Эпилог. ОТКРОВЕНИЕ ДЛЯ ВЫЖИВШИХ.

1.

Земля, два с лишним месяца спустя

—Вот так,— сказал Гамов, опускаясь на траву и глядя с высокого обрыва на реку с плывущими над ней облаками.

Буксир толкал против течения баржу с щебнем, кружили птицы, струился аромат нагретой солнцем земли и запах молодых весенних трав, и все было та­ким ярким и родным, что Косте казалось, что это толь­ко снится, что сейчас этот приветливый и мягкий сон накроет тяжелая лапа реальности. Сожмет, изуродует, пропустит между пальцев. Рядом стояла дрожащая Лейна, она закусила до крови губу и молча впивалась взглядом в высоченное, голубое небо, которого нет и не было никогда на ее сгинувшей родине.

Капитан Епанчин появился в проеме люка и сел, свесив ноги и словно не решаясь выпрыгнуть на землю из полетного модуля.

— Вот так,— повторил Гамов и счастливо засмеял­ся, повернувшись к Епанчину,— ну что, Валера, до­брались? И не верится даже.

— Сейчас поверишь,— пробормотал тот,— нале­тят... тут километров триста от Москвы, не больше... «На вертушке» генералы и разного рода курато­ры — это как пить дать... Пить, кстати, хочет­ся — жуть... Пойду спущусь к реке.

— Я с тобой,— сказал Гамов.— Не эту же консерв­ную банку сторожить,— кивнул он на корабль.— Лен­ка, пошли к настоящей реке. Ты ж никогда и не видела. У вас так, имитация, ручейки в узеньких берегах, чтоб гражданам Строителям напоминало утраченную роди­ну...

Лейна, которую назвали вполне земным, более того, русским именем Ленка, опустила запрокинутое к небу лицо. Ее глаза были полны слез. Гамов смутился и, пробормотав что-то, начал спускаться вниз по об­рыву. В конце концов сорвался и, пролетев метра три, шмякнулся о песчаный берег. Лейна тихо засмеялась и, вытерев слезы ребром ладони, стала спускаться вниз к реке, вслед за Костей Гамовым, тщательно нащупы­вая ногой каждую выемку и проверяя ее на прочность. Наконец все трое оказались у воды.

— Сейчас прибегут любопытствующие товарищи и еще какой-нибудь милицейский уазик с пэпээсниками из ближайшего городишки,— предположил Кон­стантин, горстью зачерпывая воду, вообще-то не очень пригодную для питья.— Будут задерживать пришель­цев.

— Кишка тонка,— сказал капитан Епанчин, раз­глаживая на груди серебристые одежды Обращенно­го.— Не думаю, что какой-нибудь сержант полезет с табельным «макаром» на нашего красавца. Нет! Никто не сунется... Вот увидишь, первым сюда пожалуют то­лько люди из ФСБ и кто-нибудь из Администрации Президента. Я же еще при вхождении в атмосферу су­мел связаться с Москвой, если ты помнишь, Костя.

Епанчин был совершенно прав. Примерно через полтора часа пришла «вертушка», на борту которой помимо прочих находился российский куратор проек­та «Дальний берег» генерал Ковригин. Сейчас у него был вполне выдержанный и спокойный вид, но кто знает, что, впервые выслушав потрясающую новость, он прыгал как мальчишка и тотчас же принялся зво­нить президенту. Разговор начал воплем: «Дима! Тут такое... Доложили, что совершил посадку...» — и так далее.

Сейчас Ковригин сдержанно поприветствовал спасшихся космонавтов, бросил пристальный взгляд на Лейну, чье фото по понятным причинам не фигури­ровало в папке с личными делами всех членов экипа­жа, в папке, содержимое которой въедливый Алек­сандр Александрович знал назубок...

— Думаю, нам лучше будет добраться до Моск­вы,— сказал Ковригин,— а там уж, помолясь, восста­новить силы и поговорить. Обсудить...

— Помолясь...— усмехнулся Костя Гамов.— Мы в последние месяцы только этим и занимаемся... Полго­да мы на Земле не были, да? А словно целую жизнь прожил. Совсем другую — непохожую... Вот и Абу-Ке­рим говорил... на подлете к Юпитеру...

— Абу-Керим? — переспросил генерал Ковригин, а люди в одинаковых серых костюмах, стоявшие за его спиной, быстро переглянулись.— Он что, с вами?

— Да. Вылетал с нами,— глядя в лицо генералу, от­ветил Гамов.— А теперь его нет.

— А где?.. Он, конечно, участник полета, в некото­ром роде стал легендой... Но это ничего не меняет: он должен понести наказание.

— Не получится... Он не долетел. Понимаете, това­рищ генерал, на подлете к Юпитеру очень хотелось есть, а то, что припасли люди Акила, закончилось... Хорошо, хоть воду залили в резервуары.

Генерал все понял. Об Абу-Кериме больше не было проронено ни слова. Конечно, Гамов мог рассказать ему, как все было на самом деле. Он мог и передать ему тот душераздирающий разговор, что произошел в мо­дуле на подлете к Юпитеру, когда большая часть доро­ги до Земли была уже выбрана, преодолена, но оста­вался последний, самый страшный и самый безнадеж­ный отрезок пути... Тогда в модуле царила мертвая ти­шина. Только тихо пели приборы. Только слышался гул вспомогательного двигателя, осуществлявшего корректировку курса (в то время как основные отвеча­ли за разгон и торможение)...

Гамов мог бы попытаться передать Ковригину хотя бы отголосок той выматывающей, серой безнадеги, отчаяния, которому не было конца. Он мог бы расска­зать ему о муках голода после того, как кончились за­пасы. Епанчин, Абу-Керим и Лейна полулежали в креслах, стараясь не делать лишних движений. Силы истощились. Восполнить их нечем. Сам Константин голода не чувствовал по понятным уже причинам, но он знал, что цена за то, что его отрезало от всех челове­ческих мук — вот от этого голода, от боли,— что она, эта цена, будет огромной. И что лучше бы ему корчить­ся вместе с остальными.

Глядя, как растет в иллюминаторах крупнейшая планета Солнечной системы, Абу-Керим сказал тогда:

— Ну что же... Я решил вот что. Вы вольны прези­рать меня за мое решение или недоумевать. Так вот: я не увижу Землю. Мне это не нужно. Понимаете?.. Моя жизнь была большой игрой, и что толку мне жить те­перь, когда выиграна самая большая ставка — бес­смертие? Или вы еще не поняли, что мои единоверцы УЖЕ чтут меня как никого, как нового пророка, как знамя веры, вынесенное в космос? Я легенда. Зачем же мне возвращаться? Что меня ждет, если я вернусь жи­вым? Суд, пожизненное заключение, имя, вынесенное в заголовки всех мировых газет? Все это слишком мел­ко после того, ЧТО мы пережили, ЧТО мы узнали. Как я могу подвести миллионы людей и вернуться?

— Ты фанатик,— сказал Гамов тихо и на этот раз без всякой злобы.

— Нет. Просто я человек, который достиг предела желаний. Да, жизнь — это большая игра, а в ней, как во всякой игре, нужно уметь остановиться и не играть да­льше. Чтобы не спустить огромный выигрыш. Да. Я останавливаюсь. О, мое тело!.. В конце концов, вы тоже сопричастны легенде!..— вскинув голову, произ­нес Абу-Керим.— Так что вы можете извлечь свою жизнь из моей смерти. В известном смысле мы будем квиты.

— О чем... о чем это он? — произнесла Лейна сла­бым голосом.

Мужчины не стали уточнять. И никто не стал делать негодующих ремарок о том, что людоедство омерзите­льно, а пожирать труп врага было свойственно лишь самым кровожадным дикарям, совершенно не затро­нутым цивилизацией.

Потом Абу-Керим вытянул из ножен трофейный сардонарский клинок и спокойно, буднично всадил себе в живот. Его губы на мгновение скривились от боли, а потом выпустили несколько слов: «Бисмиллахи рахмани рахим...».

Путешественники молча наблюдали за агонией. Наконец Абу-Керима согнулся и, упав ничком на пол, замер.

Это в самом деле была будничная смерть. В иных обстоятельствах она, быть может, и потрясла бы даже такого закаленного и опытного человека, как капитан Епанчин. Но сейчас уход Абу-Керима настолько впи­сался в череду смертей, что никто не выказал ни возму­щения, ни страха, ни печали.

Все это было. И Константин мог рассказать даже подробности, выпущенные за рамки данного повест­вования. Но Гамов промолчал, а генерал Ковригин не задавал наводящих вопросов. Он только коротко спра­вился об остальных космонавтах, предположил, что они погибли при взрыве гигантского звездолета, и не получил ответа. Молчание было истолковано как под­тверждение худших предположений. Правда, уже в вертолете Гамов сказал:

— А что остальные? Вам лучше знать.

— Нам? В каком смысле?

— Да в прямом! Мы на Земле давно не были. Мо­жет, тут что появилось без нас... Достопримечательно­сти, о которых как-то замалчивалось ранее. Ну напри­мер, Хансен-сити, названный по имени генерала Хан­сена, участника Войны за независимость в восемнад­цатом веке. Или летний дворец императора Ли Сюна в Пекине, с изображением маленькой рыбы миноги. Храм, построенный на деньги сподвижника царя Ми­хаила боярина Неделина, в честь освобождения Моск­вы от поляков... Могила шаха Сафрази... А то и гроб­ница царицы Камара... Мало ли! Кстати, Александр Александрович, нас с Леной по прибытии в Москву сразу бы в клинику... И предупредите врачей, чтобы ничему не удивлялись. Эх! Надо было и мне куда-ни­будь... подальше. Я бы хорошо смотрелся, скажем, в роли библейского пророка. С моим-то филологиче­ским образованием...

Генерал Ковригин не нашелся что ответить. Навер­ное, он подумал, что Костя просто бредит от усталости и нервного перенапряжения. Да, собственно, так оно и было...

А сам Гамов знал, что никогда, никогда, даже в том счастливом случае, если земным медикам удастся при помощи всех мыслимых технологий все-таки извлечь гарегга и удалить следы его присутствия в организме,— никогда он не станет прежним. Впрочем, этот вывод и так напрашивается. А вот куда менее очевид­ным является то, что знание, высвобожденное из уничтоженного в безднах космоса Корабля, не умрет. Оно успело пустить свои ростки здесь, на голубой пла­нете. Хорошо ли это, плохо ли — судить уже не ему, Константину, потому что он сделал шаг по ту сторону добра и зла. Не ему, гареггину и бывшему сардонару, оценивать и анализировать грядущую смену парадигм.

Именно так именуется слом старой модели мира.

Генерал Ковригин поднял руку, указывая пришель­цам на вертолет.

— Пора,— сказал он.

Вдали на склоне холма показался милицейский уазик. Все-таки они осмелились сунуться. Не доезжая пары сотен метров, уазик остановился, и из него вы­лезли двое молоденьких ментов. Гамов вопросительно глянул на генерала Ковригина, а потом сорвал с бедра «плазму» и, почти не целясь, выстрелил.

Плазмоизлучатель был настроен на максимальную мощь поражения, так что уазик разлетелся в ошметки, а один кусочек корпуса, жалкий, оплавленный, до­швырнуло почти до вертолета. Что сталось с людьми, после того как они оказались в точке удара мощного плазменного заряда, было очевидно...

Слитное движение Гамова, которым он сорвал с бедра «плазму» и, вскинув раструб, выстрелил, было настолько стремительным, что едва ли кто успел бы ему помешать. Даже если такая задача и была бы по­ставлена.

Генерал Ковригин вздрогнул всем телом и, отки­нувшись назад, заорал:

— Ты-и-и-и?!. Ты что?!. Ты в своем уме?!

— Нет, Александр Александрович,— ответил Кон­стантин, глядя на генерала большими светлыми глаза­ми, в которых тот не заметил и тени сожаления,— я давно уже в чужом уме.

— Зачем ты убил?!

— Рефлекс. Там, откуда мы прилетели, человече­ская жизнь недорога,— выговорил Гамов и, скрипнув зубами от провернувшейся в боку острой боли, доба­вил: — В конце концов, этих убитых можно заменить. Другими. Теми, что не видели модуля. Теми, что не бу­дут болтать.

Генерал опять не знал, что ответить. Конечно, по­зже он сумеет подобрать слова, сумеет принять меры. Но это будет уже неважно для Гамова.

Боль ушла.

Не беда, что она еще вернется, непременно вернет­ся.

Он взял за руку Лейну, закрыл глаза и вслепую шаг­нул к вертолету.

2.

Земля, около 2700 года до P. X. Элькан поднял голову. Его мутило. Он пробормо­тал:

— Всех! Нужно спасать всех... Грядет. Грядет ката­строфа!

Рядом с ним лежало растерзанное тело Леннара. Очевидно, в программе переброски произошли серь­езные сбои, потому что у Леннара недоставало полови­ны черепа, левой ноги, а рот был разорван в немом крике. Лицо перекошено от невыносимой боли.

Бог сгоревшего в пучинах космоса Корабля был мертв — реально и навсегда.

Элькан поднялся и, не видя вокруг себя ничего, по­брел по пыльной дороге. Раскаленное, яростное, стоя­ло в небе высокое полуденное солнце. Длинные дайлемитские одежды не спасали от его лучей. Ему казалось, что он шел очень долго и оставил позади себя многие километры пути — хотя если бы он дал себе труд огля­нуться и сощурить глаза, чтобы лучше видеть, то убе­дился бы, что труп Леннара еще виден в глубине вы­жженной долины. И что рядом с телом вождя Обра­щенных разбросаны детали из числа мелких комплек­тующих к транспортерам...

Он вошел в какую-то рощицу, почти не дававшую тени. От него, словно светлые песчаные тени, шарах­нулись двое в одинаковых светло-серых одеждах. Бес­форменных и нелепых настолько, чтобы до максимума скрыть, что эти двое одинаково одетых на деле пара, юноша и девушка. Отшатнувшись, девушка упала на землю, а юноша поспешил прикрыть ее, выставив впе­ред массивный сук.

Испугаться было немудрено: безумные глаза, на­литые кровью, окровавленный, кривой рот, волосы, с одного боку срезанные чисто, словно острейшей бритвой, а с другого, напротив, свесившиеся ниже плеч.

— Грядет катастрофа,— повторил Элькан на чис­том леобейском языке.— Что вы стоите, глупые дети?

И отпрыгнул в сторону.

Юноша, сжав сук, кажется, хотел броситься вслед за ним, но девушка успела схватить его за руку и произ­несла:

— Ты что? Куда, во имя Инанны!

— Это демон! — твердо произнес юноша.— Ты ви­дела его глаза?

— Ты хочешь преследовать демона? Ты слишком молод и неопытен. У него своя дорога, у нас своя. Идем домой. Сегодня будет принесен в жертву главный строитель нового храма. Это интересно! Идем обратно в Урук, Гильгамеш.

Налитыми кровью глазами Элькан смотрел, как они уходят. Тяжело топталось на затылке солнце, сучило своими горячими, липкими лапами. И чем боль­ше он смотрел вслед юноше и девушке, тем вернее по­нимал, что ему некуда идти, иначе как по их следам. Или?.. Или повалиться здесь и ждать, пока под паля­щими лучами солнца придет забытье, обезвоживание и смерть. Ему нельзя следовать одной дорогой с этими юнцами, которые только начинают жить. Ему нельзя идти по их следам. Он достиг конечного пункта пере­броски. Там, в раскаленной пустыне, лежит Леннар. Его нельзя оставлять одного. Все.

Элькан лег на землю лицом вниз, закрыл глаза и стал ждать...