо поклонился, показав в улыбке ряд ровных белых зубов.

По квартире разнесся дразнящий запах кофе. Инга готовила завтрак. Я посмотрел на часы: шесть. Принял холодный душ, растерся до красноты мохнатым полотенцем.

День сегодня предстоял жаркий.

После семи раздался звонок. Не тоненькое дребезжание псевдоэдисоновского модерна, а солидный сигнал домашнего телефона.

Инга успела первой:

— Слушаю… Сейчас… Тебя, отец!

Это был Шмидт.

— Как спалось, профессор?

— Прекрасно, — ответил я.

— Рад за вас.

Сам-то он вряд ли сегодня сомкнул веки. Если только на какой-нибудь часок. В кресле, перед своим телевизором с четырьмя экранами.

— Внизу, в подъезде, в вашем почтовом ящике лежит свежая утренняя газета. Можете за ней спуститься.

— Благодарю, как-нибудь позже.

— Интересные новости!

— Я уже слушал последние известия. Ничего особенного. Обычный неспокойный день обычного неспокойного мира.

— И все-таки посмотрите. В разделе происшествий. Я вам еще позвоню.

Он положил трубку.

— Куда ты? — Инга встревожилась, когда я, сбросив халат, стал переодеваться. — Ведь лекция только в десять.

— Вниз за газетой.

— Давай я сбегаю.

— Не надо. Лучше убери со стола.

Мадам Элизабет Фаундлер уже находилась на своем сторожевом посту за приоткрытой дверью:

— Доброе утро, господин…

— Ванаг.

— Да, да, совершенно верно, господин Ванаг. У меня ужасная память на иностранные фамилии. Да и на наши тоже. Я могу часами вспоминать какого-нибудь Кеннера или Треннера. Но это не старческий склероз, не подумайте! Это у меня с самой юности. Однажды был прелестный случай, когда я не смогла назвать отцу имени своего будущего жениха. Между тем его звали так просто: Генрих-Мария-Анна-Иоахим Фаундлер. — Она хихикнула. — Значит, вы уже вернулись? Надеюсь, путешествие было интересным? Слышали, что делалось в доме сегодня ночью? Полная темнота, крики, беготня, топот. Я думала, террористы взяли нас всех в заложники и требуют выкуп. Во всяком случае от меня им не досталось бы ни шиллинга! А бедная Альма! Она до сих пор лежит в нервном полуобмороке, кверху лапками. Куда вы собрались в таком виде? — Она критически оглядела мою тенниску.

— Только за газетами, мадам.

— О-о, как славно! Я вас тоже попрошу! Вот ключ от ящика. Мне должно быть письмо. Вас не затруднит, надеюсь?

— Пожалуйста!

Мои стражи были на своих постах. Я увидел их обоих сквозь стеклянную дверь подъезда. Сегодня дежурила первая пара: пожилой господин с тросточкой и черноволосый парень в джинсах. Только на этот раз он был без своей гитары. И солнцезащитные очки на нем были тоже другие, не так бросающиеся в глаза, обычные, поскромнее.

Вероятно, эти двое считаются у них наиболее надежными — недаром их поставили сюда на самое ответственное время.

Который из двоих поведет меня к старой резиденции, а который останется здесь, смотреть за Ингой?

В моем ящике лежал «Курир». Для мадам Фаундлер почты вообще не было.

— Нет, что вы скажете! — она театрально воздела к потолку руки. — Эти паршивцы не пишут мне уже третью неделю. Но ничего, я их вызову телеграммой на свои похороны!.. А для вас… мы с Альмой уже раскатали тесто.

— Простите?

— Штрудель!.. Мой штрудель — неужели вы забыли?..

Хроника происшествий была разбросана в этой газете по всем страницам. Я пробежал глазами заголовки.

«Вооруженное нападение на престарелого аптекаря».

«Двадцать семь часов под дулом пистолета».

«Ребенок выпал из окна третьего этажа: несчастный случай или преднамеренное убийство?».

«Водитель задушен ремнями безопасности».

«Гибель известного альпиниста под снежной лавиной».

Что имел в виду Шмидт? Зачем ему потребовалось, чтобы я посмотрел хронику происшествий?

А, вот еще: «Наезд на пешехода»…

Отто Гербигер?

Что такое?

Я быстро пробежал глазами мелкий газетный текст:

«Вчера около пятнадцати часов легковая автомашина, выскочившая по непонятной причине на тротуар улицы Зайлерштетте, напротив театра „Ронахер“, сбила проходившего там в это время пожилого господина, который получил опасные для жизни травмы головы и грудной клетки. Водителю неопознанной машины удалось скрыться. Пострадавший в бессознательном состоянии увезен „скорой помощью“. В его карманах обнаружены документы на имя Отто Гербигера, библиотекаря».

Около трех… А наша встреча была назначена на три… Зайлерштетте находится совсем близко от Зингерштрассе.

Выходит, Гербигер был сбит машиной по пути к кабачку «Три топора».

Вот почему Шмидт добивался, чтобы я прочитал заметку! Отто Гербигер шел на встречу со мной — и раздавлен машиной. Вокруг меня создана мертвая зона. Я не должен питать никаких иллюзий. Мне остается одно: подчиниться неизбежности.

Если, конечно, я не хочу потерять Ингу…

Вскоре после половины десятого снова прозвучал сигнал внутреннего телефона.

— Профессор, пора! Все как условились: вы идете не спеша, прямо, никуда не сворачивая, ни с кем не заговаривая. Дочери ни звука! Убедите ее дождаться вашего возвращения.

Я надел пиджак, взял документы.

Инга закапризничала. Ей тоже хотелось на лекцию.

— Нет! — отрезал я решительно. — Мне будет мешать твое присутствие в зале.

Она оскорбленно поджала губы.

Жарища стояла неимоверная. На небе ни единого перышка. От вчерашней грозы и следа не осталось — как будто она мне приснилась.

Я не спеша шагал по теневой стороне по направлению к старой резиденции.

За мной сразу же потащился «хвост». Молодой, черноволосый, открыто, нисколько не таясь, на расстоянии всего какого-нибудь десятка шагов.

Весь путь занял несколько минут. Я прошел под арку, в ворота. Здесь еще сохранялись остатки предутренней прохлады. Дышалось после уличной духоты легче и свободнее. Наверное, и в зале будет терпимо, если не наберется много народу. Стены здесь толстенные, непрогреваемые, как во всех старинных зданиях.

По истертым каменным ступеням поднялся на третий этаж. Мой страж остался внизу, у входа. Я слышал, как он щелкнул там зажигалкой.

Значит, через этот выход обратный путь мне отрезан.

У массивной резной двери, орнаментированной золотыми полосками, меня ждал атлет Кен в великолепном черном смокинге с бабочкой. Бедный мой серый клетчатый костюм! Он смотрелся сейчас жалкой тряпкой.

— Здравствуйте, дорогой господин профессор! — Он радостно потирал руки. — А я стою и волнуюсь.

— Еще рано волноваться, господин Кен. Что, если нам с вами хватить по стаканчику холодного оранжада?

Рядом, во дворе старой резиденции, помещался филиал небольшого ресторанчика.

Лицо Кена расцвело в самодовольной улыбке:

— Я уже позаботился, господин профессор. Пройдемте в служебную комнату.

Все! Теперь он не отпустит меня ни на шаг.

В углу небольшой, обставленной уютной мягкой мебелью комнаты возле лекционного зала стоял холодильник. Кен извлек из него две затуманенные бутылочки пепси-колы.

— Прошу!

Потягивая холодный, пощипывающий во рту напиток, Кен стал расспрашивать меня о поездке, о моих впечатлениях. Я все ждал, когда же он скажет мне о Гербигере.

— А у нас большое несчастье. Вот!

— Что случилось?

— Вы разве не получали сегодняшней газеты?.. Отто Гербигер! Наш старенький чудаковатый библиотекарь. На него наскочила машина. Похоже — умышленно.

— Да, да, я прочитал заметку. Как это случилось?

— Мне тоже известно только то, что в газете. Господин Гербигер ведь вчера практически не был на работе. Отпросился с утра, сказал, что чувствует себя плохо. Ему и дали день отдыха. А он оказался так далеко от дома. Возможно, он шел с кем-то на свидание, а кому-то не понравилось.

— Неужели? Из заметки это никак не вытекает.

— О, мы тут уже научились читать между строк! То и дело какие-то похищения, какие-то загадочные убийства. — Кен встал, приотворил дверь в зал. — А знаете, — сказал, удивленно подняв брови, — народу набралось порядочно, я даже не ожидал. И пресса, телевидение… Поздравляю, господин профессор! Прошлый раз здесь выступал один известный путешественник-норвежец, он не собрал и четверти зала… Ну что, как у нас говорят, начнем во славу господа!

Небольшой уютный зал был и в самом деле почти полон. Я окинул взглядом собравшихся. Самый разношерстный народ. Молодые растрепанные бородачи и тщательно выбритые пожилые люди. Католический священник в сутане. Семь-восемь человек в ведомственной форме — не то железнодорожники, не то трамвайщики; они держались кучкой в последних рядах. Несколько интеллигентного вида старушек. Репортеры — их можно было узнать не столько по блокнотам, сколько по испытующе-сосредоточенным взглядам, которыми они встретили мое появление. Такой хваткий профессиональный взгляд, без всякого любопытства, с одной лишь оценкой, характерен, как я заметил, только для сыщиков и журналистов.

В третьем ряду, почти с краю, сидели двое моих знакомцев: Дузе и Розенберг. Последнее свободное место в ряду, рядом с Дузе, наверное предназначалось для еще одного достойного члена святой троицы — Фреди.

Шмидта я не увидел. Скорее всего, он находился не на передней линии, а где-нибудь в ближнем тылу. Командиры во время проведения операции редко выходят на передовые позиции.

Мы с Кеном сидели на возвышении, за длинным столом. На нем были установлены два микрофона, их то и дело поправлял суетливый прыщеватый юноша в очках с сильными линзами, выскакивавший из переднего ряда. Негромко потрескивали кинокамеры.

— Господин Кен, а не может ли это быть обычным газетным преувеличением, с профессором Гербигером? — Я придвинул поближе один из микрофонов. — Ну, чуть задело крылом машины. Встал, отряхнулся, пошел домой.

— Что вы! Я сам справлялся в больнице.

— Ах так! Тогда другое дело. Куда же его положили?

— Куда? — Кен чуть запнулся. — В Фаворитен. Но навестить его не разрешают — он без сознания.

Подбежал очкарик и, метнув в меня сердитый взгляд, молча передвинул микрофон на место.

— Ну, кажется, пора.

Кен встал. Легкий шумок, возникший в зале при нашем появлении, сразу затих.

— Прошу внимания! — Представительный Кен являл собой саму официальность. — Я имею честь представить вам нашего гостя из Советского Союза, известного историка, профессора Арвида Ванага! Прошу, господин Ванаг!

Он первый захлопал в ладоши, вызвав несильные аплодисменты в зале.

Наступила решающая минута.

— Уважаемые дамы и господа! — начал я. — Сегодня удивительно жаркий день. Судя по утру, мне кажется, будет еще жарче, чем вчера, чем все последние дни. Намного приятнее быть сейчас у воды, в лесу, в тенистом парке — где хотите, только не в каменном центре Вены, да еще в таком довольно душном зале. Но вы все-таки пошли не на пляж, не в бассейн, не в парк. Вы пришли сюда. Мне это приятно, я благодарю вас от всей души.

Раздались хлопки.

— Как вам теперь уже известно, по своей специальности я историк. Принято считать, что история является наукой, занимающейся только прошлым. В принципе это верно. Однако лишь в принципе. На практике же события прошлого иной раз настолько тесно переплетаются с сегодняшним днем, что очень трудно с полной достоверностью определить, какие из них принадлежат целиком исторической науке, а какие могут стать предметом исследования современной… — я сделал паузу, — современной криминалистики.

В зале зашевелились. Кто-то недоуменно переглянулся с соседом, кто-то заулыбался. Но вниманием зала мне уже удалось овладеть.

Из боковой двери выскользнул Фреди и уселся на свободное место рядом с Дузе. Толстяк повернулся к нему и что-то шепнул. А где Шмидт? Тоже уже в зале? Где-нибудь позади?

— Да, да, я не оговорился: именно криминалистики! Вот один из примеров, который имеет непосредственное отношение к теме моей сегодняшней лекции. Советская власть в Латвии была провозглашена сразу же после Великой Октябрьской социалистической революции в России, а первое Советское правительство республики создано в восемнадцатом году. В этом смысле с точки зрения исторической науки совершенно неправильно говорить о «советизации» Латвии, как и других республик Прибалтики, в тысяча девятьсот сороковом году. Тогда, в августе сорокового, Советская власть в Прибалтике была не установлен а, а восстановлена. Потому что в девятнадцатом году, воспользовавшись тем, что дивизии латышских красных стрелков, выполняя свой интернациональный долг, защищали от смертельной опасности сердце пролетарской революции — Москву, латвийская буржуазия, опираясь на штыки немецкой армии фон дер Гольца и на корабельные орудия англо-американской морской эскадры, узурпировала власть и потопила в потоках крови советскую республику в Латвии. Только на улицах Риги после захвата города контрреволюционерами было убито более четырех с половиной тысяч рабочих, женщин и детей. На всей же территории Латвии число жертв белого террора достигло тринадцати тысяч. Тринадцать тысяч трупов мирных, ни в чем не повинных жителей!

Я посмотрел на Дузе. Кончик языка то и дело выныривал изо рта, облизывая сизые губы.

«Погоди! — подумал я, мстительно торжествуя. — То ли еще будет!».

— Это — история. Но это одновременно и область современной криминалистики. Потому что один из палачей латышского народа того, казалось бы, столь далекого времени, чьи руки обагрены невинной кровью, пролитой в том дальнем, целиком принадлежащем истории девятнадцатом году, один из этих палачей жив до сих пор и не понес никакого наказания за свои злодейства. Более того, он сидит сейчас здесь, среди вас, в этом зале. Посмотрите: в третьем ряду слева представительный седой человек в коричневой замшевой курточке!

Все, как по команде, повернулись к Дузе. Он, большой, громоздкий, не решаясь встать и уйти, втянул голову в плечи, словно огромная коричнево-серая черепаха. Зато со своего места сорвался Фреди и юркнул в ту дверь, откуда только что вошел.

Лишь бы только Инга успела! Только бы она успела!

— Его настоящая фамилия Дузе, но в Вене он живет под вымышленным именем Яниса Берзиньша… Поднимитесь, Дузе, что вы прячетесь за чужими спинами! Дайте возможность репортерам из телевидения запечатлеть вас на пленку. Снимайте, господа! Это будут уникальные кадры. Я ведь еще далеко не все сказал, а он наверняка постарается улизнуть, чтобы избежать скандальной огласки… Итак, Петерис Дузе, палач. Ныне Янис Берзиньш, Герцоггассе, дом пять, квартира восемь. У меня не было возможности посмотреть списки разыскиваемых военных преступников, но, думаю, там непременно значится фамилия Дузе. Такие субъекты, как он, имеют веские причины для смены фамилий. Вот вам, уважаемые господа, убедительный, на мой взгляд, пример тесного соседства истории и криминалистики.

— Господин профессор! — Кен обмахивался носовым платком; воротник его манишки потерял свою ослепительную белизну, посерев с краю от расползавшихся пятен пота. — Может быть, лучше вернуться непосредственно к объявленной теме?

— Не мешайте! — выкрикнули из зала.

— Мы слушаем!

— Говорите, профессор!

— Господин Кен совершенно прав: тема моей лекции совсем иная. И много чести было бы уголовным элементам вроде Дузе, если в своих публичных заявлениях я стал бы перечислять их пофамильно. Сделал я это совсем по другой причине. Вчера этот самый Дузе-Берзиньш вместе с другими подобными ему людьми — один из них сидит справа от Дузе, тоже солидного уже возраста мужчина, Эвальд Розенберг его имя, в годы гитлеровской оккупации он работал в управлении фашистской полиции Риги, — так вот Дузе и другие ему подобные обманным путем завлекли меня в ловушку и потребовали, чтобы сегодня, сейчас, во время этой самой лекции, я отрекся бы от своих политических убеждений, изменил своей стране и попросил политического убежища. Они, разумеется, знают, что добровольно я на это никогда не пойду, и попытались принудить меня к измене с помощью гнуснейшего шантажа. Вместе со мной в Вене гостит моя девятнадцатилетняя дочь. Эти люди поставили меня перед выбором: либо я отрекаюсь от Родины, либо теряю дочь. Надеюсь, вы поймете меня и не осудите, если я объявлю теперь, что моя лекция сегодня состояться не сможет. А на все вопросы, которые могут возникнуть у вас, особенно у журналистов, я попрошу ответить господина Кена, одного из устроителей моей лекции.

— Нет, нет! — Он замотал головой, растерянно и вместе с тем энергично. — Мне ничего не известно. Мне… Я…

Но я уже не слушал. Шагнул к выходу, заметив в последнюю минуту с тем же злорадным удовлетворением, как повскакали со своих мест и рванулись к застрявшему между кресел неповоротливому толстяку Дузе журналисты с передних рядов.

Оказавшись по ту сторону дверей, я захлопнул их с силой и сунул под гнутую бронзовую рукоятку ножку стула, который, уходя в зал, предусмотрительно придвинул поближе к выходу.

Ну, а теперь побыстрей отсюда!

Вниз, под арку, мне было нельзя — внизу стоял черноволосый. Еще в зале я решил: через привратницкую. У нее два выхода…

Известное преимущество давало мне то, что я неплохо знал старую резиденцию. В прежние времена, во время работы в газете, мне приходилось бывать здесь по служебным делам.

Длинными извилистыми коридорами со множеством дверей я быстро прошел на другую сторону здания. Затем сбежал по мраморному парадному лестничному маршу. Тут вечно царила толчея: одни посетители поднимались, другие спускались. Мне это было на руку: здесь легче проскользнуть незамеченным, чем по безлюдным боковым лестницам.

Но выходить на улицу я не стал. Через маленькую, едва приметную дверь спустился в полуподвальное помещение, а затем уже проскочил во двор. Рядом находилась внутренняя стоянка служебных автомашин, прикрепленных к высокопоставленным служащим магистрата. Два чопорных «бьюика» поджаривали на солнце свои лакированные черные бока. Шоферы, распахнув дверцы машин, жались к узким полоскам теней вдоль стен. На службе им не разрешалась вольность в одежде, и они, бедняги, мучились при полном параде — в темных пиджаках и галстуках.

Я нащупал в кармане брелок, подаренный мне Кеном. Не снять ли его с ключей и подсунуть на сиденье «бьюика»? Скорее всего, это не просто брелок, а миниатюрный радиомаяк, с помощью которого нетрудно установить, где я нахожусь в любой момент.

Или лучше рискнуть и все-таки сохранить брелок? Если я выберусь целым, он может еще пригодиться.

Во всяком случае, избавиться от него я успею…

Двор был соединен проходом с другим. Миновав низкую темную арку, я оказался возле столиков под нарядными разноцветными зонтами. В служебном ресторане обеденное время еще не наступило, гостей было мало. Несколько официантов, тихо переговариваясь, неторопливо расставляли приборы.

Кухня дохнула в лицо жаром электрических печей.

— Господину угодно что? — загородил мне дорогу темнолицый усач, говоривший на ломаном немецком. — Чужим нельзя здесь. Еда варится тут.

— Мне только руки помыть.

— А, кло! — Он захихикал, прикрывая рот с неуместной застенчивостью. — Не здесь. Там!

И ткнул пальцем воздух, указывая направление.

К кухне примыкало еще одно помещение — вечерний ресторан. Днем туда, как и в другие рестораны, мало кто заглядывал. Лишь два-три чинных старичка-пенсионера сидели за крохотными рюмочками ликера, растягивая удовольствие и листая газеты на старинных держателях из потемневшего от времени дерева.

Ресторан этот имел два выхода. Один, главный, в ярких рекламных огнях, — на шумную торговую улицу. Другой, мало кому известный, стыдливо задрапированный плотной тканью, — в узенький проулок, составлявший часть проходного двора. Рассказывали, что в прежние времена завсегдатаи этого ресторана, пользовавшегося в Вене дурной славой, легко и бесшумно ускользали этим путем от полицейских облав.

Спокойная, тихая, респектабельная, обсаженная каштанами площадь, на которую меня привели кривые ходы, находилась за две улицы от старой резиденции.

На стоянке стояло такси с поднятым флажком. Однако я предпочел его не нанимать — вдруг подставка?

Остановил проезжавшее мимо свободное такси.

— Куда прикажете?

Водитель был совсем молодым, с еще по-детски пухловатыми щеками, с легким темным пушком на слегка вздернутой губе.

— Выезжайте на Ринг.

Он повел машину по лабиринту переулков и улиц. Движение было сложное, всюду висели знаки с «кирпичами» и направляющими белыми стрелами на синем фоне.

— Сейчас будет Ринг. Поворот разрешен только направо.

— Поезжайте, пожалуйста, к каналу.

У меня не было определенного плана действий. Все зависело от того, как получилось у Инги. Это я мог узнать, только позвонив на службу к Эллен. А останавливаться у уличного телефона-автомата пока еще было опасно. Такси могли преследовать. У меня не было уверенности, что ищейки Шмидта не взяли след.

У водителя в машине был радиотелефон.

— Вы связаны с диспетчерским пунктом?

— Да, мой господин.

— Большая фирма?

— Наоборот, крошечная. «Эврика», к вашим услугам. Пять такси, из них одно всегда на ремонте. Правда, машины не собственность фирмы, они арендованы.

— А работы хватает?

— Не жалуемся. Тут есть один секрет. Мы все студенты. Ну, и наша университетская братия из солидарности старается пользоваться только услугами «Эврики». Даже профессора некоторые.

— Вот как!

— А что? Ничего удивительного! И среди профессуры, бывает, попадаются люди.

— И в диспетчерской тоже студенты?

— Студентки. Нет, вы не думайте, наши девочки водят машины не хуже мужчин. Но, знаете, клиенты попадаются тяжелые. Особенно вечерами, когда туристы расползаются из локалов. Я, например, специально прошел курс джиу-джитсу. Вот мы и разделили труд. В диспетчерской тоже не курорт, завидовать нечему. Девочки ведь там не просто сидят и ждут. Они еще и сами ищут заказы.

Словоохотливый водитель навел меня на новую мысль.

— А нельзя ли из машины попросить вашего диспетчера позвонить по номеру телефона и навести справку?

— Пожалуйста, мой господин. У нас такая услуга предусмотрена по прейскуранту. Пятьдесят шиллингов вызов. Не дорого?

— Нет.

— Я же говорю: мы не шкуродеры.

Я назвал номер телефона нашей квартиры. Водитель нажал клавишу радиоустройства:

— «Эврика-три» вызывает «Эврику-ноль»… «Эврика-три» вызывает «Эврику-ноль».

— «Эврика-ноль» слушает, — отозвался бойкий девичий голосок. — Пока ни одного, даже дерьмового заказа, Куколка. Так что дрыхни себе дальше.

— Ленни, не хами, у меня клиент.

— Ах так…

— Позвони по номеру… А кто там нужен? — повернулся он ко мне.

— Инга.

— Попроси Ингу.

Наступила пауза. Сердце билось сильно и гулко. Мне казалось, что даже водитель слышит его стук и потому косится на меня опасливо.

— Да, да, слушаю! — Он не выпускал трубку, одной рукой крутя баранку. — Ленни говорит, Инги нет дома.

— А кто отвечает?

— Мадам Элизабет Фаундлер. Она спрашивает, что ей делать? Дверь квартиры не закрывается, замок испорчен.

— Спросите ее, где Инга? Что с Ингой?

Голос у меня прерывался.

— Ленни говорит, Инга ушла, а за ней побежал какой-то мужчина…

— Он слушал и тут же передавал мне. — Немолодой, солидный, прилично одетый человек… В руке не то зонтик, не то тросточка.

Агент…

Агент побежал за Ингой?!