Глава 6. РЕЗИДЕНЦИЯ МИССИИ, СТОЛИЦА И ДРУГИЕ МЕСТА.

Искусство хапторов находится на примитивном уровне. Литературы как таковой нет, ибо хапторы не обладают развитым воображением, они существа прагматичные. Музыка громкая, оглушающая; любят военные марши. Живопись отсутствует, есть сюжетная компьютерная фотография, не пейзажи, а натюрморты и батальные сцены. Для последних подбирают группу статистов, снимают их и добавляют в изображение краски поярче. Эти картины очень большие и обычно украшают государственные учреждения и особняки знати. Архитектура и скульптура монументальны, громоздки и очень просты. Певческого и балетного искусств нет, но есть танцы, подобные маршировке под музыку. Музеи и книгохранилища отсутствуют. Ли Хименес. «Искусство внеземных рас»

-Не мешай, – проворчал Петрович. – Хочешь, помоги эти детальки открутить. Но в электронику не лезь. Электроника, друг мой, дело тонкое.

Инженер возился в кухне у полуразобранного киберповара. Рядом на столе лежал УБР, универсальный боевой робот, модель пятьдесят четвертая. Выглядел он не очень хорошо – броневой колпак оплавлен, манипуляторы сожжены, от ракетной установки – рожки да ножки. Похоже, ему достался прямой удар плазменного луча, и не из бластера, а из чего-то посолиднее.

– Что ты с ним хочешь делать? – спросил Эрик, кивая на останки робота.

– Что, что... – Петрович до половины влез в недра кухонного агрегата. – Хочу, знаешь ли, немного подлатать. Это ведь не просто УБР, а ветеран, достойный уважения! Можно сказать, боевой товарищ!

– По-моему, латать тут нечего, – произнес Эрик, покосившись на стол.

– Это по-твоему, голубь мой сизый, а я вот думаю иначе. – Абалаков закряхтел, выдирая что-то из киберповара. – УБР – прочная штуковина... кристалл памяти не сожгли, гравиподвеска почти в порядке и лазер... кха!.. лазер тоже уцелел... Ну, броня обгорела, и ракеты ему больше не метать... так обойдемся без ракет!

Он выпрямил спину, сжимая в руках два гибких манипулятора и какие-то мелкие детальки.

– Без ракет обойдемся, а без обеда – никак, – заметил Эрик, с грустью взирая на киберповара.

– Об этом ты не печалься, все будет в порядке, – произнес Петрович. – Видишь ли, вся наша техника – в специсполнении, с четырехкратным запасом живучести. Все в таком виде, и повар, и кондиционеры, и фризерный шкаф, и роботы-паучки... Если открутить лишнее и запасное, я авиетку на гравитяге соберу. – Он задумчиво посмотрел на манипуляторы в своих руках и добавил: – Или танк с лазерной пушкой.

– А нам нужны пушка и танк? – спросил Эрик.

– Про танк не скажу, а этот приятель может пригодиться. – Опустив детали на стол, Абалаков нежно погладил броневой колпак. – Ну, так будешь помогать?

– Не сердись, Петрович, у меня другие планы. В город собрался, в кабак цартели. Думал, ты со мной поедешь.

– Хмм... – Абалаков взялся за электронный щуп и стал водить им над обломками УБРа, одновременно поглядывая на голографическую схему, вспыхнувшую в воздухе. – В кабак, значит, к буянам-художникам... И что ты там забыл, в этом вертепе порока и разврата?

– Как что? Мы ведь хозяину денег дали, а он обещал сыскать Ххешуша... того Ххешуша, который книхов нарисовал!

– Дырку в заднице то есть, – уточнил Петрович. – Ну, поезжай, поезжай, а мне, извини, недосуг. Поезжай, но если этот припрется... как его... из Куршутбама...

– Шаххаш’пихи, – подсказал Эрик.

– Вот именно. Если припрется, веди себя с ним обходительно. Иными словами, политесно.

– Это как же?

– Что я тебя, дипломата, учить должен? Не прекословь, слушай внимательно, запоминай, а разрешит, так запиши беседу. Помни, кто он и из какой конторы... Вдруг скажет нечто интересное.

Эрику вспомнилось, как смотрел на него Шаххаш’пихи, покидая кабак. Воспоминание было неприятным. Он вздрогнул и поежился.

– Ты, Иван Петрович, меня инструктируешь прямо как разведчика... Словно я на смертельное задание отправляюсь.

– Всякий дипломат – разведчик. – Абалаков пометил на схеме изувеченного УБРа дефектные блоки, потом отложил щуп и вздохнул печально. – А что до смерти, друг мой... Своя смерть не страшна, страшно, когда умирают близкие.

– Постараюсь остаться в живых, – фыркнул Эрик и, выбросив Шаххаш’пихи из головы, направился в подземный холл, к поджидавшим там экипажам.

* * *

В столицу он добрался около полудня. Выехал в зеленой машине, той же самой, которую брали они с Петровичем; задал прежний маршрут, включил навигатор и погрузился в размышления, не глядя на лес, поля и холмы, мелькавшие по сторонам дороги.

«Прав ли Абалаков, толкуя о религиозном чувстве?» – думал Эрик. Несомненно, значение религии в цивилизации Земли было огромным; первобытная магия породила искусство кроманьонцев с их наскальными рисунками, затем возникли сложные ритуалы и мистерии, гимны и танцы, какими пытались снискать милость богов, появились устные предания, а отсюда – один шаг до «Илиады» и греческого театра, до прекрасных храмов, статуй и картин, до светской литературы и музыки. Так развивалась земная культура, но можно ли считать этот рецепт универсальным? В части психики и физиологии ближе всех к землянам стояли кни’лина, преуспевшие почти во всех искусствах; они, как помнилось Эрику, были монотеистами, верили в Йездана Сероокого, и у них даже имелась священная книга с заповедями божества. Их пример подтверждал, что религия и вера в чудо будят фантазию, удивительный дар разумных существ, определяющий их тягу к красоте и совершенству.

Но что есть красота в представлении хапторов? И в чем их вера? Ищи, сказал Абалаков, ищи что-то тайное, скрытое, некий признак веры в чудеса... Владыка Шеггерен’кшу воздвигся перед мысленным взором Эрика, за ним – «говорильник» Сезун’пага, Шаххаш’пихи, Шихерен’баух, охранники миссии, самки из дворца правителя, буяны-цартели в кабаке «Хакель шинге», пилоты и грузчики на астродроме. Мощные челюсти и шишки, пасти от уха до уха, мрачные темные глаза под выступающими надбровьями, зверообразные лица... В кого они могли верить? В сверхсущество, огромное, как гора, в бога, восседающего на облаке с секирой в лапах, кровожадного вершителя дел на их планете? Но такой мистической твари в Мироздании хапторов не имелось.

– Тайное, скрытое и чудесное... – вслух произнес Эрик. Может быть, Владыки Пустоты? Случалось, что кто-то из хапторов говорил о них, даже клялся их именем, но храмов им не возводили и памятников не ставили. Просматривая информацию в планетарной сети, Эрик тоже не нашел упоминаний об этих мистических существах. Впрочем, не в них заключалось дело, так как легенды о Владыках Пустоты ходили по всей обитаемой Галактике и были общеизвестны; вопрос состоял в том, как относятся к этим легендам хапторы. Надо искать в устном фольклоре, решил Эрик. Какие-то смутные воспоминания тревожили его, и было в них нечто связанное с Владыками Пустоты, хапторами и, как ни странно, с семейными преданиями Вальдесов-Тревельянов. Мысль, однако, ускользала, и ничего конкретного он вспомнить не мог.

Его экипаж, сбросив скорость, уже ехал по городу. Промелькнули унылые строения окраин, потянулись перекрестки, пандусы к подвесным дорогам и кварталы с более интенсивным движением – три или четыре шауха катили впереди и примерно столько же сзади. Вскоре машина очутилась на площади с барельефами перед огромным зданием Куршутбаима, и Эрик, повинуясь внезапному импульсу, взялся за рычаг маневра. Он свернул к торговому центру Хакель’до, стоявшему напротив логова разведчиков, вылез из шауха и зашагал к подземному входу. Ему приходилось здесь бывать, и кое-кто из пасеша’хаш, местных служителей, его узнавал и даже вслед не скалился – знали, что ашинге платит, не торгуясь. «Воистину щедрость – лучшее средство от неприязни», – подумал Эрик, меряя шагами галерею на первом этаже здания.

По обе ее стороны находились кхаши для благородной публики, в этот час почти пустые. Ряд пандусов вел наверх, в длинный просторный зал с выставкой товаров – одеждой, тканями, мебелью, посудой, бытовыми приборами, с наземными шаухами и катамаранами, охотничьим снаряжением, инструментами, холодным оружием, украшениями и множеством других вещей. Там стояли сотни терминалов – с их помощью полагалось заказывать и оплачивать товар, и там всегда бродили хапторы обоих полов. Эрик не любил туда подниматься. Публика в торговом зале была случайная, на него смотрели недобро, скалясь в знак угрозы, и совершенно без любопытства, как будто люди с Земли каждый день шлялись тут толпами.

От главной галереи ответвлялся проход в глубину здания, к внутренним дворам и кабакам для простонародья. Здесь на потолке красовалась картина: бравый воин, сжимая в лапах клинок, топтался на трупе врага. Клинок поражал размерами и замысловатостью формы, в облике же победителя не замечалось ничего выдающегося, кроме нижней челюсти. За спиной этого героя кипела схватка: зверские рожи бьющихся насмерть, поваленные наземь книхи, тела умерщвленных воинов, подъятые секиры и мечи... Все очень ярко и помпезно, а потому скучно.

Эрик направился в проход. Эта дорога была ему знакомой: с обеих сторон – кабаки для пасеша и разнообразные притоны, предлагавшие снадобье апама’шака, самок шуш’хакель, электронные стимуляторы и прочее того же сомнительного свойства. Проход выходил к галерее, что нависала над обширным квадратным двором, где обычно парковались подвозившие товар транспортные модули. Но сейчас оттуда доносился шум, гул толпы и яростные выкрики.

Встав у парапета, доходившего ему до груди, он посмотрел вниз. Середина двора была, наподобие арены, огорожена прочной металлической решеткой, а вокруг толпились три или четыре сотни хапторов, орущих, рычащих, потрясающих кулаками, скалящих клыки. По одеяниям – не тэды, публика попроще, кто в драной хламиде, кто голый по пояс, без серебристых конусов на рогах, без цепочек и иных украшений. Все – в явном возбуждении, и тянуло от них эманацией злобы, гнева и жадного любопытства.

«Вот бы написать картину! – подумал Эрик, взирая на это дикое сборище. – Написать биостилом, а лучше – маслом по холсту, как это делали великие мастера прошлого... Здорово бы вышло! Изобразить сотни сумеречных морд, темные прорези зрачков, ощеренные пасти, когтистые заскорузлые лапы, поднятые в угрозе... А рядом, для контраста, кого-нибудь из землян – скажем, изящного стройного Марселя Пака... Или самого себя, в бархатном берете и камзоле, с Илоной Линдстрем на коленях... Вот это сюжет! Рембранд, будь он жив, помер бы от зависти!».

Толпа в дальнем конце двора вдруг раздалась, шум стал еще оглушительнее, жестикуляция – энергичнее, словно назревала схватка всех со всеми. Появились два дюжих хаптора, нагие торсы которых стягивали ремни; еще на них были штаны из толстой кожи, широкие пояса и сапоги до середины бедер. На сворках они вели здоровенных куршутов, побольше тех, что охраняли территорию миссии. Куршуты грозно скалились, порыкивали, с их губ капала слюна. Крупные твари и, похоже, злобные, подумал Эрик; с любой из них Цезарю пришлось бы повозиться.

Проводники со своими зверями двинулись к противоположным углам арены и, склонившись над куршутами, начали производить какие-то манипуляции, более напоминавшие ритуал. Казалось, они оглаживают животных от морды до хвоста, нажимая на невидимые точки, стискивая лапы и спинные гребни тварей и хрипло взревывая в нужный момент. Очевидно, эта методика отрабатывалась не один век и была весьма действенной – куршуты возбудились, защелкали челюстями и стали рваться с поводков. Тут их и отпустили.

Твари в несколько прыжков одолели разделявшее их пространство и сцепились, пытаясь сбить друг друга на пол. Схватка была кровавой и стремительной; куршуты злобно шипели, уворачивались от готовой захлопнуться пасти противника и так драли когтями шкуру, что шерсть летела клочьями. Эрик поежился, предчувствуя, чем закончится эта битва. Ее финалом могла стать только гибель одного из животных.

Хапторы, окружавшие арену, уже не просто вопили и размахивали руками, а приседали, подпрыгивали и рычали, как стая дикого зверья, чьи вожаки сошлись в смертельной схватке. На миг эмоции толпы захлестнули Эрика, он зажмурился и обхватил гудящую голову, стараясь справиться с чуждой ментальной волной. Защитный барьер отгородил его от бушующего во дворе потока кровожадной злобы. Он не смог бы сказать, где и когда обучился этому искусству; возможно, то была всего лишь защитная реакция, столь же естественная, как дыхание или сглатывание слюны. Во всяком случае, умение защититься от слишком сильного внешнего импульса проявилось у Эрика в детстве, одновременно с его ментальным даром.

Он открыл глаза.

Схватка шла к концу: один куршут подмял под себя другого и щелкал клыками, вырывая из загривка противника клочья алой плоти. Зубчатый гребень на спине победителя волнообразно изгибался, морда обагрилась кровью, челюсти двигались словно лезвия ножниц. Поверженный зверь уже не сопротивлялся; вскоре его глаза остекленели, и он затих, издав предсмертный хрип. Два хаптора в кожаной сбруе осторожно подобрались к месту схватки, оттащили оставшуюся в живых тварь, унесли останки жертвы и начали обходить зрителей с небольшими ящиками. В них что-то бросали, но вряд ли кусочки платиновой фольги – публика здесь была небогатой.

Эрик вернулся к своему шауху, забрался в кабину и включил навигатор. Покинув площадь, машина запетляла между зданиями, направляясь к Пха’гебаиму, кхашу «Хакель шинге» и соседним кабакам. На экране заднего обзора возник закрытый экипаж, кативший следом; очевидно, то была охрана из подчиненных Шаххаш’пихи. Это не слишком тревожило Эрика – не мешают, и ладно.

После пережитого всплеска эмоций он чувствовал утомление. Справиться с ним надежно и быстро помогала медитация, и он, прикрыв глаза, мысленно покинул этот мрачный город, улетел с Харшабаим-Утарту и погрузился в темные бездны с сиявшими тут и там гроздьями звезд. Тьма объяла его, но в этом не было ничего пугающего; мрак казался не враждебным и безжизненным, а, напротив, полным тихих невнятных голосов и смутных картин. Эрик не знал, что это такое; он мчался от звезды к звезде, слушая шепот живой Вселенной, всматриваясь в чужие небеса, вновь и вновь открывавшиеся его взгляду. Были ли эти звуки и видения чистой фантазией или реальностью?.. Он не стремился ответить на этот вопрос, сознавая, что есть тайны, еще не доступные людям, тайны, придающие жизни терпкий привкус загадочного.

Ему почудилось, что где-то на границе восприятия он коснулся сознания Петра. Брат был не на Земле, не на другой планете, а в пространстве; это казалось очевидным, но Эрик не увидел рубки корабля или других его отсеков, не уловил ни слова, ни даже крохотной мысли. Но все же он не сомневался, что контактирует с Петром – по эманации мощной силы и уверенности, излучаемой старшим братом. Он улыбнулся, послал ему привет и вышел из транса.

Машина стояла у кхаша «Хакель шинге».

Прихватив альбом с рисунками, Эрик покинул экипаж, спустился по щербатым ступенькам, распахнул дверь и проник в грязноватый подвал с осыпавшейся штукатуркой. Особых перемен здесь не замечалось, только в одном углу храпел, уткнувшись мордой в стол, здоровенный хаптор. Возможно, Ххешуш, а возможно, и нет – различать рогатых по затылку и шишкам Эрик не умел.

Он пригляделся к спящему гиганту, попробовал вспомнить одежду Ххешуша и решил, что этот тоже оборванец, но лохмотья как будто другие, почище и попестрее, а кожаный пояс хоть и потертый, но такой же, как у хапторов из охраны миссии. Воинский пояс, словом, которого на Ххешуше точно не было. С другой стороны, здоровый тип! Взглянуть на шею и плечи, так вылитый Ххешуш, и никто иной!

Нерешительно потоптавшись около спящего, Эрик положил альбом на стол и крикнул:

– Шахут’гра! Где тебя носит, тварь ленивая! Здесь высокий инопланетный тэд, а где кружки и кувшины? Где кхашаш? Где мясо?

Кричал он громко, но спящий даже не шевельнулся. Зато прибежал пасеша’хаш, пристроил лапу под челюсть и сообщил, что сейчас притащит кхашаш с южного материка и что в меню сегодня мясо молодого хашшара, но если тэд желает, можно и птичку проткнуть вертелом. Эрик велел не торопиться и спросил, кивнув на спящего:

– Это кто?

– Ххешуш, как велел высокий тэд. Когда он появился, я сказал, что тэд’шо с Ашингебаим желает его видеть. И теперь он каждый день здесь.

– Приятно слышать! – с довольным видом произнес Эрик. – Значит, и он со мною хочет встретиться?

Служитель замялся:

– Ррр... не совсем так, тэд’шо. Я обещал его поить, если придет в мой кхаш. Вот он и ходит, ходит и пьет. Выпил уже столько...

– Это не проблема. – Эрик оторвал несколько квадратиков фольги.

– Инопланетный тэд щедрее, чем владыка клана... – Шахут’гра снова вскинул лапу к подбородку. – Но этот Ххешуш – хуси-хуси поко, настоящий ублюдок. Не могу повторить, что он сказал...

– А ты повтори. – Эрик сунул служителю еще два квадратика.

– Он сказал, что ходит сюда не только пить. Сказал, что все ашинге – блевотина куршута. Сказал, что если встретит здесь кого из них, так шею сломает... – Пасеша’хаш почесал за левым рогом. – И еще другое сказал, очень нехорошее...

– Ладно! Насчет шеи мы еще посмотрим, – молвил Эрик, но на всякий случай отодвинулся подальше. – Разбуди-ка его!

– Тэд’шо уверен? – боязливо произнес служитель. – Мне ведь его не удержать... он из шуг’нихари, высокий пха, а это такие уроды, что...

– Из каких шуг’нихари? – Термин означал «потерявший себя», и такое понятие Эрику не вспоминалось. – Шуг’нихари – это кто? – переспросил он.

– Тот, кто воевал, но в чем-то провинился и был разжалован. Они очень злобные... – Шахут’гра с опаской покосился на спящего. – Они из бывших воинов, их научили убивать, а другого они не умеют. Очень, очень злые... Нищие, но работать не хотят, кормятся из рук цартели, изображают всякое...

– В общем, деклассированные статисты, – молвил Эрик. – Но нельзя сказать, что Ххешуш ничего не умеет. Это ведь он книхов нарисовал! Здесь, у тебя на стене!

– А какая от этого польза, тэд’шо? Настоящие книхи мясо дают, ездить на них можно, а те, что на стене, мертвые. На жаркое не годятся.

Шахут’гра явно не был апологетом искусства. Решив, что пора кончать дискуссию, Эрик ткнул пальцем в сторону Ххешуша и распорядился:

– Сказано, разбуди его! Я хочу с ним говорить.

– Как повелит инопланетный пха, – угрюмо буркнул служитель и треснул гиганта промеж рогов. Со всей силы приложил, не жалея. Голова спящего мотнулась, он что-то рявкнул, но не пробудился.

Эрик поглядел на него, почесал в затылке. Потом спросил:

– У тебя есть что-нибудь отрезвляющее?

– Есть одно снадобье, тэд’шо. Крепкое! Я им вертела от копоти чищу.

– Тащи!

Служитель шустро юркнул за дверь и появился вновь с большой склянкой, в которой плескалось что-то маслянистое, желтоватое. Шахут’гра откупорил ее, и Эрик поскорее зажал нос – помещение наполнилось едким пронзительным запахом. Приподняв голову Ххешуша, служитель поднес склянку к его физиономии. Результат сказался сразу – Ххешуш вдохнул раз-другой, утробно рыкнул и открыл глаза. Прошла минута, пока его взгляд не сделался осмысленным. Он смотрел прямо на Эрика, его зрачки расширились, нижняя губа отвисла, обнажив зубы, кулаки сжались:

– Рррхх... шуча! Апама’шим!

Упершись в край стола огромными лапами, Ххешуш начал подниматься. Служитель быстро переместился к нему за спину. В руках Шахут’гра появилась, бог весть откуда, толстая дубинка. Кажется, он решил защищать клиента до последней капли крови.

Не понадобилось. Альбом, лежавший на столе, открылся – как раз на рисунке лесной поляны, что так нравился Эрику. С одной стороны – глубокая тень, что залегла в лощине, с другой – просвечивающий сквозь дымку листвы солнечный свет... Ххешуш выпучил глаза; казалось, они сейчас вылезут из орбит. Очень осторожно он подцепил когтем альбомный лист и уставился на другую страницу. Цветной набросок морского берега... вода переливается радужными бликами, а у камней играют голубоватые полупрозрачные рыбки... Следующий эскиз: зверек, похожий на крупную белку с длинными заячьими ушами, вцепился в древесную ветвь и обгрызает листья...

– Это что? – наконец прохрипел Ххешуш.

– Изображения леса, моря и животных, – отозвался Эрик. И добавил не без гордости: – Моя работа!

– Как ты это делаешь, шуча?

– Очень просто. – Эрик вытащил угольный карандаш и несколькими штрихами набросал портрет Ххешуша. Затем вырвал лист из альбома и сунул хаптору под нос. – Это ты. Похож?

– Похож, – откликнулся служитель, не выпуская из лап дубинку. – Только приукрашено слегка... рожа у него пошире будет, и пасть побольше. А так ничего. Похож!

Гигант, как зачарованный, взирал на свое изображение. В зрачках хаптора уже не стыла ненависть, мышцы расслабились, кулаки разжались, рот приоткрылся; склоняя голову то к левому, то к правому плечу, он изучал рисунок, будто не в силах поверить, что его лицо каким-то образом переместилось на бумагу. Внезапно его пальцы дрогнули, пошевелились, и Эрик, верно истолковав этот жест, уронил в ладонь Ххешуша угольный карандаш.

Карандаш отправился в странствие по чистому листу. Сначала возник беспорядочный хаос линий, но рука Ххешуша двигалась все быстрее, все увереннее; появились табуреты и столы, своды подвала, намеченная контуром дверь. Эрик, с замиранием сердца следивший за этим таинством, прошептал, взглянув на Шахут’гра: «Кхашаш! Живо неси!» Бросив дубину, служитель исчез и вскоре вернулся с полными кружками. Эрик пригубил, Ххешуш, не глядя, выплеснул пойло в рот, чиркнул пару раз по бумаге и обвел взглядом кабак. Затем сморщился и с недовольным видом буркнул:

– Плохо! Столы, стены... все мертвое... нет интереса... – Он перелистнул альбомные страницы, нашел рисунок морского берега с рощей на заднем плане и поинтересовался: – Это где?

– Побережье около нашего дома, – сказал Эрик и тут же уточнил: – У дома ашинге. Это охотничье владение Шеггерена’кшу. Приезжай, я отведу тебя в это место. Дам бумагу, краски, карандаш. Будем рисовать живое – море, деревья и всяких лесных тварей.

Ххешуш зыркнул на него недобрым взглядом:

– Ты, шуча, совсем без ума... Кто меня туда пустит? И на чем мне ехать? Откуда у меня шаух? Я живу в развалинах, одеваюсь в отрепья и пожрать могу не всякий день... Зато пью! – Он грохнул кулаком по столу. – Пью! Ну-ка, Шахут’гра, тащи кхашаш! Больше тащи, не то когти вырву! Шуча платит!

– Кто платит, тот и когти рвет, – молвил служитель и уставился на Эрика в ожидании команды. Кивнув, тот оторвал несколько квадратиков фольги.

– Неси большой кувшин и мясо хашшара. Потом сядь у своих вертелов и сюда не лезь, пока не позову.

Не прошло и двух минут, как Шахут’гра выгрузил на стол гигантское блюдо с мясом и горкой фиолетовых плодов, кувшин спиртного и сосуд с приправами. Воткнув в мясо нож, он покосился на клинок в сомнении, потом оглядел гостей, шумно выдохнул и исчез. Но прихватить с собой дубинку не забыл.

– Ешь и пей, – произнес Эрик, придвигая блюдо к гиганту, а к себе – альбом. – Только с пойлом не очень усердствуй. Будем говорить.

Ххешуш молча налил и опорожнил кружку, потом взялся за нож, отхватил большой шмат мяса и заработал челюстями. Жир стекал ему на грудь, пачкая убогое одеяние. От него тянуло если не злобой, то явной неприязнью.

– О чем говорить? – пробурчал он. – Ты шуча, я хаптор... Враги!

– Как я могу быть твоим врагом? – молвил Эрик. – Когда вы с нами воевали, я еще до этого сиденья не дорос! – Он хлопнул по табурету. – Какие счеты у тебя со мной?

– Щенок шуча – тоже шуча, – упрямо повторил гигант, отрезая еще кусок мяса. – Я был воином. Я дрался с шуча.

– Меня зовут Эрик Тревельян, а по-вашему – Рирех, – сказал Эрик, начиная сердиться. – Конечно, я шуча... шуча, ашинге, кирицу’ххе... Может, это не очень почетные прозвища, но у тебя, Ххешуш, еще хуже. И как ты его заработал, шуг’нихари? Бежал с поля боя? Сдался в плен? Сидел в какой-то щели, пока другие сражались?

Лицо гиганта налилось темной кровью. Он стиснул нож, оскалил зубы; чудилось, что он сейчас бросится на Эрика или опрокинет стол, придавит его к полу и сломает кости. Но тут глаза Ххешуша метнулись к альбому с рисунками. Гигант расслабился и хрипло выдохнул:

– Ты дерзкий щенок... Не боишься, что я сдеру с тебя шкуру вместе с шерстью и запихаю тебе в пасть?

– Не боюсь, но это было бы очень грустно. В системе Утарту три миллиарда обитателей, но только ты и я умеем рисовать. – Эрик положил ладонь на альбом. – Других, клянусь Великой Пустотой, я пока не встретил. Жаль, если мы не сможем договориться.

Ххешуш выслушал это, двигая челюстями и пережевывая мясо. Кровь отхлынула от его лица, зрачки сузились, жир и сок текли по подбородку. Похоже, он смирил свою ярость. Почувствовав это, Эрик спросил:

– Как твое настоящее имя?

– Ххешуш, другого я не имею. Я шуг’нихари, лишенный прежнего имени, знаков доблести и покровительства клана. Я нищий. Я даже не могу свершить Ритуал и вспомнить предков – у меня их больше нет. – Гигант отложил нож, высосал единым махом кружку пойла и добавил: – Но я не поворачивался спиной к врагу и не бежал с поля боя.

– Однако тебя наказали. Считаешь, в этом виноваты шуча, мои соплеменники? Они дрались нечестно? Нанесли предательский удар? Перебили твоих близких, самок и щенков? Резали беззащитных, как ваши солдаты на Тундре, в мире, из-за которого началась война?

Гигант безмолвствовал. Есть тоже прекратил, хотя на блюде еще оставалась добрая половина плодов и мяса. По груди Ххешуша змеился шрам, уходивший вниз от правой подмышки; его конец скрывало жалкое рубище.

– Ты нищий, но это, возможно, большая удача, – мягко сказал Эрик. – В прошлом на моей планете тоже были нищие, и многих из них мы теперь почитаем как величайших творцов. Нищие сказители, нищие живописцы, нищие музыканты... Кем бы ты был, Ххешуш, если б не сделался нищим шуг’нихари? Воином, почетным ветераном, бойцом или охранником в каком-то клане... Нищета вырвала тебя из привычного мира. Ты лишился всего, но стал рисовать.

– Большого толка я в этом не вижу, – буркнул гигант.

– Не видишь, но не можешь остановиться, – отозвался Эрик, поворачиваясь к изображению скачущих книхов. – Где другие твои картины, Ххешуш? И сколько их – десять, двадцать, сто? Где и как ты их рисуешь? На каких стенах оставил след?

Хаптор поник головой. Внезапно тоска затопила Эрика, темная тоска и отчаяние, будто накрыли его холодные морские воды и повлекли в пучину, в бездну, из которой нет возврата. Эти чувства были такими сильными, такими ясными, такими понятными для человека! Хотя к человеческой расе Ххешуш, конечно, не относился.

– Приходи, – пробормотал он, – приходи, Рирех, в мой дом, и ты увидишь... – Ххешуш оборвал фразу, судорожно сглотнул, и из его горла вырвался странный звук, то ли стон, то ли рычание. – То, что я делаю, никому не нужно... никому в мирах хапторов... ни на одной из сотен планет... Пусть смотрит шуча. Может, у вас глаза иначе устроены или особая извилина в голове... Приходи, смотри!

– Я приду, обязательно приду, – молвил Эрик и положил ладонь на огромную лапу хаптора.

* * *

Вечером он бродил по берегу, у причала, сложенного из тяжелых глыб, у камней, что торчали из песка подобно клыкам в драконьей челюсти. Море казалось на удивление тихим и спокойным, даже мелкая рябь не тревожила гладкое зеркало вод. Наверное, завтра будет хороший день, решил Эрик.

Он вспоминал встречу с Ххешушем и думал о том, как ему повезло. Года три назад, когда он учился в Академии, профессор Тья Маунги вел занятия, необязательные к посещению, так как экзаменов или зачетов не предвиделось. Эрик, однако, ходил, и тому имелась личная причина. Странным человеком был этот профессор, и лекции его тоже были странными... Он утверждал, что в любой из звездных рас есть индивидуумы с особыми талантами, особым складом разума и сферы чувств, что делает их непохожими на соплеменников. Не гении, а, скорее, изгои, хотя гениальность тоже не исключалась. Взгляните на лоона эо, говорил Маунги, они телепаты и интроверты, не способные жить вне ментального поля своего народа. Эти их качества настолько сильны, что для торговли и общения с другими расами они создали сервов-биороботов, новый вид разумных существ, ориентированный на контакты с чужаками. Но наверняка среди лоона эо есть личности особые, такие, что могли бы перенести одиночество, такие, которых меньше пугает прямой контакт с людьми Земли, хапторами, дроми и кни’лина. Возможно, их меньше десятка среди миллиардов, но согласно статистике эти уникумы есть в любом сообществе, включая людей и остальные расы. Встретить подобное существо, найти его среди массы созданий типичных, ничем не примечательных, – чудо, большая удача. Возможно, такой уникум, в силу своих талантов, станет мостиком между двумя расами, ибо он способен отрешиться от привычного и понять иное. Другие мнения, другие чувства, другой взгляд на мир...

Так рассуждал профессор Маунги, а курсант Тревельян, уникум среди людей, вслушивался в его слова и мечтал, как он будет отрешаться от привычного в каком-нибудь из благодатных миров кни’лина или лоона эо. Судьба, однако, решила иначе, зато свела его с Ххешушем. В самом деле, чудо и удача! Возможно, этот бывший вояка, буян и нищий оборванец был единственным художником среди шестидесяти миллиардов хапторов! Но если даже не так, если нашлись бы еще ему подобные, чудо оставалось чудом, удача – удачей.

Размышляя на эти темы, Эрик приблизился к воде. Она казалась прозрачной, теплой и такой манящей! Крохотные волны набегали на песок, шелестели среди камней, маленькие юркие рыбки сновали у самого дна, то собираясь стайками, то исчезая в пронизанных солнцем глубинах. Рыбки были полупрозрачными, голубоватыми, длиною с палец и, похоже, без плавников и хвоста; они плавали, извиваясь всем телом. Светило Утарту маячило над горизонтом словно круглый золотистый глаз, в небесной выси тянулись караваном облака, и никакие чудища, подобные изображенным в холле миссии, не возникали из вод морских. Ни жутких спрутов со множеством щупальцев, ни зубастых акул, ни гигантских тварей вроде той, что украшала тронный зал владыки Кшу... Мирная и такая земная картина!

«Не искупаться, так хотя бы ноги смочить», – подумал Эрик и снял сандалии. Затем он ступил в воду – совсем неглубоко, по щиколотку, чувствуя, как скользит под ступнями мелкая, нагретая солнцем галька. Это было так знакомо и приятно! Камешки под ногами, теплая вода, морская ширь, отливающая синеватой сталью, а над ней – бездонное небо... Блаженствуя, он прищурил глаза, вспомнил Сезун’пагу, назвавшего купальщиков дикарями, и усмехнулся. Бедные, бедные хапторы! Такие моря на их планете, такие океаны!.. Не хуже, чем на Гондване, в самом райском уголке Вселенной! Моря хороши, только хапторы в них не купаются... Оттого, вероятно, что нет у них понятия о красоте, нет культа нагого тела, нет романтики. Хотя тот же Ххешуш мог бы...

Внезапно острая боль пронзила Эрика. Казалось, в ногу впился тонкий гвоздь или игла; он вскрикнул, и тут же десяток других гвоздей всадили ему в ступни и щиколотки. Голубоватые юркие рыбки уже не мелькали беззаботно в прибрежных водах, а устремились прямиком к нему, и были их сотни – может, тысячи, но Эрик уже не считал, а с воплем бросился к берегу. Добравшись до песка, он избавился от мелких тварей, присосавшихся к ногам, отдирая их вместе с клочками плоти. Ранки кровоточили не очень сильно, но боль не отпускала, ноги жгло. Что до рыбок, те вились у берега в неисчислимом количестве, и стая все прибывала. Эрик взглянул на них, представил свой обглоданный труп и содрогнулся.

Ноги продолжали гореть, и он заспешил домой. У здания миссии ему повстречался Цезарь, дружелюбно обнюхал его и, приглашая к игре, ухватил зубами за шорты. «Не сейчас, дружок, – пробормотал Эрик, погладив пса. – Меня, понимаешь, чуть не съели. Может, даже отравили». Умница Цезарь отстал, а Эрик, не теряя времени, направился в медицинский блок к Паку.

Марсель, облаченный в белый комбинезон, возился у центрифуги – должно быть, готовил образцы для анализа. В лаборатории плавал едва различимый запах химикатов, тихо гудели приборы, иногда что-то пощелкивало, и в такт этим звукам сменялась картинка на голографическом экране: сотни клеток, потом одна крупным планом, потом клеточное ядро, потом...

Эрик прошел через экран, громко окликнув врача.

– Что случилось? – Пак выключил центрифугу и обернулся к пациенту.

– Ноги припекает. Хотел в море окунуться, а там какие-то твари, мелкие, но кусачие... может быть, ядовитые.

– Хмм... Ну-ка, покажи... Сними сандалии и ногу ставь сюда, на табурет.

Марсель осмотрел ранки, снова хмыкнул и вышел в соседнюю комнату, где обитала всякая живность, земная и внеземная. Вернулся он с довольно большим цилиндрическим сосудом и кусочком мяса. В сосуде была вода, а в ней мирно плавали голубоватые полупрозрачные рыбки, десятка три или четыре. При виде их Эрик вздрогнул.

– Местное название – синие черви, отдаленные родичи земных пиявок, – произнес Пак. – Обитают в низких широтах Харшабаим-Утарту, в теплом море и преимущественно у берега. В самом деле ядовиты, а еще живучи, агрессивны и очень прожорливы. Смотри, что сейчас будет.

Он бросил в сосуд кусочек мяса. Вода мгновенно забурлила, десятки крохотных тел ринулись к угощению, кусок стал уменьшаться на глазах, и не прошло и минуты, как мясо исчезло.

Врач глядел на Эрика с усмешкой. Тот вытер пот со лба и пробормотал:

– Кажется, я слышал, что они ядовиты...

– Не беспокойся. Ничего такого, с чем бы не справился имплант.

– Однако жжет! Будем лечиться?

– Тебе не вредно пострадать. Чтобы не лез потом куда не надо.

– Жжет, говорю! Ты доктор или нет!

– Я, конечно, доктор, – с задумчивым видом произнес Марсель. – Я сижу тут со своими склянками и пробирками, скучаю, пока другие развлекаются в городе, ходят в кабаки, ищут культурные ценности, пьют кхашаш и встревают в потасовки. А мне даже ничего не рассказывают! Ко мне приходят, когда припекает или, скажем, жжет...

– Я все расскажу, во всем признаюсь! – воскликнул Эрик, живо плюхнулся на табурет и вытянул босые ноги. – Лечи! Был я сегодня в городе, был, встречался с одним уникальным типом... Все расскажу, только лечи!

– Ноги сюда поставь, под излучатель диагностата, – велел Пак и с любопытством уставился на Эрика. – Ну, так я слушаю. Что за уникальный тип? Местный искусствовед или театральный критик?

– Нет, он художник – представь, Марсель, настоящий художник! Мы с Иван Петровичем его нашли дней десять назад, но в невменяемом состоянии. А сегодня он был трезв... ну, почти трезв и вел себя прилично. Его зовут Ххешуш, и он...

ХХЕШУШ, НЕКОГДА ДРАХАРД’ШОГА.

Тэд’шо Караха’бин, предводитель отряда, истекал кровью – осколки трубопровода, поврежденного взрывом, пронзили ему грудь. Свет мигнул и отключился; в наступившем мраке слышались только стоны умирающих да клокотание воздушной смеси в перебитых трубах. Дышать становилось все тяжелее – верный признак того, что корабль погибает.

Драхард’шога не знал, что случилось. Ясно, что их атаковали на выходе из пространственного прыжка, но это было бесполезной информацией. Атаковали, и что дальше?.. Что с их транспортом и кораблями эскорта?.. Что с пилотами?.. Что с системой жизнеобеспечения?.. Что с шуча?.. Скрылись ли они после первого удара или вернутся и добьют флотилию?..

Ни света, ни связи, и очень мало воздуха... Драхард’шога и еще двести воинов сгрудились в замкнутом тесном отсеке; стены, пол и потолок перекосило, люк не открыть, к подъемникам не выбраться... Ближе к корме в таких же отсеках находились другие отряды, семь боевых групп десантного подразделения. На планете – грозная сила, в Великой Пустоте – беспомощные хашшара. Здесь все зависело от пилотов и охранявших транспорт конвойных кораблей.

Пропала искусственная гравитация. Тьма откликнулась хором проклятий, но какой-то офицер, оставшийся в живых, велел заткнуться и экономить воздух. Драхард’шога узнал его голос – Тубин’шу, старший двадцатки. Он был, как и сам Драхард, свободным воином, наемником Ппуш; собственно, все тут были наемниками, кроме Караха’бина. Но тэд’шо уже отправился к Владыкам Пустоты – Драхард не слышал его хриплого дыхания.

Корабль тряхнуло, в темноте раздались вопли, что-то твердое ударило Драхард’шогу по лицу – шлем, приклад метателя или башмак. Ему повезло; в момент атаки он сидел у переборки, под трубами подачи воздуха. Повезло дважды – обломок трубопровода пролетел мимо, прикончив тэд’шо, а теперь из труб сочились воздушные струйки, и Драхард’шога мог дышать. Во всяком случае, ему доставалось больше воздуха, чем другим бойцам в отсеке.

Снова тряска в сопровождении глухого гула. «Инерция отсутствует, это не маневр уклонения, – подумал Драхард, вцепившись в трубу обеими руками. – Значит, вернулись шуча, чтобы их добить...».

Он ненавидел этих тварей. Они представлялись Драхард’шоге более мерзкими, чем дроми, вековечные враги. Дроми так не походили на хапторов, что не стоило думать о них как о носителях разума и чувств, сознающих свою индивидуальность. Дроми легко считать зверями или космическими уродами; они не носили одежды, не имели пола и размножались странным способом, подобно рыбам в горьких водах, мечущим икру. А вот безрогие кирицу’ххе так напоминали хапторов, что отрицать их разум и принадлежность к существам цивилизованным казалось невозможным. Дроми были просто иными, а шуча – пародией на привычное, знакомое. И шуча умели ненавидеть, умели мстить, умели убивать не хуже хапторов! В этом Драхард убедился за годы войны.

Больше не трясло – скорее всего безрогие решили, что транспорт, перевозивший воинов, стал грудой мусора в Великой Пустоте. Это означало, что смерть придет не с ударом аннигиляторов и будет не быстрой, а долгой и мучительной. Втягивая жалкие струйки воздуха, Драхард’шога закрыл глаза и предался своему любимому занятию. По черной завесе, отгородившей его разум от реальности, скользили тени, постепенно принимая формы и цвета живых существ, книхов и куршутов, хашшара, шупримаха, чудищ хори’шу и других созданий, обитающих в горьких водах; вскоре он видел их с такой ясностью, словно у него в сознании прокручивался бесконечный фильм. Видение книхов, мчавшихся по травянистой равнине, сменилось стадом неуклюжих хашшара – они топтались под деревьями у изгороди, за которой был сарай, где стригли шерсть; потом он узрел поляну в лесу, а на ней – куршутов, сцепившихся в смертельной схватке, с гребнями, что торчали над мощными спинами; после явилась ему морская тварь на пенной волне – стремительное темное тело, растопыренные ласты, пасть с огромными зубами. Фантомы животных наплывали и исчезали, будто их нес невидимый поток. Вероятно, то была река времени, являвшая картины в том порядке, какой соответствовал жизни и опыту Драхард’шоги; вскоре он видел уже не луга и леса с книхами и куршутами, а битву на каком-то безымянном планетоиде, закованных в скафандры шуча и хапторов, блеск лазерных лучей, висевшие над скалами корабли и далекую косматую звезду в выплесках протуберанцев.

Так он лежал во тьме и холоде корабельного трюма день, и два, и три, и четыре. Лежал и грезил, втягивал разреженный воздух, не слыша, как хрипят и умирают раненые, не чувствуя, как задыхаются воины и один за другим уходят к Владыкам Пустоты. На пятый день к разбитому транспорту пристыковался боевой корабль Ппуш, и выживших, семерых из полутора тысяч, перетащили в тюремный модуль. Теперь воздуха хватало на всех, но кормили скверно, протухшим мясом и гнилыми плодами.

Спасенные провели там много дней, пока владыка Ппуш решал, как отнестись к потере транспорта с эскортом. Вражеская хитрость, что привела к разгрому и полному уничтожению? Или все-таки бой, пусть даже проигранный? Возможно, люди не заметили бы разницы, вполне очевидной для хапторов: поражение в схватке считалось менее позорным, чем случайная оплошность. Бой означал, что врагу тоже нанесен ущерб, что шуча, разгромив конвой, все же не избежали возмездия, тогда как оплошность могла дать повод для претензий к клану Ппуш и неприятных разборок. Основания для этого имелись: транспорт шел в подкрепление флоту, и было неясно, как противник вычислил маршрут и кто повинен в недосмотре.

Так что инцидент признали проигранным сражением. По давней традиции Ппуш, раз бойцы не добились победы, им надлежало умереть со славой, с оружием в руках, нагромоздив холмы из вражеских трупов. Кто не умер, мог выбирать: почетная казнь или жизнь в позоре, с лишением имени, наград и родословной. Шесть спасенных выбрали смерть, и офицер-экзекутор вскрыл их на корабельной палубе, на глазах команды и капитана, знатного тэд’шо. Драхард от почетной смерти отказался, став изгоем шуг’нихари. Он был молод, но причина заключалась в другом: грезились ему книхи в зеленой степи, морское чудище, выплывающее из горьких вод, и битва на безымянном планетоиде. Что-то хотелось сотворить с этими видениями... что, он еще сам не знал.

Лишенному имени давали позорную кличку. Так Драхард’шога стал Ххешушем.