ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ.

Даниил Андреевич Данин.

Выход из гипертоннеля далеко от Кратоса. И правильно, никто не вывалится из гиперпространства непосредственно над планетой.

До нее неделя пути. Так что я успел перезнакомиться со всеми бывшими узниками, оказавшимися на нашем корабле. Это Преображенные, которых привел на корабль я, и несколько человек, пришедших с Германом. С генералом все в порядке: летит на одном из кораблей. Витус с Геннадием – на другом.

Из Преображенных я ближе всего сошелся с Сашей Прилепко и его другом Анатолем ван Линнером. Первый действительно оказался преподавателем Университета Версай-нуво, биопрограммистом. Я мысленно поставил себе пять с плюсом по физиономистике. Правда, последние три месяца у Саши были проблемы: из Университета пришлось уволиться из-за истории с цертисом и подозрения на Т-синдром. До расстрела дело не дошло. Симптомы удавалось долго скрывать, и коллеги проявили лояльность.

А потом погиб его цертис, и Саша оформил у нотариуса посмертную записку. Мне хотелось побольше узнать об отношениях с цертисом. Как может человека настолько привязать к себе инопланетное существо?

– Цертис – это бодхисатва, Даня. Он поднимает, он помогает пробить верхние чакры. Как может привязать к себе духовный наставник?

– Духовными наставниками были люди.

Саша улыбнулся.

– Почему ты так думаешь? В исламской традиции есть представление о духовной инициации духом умершего святого. Это близко. Только цертис совершенно реален.

– Цертисы – духи умерших?

– Не совсем. Или совсем нет. Я не так уж много о них знаю. Они могут принимать любые формы. Мой являлся мне прекрасной женщиной. И они могут все, что и Преображенные, даже много больше того.

История Анатоля ван Линнера оказалась не менее занимательной. Он работал на Дарте. Геологом. Нет ничего банальнее. Геолог с Дарта – все равно что дизайнер с Тессы, одна из самых распространенных профессий. И его жизнь не обещала никаких неожиданностей, кроме открытия новых месторождений никеля или меди, которыми так богат Дарт. Но прилетели метаморфы и захватили планету. А потом начали регистрацию жителей.

– Значит, ты знаешь, чего добиваются теосы? – спросил я. – Для чего им регистрация?

– Во время регистрации в кровь вводят какой-то препарат, который инициирует трансформацию. Где-то через неделю все зарегистрированные жители Дарта обнаружили у себя симптомы Т-синдрома.

Значит, и Юля, и Гена, и Витус, и юноша Артур уже больны. Я сжал губы.

– То есть они проводят целенаправленное заражение?

– Да.

– Господи! Да зачем это?

– Это многократно усиливает их армию. От теоса на войне куда больше толку, чем от любого человека.

Я хотел было воскликнуть, что болезнь смертельная, что это не более года жизни, и все они калифы на час.

Но тут же вспомнил, что передо мной человек, зараженный Т-синдромом как раз около года назад, и смолчал.

– И обеспечивает поддержку, – продолжил Анатоль. – Новоиспеченные теосы обычно поддерживают теосов: в человеческом обществе им все равно нет места.

Я не стал спорить, слишком хорошо помнил дерево, к которому меня привязали на Светлояре, и направленные на меня Иглы Тракля.

– Почему же ты их оставил?

– Потому что люблю свободу, – он улыбнулся. – Я дезертировал и тут же попал в тюрьму. Их власти очень трудно сопротивляться, Даня, и не только по разумным основаниям, не только инстинкт самосохранения заставляет Преображенных поддерживать себе подобных. Есть что-то еще. Возможно, просто энергия Манипуры, умноженная на число теосов. Представляешь, какая махина? Таких, как я, единицы. Я смог уйти только благодаря Саше, он меня вытащил.

Оказывается, Анатоль оканчивал Университет Версай-нуво еще во времена, когда и Александр Прилепко был студентом. Там они и познакомились.

Следующим интересным персонажем был Дидье Шинон, психолог Центра, один из немногих, не зараженных Т-синдромом. Его историю я сначала услышал от Анатоля.

– Они действительно честные убежденные люди, – начал он. – Вам про них никто дурного слова не скажет, даже из тех, кто сидел в первом корпусе задолго до нашего ареста, с кем они «работали», хотя отношения с заключенными у них, сам понимаешь, специфические. Надо быть очень чистым человеком, чтобы не озвереть на этой должности и не обратить свою власть во зло. Они все в обязательном порядке проходят курс психологической помощи в том же Центре. Иначе на должность не назначат. Это было в другом корпусе, но в тюрьме свой телеграф. Так вот, как только теосы начали пихать по двадцать человек в камеру, работники Центра возмутились. Варварство! Изуверство! Пустое мучительство! Им посоветовали замолчать или покинуть Центр. И пояснили, что новая власть не нуждается в их услугах. Они остались. Нельзя оставлять без присмотра специалистов людей с разбалансированной психикой. Тогда теосы недолго думая посадили их к остальным.

Мы разговариваем в кормовой части корабля, которую окрестили кают-компанией, здесь имеется большой иллюминатор, и там, за бронестеклом, медленно проплывает Визант, самая большая планета системы Кратоса, безжизненный газовый гигант.

Анатоль познакомил меня с Дидье Шиноном, и теперь мы с ним обсуждаем специфику нашей пенитенциарной системы. Вопрос небезынтересный. Не знаю, что готовит для меня Родина, уже пытавшаяся меня убить. Блок “Е” для государственных преступников? Или блок “F” для приговоренных к смерти? Хотя вряд ли меня возьмутся перевоспитывать: либо прощение, почет и слава, либо расстрел из Игл Тракля.

Дидье представляет собой распространенный тип француза, однако не так растиражированный в художественной литературе, как образ д'Артаньяна или Сирано де Бержерака. У него широкое лицо, курносый нос и веселые глаза. Если бы я пытался угадать его профессию, наверняка бы сказал, что врач. Внешность, вызывающая доверие.

На нашем корабле летят несколько человек, бывших пациентов Центра, и Дидье за ними присматривает, надеясь передать их в Психологический центр Кратоса. Мне это кажется жестоким. Зачем? Люди сражались с нами бок о бок. Неужели это не искупает все грехи?

– Стереотип мышления, – говорит Дидье. – Отношение к Психологическому центру как к наказанию. Это вообще не наказание, даже не искупление. Это больница. А если человек болен, его надо долечить. Иначе хуже будет всем, и ему в первую очередь, – он пожал плечами. – Я не удивлен вашей некомпетентностью, Даня. Еще не так давно к нарушителям закона относились как к психически больным тысячелетие назад. Заковать в кандалы и посадить под замок. Слава богу, мы отошли от этой практики. Метаморфы ее воскресили. Нарушение закона, если, конечно, он разумен и совпадает с требованиями морали, – это просто психическая девиация. Слабенькая, между прочим. И лечится легче шизофрении. За исключением очень редких случаев.

Я подумал, что, учини я на Кратосе то, что сотворил на Тессе, сидеть бы мне в Центре до конца дней. А так, территория врага, и преступление в данном случае именуется войной. Хотя теоретически Тесса – территория Кратос Анастасис, и я уничтожил имущество империи и убил ее людей. Если господин Страдин обвинил меня в предательстве без всяких оснований, почему бы ему теперь не осудить меня?

– Если бы всех граждан империи прогнать через курс психокоррекции, мы бы давно построили идеальное общество, – продолжает Дидье. – Жаль, бюджет этого не выдержит. И так раздаются голоса, что наша пенитенциарная система слишком дорогая. Всех подвергнуть эвтаназии – дешевле, конечно.

– Зато эффективная, – заметил я.

– Еще бы! Недаром Анастасия Павловна перенесла ее на Кратос. А этот вечно экономит на чем не надо. То на науке, то на искусстве, то на образовании. И до нас дело дойдет.

Не жалует Дидье нынешнего императора.

– Говорят, мы отнимаем у наших подопечных свободу выбора, – продолжил Дидье. – Это не так. Мы просто загоняем их в определенные рамки. У заключенного гораздо меньше свободы. Сделать из человека пассивное беспомощное существо – проще простого. Пятисекундное воздействие биопрограммером. Но в наши планы не входит, чтобы человек оказался беззащитным в несовершенном мире. Обществу нужны активные, деятельные люди. Это сложнее и не достигается путем простого регулирования уровня гормонов в крови. Необходимо не просто снизить агрессивность, а направить ее в конструктивное русло. Для этого применяются тонкие и достаточно сложные методики. И работы минимум на несколько месяцев. Это не то, что описано в старинных романах, на которые любят ссылаться наши критики.

– Дидье, а правда, что всех, кто попадает в Центр, прогоняют через такой сеанс биопрограммирования, после которого вообще ничего не хочется, и человек становится послушен, как овечка, и тих, как мышь.

Он улыбнулся.

– «Ничего не хочется» – сильно сказано. Но правило такое есть. Нам же не нужно, чтобы наш подопечный захотел нас покинуть или мешал нам работать. Потом, когда курс лечения заканчивается, мы восстанавливаем уровень гормонов в крови. Не сразу, конечно, постепенно. Чтобы убедиться, что это не привело к прежней деструктивной ориентации личности.

За иллюминатором уплывает вдаль Визант и появляется Ромул, вторая внешняя планета системы Кратоса. Такая же здоровая и бесполезная. Ромул окружен кольцами астероидов.

Уже полностью доступна информационная сеть Кратоса, и мы с Дидье обсуждаем новости. Первая – наконец осужден Хазаровский.

– Два года за преступления группы А – с ума сошли! – возмущается Дидье. – Я работал в блоках “С” и “D”. Это насильственные преступления. За убийства столько дают! Ройтман сказал: «А что здесь делать два года?».

– Кто это? – спрашиваю я.

– Лучший психолог Центра, будет работать с Хазаровским. Раньше занимался Анри Вальдо.

– Ничего себе эстафета!

Как всякий обыватель, я бы начал спорить с Дидье о том, что два года – запредельный срок, если бы сам за четверо суток на гауптвахте «Святой Екатерины» не успел вспомнить всю свою жизнь, умереть, воскреснуть и удостоиться мистических видений. Так что спорить я не стал, зато вспомнил о тессианской традиции подвергать трехдневному аресту всех, кто претендует на должности судей, законодателей и, конечно, психологов Центра. Чтобы понимали, каково это.

Дидье улыбнулся и поделился со мной очередной порцией воспоминаний.

– Я тогда претендовал на должность судьи, подал соответствующее прошение и стал ждать ареста. Это должно было случиться в течение шести месяцев. Случилось через три с половиной, когда я уже устал ждать. Наверное, они собирали материал, чтобы можно было ко мне придраться пореалистичнее. Обвинили в убийстве. Причем труп якобы нашли после вечеринки, на которой я действительно был. Приводили показания свидетелей. Так что я поверил. Несмотря ни на что! Несмотря на предупреждение! Я поверил, что меня действительно собираются за это осудить. Они потом долго смеялись: «У вас естественная реакция!». А я отказался от вожделенной должности и пошел работать в Центр. Не удивились: «Теряем кадры! Либо в адвокатуру люди уходят, либо в психологи!» Так что, Даня, ни один нормальный судья не даст два года за экономические преступления, даже если очень впечатлен количеством эпизодов. Это госзаказ, побоялись ослушаться императора.

– Кто бы сомневался! – усмехнулся я.

– Но ни один психолог не будет держать два года в Центре пациента, с которым работы на два месяца. Будет добиваться освобождения.

– А госзаказ?

– Даже если госзаказ. К сожалению, не за психологом последнее слово.

На четвертый день половину монитора в центре управления уже занял Кратос.

Я смотрю на живую зеленовато-голубую планету, и высадка на нее кажется все более рискованной. Остается только, как молитву, повторять: «Делай что должно и будь что будет».

Возможно, нам и не дадут высадиться. На орбите висит имперский флот: десять линкоров плюс всякая мелочь, и к нам поворачиваются Иглы Тракля.

Они узнали, конечно, флот захваченной Тессы. Нам посылают запрос:

– Кто вы? Кому принадлежит флот?

– Мы граждане Кратоса, – говорю я. – А это его флот. Мы просим разрешения на посадку.

– Кто говорит?

– Полковник Даниил Данин, командир Тессианского флота.

– Лечь в дрейф.

Мы выключаем двигатели и медленно плывем по инерции.

И тогда я замечаю, чем занимаются имперские корабли.

В верхних слоях атмосферы мечутся сияющие шары цертисов. И кружатся маломощные воронки Тракля, сжигая разреженный стратосферный газ. Идет охота. Саша смотрит на это с ужасом, сжимает кулаки.

– Идиоты!

– В цертиса не так-то просто попасть, – успокаиваю я. – Я все попытаюсь объяснить командиру эскадры. Пока больше ничего сделать не могу.

Саша смотрит на меня чуть ли не с ненавистью. Я отвожу глаза.

– Ты хочешь, чтобы я стрелял по своим?

– Это они свои? Нас всех расстреляют, у нас же у всех Т-синдром!

Он говорит то, о чем думают все Преображенные на моих кораблях.

– У меня тоже Т-синдром, – говорю я. – Надеюсь, что сначала нас выслушают.

– А если нет?

– Тогда погибнем не только мы – погибнет Кратос.

И происходит непредвиденное. Стая цертисов уходит от планеты и устремляется к нам. Странно смотрятся их ломаные траектории, словно положения броуновских частиц, соединенные призрачными светящимися линиями. Я почти не сомневаюсь, что последнее не более чем оптический эффект: цертисы просто исчезают в одном месте и появляются в другом.

Их преследуют, вокруг них вращаются гиперпространственные воронки и сияют потоки аннигиляционного излучения, но не проходит и минуты, как мы оказываемся окруженными их сияющими телами.

– Прогоните от себя эту нечисть! – орет мой собеседник на имперском линкоре.

– Это не нечисть, – отвечаю я. – Цертисы не причинят вам вреда.

Я имею право на это заявление. Я говорил не только с Сашей Прилепко, другие освобожденные мною теосы подтвердили его слова.

– Я буду стрелять! – кричит командир имперцев.

– И уничтожите флот, который я привел для Кратоса?

Молчание.

Тем временем цертисы обходят нас и прикасаются к обшивке кораблей, замирают, словно приклеенные. С имперских линкоров этого не увидеть, зато прекрасно видно мне.

Цертисы начинают уменьшаться в размерах и исчезают вовсе.

– Смотрите! – кричит Юля.

Я оборачиваюсь.

На стене рубки вырастает сияющий шар и срывается вниз. Вращается, вытягивается по вертикали и становится женщиной в длинном платье и со светящимися волосами под белым покрывалом.

Голос скорее звучит во мне, чем раздается в воздухе:

– Мы просим вашей защиты.

Я уже видел эту женщину в своем сне, я слышал этот голос, кажущийся изначальной песней Вселенной.

Какая защита! Нас бы кто защитил! Наши жизни висят на волоске, за нашу свободу никто не даст ни копейки. Как же вы не вовремя!

– Мы даем вам нашу защиту, – говорю я и предлагаю всем последовать моему примеру. Передаю через Преображенных, опасаясь пользоваться устройствами связи. – Сейчас здесь будут представители империи. Вы сможете спрятаться?

Сияющая женщина улыбается и подходит ко мне. Ее ступни не касаются пола.

– Сможем, – говорит она и касается моей руки.

Голова начинает кружиться, ноги становятся ватными, странное ощущение в тыльной стороне кисти: словно что-то всасывается под кожу, но боли нет. Холод сменяет тепло, и то, что слилось со мной, растворяется в крови и течет по сосудам к сердцу. Тело цертиса истончается, становится прозрачным, и вот уже его нет.

Я окружен белым сиянием, но и оно бледнеет и наконец гаснет. Слабость уходит, ощущение невиданной полноты и силы: горы сверну.

Саша, усмехаясь, смотрит на меня:

– Ну как? Я ведь тебе не все рассказал. Береги теперь своего цертиса!

– Где цертисы? – запросили имперцы.

– Улетели, – весело ответил я. – Можете послать корабль, чтобы он облетел вокруг нашего флота. Это вас убедит?

– Убедит.

Битый час мы наблюдали за полетом трех кораблей-шпионов, пока наконец к нам не пристыковался имперский бот.

В центр управления, склонив голову в дверях, зашел высокий незнакомый офицер, судя по нашивкам, полковник. Значит, командующий флотом остался на линкоре. Ну, конечно, много чести. Подумаешь, привести Тессианский флот!

На рукаве – изображение возрождающегося из пепла феникса – символ империи. Ну, наконец-то дома, подумал я.

– Кто здесь главный? – осведомился он.

– Я, полковник Даниил Данин, – сказал я. – С кем имею честь?

– Полковник Григорьев, – буркнул офицер. – Вы находитесь в розыске по обвинению в предательстве, господин Данин.

– Я не бегу, – заметил я.

– Вы арестованы.

Я обернулся к Юле.

– Принимай командование!

Она умоляюще посмотрела на меня.

– Думаю, что это ненадолго, – сказал я и сделал шаг вперед.

Отдал полковнику Иглу Тракля. Он с нескрываемым удивлением уставился на это оружие. Даже в имперской армии не так часто видят его ручные образцы.

– Поддерживай связь с Германом Марковичем, – сказал я Юле. – Он сможет дать дельный совет.

Григорьев поднял глаза, посмотрел на меня, потом на Юлю.

– Здесь генерал Митте? Он пропал на Тессе две недели назад.

– Он с нами.

– Я могу с ним связаться?

– Конечно.

Не знаю, о чем он говорил с Германом, но после этого разговора стал много любезнее.

– Пойдемте, полковник. Надеюсь, все скоро выяснится.

Я сижу в комнате рядом с гауптвахтой линкора «Святой Владимир» имераторского флота Кратоса, что вызывает не самые приятные ассоциации. Напротив меня военный следователь, зовут Петр Яковлевич. Он довольно молод, но всеми силами пытается доказать собственную значимость, что меня откровенно смешит. Наверняка младше по званию.

От его перстня связи отделяется маленький серебряный шарик и плывет ко мне. Я беру его из воздуха.

– Это постановление о допросе, – поясняет следователь. – Ознакомьтесь.

Я смотрю текст. Даже придраться не к чему! Дано командиром эскадры генералом Хлебниковым. Имеет право, здесь он высшее должностное лицо.

Это куда больше напоминает нормальную юридическую процедуру, чем безобразие, происходившее на Светлояре, и я несколько успокаиваюсь. Даже если Владимир Страдин чувствует себя настолько прочно, чтобы засадить героя, приведшего на Кратос Тессианский флот, при нормальном ходе процесса у меня год в распоряжении, а за год уж точно кто-нибудь умрет: либо я, либо принц, либо ишак, либо господин Страдин.

Все-таки расстрелять человека без суда и следствия можно только на достаточно большом расстоянии от Кириополя, даже если у него Т-синдром.

– Устройство связи снимаем, – говорит следователь. – Сюда.

Я кладу перстень на стол. Снова ужасное ощущение глухоты, как на «Святой Екатерине», только теперь я чувствую, что легко пробью его без всякого устройства связи. Это уже не стена между мной и Вселенной, это легкая дымка. Достаточно коснуться энергии Аджны, и она растворится.

– Пересядьте в кресло и наденьте это, – Петр Яковлевич кладет передо мной простое кольцо из темного металла, украшенное маленьким фениксом, чуть темнее самого кольца.

Я усмехнулся. Кольцо отдаленно напоминает императорское или кольцо Принца Империи, те, конечно, из золота и с рубинами, но феникс тоже присутствует.

Беру кольцо, пересаживаюсь в кресло, до отвращения напоминающее зубоврачебное.

Мне нечего скрывать, кроме того факта, что люди на моих кораблях почти поголовно заражены Т-синдромом. Тогда нам точно не дадут посадку. Эй, цертис! Ты случайно не умеешь обманывать допросные кольца? Как бы мне это скрыть, при этом честно выложив остальное?

– Вместо устройства связи? – спрашиваю я следователя.

– Все равно. Главное, чтобы плотно охватывало кожу.

– Хорошо.

Кольцо довольно большое, с безымянного спадает, честно натягиваю на средний. Я бы мог плюнуть на эту процедуру и переместиться отсюда на любой из своих кораблей, да хоть на Кратос. Я бы мог разнести эту посудину к чертовой матери без всяких Игл Тракля, я чувствую себя сильным, как никогда! Но не за тем я привел сюда Тессианский флот, не затем вернулся на осудивший меня Кратос. Я хочу оправдаться и получить прощение, ежели в чем виновен. Мне надо проявить добрую волю, что я и делаю.

– Руку на подлокотник, – говорит следователь.

Холодный металл касается ладони, из подлокотника выстреливает белый пластиковый шнур и обхватывает запястье, растекается широкой манжетой.

– Без этого можно было обойтись, – замечаю я.

– Так надо, – говорит Петр Яковлевич.

– Хорошо.

– Теперь расслабьтесь.

Тело наливается слабостью. Допросное кольцо теплеет и, видимо, начинает работу. Интересно, я пойму, какую именно информацию оно из меня качает?

Пойму. Внешний мир почти исчезает, и перед глазами сменяются картины моей жизни на Светлояре. Никакие тормоза не работают вообще. Я спокойно и как-то отстраненно понимаю, что ничего не смогу скрыть. Краем глаза вижу, как Петр Яковлевич улыбается в усы, выслушивая мои шуточки в адрес императора, и в конце концов чуть не прыскает со смеху.

Доходим до моего первого ареста и сцены расстрела, я снова чувствую пластиковые наручники на запястьях и ствол дерева за спиной.

Следователь хмурится. Картинка застывает и не желает меняться дальше.

– Что-то не так? – спрашиваю я.

– Блокировка, – говорит следователь.

Я пытаюсь развести руками (не получается, одна привязана), пожимаю плечами, имея в виду, что я тут ни при чем.

– Верю, – кивает он. – В предательстве вы невиновны. Вы пока отдыхайте, я доложу результат начальству. Потом снимем блокировочку.

Я прикрываю глаза и пытаюсь освободить голову от мыслей. Не получается. Проклятая желтая обезьяна, о которой ни в коем случае нельзя думать!

– Т-синдром был доказан? – как ни в чем не бывало спрашивает следователь.

– Он очевиден, – лениво думаю я.

– Я не заметил никаких явных признаков Т-синдрома, по крайней мере в том, что мы просмотрели. Он не мог быть причиной вашего первого ареста.

– Значит, знает, что это, – думаю я. – Был третий уровень секретности.

– Уже никакой, – замечает Петр Яковлевич. – Шила в мешке, знаете ли… Кстати, если у вас Т-синдром, почему вы не с метаморфами? Почему привели флот?

– Преображенные обладают свободой воли. Большинство из них с теосами только потому, что здесь им грозит смерть.

– А вы?

– Для меня важнее Кратос.

Открывается дверь. Следователь вскакивает и вытягивается по струнке.

– Здравия желаю, Ваше превосходительство!

В камеру входит дородный человек с обильной сединой в волосах, грубоватыми чертами лица и умными глазами. Генерал Хлебников, понимаю я. Кажется, я где-то видел его фотографию.

– Полковник Данин невиновен в предательстве, – торопливо докладывает следователь. – Более чем невиновен.

Генерал кивает.

– Получил ваш доклад, Петр Яковлевич. Мы уже оформили отвод обвинения и отослали на Кратос. А что же может быть более?

– Я впервые вижу человека, который под допросным кольцом говорит, что для него важнее Кратос!

– Чего важнее?

– Собственной жизни.

Генерал усмехается, кивает.

– Идите, Петр Яковлевич, а мы с молодым человеком поговорим.

– Ваше превосходительство, с момента фиктивного расстрела на Светлояре информация заблокирована. Разве мы не будем снимать блокировку и продолжать допрос?

– Нет, не будем.

Генерал тяжело опустился на стул рядом со мной.

– Получен личный императорский приказ срочно прекратить все допросы, – продолжил Хлебников. – Парень обладает информацией, к которой ни у кого из нас нет допуска. Мы, похоже, и так узнали лишнее. Иди!

– Да, Святослав Игоревич.

Следователь торопливо вышел, а генерал склонился ко мне.

– Эх! Попало мне из-за тебя, парень. Что же ты молчал про уровень секретности?

– Для меня это новость, Ваше превосходительство.

– А вот и врать начинаешь. Петька на тебя не жаловался. Допросное кольцо-то у тебя на пальце, а сигнал ко мне приходит, на устройство связи. А ты думаешь одно, а говоришь другое. Пятый уровень секретности, значит? – он усмехнулся.

– Это уровень секретности моего дела, не знаю почему.

– Ладно-ладно, снимай игрушку. Сам-то сможешь или совсем ослабел?

– Смогу.

Я стянул с пальца кольцо и отдал Хлебникову. Он освободил мне запястье от манжеты.

– Ваше превосходительство, император подтвердил отвод обвинения?

– А куда ему деться, парень? Процедура-то гласная.

Спустя несколько часов я управлял вхождением Тессианского флота в стратосферу Кратоса. Нам дали посадку!

Ковровой дорожки не постелили, но журналисты умудрились просочиться к кораблям через считанные минуты после приземления. Пожалуй, это хорошо. Огласка мне на руку. Обвинение снято, но это только первый слой правды. Есть и второй: у меня Т-синдром, и императору об этом известно. Очевидно, не ему одному. Я подумал, что наверняка есть и третий слой правды, и четвертый, и пятый…

Близится вечер. Рыжее солнце клонится к закату, тепло, легкий ветер шевелит волосы.

Кратос…

Дом. Родина. Как ты меня примешь? Как ты примешь всех нас? Как ты примешь обреченных, вернувшихся к тебе?

Больше всего я боюсь, что нас засадят в карантин, и я ничего не успею сделать. Я бы на месте Страдина поступил именно так. Мы явились с зараженной планеты. Хорошо если ему хватит выдержки сгоряча не спалить здание, где нас запрут.

– Сделайте заявление для прессы! – орет ближайший журналист.

– Я прошу немедленной аудиенции у императора, – говорю я. – У меня есть для него информация, которая слишком важна, чтобы медлить. Речь идет о судьбе империи.

– Что вам стало известно?

– Я скажу об этом только императору.

Интересно, чего он испугался, когда велел прекратить допрос?

На перстень связи упал репортаж о моем прибытии, я иду к дверям космопорта и одновременно смотрю на себя со стороны и слышу свой голос. Рядом со мной Юля, Герман, Саша Прилепко, Анатоль. Следом идут остальные. Когда двери разъехались в стороны, я уже просматривал первую статью о нашей посадке, поражаясь оперативности журналистской братии.

Космопорт Кратоса построен добрых три сотни лет назад, когда корабли еще шумели, загрязняли воздух и доставляли прочие неприятности, так что до столицы от него километров сто. И никаких строений ближе чем в пятнадцати километрах, кроме оборудованных мест для посадки гравипланов и вертолетов, центра управления и самого здания космопорта – только лес и поля.

Перед выходом из здания всегда многолюдно, огромная площадь заполнена воздушным и наземным транспортом. Но сегодня она напоминает море в наивысшей точке прилива или реку, вышедшую из берегов.

Я шагнул на тротуар перед площадью и едва подавил в себе желание тут же остановиться. На каждом втором гравиплане – феникс, возрождающийся из пепла. Нас ждут.

От ближайшего гравиплана отделились двое, одетые столь строго и серо, что у меня не возникло ни малейшего сомнения в наименовании ведомства, которому они имеют честь служить.

– Господин Данин?

Я кивнул.

– Вы пойдете с нами.

С его кольца стек серебристый шарик, я взял его из воздуха и убедился в их полномочиях сотрудников службы безопасности Кратоса. Ордера на арест послание не содержало, однако я сказал:

– Да, конечно.

Обернулся к своим людям и через устройство связи попросил не сопротивляться. Они усмехались горько и разочарованно. Да, я понимаю. Из тюрьмы в тюрьму, только семь дней свободы.

– Ждите! – приказал я.

Ждите! Верьте! Надейтесь! Мы еще успеем стать изгоями без права обжалования приговора.

Улыбнулся Юле, кивнул Герману и Саше.

– Все в порядке.

Открылась дверь гравиплана, первым вошел один из службистов, я последовал за ним, сиденье почти не прогнулось подо мной – аскетическая традиция военного ведомства. Рука коснулась грубоватого черного дерматина. Второй службист сел рядом и захлопнул дверь.

– Куда летим? – насмешливо спросил я, когда мы оторвались от земли.

Они выдержали долгую паузу. Вряд ли с садистской целью. Скорее получали информацию через устройства связи.

– Государь согласился принять вас, – наконец сказал службист справа от меня.

Я вознес короткую молитву. Слава богу! Первый раунд моей сумасшедшей игры ва-банк я выиграл.

Император Владимир Страдин предпочитает давать аудиенции в кабинете с массивным дубовым столом, старинными креслами, позолотой на стенах и знаменем империи. По-моему, традиция отвратительная. Я чувствую себя не в своей тарелке и с тоской вспоминаю Анастасию Павловну, принимавшую визитеров в саду и вершившую государственные дела во время прогулки.

Страдин одет скромно, без шитья, золота и прочих украшений, что откровенно контрастирует с роскошной обстановкой кабинета. Император прям, спокоен, только руки, сжатые в кулаки, лежат на столе. Я никогда не понимал, что он за человек, искренен он или играет. Лицо самое обычное, вытянутое, с длинным носом, тонкими губами, маленькими, глубоко посаженными глазками – тысячи таких лиц. Не красив, не некрасив. И всегда спокоен и уравновешен, как транспортный корабль под охраной флота. Наверное, это хорошо для императора, но я не вижу, кто он на самом деле, что думает, чего хочет. Где та искра внутри него, что зовется душой? Она у него есть?

Он предлагает мне сесть. Стул с гнутыми ножками и без подлокотников кажется крайне неудобным. На белом знамени Кратоса за креслом Страдина расправил крылья багровый феникс, восстающий из пепла.

Император внимательно смотрит на меня. Эта встреча потребовала от него определенной смелости, он знает, что у меня Т-синдром. Но при всем моем сдержанном к нему отношении надо признать, что ни дураком, ни трусом он никогда не был.

– Я вас слушаю, – говорит Страдин.

– Я бы хотел, чтобы этот разговор остался между нами, по крайней мере, пока вы не решите, что эта информация требует огласки…

– Нас не подслушивают.

– Государь, люди, зараженные Т-синдромом, обладают свободой воли. Автоматически зачислять их всех во враги империи – это ошибка, которая может слишком дорого обойтись. Я видел, на что способны теосы, людям не выстоять одним. Преображенных лучше иметь сторонниками империи, тем более что это возможно. Многие из них оказываются на стороне врагов империи только потому, что здесь им грозит смерть. Если не прекратятся убийства Преображенных, Кратос погибнет.

– Было всего несколько таких расстрелов, и во всех случаях для них были другие основания, кроме болезни, – заметил Страдин. – Господин Данин, сколько зараженных на Тессианском флоте?

– Они не представляют опасности. Через рукопожатие это не передается.

– Сколько?

– Не знаю.

– Вы привезли на планету сотни смертельно больных людей, Даниил Андреевич, и даже не знаете, сколько.

– Эти «смертельно больные» могут спасти империю. И больше никто.

– Так же легко они ее погубят.

– Я понимаю ваш страх, государь. Я слышал о том, что с Т-синдромом не живут больше года, но ни разу не видел тому доказательств.

Сказал и тут же вспомнил странную смерть теоса в доме Алисии. Видимо, Страдин заметил мою неуверенность, уголок тонкогубого рта чуть сместился вверх, изображая намек на усмешку.

– Увидите, – сказал император.

– Быть может, но это не все. Была совершена еще одна ошибка: убийства цертисов.

Императорские брови поползли вверх, но скорее презрительно, чем удивленно: «Ах, так!».

– Преображенные, вступившие в контакт с цертисами, как правило, не переходят на сторону метаморфов, – упрямо продолжил я. – Цертисы не вызывают Т-синдром, напротив, они могут сделать болезнь менее опасной для окружающих.

– Факты говорят о другом.

– Мы пользуемся разным набором фактов. Я доверяю исследованиям, которые велись под эгидой имперской безопасности, но вряд ли ученым удалось поймать цертиса, – я усмехнулся. – А я был на зараженной планете и видел все воочию. Теосы прививают Т-синдром насильно, под видом перерегистрации счетов. Да, большинство зараженных принимают их сторону, но в основном из-за политики Кратоса. Кроме того, они попадают в зависимость от метаморфов. Тот, кто сильнее духом, не принимает новой власти, несмотря на болезнь. И еще это значит, что самопроизвольное распространение Т-синдрома не происходит или происходит слишком медленно, иначе зачем столько усилий по введению возбудителя?

Теперь для Страдина настала очередь усмехаться.

– Вы, наверное, боитесь, что я соберу всех ваших людей в одно место и спалю из Иглы Тракля? Успокойтесь! Если бы только вы! Я не могу сжечь пятую часть населения Кратоса!

– Так значит…

– Значит. У нас теперь другие методы. Мы держим ситуацию под контролем. Коды биомодераторов всех метаморфов хранятся в специальной базе данных. Знаете ли, Федор Тракль изобрел много интересного. Недавно в одной из его тетрадей нашли идею микроскопического устройства, вызывающего аннигиляцию и искривляющего пространство настолько, что излучение минимально. Практически не опасно для тех, кто находится рядом, человек просто исчезает. Управление дистанционное, через биомодераторы. Так что вам тоже предстоит нечто вроде регистрации.

– Понятно.

Я хотел было возмутиться, спросить что-нибудь про отказ, но мне был слишком ясен ответ. Если мы пришли с добрыми намерениями – должны подчиниться.

– Очень хорошо, – сказал император. – В случае перехода на сторону противника устройство активизируется. Ваша идея относительно армии метаморфов против метаморфов показалась мне интересной. У вас есть подробный отчет?

– Да, конечно.

От моего перстня отделился серебристый шарик и поплыл к Страдину. Он взял его из воздуха.

– Здесь и проблема цертисов, – заметил я. – И еще я взорвал электростанцию Версай-нуво, там извинения перед народом и императором, все, что должно.

Страдин усмехнулся.

– На вражеской территории. Зря вы настолько не доверяете мне, Даниил Андреевич. Я вовсе не собираюсь искать предлог для вашего осуждения. Меня ввели в заблуждение относительно вас, и я рад, что все выяснилось, едва ли меньше, чем вы.

Это было сказано так проникновенно, что я чуть не поверил. Только не сходились концы с концами, да и не верю я в добрых малоосведомленных царей.

– Прошу вас забыть это досадное недоразумение, – сказал император. – Тем более что мы собираемся сражаться против общего врага.

– Да, государь. Я уже забыл.

И тут же живо представил пластиковые браслеты на запястьях и дерево за спиной. Не забыл! И никогда не забуду!

Страдин, конечно, уловил фальшь, но и бровью не повел.

– У меня к вам предложение, – сказал он. – Второе кольцо империи пока свободно, а мне бы хотелось иметь помощника и, возможно, преемника. Если вам удастся создать армию метаморфов – оно ваше.

Сказать, что у меня челюсть упала на грудь и глаза округлились – это значит, ничего не сказать. Я просто потерял дар речи.

Император улыбался, любуясь реакцией, а я пытался взять себя в руки и заставить ровно дышать.

– Вы хотите назначить меня принцем империи? – наконец спросил я.

– Я обдумываю этот вопрос.

– Но это невозможно! У меня Т-синдром.

– Грядет большая война, и неизвестно, кто уйдет раньше. Если это буду я, думаю, вы сможете выбрать достойного преемника.

– Спасибо, государь.

– Это не все. Не знаю, что могут значить чины для человека, больного Т-синдромом, но для того, чтобы командовать эскадрой, вы должны быть минимум генерал-лейтенантом. Завтра получите патент.

Поразить меня больше уже было невозможно, так что я только смог пробормотать:

– Благодарю, государь.

Император встал проводить меня. Возле двери улыбнулся и почти положил мне руку на плечо – ладонь замерла в сантиметре.

– Спасибо вам за Тессианский флот!

Я кивнул.

У дверей меня ждали. Те же двое службистов.

– Вы пойдете с нами, Даниил Андреевич.

Я пожал плечами. Пожалуй, эти господа стали любезнее, но я не сомневался в цели нашего путешествия.

Я думаю о господине Страдине и методе кнута и пряника. И то и другое от Владимира Юрьевича имеет поистине имперские масштабы. Правда, пряник он только посулил, зато кнут совершенно конкретен. Мы приближаемся к зданию службы безопасности Кратоса.

Центральный офис СБК находится в непосредственной близости от императорской резиденции и построен в форме додекаэдра, многогранника, составленного из правильных пятиугольников, на одной из таких граней и стоит здание. Похоже на мину на подступах к священному сердцу империи.

Приземляемся на площадку внутри внешнего огороженного периметра, проходим через шлюз во внутренний периметр. На проходной меня дважды прогоняют через детектор запрещенных предметов и дважды обыскивают.

Наконец, заходим в здание и спускаемся вниз, в подвал. Там внизу – лаборатории.

Интересно, по какому принципу работает страдинский кнут? Только ли предательство может стать причиной для активизации устройства, которое мне собираются имплантировать? Что еще? Прекрасный способ легко и без усилий уничтожить всех Преображенных. Чего боится император? Потерять власть после нашей победы? Того, что мы восстанем против него? Зачем, если мы и так обреченные?

Еще открыт путь к отступлению, еще можно отказаться. Может быть, смогу вырваться, двое службистов не соперники. Но тогда уничтожат остальных, тогда Страдин даст тот самый залп из Иглы Тракля, которого я так опасаюсь и возможность которого он отрицает.

Перед нами растаяла матовая дверь одной из лабораторий – я отметил, что технологии здесь выше, чем на Тессе, – и шагнул внутрь.

Нас встретил невысокий молодой человек, видимо врач.

– Добрый день! Проходите!

Удивления не выразил и вопросов не задал, значит, предупрежден. От перстня одного из моих провожатых отделился серебряный шарик и полетел к нему. Молодой человек взял его, кивнул и обернулся ко мне.

– Господин Данин, расстегните, пожалуйста, рубашку и идите сюда.

Мы оказались в маленькой комнатке, отделанной зеленым кафелем. У дальней стены кресло, похожее на допросное, и шкаф с непрозрачными дверцами.

– Отвернитесь, пожалуйста!

Я послушался. За спиной раздался щелчок, потом еще один. Вероятно, открывали кодовый замок.

Врач поднес инъектор к той точке на груди, за которой находится сердце и чакра Анахата, что позволяла мне вытаскивать людей чуть не с того света, чакра любви и милосердия.

Боли практически не было, только дискомфорт где-то в районе сердца, ощущение чужеродного тела размером с булавочную головку. Или я выдумываю, и почувствовать это невозможно?

– Теперь немного об устройстве, – сказал сотрудник Центра. – Оно крепится к основанию предсердия, и вы будете его чувствовать, потому что не должны забывать о нем. Устройство входит в контакт с вашими биомодераторами и может работать в режиме допросного кольца. Это не значит, что вы должны жестко контролировать свои мысли. Случайные спонтанные желания не смогут вам повредить. Решение об аннигиляции будет приниматься только на основе серьезных данных, доказывающих факт предательства.

Я молчал. Значит, еще и идеальный шпион! Эта штука практически сводила на нет всю привлекательность страдинского пряника.

– Вы поняли? – спросил врач.

Я кивнул.

– Да, я понял.

– Хорошо, можете идти.

Я получил генеральский патент на гербовой бумаге с радужными фениксами, почти такой же, как постановление о моем аресте, даже подписанный той же рукой. Так я перепрыгнул через два класса табели о рангах.

Я навестил родителей, ни словом не обмолвившись ни об одном из страдинских «подарков», промолчал бы и о генерал-лейтенанте, да об этом уже было объявлено. Затем выяснил, что с остальными моими людьми, и снял квартиру неподалеку от университетского городка.

Пока все шло нормально, если, конечно, можно считать нормальной установку всем Преображенным таких же «устройств». Но пока все живы.

Только к полуночи я добрался до дома и остался наконец один.

Квартира на пятнадцатом этаже, за окном видны огни студенческого городка и темный городской парк. Несмотря на сумасшедшие последние сутки, я нисколько не чувствую себя усталым.

Сам по старинке вскипятил себе чай, заварил по всем правилам, сел у окна с видом на университет. Сколько я так просижу? Заснуть не смогу, можно не пытаться. Надо действовать и прямо сейчас, ночь – лишь досадная помеха.

И тут меня обожгла мысль, которая несколько часов была прочно упрятана в подсознание. Цертис! Инопланетное существо, живущее в моем теле. И меня охватила паника. Если я об этом подумал – значит, это стало известно службе безопасности.

Я коснулся рукой окна и тут же отдернул ладонь, опасаясь расплавить стекло. Кисть руки окружает знакомое белое сияние. Оно стекает с пальцев и падает на пол серебряным потоком, и вместе с ним уходит энергия. Подступает слабость. Сияние вырастает, поднимается и превращается в женщину, которая с каждой секундой становится все материальнее. И наконец серебряная нить, связывающая цертиса и меня, истончается и исчезает. И мир меркнет.

Утро. Солнечный свет бьет сквозь огромные окна, украшенные по верху палевыми витражами в стиле японских ширм. Сажусь на кровати и не сразу понимаю, что я дома, в снятой накануне квартире. Рядом сидит цертис и улыбается.

– Доброе утро, Даниэль, – поет она в моей голове.

Я знаю, что понятие пола к цертису неприменимо, но раз уж ему угодно быть женщиной – пусть будет «она».

– Сколько я был без сознания?

– Ты спал. Четырнадцать часов.

Устройство связи услужливо подсказало время: три часа пополудни. Я вскочил с кровати и бросился одеваться. Цертис насмешливо смотрит на меня.

– Куда ты торопишься?

– Это же ужасно! Я потерял столько времени!

– Успокойся, тебе надо было выспаться.

Я посмотрел на цертиса и вдруг понял, кого она напоминает. Я был когда-то на Старой Земле. Там, в Риме, в храме Святого Петра есть скульптура Микеланджело: юная Мадонна, обнимающая мертвого Христа. Если бы распятый ожил и лицо Богоматери озарила улыбка – это была бы моя цертис.

– Ты очень красивая, – сказал я.

– Ничего не бойся, – улыбнулась она. – Нас не услышат. Это я поставила блок на твою память после Светлояра. Микроаннигилятор тоже можно заблокировать.

– Значит, я свободен?

– Разве ты не был свободен? Или ты собирался предать?

– Нет.

– Тогда ничего не изменилось.

– Я бы не хотел, чтобы им стало известно о тебе.

– И не станет. Мысли и слова можно скрыть, но предательство полководца скрыть нельзя. Я не знаю, сработает ли тогда микроаннигилятор. Об этом знает только Теодор Тракль.

– Федор Тракль умер более века назад, – заметил я.

– Что есть смерть?

Я не расположен вести философские разговоры.

– Лучше расскажи о цертисах, – попросил я. – Кто вы?

– Ты думаешь, что этот вопрос легче, чем вопрос о смерти?

– Я постараюсь понять.

Она встала, взяла мою руку, и меня пронзило непонятное чувство, которое мне уже приходилось испытывать: то ли боль, то ли наслаждение, то ли смутное воспоминание о чем-то прекрасном и навсегда утерянном. Оно напоминает дежавю и возникает внезапно, в любой момент, в любой обстановке, и так же неожиданно исчезает непонятно куда. И теперь передо мной словно приоткрылись небесные врата.

Мы пошли на кухню.

– Закажи себе обед, – сказала она. – Это долгий разговор.

Я коснулся рукой панели управления доставкой еды, и устройство связи запросило яичницу с колбасой и кофе. Через несколько секунд заказанное блюдо уже дымилось на подносе. Я перенес его на стол и вопросительно посмотрел на цертиса.

– Мне не надо, – улыбнулась она.

– Так кто вы?

– Человечество давно знает о нас. Древние евреи называли нас ангелами, греки – богами, китайцы – духами, японцы – ками. Мы направляли, поддерживали и оказывали покровительство. Теперь нас называют цертис и считают почти равными себе, всего лишь инопланетянами. Это не совсем так. Да, мы живем не только на Земле, мы живем во Вселенной. Но и Старая Земля, и Кратос, и Тесса, и Дарт, и другие песчинки мироздания так же дороги нам, как и все остальные.

– В это трудно поверить.

Она пожала плечами.

– Я не требую веры. Ты спрашивал.

– В чем ваша цель?

– Мы сами – цель. Человек может стать цертисом более того, он должен им стать.

– Метаморфы? Они и есть будущее человечество?

– Нет. Они те, кто перестали быть людьми, но не смогли стать нами. Это тупиковый путь.

– Значит, не болезнь?

– Мы не знаем причины. На протяжении веков цертисами могли стать единицы. Прежде чем спасать человечество, ты должен понять, что произошло.

– Человечество нуждается в спасении? Т-синдром смертелен?

– Что есть смерть? – улыбнулась она. – Мы опять пришли к этому вопросу.

– Исчезновение, – сдался я.

– Тоже не определение, – сказала она. – Но я понимаю, что ты имеешь в виду. Да, нам известно несколько таких случаев.

– Где мне искать причину?

– Думай. У нас есть предположения, но я пока умолчу о них, чтобы ты не был связан. Может быть, ты заметишь то, что мы пропустили.

– Как я могу заблокировать микроаннигилятор?

– Просто пожелай. Часть меня осталась в тебе. Представь, что твое сердце окружает светящийся шар, и они ничего не услышат.

Яичница давно уничтожена, на дне чашки остыли остатки кофе.

– До свидания! – сказала цертис.

И ее образ стал расплываться и исчезать, пока вся комната не наполнилась серебристым сиянием, которое вскоре поблекло и угасло совсем.

Процесс «регистрации» шел медленно, выпускали по нескольку десятков человек в день, так что я получил короткую передышку и решил навестить моих столичных знакомых.

Первым в списке был мой друг поэт Никита Олейников. Я ничего не знал о его судьбе с момента ареста Хазаровского.

Но связаться с Никитой не составило никакого труда, и я порадовался, что с ним все в порядке.

– Не совсем, – сказал он. – Я переехал, увидишь. Залетай сегодня вечером.

И он сбросил мне на устройство связи адрес и карту.

Новое жилище поэта представляет собой грязную мансарду в бедной части Кратоса.

Олейников шутовски кланяется:

– Добро пожаловать, Ваше превосходительство!

Я медлю, пораженный нищетой обстановки.

– Ну, что стоишь? Заходи! – говорит он и разводит руками. – Как видишь!

Никита высок, грузен, широкоплеч – гора, а не человек. И голос под стать – громовой, почти шаляпинский. Крупные черты лица, крупный нос, большие руки. Волнистые волосы до плеч, никогда не знавшие косы и банта и, по-моему, нерегулярно встречающиеся с расческой – обычай вольнолюбивой богемы.

Над письменным столом два портрета: парадный портрет покойной императрицы и портрет Леонида Хазаровского в полный рост. На последнем опальный вельможа – еще блистательный царедворец в роскошном придворном платье и с тростью. Высокий лоб, брови вразлет, карие глаза, правильный тонкий нос, чуть пухлые губы. Красив, чертяка! Анастасию Павловну можно понять.

Посреди убогой мансарды портреты кажутся иконами, украденными из соседнего храма.

– Ты часом свечки перед бабой Настей не жжешь? – интересуюсь я.

Никита поднимается в полный рост, выпрямляется и делается столь страшен, что я отступаю на шаг.

– Она тебе не «баба Настя», а Великая Императрица Анастасия Павловна! – гремит он.

Я кивнул.

– Она и для меня Великая Императрица. Просто пока была жива, я от тебя только «баба Настя» и слышал. Извини.

– Дурак был, – сказал Никита. – Пока имеем – сам знаешь. Ты садись!

Он тяжело опустился напротив меня, и на столе возникла бутылка красного вина и два сомнительной чистоты бокала, извлеченные из-под стола вместе с бутылкой.

– Тессианское? – поинтересовался я.

– Обижаешь. Настоящее венгерское. Со Старой Земли. У меня еще две бутылки – берегу для таких случаев.

Выпили.

– Двадцать человек по делу арестовано, – сказал Никита. – И, думаю, этим не кончится.

– По делу Хазаровского?

– Естественно. А по какому же?

– А тебе-то что? Ты ни бизнесом, ни политикой никогда не занимался.

– Поэту невозможно уцелеть, когда стреляют в каждого второго[1], – процитировал Никита.

Не дожидаясь меня, выпил еще.

– Хазаровский человек был, понимаешь? Человек! Нет, не ангел, я не утверждаю. Может, себе в карман и клал. Как дела ведут в колониях – сам знаешь. Но Леонид Аркадьевич не только под себя греб, он не только брал – он отдавал. Науку финансировал, образование, литературные премии учреждал, художников подкармливал. А этому ничего не надо! Ладно, поэты. Мы, допустим, люди бесполезные. Но при нем скоро академиков по чердакам расселять начнут. Ты слышал когда-нибудь, чтобы он что-нибудь хорошее сделал? О злоупотреблениях слухи ходили, было. А о благотворительности что-то нет. Зато теперь поют коллективные гимны! Вместо молитв! По пять намазов на день!

– Народ его любит, – заметил я.

– Народ – это коллективный мазохист, – сказал Никита. – Ради иллюзии защищенности он готов позволить сделать с собой все что угодно. Только иллюзии, заметь! Нет никакой надежной твердой руки господина Страдина – одна пропаганда. И колонии теряем одну за другой, и терроризм, и война, и беднее стали, что бы там ни говорили, – он обвел глазами убогую обстановку. – Вот, смотри, очевидное доказательство. А ты встречался с этой сволочью! Смиренно просил аудиенции!

И он выпил еще, видимо, намереваясь уговорить бутылку в одиночку.

– Я не со сволочью встречался, а с императором, – заметил я. – И Тессианский флот привел Кратосу, а не господину Страдину. Я империи служу, а не тому, кто сидит на троне. Есть родина, понимаешь?

– Ох! – простонал Никита. – Второй Хазаровский! Тоже все говорил, да я – патриот, да я не хочу эмигрировать, да родину не унесешь на подошвах сапог! Его же предупреждали – беги. За полдня, за час, за четверть часа. Нет! Мы Родину любим. Ах, Великий Кратос! На тебе веревочку, на тебе мыло, подвесь меня, любимый, на солнышке! Или под нож, или под топор – тоже выход. И станет небо голубым от нашей крови голубой![2].

– Станет, – серьезно сказал я.

Никита шумно вздохнул и возвел глаза к небу.

– Вы неисправимы, Ваше превосходительство! И где теперь Хазаровский? Нет его!

– Почему же нет? Вроде жив пока.

Я допил вино и вылил себе остатки.

Никита кивнул, наклонился под стол и извлек оттуда бутылку водки «Страдинка».

– Никогда бы не стал пить эту гадость, да дешевая, – сказал он и плеснул себе в бокал из-под вина. – Да, жив пока. Но это ненадолго. Не дадут ему выйти оттуда, несмотря на все заявления о том, что у него нет политических амбиций и после тюрьмы он намерен заниматься исключительно благотворительностью. Как только шумиха спадет – так и придушат тихонько, а потом объявят об инфаркте, и никто не поморщится. Что, заткнешь меня, Ваше превосходительство? А, патриот?

– Не заткну. Любить Родину не значит льстить ей. Но ты преувеличиваешь, по-моему.

Он опрокинул бокал и налил еще.

– Ты наливай, Данька. Ничего, пить можно.

Я последовал его примеру.

– Преувеличиваю, говоришь? – усмехнулся он. – А сам-то? Я слышал, тебя чуть не расстреляли.

– У меня Т-синдром.

– Я в курсе. А когда он начался?

– Уже после этого, на корабле.

– Вот-вот. И откуда же о нем узнали?

– Вероятно, есть какие-то косвенные признаки, по которым можно поставить диагноз раньше, чем болезнь начнет проявляться в полной мере.

– Есть такие признаки: цертис неподалеку летал, свечение углядел кто-нибудь или обожженное дерево, где ты на него опирался. Только по косвенным признакам не расстреливают. По косвенным признакам задерживают и назначают разбирательство. Я видел эти дела. Вот если бы тебя сразу на корабль погрузили без всяких фиктивных казней – было бы все путем. А так – нестыковочка.

– И что ты об этом думаешь?

– Думаю, что в твоем деле были подложные показания. И твой Т-синдром здесь вообще ни при чем. А потом подлог выяснился, и Страдин решил повременить. Вот так.

Я выпил водки и закусил ломтем черного хлеба.

– И кто, ты думаешь, на меня донес?

– Это тебе лучше знать. Но вот что могу сказать совершенно определенно: Страдин обрадовался этому доносу, как дару небес, и тут же за него схватился. На кой черт ему оппозиционный губернатор! И расстрелять тебя побыстрее, думаю, тоже его идея. Только заступился кто-то или скорее подлог стал известен, пусть даже в узком кругу.

– Можно было просто не назначать меня губернатором. Прислать своего.

– Слишком явная несправедливость. Ты же все это начинал. Твоя планета.

– Казнь все равно выглядит большей несправедливостью.

– Не скажи. Предательство есть предательство. Главное, чтобы народ поверил. И оправдываться будет некому.

– Ну, может быть, – сказал я. – Не сходится только одна деталь. У моего дела пятый уровень секретности.

– Какой? А ты не путаешь?

– Вряд ли.

– Ну-у, тогда не знаю. Но Т-синдром уж точно ни при чем.

Мы расслабились, закурили. Никита перекочевал на диван и улегся на подушки. В сигарете – марихуана.

– А знаешь, – сказал он. – У меня страдинский портрет тоже есть. В нужнике. Тебе не надо?

– Пойду, полюбуюсь.

Светлый образ Владимира Юрьевича имеется здесь в двух экземплярах: один в виде дешевого печатного плаката над бочком, и второй – на внутренней стороне унитаза. Я подумал, что перевод голографического изображения на керамику стоил Никите немалых денег, которые можно было бы потратить на жилье. Но видимо, удовольствие каждый день испражняться на императора оказалось для Никиты ценнее.

– Съезжай отсюда, – сказал я на прощание. – Я перевел тебе деньги.

Никита поморщился. Вероятно, перстень связи уже сообщил о приходе денег и их количестве.

– Страдинские? – спросил он.

– Мои.

– Спасибо. Будет возможность – отплачу.

Я кивнул.

Около часа ночи. Возвращаюсь от Никиты. Гравиплан замедляет движение: внизу видны огни студенческого городка. Я насмешливо думаю о том, передаст ли имплантант сообщение Страдину об особенностях сортира Олейникова. Да пусть любуется! Никите терять нечего, не посадят же его за это! А я ему нужен – так что пусть утрется.

Связываюсь с Александром Прилепко. Ни с Юлей, ни с Артуром я связаться не могу – устройства связи у них отобрали, поэтому выхожу на Преображенного.

– У нас проблемы, Даня, – говорит он. – Я рассказал о свойствах имплантированного микроаннигилятора, о которых ты говорил. Он действительно может работать в режиме допросного кольца?

– Так говорят. Проверить пока не было возможности.

– Ладно. Держись на связи.

– А что за проблемы? – спросил я, но слова ушли в пустоту, Саша обрубил канал связи.

Я сжал губы. Да, конечно, теперь мне не доверяют.

И зря. Серебристая сфера вокруг моего сердца разбухает, становится шире и обретает плоть. Возле пальцев синеватое сияние – работа с энергией Аджны. Дается это легко, почти без усилий.

– Саша, – зову я.

Приходит слабый ответ:

– Да. Даня?

– Теперь можно, говори. Я могу заблокировать эту штуку.

– Я тебя обидел?

– Ты все сделал правильно. Мне надо было подготовиться к конфиденциальному разговору. И злоупотреблять этим не следует – может вызвать подозрения.

– Понимаю. Дело вот в чем. Юля говорит, что не может пойти на установку микроаннигилятора, поскольку обладает информацией, которая не должна стать известной властям.

– Насколько у нее явный Т-синдром? Сможет ли она его скрыть?

– Возможно, да. Если только аннигиляторы не ставят всем подряд.

– Когда ваша очередь?

– Ее можно отодвинуть назад. Здесь слишком много желающих побыстрее вырваться на свободу, которые не прочь с нами поменяться. Так что пара дней есть.

– Я постараюсь помочь, но с одним условием.

– Да?

– Тайна должна быть мне известна.

– Хорошо, передам.

Я заканчиваю разговор уже в лифте, и связь обрывается. Двери отъезжают в стороны, и я шагаю в коридор. Он освещен мягким золотистым светом, в конце – темное арочное окно. Возле моей двери, прямо на полу, кто-то сидит, опустив голову на колени. Я не сразу узнаю его.

– Анатоль?

Он поднимает голову, смотрит на меня. Да, Анатоль ван Линнер, геолог с Дарта.

– Извини, Даниэль, мне очень плохо, и больше не к кому обратиться.

– Что случилось? – спрашиваю я, касаясь радужного шара на двери.

Замок щелкает, дверь начинает открываться.

– Физически плохо, – говорит Анатоль. – Мутит.

– Давай руку!

Я помогаю ему подняться.

– Заходи, вызовем врача.

Он усмехается:

– Какой врач, Даня? Это Т-синдром. У меня уже были приступы.

– Обопрись.

Он опирается на мою руку. Заходим в квартиру, я помогаю ему сесть в кресло.

– Я не знал о приступах, – говорю я.

– Это не сразу начинается. У меня же давно.

Серебряная сфера вокруг моего сердца приобретает зеленый оттенок, истончается и разлетается вдребезги. Зеленое сияние поднимается вверх, втекает в руки и исходит из кончиков пальцев.

– Не надо, – говорит Анатоль. – Чем чаще ты используешь Силу, тем скорее болезнь убьет тебя.

– Ну и плевать.

– Ты все равно не сможешь помочь. Просто я не хотел умирать один.

– Я попробую.

Зеленое пламя стекает ему на грудь и охватывает все тело. Я не понимаю, что с ним, словно передо мной не человек. Я могу только наугад лить в него энергию, и это все.

– Как проявляется приступ? – спрашиваю я.

– Тошнит, бросает то в жар, то в холод, и мир начинает мигать, исчезать и появляться, словно я периодически теряю сознание. А потом – сон. Иногда по двенадцать часов.

Я вспомнил цертиса и собственный четырнадцатичасовой сон.

Энергия Анахаты падает в него, как в бездонный колодец, и я не понимаю, ни на что она расходуется, ни есть ли от этого какой-либо эффект. Я понимаю, что выжат, как кусок сыра в руках хитреца из сказки, пообещавшего выжать камень. Я зря считал себя каменным.

Наконец, его ресницы начинают дрожать, он засыпает.

Я опускаю руки. Жив, слава богу! Укрываю его пледом и иду в свою комнату.

Мне не до сна. Наконец, я нашел работу на ночь – думать. Чтобы справиться с проблемой, надо найти ее глубинную причину – этим и займусь.

Заказываю зеленый чай, голубоватая полусфера в центре стеклянного столика у кровати растворяется в воздухе, открывая поднос с чайником и коричневой чашечкой без ручки. Пью мелкими глотками, одновременно просматривая информацию.

Ее гораздо больше, чем в прошлый раз еще на Ските, когда я пытался понять, что такое Т-проблема. Неожиданностей много. Я начал с истории вопроса. Первый случай Т-синдрома был двадцать три года назад. Юноша из университетской аристократии обратился в медицинский центр Кириополя со странными симптомами: головокружение, тошнота, потери сознания. Юношу звали Валерий Лурье. Проверили работу биомодераторов – в норме. Казалось бы, с болезнью легко справиться и без помощи врачей, симптомы вполне в компетенции биомодераторов, но последние демонстрировали полную беспомощность. Валерия положили на обследование и нашли комплексное поражение организма, картина напоминала лучевую болезнь, но с очень странным течением: без очагов некроза, постоянной рвоты и диких болей. Гораздо легче – только учащающиеся приступы. Юноша прожил в больнице около месяца, а потом исчез. Как? Куда? Так и осталось тайной. В отчете говорилось, что больной обладал способностью предсказывать близкое будущее и притягивал к себе людей.

С каждым годом таких случаев становилось больше. Бросалось в глаза, что все больные принадлежали к аристократии. Новая гемофилия! Причем в первые годы либо университетской, либо научной, либо творческой. Только на десятом году появились чиновники и военные.

Интересно, есть хоть один простолюдин?

Я организовал соответствующий поиск. И меня вынесло на Т-проблему. Были простолюдины. Первый случай на Дарте три года назад. Новая религиозная секта. Я не стал вдаваться в ее философию, что-то эзотерическое. У шестидесяти двух членов секты из двухсот обнаружен Т-синдром. Из них добрая половина простолюдинов. После этого секту запретили. Не помогло. Возникло еще несколько таких сект, куда более многочисленных. Остатки первой секты не отказались от своей религиозной практики – ушли в подполье. Время от времени их арестовывали и штрафовали. Руководителей отправили в Центр психологической помощи Дарта. Там они провели от шести до восьми месяцев. На этот раз их агонии были подробно описаны. Вероятно, пациентов не оставляли ни на минуту. Я живо вспомнил теоса, чью смерть я видел в доме Алисии Штефански. Картина совпадала полностью. Красноватые волны свечения по всему телу, вспышка и исчезновение практически без следа.

Итого, у меня два направления работы. Первое: понять, чем принципиально отличаются представители аристократии от прочих граждан Кратоса, если отвлечься от досужих рассуждений о голубизне нашей крови. Уровень жизни? Уровень образования? Качество медицинского обслуживания? Доступность технических новшеств? Я методично записал все это в файл с названием «Т-синдром», открытый мною в памяти устройства связи.

И второе: повнимательнее изучить новейшие религиозные течения.

Было очевидно, что в сектах Дарта проводилось целенаправленное заражение, как впоследствии на всей планете, а потом и на Тессе. Только этим объясняется наличие больных, не имеющих отношения к аристократии.

Что-то такое должно быть в их обрядах. Сведений на этот счет оказалось в избытке, и я понял – нашел!

Более того, на Кратосе до сих пор действовало несколько сект подобного толка, правда, в полуподпольном режиме. Но проникнуть можно!

За окном светлеет небо. Устройство связи услужливо подсказывает время: половина пятого утра. Надо бы поспать хотя бы часа три. Но есть еще одна проблема. То, что я собираюсь сделать, пожалуй, не слишком красиво, но так будет лучше, я уверен. Пока в моей крови жил цертис, я почти не вспоминал о Юле, и сейчас она казалось мне безнадежно далекой, почти чужой.

Я сделал запрос на имя «Юлия Бронте», и на меня обрушился шквал информации. Я практически сразу понял, что она собирается скрыть. Ладно, помогу, хотя это противоречит моим взглядам. Никогда бы не подумал! Юля смогла меня удивить.

Я встал в восемь часов, выпил кофе и связался с Сашей.

– Как у вас дела?

– По-прежнему.

– Вы вместе?

– В соседних комнатах. Мы здесь с Артуром. Рядом – Юля и госпожа Штефански. Мы можем переговариваться.

– Когда вас помещали в Центр, составлялись ли какие-нибудь списки?

– Да, конечно. Думаю, они в базе данных тюрьмы.

– На каком вы этаже?

– На втором. Северная часть здания. Окна только во внутренний двор, сам понимаешь.

Я задумался. Выходов, собственно, два: пойти на регистрацию, но попытаться избежать ее в последний момент, при этом должна остаться ложная запись о регистрации. Не так уж невозможно. Взятка врачу, обман, гипноз. Я чувствовал себя способным на воплощение любого из этих планов. Сложность даже не в этом. Имплантант наверняка посылает некий постоянный сигнал, который мы не смоделируем, и обман раскроется в считанные часы, если не минуты.

И второе: просто вытащить их из Центра и стереть имена из базы данных. Согласно принципу Оккама, этому плану и надо следовать.

Анатоль все еще спит в том же кресле. Я послал ему на перстень сообщение. Проснется – услышит. В крайнем случае свяжется со мной. Запрограммировал замок на свободный выход и закрыл дверь. Центр психологической помощи Кратоса расположен за городом, полчаса лета. Мне предстоит операция, напоминающая тессианскую, только теперь это надо сделать максимально тихо, незаметно и без жертв. Обнадеживает тот факт, что Центр охраняют исключительно люди. Император не доверяет теосам.

Я оставил гравиплан на посадочной площадке в двухстах метрах от ворот Центра и пошел к проходной. За оградой видны деревья, зато вокруг – ровная полоса без единого куста шириной в полкилометра. Утро. Пахнет хвоей и свежескошенной травой, бледное солнце течет и плавится в ветвях деревьев.

Сердце окружает серебряная сфера, теплая волна поднимается от основания позвоночника к центру живота, кисти рук окружает золотое сияние.

– Вы к кому? – спрашивает охранник, совсем еще мальчик с рыжими волосами и веснушками на носу.

– К Игорю Львовичу Мережко, – любезно отвечаю я (не поленился слазить в Сеть и запомнить имя начальника Центра).

Он внимательно смотрит на меня, не замечая, как струйка энергии Манипуры течет к нему и касается руки. Он инстинктивно отодвигается, но непокорное тело тут же возвращается обратно, поворачивается, как подсолнух за солнцем. Все! Между нами прочная связь, он бессилен сопротивляться. Я сам поражаюсь, насколько легко и изящно у меня получается. До слияния с цертисом я не был способен на подобные фокусы.

– К Игорю Львовичу? – улыбается он. – Да, конечно. Проходите.

Бронированная глухая дверь растворяется передо мной, я шагаю на территорию Центра и понимаю, что значит оставить часть себя, как это сделал цертис. Я знаю, что золотое сияние проникает к сердцу мальчика-охранника и растворяется в его крови. Еще долго он будет пребывать в блаженном непонимании того, что сделал. Потом просто забудет. Останется нечто необъяснимое: то ли воспоминание об утраченном рае, то ли страх с примесью сладости – тот же след, что оставляет в душе цертис.

Подхожу к глухой северной стене Центра. Лучше не оставлять лишних следов. Кладу на нее руку и вызываю Сашу:

– Веди меня. Просто держись на связи.

Прохожу еще шагов двадцать вдоль стены. Здесь! Наименьшее расстояние до моих друзей. Осталось только собрать силы.

Вокруг меня начинает расти белое сияние. В последний момент я вижу патруль, появляющийся из-за поворота и втягиваюсь в стену, одновременно бросая себя вверх. Что они подумают? Наверняка решат, что видели цертиса, если вообще успели что-либо заметить.

Мир мигнул, исчезнув и появившись вновь. Я стою в комнате Юли. И она поднимается мне навстречу. Рядом с ней, на одной кровати, сидит Алисия. Вскидывает глаза на меня. В них не столько удивление, сколько надежда.

Здесь не принято говорить «камера», скорее уж «келья». Комната маленькая, но обставлена вполне прилично, хотя и скромно. Изначально она, скорее всего, была рассчитана на одного человека. Вторую кровать притащили в связи с карантином. На большее уплотнение не пошли, не проклятые метаморфы. Кроме того, присутствует стол, небольшой шкаф и тонкий и слегка вогнутый экран стереотелевизора. У заключенных отбирают устройства связи, и они не могут смотреть телепрограммы без этого старомодного устройства.

– Даня? – неуверенно спрашивает Юля.

– Я сильно изменился? – усмехаюсь я.

– Трудно поверить в то, что человек может вывалиться из стены, даже если видишь это собственными глазами.

Я киваю, поворачиваюсь к Алисии:

– Здравствуйте, госпожа Штефански.

Она с достоинством кивает:

– Здравствуй, Даня. Поможешь нам покинуть это помещение?

– Вам тоже?

– И мне, и Юле, и Артуру.

– Он тоже посвящен в тайну?

– В ее часть. Но и этого может быть достаточно.

– Ну, что ж. Рассказывайте!

– Не здесь, – говорит Юля. – Мы не можем терять время.

– Ну, хорошо. Но, надеюсь, на свободе вы со мной поделитесь.

– Конечно, – улыбается Алиса.

– Тогда дайте мне руки.

Не то чтобы я любопытен, но информация – это власть и безопасность. Не то чтобы я так наивен, чтобы верить обещаниям, но у меня есть, чем убедить Юлю быть откровенной.

Нас окружает белое пламя и заключает в сферу. Две концентрические серебряные сферы: одна вокруг моего сердца и вторая – вовне.

Я делаю шаг в соседнюю камеру, навстречу Саше и Артуру.

Мир исчезает и возникает вновь. Внешняя сфера раскалывается и сияние гаснет. Прямо передо мной стоит Артур и смотрит с удивлением и ужасом, ему еще не доводилось быть свидетелем подобных вещей. Саша спокойнее, но и он потрясен.

– Идите ко мне, – говорю я. – Ближе. Пора убираться отсюда, и побыстрее.

– Ты сможешь нас вывести? – спрашивает Артур.

– Смогу.

– Я бы хотел остаться, – замечает Саша. – У меня появился шанс наконец вернуть легальный статус, и я хочу им воспользоваться, несмотря на цену, которую придется платить.

– Сожалею. Тогда властям станет известно о побеге и существовании некой тайны, – ответил я. – Этого нельзя допустить.

– Ладно, – он кивнул.

– Что-нибудь придумаем, – сказал я, – не беспокойся.

Серебряное сияние окружило нас и бросило за стену здания. Я поднялся на ноги, огляделся. Патрулей не было.

– К стене, быстро! – крикнул я моим спутникам.

Мы прижались к стене Центра, и белое сияние вошло в нее и утянуло нас за собой.

Криминалитет Кратоса Юля знала не хуже, чем Скита, так что к вечеру у всех четверых уже были ложные личности. Алисия Штефански стала Анной Фроловой, Юля – Ольгой Вельской, Саша Прилепко – Александром Павленко, а Артур – Антоном Вельским. Потом я посоветовал им снять квартиры неподалеку от университетского городка: место тихое, недорогое и недалеко от меня. Юля посмотрела обиженно.

– Нет, – объяснил я. – Я не могу поселить вас у себя. У меня Анатоль ван Линнер, он попросил помощи, у него был приступ Т-синдрома. Не стоит посвящать его в это дело.

Юля кивнула, но, по-моему, не поверила. И, честно говоря, была права. Дело не в Анатоле. Нет, просто я ждал возвращения цертиса.

Анатоль встретил меня в дверях. Он проснулся около полудня и давно собирался уходить, но все надеялся дождаться меня. Я предложил ему вина, но он отказался.

– Если можно, лучше чаю. От вина мне хуже.

– Можно, – сказал я.

Попивая чай, я смотрел на него и думал о своих изысканиях в истории Т-синдрома. Я не нашел ни одного случая выздоровления. Череда смертей, не больше года жизни от заражения до исчезновения. И этот молодой человек, который кажется скорее усталым, чем больным, наверняка обречен. Как и я. Как и все мы.

– Ты давно заразился? – спросил я. – Сколько точно?

– Одиннадцать месяцев. Одиннадцать с половиной. Хочешь понять, когда я умру?

– Скорее, когда я умру, – усмехнулся я. – Но, ты знаешь, большинство болезней когда-то считались неизлечимыми.

– У меня слишком мало времени. Это шестой приступ. Больше восьми никто не выдерживает. Шесть – уже очень много. Ты меня вытащил, еще немного – и должна была начаться дезинтеграция.

– Ты это видел своими глазами?

– Много раз. Хочешь, чтобы я рассказал?

Я кивнул:

– Понимаю, что трудно об этом вспоминать, но, может быть, мы приблизимся к решению.

– Это и твое будущее, – усмехнулся он. – Так что мы почти в равных условиях. Ну, слушай! Сам напросился. Приступы начинаются где-то через полгода после заражения. У тебя будут раньше. Ты слишком активно используешь Силу. Бывает, и через месяц – так что готовься. И чем дальше, тем чаще. Сначала то, что ты видел: тошнота, головокружение, потери сознания. Потом – волны красного сияния вдоль тела, словно ты внутри раскаленного кокона, и конвульсии. Первый такой приступ иногда переживают, второй – никогда.

– Ты не сталкивался с тем, что аннигиляционное излучение может спровоцировать приступ? Вообще радиация?

– Не уверен. Во время сражений приступов больше, но чем это вызвано? Возможно, просто стресс.

– Ты никогда не сталкивался с тем, что люди с Т-синдромом жили дольше, чем год?

Он печально улыбнулся:

– Нет, никогда. Впрочем, я знаю о проблеме меньше года.

Наступил вечер, за окном вновь зажглись огни университета. Там какой-то праздник. Небо расцвечено фейерверком: взлетают и исчезают планеты, цветы и водопады, и парит над всем феникс в ореоле пламени. Дано ли будет и нам возродиться? Может быть, это последний фейерверк в моей жизни?

Я проводил Анатоля до гравиплана.

– Будет приступ – сразу связывайся со мной! – сказал я на прощание.

Он кивнул.

Вернувшись, я снова залез в Сеть. Запросил «Тракль, Т-синдром». Ничего, кроме упоминания Игл Тракля как лучшего оружия против метаморфов и цертисов. Я задумался об этом человеке, изобретшем способ справиться с нами. Его называли то новым Леонардо, то новым Ломоносовым, то новым Теслой. Пожалуй, последнее ближе всего к истине: слишком много грандиозных проектов, которые так и не были осуществлены. Тракль познал и славу, и богатство, и конец в сумасшедшем доме. Мания величия. Перед смертью он утверждал, что всемогущ…

Что? Всемогущ?

Как я. Как любой из метаморфов. Ну, почти.

Да, ладно! Бред сумасшедшего. Мания величия – еще не симптом Т-синдрома…

Или оно? Тот самый первый случай! Не понятый и нигде не задокументированный…

Я уже собрался лезть в Сеть за подробной биографией Федора Тракля, но увидел слабое серебристое свечение в углу комнаты и забыл обо всем.

Свечение становится плотнее, ярче и обретает форму. Цертис стоит рядом с моей кроватью. На губах играет улыбка, белое покрывало развевает несуществующий ветер, из-под ткани выбивается серебристая прядь волос. Я протягиваю руку к ее руке.

– Здравствуй! Как давно тебя не было!

– Сутки, – улыбается она. – Всего лишь сутки.

Я чувствую себя рыцарем в замке Грааля. Выходит девушка с таинственной чашей – значит, пора задавать вопросы, но я хочу одного: слияния.

Но ее рука парит прочь от моей руки, как крыло ангела.

– Спрашивай! – поет цертис.

– Это правда, что я скоро умру? Когда ты со мной, я не могу поверить в это.

Она качает головой.

– Мы не знаем. Ищи! Еще есть время.

И касается моей руки. Я сплетаю с ней пальцы и не ощущаю плоти, одно тепло. Кажется, что должен быть холод, в цертисе нет ни капли живого цвета – только оттенки льда: белый, голубоватый, серебристый. Она должна бы казаться призраком, трупом, мраморной статуей. Но все иначе. Я смотрю на нее и понимаю, что это и есть настоящая, истинная жизнь.

На этот раз я хочу быть равным. Тепло Силы поднимается по позвоночнику, минуя одну за другой все чакры. Вокруг меня разгорается и бьется пламя, меняя цвет от красного до фиолетового, светлеет, становится белым. И я уже не понимаю: цертис втекает в меня и растворяется в крови или это я растворяюсь в ней.

Мир начинает мигать, словно я теряю и вновь обретаю сознание. И я проваливаюсь в сон.

Когда я проснулся, на часах была половина второго пополудни. Я вспомнил события позднего вечера и подумал, что, вероятно, у меня был приступ, а цертис мне пригрезился. Но изнутри меня, из сердца, из крови, из каждой клеточки моего тела словно кто-то отозвался. Сладкое щемящее чувство, ощущение присутствия. Я улыбнулся: приступ или нет, но цертис была со мной.

Пошел в ванну. Холодная вода обожгла лицо и ладони. Подмигнул отражению в зеркале: не иначе я стал моложе. Из окна льется солнечный свет, и деревья шумят почти под ногами.

У меня на сегодня есть дело, то, что я не довел до конца накануне.

Алисия открыла почти сразу, строго посмотрела на меня.

– Я пришел за моей тайной, – сказал я.

– Ну, что ж, заходи!

Я примерно понимаю, что может скрывать Юля, но роль госпожи Штефански совершенно непонятна, и я Решил начать с нее.

– Чай будешь? – спрашивает Алисия.

– С удовольствием.

Мы пьем чай, и я терпеливо жду, когда же она начнет рассказ.

– У меня предложение, – говорит она. – Я расскажу тебе не мою тайну, а твою.

– Мою?

– Разве ты больше не хочешь узнать причину своего расстрела?

– Она вам известна?

– Еще бы! – она усмехается. – Только давай пойдем прогуляемся. Здесь замечательный сад при университете. У деревьев тоже бывают уши, как и у стен, но на природе как-то спокойнее. Или еще чайку?

– Прогуляемся.

Возле стен университета разбит розарий и растут голубоватые кедры и пестроствольные платаны, дорожки посыпаны красноватым песком. Я поддерживаю под руку мою пожилую спутницу и, наверное, произвожу впечатление примерного сына при строгой матушке.

– О чем ты говорил со Страдиным? – спрашивает она.

– Госпожа Штефански, по-моему, ваш черед рассказывать.

– Не беспокойся, не обману. Но это имеет прямое отношение к делу. Вы обсуждали твою фиктивную казнь на Светлояре?

– Да, он извинился. Сказал, что был введен в заблуждение.

Она усмехнулась.

– Так, что еще сказал?

– Ваш черед, Алисия.

– Ну, хорошо. Расстрел был проведен по личному указанию Страдина. Как ты, наверное, уже понял, Т-синдром был только предлогом к нему. Никаких данных о заражении, кроме подложных показаний одного из твоих подчиненных, у Страдина не было. То, что я сейчас сказала, – мои предположения. А вот то, что известно мне доподлинно: по завещанию Анастасии Павловны императором должен был стать Леонид Хазаровский, Страдин – узурпатор, предъявивший подложное завещание и посадивший в тюрьму законного преемника.

– Возможно, а при чем тут я?

– При том, что тебе по завещанию императрицы Хазаровский должен был передать малое кольцо.

– Кольцо принца империи?

– Именно.

– Но это невероятно! Кто я такой?

– Не принижай свои достижения, Даня. Новая планета для империи не носовой платок. Императрица находилась под впечатлением. К тому же была одержима идеей очищения власти и хотела приблизить к трону человека молодого, инициативного, достаточно себя проявившего, но еще не испорченного. Вероятно, Страдин решил, что ты знаешь о завещании, и предпринял попытку избавиться от тебя. Но подлог раскрылся раньше времени или произошла утечка информации о твоем приговоре, и за тебя заступился кто-то влиятельный. Так что в последний момент Вова передумал и решил действовать тоньше: доставить тебя в столицу и там уничтожить.

– Не может быть! Страдин предложил мне малое кольцо.

Алисия усмехнулась:

– Ах, Вова умница, хоть и сволочь! Ну, конечно, теперь, даже если ты знал о завещании, тебе нет смысла вытаскивать Лео – все равно кольцо твое. А по реакции на предложение Страдин понял, что ты ничего не знал, и успокоился. А обещанное можно и не дать никогда.

– Откуда вы все это знаете?

– У меня Т-синдром, Даня. Давно, с полгода. А до этого мне частенько приходилось бывать при дворе, и всю эту кухню я знаю. И поваров с поварятами, – она улыбнулась. – Надо будет – консультируйся. Не пожалеешь.

– Вы были фрейлиной императрицы?

– А вот это уже другая тайна. Мы договорились об одной.

– Почему я должен вам верить?

– Ты ничего не должен, документов у меня нет. Но я бы советовала поверить. Скажешь, моя версия не логична?

– Логична. По крайней мере, на первый взгляд.

– Ну, вот.

– Тогда в качестве консультации. Хазаровский обвинен в налоговых преступлениях, казнокрадстве и мошенничестве. Как императрица могла завещать трон такому человеку?

– Ты хочешь узнать, насколько он вор?

– Допустим.

– Не больше, чем остальные. Даже меньше. То, что пишут и говорят о нем с подачи его врага, надо делить не на два, даже не на четыре, а на шестнадцать. Он торговал титаном через подставные посреднические фирмы. Знаешь, как это делается? Продается товар фиктивному посреднику, зарегистрированному в свободной экономической зоне, продается по заниженной цене, потом посредник (который на самом деле тебе полностью подчинен) продает его по нормальной. Разница – в карман. Налогом не облагается. Что еще? Использовал некоторые полузаконные схемы для снижения налогов. Но на Дарте их используют все, поголовно. Ткни пальцем в любого. Но Лео не наглел и никогда не шел на явный криминал. Да, себя не забывал. Но платил так много, что на все прочее императрица совершенно сознательно смотрела сквозь пальцы. Помнится, Наполеон писал, что любого интенданта можно расстреливать через год службы без суда и следствия. Однако не расстреливал: интенданты армии нужны. Да ты сам посмотри материалы дела, они в открытом доступе. Все прекрасно поймешь: и что было и чего не было.

– Спасибо за совет, – сказал я. – Посмотрю.

– Кстати, Вова в свое время занимался точно такими же махинациями, только на благотворительность его не хватало, – заметила Алисия. – Ты только Хазаровским интересуешься или про Страдина тоже рассказать?

– Я всем интересуюсь.

– Он был тайным агентом СБК и начал свой героический путь с создания сети осведомителей в Университете Кириополя. И службу эту так и не оставил. Первое время у меня были некоторые иллюзии относительно него, как личности. В конце концов, СБК – полезная организация для империи, нужное дело делают. Но нет! Черного кобеля не отмоешь добела! Если бы он хоть террористов ловил – ладно. Но то, чем он занимался… Знаешь, как называл? Мониторинг общественного мнения. Кстати, Страдин действительно запретил так хорошо ему известную торговлю через фиктивных посредников. На следующий день после осуждения Лео. Это был перл! Всем перлам перл: сначала посадить человека, а потом запретить то, за что его посадили.

Погода испортилась, небо затянули тучи, поблекли розы, и на листьях платанов словно появился серый налет. Я распрощался с Алисией в саду, поцеловал пухлую желтоватую руку без украшений, кружево манжеты коснулось лба.

Я заметил одну странность, но пока не знал, как ее трактовать. Может быть, это и не странность вовсе?

Начал накрапывать дождь, красный песок аллей кажется кровью под моими ногами, а вокруг сердца возникает и уплотняется серебряное сияние. То, что я собираюсь делать, не должно стать известно императору. Я не тороплюсь, сажусь на лавочку под огромным кедром – здесь дождь практически не ощущается – и выхожу в Сеть.

Списка фрейлин двора нет в открытом доступе, но это не проблема. Первый уровень секретности. Всего-то! Просматриваю фотографии и краткие характеристики. Ни одного похожего лица! Впрочем, и не стоило надеяться на такое простое решение. Изменить внешность не так уж трудно. Кто из них был уволен или ушел сам в течение последнего года? Пять человек, что свидетельствовало скорее о раздутых штатах чем о текучести кадров. Фрейлин более двухсот. Я посмотрел характеристики. Нужна вдова или разведенная, причем многие годы бывшая замужем и потерявшая супруга максимум пару лет назад. Я слишком хороню запомнил след от кольца на среднем пальце Алисии.

Ни одной!

Кстати, почему на среднем? Почему не на безымянном? Странно!

Может быть, не фрейлина? Статс-дама? Секретарь? Бывшая жена или вдова кого-то из министров, их замов или членов администрации? Сама член кабинета, недавно ушедшая в отставку? Скольких же людей надо просеять?

Я сделал запрос. По результатам осталось девять дам. Две из них оказались слишком молоды, еще три – слишком высоки ростом. Алисия на голову ниже меня и носит каблуки. Можно изменить черты лица, но рост не изменишь. Итого осталось четыре претендентки. Проверить их не так уж сложно.

Подул холодный ветер, и дождь превратился в ливень, по лужам побежали пузыри. Я открыл зонт и покинул свое укрытие. Ладно, пока оставим попытки установить личность госпожи Штефански, у меня есть более неотложное дело.

Юле я назначил встречу в небольшом ресторанчике неподалеку от университетского квартала. Деревянные столы покрыты красными скатертями, на стенах – картины из кусочков раковин: птицы, цветы, домики с загнутыми вверх крышами и далекие горы в тумане. Ресторанчик специализируется на восточной кухне, и мы взяли свинину под сладким соусом. Я предложил заказать вина, но Юля отказалась. Ну и хорошо. Недостойно пытаться разговорить человека с помощью спаивания. Мне самому не хотелось пить ни в малейшей степени, и мы заказали апельсиновый сок.

– Ну, так как, насчет тайны? – спросил я с улыбкой.

Ее брови поползли вверх.

– Разве Алисия не рассказала обо всем?

– Разве это одна и та же тайна?

– Конечно. Ты считаешь, что мы с ней не обсуждали этот вопрос? – усмехнулась она.

Я пожал плечами.

– Тогда тебе ничего не стоит повторить то же самое.

– Без проблем. Трон завещан Лео и тебе в качестве принца империи, дядя Вова – узурпатор и хотел от тебя избавиться.

Музыка в ресторане достаточно громкая для того, чтобы нас не услышали, и не такая оглушающая, чтобы мы не могли общаться друг с другом, а мое сердце по-прежнему в серебряном панцире – нас не подслушают.

– Страдин и так знает об этом. Что вы хотели скрыть?

– То, что мы тоже об этом знаем.

– Логично, – заметил я. – Ты не знала об этом?

– Нет. Алисия рассказала мне уже на корабле.

– Зачем?

Она молчит.

– Юля, зачем ей ни с того ни с сего делиться с тобой тайной пятого уровня секретности?

Молчит, опустила глаза, вилка звенит по полупустой тарелке, размазывая оранжевый соус.

– Юля, кто ты?

– Ты ведь навел справки? – не поднимая глаз, спросила она. – Что ты знаешь?

– Ну, например, о твоем браке с Анри Вальдо…

Она усмехнулась.

– Хочешь знать, ношу ли я ему передачи?

– Допустим.

– Нет. Мы расстались больше десяти лет назад. И связей с тессианским подпольем тоже не поддерживаю, если тебя это интересует.

– Не злись.

– Ты изменился, Даня. Говорят, цертисы отнимают душу.

– Юля, кто такая Алисия Штефански?

Она бросила салфетку на тарелку и резко встала из-за стола. Повернулась, готовая уйти.

Я вскочил, бросился к ней, обнял за плечи.

– Хорошо, молчу. Не уходи.

Она попыталась сбросить мою руку.

– Оставь. Я больше не нужна тебе!

Моя ладонь соскользнула и коснулась ее руки. И тогда произошло то, чего не ожидал ни один из нас.

Белое пламя, помимо моей воли, заструилось из пальцев и начало всасываться в ее руку. Юля стоит неподвижно, словно в оцепенении. Цертис покидает меня.

Я почувствовал такую внутреннюю опустошенность, по сравнению с которой ледяные пустыни Дарта подобны цветущим оазисам.

Зато глаза Юли заблестели. Последняя струйка белого огня оторвалась от моих пальцев и растворилась в ней – я остался один.

Она коснулась моего плеча, поцеловала в щеку и отправилась к выходу. А у меня кружится голова, я ухватился за спинку стула, чтобы не упасть. Опустил голову, закусил губу, пытаясь привести себя в чувство. С трудом смог сесть. Подступила тошнота.

– Вам плохо? – спросил подоспевший официант.

– Да. Сможете проводить меня? Я заплачу.

– Вызвать врача?

– Не надо. Просто проводите до дома.

Он вызвал гравиплан, помог выйти из ресторана и сесть на сиденье. Не помню, как мы летели. Наверное, уже засыпая, я смог сбросить адрес на его устройство связи. Смутно помню, как он довел меня до квартиры.

Я упал на кровать и не помню, как он вышел. После этого я проспал пятнадцать часов.

Перед пробуждением мне снилась смерть теоса в доме Алисии Штефански. Он повернул голову, и я увидел, что это Анатоль ван Линнер.

Меня разбудил настойчивый сигнал устройства связи: кто-то упорно вызывал меня.

Леонид Аркадьевич Хазаровский.

До приговора они ничего не могли сделать, кроме этого. На запястьях широкие браслеты из молочно-белого пластика, соединительного шнура нет, руки свободны, но это только иллюзия свободы. Сигнал биомодераторов заблокирован, а значит, я беспомощнее ребенка, не могу даже связаться с родственниками и вынужден набивать письма на клавиатуре и передавать тюремщикам. Зато сами браслеты постоянно посылают в Сеть сигнал, по которому меня можно мгновенно найти хоть на другой планете.

Теперь приговор произнесен, и, значит, они могут все. У нас можно и за ерундовое преступление сделать человека другим, был бы повод.

Сегодня мне предстоит перевод из камеры предварительного заключения в Психологический центр. Напротив меня на стуле сидит мой адвокат Жанна Камилла де Вилетт, готовясь присутствовать при этом вселенском событии и проследить, чтобы мои права ни в чем не были ущемлены. Она расстроена, темные глаза смотрят виновато и в сторону. Еще бы! Это ее единственный проигранный процесс за последние десять лет. Правда, девять лет назад, когда она защищала Анри Вальдо, приговор был произнесен и содержал ужасные слова «должен быть подвергнут эвтаназии». Но потом, ее же стараниями, была получена отсрочка, что, учитывая послужной список тессианского террориста, можно считать не поражением, а чистой и безусловной победой.

Как-то Жанна пришла ко мне в расстроенных чувствах. Обыскали ее офис, конфисковали документы.

– Ну, что тут сказать? – усмехнулась она. – Вот достойные наследники инквизиторов. Только инквизиция возбуждала дела в отношении адвокатов еретиков и судила их за пособничество ереси. Так что жертвы инквизиции никто не решался защищать, дабы не взойти на костер вместе с подзащитным. Это вообще незаконно обыскивать адвоката в связи с делом его клиента, я тебе статью назвать могу!

– Да плевали они на все статьи, – сказал я. – Они хотят меня.

– Ты не беспокойся, Лео, я подстраховалась. Давно понятно, что за морда у этой власти. Все документы, которые могли тебе повредить, сложила кучкой на кухне на тарелочке и подпалила. Весело горело!

– Да они и из оправдательных документов способны состряпать приговор, – заметил я. – Но все равно спасибо.

– Лео, куда же мы катимся? Куда катится Кратос!

Вопрос был риторический, зато мое предсказание исполнилось в точности, именно так приговор и состряпали.

– Ты здесь ни при чем, Жанна, – говорю я. – Дело было безнадежным.

Мы давно на ты, поскольку наши отношения как-то сразу вышли далеко за рамки деловых. Это не является нарушением профессиональной этики. Она не прокурор и не судья. А защищать не возбраняется даже родственников.

Она вздыхает.

– Я говорила с Ройтманом. Он не отступился. Уже все согласовано с руководством Центра, вести тебя будет он. Это просто отлично. Я боялась, что нам и здесь поставят препоны. Если вмешательства в психику избежать не удалось – пусть это сделает хороший специалист.

Этот самый Ройтман уже навещал меня полгода назад, сразу после ареста, и предлагал свои услуги.

– Леонид Аркадьевич, вероятность вашего осуждения очень велика, – сказал он. – Биопрограммер здесь есть. Если мы начнем курс лечения прямо сейчас, вы только сэкономите время. До суда пройдет минимум полгода, а лечение займет два-три месяца. Я думаю, у вас есть куда более интересные занятия, чем сидеть взаперти. К тому же это произведет приятное впечатление на суд. Но пока нет приговора, мне нужно ваше добровольное согласие.

– Простите, это вы вели Анри Вальдо? – спросил я.

– Да, Леонид Аркадьевич.

– И решили сменить специализацию? Вы же работали со смертниками.

– Решил отдохнуть душой с человеком с менее отягощенной совестью, – улыбнулся он. – Смертник, кстати, был один. Ныне жив, здоров и на свободе. До него у меня были подопечные из менее тяжелых групп. Сначала С и D, это убийства и убийства при отягчающих обстоятельствах. Потом В – воры, разбойники, грабители.

– Я знаю эту классификацию, – заметил я.

– Очень хорошо. Потом несколько лет я работал по группе А. Это достаточно сложная группа, несмотря на небольшую общественную опасность. Но не сложнее, чем группа F. Так что специализации я не меняю. У меня опыт работы более тридцати лет. Так что бывших подопечных много. Все живы, на свободе и у всех все в порядке. В Центр никто не вернулся.

– Нет, – сказал я. – Думаю, я не нуждаюсь в ваших услугах.

Тогда же я рассказал Жанне об этой встрече. Она чуть не схватилась за голову.

– Евгений Львович Ройтман – лучший психолог Центра!

– Что, надо было соглашаться?

– Безусловно!

– Ты тоже считаешь, что вероятность осуждения очень велика? – спросил я.

– Девяносто пять процентов, – безжалостно сказала она. – Если бы я исходила из материалов дела, а не политической конъюнктуры, я бы сказала, что девяносто пять процентов – вероятность оправдания, и только полный идиот-судья здесь может вынести обвинительный приговор. Дело сфабриковано, шито белыми нитками, полно противоречий и просто безграмотно. И любой судья это поймет не хуже нас с тобой. И так же просто поймет, по чьему приказу сфабриковано и чего от него хотят. К сожалению! Единственный наш шанс – это найти судью настолько честного и храброго, чтобы он действовал, не оглядываясь на власть, и добиться, чтобы дело вел он. Вероятность успеха процентов пять.

– Уж не сменить ли мне адвоката, – задумчиво проговорил я.

– Ну, давай! – взвилась она. – Найди себе зеленого мальчишку, который наговорит тебе успокоительных слов и ничем не поможет реально! Когда я вела дело Анри Вальдо, я ему сразу честно сказала, что смертного приговора нам не избежать – это нереально. Главное, чтобы он не был исполнен. И он не исполнен.

– Опять месье Вальдо, – заметил я. – Положительно наши судьбы связаны.

– Дело того же масштаба, поэтому и занимаются те же люди.

– Я никого не убивал, – сказал я.

– Я в курсе. Но постановка вопроса почти такая же. Приговора мы избежим вряд ли, хотя, конечно, поборемся. Поэтому наша задача добиться минимального срока при максимальной защищенности в Центре. То есть найти честного психолога для нас почти так же хорошо, как найти честного судью. Евгений Львович – идеальная кандидатура. Я с ним работала – знаю. Анри мы спасали вместе. Так что давай я с ним поговорю, может быть, он еще согласится. Ты хоть вежливо отказал?

– За кого ты меня принимаешь? Я послал его в высшей степени куртуазно. Не думаю, что он обижен. Но согласие на лечение до приговора означает признание вины. Для меня это неприемлемо. Так что пока никакой психологии. Потом – ладно. Пусть будет Ройтман.

Она вздохнула.

– Понимаю, договорились.

И вот теперь я сижу и жду предстоящего свидания с Евгением Львовичем.

Лететь недалеко. Полчаса от Кириополя.

Дверь открывается, нас вызывают в коридор, где уже ждут двое тюремщиков. Если свести мне руки за спиной так, чтобы браслеты соприкоснулись, между ними протянется короткий полупрозрачный шнур, который не в состоянии разорвать ни один человек на свете. Знания об этом у меня теоретические, меня не считают опасным, так что руки свободны.

– Пойдемте, Леонид Аркадьевич, – говорит один из караульных.

Мы поднимаемся наверх, на крышу тюрьмы, двери тают перед нами по сигналу с перстня связи одного из охранников. И мы с Жанной и тюремщиками входим в шлюз. Двери за нашими спинами появляются вновь, и только тогда исчезает дверь перед нами, и мы выходим на посадочную площадку, обнесенную по периметру вогнутым стеклянным забором – высота метров пять. Хрупкость этого сооружения обманчива не менее чем свобода моих рук: стекло бронированное.

Нас уже ждет гравиплан.

– Добро пожаловать, Леонид Аркадьевич, – приглашает тюремщик.

Я заставляю себя не реагировать на издевательский тон. За полгода в заключении я привык упражняться в смирении.

Оказываюсь на сиденье между двумя охранниками, впереди, рядом с пилотом, садится Жанна.

Под нами проплывают красные крыши пригородов Кириополя, шумит лес, накрапывает первый осенний дождь. У меня захватывает дух, и голова кружится, как от отравления кислородом. Полгода я не видел такого простора, такого неба, такого солнца над головой.

Эта радость мне на полчаса. Говорят, в Центре легче, чем в тюрьме. Просторнее, камеры не запираются, можно свободно общаться и ходить без конвоя в пределах блока.

Мы снижаемся к белому прямоугольнику Центра. Ни одного окна наружу, все – во внутренний двор. Он довольно большой и разделен на несколько секторов. Ветер шевелит листву деревьев, умытую дождем.

Мне бы только дожить до весны, думаю я. Только вдохнуть запах земли, воскресшей после зимних холодов и ненастья. Только дожить…

Садимся на крышу Центра, и мне приказывают выйти.

Нас уже ждут.

Меня передают охране Центра. Сцена напоминает обмен военнопленными на государственной границе в каком-нибудь старинном фильме.

– Встаньте сюда, Леонид Аркадьевич, руки в стороны, – приказывает толстый охранник с бульдожьим лицом.

Я встаю в позу распятого Христа, и он проводит мне по бокам пластиной детектора.

– Повернитесь!

Поворачиваюсь, и процедура повторяется.

То, же самое проделывают с Жанной, она улыбается, кивает мне: «Все в порядке».

Проходим через шлюз.

Спускаемся вниз в длинный коридор.

Еще один шлюз с обыском.

– Три линии обороны! Мышь не проскочит.

– Вы собираетесь бежать? – строго спрашивает Жанна.

– А что, это выход, – усмехаюсь я.

Плохой, конечно, выход. Скрываться от властей и полностью потерять надежду на возвращение имущества, положения в обществе и доброго имени. Но все же это шанс остаться собой. После первого же сеанса биопрограммирования мне не захочется отсюда уходить.

– Это не выход, – четко разделяя слова, говорит Жанна.

У выхода из шлюза нас ждет Евгений Львович Ройтман.

– Доброе утро, Леонид Аркадьевич! Доброе утро, мадемуазель де Вилетт!

У него характерный тессианский выговор. Насчет доброты утра можно поспорить.

Кивает охранникам.

Мы поворачиваем направо, идем по коридору мимо разноцветных металлических дверей с различными буквами. Останавливаемся возле белой с литерой А. Она тает перед нами, и мы попадаем в очередной шлюз. Их количество начинает меня смешить. За шлюзом еще один коридор.

– Леонид Аркадьевич, вам сюда, – говорит Ройтман.

Открывает дверь в комнату, напоминающую медицинскую лабораторию.

– Заходите!

Светло-бежевый пластик на стенах, в центре – нечто похожее на операционный стол. В груди холодеет. Камера для биопрограммирования.

Он касается рукой стола.

– Камзол снимайте и ложитесь!

Я медлю. Меня охватывает паника. Кричать? Умолять не делать этого? Пытаться вырваться? Глупо и бесполезно.

Ройтман выжидающе смотрит на меня, наконец строго спрашивает:

– Мне вызвать охрану?

Охрана осталась за дверью.

– Лео, это штатная процедура, – говорит Жанна.

Я скидываю камзол, вешаю на стул у стены.

– Ну, слава богу! – говорит Ройтман. – Вы же взрослый, разумный человек, а ведете себя, как нашкодивший подросток. Сюда!

Он помогает мне лечь.

– Руки вдоль тела. Вот так.

Браслеты касаются таких же молочно-белых квадратов на столе и прирастают к ним.

Я понял, что мне это напоминает: холодный расплавленный воск, способный мгновенно застывать по приказу тюремщиков.

Ройтман надевает мне на палец кольцо, похожее на допросное, а потом что-то делают с браслетами, так, что я чувствую, что сигнал от биомодераторов проходит, контакт есть, и даже ощущаю далекое присутствие Сети.

– Это контактное кольцо, – говорит он. – Для связи с биомодераторами.

– Я понял.

Сверху надвигают блок излучателей, похожий на бестеневые лампы. Тот самый легендарный стационарный биопрограммер. Мощность огромная, продолжительность работы – несколько часов.

Тихое жужжание. Не чувствую я абсолютно ничего, так что моя попытка сопротивления теперь кажется воистину абсурдной.

Продолжается это секунд пять.

– Все, – говорит психолог. – Вставайте.

– Что это было? – спрашиваю я, поднимаясь.

– Гормональная регуляция, – говорит он. – Слабенькая. Думаю, у нас и так не будет проблем. Берите камзол, пойдемте.

От этого разъяснения мне становится не по себе. Но это чувство быстро проходит, воли к сопротивлению нет ни в малейшей степени.

За дверьми он кивает охране.

– Идите, ребята. Все в порядке.

Дальнейший путь мы проделываем втроем: Евгений Львович, Жанна и я.

Еще одна дверь с надписью A3. Я уже знаю эту азбуку. Не поленился изучить еще в тюрьме. A3 означает группу преступлений. Тяжкие, экономические, ненасильственные. Мошенничество, казнокрадство, коррупция, и все в больших количествах. Налоговые преступления проходят по АО, и за них обычно не помещают в Центр. Но мне навесили мошенничество, так что A3. Есть еще А4, для рецидивистов.

Дверь блока запирается на электронный замок, но шлюза здесь нет.

Еще один коридор.

Десятая камера. Ройтман касается рукой полусферы замка. Слышен щелчок. Он берется за ручку и открывает.

– Заходите, Леонид Аркадьевич, здесь вы проведете ближайшие месяцы.

По приговору два года. Я вопросительно смотрю на него.

– Составим психологическое заключение – будет видно, – говорит он. – Но, по моему опыту, два года по A3 – это перебор. Всякое лекарство хорошо в меру. При передозировке возникает интоксикация.

Камера маленькая, где-то три на четыре, довольно чисто, окно без решеток выходит во внутренний двор. Не открывается и, наверняка, не бьется. Прохладно, высоко под потолком – кондиционер. В углу – металлическая раковина и унитаз. В противоположном – экран стереотелевизора.

Ройтман закрывает за нами дверь, слышен щелчок замка. Жанна придирчиво осматривает помещение.

– Располагайтесь, Леонид Аркадьевич, – говорит психолог, и в тоне не слышно издевки, хотя по смыслу сказанного она должна там быть.

Сажусь на кровать. Кроме нее в камере есть два стула и стол с прикрученными к полу ножками.

– Ну, все в порядке, мадемуазель де Вилетт? – спрашивает Ройтман.

– Ноутбук есть? – интересуется она.

– Конечно, – он достает с полки старомодное раскладное устройство с клавиатурой и экраном, дает мне. – Непривычно, но ничего, освоитесь. От Сети изолировано, естественно.

Это ископаемое толщиной примерно в полпальца и довольно легкое, крышка сияет, как унитаз. Я неуклюже жму кнопку включения, и на экране, похожем на экран стереотелевизора, возникает текст приветствия.

– Оно хоть на голос реагирует? – со вздохом спрашиваю я.

– Конечно, Леонид Аркадьевич, – говорит Ройтман. – Ну, что ж мы!

Ладно, в тюрьме было еще хуже. Я чувствую себя инвалидом, вынужденным пользоваться неуклюжими костылями. Неужели нельзя было оставить устройство связи? Ну, пусть заблокированное!

– Нельзя, – сказал Ройтман. – Техника безопасности. Это не мое правило.

Я вздохнул, полгода я набиваю тексты на клавиатуре непривычными пальцами, как пятилетний ребенок, и передаю тюремщикам, чтобы их отправили.

– Так, – он сел на стул напротив меня. – Мадемуазель де Вилетт мы отпустим?

– Нет, – сказала она. – Я хотела бы задержаться до обеда.

– Да не морят здесь голодом, – усмехнулся Евгений Львович. – Кормят, по крайней мере, не хуже, чем в блоке F.

– Я задержусь, – повторила она.

– А что это за блок F? – спросил я.

– Блок смертников.

Наверное, только после этой фразы я вполне осознал, где я.

– У нас еще полчаса, – сказал Ройтман. – Потом пойдем в столовую, и я вам все покажу. С восьми утра до восьми вечера комнаты не запираются. Можно общаться друг с другом, ходить в столовую и на прогулку. Здесь отдельный двор, – он кивнул в сторону окна. – Убийц, воров, грабителей нет. Блок А предназначен для осужденных за ненасильственные экономические преступления. Так что народ спокойный, мирный и эксцессов обычно не бывает. После восьми надо быть в своей комнате. Если вас обнаружат за ее пределами – больших неприятностей на первый раз не будет, но в дальнейшем лучше не нарываться, на часы посматривайте, их здесь много. В наказание комнату могут круглые сутки оставлять запертой и так до недели. Практически одиночка. Здесь это переносится очень тяжело. Если вы мне понадобитесь, я вас найду по сигналу браслета. Я понадоблюсь – заходите ко мне в кабинет, я вам покажу.

Обед не вызвал нареканий ни у Жанны, ни у меня, почти то же самое, что в изоляторе, не слишком вкусно, но вполне съедобно.

Мы с ней поцеловались на прощание, и она обещала навестить меня через пару дней (Жанна готовила апелляцию).

Потом мне позволили связаться с семьей по очередному ископаемому устройству. С трубкой, в которую надо говорить. Неужели эта штука способна дозвониться до перстня связи?

Способна.

Я сказал, где я, и что все в порядке.

И остался наедине с Евгением Львовичем.

– Нам надо поговорить, – сказал он. – Пойдемте.

Он привел меня в свой кабинет (через три двери от моей камеры и немногим больше) и запер дверь.

Предложил сесть и попытался начать душеспасительную беседу.

– Неужели вы не понимаете, что дело сфабриковано с начала и до конца? – угрюмо спросил я.

– Неужели совсем без греха? – улыбнулся психолог.

Молчу, глядя на ненавистные браслеты. Говорят, потом, когда их снимают, кожа слезает чулком.

– Поверьте, в моей практике было много разных случаев, даже пара реабилитаций, – сказал он. – Но ни разу не было такого, чтобы нам с пациентом было нечем заняться. Примите то, что с вами произошло, как дар судьбы, и воспользуйтесь случаем стать лучше.

Я приподнял брови.

– Может быть, и благодарность императору послать?

– Не помешает, – серьезно сказал он.

Я слишком боюсь остаться беззащитным, уничтожив всех демонов своей души. Этого и добивается Страдин – вырвать у меня зубы, чтобы я стал не опаснее растения. Кем я буду после того, как выйду отсюда? Раздам имущество? Запишусь в Красный Крест и уеду помогать голодным? Стану странствующим проповедником? Нет уж, увольте! Пока у меня в жизни другие планы.

– Евгений Львович, а это правда, что все психологи Центра сами проходят курс психологической помощи?

– Правда. Нам же доверяют человеческие души, – он улыбнулся. – Ничего страшного в этом нет. Я понимаю, что вы боитесь остаться беззащитным, лишившись жесткости и агрессивности. Это не так. Выйдя отсюда, вы сможете снова управлять вашим бизнесом, не беспокойтесь.

Что от него осталось? Все отобрали и распродали!

Даниил Андреевич Данин.

– Даня, мне очень плохо, ну ответь же!

Это Анатоль.

– Да, я на связи, – передаю я, с трудом отгоняя остатки сна.

– У меня приступ. Ты сможешь приехать?

Хочется сказать «у меня тоже», но я просто прошу его скинуть адрес. Это недалеко.

– Минут через десять буду.

Раннее утро. Высоко в небе стоят подкрашенные розовым облака. Холодно. Гравиплан парит в прозрачном воздухе так, что движение почти незаметно, хотя я выставил предел скорости. Я слишком боюсь опоздать. Смогу ли я обмануть судьбу, объявленную мне в предутреннем сне, когда настойчивый зов Анатоля казался криком о помощи?

По дороге я связался с Сашей Прилепко, так что у двери Анатоля мы стоим вместе.

Он долго не открывает, наконец замок щелкает, и дверь ползет от косяка. В прихожей никого нет, значит, открыл дистанционно, через устройство связи, и не вышел нас встречать. Плохой знак.

Он полулежит в кресле, кисть руки свешивается с подлокотника, пальцы слегка дрожат.

– Спасибо, что пришли, – с трудом говорит он.

Губы бледные, почти синие.

Я беру его за руку и вижу размытые красные волны, идущие от запястья к кончикам пальцев, словно следы от ожогов чем-то длинным и узким или ударов плетью, и эти красные полосы движутся, захватывая новые участки кожи и оставляя белыми и чистыми те, что остались позади. А над каждой такой волной движется такая же красная волна сияния.

Я отдергиваю руку: слишком ясно чувствую, что еще минута и эти волны перетекут на меня. Эта агония заразна, по крайней мере для тех, у кого уже есть Т-синдром.

Анатоль смотрит без осуждения. Печально улыбается. Он понимает, что это агония, не меньше чем я.

– Сейчас, две секунды. Не бойся! – говорю я. – Держись!

Тепло поднимается вверх по позвоночнику, зеленое сияние возле кистей рук. Оно становится ярче и плотнее. Я должен успеть. Я заставляю себя взять его руку.

– Остановись! – кричит Саша. – Ты уже не поможешь.

– Я попытаюсь.

Крепче держу его пальцы, страшась собственного желания бросить эту затею. Зеленое сияние идет волнами, толчками втекая в него, словно кровь из раны. Я чувствую судороги, идущие по моему телу, сжимаю зубы, но не отпускаю руки, как молитву, в который раз повторяя: «Делай что должно – и будь что будет».

Энергия течет из меня в него, и я снова не понимаю, есть ли результат. Судороги учащаются. Его рука дрожит и становится горячее. Краем глаза я вижу, что Саша взял другую его руку, и зеленые волны пошли по его руке. Поднимаю взгляд. Саша бледен и сосредоточен, волны его энергии быстро темнеют, становятся почти черными, почти багровыми.

– Оставьте, – шепчет Анатоль. – Я только утяну вас за собой.

– Саша, оставь! – говорю я. – А то мне еще и тебя придется вытаскивать.

Он с видимым облегчением убирает руку. А я продолжаю поддерживать Анатоля.

Проходит еще минуты две. Он задыхается. Судороги уже непрерывны, и я больше не чувствую его руки, она словно растворяется под пальцами. Его кольцо связи соскальзывает вниз и звенит по полу.

Анатоля больше нет, только багровое сияние там, где было его тело. И оно бледнеет и рассеивается.

Саша подходит ко мне, кладет руку мне на плечо.

Я оборачиваюсь.

– Ты видел это раньше?

– Да, – говорит он. – Я видел и другое. Один мой друг пытался так же, как ты, спасти умирающего от Т-синдрома и исчез вместе с ним. Ты смог удержаться.

– Ты тоже дал ему руку.

– Слишком ненадолго. Еще секунда, и я бы последовал за ним.

Среди остатков опаленной одежды что-то сверкнуло. Я поднял серебристый шарик величиной с маковое зернышко, положил на ладонь.

– Микроаннигилятор? – предположил Саша.

– Скорее всего.

Как бы эта штука не взорвалась на моей руке!

– У меня остались знакомства в научном мире, в том числе на Кратосе. И не только среди биопрограммистов. Есть физики. Они могли бы посмотреть, что это.

Я кивнул.

– Пусть смотрят.

И шарик перекочевал к Саше.

– Как бы не потерять…

Мы завернули его в фольгу, и Саша отправил микроаннигилятор в карман.

– Надеюсь, он не излучает.

– Разве что радиоволны. Это же еще и шпион.

Он усмехнулся:

– Тогда выживу.

– Как бы тебя с ним не отследили.

Саша пожал плечами.

– Отследят – сдам. Это не криминал. Но вообще обычно такие штуки работают от тепла человеческого тела, как биомодераторы. Если человек мертв – они замолкают. Хотя и с некоторым опозданием.

Хоронить было нечего, так что мы с Сашей просто помянули Анатоля в узком кругу, других близких знакомых у него вроде бы не было.

Квартиру просто закрыли, я пока не стал заниматься улаживанием вопросов об аренде с хозяевами. Анатоль был зарегистрирован – разберутся, в крайнем случае выйдут на меня.

Поминки проходили в моей квартире.

Я пил водку без особого энтузиазма, последнее время меня вообще не тянуло на спиртное, Саша тоже не питал пристрастия к этому напитку, зато нам было о чем поговорить.

– Преображенные на Тессе общались друг с другом? – спросил я. – Ты говорил о друге, который погиб, пытаясь спасти умирающего от Т-синдрома.

– Да. У нас было что-то вроде клуба.

– Или секты? Я не хочу тебя обидеть, к тому же ты, по-моему, человек рациональный и не склонный к мистике, но захват Дарта теосами, судя по всему, начался с организации ими сект, которые вскоре пришли к власти.

– На Тессе были секты, Даня, но у нас скорее клуб. Мы не были агрессивны.

– Чем вы отличались от остальных?

Он задумался.

– У нас несколько человек имели своих цертисов. Это большая редкость.

– Где эти люди?

– Один погиб, как я тебе описал, двое прилетели с нами и двое исчезли.

– Как Анатоль?

– Не знаю. Я не видел их смерть. Просто перестали появляться в клубе и отвечать на запросы.

– Понятно. Саша, у тебя были приступы?

– Да.

– Сколько?

– Кажется, четыре. Давно уже не было.

– Как давно?

– Месяца три.

– Странно. Говорят, приступы только становятся чаще.

– Все пытаешься найти панацею? Ты даже не врач.

– У меня мама врач. Будет нужно – проконсультируюсь.

Он пожал плечами.

– Это средство ищут уже лет двадцать.

– Значит, не там ищут. Саш, а что случилось три месяца назад?

– Три месяца назад погиб мой цертис.

Я уже хотел воскликнуть «эврика», но у Анатоля никогда не было цертиса.

В Сети появляются беспокойные новости, а мне снятся беспокойные сны: похоже, что метаморфы готовят нападение на Кратос. Моей армии выдали оружие: ручные Иглы Тракля, как я и просил. Покочевряжились, но выдали. Инструкторов я нашел сам. Потом выбил деньги на их зарплату. Среди моих Преображенных процентов десять успели повоевать. Это немного облегчает задачу. Все дни я провожу с моим войском, но при этом чувствую себя не полководцем, а бухгалтером или управляющим фирмой – все упирается в финансирование, с него начинается и им заканчивается. Пару раз пришлось пробиваться на аудиенцию к Страдину. Он охотно принимает меня. Наверняка знает, что я периодически закрываюсь от его имплантированного шпиона, и в моем жизнеописании зияют пробелы, знает, что я отдал микроаннигилятор Анатоля на исследование (тогда я был слишком взволнован, чтобы думать о сохранении тайны), но тем не менее не упрекает, не обвиняет и не хватает за грудки. Напротив, методично отмечает этапы моего приближения к должности принца империи. Ну, еще немного, парень, еще чуть-чуть – и кольцо твое.

Мое мнение об императоре лучше не стало. Сволочь, посредственность с замашками диктатора, равнодушная ко всему, кроме безопасности своей и своего кошелька, ни мало не озабоченная судьбой империи в отрыве от комфорта собственной задницы. Но что бы я без него делал? Финансирование выдает словно у меня собственный счет в Госбанке, по первому требованию.

Для собственных изысканий остается ночь. С выяснением личности Алисии Штефански дела обстоят следующим образом: две из четырех претенденток до сих пор появляются в обществе, они на виду и Алисиями не являются. Осталось две: статс-дама, ушедшая в отставку и удалившаяся в свое имение на Кратосе, и дама, занимавшая пост министра культуры, смещенная с должности в результате последнего перетряхивания кабинета при Анастасии Павловне и после увольнения вернувшаяся на родину, Версай-нуво, Тесса.

Я склоняюсь ко второму варианту, уж больно много совпадений. Его нетрудно проверить: Никита Олейников хорошо знал эту даму, еще когда она занимала свой пост. Можно изменить черты лица, цвет глаз, даже тембр голоса, но манеры, стиль общения, привычки изменить практически невозможно. Я намереваюсь устроить очную ставку: Никита должен ее узнать.

Я послушался совета. Изучение дела Хазаровского оказалось прелюбопытным занятием. В общем, только когда я отсмеялся, я понял, как все это печально. Особенно сильное впечатление производило сравнение приговора и представления к ордену «За заслуги перед Отечеством», которым Леонид Аркадьевич был награжден императрицей. Тексты совпадали процентов на восемьдесят. Получается, что человеку сначала дали алмазную звезду, а потом посадили за то же самое, только слегка сместив акценты.

Постановление о присвоении ордена: «В 523-527 годах от основания империи господин Хазаровский Леонид Аркадьевич заплатил налоги с месторождений Дарта векселями принадлежащего ему банка „Лаймес", зарегистрированного на Дарте. Векселя были погашены, и с учетом процентов сумма налогов превысила на четверть определенную по закону. Превышение суммы налога было потрачено казной на социальные нужды и увеличение расходов на науку и образование».

Приговор: «В 523-527 годах обвиняемый Хазаровский заплатил налоги с месторождений Дарта векселями принадлежащего ему банка „Лаймес", что является незаконным, и, таким образом, совершил преступление по уклонению от уплаты налогов».

К слову сказать, в нашем законодательстве на одно постановление, запрещающее вексельные расчеты с казной, приходится три, их разрешающие. Я размечтался о том, что хорошо бы стать для Кратоса новым Юстинианом и уничтожить бардак в кодексах. Жаль, не успею.

Итак, орден дали, но после переплаты Хазаровского начала душить жаба. Часть средств он решил вернуть и подал об этом заявление в налоговую инспекцию. Лучше бы он этого не делал! Нет, требования признали законными, деньги нашли и вернули. Зато страдинский суд решил иначе. Так как оплата векселями является незаконной, то ее и не было, а значит, не было и переплаты. Следовательно, возврат переплаченных денег является хищением казенных средств, осуществленных группой лиц по предварительному сговору в особо крупных размерах.

Положа руку на сердце, орден Лео дали в основном не за переплаты налогов, а за подъем экономики нескольких регионов Дарта, в основном речь шла о городах Андерсон и Ойне, когда-то процветавших, но практически покинутых из-за выработки близлежащих месторождений. Хазаровский месторождения купил, применил новые технологии, и оказалось, что там еще есть что копать. И еще как есть! Города расцвели.

Леонид Аркадьевич надел звезду на судебное заседание, но проходил с ней один день, поскольку это признали давлением на суд. И ему пришлось отдать орден на хранение Жанне де Вилетт, которая, кстати, его и привезла. В тюрьме даже золотой крест непозволителен.

После приговора звезду отобрали, и Страдин торжественно вручил ее главному конкуренту Лео вместе с контрольным пакетом акций месторождений Андерсена и Ойне. Будь моя воля – сделал бы рокировку. Только не хочется обесценивать награду. Орден «За заслуги перед Отечеством» не переходящее Красное знамя.

Кроме месторождений и заводов Дарта и банка «Лаймес», транспланетарная империя Хазаровского включала в себя виноградники, фармацевтические фирмы и телеканалы Тессы, а также научные центры Кратоса. Страдинскому суду показалось, что и здесь не все слава богу.

На Тессе Хазаровский был зарегистрирован как винодел. Он объяснил, что там это самая почетная профессия, а его обвинили в незаконном использовании налоговых льгот и уклонении от налогов на телевидение и фармацевтику.

Иногда я вообще переставал понимать логику обвинения. Например, в качестве доказательств по одному из обвинений приводились документы, которые его опровергали. Глазам я, понятно, не поверил. Три раза перечитал!

С датами был полный кавардак. В качестве доказательства умысла на совершение преступления приводились документы, написанные через несколько лет после его совершения, а к срокам давности суд и вовсе отнесся творчески, где-то трактуя их против обвиняемого, а где-то и просто игнорируя.

Законы, отягчающие наказание, только так имели обратную силу. В начале этой эпопеи Страдин еще не ленился получать угодные ему разъяснения Верховного суда, но к концу совсем перестал стесняться.

На реальные обвинения в приговоре приходилось процентов двадцать. Я читал и думал: «А, ну, это было, конечно». Просто потому, что знаю распространенную практику. В деле не были доказаны даже эти эпизоды. Ложка меда в бочке дегтя. Такое количество окружающей лжи способно обесценить и правду.

Похоже, Страдину надо было накидать побольше обвинений только для того, чтобы затянуть дело и подольше продержать соперника взаперти. За ненасильственные экономические преступления при всем желании надолго не посадишь, а предъявить Хазаровскому что-то более серьезное было, видимо, совершенно нереально.

При наличии допросных колец практически невозможно обвинить человека в том, что он не делал. Зато можно по-разному трактовать одни и те же факты.

Эпизоды с покупкой месторождений Дарта я отнес к 20%. Мухлеж там, видимо, был. Но с мошенничеством все равно погорячились. Скорее неисполнение взятых на себя обязательств перед казной. Но смотрелось неприятно. Я даже подумал, что Страдин не так уж плох. Однако эпизоды были пятнадцатилетней давности. Все сроки прошли! И вот здесь был уже мухлеж власти. По городу Ойне срок давности посчитали так, что я схватился за голову: не со дня покупки, а со дня последнего срока платежа государству, который был пятью годами позже. По Андерсену не смогли и этого: срок давности прошел, как ни считай.

Я понимал власти: подобная подтасовка была им просто необходима, поскольку остальные обвинения не стоили выеденного яйца.

Выводы напрашивались следующие:

1. Психологический центр Хазаровскому не помешает (за 20%).

2. Он не помешает также еще половине бизнесменов Дарта (за то же самое).

3. Весь состав суда можно смело отправлять туда же за вопиющую недобросовестность.

До изучения приговора я склонен был верить обвинениям и придерживался вполне обывательского взгляда: «Ну, проворовался человек». После мое отношение к Леониду Аркадьевичу кардинально изменилось, причем, что самое удивительное, в лучшую сторону.

«Осуждение Хазаровского есть показатель силы государства, – сказал Владимир Страдин. – Если человек совершил преступление, он должен за это ответить, кто бы он ни был». Правильная в общем-то фраза. Но после чтения материалов дела дяде Вове хотелось рассмеяться в лицо!

Разобравшись со степенью честности Леонида Аркадьевича, я занялся вопросом менее праздным и более актуальным: Т-синдром. Я наконец скачал подробную биографию Федора Тракля.

В ней оказался один интересный и малоизвестный факт: Тракль не умер в психиатрической больнице, тело так и не было найдено. Он исчез.

Итак, предположим, что это был первый случай Т-синдрома. Тогда почему следующий только через сто лет? Зато потом число больных растет с каждым годом по экспоненте. Странно.

Так, какие еще странности? Был ли рядом цертис. В биографии не упоминается. Что и неудивительно, термина «цертис» тогда, по-моему, еще не было. А когда он появился? Первый официально запротоколированный контакт с цертисом – это четыреста десятый год от основания Кратоса, то есть через пять лет после смерти Тракля.

Цертисов не знали, но могли видеть свечение. Я сделал поиск по ключевым словам: «свечение, Тракль», «сияние, Тракль», «белое пламя, Тракль». После многочисленных ссылок о свечении воронок Тракля мелькнула одна, кажется, подходящая: «Говорят, в конце жизни Теодор Тракль был окружен серебристым сиянием, которое то исчезало, то появлялось вновь». Это не обязательно цертис, это может быть симптом Т-синдрома. Но все равно подтверждает мои догадки. Правда, стиль изложения не вызывает доверия. Что значит «говорят»?

Я взглянул на адрес: «Огненное Братство Кратос Анастасис, зарегистрировано как религиозная организация».

У Никиты есть знакомый актер, который помог мне изменить внешность. Глядя на себя в зеркало, я поразился, как меняют человека усы, контактные линзы и прическа. На меня смотрит кареглазый молодой человек с распущенными волосами до плеч и усиками над верхней губой. Скорее всего, представитель богемы. Стиль одежды тоже сменили: более дешево и развязно. Теперь меня можно принять за уменьшенную и похудевшую копию Никиты Олейникова.

Центр Братства находится за городом, в горах. Настрой организации вполне мессианский, так что получить приглашение на встречу не составило труда. Естественно, на чужое имя, тут уж позаботились коллеги Юлии Бронте. После истории с цертисом ее обиды словно растворились в воздухе, и она охотно помогает мне, резко обрывая лишь попытки выяснить, кто такая госпожа Штефански. Я смотрю на Юлю, и во мне воскресает прежнее чувство, хотя я не совсем отдаю себе отчет, кого я на самом деле люблю: ее или сияющий энергетический шар, растворенный в цитоплазме ее клеток. Слияние с цертисом придало ей шарма.

Встреча не имела ничего общего с богослужением, скорее собеседование с ответственным лицом. Меня приняли в столичном офисе Братства. Офис, он и есть офис, обстановка вполне скучная и официальная, только в черном офисном шкафу на полке странная скульптура: высокая башня, увенчанная шпилем на поляне с белыми цветами. Башня показалась смутно знакомой.

Со мной разговаривает человек средних лет с сединой в волосах, одетый тоже вполне обычно в темный камзол без украшений. После абстрактных рассуждений о Великом Брахмане как едином божестве и творящей силе Шакти он наконец задает тот вопрос, который, по-моему, и интересует его в первую очередь.

– Вы больны Т-синдромом?

– Да.

– Вы зарегистрированы?

– Нет.

Это ложь, но я вижу варианты будущих событий и знаю, что он ждет именно этого ответа, именно он является ключом.

На следующий день меня допустили до богослужения. Ничего особенного, обычное радение мистической секты, отдаленно напоминающее индуистский ритуал. Все стоят на коленях по кругу, священник в темно-красной рясе несет огонь, горящий на серебряной плошке. Участники касаются огня, поют молитвы, сочиненные, видимо, каким-то самодеятельным поэтом: слова простые и безыскусные, а рифмы никуда не годны. Но над всем золотистое сияние Манипуры, которое позволяет получать удовольствие от процесса.

Я проходил на эти мессы почти две недели и уж было решил, что зря теряю время, когда случилось событие, придавшее всему смысл.

Началось все, как обычно. Потом внесли огонь.

Участник напротив меня коснулся его и побледнел.

Мы шапошно знакомы, я знаю только его имя: Игорь. Мой взгляд скользит по его руке, и я сразу понимаю, что случилось. Красные волны на тыльной стороне ладони! Это приступ. Я бросаюсь к нему и вызываю энергию Анахаты. Хватаю за руку, и зеленое сияние течет в него. Если это первый приступ, только начало дезинтеграции, я, возможно, смогу его вытащить.

Смог. У меня получилось. То ли потому, что я успел вовремя, то ли потому, что другие участники радения тоже бросились к нему и положили руки ему на плечо и поделились со мной энергией.

После богослужения Игорь подошел ко мне и тихо спросил:

– Ты хочешь проникнуть во внутренний круг и принять участие в тайных ритуалах?

У меня захватило дух. Наконец-то! Я почти не сомневался, что видел только вершину айсберга.

– Да.

– У тебя не будет пути назад.

– Пусть.

– Ты станешь равноправным членом Братства и должен будешь хранить его тайну.

– Хорошо.

– Из Братства нельзя выйти.

– Я понимаю.

– Тогда мы ждем тебя.

Он коснулся моей руки, и на мое устройство связи упали координаты тайной резиденции Огненного Братства.

– Завтра, в девять, – сказал он. – Служба будет в полночь, но сначала мы должны принять тебя.

Вечер. В полнеба лимонное зарево заката. Оно кажется зловещим. Сегодня я видел сон о войне. Огромная армия метаморфов на орбите Кратоса, сияние воронок Тракля, огни взрывов и лучи лазеров. Это значит, что дня через три-четыре (я обычно не вижу дальше) все произойдет в реальности. Ничего, мы готовы.

Сумерки над лесом. Гравиплан опускается у ворот тайной резиденции. Начало осени. Местная растительность становится багровой, фиолетовой или коричневой. Свет фонаря играет на влажных листьях этих мрачноватых оттенков и вдруг выхватывает из тьмы золотую прядь прижившейся здесь земной березы. Ее ствол раздвоен, искривлен и перекручен, словно тело умершего от яда. Земные деревья всегда странным образом меняются по соседству с местной флорой.

Касаюсь рукой радужного шара замка. Мне открывает привратник. Он худ, брит наголо, как буддистский монах, и одет в темно-красную шерстяную рясу с широкими рукавами. Из-под подола видны только потертые носки черных ботинок.

Он ничего не говорит, поворачивается, делает знак следовать за собой.

Здесь не горит ни одного фонаря, мы идем по сумеречной дорожке, посыпанной красноватым песком. Еще можно различить цвет. Дорожка прямая, как стрела, и разделена надвое узкой клумбой с имперскими хризантемами красного цвета. Может быть, свет от них, а вовсе не от темнеющего неба. Эти местные цветы способны светиться люминесцентным светом.

Дорожка упирается в круглую площадь, напоминающую цветник. Имперские хризантемы посажены широкими кольцами и меняют цвет от красного до фиолетового и белого у основания башни в центре площади. Я уже видел эту башню. Только там не было цветов – одинокий шпиль у края льдов, и к нему идут вереницы людей. Потерянная планета. Дарт.

Замедляю шаг, мне не по себе. Привратник останавливается, поворачивается ко мне, смотрит вопросительно. Киваю и догоняю моего проводника.

Вокруг него разгорается золотистое пламя. Теос! Ну, кого ты хочешь соблазнить? Я сам иду за тобой, соблазненный собственным любопытством.

Ворота у основания башни медленно открываются нам навстречу, там горит красноватый свет. Словно пасть огромного чудовища!

Мы в полукруглой комнате, освещенной красными имперскими хризантемами в хрустальных вазах вдоль стен. Поднимаю голову: потолка не видно, он теряется где-то во тьме, в необозримой высоте. Перед нами полукругом стоят двенадцать человек, одетых так же, как мой проводник. Игорь среди них, но не подает вида, что мы знакомы. Их окружает золотистое сияние. Значит, и они не люди. Теосы!

Я слышу грохот за спиной, оборачиваюсь: это захлопнулись ворота башни.

Мой проводник присоединяется к остальным, и они окружают меня.

– Зачем ты пришел? – спрашивает он.

– Я пришел найти истину.

– Истина здесь, – раздается голос за спиной.

Я оборачиваюсь. Это Игорь.

– Где же? – спрашиваю я.

– О пути не спрашивают, по пути идут, – говорит теос справа от меня.

– Так ведите меня!

– Нужен пропуск, – говорит теос слева.

– Кровь, – шепчет мой проводник.

– Кровь, – повторяет следующий за ним.

– Кровь!

– Кровь!

– Кровь!

Один за другим, все тринадцать.

– Я дам вам пропуск, – говорю я.

И уже вижу, что будет дальше. Отступать поздно, да и не хочу я отступать. Истина стоит толики риска.

– Вы еще можете уйти, – говорит проводник. – Но мы не посвящаем в наши тайны тех, кто не стал нам братом.

– Я остаюсь, – сказал я.

– Вы должны сохранить в тайне все, что увидите, – раздается за спиной.

– Я согласен.

И я честен с ними, я закрываюсь, сердце окружает серебристый шар.

– Иначе смерть, – раздается справа.

– Иначе смерть, – говорят слева.

Я кивнул.

– Снимите камзол, – тихо говорит Игорь.

Я подчиняюсь.

– И рубашку, – добавляет он.

Весь мой маскарад перекочевывает к проводнику. Я на секунду пугаюсь, что они заметят след от имплантата на моей груди, но тут же успокаиваюсь. Современные методы имплантирования не оставляют шрамов. Было маленькое красное пятнышко, которое исчезло через несколько дней.

Меня берут за руки, часть стены передо мной подергивается туманом, идет волнами и исчезает, передо мной открывается готическая арка – вход в следующий зал.

Он также выдержан в красных тонах, видимо, подсветка внутри стен, отчего они кажутся сердоликовыми. Зал круглый, подсветка только внизу, так что своды теряются во тьме. По кругу идет прозрачный пластиковый шнур, он вмонтирован в пол и вписан в общий рисунок плитки. Есть еще два белых концентрических кольца ближе к центру. Больше в зале ничего нет.

Меня просят преклонить колени и сесть на пятки, как это принято у японцев. Остальные обходят круг и принимают ту же позу. Игорь справа от меня.

– Положи руки на шнур, – тихо говорит он. – Смотри.

Он касается пластика ладонями у запястий. Я следую его примеру.

В следующий миг из шнура вытягиваются полупрозрачные шнуры потоньше и обхватывают запястья, растекаясь тонкими браслетами. Игорь кладет руки на колени ладонями вверх, на запястьях такие же браслеты, за ними тянутся белесые шнуры, соединяя руки с трубкой на полу. Я делаю то же самое.

Звучит музыка. Какие-то древние песнопения, по-моему, санскритские. Я ничего не понимаю, но все равно это лучше, чем самодеятельные стихи.

– Активизируй переводчик, – шепчет Игорь. – Это санскрит.

Для современного человека не может быть непонятных языков. Я приказываю перстню связи переводить с санскрита, и приходит понимание. Кажется, это цитаты из Упанишад.

Веди меня от небытия к бытию.

Веди меня от тьмы к свету.

Веди меня от смерти к бессмертию.

Я Брахман, я – жертва, я – мир.

Санскрит сменяет древнееврейский, а индуистские песнопения – давидовы псалмы в оригинале. Потом арабский, и я слышу слова Корана. Видимо, сектанты считают себя наследниками всех мировых религий одновременно.

Кажется, затекли руки, словно тысячи иголочек вонзились в кожу. Я сжимаю и разжимаю кулаки и опускаю взгляд. Браслеты окрасились красным, от них отходят красные шнуры и вливаются в багровый шнур на полу. И я понимаю, что это трубки, и по ним течет кровь. Моя и сектантов. Меня охватывает ужас.

– Мы смешиваем кровь, и ты становишься нашим братом, – тихо говорит Игорь.

– Но, это же…

– Опасно? Нисколько. Так передается Т-синдром, но он у тебя уже есть, так что тебе терять нечего. Успокойся и подумай.

Пожалуй, он прав. Сто лет назад это была бы самоубийственная процедура. Обмен всеми возможными вирусами и переливание крови, невзирая на группу. Но теперь биомодераторы способны справиться со всеми этими проблемами: от уничтожения вирусов и бактерий до ликвидации неподходящих кровяных тел. Они же уничтожат чужие биомодераторы, им не совладать только с Т-синдромом. Интересно почему?

Кажется, я что-то нащупал. Я чувствую себя на миллиметр ют решения проблемы, словно разгадка за тонким стеклом, но я пока не понимаю, как его разбить. Или у меня нет сил.

– Здесь есть люди? – тихо спрашиваю я.

– Сегодня нет, – отвечает Игорь. – Каждый раз мы принимаем только одного нового брата.

– Но бывают?

– Конечно.

– И вы заражаете их Т-синдромом?

– Да.

– Ты так спокоен? Это же смертельная болезнь!

– Это не болезнь, это предназначение человечества.

– Что? Ты еще не видел? Человек просто исчезает! Вы намерены уничтожить человечество?

– Как человечество оно исчерпало свой резерв развития, мы должны перейти на новый уровень.

– Где этот новый уровень? Ты видел хоть одного выжившего?

– То, что кажется смертью, и есть переход. Понимаешь?

Да, я понял. Еще одна секта самоубийц. Не они первые, не они последние. Вместо того чтобы бороться, они приняли и обожествили свою смерть.

– Понимаю, – сказал я.

– Ты не веришь. Мы покажем тебе. Но не в этом зале. Выше.

– Ну, так ведите!

– Не сейчас. Я свяжусь с тобой. На сегодня все.

Мои браслеты светлеют, приобретают розовый оттенок, потом становятся прозрачными и падают с рук, втягиваясь в трубку на полу. Я смотрю на запястья: маленькие красные точки над венами, я бы никогда не заметил, если бы не знал.

Мне выдают темно-красную рясу. Вопросительно смотрю на Игоря: «Надеть?».

– Пока не надо. В следующий раз.

Я не уверен, что он будет.

Два часа ночи. Мой гравиплан поднимается над лесом, вдали видны огни Кратоса.

Я понимаю ужасную вещь: вокруг моего сердца нет защиты, и я совершенно не помню, когда она исчезла.

Дом моих родителей находится в университетском городке. Я очень люблю это место. Тихая улица с маленькими особнячками профессоров, без особых претензий и роскоши, зато с неизменным вкусом. В садах платаны, глицинии и жасмин. Желтый песок на стоянках гравипланов, окруженных фиолетовым местным кустарником, и блестящие никелированные столбики для парковки велосипедов.

Отец пригласил меня в девять утра, сославшись на спокойный день в управлении образования и необязательность своего присутствия. Мама в клинике. А это значит, что нам предстоит «мужской разговор».

Он подтянут и элегантен, но скорее склонен к скромности самурая, чем к изысканности царедворца, несмотря на высокий пост в чиновничьей иерархии. В темных волосах пробивается седина, хотя они ровесники с Хазаровским, а тот до недавнего времени играл роль героя-любовника при престарелой императрице. Думаю, мы с отцом очень похожи.

Мы играем в шахматы на балконе второго этажа. Рядом на столике в маленьких чашечках дымится чай и лежат круассаны, доставленные из ближайшей кондитерской. Отец практически не пьет, только по работе, для поддержания связей, и ненавидит это социальное пьянство. Я тоже рад отсутствию спиртного на нашем столе.

– Даня, – говорит он. – Ты понимаешь, что ты сейчас самый могущественный человек на Кратосе?

В сердце словно вонзается игла, облизываю губы и начинаю строить серебряный шар вокруг микроаннигилятора.

– Папа, это конфиденциальный разговор? – спрашиваю я.

– Да.

– Я слушаю.

– Страдин не тот человек, который может управлять империей. Его интересуют только расходы на армию и СБК. Финансирование науки и образования практически прекращено.

– Сейчас трудные времена, папа.

– Времена всегда трудные. Ладно, не это главное. Планомерное наступление на свободу тоже из-за трудных времен? В стране снова появились политзаключенные, люди осуждены по сфабрикованным уголовным делам.

– Я знаю о Хазаровском, – сказал я.

– Он не единственный, Даня. Собственность изымается без всяких оснований и распределяется между приятелями Страдина. А людей наказывают просто ни за что, за опрометчиво брошенное слово!

Я улыбнулся, вспомнив собственный пассаж об отделении от дяди Вовы.

– Знаю.

– И молчишь? За несколько лет он способен уничтожить все, что было создано императрицей!

– И что?

– Даня, ты с твоими метаморфами можешь легко захватить власть, Страдину нечего противопоставить.

Я усмехаюсь.

– На орбите флот адмирала Хлебникова.

– Он с нами, – тихо говорит отец.

– С вами?

– Недовольных много, Даня. Они есть среди профессуры, среди чиновничества, в армии. Даже СБК не полностью поддерживает Страдина.

– О боже! Университетский заговор! И Никита Олейников как секретарь подпольной организации.

Отец игнорирует шутку.

– Основная часть богемы тоже с нами.

– Угу! Революция поэтов! Страдина скинуть, Хазаровского посадить.

– Не Хазаровского, – говорит отец. – Тебя, Даня.

Наклоняюсь к столу, опираюсь локтями на столешницу, сплетаю пальцы. Надо переварить эту информацию.

– Твоя идея, папа? – наконец спрашиваю я.

– Нет. Они долго пытались выйти на меня для того, чтобы я с тобой поговорил. Это общая идея. Сначала рассматривалась кандидатура Хазаровского, но он категорически не устраивает ни армию, ни СБК. Ты подходишь всем.

– Папа, ты понимаешь, в каком положении сейчас Кратос?

– Если останется Страдин, будет еще хуже.

– Ерунда! Хуже будет, если начнется гражданская война. А она начнется. Страдинский трон не висит в воздухе, папа. У императора множество сторонников, страна расколется! – я перевел дух и отпил чаю. – А по вам плачет Психологический центр, при всем моем уважении к сединам твоих соратников. В основном старая гвардия Анастасии Павловны, я прав?

– Ну, беги, доноси твоему Страдину!

– Ты за кого меня принимаешь, папа? Скорее пришлю вам Ройтмана частным порядком, провести цикл бесед, или Дидье Шинона, есть такой замечательный психолог из Психологического центра Тессы.

Отец отвернулся от меня. Смотрит в сад, на высокую пихту с гроздьями длинных шишек у вершины. По ветвям прыгает белка, их завезли на Кратос пару сотен лет назад, уже почти местное животное.

Похоже, попытка обратить все в шутку с треском провалилась.

– У меня Т-синдром, папа, – говорю я. – Какой трон? Что вы будете делать, когда я умру?

– Ты успеешь исправить ситуацию, – жестко говорит он. – Ты сможешь.

– Значит так, – откидываюсь в кресле, наклоняюсь к подлокотнику, подпираю голову рукой. – Если они хотят видеть меня императором, надеюсь, мое слово для них что-то значит. Передай им, чтобы выбросили из головы дурацкие мысли и слушались Страдина. Все, я сказал.

– Он купил тебя с потрохами! – сквозь зубы процедил отец.

Поднялся с кресла и ушел в дом, чуть не хлопнув балконной дверью, а я еще четверть часа рассеянно наблюдал за рыжим зверьком в саду.

Когда-то давно, когда я был скаутом, бегал по лесам с деревянным мечом и стрелял шариками краски из спортивного бластера, мы выбирали некоего официального молодежного лидера. Никому особенно не хотелось заморачиваться, и выбрали личность серую и ничем не выдающуюся, только потому, что он сам хотел. Я рассказал об этом отцу.

– Вот поэтому нами и правит всякая шваль, – сказал он. – Потому что приличные люди не хотят мараться!

Я накрепко запомнил эти слова, на всю жизнь.

Нет, я не боюсь власти, папа. Танки грязи не боятся. Я не боюсь и смуты. Но я ее не хочу!

Я заставил себя успокоиться. Сегодня мне предстоит еще один разговор с неизвестным финалом.

Я назначил Алисии встречу в Университетском саду. Предлог был: я сказал, что мне нужна консультация. Отчасти это правда.

Никита должен ждать нас в открытом кафе «Сердце Дарта». Договорились, что я пару раз проведу Алисию мимо, чтобы он мог хорошенько ее рассмотреть.

– Скажешь, если узнаешь ее? – спросил я.

– Конечно, что за вопрос!

Яркий полдень, где-то высоко в голубом небе стоят полупрозрачные облака, похожие на размазанную тонким слоем пену. Такие дни не редкость в начале осени. На фоне зелени кедров выделяется желтая листва кленов и платанов. В черте города почти нет местной растительности, но университетский сад имеет черты ботанического. Здесь собраны растения с различных планет империи. Кафе «Сердце Дарта» названо так в честь одного из них. Огромное дерево с совершенно красной корой и ярко-алой листвой обнесено невысокой литой оградой. Этот цвет не знамение осени, оно всегда такое. Называется Кардиос Дарта. Толстый короткий ствол по форме напоминает сердце, и ветви, как сосуды. Моя матушка говорит, что это сердце наверняка поражено инфарктом: слишком много сосудов вместо одной артерии. Над красной шевелюрой растения натянута еле заметная пленка, не пропускающая короткие световые волны. Спектр нашего солнца для Кардиоса чересчур смещен в желтизну. Дерево привыкло тянуть свои ветви-сосуды к холодному красному солнцу Дарта.

Госпожа Штефански образцово пунктуальна, даже забываешь, что назначил свидание даме. Одета строго и элегантно: черный камзол и белая блуза с кружевным жабо и кружевными манжетами. Темные с проседью, слегка волнистые волосы собраны по-мужски в короткую косу.

– Добрый день! Чем могу служить, Даниил Андреевич?

Я пытаюсь сравнить ее с портретом бывшего министра культуры. Никакого сходства. Черты Алисии жестче и острее. Специалиста по пластическим операциям бы сюда! Можно ли вообще так изменить внешность?

Мы идем мимо кафе «Сердце Дарта», по левую руку красное дерево с тем же названием. Никита смотрит на нас во все глаза, даже привстал с места. Алисия, кажется, ничего не заметила, она спокойна, задумчиво проводит по песку концом черной трости.

– Я участвовал в странном богослужении, – говорю я.

– Да, рассказывай.

Я рассказал об Огненном Братстве.

– О нем знают в службе безопасности, – сказала Алисия. – Но то, что они занимаются распространением Т-синдрома, для меня новость, впрочем, я давно отошла от дел. Обстоятельства могли измениться;

– В некоторый момент я утратил контроль над собой и открылся. Теперь все известно в СБК, и меня они в ближайшее время вызовут на ковер, если не к Страдину.

– Тебе нечего опасаться. Самоуправство, конечно. Самостоятельное расследование. Но вряд ли это сочтут серьезным проступком. А вот твоим друзьям-сектантам не поздоровится.

– Этого-то я и боюсь.

– Почему? Туда им и дорога.

– Я хочу узнать, что находится на верхних ярусах башни.

– Вряд ли что-то новое. Но попробуй. Тогда убеди службистов не мешать тебе и дать пройти до конца. Пообещай не закрываться. Извинись. Там умные люди сидят. Думаю, проблем не будет.

Я заметил, что Никита встал со своего места и направился к выходу. Как-то уж слишком торопливо. Не собирается ли он улизнуть?

– Госпожа Штефански, здесь есть неплохое кафе, давайте там продолжим беседу. Вы согласны?

– Ну как я могу отклонить приглашение такого симпатичного молодого человека? – улыбнулась Алисия.

Мы столкнулись с Никитой в дверях. Он пер как бык, упрямо глядя в пол, но теперь ему пришлось поднять глаза, и я все понял. Олейников никогда не умел скрывать свои чувства, как только держался при дворе? Он узнал Алисию, это несомненно.

Я взглянул на нее и понял, что она тоже его узнала и отчаянно пытается это скрыть.

– Мой друг поэт Никита Олейников, – непринужденно представил я. – Госпожа Алисия Штефански.

– Случайно встретились? – спросила Алисия, и в ее тоне мне послышалась ирония.

– Случайно.

– Не ври мне! – строго сказала она.

Я пожал плечами.

– Есть добыча необходимой информации, Даня, и есть праздное любопытство! – в ее голосе сквозит плохо скрываемая ярость.

Никита взял ее руку, почтительно поцеловал и тихо сказал:

– Не беспокойтесь, я умею хранить тайны.

– Будем надеяться, – холодно сказала она, резко повернулась и зашагала прочь.

– Ну что, это она? – спросил я Олейникова, когда Алисия удалилась на расстояние, с которого не могла нас услышать.

– Нет, – сказал он.

– Врешь, ты узнал ее.

– Хоть режь, Данька, ничего больше не скажу!

Я хмыкнул.

У выхода из сада меня уже ждет черный гравиплан с красным фениксом на боку. Расторопные ребята! Я не стал прибавлять им работы и направился прямиком к машине.

Двое сотрудников СБК покуривают рядом, они даже не в штатском – серая форма сотрудников службы безопасности все с теми же фениксами на рукавах и нагрудных карманах. Военная форма, в отличие от светской одежды, весьма практична: никаких длинных камзолов и жабо, все сдержанно и функционально.

При моем приближении они тушат сигареты и бросают под ноги, смотрят с некоторым удивлением. Да неужто птичка сама залетела в силок?

– Даниил Данин? – спрашивает тот, что повыше.

– Да, это я.

Он распахивает передо мной дверцу машины.

– Прошу! Экипаж подан.

Службисты обладают своеобразным юмором, но, как правило, вы не в том настроении, чтобы его оценить.

Я сажусь в машину, один из сотрудников СБК залезает следом за мной и садится рядом, второй обходит гравиплан и занимает место с другой стороны.

– Куда летим? – интересуюсь я.

– В центральный офис, – без обиняков отвечает высокий.

Центральный офис – это серьезно!

– К вам есть несколько вопросов, – добавляет тот, что пониже.

Как писал незабвенный Антон Павлович: «Когда у тебя в кармане загораются спички, то радуйся и благодари небо, что у тебя в кармане не пороховой погреб». И я искренне порадовался тому, что у них, похоже, еще нет ордера на арест.

Вот и центральный офис. Легендарный додекаэдр СБК. Грани, обращенные к солнцу, сияют металлическим блеском, те, что в тени, черны, как антрацит. Здание окружено таким же пятигранным сияющим забором высотой метров этак пять. По верху чернеет цепочка генераторов силового поля. В общем, «оставь надежду всяк сюда входящий». Мышь не проскочит! Комар не пролетит!

«Когда ведут тебя в участок, то прыгай от восторга, что тебя ведут не в геенну огненную».

Я усмехнулся. Да не прикидывайтесь: это еще не ад.

Гравиплан опустился на посадочную площадку внутри первой стены. Есть и вторая, повыше первой метра на полтора. Меня подвели к проходной.

– Оружие есть?

– Даже табельного не ношу, – сказал я.

Ну зачем Преображенному оружие? Разве что в космическом сражении. А с Иглой Тракля по улицам Кратоса не пойдешь.

Меня дважды прогнали под аркой детектора (ловит все, от пластида до наркотиков): один раз с устройством связи и второй без оного. То, что после второго прохода перстень вернули, я счел добрым предзнаменованием.

В кабинете на двенадцатом этаже окно во всю стену располагается под тупым углом к полу и явно обладает односторонней прозрачностью, окрашивая окружающий пейзаж в сероватые депрессивные тона. Обстановка состоит из офисного стола с двумя стульями по обе стороны и кресла для допросов с помощью допросного кольца.

Хозяин кабинета – службист средних лет, довольно полный с грубоватым лицом и цепкими глазками.

– Присаживайтесь, Даниил Андреевич, – сказал он и указал на стул возле стола.

Хорошо, что не на кресло! Я упорно продолжаю культивировать в себе чеховский оптимизм.

Я попытался приподнять стул, чтобы переставить его поудобнее. Он нехотя заскользил по полу, словно на мощных магнитах или вязком клее. Отрываться от земли не хотел ни в какую. Понятно!

Мой собеседник усмехнулся.

– Присаживайтесь, присаживайтесь.

– Спасибо, – сказал я.

– Даниил Андреевич, вы у нас находитесь на контроле как метаморф, – при слове «метаморф» я поморщился. – Хорошо, как Преображенный, – продолжил он. – И в сообщениях вашего имплантанта зияют многочисленные пробелы. Вы не могли бы объясниться?

Я развел руками.

– Быть может, техника барахлит?

Он хитро взглянул на меня: «Не верю ни одному вашему слову!».

Я изобразил полную невинность.

– Техника надежная, – заметил он.

– Возможно, некоторые проявления Т-синдрома могут вносить помехи или блокировать сигнал, – сказал я, и это было почти правдой.

– Мы раньше с этим не сталкивались.

– Странно.

Действительно, странно. Не у меня же одного цертис!

– Вероятно, за мной вы следите внимательнее, чем за остальными, – предположил я. – Поэтому не заметили других подобных явлений. Но я охотно заполню пробелы в ваших знаниях. Что именно вас интересует?

– Хорошо. Расскажите об Огненном Братстве.

Я кивнул и изложил все, что мне известно.

– Что вы там делали? – резко спросил следователь.

– Искал причину Т-синдрома и средство от него.

– Вы не врач.

– Я больной, это больший стимул. Врачи занимаются проблемой более двадцати лет и до сих пор ничего не поняли. Возможно, причина лежит вообще не в медицинской области.

Он удивленно приподнял брови.

– Где же?

– Мне кажется, что на богослужении этой секты я начал кое-что понимать, но мне надо закончить исследования и проникнуть на верхние уровни. Обещаю следить за тем, чтобы мой имплантант исправно выдавал информацию.

– Что вы поняли?

– Это только догадки. Право, боюсь вас насмешить. Но после представлю подробный доклад, обещаю.

– Так, Даниил Андреевич, это все хорошо, но этого недостаточно. Поэтому вставайте и пожалуйте вон на то креслице.

– Ничего не имею против, но должен вас предупредить, что располагаю сведениями пятой степени секретности, и на мой допрос с помощью допросного кольца нужно разрешение императора.

– Нас не предупреждали об этом, – заметил он.

– Проверьте. Я никуда не денусь. Заодно передайте Владимиру Юрьевичу, что я теперь знаю, почему такой уровень секретности.

Это игра на грани фола. Что если Страдин устроит мне персональный допрос со следователем с пятой степенью допуска, чтобы выяснить, откуда я это знаю? Но я слишком ясно вижу будущее. Не успеет!

– Хорошо, проверим, – сказал службист. – Можете идти.

– Я могу дальше работать по Огненному Братству?

– Пока да.

Я беспрепятственно покинул здание и взял общественный гравиплан в двухстах метрах от него. Сколько времени у них уйдет на проверки? Учитывая уровень секретности, возможно, сутки. Суток мне хватит.

Я связался с секретарем имперской администрации, через которого обычно добивался аудиенций у Страдина или выходил с ним на связь.

– Александр Николаевич, у меня для государя срочные сведения особой важности. Речь идет о нескольких часах.

– Подождите, Даниил Андреевич. Я свяжусь с вами.

Я парю над центром города, стараясь не особенно удаляться от императорской резиденции. Это небольшой особняк, окруженный садом за черной литой оградой. Он кажется доступным и почти беззащитным, что является опасной иллюзией. Охрана, электронные средства защиты и слежения здесь не хуже, чем в центральном офисе СБК.

Секретарь связался со мной через полчаса.

– Через час у императора окно десять минут. Хватит?

– Да.

– Он ждет вас.

Часа мне хватило на то, чтобы перекусить в ближайшем кафе.

Солнце уже клонится к закату, бросая на скатерть вытянутые теплые прямоугольники света. С улицы доносится обычный городской шум. И я стараюсь сосредоточиться на солнечных бликах, белом шитье скатерти, мелких осенних цветах в маленькой вазочке и этом городском шуме. Чтобы отвлечься, чтобы успокоиться. Я на взводе после визита в СБК, как бы я там не держался, а мне предстоит еще один непростой разговор.

Страдин принял меня в том же роскошном кабинете, который еще по прилете на Кратос внушил мне отвращение своей официозностью.

– Прошу садиться, Даниил Андреевич, что у вас стряслось?

– Государь, через несколько дней будет атака метаморфов на Кратос. Нужно немедленно выслать флот к выходу из гипертоннеля. Возможно, мы еще успеем раньше.

Император побледнел.

– Откуда сведения? – резко спросил он.

– Преображенные видят будущее.

– Сон приснился?

– Да, – спокойно сказал я. – Но я еще ни разу не ошибался.

– Замечательно. На перстне связи есть генератор случайных чисел. Беретесь угадать последовательность?

– Сколько знаков в числе?

– Четыре.

– Сколько чисел?

– Десять.

Я кивнул, записал последовательность на перстень связи и скинул Страдину. Он хмыкнул.

– Тогда скажите мне, что я собираюсь сделать в ближайшие пять минут.

Я сосредоточился, видение пришло почти сразу, вспыхнув яркой картинкой.

– Благодарю вас, государь, – сказал я и поклонился.

– За что?

– За назначение меня принцем империи и малое кольцо.

Страдин усмехнулся.

– Бери!

Я отметил про себя, что он впервые обратился ко мне на «ты».

Он разжал руку. На ладони лежит золотое кольцо с камнем, напоминающим аметист.

– Сам наденешь, не девушка, – говорит Страдин. – На левую руку не надевай – плохая примета. Вдовцом окажешься – потеряешь страну. На правую, на средний палец. Перстень связи сними, его – на левую.

Я вспомнил руку Алисии без всяких украшений, но зато со следом от перстня на среднем пальце правой руки. Я решил тогда, что она вдова или разведена. Но обручальное кольцо носят на безымянном пальце!

Я надел кольцо и почувствовал контакт с Сетью. Малое кольцо – перстень связи.

– Устройство связи можно вообще выбросить, – сказал Страдин. – Но здесь тоже свои суеверия, вот, покойная императрица до последних дней носила, хотя почти им не пользовалась. Только для сугубо личных дел. Так что, как хочешь. Объявлять о назначении пока не буду, вернешься с победой – устроим торжества.

Я склонил голову.

– Бери флот, вам дадут старт, как только будете готовы, выводи корабли к гипертоннелю. Дай бог вам успеть!

Когда за мной закрылись двери страдинского кабинета, я связался со своими Преображенными и приказал им готовить флот. И только покинув дворец, решился связаться еще с одним человеком.

– Здравствуй, Даня, – ответила Алисия Штефански.

Я был рад уже тому, что она соизволила ответить.

– Госпожа Штефански, нам надо встретиться.

– Если ты обещаешь не пытаться выяснить, кто я.

– Хорошо, обещаю.

Наша встреча превратилась в прощание.

Я рассказал о допросе в СБК и разговоре со Страдиным.

Она взглянула на малое кольцо, усмехнулась.

– Что ж, поздравляю. Дал все-таки. Наверное, считает, что тебе недолго его носить.

– Может быть.

– Ну, что ж, со щитом или на щите!

Евгений Львович Ройтман.

Леонид Аркадьевич очень обаятельный человек. И работать с ним приятно. Ему трудно, он привык властвовать, а не подчиняться, и я стараюсь делать на это скидку. По крайней мере добился, чтобы его не обыскивали по семь раз в неделю. Все равно, ни в запрещенные вещи в его комнате, ни в подготовку им побега я не верю ни на грош.

Он взрослый разумный человек, и я не жду эксцессов.

После того мальчишества перед первым сеансом биопрограммирования он смог взять себя в руки и теперь спокоен и уравновешен. Даже пытается успокаивать других, и его слушаются.

Я составил психологическое заключение и предъявил ему.

– Прочитайте, Леонид Аркадьевич. Я сделал все, что мог.

Он сидит напротив меня в моем кабинете и просматривает бумагу. Устройство связи для него запрещено, к тому же это официальный документ, так что действительно на бумаге.

Его лицо светлеет, он почти улыбается. Я старательно отвел все нереалистичные обвинения на стандартном основании, которое обычно приводят психологи Центра: не было умысла на совершение преступления.

Увы, в конце Леонида Аркадьевича ждет неприятный момент, и я внутренне готов к бурной реакции.

Он уже дошел до того самого абзаца, не надо заглядывать в документ, по лицу видно.

– Вы действительно так считаете? – спросил он.

Не сорвался, не накричал. Хорошо. При предъявлении психологического заключения я частенько прошу охрану дежурить под дверью.

Я наизусть знаю, что там написано: «Лечение считаю необходимым, но его продолжительность сильно завышена судом. Полагаю, что пребывание в Центре может занять два-три месяца с последующим наблюдением в течение полугода и повторным осмотром через пять лет после освобождения для исключения возможности рецидивов».

Три месяца не детский срок. По группе А – это нормально. Леонид Аркадьевич у нас уже неделю и имеет представление о том, что его ждет. Пока ему приходилось общаться с биопрограммером по два раза в день и постоянно носить либо допросное кольцо, либо контактное. Это достаточно тяжело, но мы должны точно поставить диагноз. Теперь он думает, выдержит ли еще три месяца настолько жесткого психологического прессинга. Всех их это ужасает после первой недели.

– Да, я так считаю, – говорю я. – Будет немного легче. Вас не устраивает сокращение срока в восемь раз?

– Это не сокращение срока. К психологам не прислушиваются.

– Отчасти прислушиваются. Три месяца я не гарантирую, но уж точно не больше года.

– Но я невиновен! Неужели вы этого не поняли? Я не нарушал законов!

– Все, в чем вы невиновны, я отвел. Это уже было рискованно. Вам могли просто сменить психолога. Не советую. Психолог от Страдина вряд ли будет для вас лучшим. По поводу остального… Я не судья, Леонид Аркадьевич, и меня ни в малейшей степени не интересует, нарушали ли вы законы. У меня другая задача. Я смотрю на ваше психологическое состояние и исходя из этого ставлю диагноз. Есть такое понятие «честность». У вас с этим проблемы. К сожалению, честность не всегда совпадает с законностью.

Молчит. В общем-то я поставил точку. Дальнейшие возражения бессмысленны.

Хотя он далеко не ангел, положа руку на сердце, общественная необходимость помещения его в Центр несколько сомнительна. Не то что это может ему повредить, но есть люди, которые нуждаются в этом в гораздо большей степени. Все равно что лечить насморк в стационаре для сердечников. Если бы мне не велела это особа, ослушаться которой не могу, я бы уже подал прошение о его освобождении по причине нецелесообразности пребывания в Центре. Впрочем, в данном случае это не более чем декларирование гражданской позиции, прошение все равно не удовлетворят.

При Анастасии Павловне за налоговые преступления вообще не арестовывали. Просто налагали штрафы и начинали отслеживать все транзакции. Сначала не давали сделать крупные приобретения: дом, земля, гравиплан, вертолет. Потом – купить новое устройство связи или дорогую одежду. И, наконец, если неплательщик не внимал, урезали его расходы до прожиточного минимума. Обычно состоятельный человек по привычке тратил всю сумму в первый день месяца и начинал обедать по друзьям или у собственного психолога, которого на этом последнем этапе обязан был посещать пару раз в неделю. Но до этого обычно не доходило, система работала, и весьма эффективно.

Анастасия Павловна прекрасно понимала, что сажать за неуплату налогов есть полный идиотизм. Если человек смог много скрыть – значит, много заработал. То есть он прекрасный работник, весьма полезный для общества. Кто же будет убивать курицу, несущую золотые яйца? Можно, конечно, отобрать у него дело и передать другому. Но будет ли этот другой таким же эффективным управляющим?

Леонид Аркадьевич пару раз страдал подобного рода забывчивостью, но до психолога дело не доходило ни разу. Так что Страдину пришлось откопать нарушения пятнадцатилетней давности (и то сомнительные) и изменить закон, точнее получить угодный ему комментарий Верховного суда, поскольку закон, отягчающий наказание, все равно не имел бы обратной силы.

Но и этого ему показалось мало. Налоговые нарушения все равно надо было квалифицировать по группе А0, в крайнем случае А1. Обвиняемого в таких преступлениях по закону нельзя арестовать до суда более чем на десять суток. За это время необходимо предъявить обвинение, провести обыски и допросы важнейших свидетелей. Потом человеку надевают сигнальный браслет и отпускают домой под обязательство не покидать город. Кольцо связи возвращают, но все переговоры пишут. Вступить в сговор со свидетелями практически невозможно. Арестуют сразу. Побег – вообще из области фантастики. Могут просто сбить гравиплан, покинувший разрешенную территорию. Учитывая, что по А0 и А1 грозит максимум несколько месяцев Центра, игра явно не стоит свеч. Самоубийц нет.

Страдина не устраивала такая ситуация. Ему надо было непременно посадить Лео в тюрьму, и немедленно. А для этого преступление надо было переквалифицировать на А2, а лучше A3. И тогда придумали мошенничество. По старым делам это еще где-то как-то можно притянуть за уши. Но, видимо, боялись не успеть до окончания срока давности. И накинули еще один новый эпизод, совершенно абсурдный. Тот, что с переплатой налогов.

Через неделю Хазаровскому разрешили свидание с женой, полноценное, с ночевкой в отдельной комнате, на сутки. Я проводил его до дверей и познакомился с Ириной, до сих пор я только общался с ней по устройству связи. Супруга Леонида Аркадьевича очаровательна и напоминает графиню Лопухину с картины Боровиковского.

Все прошло спокойно и без эксцессов.

– Если будет нужда – связывайтесь со мной, – сказал я ей, когда она покидала Центр.

Следующее свидание должно было состояться только через месяц. И через стекло.

Середина срока – самый опасный период. Психика разбалансирована, лечение не завершено и до начала реабилитации еще минимум недели две. После таких свиданий я жду неприятностей.

На этот раз как-то особенно неспокойно.

Родственники пришли в полном составе: и Ирина, и старшая дочь того же возраста, и двое мальчиков лет по десять – сыновья. Хазаровский улыбается, отпускает шуточки, из которых добрая половина в мой адрес. Я стою в сторонке, не особенно прислушиваясь, но я обязан присутствовать.

Он молодец, держится. Сейчас возможны срывы.

Пока в этом отношении с ним не было хлопот. С ним другие сложности, по чести сказать, совершенно от него не зависящие. Я опасаюсь за его жизнь и по три раза проверяю биопрограммер перед работой. Я тестирую всю еду, включая передачи. Вряд ли его попытаются отравить, при наличии биомодераторов это крайне неэффективный способ, но все может быть.

– Леонид Аркадьевич, – говорю я. – Время.

И чувствую себя садистом.

– Сейчас! Сейчас!

Он прощается с ними, новой шуточкой добивается улыбок, улыбается в ответ.

Они отходят от стекла, скрываются за дверью.

– Пойдемте, Леонид Аркадьевич, – говорю я.

Он подчиняется почти машинально, улыбки как не бывало.

– Я постараюсь добиться нового свидания как можно скорее, – тихо говорю я. – И более полноценного, в отдельном помещении и не через стекло. Это вполне реально.

– Спасибо, – говорит он.

Мы идем по коридорам Центра, довольно светлым, отделанным пластиком мягких тонов, ничем не напоминающих гнетущую атмосферу тюрем прошлого.

– Куда? – спрашивает он.

– В процедурный кабинет.

– Под биопрограммер?

– Да.

– Это необходимо? Именно сейчас?

– Это необходимо. Именно сейчас, – спокойно говорю я.

Перепрограммирование биомодераторов не может изменить человека, только подкорректировать настроение, сделать менее агрессивным и более внушаемым, это биохимия, ничего больше. Остальное работа психолога. Иначе курс лечения занимал бы три минуты, а не три месяца. Быстрее можно, но пусть лучше наш подопечный потеряет время, чем психическое здоровье.

– Нет, – говорит он.

Я останавливаюсь.

– Что вы сказали?

– Я сказал нет. Не сейчас! Дайте мне хоть час душевного покоя!

– Никакого душевного покоя у вас нет. Есть радость встречи и боль потери, именно это нам и нужно.

– Да идите вы к черту с вашей психологией!

Он махнул рукой и пошел вдоль по коридору.

– Стоять, – негромко сказал я.

Терпеть не могу такой тон, но он работает. Хазаровский остановился.

– Леонид Аркадьевич, мне вызвать охрану?

– Это ваше право, – процедил он и направился дальше.

– При данных обстоятельствах это моя обязанность, – заметил я.

Охранники появились раньше, чем Лео дошел до следующей двери. Профессиональным движением заломили руки назад и свели запястья, между пластиковыми браслетами протянулся короткий толстый шнур.

– Леонид Аркадьевич, зачем это было нужно? – спросил я.

Он посмотрел скорее с отчаянием, чем с ненавистью.

– А чтобы подпортить вам дело.

– Портите только себе.

Его довели до дверей лаборатории.

– Сюда, – сказал я.

Ему разомкнули наручники, не отпуская, помогли снять камзол и лечь на стол под излучатель биопрограммера. Браслеты присоединили к белым пластиковым квадратам на столе. Я включил прибор. Хазаровский расслабился, задышал ровнее. Я скорректировал работу биопрограммера через устройство связи. Сейчас Лео прежде всего надо успокоиться, это для биопрограммера не проблема.

– Можете идти, – говорю охране.

В мерном жужжании прибора намечается странный тон. Его там не должно быть! Я работаю с биопрограммерами несколько лет. Что-то не так! Я проверил прибор еще утром, когда Лео собирался на свидание. Проверить еще раз не было возможности. Он несколько часов простоял без присмотра. Но лаборатория была заперта!

– Леонид Аркадьевич, как вы себя чувствуете?

Он молчит.

– Леонид Аркадьевич!

– Евгений Львович, а казнят здесь же, на этом же столе?

Слава богу! Вроде в порядке, я вытираю пот тыльной стороной кисти.

– Делают эвтаназии, – поправил я. – Последняя была тридцать пять лет назад. И вообще не здесь. Девять лет назад в соседнем здании собирались подвергнуть этому Анри Вальдо. Уже подготовили установку. Но мы его отстояли, в последний момент пришла отсрочка. Установка такая же, вы правы. Только эта совершеннее.

Я вырубаю прибор. Хватит на сегодня. Может быть, мне и послышался этот странный шум, но лучше все проверить. Отключаю крепеж браслетов.

– Вставайте!

Я помогаю ему встать, повторяю свой вопрос:

– Как вы себя чувствуете?

– Хорошо. Насколько вообще хорошо можно себя чувствовать после этой процедуры.

– Пойдемте!

– Я должен извиниться, – говорит он. – Я был не прав, простите.

Это действие биопрограммера. Девяносто процентов наших пациентов начинают каяться и просить прощения, но верить этому стоит не больше, чем признаниям в любви во время оргазма. Глубокая перестройка личности за две минуты не происходит.

– Это штатная ситуация, – отвечаю я. – Вы впервые по-настоящему сорвались за последний месяц, ничего страшного. Бывает хуже.

– Опять на душеспасительную беседу?

– Опять, – говорю я.

И сам сомневаюсь, что потяну сейчас вести с ним правильный, психологически выверенный разговор, мне не дает покоя странная работа биопрограммера И вроде бы все нормально, у него стандартные реакции, и охрана нам сегодня больше не понадобится но это, может быть, лишь видимость. Почему он спросил про смертную казнь?

– Леонид Аркадьевич, если вы почувствуете себя хуже или просто странно, немедленно свяжитесь со мной. Не бойтесь беспокоить хоть среди ночи.

Хазаровский мне симпатичен, но дело не только в нем. Если с одним из наших подопечных что-нибудь случится, это дискредитирует весь проект. Более того, это способно похоронить саму идею центров психологической помощи.

– Что-нибудь случилось? – спросил Лео.

– Нет, нет, ничего.

После беседы, которой я был не слишком удовлетворен, я вернулся к биопрограммеру и посмотрел его память. Ничего странного, никаких следов. Но я не мог успокоиться. Здесь нужен биопрограммист, а не психолог, который умеет только пользоваться прибором и ничего не понимает в его внутреннем устройстве. Знакомый специалист у меня есть, это Саша Прилепко, преподаватель с Тессы. Пару дней назад мы с ним совершенно неожиданно столкнулись в центре Кратоса.

Даниил Андреевич Данин.

– Юля, ты нужна мне.

– В каком качестве? Любовницы?

– Начинается война, мы выдвигаемся к гипертоннелю, если со мной что-нибудь случится, мне некому больше доверить флот.

– Спасибо за откровенность. Но ты должен провести меня в космопорт. Сам знаешь…

– Я буду ждать тебя.

Я встретил Юлю у дверей здания космопорта. Под новым именем она еще нигде не засветилась, но военные детекторы могут распознать ложную личность. Но ничего, пронесло. Мы идем к кораблю по титанобетону порта. Он возвышается чудовищной громадой на фоне закатного неба Кратоса, на соседних площадках еще несколько десятков кораблей с Тессы поблескивают дымчатыми боками, словно стая дельфинов, готовая вынырнуть из воды. На орбите нас ждет линкор «Анастасия», переданный императором Тессианскому флоту. Легкий флот плюс один линкор – это удручающе мало для защиты системы от метаморфов. Одна надежда на то, что мы придем раньше, чем появится их флот. Надежда, увы, призрачная. До устья гипертоннеля неделя пути, а я не вижу дальше трех-четырех дней. Если через три дня флот метаморфов будет на орбите Кратоса, это значит, что сейчас он уже в районе Ромула. А мы – только передовой отряд, который должен сдержать первый удар и дать время развернуться остальным силам Кратоса. Из таких сражений обычно не возвращаются.

Я бросил взгляд на малое кольцо. Вот уж действительно калиф на час! Максимум на три дня.

Юля проследила за моим взглядом.

– У тебя новое устройство связи?

– Не совсем. Это кольцо принца империи.

– Шутишь?

– Нисколько.

– Покажи!

Она присмотрелась к нему внимательнее, слегка побледнела и отпустила мою руку.

По-моему, она видит его не в первый раз.

– Почему же об этом не объявили? – спросила она.

– Страдин обещал инаугурацию после победы, – усмехнулся я.

– Понятно, – сказала она, и это было очень емкое «понятно».

– Где Артур? – спросил я, когда перед нами заколебались и исчезли двери корабля, и мы вошли внутрь.

– Зачем тебе?

– Хочу быть уверенным, что он не последует за нами. Нечего ему здесь делать.

– Он не знает. Я оставила ему сообщение.

– Когда он его найдет?

– Не раньше завтрашнего утра. Он уехал к отцу.

– В Центр?

– Нет, в Лагранж. Анри уже полгода на свободе, правда, ему не позволено жить в столице.

Лагранж – городок километрах в ста от Кириополя. С большим научным потенциалом и общиной выходцев с Тессы.

– Как это ему удалось?

– Как удалось? Он провел в Центре десять лет. Все! Теоретический предел! Как удалось его столько там удерживать!

– Юля, я понимаю твои чувства, но он террорист и пытался добиться отделения Тессы. Будь я императором, сидеть бы ему там до конца дней!

– Я тоже понимаю твои чувства, – усмехнулась Юля. – Но мы давно расстались, так что умерь свою ревность. Даже в борьбе за свободу не должно переходить некоторые границы.

В рубке управления весь экипаж в сборе, кроме одного человека: не хватает Саши Прилепко. Из него вряд ли получится хороший солдат, но мне нужно не это, а человек, которому я вполне могу доверять. До старта остается час и десять минут. Я связался с Сашей по устройству связи.

Евгений Львович Ройтман.

Саша Прилепко пришел около пяти вечера. С Хазаровским вроде бы все в порядке, если не считать признаков начинающейся депрессии. Для пребывания в Центре это нормально, но необычно для Леонида Аркадьевича, который более склонен к мании и гипертимии, чем к депрессии.

Саша подключился к биопрограммеру и перетряхивает его память.

– Есть! – воскликнул он. – След от какого-то кода, который был записан сегодня в первой половине дня и стерт около трех.

– В три часа здесь был Хазаровский, – заметил я.

– Надо взять у него кровь и считать информацию биомодераторов, – сказал Саша.

Леонид Аркадьевич бледен и, по-моему, на взводе. Сидит на кровати в своей комнате. И ничего не делает! Я до сих пор считал, что ничегонеделание вообще несовместимо с Хазаровским.

– Заверните рукав, пожалуйста, – сказал я.

– Что за гадость вы мне собираетесь вколоть?

– Это анализ крови.

– Что случилось?

Я пожал плечами:

– Ничего, штатная процедура.

Саша осуждающе посмотрел на меня: «По-моему, он имеет право знать».

Я покачал головой: «Мы сами еще ничего не знаем».

Хазаровский взглянул на Сашу:

– Кто это с вами?

– Это господин Прилепко, биопрограммист.

– Господин Прилепко, может быть, вы мне скажете, что случилось? – спросил Хазаровский.

– Вполне возможно, что на вас было покушение, – сказал Саша. – Мы должны проверить ваши биомодераторы.

Леонид Аркадьевич смертельно побледнел.

Я бросил гневный взгляд на Прилепко. Нельзя говорить такие вещи человеку с разбалансированной психикой, ни в коем случае!

– Это только подозрения, – успокаивающим тоном сказал я. – Возможно, беспочвенные. Но лучше перестраховаться.

Хазаровский кивнул.

– Проверяйте!

Мы взяли пробу крови и ушли в лабораторию.

– Все будет в порядке, – сказал я на прощание.

В биомодераторах Лео Саша нашел неизвестный код, не поддающийся расшифровке.

– Похоже на работу военных или СБК, – заметил он.

– Что теперь делать?

– Фильтрацию крови и полную замену биомодераторов, и чем скорее, тем лучше.

Даниил Андреевич Данин.

Мимо проплывает Ромул, светятся кольца астероидов – бледно-желтое, красное, серебристое. Внутри основных колец видна тонкая структура колец поменьше – похоже на линейчатый спектр.

Метаморфов нет, хотя после нашего старта прошло больше четырех суток. Неужели я ошибся! В этом случае выход один – эмигрировать вместе с флотом.

Идем дальше, к Византу. Он далеко от нашего курса и виден, как толстый серп.

Саша Прилепко рассказал о причинах своей задержки, образец крови Хазаровского у него, он пытается расшифровать код. Хорошо, что успел переписать его в память перстня связи, два дня назад он исчез с биомодераторов. Фильтрацию крови Леониду Аркадьевичу сделали, однако неизвестно, насколько это помогло, но, по крайней мере, он жив. Ройтман сообщает о прогрессирующей депрессии. Первые три дня он колол Хазаровскому транквилизаторы. Не самый лучший метод лечения, но пока биомодераторы не заменены, другого выхода не было. Потом решился ввести новые биомодераторы и сделать перепрограммирование, чтобы исправить ситуацию. Биопрограммер проверял трижды непосредственно перед работой. Ни лучше, ни хуже не стало. И Евгений Львович был вынужден вернуться к транквилизаторам. Он крайне недоволен. Лечение не закончено, проводить его в такой ситуации весьма сложно, а прерывать нельзя.

Об этом событии я поставил в известность Алисию Штефански.

– Страдин, – сказала она. – Свяжись с Германом. Возможно, он знает, что это за штука.

Я не стал объяснять Герману Марковичу, откуда у меня этот код, просто попросил выяснить, что это.

– Ладно, попытаюсь, – сказал он.

Мы на орбите Византа, но и здесь нет никаких признаков вражеских кораблей, хотя прошло шесть дней после старта. Идем к выходу из гипертоннеля, одновременно выстраиваясь полусферой. Если и там придется ждать? Сколько?

Ждать не пришлось.

Я первым заметил слабое красноватое свечение в районе пространственно-временной дыры и велел приготовиться к бою.

Они появились прежде, чем я успел перестроить свои силы, но достаточно поздно, так что это давало надежду. Может быть, и выживем, подумал я.

Из гипертоннеля вывалилось сразу с десяток легких кораблей. Моя полусфера разорвалась у вершины и начала разворачиваться в кольцо, чтобы мои корабли не задела раструбом воронка Тракля, которую я намереваюсь поставить у выхода из тоннеля.

Маневр необходим, но мы теряем время.

Они стреляют. Мгновенно вспыхнуло пять факелов, пять погребальных костров на холодном кладбище космоса – пять наших кораблей, сгорающих в аннигиляционном излучении.

Могло быть больше. Нас спасло почти завершенное построение, не позволяющее им поставить воронку так, чтобы захватить много кораблей одновременно и не попасть в луч самим.

И тогда я ударил. Интерференционная воронка, созданная сразу несколькими орудиями с нескольких кораблей, встала точно как в аптеке, пожрала корабли метаморфов и прошла буквально в метре от крайних кораблей моего флота.

Я перевел дух и попытался настроиться на Аджну. Синее сияние забилось возле пальцев, теперь я видел их действия на несколько секунд вперед, но и они видели мои. Началась игра со временем и вероятностями, и счет пошел на наносекунды.

Из гиперпространства появились два тяжелых корабля в ареоле красного сияния и пять легких. Они успели дать залп прежде, чем сгорели в воронке Тракля. Мы выстрелили практически одновременно, и я потерял три корабля.

Они не камикадзе. В гипертоннеле нельзя повернуть назад, если корабль вошел туда, он сможет выйти только под наши орудия. Но этот переход короткий. Если в него вошел еще не весь флот, оставшиеся корабли можно предупредить по быстрой связи. А это значит, что сражение скоро кончится.

Еще не все! Перед нами словно из ничего возникает вражеский линкор, огромная сигара в багровом ареоле с обсидиановым частоколом из игл Тракля по бокам. Берет вперед и в сторону. Знает, на что идет! Теперь я не смогу выставить воронку Тракля так, чтобы она нас не задела. Бегут линии вероятностей, словно размытые огни ночного города, когда несешься над ним на пределе скорости. Если линкор выстрелит раньше, он способен сжечь две трети моего флота. Значит, обмен, линкор за линкор, фигура за фигуру. Только на одной из этих фигур все мы: Юля, Саша, Витус, Гена и я.

Я мгновенно перехватываю управление кораблем, все сигналы их перстней блокируются. Я выставляю воронку Тракля.

– Нас захватит! – мысленно кричит Витус.

Юля испуганно смотрит на меня.

Корабль встряхивает, в рубке гаснет свет. На перстень поступают сообщения об обстановке: жив проклятый! Вражескому линкору снесло треть корпуса, но это все равно, что ящерице отбросить хвост, там переборки.

Свет начинает медленно загораться. У нас тоже переборки.

– Минус два отсека, – говорит Витус. – Жить будем пока. Выходим из боя?

– Нет!

Злосчастный линкор пытаются добить другие мои корабли и сами сгорают в излучении, увы, счет не в нашу пользу. Нужен еще один удар. Если это последний корабль метаморфов, прошедший через тоннель, мы успеем спастись. А если не последний? Мой пророческий дар несовершенен: когда я смотрю на то, что случится через доли секунды, я слеп к тому, что будет через минуту.

Выставляю воронку Тракля.

– Даня! – кричит Юля.

Электричество гаснет, слышен странный воющий звук. Неужели разгерметизация?

– Все! Нет его! – объявляет Геннадий.

Да, космос в районе выхода из тоннеля девственно чист, если не считать нескольких раскаленных до белизны и покореженных обломков кораблей. Расплавленный металл стекает с их боков и превращается в ореолы серебристых шариков.

– Разгерметизация? – спрашиваю я.

В общем-то вопрос излишний, мне на перстень в фоновом режиме поступает информация о состоянии корабля. Наверное, это психологическое, болезненная склонность к общению, а проще говоря, страх.

– Частичная, – говорит Витус. – Минут десять еще проживем.

– Десантные шлюпы?

– Один! Сам знаешь, вместимость – два человека. Остальные – увы!

– Где вместимость два человека, четверо долетят, – говорю я. – Вам близко. Быстро туда! Юля, под твою ответственность!

Она с ужасом смотрит на меня.

– Четверо? А ты?

– А у меня есть еще одно дело.

Из гипертоннеля вываливается с десяток мелких кораблей врага.

Юля подходит ко мне, касается руки. Наши руки окружает серебристое сияние, и я чувствую, как в меня вливается чуждая сила, растворяясь в крови и цитоплазме клеток. Цертис!

Энергетический шнур между нами бледнеет, истончается и рвется. Юля нетвердо стоит на ногах, я подхватываю ее под руку, и тогда она теряет сознание.

– Витус! – ору я. – Тащи хоть на руках. И быстро! Через пару минут здесь будет только расплавленный металл.

Дважды повторять не пришлось. Я дождался, когда шлюп отделился от «Анастасии», и начал падать вниз и вправо к ближайшему кораблю, одновременно настраивая воронку Тракля. «Анастасии» уже ничем не повредить, мертвый корабль. Это дает свободу маневра. Энергии аварийного генератора хватит как раз на один выстрел, которого они не ждут.

Я активизировал Иглы Тракля и почти одновременно увидел корабли метаморфов, исчезающие в аннигиляционной воронке, и раскрывающееся надо мной небо. Это уже было. На линкоре «Святой Владимир». Меня окружило серебристое сияние, цертис покидает меня, вытекая через поры кожи. Я погружаюсь в сон.

Открываю глаза. Надо мной потолок корабля в золотистом сиянии ламп. Я вижу лицо Юли, ее губы бледны и слегка дрожат.

– Как ты?

– Кажется, жив. Где я?

– На «Сирано».

Я вспоминаю, что это легкий корабль, к которому ушел шлюп с Юлей и остальными.

– Как я сюда попал?

– К кораблю подлетел цертис. Проник внутрь, как-то странно, даже не продиффундировал через обшивку – просто исчез снаружи и появился внутри. Стал уменьшаться в размерах, и появился ты, по-моему, он растворился в тебе.

Я попытался встать, и с помощью Юли это удалось.

– Где метаморфы? – спросил я.

– За последние пятнадцать минут ни одного корабля.

– Неужели победа?

Юля кивнула и улыбнулась.

– Победа!

Мы дождались основного флота Кратоса, который сменил нас у гипертоннеля, и отправились в обратный путь. Да, это победа. Горькая, далеко не блестящая, но все равно победа. На Кратос возвращается менее трети Тессианского флота.

Мы то и дело встречаем корабли империи. Страдин выводит к тоннелю практически весь флот.

А я изучаю историю медицины, присланную по моей просьбе мамой. Похоже, мои догадки подтверждаются.

Церемонию введения в должность обставили пышно, с салютом и народным гуляньем, по-моему, совершенно неуместным во время войны. Все говорили о победе, но я нисколько не тешил себя надеждой, что это последнее сражение. После того как глотка у меня устала от речей и интервью, а ладонь от рукопожатий, был еще прием и банкет. По должности я обязан находиться рядом с императором, так что мне не составило труда вызвать его на конфиденциальный разговор.

Он привел меня в свой кабинет, подошел к окну, садиться не стал, так и стоял, держа бокал шампанского. Мне тоже пришлось стоять.

– Ну что, доволен? – спросил он.

– Нет.

– Ну, на тебя не угодишь. В чем дело?

– Вы уводите флот с орбиты Кратоса.

– Да. И что не так?

– Не оголяйте планету.

– В систему Кратоса один путь – через гипертоннель, зачем держать корабли на орбите?

Он прав, конечно, это единственный путь, но сердце неспокойно.

– Предчувствия, – честно сказал я.

– Предчувствия или видения?

– Вы уверены, что другого пути нет?

– Есть. По прямой от Тессы. Пятьдесят лет лету.

– Государь, оставьте на орбите хотя бы небольшой гарнизон.

Он задумался.

– Хорошо, к твоим предчувствиям стоит отнестись серьезно.

Герман Маркович встретил меня чуть ли не с распростертыми объятиями и подобострастной улыбкой на губах. Я раньше не подозревал его в сервильности. Только теперь я осознал, какую власть получил.

– Что с вами, Герман Маркович? – поинтересовался я.

Подобное поведение некоторых представителей человечества настраивает поиздеваться над ними.

– Ничего, все в порядке, Даниил Андреевич.

Обращение убило меня окончательно, я пожалел, что пришел.

Мы сидим за столом, сервированным под лозунгом «все лучшее дорогому гостю», только я не в своей тарелке, рассеянно тыкаю вилкой в приготовленное сложным образом мясо.

Но, в конце концов, мне важен результат, и я решаю принять игру и получить удовольствие.

– Как наше расследование, Герман Маркович?

– Код написан в СБК, в отделе, который занимается ликвидацией врагов империи.

– Как он работает?

– Я не врач, Даниил Андреевич. Как мне объяснили, биомодераторы блокируют какую-то функцию гипофиза, так что прекращается выделение некоторых гормонов. Результат – депрессия и склонность к самоубийству. Последнее, может, и не случится, но все равно человек становится неспособным к активной деятельности, будет лежать и смотреть в потолок.

– Это лечится?

– Пока биомодераторы в крови – нет.

Я перевел дух, похоже, Саша с Ройтманом все сделали правильно.

– А после фильтрации крови эту функцию можно восстановить?

– Я не врач, – повторил Герман.

– Если у СБК есть яд, наверняка есть и противоядие.

– Даня, я понимаю, кто ты теперь, но на то, что ты просишь, нужна более высокая санкция, чем та, которую ты можешь выдать.

И я наконец увидел прежнего Германа, могущественного генерала СБК, поучающего меня, как мальчишку, а не склоненного перед принцем империи царедворца.

Не скажу, что меня порадовала эта перемена.

– Даня, не лезь на рожон, – громким шепотом продолжил Герман. – И забудь о Хазаровском, он больше не претендент. После Страдина императором станешь ты.

Я даже не удивился, что Герману известно, о ком речь, хотя я ничего об этом не говорил.

– Герман Маркович, о чем вы? Какая империя! Я смертник. Я одной ногой за гранью. А значит, инстинкт самосохранения не играет роли. Я свободен. Мне не за что продаваться.

– Ты так уверен, что ты смертник? – поинтересовался Герман.

– Я дважды видел смерть от Т-синдрома, и у меня было несколько приступов. Герман, что ты знаешь?

Он встал из-за стола и развел руками.

– Ничего!

От Германа я поехал в клинику моей мамы, она свела меня с людьми, которые занимались Т-синдромом. Я рассказал ей мою версию. Она сперва отнеслась скептически.

– Ты считаешь, что человечество заражено компьютерной программой?

– Если иммунитет не справляется с вирусом, не значит ли это, что болен иммунитет. Наш иммунитет – это биомодераторы.

– Ну, ладно, попробуй.

Я благодарен ей за то, что она не мучает меня своей жалостью, не плачет, не вспоминает о моей скорой смерти. Я рад, что она меня не хоронит. Во время торжества по случаю моего назначения поздравляла и радовалась вместе со всеми, хотя, может быть, где-то в глубине серых глаз и пряталась печаль. Она друг, на которого можно положиться.

По дороге я связался с Ройтманом, рассказал о коде СБК и опасности попыток самоубийства.

– Проследим, – сказал он. – У нас это трудно сделать.

Я подумал, что Страдин на это и рассчитывает: Хазаровский должен умереть не в тюрьме, а уже после освобождения, это полностью отведет подозрения от него и будет выглядеть более чем естественно.

У дверей я встретился с Сашей Прилепко и Юлей. И мы сдали кровь. В клинике большая база образцов крови больных Т-синдромом, но у нашей крови есть одна особенность: в ней побывали цертисы.

На орбите Кратоса спокойно, как и в районе гипертоннеля. Страдин приободрился, улыбается, неужто поверил в конец войны?

У меня своя война. Герман намекнул, что Т-синдром не стопроцентно смертелен и замолчал как рыба. Но он дал мне надежду. Я ищу.

Я четырежды был на радениях Огненного Братства. И каждый раз поднимался на новую ступеньку в башне. Вторая – оранжевая, третья – золотистая, четвертая – зеленая. Все то же самое, только сужается круг участников.

– Ты работаешь выше Анахаты? – спросил Игорь.

– Да.

– До какой чакры?

– До сахасрары.

Он посмотрел с уважением.

– Тогда я думаю, что ты можешь подняться со мной на высшую ступень. Приходи завтра в десять.

Уже темно, только небо над башней густо-синее. Я иду по дорожке, освещенной имперскими хризантемами. Игорь встречает меня в дверях.

Начинается, как обычно: служба и смешение крови в красном зале. Потом часть участников расходятся, а мы по полутемной винтовой лестнице поднимаемся в следующий зал, и все повторяется. На зеленом уровне Анахаты нас остается трое: Игорь, Преображенный по имени Олег и я. В прошлый раз состав был тем же. Дальше мы поднимаемся вдвоем с Игорем.

– Никто не может работать выше Анахаты? – спрашиваю я.

– Я тоже не могу, – говорит Игорь.

– Почему же ты здесь?

– Поймешь. Погоди немного.

Мы входим в голубой зал. И происходит такая же, но урезанная служба.

– Ты здесь впервые? – спрашиваю я.

– Нет. Меня уже один раз провели по верхним уровням. В Огненном Братстве Кратоса есть один человек, который работает с сахасрарой.

– Его имя – тайна?

– Да, конечно.

Синий зал, он совсем маленький, едва хватит места для пяти человек, и круг на полу не больше метра в диаметре, слабо светится синим. Мы снова опускаемся на колени, и я чувствую дурноту, как при начинающемся приступе.

А может быть, все проще?

– Игорь, у тебя какая группа крови? – спрашиваю я.

– Первая, первая, не беспокойся. У тебя, надеюсь, не четвертая?

– Нет. Я подумал, что биомодераторы не справляются.

Он улыбнулся.

– Скорее всего, у тебя их нет.

– Не может быть, я пользуюсь устройством связи.

– Тем, кто может работать с Аджной, биомодераторы не нужны.

– Вы это проверяли?

– Конечно. Это называется «уровень свободы».

Мы снова смешиваем кровь.

– Думаю, во мне уже добрая половина твоей крови, – замечаю я.

– Половина будет в следующем зале. Это называется «обмен кровью».

– Зачем это нужно?

– Скоро поймешь.

Поднимаемся в фиолетовый зал. Мне становится хуже.

– По-моему, у меня приступ, – говорю я.

– Успокойся, это не приступ. Пошли.

Оказывается, здесь есть еще один уровень, который разительно отличается от остальных. Большие окна по кругу, серебристо-белый пол и узкие полоски стен между стеклами, а в центре, как отражение шпиля, венчающего храм, – узкий перевернутый конус, основание которого теряется где-то в вышине, а вершина на полметра не доходит до пола. Дымчатый, мягко поблескивающий конус, я подумал, что схожу с ума.

Игла Тракля!

Наверное, последнюю фразу я произнес вслух.

– Это истинная Игла Тракля, – сказал Игорь. – Та, что придумал Тракль. Она не предназначена для убийств. Это всего лишь проводник. Использовать ее как оружие предложили совсем другие люди.

– Проводник?

– Да, ты скоро поймешь.

Он улыбнулся. И от этой улыбки мне стало по-настоящему страшно.

– Коснись пола, – сказал он.

Да, здесь тоже есть круг, правда, совсем маленький.

– Это помещение для двоих? – спросил я.

– Да.

Вокруг нас сияют звезды, это единственное, что можно увидеть через эти окна на такой высоте. Впечатление полета полное. А внутри меня бьется страх. Я впервые задумываюсь над тем, чтобы прервать эксперимент.

– Не бойся, – говорит Игорь. – С тобой ничего не случится.

Я решаюсь, по кругу течет кровь.

Игорь поднимает руку в пластиковом браслете, с багровым шнуром, идущим к кругу, и подносит ее к концу Иглы Тракля. Слегка морщится от боли.

Она что, активизирована?

– Ну все, – говорит он. – Теперь слушай меня. Это переход, это не приступ. Смотри внимательно. Надеюсь, мы скоро встретимся. Прощай.

А по его руке идут красные волны.

Страх превращается в ужас, и я понимаю, что это не мой страх. Меня покидает цертис, испаряясь через кожу и окружая серебристым сиянием.

Игорь улыбается так, словно это для него не неожиданность. Его приступ протекает странно: красные волны сменяют оранжевые, потом золотистые.

– У меня уже было два таких приступа, но меня удержали, – говорит он. – Удержали для того, чтобы привести сюда и научить уйти, а не исчезнуть. Ты только провожатый, но и тебе предстоит этот путь.

Волны бьются чаще и приобретают зеленоватый оттенок, Игорь сжимает зубы, он больше не может говорить: начинаются судороги.

Мне становится все хуже. Смотрю на свои руки: по ним идут такие же волны. Пытаюсь разорвать шнуры, прекратить это безумие, но нет сил. Чудовищная энергия уходит на то, чтобы оставаться в сознании.

Цертис покинула меня: серебристое сияние собралось в шар и поднимается вверх к шпилю, вдоль Иглы Тракля.

Волны на теле Игоря продолжают менять цвета. Когда появляется фиолетовый, я понимаю, что дезинтеграция уже началась. Его тело становится полупрозрачным и испаряется, превращаясь в серебристое сияние, которое утекает вверх, как дым от свечи.

И тогда я теряю сознание.

Я не понимаю, что это. Огненный вихрь, вращающаяся галактика из пылающих звезд или кратер вулкана перед извержением. Это парит надо мной, расширяется, гудит инфернальным гулом. Видение продолжается безумно долго, кажется, несколько часов.

Кто-то трясет меня за плечо.

– Вставайте, Даниил Андреевич!

Я не в состоянии встать. Я даже не в состоянии открыть глаза, я не осознаю, где я, а видение продолжается.

– Нужно унести его отсюда, – говорит голос.

И я чувствую, что меня поднимают и перекладывают, вероятно, на носилки и куда-то несут. Сквозь полузакрытые веки я смутно различаю серебристо-белые стены, большие окна и дымчатый конус Иглы Тракля.

Я очнулся в просторной больничной палате. За окном – яркий день. Сколько же я проспал? Перестраховщики! Нечего мне здесь делать. На мой вызов явился врач.

– Как вы себя чувствуете, Даниил Андреевич?

– Отлично. Это был приступ Т-синдрома, и вы мне ничем не поможете.

– Мы поняли.

– Зачем же меня сюда притащили?

– Это не мы, – улыбнулся он.

После введения в должность принца империи я переехал в малое крыло императорской резиденции. До меня его занимал Хазаровский, и на всем остался отпечаток его вкуса и любви к роскоши. Я бы сделал обстановку более аскетичной, если бы считал возможным тратить на это время.

После эпизода в башне большинство членов Огненного Братства были арестованы. И это произошло как раз тогда, когда я начал сомневаться в том, что это секта самоубийц. Слишком странной была агония Игоря. Все материалы расследования поступали непосредственно мне на малое кольцо.

Их допросили с помощью допросных колец и предъявили обвинения по двум статьям: организация религиозного объединения, которое вредит здоровью граждан, и незаконное хранение особо опасного оружия. Хотя все они в один голос утверждали, что их Игла Тракля никакого отношения к оружию не имеет.

Их действия квалифицировали по группам Е1 и Е2 (преступления против государства и общества), и большинство сектантов выпустили после десяти суток ареста ждать суда. В заключении остались только те, кто принадлежал к внутреннему кругу и бывал в храме.

Храм закрыли.

Я вызвал к себе Германа (наконец-то до меня дошло, что это он должен ко мне ездить, а не я к нему) и приказал сделать для меня полную подборку информации по Т-синдрому. Может быть, Страдин и дал мне кольцо только для того, чтобы я занялся Т-синдромом, имея полный доступ к информации, раз уж все равно занимаюсь.

Биомодераторы в крови Юли, Саши и моей обнаружили, но они были практически мертвы, работая только на передачу сигналов мозга. У других Преображенных биомодераторы были повреждены в той или иной степени. Я готов был праздновать победу, но никаких следов программы, вызывающей Т-синдром, на них обнаружено не было, что, скорее всего, говорило о том, что она самоуничтожается после заражения. Еще обиднее было то, что в файле информации от Германа, посвященной истории исследований Т-синдрома в СБК, была целая подборка материалов о повреждениях биомодераторов у больных Т-синдромом. Правда, авторы считали это следствием, а не причиной болезни.

Непонятно, как передается болезнь. Если программа самоуничтожается, откуда она берется в крови того, кому переливают кровь зараженного Т-синдромом? Поврежденные биомодераторы тут же будут уничтожены биомодераторами здорового человека. Может, это вообще не передается через кровь и мы зря преследуем Огненное Братство? Но Игорь признался, что они занимаются заражением неофитов. Может быть, не так? На Тессе метаморфы вводили некую сыворотку. Может быть, она есть у сектантов? Но зачем тогда все это действо с обменом кровью?

Откуда вообще столько больных? Пятую часть населения Кратоса, зараженных Т-синдромом, невозможно объяснить деятельностью сект типа Огненного Братства.

Такую скорость распространения эпидемии можно объяснить только заражением через предметы, продукты и рукопожатие, то есть любым из известных способов. Но как через предметы может передаваться компьютерная программа? Или…

Я встал, подошел к окну, ладонь легла на холодное стекло. Кажется, я понял. И это открытие было столь ужасно, что у меня помутилось в глазах.

Сыворотку так и не нашли. Арестованные упоминали некоего Габриэля, который играл у них роль священника и перед каждым радением «освящал» башню. Как это происходит, не видел никто, он входил туда один. Никто из сектантов так и не смог внятно описать его внешность.

Меня преследовало видение пылающего кратора, оно становилось ярче, обрастало подробностями. Мне чудилось, что огненная воронка висит высоко в небе над Кириополем.

Я связался со Страдиным, предупредил о надвигающейся катастрофе. Он хотел конкретики, которую я не мог дать.

– Это произойдет в течение недели. Думаю, нужно вернуть от гипертоннеля по крайней мере половину флота.

Я знал, что он вернул не больше четверти.

Меня вызывает Герман.

– Даниил Андреевич, нам нужно поговорить. Конфиденциально.

– Хорошо, приезжайте.

– Ваше высочество, лучше если вы приедете ко мне.

Он пригласил меня в свой загородный особняк. Относительно скромный двухэтажный дом с небольшим садом, за которым никто не ухаживает. Хозяин не тратится на садовника, да и сам, видимо, бывает здесь редко. Конспиративный особняк, усмехаюсь я про себя.

Над садом плывут низкие серые тучи. Мы сидим за столиком у окна и пьем кофе, собственноручно сваренный Германом. В особняке больше ни души.

– Даниил Андреевич, я давно хотел вас попросить об одном одолжении…

– Да?

– Простите меня за то, что случилось на Тессе. У меня был приказ. Не все же могут быть рыцарями без страха и упрека.

– Могут все, но никто не хочет.

– Значит, нет мне прощения?

– Ну, почему же? – улыбнулся я. – Человек слаб.

Он кивнул.

– Благодарю. А теперь… Даниил Андреевич, этот разговор должен остаться между нами. Я могу на это надеяться?

– Да, конечно.

Мое сердце окружено серебряным энергетическим шаром с того момента, как я переступил порог.

– Ваше высочество, на вас материал в СБК.

– Что за материал?

– О государственной измене.

– О господи! Право, Страдин однообразен! И крайне нетерпелив: год подождать не может. Что он на этот раз придумал?

– Ему не надо особенно придумывать, Даня, – очень тихо проговорил Герман. – Обвинение состоит в том, что ты собираешься посадить на трон Хазаровского.

– Я не дал его убить, остальное – бред. А первое – не измена. У нас вроде не казнят за экономические преступления.

– По делу проходят еще несколько человек, – безжалостно продолжил Герман. – Например, некий Никита Олейников.

Я расхохотался.

– О боже! Олейников – заговорщик. Герман Маркович, это же курам на смех!

Герман покачал головой.

– В списках заговорщиков твой отец.

Я чуть было не сказал «я знаю».

– Угу! Собралось десяток профессоров, и составили заговор в перерывах между лекциями.

– Все очень серьезно, Даня. Император пока не дает делу ход, но сбор материала идет ускоренными темпами.

– Конечно, не дает, – сказал я. – Ждет атаки метаморфов. Даст, когда вернусь. Мавр сделал свое дело – мавр может уходить. А все-таки, что за пожар у него? Сам умру.

– Ты спутал его планы. За год еще не раз успеешь вставить палки в колеса. Ему это не надо.

Я пожал плечами.

– Понятно. Спасибо за предупреждение, Герман Маркович.

– Это не все, – он отхлебнул остывший кофе, чашечка зазвенела по блюдцу, и я понял, что у него дрожат руки. – В СБК есть люди, которые не в восторге от бизнесменов от политики. Они хотели бы видеть императором человека честного, храброго, справедливого и преданного империи, а не собственному кошельку.

– О ком вы? – спросил я.

– Ну уж не о Хазаровском.

– И не о Страдине?

– Естественно.

– Странно, я думал, он для вас свой человек.

– Ты считаешь, что нам все равно, чью задницу лизать, лишь бы трон протирала? Мало ли, что он у нас работал…

– Моя задница обойдется, Герман Маркович, – сказал я. – Это ведь предложение, как я понял. Для меня лестно ваше мнение, но есть вещи, на которые я не могу пойти.

Я промолчал о том, что это не первое предложение.

– Он тебя уничтожит, Даня!

– Как? Скорее всего, я проведу остаток дней в приятной компании Евгения Львовича Ройтмана. Он сделает мне реморализацию, чтобы сразу в рай, без чистилища и мытарств, и перед смертью я выпишу ему персональную благодарность. В худшем случае Страдин в очередной раз наплюет на все законы и казнит меня немедленно. Но все равно несколько лишних месяцев жизни не стоят смуты на Кратосе, Герман Маркович. Сейчас только смуты не хватало.

– Даня, я хотел бы видеть императором тебя, – сказал Герман.

Я не стал напоминать, что он совершает государственную измену.

– Извини, – улыбнулся я и развел руками.

На обратном пути я думал о том, что Герман прежде всего службист и уже потом друг моего отца и мой подчиненный. Все это могло быть провокацией, проверкой СБК. В таком случае я выдержал экзамен.

Я сижу над биографией Федора Тракля. Три часа ночи. Последнее время мне практически не хочется спать. В небе сияют звезды, светлой дугой, как коромысло, стоит Млечный Путь. А внизу, как отражение звездного неба, – огни университета. Я открыл окна. Тихо. Тепло. Пахнет пряной опавшей листвой местной растительности.

Оказывается, Тракль занимался биомодераторами. И биопрограммированием. Эта область его деятельности куда менее известна, чем изобретение оружия. Тем не менее он мечтал о совершенном человеке и даже ставил эксперименты на себе.

Первые штаммы биопрограммеров начали вводить еще при жизни Тракля, и он приложил к этому руку. Сначала эту операцию могли себе позволить только представители аристократии.

С них и началось распространение Т-синдрома.

Около семи. Скоро рассвет.

Стены окрашиваются красноватым светом. Я сначала не придаю этому значения, может быть, просто огонь пролетевшего гравиплана. Но свет неподвижен и становится ярче.

Я встаю с кресла, бросаюсь к окну. Там, высоко в небе, к северу от Млечного Пути, сияет багровая звезда, яркая, как тессианская Эвтерпа. Она стремительно увеличивается в размерах и превращается в пылающую воронку.

На то, чтобы связаться с моим флотом, уходит несколько секунд, через минуту я уже в гравиплане, лечу в космопорт. Тут меня достает Страдин. По голосу заметно, что его разбудили среди ночи.

– Поднимай флот, Даня! – говорит он.

– Уже. Что это?

– Ученые считают, что новый гипертоннель.

– Где?

– На орбите Рэма.

Рэм – небольшая раскаленная планета, ближайшая к нашему солнцу. Кратос – следующий. Это значит, что нас берут в тиски.

До Рэма близко. Чудовищно близко по космическим масштабам! В нашем распоряжении уже не дни – часы.

Под моим командованием линкор «Андриан» и легкие корабли. Рядом с нами, плечом к плечу, к Рэму идет Хлебников. Я рад такому соседству. У него два линкора: «Святой Владимир», на котором мне довелось побывать, и «Витязь».

Что происходит у огненной воронки, установить невозможно, слишком далеко, чтобы обнаружить корабли. Видно, как бледнеет багровое сияние – воронка гаснет.

Менее чем через час мы их засекли. Флот метаморфов идет на нас, невидимые невооруженным взглядом черные точки на фоне близкого солнца.

Их много. Численное преимущество у них, это несомненно, раза в два.

Мы изменяем строй, и в межпланетном пространстве вспыхивают первые воронки Тракля.

Слишком близко от солнца. Коварное светило искажает структуру воронок, наводящие устройства не справляются с поправками. Мои легкие корабли (первый, второй, третий!) охватывает белое пламя. Они загораются, как сверхновые, ослепляют, заставляют кусать губы и сжимать кулаки, и распадаются на покореженные куски металла или исчезают бесследно, затянутые в гиперпространственные дыры воронок Тракля.

Теперь я понимаю, насколько выгодно положение врага.

– Надо подпустить поближе, – говорит Хлебников. – Мы достаточно далеко от Кратоса.

– Да, – соглашаюсь я. – И рассредоточиться, чтобы они не могли накрыть одной воронкой сразу несколько кораблей.

Через минуту генерал теряет «Витязя». Две трети линкора сгорает в излучении воронки, от развороченного обломка в ореоле шариков расплавленного металла отделяются четыре шлюпа и идут к «Святому Владимиру». Доходят два. Остальные сгорают в новой воронке.

От моего флота осталась едва половина, метаморфы не потеряли и трети. Наконец их корабли зажигаются металлическим блеском в лучах солнца и обретают форму. Их окружает багровое сияние.

Очередная воронка возникает в сотне метров от «Андриана». Беру резко вверх по отношению к плоскости эклиптики и навожу Иглу Тракля. У них еще четыре линкора, я надеюсь достать хотя бы один.

Меня упорно вызывают по кольцу. Ставлю воронку и наконец отвечаю. У старого гипертоннеля тоже идет бой. Там пытается прорваться еще несколько кораблей метаморфов.

Их линкор я достал. Ничего, поборемся!

«Святого Владимира» больше нет. Просто нет! Это означает прямое попадание. Его утянуло в воронку Тракля. Жаль Хлебникова!

Бой распадается на сотни отдельных мелких сражений: корабль против корабля, только оставшиеся три линкора метаморфов прут на «Андриана», по пути выставляя воронки на дичь помельче.

Достаю еще один линкор. Но все равно шансов нет. Никаких!

И тогда я вижу их. Не сами корабли, конечно, а сигнал на перстне связи. Но они идут! Они возле Кратоса. Та часть флота, которую все-таки увел Страдин, послушав моего совета.

Осталось выстоять около часа. За час они успеют. Три тяжелых корабля и около сотни легких. С этими силами мы победим.

Я еще вижу будущее, чудом ухожу от выстрелов, один за другим теряя малые корабли. Вторым линкором я жертвовать не могу!

В их рядах что-то происходит. Они становятся менее активными. Один легкий корабль идет прямо на нас, беспорядочно стреляя в произвольных направлениях. Мы еле успеваем свернуть. Другой вертится, словно потерявший управление. Линкоры не стреляют.

Меня вызывают по перстню.

– Я Габриэль, Преображенный. Мы просим перемирия.

Неужели тот самый Габриэль, который возглавлял Огненное Братство Кириополя и так и не был пойман? Или другой?

Я смеюсь.

– Перемирия? Только не сейчас!

Флот Кратоса уже рядом, наши корабли уже могут достать их из Игл Тракля.

– Именно сейчас, – говорит Габриэль. – Скоро будет поздно. Для вас поздно!

Я не успеваю ответить.

С одного из подошедших линкоров «Святогор» выставляют воронку Тракля и накрывают вдруг ставший неповоротливым линкор метаморфов.

Голос в перстне замолкает.

И тогда на черном небе системы Кратоса возникает еще одна багровая звезда.

– Это новый тоннель! – ору я. – Выстроиться кольцом.

Я принимаю командование на себя. Я принц империи.

Их надо измотать. Почему-то они не могут вести длительного боя.

Это не так просто, я стараюсь затянуть бой, но свободы маневра у нас нет, нам нужно прикрывать Кратос.

Черное небо расчерчено аннигиляционными воронками, словно огнями прожекторов. «Святогор» сгорает в одной из них, успевая захватить линкор врага. Мимо проплывает его оплавленный борт. Я успеваю прочитать название «Изабелла». Это тессианский линкор. То есть изначально имперский, наш. У них еще один ультрасовременный линкор «Тиль», явно с Дарта, линкор «Дания» оттуда же, несколько тяжелых кораблей поменьше и около сотни легких.

А сзади на нас надвигается уцелевший линкор из первого гипера. Изысканный тессианский корабль «Экзюпери». Прекрасная смерть.

Юля вопросительно смотрит на меня.

– Что, очень плохо?

Честно говоря, хуже некуда.

– Прорвемся, – говорю я.

– Будем надеяться, – замечает Витус.

На правах старого знакомого он может позволить себе скептицизм. Но на других кораблях с надеждой смотрят на меня другие, и они вовсе не хотят умирать.

Бой идет больше часа, а я пока не вижу никаких признаков усталости врагов.

Меня вызывают через перстень связи.

– Корабли метаморфов прорвались у старого гипертоннеля, идут к Кратосу.

Значит, через неделю будут здесь.

– Сколько? – спрашиваю я.

– Четыре линкора, семь тяжелых кораблей и двадцать пять легких.

Все. Я впервые совершенно четко понимаю, что нам не удержать Кратос.

– Откуда у них такой чудовищный флот?

– Это корабли с Махди.

– С Махди? Они захватили флот Махди? Почему не было сообщений о войне?

Спрашиваю и тут же нахожу ответ: ничего они не захватывали, они договорились. Имамы Махди давно мечтают уничтожить Кратос, значит, вступили в союз. Они еще не знают, что такое Т-синдром. Не было ни одного сообщения о Т-синдроме на Махди, что подтверждает мои догадки. Тоталитарная теократическая империя изолирована от всеобщей Сети.

– К бою! – говорю я.

Мы выставляем воронку, и излучение захватывает «Данию», она пока цела, но покорежена изрядно. Ответным ударом с «Андриана» срывает батарею Игл Тракля. Мы остаемся с одним орудием. Это уже война отчаянья, без всякой надежды на победу.

Перстень связи оживает вновь. Ну, что еще?

– Выше высочество, император убит.

– Что? – до меня не сразу доходит смысл сказанного.

– Император убит, Даниил Андреевич. Вы должны принять власть.

– Да, я понял. Убийцы схвачены?

– Ищут.

Если я и хотел императорской власти, то не в такой ситуации.

Я продолжаю бой. Мы достаем когда-то нашего, а теперь их «Тиля», но это только касание, корабль ранен, но цел. В ответ у нас обрезают вторую батарею Тракля, мы безоружны. Только лазеры, но их мощность слишком мала для такого боя, это почти ничто.

Кроме «Тиля» у них еще «Экзюпери», после первого столкновения практически вышедший из боя, но теперь вернувшийся в гущу сражения. У нас кроме легких кораблей и безоружного «Андриана» полуживой «Петр», еще один линкор, пришедший от старого гипертоннеля.

Если быть оптимистом, можно считать, что силы почти равны. По крайней мере, мы вполне в состоянии перебить друг друга.

Тогда Кратос останется без защиты, и идущий от старого тоннеля флот Махди через неделю захватит его практически без сопротивления.

А я погибну сейчас. Можно порадоваться, что не увижу позора. Но кто станет императором? Кто сможет хотя бы не допустить хаоса в эту последнюю неделю перед концом? Хазаровский болен, фильтрация крови и смена биомодераторов не помогла. Пока я не вытрясу из СБК противоядие, его будет интересовать только то, где бы достать веревку. Он не сможет править. Может быть, Герман? Ну, нет! Представителя СБК в качестве императора я бы не хотел для Кратоса даже на неделю.

Меня вызывают по кольцу.

– Это Михаэль, Преображенный. Мы предлагаем начать переговоры.

Слава тебе господи! За что мне такой подарок?

– Да! – только и сказал я, в первый момент даже не подумав, что это могут быть переговоры о сдаче.

В кают-компании линкора «Тиль» мягкие кресла с гнутыми металлическими подлокотниками и темно-серой обивкой.

– Садитесь, – говорит Михаэль и опускается в кресло напротив.

Над нами в огромном иллюминаторе – небо с миллионами звезд, голубым серпом Кратоса и желтым шариком Рэма.

Я не могу описать лицо собеседника, оно все время меняется, словно плывет. Я обратил внимание на одежду. Удобная и практичная военная форма, уместная на корабле, а на кармане – эмблема в виде башни, увенчанной шпилем.

– Что вы хотите нам предложить? – спрашиваю я.

– Для начала я хочу объяснить. Вы, вероятно, знаете о флоте, который вошел в старый гипертоннель и будет здесь через шесть дней. Вам с ним не справиться. Но в ситуации, когда императором стал теос, мы считаем продолжение войны бессмысленным.

– Вы уверены, что я буду проводить угодную вам политику?

– Вы не сможете проводить другую. Вы Преображенный, а значит, у нас одни интересы.

– Ваши условия?

– Во-первых, вы уступаете нам остров Ихтус в Центральном море.

Северный материк Кратоса огибает Центральное море, словно гигантская подкова или круг с вырванным неровным куском, который кто-то оттянул вниз, к южному полюсу, да так и оставил. Получился Южный материк. Между материками множество островов. Ихтус самый большой и ближе всего к Северному материку но почти не заселен. Зачем он им? В качестве базы?

– Хорошо, – сказал я. – Но вы не имеете права строить там военных объектов и размещать военный флот.

Он кивнул.

– Это нас вполне устраивает.

Странно! Я готовился к долгой торговле.

– Это не все, – сказал Михаэль. – Вы должны немедленно освободить арестованных членов Огненного Братства и снять запрет с деятельности этой организации. Храм в Кириополе должен быть открыт.

Я кивнул. Сомневаясь, скрепя сердце. Но деться мне некуда. Это не такая большая плата за мир и свободу.

– Кроме того, нам нужно право на строительство подобных храмов по всему Кратосу, – продолжил метаморф.

– Нет, – сказал я.

– Хорошо, отложим этот вопрос. Я уверен, что вскоре вы сами подпишете такое распоряжение, без всякого давления с нашей стороны.

– Посмотрим, – сказал я. – Теперь о вас. Флот Махди должен вернуться к владельцам.

– Увы! – он развел руками и улыбнулся. – Он арендован на год. Флот Махди будет находиться на орбите Рэма. Но если вы не тронете нас на Ихтусе, думаю, проблем не будет.

Я сжал губы. Но другого выхода нет, с флотом Махди нам не справиться, по крайней мере сейчас.

– Я согласен, – сказал я. – Но у меня еще одно условие: вы делитесь с нами информацией о Т-синдроме.

Он кивнул.

– Это и в наших интересах. Ваше сопротивление на восемьдесят процентов объясняется неосведомленностью об истинном положении вещей.

– Что вы имеете в виду?

– Вы считаете, что мы заражаем население захваченных планет Т-синдромом. Это не так.

Я усмехнулся.

– Я сам это видел.

– Что вы видели?

– Регистрацию. То есть впрыскивание в кровь возбудителя.

Он улыбнулся.

– А вам не пришло в голову, что это не яд, а противоядие?

– Во-первых, противоядие не впрыскивают здоровым, а во-вторых, после противоядия не начинается болезнь.

– Проявления болезни, – уточнил он. – Вы так уверены, что они были здоровы? Какая часть населения Кратоса, по-вашему, заражена?

– Около двадцати процентов.

– Сто, – сказал он. – В крайнем случае девяносто. Может быть, где-то в глухой провинции и есть люди без биомодераторов в крови. Они здоровы. Остальные заражены. Программа распространяется по Сети, по крайней мере, десятки лет. Она должна была сработать в некий час икс, и он настал около года назад, процесс начался.

– Вы ее нашли? – спросил я.

Он кивнул.

– Поделитесь кодом?

– Да, конечно.

Я вспомнил Анатоля.

– Почему те, кому вы вводили «противоядие», все равно умирают?

– Наши методы несовершенны. Мы не можем спасти всех.

– Вы дадите нам метод?

– Да.

– Тогда еще один вопрос. Корабли флота, который появился из первого открытого вами гипертоннеля, в конце сражения стали странно себя вести. Это объясняется тем, что начались приступы среди экипажа, поскольку излучение Тракля способно их инициировать. Я прав?

Он помолчал. Наконец кивнул.

– Да.

– Значит, вы начали переговоры только потому, что еще немного и ваш экипаж тоже был бы в таком состоянии. Возможно, уже есть. Так?

– Не только потому, – сказал он. – Всего лишь одна из причин. Что это меняет? Вы можете уничтожить нас, но флот Махди не остановите. Он сожжет вас до того, как экипажи станут небоеспособными из-за проявлений Т-синдрома.

– И значит, никакого средства нет, – предположил я.

– Средство есть. У вас будет возможность его проверить.

– Ну, хорошо. Я согласен на ваши условия.

Мы раскланялись, и я отправился к выходу.

Меня уже битый час вызывают по перстню связи, но во время переговоров я не мог ответить.

Теперь я разрешил доступ. Это Ройтман.

– Даниил Андреевич, Хазаровский свободен.

– Как!

Я слишком хорошо понимал, что это означает.

– Пришли из СБК с запиской от Страдина. Он завещал немедленно освободить Леонида Аркадьевича в случае своей смерти. Хорошо, что лечение закончено. Но реабилитацию мы только начинали проводить. Единственное, что я мог сделать, – это загнать его под биопрограммер и восстановить гормональный уровень. То, что было возможно. Зато теперь он куда более склонен к активным действиям.

– Иди за ним и глаз с него не спускай!

– Не могу. Он запретил мне сопровождать его. Он свободный человек, я не имею права вмешиваться. Черт бы побрал эти амнистии! При наших методах амнистировать – это выгнать человека из больницы с кровоточащими ранами, не зарубцевавшимися после операции! Отмените их, ради бога!

– Это я сам решу, Евгений Львович, – спокойно сказал я. – А вы делайте свое дело. Вы за него отвечаете!

По возвращении на Кратос в тот же день я отправился в СБК. Мне нужен был код-противоядие для Хазаровского. И еще одно…

Я вызвал к себе Германа. Просто, чтобы посмотреть ему в глаза.

– Герман, убийство Страдина ваших рук дело?

Он выдержал этот взгляд.

– Нет, Даниил Андреевич.

– Ну, что ж, – усмехнулся я. – Тогда расследуйте.