Кратос.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ.

Даниил Андреевич Данин.

Сквозь огромные окна бьет багровое закатное солнце, стучит под сапогами искусственный камень пола, там, за стеклом, шумят деревья, огромные, как галактические линкоры, тени играют на бархатной обивке стен. За спиной и по бокам – гулкие шаги охраны, руки сложены за спиной. Я не могу поверить в произошедшее.

Как я бился за этот проект! Рассчитал мою планету, понял, где она находится, открыл вход в гипертоннель с помощью карандаша и ластика, как истинный математик. Пусть это был виртуальный карандаш и виртуальный ластик, образы которых создал для меня перстень связи на моей руке! Сути не меняет. Десять лет я боролся за право организовать экспедицию. Помогли два человека: друг отца Герман Маркович Митте, большой чин в службе безопасности Кратоса, и мой друг поэт Никита Олейников, вдруг в одночасье оказавшийся любимым поэтом императрицы. Никита намекал, что его рекомендовала одна из многочисленных внучек Анастасии Павловны. Впрочем, неважно. Именно эти два человека донесли до императрицы мой проект. Наверное, она улыбнулась и сказала что-нибудь типа: «Ладно! Дерзай, мальчик!» Мальчику было уже за тридцать.

В результате я получил в распоряжение небольшой исследовательский корабль с экипажем и чин подполковника в придачу. Мы оставили тяжелую махину на орбите и спустились на поверхность на нескольких десантных шлюпах.

Я чувствовал себя новым Колумбом. Вокруг возвышались чудовищные деревья, похожие на гигантские папоротники. И я казался себе муравьем на земле среди высоких трав. Эти деревья не назовешь корабельными: ни один корабль такого не выдержит, даже Иглы Тракля на имперских линкорах не достигают подобных размеров. Мы словно вернулись в прошлое земли, во влагу и сумрак мезозойского леса.

Я долго колебался, не давая названия планете. Не называл, когда мы поняли, что да, у звезды есть внутренние планеты, молчал, когда стало ясно, что одна из них землеподобная, хоть и меньше по объему почти на треть. Когда мы оказались на орбите, я сказал: «Подождем, пусть проявит характер».

Она проявила. Не прошло и дня, как к месту посадки вышел хозяин этих лесов, огромный, тучный, с маленькой головой на длинной шее. В мезозое водились подобные зверушки: брахиозавры, кажется. В длину «зверушка» достигала метров тридцати, а в высоту – четырехэтажного дома. А двигалась легко и без усилий. Здесь все легко: ходьба, бег, подъем тяжестей. Только дыхание, быть может, чуть труднее.

Мы ретировались к машинам и достали оружие. Гамма-лазеры и обычные лазеры высокой мощности.

А она перла прямо на наши корабли и наспех поставленные палатки.

– Стреляем в голову! – бросил я.

Выстрелили почти одновременно. Голова ящера вспыхнула и обуглилась, а зверь все шел вперед. Еще немного и раздавит палатки! Сожженная шея сломалась, дымящаяся голова медленно (как при замедленной съемке) упала в траву, послышался хруст – зверь наступил на нее лапой. Я сжал рукоять лазера похолодевшей рукой и прицелился. Сверкнул луч, пламенеющая борозда прошла по туловищу, разрезая его пополам, и тогда ящер наконец рухнул в метре от меня, ломая вековые деревья и забрызгав кровью все вокруг. Очень привычной красной кровью, только она текла ведрами. Кровавая лужа скопилась на листе зонтичного растения и по капле проливалась на землю. Так лениво и неторопливо, словно это были не капли крови, а красные стеклянные бусины в воде.

Весь день и всю ночь, забыв о сне и еде, мы ставили вокруг лагеря сигнальные ограждения и крепили на них автоматическое оружие. На следующий день попалось еще три похожих зверя, наверное, это было стадо. Лагерь окружили гниющие туши. Я глядел на мертвых гигантов и думал о том, что это словно избиение младенцев. Человеку они не конкуренты. Увы, всех перебьем, даже не успев занести в Красную книгу. Наверное, теперь здесь никогда не возникнет собственное уникальное человечество, потому что мы уничтожим его потенциальных предков.

Ребята-биологи взяли образцы тканей и сделали вывод, что это можно есть. Отважился я один. Похоже на змею, развлечение для любителей китайской кухни. Так как желающих больше не нашлось, а останки ящеров продолжали разлагаться в непосредственной близости от лагеря, я решил воспользоваться Иглой Тракля. И туши были аннигилированы, превращены в излучение и поглощены пространственно-временной воронкой, спалившей попутно несколько деревьев, но слизнувшей огонь с ближайших ветвей в свое подпространство и не давшей разгореться пожару.

И тогда я придумал название моей планете. Я не хотел ничего страшного или наукообразного: ни «Ящер», ни «Динозавр», ни «Мезозой». Скорее в голове крутилось что-то мифологическое: неуместные Лоэнгрины, Замки Веселой Стражи и Девы Озера. Я вспомнил о скандинавском драконе Фафнире, но не хотелось давать название в честь поверженного врага. Скорее уж Сигурд, его победитель. Но мы пришли строить, а не сражаться. Нам здесь жить. И тогда я вспомнил о Светлояре, том самом озере, в которое когда-то погрузился град Китеж, спасаясь от Батыевых орд. Я надеялся, что императрица не обвинит меня в эскапизме. Я собираюсь возводить мой Китеж, а не топить.

Она приняла мое предложение: «Светлояр так Светлояр!». Назначила главой колонистов и пожаловала чин полковника. Именным указом. Мне доставили патент, напечатанный на гербовой бумаге и заверенный личной подписью Анастасии Павловны. Хоть на стенку вешай!

Почти одновременно пришло письмо от Никиты, того самого поэта и приближенного ко двору:

«Баба Настя прочит тебя в губернаторы твоего Светлояра. Сказала, что ты уже достоин, но нельзя же назначать человека „губернатором палаток". Так что строй свой Китеж! И попомни мое слово: построишь хотя бы деревню – будешь губернатором».

Прошло пять лет. Мы построились, а местные динозавроподобные обитатели наконец постигли своими крошечными мозгами, что к этим мелким и бледнокожим лучше не соваться, и оставили нас в покое. От Никиты шли письма о близости моего назначения. Тогда же поползли слухи о представлении меня к ордену «За заслуги перед Отечеством», и я уже спал и видел на своем мундире восьмиконечную алмазную звезду.

Неожиданно пришло известие о смерти императрицы. Мы объявили траур и совершенно искренне оплакали Бабу Настю и помянули свежесваренным папоротниковым самогоном. Славная была тетка, ничего не скажешь: и сама жила, и другим жить давала. Тогда же, на общей попойке, мы решили назвать столицу Светлояра (сотня домов со зданием администрации) Анастасией Великой.

Но все пошло наперекосяк. В качестве преемника ждали Леонида Хазаровского, известного франта, ловеласа, филантропа и великого экономиста и управленца, именуемого в народе Лео, последнего любовника императрицы. Случилось иначе. Неожиданно преемником Анастасии Павловны оказался министр двора Владимир Страдин, человек жесткий, авторитарный и не терпящий оппозиции. Творческая и университетская аристократия огорчилась, пошмыгала носом, поерепенилась, поругалась да и замолчала в тряпочку. Зато военная и чиновничья воспрянула духом. По роду занятий я принадлежу к военной аристократии, но по происхождению – из университетской и, честно говоря, я был душой с теми, кто ругался, шмыгал носом и ерепенился, а отдаленность наша от благословенной столицы позволила мне не молчать в тряпочку, так что господину Страдину от меня досталось на полную катушку. А в каждом письме из Кириополя жаловался на жизнь и изливал душу лишенный спонсорской поддержки поэт Никита Олейников.

Свобода – такая вещь: когда она есть, ее не замечаешь, когда нет, не знаешь, что она нужна. А вот когда она была и ее начинают отнимать – это больно, это ужасно, это хуже всего!

Алмазная звезда до меня так и не долетела, не иначе застряла где-нибудь в чиновничьем болоте и канула на дно.

А на одном ужине в компании колонистов я, вероятно, не очень удачно пошутил, закусывая папоротниковый самогон динозавровым бифштексом. После чего я заподозрил, что это мясо обладает наркотическим действием покруче самогона.

– А что? – сказал я. – Не отделиться ли нам от Страдина? Вон все есть: и выпивка, и закуска, на хрена он нам нужен?

И теперь, когда нас вознамерился посетить представитель «Дяди Вовы» тайный советник Антон Петрович Роков, я не ждал от визита ничего хорошего, опасаясь, что его служба будет в полном соответствии с фамилией. Дело даже не в моей очевидной нелояльности, а в том, что Страдин ставит везде исключительно своих людей, независимо от уровня их компетентности. Я не свой.

Злые языки говорят, что у нас вообще не монархия, а республика с одним избирателем (император или императрица назначают преемника). После истории со Страдиным я стал склоняться к мысли: уж не расширить ли число участников.

Вместе с известием о воцарении Страдина пришла новость, что Хазаровский в тюрьме за финансовые махинации. По крайней мере, таково официальное обвинение. Это уж совсем свинство – посадить побежденного соперника! Никита новость прокомментировал непечатно и пропал. Не там ли и Олейников?

Перед визитом Рокова у нас появились тессианские торговцы. Я им искренне обрадовался. Предприимчивость народа Тессы всем известна, наверняка привезут что-нибудь выходящее за рамки стандартного набора имперского транспорта, формируемого под лозунгом «только самое необходимое». При Анастасии Павловне нас изрядно вознаграждали за наши усилия, так что деньги водились.

К тому же тессианцы обладают способностью создавать вокруг себя легкую и приподнятую атмосферу. Я надеялся, что они разрядят обстановку в преддверии визита Рокова.

Вначале они оправдали ожидания: днем устроили нечто вроде ярмарки, а вечером пикник с деликатесами, гитарами и тессианским вином. Я заметил, что голос певца слегка дрожит, но успокаивал себя: ну и что? Новая планета, незнакомая обстановка, новые люди. Но не должны ли торговцы быть спокойнее? Они привыкли к новизне.

Контрабанда?

Груз проверяли поверхностно, до сих пор я не сталкивался с проблемами.

Я оставил пикник и пошел на склад. Один. Я не чувствовал такой уж опасности, и мне никого не хотелось отрывать от осетрины и шампанского только потому, что у меня фобия.

Склад – единственное надежно запираемое помещение на Светлояре, стоит сенсорный замок, реагирующий на сигнал с кольца связи. Я коснулся его радужной полукруглой поверхности, и дверь открылась.

Включил свет. В большом зале тессианцам выделено несколько десятков метров под их товары. Весь угол забит коробками, белый, зеленоватый, голубой пластик. Рядом висит дешевый печатный портрет Анри Вальдо. Я поморщился. Тессианский сепаратист весело смотрит на меня из-под лихо заломленного берета. Белобрысые космы рассыпались по плечам. Светлая бородка клинышком. На берете серебряные буквы «RAT». Республиканская Армия Тессы.

За спиной послышались шаги. Я обернулся.

На склад вошел один из торговцев, черноволосый и смуглый парень по имени Инъиго. У меня создалось впечатление, что он за мной следил.

– Хотите проверить? – спросил он. – Давайте я вам покажу.

– Будьте так любезны, – сказал я, продолжая разглядывать портрет. – Что здесь делает Анри Вальдо?

– Висит, – улыбнулся Инъиго. – Иметь портрет Вальдо не преступление.

Верно, не преступление. Честно говоря, такой портрет есть у каждого второго тессианского студента. Но эти ребята уже не студенты, пора бы перебеситься.

– Он вроде бы раскаялся, – заметил я.

– Он остается героем Тессы, что бы с ним не сделали в Психологическом центре!

– Веревка плачет по вашему герою. А ну, показывайте!

Он открывает передо мной коробку за коробкой: консервы, вино, фрукты, мука. Ничего подозрительного. Я не могу заставить его разорвать все упаковки и вскрыть все банки – это значило бы уничтожить товар.

– Ладно, – говорю. – Спасибо, Инъиго. Идите.

На меня насмешливо смотрит плакатный Анри Вальдо.

Утром на орбите возник корабль Кратоса, а час спустя мы уже встречали челноки.

Мне показалось странным количество и оснащение шлюпов: боевые, хорошо вооруженные машины и по крайней мере полк десанта. Война?

Самый высокий из высоких гостей – Антон Роков спрыгнул на выжженную землю и направился ко мне. Одет дорого, но без излишеств. Черный камзол с красным шитьем, черные волосы зачесаны назад и собраны в короткую косу под темно-багровый бант.

Я приветствовал его вежливым поклоном – он не протянул руки. На худом длинном лице, в углу рта, возникла и тут же исчезла презрительная морщинка.

Его сопровождает охрана: императорские гвардейцы в темно-зеленой форме с красным фениксом, возрождающимся из пепла, на груди и на рукавах. Он, не оборачиваясь, сделал им знак рукой. Они подошли ко мне и встали по бокам. Я не сразу понял, что происходит.

– Данила Андреевич, – тихо сказал Роков. – Вы арестованы. Отдайте оружие.

– На каком основании? – поразился я.

– Не беспокойтесь, в неведении не останетесь.

Оружия я не ношу.

Роков держит паузу, пока один из гвардейцев встает у меня за спиной, а двое других заводят руки назад, запястья плотно обхватывают браслеты пластиковых наручников, словно мне нарастили новую кожу. И я чувствую, как разрывается связь с глобальной Сетью – я оглох и ослеп для мира, сигналы биомодераторов заблокированы, и перстень связи тщетно пытается докричаться до симбионтов в моей крови. Я чувствую, как его снимают с пальца. Роков берет, вертит в руке.

– Вы обвиняетесь в государственной измене! – объявляет он.

Нас мало, колонистов. Антон Петрович говорит достаточно громко, чтобы услышали все. Он оперся на трость, рука с перстнем связи лежит на набалдашнике.

– Кем? – спрашиваю я.

Вынимает из внутреннего кармана цилиндрический футляр, достает бумагу и разворачивает перед моим носом. Я вижу бумагу второй раз в жизни. На первой был патент на чин полковника. Эта такая же гербовая с глянцевой поверхностью и несмываемым текстом, в огне не горит, в кислоте не растворяется, только вместо витиеватой и размашистой подписи «Анастасия» красуется строгое «Владимир». Такой документ можно дистанционно уничтожить с помощью сигнала с императорского перстня, мгновенно и в любой точке Вселенной. На такой бумаге, говорят, напечатаны документы высоких уровней секретности, что лежат в подземном хранилище в Кириополе под зданием СБК.

Я читаю: «Приказываю полковника Даниила Андреевича Данина арестовать по подозрению в сепаратизме и причастности к заговору с целью захвата власти и препроводить на Кратос».

Зачем так пафосно? Для моего ареста не нужен личный императорский приказ, можно обойтись прокурорским уровнем. Я фактический губернатор целой планеты, но формально только полковник. Дело особой важности?

Или боятся, что мои люди устроят поножовщину и надеются на императорское слово, перечить которому никто не осмелится? Неужели и корабли здесь в мою честь?

Белый лист бумаги покачивается на ветру, сияя радужными фениксами.

Зачем так унизительно? С меня еще не срывали эполеты и не ломали шпагу над головой. Почему бы не дать приказ в руки? Я не собираюсь ни бежать, ни поднимать бунт.

– Это неправда, – угрюмо говорю я.

Роков игнорирует.

– Где у вас гауптвахта? – спрашивает толпу.

– У нас нет, – отвечает откуда-то из-за спины мой помощник Сергей Соболев.

– Как же так, Даниил Андреевич, пять лет без гауптвахты? – спрашивает Роков. – А устав не для вас написан?

– Не нужна была, – замечаю я.

По иронии судьбы меня заперли на складе, который я проверял накануне, как в единственном на планете надежно запираемом помещении. Я бросил парадный камзол под портретом Анри Вальдо. Ничего похожего на кровать мне не предоставили. Двое охранников расположились на раскладных стульчиках у двери и принялись травить анекдоты.

После полудня явился Инъиго со товарищи.

– Мы продали часть нашего груза на императорский линкор, – весело объявил он охранникам и подмигнул мне. – Завтра они вылетают.

Начали вытаскивать коробки.

– Ну, так по кому веревка плачет? – бросил он мне на прощание.

Ближе к вечеру за мной пришли.

– Вставайте, Даниил Андреевич.

И вот я иду по коридору базы в сопровождении императорских гвардейцев, с руками, сложенными за спиной.

Меня выводят на крышу, на посадочную площадку. Возле гравиплана ждет Роков. Сдержанно кивает, окидывает взглядом, кажется, с сожалением. Приподнимает трость, указывая на дверь машины.

– Садитесь, Даниил Андреевич.

У конца трости инкрустация в виде молнии. Биопрограммер, оружие спецслужб и символ их власти.

Подчиняюсь, захожу в гравиплан, Роков садится позади, по бокам от меня – гвардейцы.

– Куда летим? – спрашиваю я.

– Всему свое время, – отвечает посланник. – Имейте терпение, господин полковник.

Машина легко поднимается ввысь.

Летим над лесом, солнце клонится к закату. Стволы деревьев, разделенные на сегменты, кажутся конечностями членистоногого.

Внизу небольшое каменистое плато, окруженное гигантскими папоротниками. Мы приземляемся.

Под ногами скудная растительность, в основном лишайник и редкие пучки травы. В центре плато одинокое дерево с гладкой, почти белой корой и широкой кроной с мелкими листьями.

Антон Петрович спрыгивает на скалу вслед за мной.

Мне сводят руки за спиной, держат за плечи.

– Господин Данин, по личному императорскому указу вы должны быть расстреляны, – говорит Роков.

До меня не сразу дошел смысл сказанного.

– Как? Без суда? Меня даже ни разу не допросили!

– Личный императорский указ, – терпеливо повторил Роков. – Нам сейчас не до судебной волокиты.

Я сжал губы. Да, есть у Страдина такое право. Новая редакция французского обычая королевских писем. Отвыкли как-то за правление Анастасии Павловны. Императрица была эмоциональна, если не взбалмошна, могла наорать и покрыть матом, могла глушить водку, как шкипер, но никогда, ни одного человека при ней не казнили по личному указу, без суда. Даже на сутки никого не посадили.

Над лесом висит багровое закатное солнце в ореоле облаков, текущих с немыслимой скоростью и вращающихся подобно колесам гигантской колесницы.

Внизу ветер почти не ощущается. Тихо, травинка не шелохнется. Начал накрапывать дождь. Медленный дождь Светлояра, когда каждая капля словно зависает в воздухе.

И время застыло, как трава, и зависло над миром, как дождевые капли. Каждый шаг – вечность. Мозг работает, словно в лихорадке, и бешено стучит сердце. Молиться? Искать выход?

Подводят к дереву, размыкают наручники, заводят руки назад, вокруг ствола, смыкают снова. Толстый пластиковый шнур между браслетами, вероятно, растянулся, расплющился и врос в кору – я не могу пошевелить рукой. Гвардейцы отошли метров на двадцать. У одного из них на плече лежит темная матово поблескивающая трубка длиной около полуметра, сужающаяся к концу. Он непринужденно поддерживает ее рукой. Я не верю глазам! Игла Тракля? Есть множество куда более дешевых и простых способов убить человека.

Солдат спустил оружие, взял двумя руками и начал прицеливаться. Сейчас с его перстня связи идет сигнал, программирующий ориентацию пространственно-временной воронки, куда исчезнет чудовищное излучение от аннигиляции, чтобы было минимум разрушений. Они не собираются запалить лес.

Не останется ничего, даже пепла, который можно развеять над планетой или вывезти на Кратос. Надо мной – широкая крона дерева. Она разделит мою судьбу, за наносекунды испарившись в потоке гамма-квантов.

Я начал шептать молитву, отчаянно пытаясь убедить себя, что хотя бы душа бессмертна, заставил оторвать взгляд от черной зеркальной поверхности Иглы Тракля и поднял глаза к пылающим небесам.

Над лесом разгорается холодное белое сияние, затмевая багрянец заката. А солдаты почему-то не стреляют.

Темно-зеленые мундиры, почти черные в вечерних сумерках, вдруг обрели цвет, а мои палачи стали неподвижны, как куклы или мертвецы. Сколько прошло времени? Миг? Вечность?

Свет пролился на траву и потек ко мне…

А потом был провал во времени. Думаю, на пару мгновений, не больше.

Я увидел то же пурпурное небо, без всякого свечения, и гвардейцев, которые должны меня убить, только стволы не поднимались, а опускались, словно время повернуло вспять.

Тогда я услышал гул вертолетов. Три машины летят над лесом, белые вертолеты колонистов. Нет у нас гравипланов, слишком дорогая технология, не доросли.

Меня успевают отвязать до того, как они садятся.

Из ближайшего вертолета выходит Сергей Соболев с ребятами и направляется к нам.

– Что здесь происходит? – спрашивает он.

Из двух других машин спрыгивают колонисты, все вооружены.

– Даниил Андреевич выразил желание проститься со своей планетой, – говорит Роков. – Мы пошли ему навстречу.

– Меня должны были расстрелять по императорскому указу, – почти кричу я. – Ребята, одного прошу: пусть это станет известно в столице!

Роков пожимает плечами:

– Вранье!

Бесполезно! Они верят мне, тому, кто пять лет делил с ними все опасности колонизации, спал под одной крышей, а то и на голой земле, и ел у одного костра. Их круг сжимается.

– Пристрелить его? – спрашивает Сергей и кивает в сторону Рокова.

– Опустите оружие, – говорю я. – Это императорский посланник, вы с ума сошли! Пусть станет известно, широко известно! И это все.

– Не беспокойтесь, – говорит Роков. – Господин Данин будет доставлен на Кратос в целости и сохранности. Дальше – решит суд.

Меня снова сажают в гравиплан, мы летим на базу. Всю дорогу я вижу отражение в стекле кабины: императорский посланник кусает губы.

Гауптвахта линкора «Святая Екатерина» представляет собой комнатку два на три. Довольно чисто. Стены спокойного кремового оттенка, только за перегородкой сияют металликом раковина и унитаз и отражает окружающую обстановку небьющееся пластиковое зеркало. Я умылся, подмигнул своему отражению – ничего, прорвемся. Я жив, и это уже немало. Из зеркала на меня смотрит молодой человек немного за тридцать. Юноша по нашим временам. До начала эпохи генетических преобразований никто бы не дал больше восемнадцати. Но теперь возраст определяют не по внешности, а по взгляду, манере поведения, интонациям, уверенности в себе. И, как правило, не ошибаются. Мне тридцать пять.

Серые глаза, темные, немного волнистые волосы ровно такой длины, чтобы можно было соорудить короткую косу, сейчас распущены, я не на приеме. Редкая цветовая гамма нравится женщинам, но мне не до самолюбования. Теперь это особая примета для службы безопасности Кратоса.

Широкие плечи – следствие занятий спортом в универе и выбора военной карьеры.

Я не пошел по стопам родителей. Мама, маленькая женщина с черными волосами, голосом с хрипотцой и вечной сигарой в руке. Профессор Данина. Людмила Георгиевна. Врач. Преподаватель Первого медицинского университета Кириополя.

И отец. Высокий подтянутый, на две головы выше супруги. Начальник Управления образования Кратоса, чиновник, когда-то начинавший учителем. Андрей Кириллович Данин.

Боже! Что им наговорили про меня?

Приключившаяся со мной история представляется странной до чрезвычайности. Мало того что смертная казнь в Кратосе событие из ряда вон выходящее, но чтоб так, без разбирательства и суда – вообще ни в какие ворота. Да, такое право у императора есть, но я не помню случаев применения. Обычно у приговоренного год на апелляции и прошение о помиловании. Да и не расстреливают по закону. Есть утвержденный безболезненный метод, официально именуемый «эвтаназией».

Казнят путем перепрограммирования биомодераторов, живущих в крови каждого гражданина Кратоса: от младенца до старика. И наши симбионты, микроскопические биороботы, создающие усовершенствованный иммунитет, спасающие нас от болезней и старости, те, что латают дыры организма от царапины до цирроза печени, под влиянием биопрограммера становятся врагами и разрушителями.

Это оружие запрещено для частного использования и находится на вооружении спецслужб, но Роков помахивал тростью с его символикой. Ну, допустим, он творил самоуправство и хотел меня помучить… Последнее точно бред! Биомодераторы можно запрограммировать так, что мало не покажется. Расстрел из Иглы Тракля больше напоминает заметание следов, чем квалифицированную казнь. Но зачем тогда вообще обставлять это как расстрел? Один выстрел наемного убийцы – и нет проблемы. Не говоря уже о том, что это из пушки по воробьям.

А самое странное, что мне не надели допросное кольцо. Устройство связи отобрали – я посмотрел на средний палец без перстня – это понятно, хоть и ужасно, что я выпал из единого информационного поля, словно оглох и ослеп, и мир схлопнулся до размеров камеры. А на руках блокировочные браслеты молочно-белого цвета, которые не дадут выйти в Сеть, даже если я украду устройство связи. Но чтобы человека казнили, не просканировав личность, – где это видано?

Да и с чего императору интересоваться моей скромной персоной? Болтовня с друзьями за чаркой водки? Бред! Страдин – очень уравновешенный человек, надо отдать ему должное. При всем моем сдержанном к нему отношении он не Иван Грозный, чтобы убить на пиру за опрометчивое слово. Хотя, говорят, мстителен и злопамятен…

Третьи сутки я совершенно один, нет даже тюремщика, приносящего еду. Она появляется три раза в день в прозрачном ящике на стене, мгновенная доставка. Есть можно, я привык к скромному рациону.

Попытка расстрела вышибла из головы все мысли о тессианском товаре. Но здесь они вернулись. К чему относилось многозначительное подмигивание Инъиго: к его товару или к общности моей судьбы и судьбы Анри Вальдо?

Я не сомневаюсь, что за мной наблюдают. Встал посредине камеры и сказал, обращаясь к потолку:

– Мне необходимо встретиться с Антоном Петровичем Роковым, у меня для него важная информация.

В течение дня реакции не последовало. Тогда я повторил еще.

– Мне необходимо встретиться с посланником, пусть проверят тессианский груз.

Я сел на кровать, весьма приличную, застеленную чистым бельем. В экспедиции приходилось спать в гораздо худших условиях. Взгляд упал на противоположную стену. Прямо над столом, на стене, странные следы, словно пластик расплавлен чем-то толщиной порядка сантиметра, три такие полосы. Я вспомнил, что пластик огнеупорный и суперстойкий, и мне стало не по себе.

К посланнику вызвали утром четвертого дня.

Дверь камеры тяжело отъехала в сторону, мне сомкнули руки за спиной.

Коридор линкора скупо освещен желтоватым светом, за иллюминаторами – незнакомый рисунок созвездий. Мне пришло в голову, что здесь господин Роков вполне может довести дело до конца: в шлюз для легких кораблей и за борт без скафандра. Император будет доволен: тихо и эффективно.

Посланник сидит в кресле в кают-компании. Я, как подозреваемый в государственном преступлении, естественно, перед ним стою. Он в придворном камзоле с золотым шитьем, я в одной рубашке (мой камзол так и остался валяться на складе под портретом Анри Вальдо). Волосы у меня распущены, не из любви к моде поэтов и бунтовщиков, просто меня разбудили и, не дав прийти в себя, потащили сюда, так что я не успел заплести косу. Копия упомянутого портрета, только сменить цвет волос и нахлобучить берет с известной надписью.

– У меня для вас хорошая новость, – говорит Роков. – Император отложил исполнение приговора, – он усмехнулся. – Поздравляю!

– И что?

– Вас приказано доставить на Кратос и подвергнуть дело детальному разбирательству.

– Я ни в чем не виноват.

Он развел руками.

– Это не в моей компетенции. Я не следователь и не суд. Мое дело вас довезти.

– Вы проверили тессианский груз?

– Конечно, еще при погрузке. Что вы об этом знаете?

Я пожал плечами.

– Ничего. Сердце неспокойно.

– В вашем положении трудно сохранять спокойствие, – заметил посланник.

Я не стал в очередной раз упоминать о своей невиновности. Какое мне дело, в конце концов? Даже если там наркотики, мне-то что – пусть экипаж развлекается.

Я начал терять ощущение времени. Даже нечем сделать зарубку на стене!

Хоть бы оставили доступ к новостям и открытым библиотекам, сволочи!

Мне снилась девушка в полупрозрачном покрывале на сияющих волосах, прекрасная, как сон. Ее окутывало белое свечение.

– Пойдем со мной, – сказала она.

Голос, как пение скрипки.

Покрывало всколыхнулось под ветром, но под узкой стопой не примялась трава.

Я шагнул за ней.

Мы на вершине горы, внизу – лес и озера, шпили и купола храмов и город вдали.

Земля зашаталась, меня бросило на траву, и я проснулся.

Корабль дрожит, ложка дергается в стакане, он ползет к краю стола. Вибрации нарастают. Что за болтанка? Линкор тряхнуло, с полки посыпались упаковки с едой. Я вскочил, бросился к двери. Движение скорее инстинктивное. Даже если будет эвакуация, обо мне вряд ли вспомнят. Да и куда эвакуация? Я понятия не имею, где мы находимся. Что если в сотне парсеков от ближайшей населенной звездной системы?

Ладони в отчаянии поползли вниз, оставляя на двери неглубокие оплавленные следы, возле кончиков пальцев – синеватое свечение, и за каждым тянется дымящаяся бороздка. Я отпрянул, минуту смотрел на изуродованный пластик. Раздался скрежет, волосы тронул ветер, рванул вверх. Сила тяжести исчезла, и я поплыл по воздуху рядом с колбасой и нарезанным кусочками сыром, стаканом, ложкой, мылом и зубной пастой, вылетевшей из-за перегородки. Погас свет. Я с трудом смог сгруппироваться, повернуться и посмотреть на потолок. Надо мной раскрывается звездное небо, и все заливает серебряное сияние, словно корабль повернулся и в пробоину ворвался свет близкой синей звезды. И этот свет вливается в меня, проникая сквозь кожу. Как во время казни.

Я смог дотянуться до дверцы шкафа, схватился за нее и бросил себя к двери. Серебряное сияние потекло из пальцев, я провел по правому краю бронированного покрытия, где-то здесь должен быть замок. Металл под рукой потек и закипел, с запястий закапал расплавленный пластик блокировочных браслетов.

Дверь открылась почти бесшумно, отъехала в сторону, и я вылетел в коридор. Попытался запереть за собой, но она и так приварилась к стене. Рядом повисли капли расплавленного металла. Трещина и здесь, бежит и ветвится по потолку. Значит, переборки не помогут. Линкору осталось жить от силы минут десять.

Бросился по коридору к отсеку челноков, императорские линкоры имеют похожую планировку, я летал на таком. Воздуха становится все меньше, сила тяжести исчезла совсем, лечу, отталкиваясь от стен. Впереди закрытая переборка. Не дверь камеры, не открыть. Наверное, это конец. Передо мной разгорается серебряное пламя.

Провал в памяти. Выпало минут пять, хотя откуда я знаю? Переборки позади, я рядом с дверью отсека шлюпов, она открыта – бросаюсь внутрь.

Меня мутит, я задыхаюсь. Мимо проплывает труп с изуродованным декомпрессией лицом и вылезшими из орбит глазами, перед ним висит облако капелек крови. Я не понимаю, почему еще жив.

Снова толчок, меня бросает к стене, слышен скрежет. Значит, еще есть воздух, если проходит звуковая волна. Корабль раскалывается пополам. Я этого не вижу и не чувствую – я знаю.

Передо мной шкаф с распахнутыми дверцами. Рядом кружатся и уплывают по коридору несколько скафандров. Удается поймать один, последним усилием, уже в полузабытьи я влезаю в него и надеваю шлем. Кислород есть – наконец-то вдыхаю полной грудью.

Осталось спуститься к челнокам. Я отталкиваюсь руками от перил железной лестницы запасного выхода.

Вот они! Точнее он. Остался один челнок, остальные серебристыми игрушками падают вниз в чудовищный разлом в брюхе линкора. А над разломом вертится человек в скафандре, и его утягивает за кораблями. Мне легче, здесь уже почти нет воздуха, а значит, нет и того чудовищного вихря, что утащил в космос десантные корабли и того несчастного.

На стене отсека кровавая надпись: «RAT». Республиканская Армия Тессы.

Я держусь, добираюсь до челнока и забираюсь в кабину. Она пуста, но на панели управления горит зеленый огонек автопилота. Значит, выставлены координаты. Слава создателю! Без устройства связи я не могу управлять кораблем.

Опускаю стекло кабины, автопилот должен на это среагировать. Стекло кажется серебряным от заполнившего кабину сияния. Словно зеркало. Я вижу отражение в потолке кабины: человек в белом скафандре полулежит в кресле пилота.

Челнок мягко трогается с места и летит в провал. Если мы далеко от обитаемой планеты – это все равно смерть. В челноке я не продержусь больше суток.

Мы в открытом космосе. Челнок поворачивает, повинуясь командам автопилота, и я вижу линкор «Святая Екатерина», медленно разламывающийся пополам с оплавленными и почерневшими краями разлома.

Снова провал. Насколько – не знаю, но я точно терял сознание.

Полнеба занимает планета вполне живого бело-голубого цвета. Не Светлояр и не Кратос. Теперь осталось немного: не сгореть в атмосфере и не упасть в океан.

На панели управления мигает желтый сигнал запроса. Значит, нас заметили и жаждут выяснить, кто мы, и, возможно, подкорректировать курс. Но без кольца связи я не могу ответить. Он и мигает потому, что молчу. Автопилот мог бы справиться сам. Но корабль военный. Вдруг это разведывательная миссия? Ему нужно позволение пилота на ответ. Но и его я не могу дать. Я бессилен, как собачка Лайка.

Дай-то бог, чтобы не сбили!

Меня стремительно несет в закат. Но нет, я не падаю и не горю. Движение замедляется, под нами лесистые горы. Плохо! Слава богу, автопилот понимает это не хуже меня. Ищет подходящее место.

Горное озеро с багровой от заката водой. Я еще успеваю подумать, что это наверняка бывший кратер вулкана, а значит, глубоко, прежде чем за бортом поднимается фонтан алых брызг, и корабль выносит на песок. По борту скрежещет черная прибрежная скала, челнок разворачивает и ставит на крыло, оно ломается, машина переворачивается, и я повисаю на ремнях.

Тишина. Неподвижность. Но не стоит обманываться. С трудом выбираюсь из кабины. Что-то с ногой. Перелом? Вывих? Наступать чудовищно больно. Мутит. Биомодераторы должны помочь, но им нужно время. Лучше всего отлежаться, но я не могу оставаться рядом с челноком, его будут искать.

Отползаю за скалу. И вовремя. Раздается взрыв, над черным камнем поднимается оранжевое пламя, пахнет гарью.

На фоне заката в горах виден силуэт здания. Один не выживу. Значит, мне туда. Сдираю тяжелый скафандр и остаюсь в рубашке.

Идти вверх невероятно трудно, и временами я начинаю ползти. В тело впиваются то ли черви, то ли мелкие пресмыкающиеся, то ли пиявки. Их легко смахнуть, но боль все сильнее. Надеюсь, они не смертельно ядовиты, и биомодераторы залатают следы от укусов, а яд будет отфильтрован и обезврежен. Можно бы отлежаться в лесу, но он слишком враждебен.

Становится темнее. Оказываюсь на поляне с неведомым строением. Не могу поднять головы, чувствую под ладонями теплый камень ступеней и теряю сознание.

Я очнулся на белом каменном полу, скупо освещенном неверным колеблющимся светом. Попытался сесть, голова закружилась, перед глазами поплыла золотая решетка и за ней возвышение со скульптурой. Вращение остановилось, и я смог рассмотреть обнаженную по пояс куклу высотой с взрослого человека. Кукла сидит в позе лотоса и имеет четыре руки, в одной руке – трезубец, на другой, раскрытой, – горит огонь, третья повернута к зрителю в жесте благословения. На ладони – символ «Ом». Четвертая держит маленький барабан. На груди – ожерелье из черепов. Шива.

Голова снова закружилась, я упал на руку. На запястье почему-то нет блокировочного браслета. Мрамор оплавился и вдавился под пальцами, словно воск. Меня подташнивает. Хочется выйти на воздух, и чем скорее, тем лучше, но подняться я не в состоянии. Густо пахнет индийскими благовониями, отчего становится еще хуже.

Справа от решетки что-то скрипнуло. Я с трудом повернул голову. Там открылась дверь, обычная деревянная, и в зал вышел бритый молодой человек вполне европейской наружности. На белокожее тело намотана индийского стиля простыня, именуемая, кажется, дхоти. Неоиндуисты? Традиционные не принимают европейцев в свои ряды и до сих пор не покидают Индии, что на Старой Земле.

– Кто вы? – удивленно спросил он. – Что вы делаете в храме?

Говорит на языке Кратоса, но с легким акцентом, пока не понимаю каким.

Я протянул к нему руку.

– Помогите встать. Мне нужно на воздух.

Он подбежал, присел рядом, наверное, я выгляжу очень хреново. Закинул мою руку себе на шею. И тут я запоздало испугался, что его одежда вспыхнет и кожа задымится под моими пальцами. Попытался освободиться.

– Что с вами? – спросил он. – Все в порядке. Попробуйте встать.

Нет. Ни пламени, ни дыма, ни запаха паленого мяса. Ну и слава богу! Прекратилось? Или вообще почудилось?

Мы вышли из храма. Сумерки. Рядом шумит лес.

– Туда, ради бога! – прошептал я.

Меня вырвало у подножия вековых деревьев, и мне стало легче.

– Где мы? – с трудом спросил я.

– На Земле. Храм Шивы-Натараджи.

Я поднял голову. Слишком темно, чтобы в деталях рассмотреть стволы и листья, но еще достаточно светло, чтобы понять, что к Старой Земле они не имеют никакого отношения.

Выпрямился, посмотрел вверх: в небе сияют незнакомые звезды.

– На Земле, говорите?

– Конечно, это Шамбала, – он пожал плечами так, словно ничего нет естественнее жизни в Шамбале на Старой Земле.

Но меня это навело на некоторые размышления. Эх! Была бы связь! Я бы выяснил все за считанные секунды.

– У вас есть устройство связи?

– Что?

– Устройство связи, – повторил я несколько раздраженно.

– А что это?

Я промолчал. Кажется, мои предположения оправдываются.

– Как тебя зовут?

– Бхишма.

Наверняка «Борька», подумал я.

– Дан… – начал я и тут же сообразил, что этим именем лучше не называться. – Дмитрий.

Я протянул ему руку. Он пожал вполне родным жестом, не имеющим отношения ни к каким индусам. Кажется, не обжегся.

Храм стоит на вершине невысокой лесистой горы. Перед входом – лужайка с травой и цветами. Легкий ветер доносит сладкий аромат. Прямо напротив дверей – огромный постамент, на нем – мраморная статуя танцующего Шивы. За ней практически ничего не видно, только угадывается спуск в широкую долину и вершины соседних гор.

Многочисленные конечности Шивы смазываются и текут, я хватаюсь за руку Бхишмы.

– Пойдемте, вам надо отдохнуть, – говорит он.

Поднимаю голову. Вроде нормально, контуры обрели четкость, не тошнит.

– Пойдемте.

При храме есть помещение для монахов, что-то вроде маленького монастыря. Кроме Бхишмы я насчитал еще восемь человек. Среди них одна женщина. Тонкие черты лица, русые волосы, заплетенные в толстую косу. Одета в сари, синее в мелких белых цветочках, на руке – широкий браслет. Жена пуджари. Я сижу за золотистым деревянным столом трапезной, и меня поят чаем, вполне привычным, черным, но пахнущим лимоном и травами. Терпеть не могу портить благородный напиток лишними ингредиентами, но сейчас это бодрит и помогает прийти в себя, так что я не в обиде.

Я обратил внимание на их руки. У каждого кольцо, обыкновенное железное, с символом «Ом». Неужели обычные, без устройства связи? Сейчас такие делают?

Меня расспрашивает собрат Бхишмы. Он выглядит старше, чуть худее и выше ростом, завернут в поросячьего цвета простыню, конец ее перекинут через плечо. Зовут Вирата. Бхишма сидит рядом с ним и странно смотрит на меня. Он очень бледнокож, так что среднестатистический европеец Вирата кажется по сравнению с ним знойным испанцем. Цвет волос неизвестен, поскольку голова чисто выбрита, но подозреваю, что светлый. Наверняка, выходец с Дарта. Лишь дартианское холодное солнце способно выращивать настолько бледнолицых.

Я рассказываю о катастрофе, не вдаваясь в лишние подробности.

– Не знаю, что случилось. Корабль словно переломился пополам, и в разлом я увидел звезды.

– Вы плыли в трюме? – удивился Бхишма.

– Разве рядом есть море? – спросил Вирата.

– Космический корабль, – пояснил я.

– Какой? – разом поразились они.

Я не был уверен, что стоит пытаться объяснить.

– Тот, который летает среди звезд, – устало сказал я.

Они переглянулись и сочувственно посмотрели на меня.

– Вам надо поспать, – заботливо сказал Вирата. – Завтра проснетесь, и все встанет на свои места.

– Совершенно не понимаю, как к вам попал, – сдался я. – Думаю, был спасен милостью Господа Шивы.

Мои собеседники заулыбались: ну, наконец-то я рассуждаю здраво.

– А вы не заметили ничего необычного перед моим появлением? – поинтересовался я.

– Накануне была Шиваратри, великая ночь Шивы. Всю ночь мы молились, пели гимны во славу Господа Шивы и жгли огни. Праздник закончился в четыре утра, а через час была первая пуджа. Днем часть монахов ушла на ярмарку и праздник в деревне. Ниже есть деревня, где живут вайшьи, они дают нам для освящения фрукты и молоко. Когда они вернулись в храм, мы обмыли и одели мурти Господа Шивы, была шестая пуджа, поднесли ему плоды. Вы кушайте. Прасад.

Предрассудками я не обременен. Похожий на банан зеленоватый фрукт оказался много сочнее и кислее земного аналога. Прасад так прасад.

– А дальше? – спросил я.

– Ушли в трапезную. Храм остался пуст. Потом Бхишма услышал стон, вернулся в храм и нашел вас.

Я проснулся до рассвета. Из окна, не застекленного, завешенного крупной сеткой, в маленькую келью втекает прохладный утренний воздух, откуда-то доносятся лесные голоса. В последних чудится тревога. Слишком они другие: ни пение птиц на Земле, ни щебетание их же на терроформированном Кратосе, ни свист и переливы фауны на открытой мной планете.

Нога почти не беспокоит. Видимо, было растяжение, по крайней мере, ничего серьезного.

Встаю, неумело наматываю желтую индийскую простыню, выданную монахами взамен вконец изодранной и прожженной военной формы, и выхожу из храма.

За танцующим Шивой встает солнце: руки и железные пряди волос истончаются и тают в его огне. Абсолютно черный силуэт индийского бога на фоне золотого неба и над ним алые облака.

Я обошел пьедестал. Когда солнце поднялось выше, смог рассмотреть то, что находится в долине. Там раскинулся город.

– Намашивайя! – приветствовал меня Вирата.

– Доброе утро! – ответил я.

– Как спали?

– Отлично, спасибо. А что там за город?

– Калапа. Столица Шамбалы.

Я посмотрел внимательнее. Слишком далеко, чтобы оценить размеры и архитектуру строений. Что это за белые башни? Небоскребы или дворцы древнего царя?

Калапа… Калапа… Невозможно помнить тысячи городов империи. Впрочем, что-то знакомое. И не только по мифологии. Крупные города и космодромы выучить вполне реально. Если так – мне повезло. Я, кажется, понимаю, где я. Но это не объясняет и половины того, что произошло.

– Как туда попасть? – спрашиваю я.

– День пути. Лучше всего спуститься в деревню и найти проводника.

– Проводите до деревни?

– Конечно.

Деревня состоит из одно-двухэтажных домов с побеленными стенами. Вокруг каждого дома – веранда с деревянными колоннами. На склонах горы – плантации темно-зеленых кустов, наверное, чай. Жарко. Солнце палит, как в настоящей Индии.

Крестьянин, вышедший к нам навстречу, смотрит на меня подозрительно. Средних лет мужик, одет по-индийски, в странного вида штаны и длинную белую рубаху. На пальце кольцо, серебристое, широкое, без всяких надписей. Он тоже смотрит на мои руки, еще подозрительнее, чем на физиономию.

– Что ж, – говорит, – в город проводить можно.

И протягивает мне руку:

– Шивадаса.

Я медлю. Как я так бестрепетно пожал руку Бхишме, то ли не в себе был, то ли поверил в отсутствие у него устройства связи?

Биомодераторы могут передавать слабые сигналы, которые при телесном контакте воспринимают устройства связи – рукопожатия достаточно. Если кольцо на руке этого крестьянина не просто кольцо, биомодераторы сообщат мой генетический код. По нему можно послать запрос в банк данных, там наверняка уже есть информация о государственном преступнике Данииле Данине, которого разыскивает служба безопасности Кратоса.

Но если я не пожму ему руку – это вызовет не меньше подозрений.

Ладно, пан или пропал!

И я вложил руку в широкую крестьянскую ладонь, едва обхватив ее.

– Дмитрий.

На лице Шивадасы отразилось удивление, сменившееся недоумением.

– Что случилось? – спросил Вирата.

– Ничего… да… провожу в город.

Я купил у Шивадасы одежду, белые холщовые штаны и такую же белую рубаху, пообещав расплатиться в Калапе. Он не возражал, но смотрел озадаченно. Через пару часов, не меньше, мы двинулись в путь. К вечеру дойдем, заверил крестьянин.

Прошло не больше часа, когда мой проводник предложил сделать привал. Я удивился.

– Почему так рано?

– Разговор есть, – пояснил он.

Сердце кольнуло.

Место для привала насиженное. Тропа вывела к кострищу и бревнам вокруг него. Рядом течет горный ручей. Шивадаса набрал воды в закопченный котелок и поставил чай. Сел напротив, помедлил, не зная с чего начать.

– Слушай, меня по-нормальному Шурой зовут.

Я улыбнулся:

– Очень приятно.

– Так, мужик, – осмелел он. – Дмитрий, говоришь? Ну, хрен с тобой, Дмитрий. Ты мне объясни, где твое блокировочное кольцо?

Я на минуту задумался.

– Как у монахов? С символом «Ом»?

– Ну да, с загогулиной.

– Я не монах.

– Понятно, что не монах… Я думал, паломник.

– Да вроде того. Заблудился в лесу, чуть не погиб, монахи подобрали.

– Мудрено здесь погибнуть, – сказал мужик. – Ну ладно, не хочешь – не говори.

– Слушай, Шура, а почему блокировочное? – решился спросить я.

Он чуть рот не раскрыл.

– Ты что с луны свалился?

– Ну, допустим, свалился. Так почему?

– Потому что монахи, которые здесь живут, желают пребывать в древней Шамбале, а не в Кратос Анастасис, испорченной гребаной современной цивилизацией. Как только новый монах или паломник прилетает на Скит, – я, наконец, услышал название планеты и понял, что угадал, – он идет в Общий центр изменения сознания и делает заявку. Его привозят на вертолете в один из местных центров, где внушают, что он в Шамбале, на островах блаженных, в древнем Китае, на Афоне или где он там хочет. А никакого Кратоса нет и никогда не было. Он папу с мамой забывает, не то что Кратос. В случае Шамбалы его приводят сюда, на это самое место, и сотрудник центра, одетый как древний индус, надевает ему кольцо, и он жизнь свою забывает, а вспоминает другую, словно с рождения здесь жил, и нет ни Сети, ни биомодераторов, ни устройств связи. Для паломников блокировка действует на время паломничества, для монахов – всегда.

– И нет пути назад?

– Ну, почему? Кольцо можно снять. Но это должен сделать кто-то другой. Нежелание снимать кольцо – часть внушения. Чтобы не произошло случайной разблокировки.

– Значит, у них действительно нет устройств связи? – спросил я.

– Нет. Кстати, а почему его нет у тебя?

– Потерял.

– Ладно, не мое дело.

Он замялся:

– Слушай, мужик, а ты не призрак?

– Призрак?

– У тебя биомодераторы молчат.

Центр изменения сознания западного сектора Шамбалы представляет собой небольшой двухэтажный дом. Крыша украшена антеннами всех видов: здесь и радужный кристалл быстрой связи, и белая тарелка медленной. Одна стена дома – из тонированного стекла, сияет зеленоватым зеркалом. За домом – вертолетная площадка. Отсюда до храма Шивы – часа полтора ходьбы спокойным шагом, от храма до Центра – две с половиной тысячи лет развития цивилизации.

В дверях нас встретил директор центра, темноволосый, поджарый. Лет сорок с небольшим. Впрочем, в наше время трудно оценить возраст, насколько человек выглядит, больше зависит от степени изменений генома и качества биомодераторов, чем от количества лет. Ошибка может составлять более ста лет в ту и другую стороны.

Он кивнул моему проводнику.

– Нам нужно в город, – сказал Шура.

– Хорошо, – улыбнулся директор и кивнул в сторону вертолетов.

– Вы проводите меня до Калапы? – тихо спросил я у своего провожатого.

Это некоторая наглость, он и так много сделал, но если биомодераторы молчат, я не смогу управлять вертолетом. Вообще ничем. Все бортовые компьютеры реагируют на сигналы биомодераторов, передаваемые через устройство связи. И расплатиться тоже не смогу, потому что без биомодераторов и устройства связи не могу управлять счетом. Я усмехнулся. Впрочем, он наверняка заблокирован.

– Идем, – сказал Шивадаса.

– Я сейчас не могу заплатить, – сказал я. – В городе попытаюсь достать деньги.

– Ничего, потом посчитаемся.

– Стойте! – услышал я, когда мы подошли к вертолету и Шура уже открыл дверь.

К нам идет Бхишма. Все в том же индийском наряде и сандалиях. Не обращает никакого внимания на современное здание центра и тот летательный аппарат, в который мы собираемся сесть, – видит только меня.

Подошел, сложил руки, поклонился.

– Господин… Дмитрий, могу я сопровождать вас?

Смотрит так же странно, как за чаем в монастыре.

– Что случилось? – спросил я.

– Когда я нашел вас, я увидел сияние возле ваших пальцев. Это знак, вы отмечены Господом Шивой. Братья не поверили мне. И я не смог ничего доказать, хотя вашего появления в храме, кажется, достаточно, чтобы в это поверить. Но я-то знаю. Я хочу следовать за вами.

– Хорошо, – кивнул я. – Но с одним условием.

– Я приму любые условия, – смотрит так, словно я мурти обожаемого божества, если не сам Натараджа.

– Снимите кольцо.

– Но это знак преданности Господу Шиве!

– Я его не отбираю. Просто снимите. Сами решите, что с ним делать.

Пытается снять кольцо, но оно не поддается. По-моему, причины здесь скорее психологические.

– Дайте руку, – сказал я.

Он послушался, и я легко снял кольцо.

Бхишма огляделся с выражением человека, который долго спал и вдруг проснулся в совершенно неожиданном месте.

– Центр изменения сознания, – прошептал он.

– Именно, – сказал я. – Сколько времени вы прожили в монастыре?

– Кажется… три года.

– Ну что? Летите с нами?

– Да, – твердо сказал он. – Только в центре остались мои вещи. Вы подождете меня?

– Сколько это может занять времени?

– Не больше часа, – ответил за него Шивадаса.

Мы остались вдвоем возле вертолета.

– Почему вы мне помогаете? – спросил я.

– Давай на «ты», а?

– Без проблем.

– Знаешь, я же не просто так здесь живу. Да, конечно, дело выгодное, ферма большая и Вселенский Союз Бхактов Шивы доплачивает. Но и сама религия мне нравится. Красиво. Огни, гирлянды из цветов, песни, танцы. И мрачновато иногда: черепа, погребальный пепел. Но тоже необычно. Православие-то наше надоело до смерти. Так что в Шиву я верю, может, не меньше их. А ты отмечен, факт. Уж не знаю, с какого бока ты нужен Господу и как с ним связан, но вы связаны – тут уж ничего не попишешь. Говорят, тебя в храме нашли? Прямо у ног мурти?

– Да.

– Ну вот. И биомодераторов у тебя нет. Как так может быть, чтобы человек был жив, а его биомодераторы умерли? Обычно наоборот бывает. Человек уж мертвее мертвого, обгорел весь или что еще случилось, а биомодераторы все пытаются что-то сделать.

– Вышли из строя. Я попал в аварию.

– Вот-вот. И очнулся в храме?

– Мне удалось бежать с гибнущего корабля.

– И кому еще удалось?

– Не знаю.

Я подумал о кровавой надписи «RAT» на стене отсека челноков, им-то наверняка удалось. Только мне не стоит так явно намекать на линкор «Святая Екатерина».

– В общем, так, – резюмировал он, – наше дело тебе помощь оказывать, кормить, одевать и отвозить куда скажешь.

Бхишма явился в той же индийской простыне (я втайне надеялся на нормальную одежду), новое в его облике являет собой здоровая оранжевая сумка через плечо, украшенная красной «загогулиной». Знак «Ом» окружен золотистым сиянием. По сравнению с грузом монах кажется совсем щуплым и напоминает Дон Кихота, взвалившего на себя раненого Санчо Пансу. Я подумал, что такую колоритную личность (а заодно и его спутников) не заметит только самый ленивый сотрудник СБК.

Вертолет плавно поднялся в воздух, и зеленый склон горы рывком ушел вниз, меня слегка вжало в кресло. Под нами поплыли леса, разрезанные руслами горных речушек, и темные пятна плантаций чая.

В городе надо заработать хоть немного денег. Задача не такая тривиальная. О приличной работе можно и не мечтать: без биомодераторов я не смогу управлять простейшим устройством, к тому же на приличную не возьмут, не проверив данные. А значит, работа должна быть самая простая: грузить, таскать, дрова рубить. Если здесь не все механизировано. Деньги пусть идут на счет к Бхишме. Если он у него есть.

– Бхишма, – позвал я.

Он повернул ко мне голову.

– Я слышал, монахи перед отречением от мира передают счета в распоряжение Церкви, – сказал я. – Это так?

– Не совсем. По закону о защите свободы личности должен остаться страховочный счет, чтобы человек мог без проблем вернуться. Но он маленький.

– Понятно. У тебя он есть?

– Конечно. И он в вашем распоряжении.

– Спасибо, – поблагодарил я, не уточняя, что собираюсь перечислять деньги на этот счет, а не брать с него.

Так, что дальше? А дальше придется искать выходы на местный криминалитет и делать себе ложную личность. То бишь вводить в кровь биомодераторы, запрограммированные на ложный сигнал. И делать это надо в любом случае, даже если Шура ошибся и мои биомодераторы в порядке. Кстати, надо купить устройство связи, без него никуда. Ложная личность – дело опасное. И не только юридическими последствиями. Последние – еще ладно. Хуже, что биомодераторы-обманщики неизвестно, в каком подвале и на каком хреновом оборудовании делают, и о том, что они сотворят с твоим организмом и сколько ты после этого проживешь, остается лишь гадать. Но иного выхода нет. Если я хочу восстановить доброе имя, это лучше делать на свободе, здесь побольше возможностей разузнать, что за мразь меня оклеветала.

Город стремительно приближается. Уже можно разглядеть башни небоскребов, дуги подвесных дорог и вертолеты в небе. За городом – огромное пустое пространство, окруженное строениями с гигантскими антеннами связи. Догадываюсь, что это.

– Космодром? – спрашиваю Шивадасу.

– Да.

Значит, с криминалитетом проблем не будет. Чтобы в портовом городе и не было преступного сообщества? Я, правда, еще не придумал, чем буду расплачиваться.

– В городе есть какая-нибудь черная работа? – спросил я Шуру.

– Есть в религиозных центрах. Там, где считают грехом пользоваться роботами.

– А почему это грех?

– Потому что богу должны работать люди, а не хрен знает кто!

Похоже, Шивадаса вполне разделяет эти взгляды.

– Я тебя порекомендую в Общество Бхактов Шивы, – добавил он.

– Заранее благодарен.

– Только вначале надо будет принять участие в пудже.

– Без проблем.

На поле космодрома несколько кораблей. Судя по типу и размерам – торговцы и транспортники. Последние, очевидно, возят паломников.

В небе, над цепью далеких гор, по другую сторону долины я заметил несколько черных точек. Они стремительно увеличиваются в размерах, превращаясь в челноки имперских вооруженных сил. Штук десять. Сердце заныло. «Уймись!» – сказал я ему. Возвратиться в горы и ждать, когда меня отыщут и поймают, как кролика? Нет уж! Предпочитаю идти навстречу. Не дамся – не ждите! Ускользну из-под носа.

Публика в городе настолько разношерстная и странная, что мы ничуть не выделяемся на ее фоне: черные православные монахи, монашки в бело-синих одеждах и широкополых белых шляпах, оранжевые бритые буддисты, весьма похожие на них индуисты, полуголые аскеты с расписанными телами и черные сторонники культа вуду. И, кроме того, вполне нормальная деловая публика в сапогах или туфлях на модных широких каблуках, в узких облегающих штанах, дорогих камзолах и с косичками по столичной моде.

Я не являюсь упертым атеистом. В юности потратил некоторое время на то, что одни называют духовными поисками, а другие эскапизмом. Не считаю это время потерянным, а ритуалы бессмысленными. В каждом храме, куда заносила судьба (а метался я от буддистов до баптистов), я чувствовал прикосновение некоего вселенского покоя. Не уверен, что Он имеет отношение к догмам какой-либо религии, не знаю, обладает ли личностью и сознанием, но с чем-то все эти попы, раввины, бонзы и пуджари устанавливают связь.

Местный брахман имеет бронзовый оттенок кожи и правильные черты лица, я даже заподозрил, что у него на самом деле есть индийские корни. Правда, вряд ли брахманские. Скорее он напоминает веселого белозубого сикха.

Я рассказал ему почти правду. Про катастрофу корабля, про бегство и восхождение к храму Натараджи.

– Да, – сказал он. – Вчера было сообщение о пропаже линкора «Святая Екатерина». На нем летели?

– Да, – ответил я, понимая, как рискую. По этой информации меня вполне можно вычислить. – Я солдат.

– Вы аристократ, – заметил пуджари. – Это невозможно скрыть, молодой человек.

– Я офицер. Офицер не менее солдат.

Он кивнул.

Я благодарен шиваитам за возможность принять душ после жаркого дня и чистую одежду, несмотря на то, что это очередная белая простыня, хитрым образом обматываемая вокруг тела и называемая «дхоти». Дело здесь не в доброте неоиндуистов – просто участвовать в богослужении надо чистым.

У входа в храм на этот раз не Шива Натараджа, а украшенный цветочными гирляндами Шива Лингам. В храме пахнет ладаном, сандалом и розовой водой, которую подносят Шиве вместе с фруктами и цветами.

Трубят в раковины, ревут деревянные трубы, гремят продолговатые барабаны, разносится звон храмовых колоколов. Пуджари взывает к богу и молит вселиться в мурти, принять подношения и услышать молитвы. Образ Шивы здесь почти такой же, как в горном храме. Объект почитания обнажен по пояс, голубоватый оттенок кожи свидетельствует о божественном статусе, на шее висит кобра: подняла голову и смотрит сосредоточенно, как погруженный в медитацию хозяин. Шиваиты идут по кругу, пританцовывая перед своим богом. В центре на золотом блюде горит камфорное масло. Молящиеся поочередно касаются огня кончиками пальцев и прикладывают их ко лбу. Тоже вношу руку в пламя, возле пальцев струится голубое сияние. Касаюсь лба, и все меняется. Я чувствую Вселенную, миллионы звезд, миллиарды планет и крохотный кусочек галактики, именуемый Кратос Анастасис, Воскрешенной Империей. И этому клочку реальности грозит опасность.

Там внизу, в маленьком храме на маленькой планете, стою я: застывший силуэт, окруженный сиянием. На меня ошарашенно смотрит Бхишма. Я вижу это со стороны и одновременно чувствую взгляд.

Делаю над собой неимоверное усилие, останавливаю танец и кружение звезд, они становятся сами по себе, отделяясь от меня, а я падаю в свое тело, и сияние гаснет.

– О господи! – шепчет Бхишма.

И тут же поправляется:

– Намашивайя!

Смотрю на него выразительно: «Ради твоего Бога, не трепись!» Понятия не имею, что со мной происходит и что это значит, больше всего хочется напиться и забыть, вытеснить из памяти к чертовой матери то, что я не в состоянии объяснить, и думать только о том, что мне необходимо заработать чуть-чуть денег, купить нормальную одежду и завести контакты в местном преступном мире, чтобы создать себе ложную личность и обманывать всех и вся, чтобы службисты не догадались, чтобы выжить.

Гляжу на руки. Тонкие длинные пальцы, узкая ладонь скорее ученого, чем военного. Не ошибся пуджари. Во всех анкетах в пункте «происхождение» пишу «из университетской аристократии». Сияния больше нет. Обычные человеческие руки.

Бхишма не протрепался, молодец – шиваиты не пали передо мной ниц и не предложили свои счета в полное распоряжение. Так что я смог трое суток кряду спокойно таскать коробки с будущим прасадом плечом к плечу с Бхишмой, который, похоже, воспринимал мои действия как божественную игру, а свою работу как богослужение. Жили мы при храме.

– Я не Шива, – тихо говорю я, вытирая пот тыльной стороной кисти.

Он улыбается:

– Все Шива. Даже я Шива. Учитель Шанкарачарья как-то встретил нищего, идущего по берегу океана, и склонился перед ним, потому что увидел в нем Шиву.

– Ну, тем более, во мне нет ничего особенного.

– Есть, – упрямо сказал он. – У вас сняты завесы: ни незнания, ни майи, ни кармы.

Тут уж пришла моя очередь усмехаться. С кармой у меня явные проблемы. Но я промолчал: нечего перекладывать их на плечи этого мальчика.

Расплатились с нами на удивление щедро. Я смог купить довольно скромную, но нормальную одежду. И убедил сделать то же самое Бхишму. После недолгого сопротивления он согласился. Самым эффективным аргументом оказалась ссылка на мою божественную сущность:

– Шива я или не Шива? – усмехнулся я. – А если Шива, тогда слушайся.

И послушался.

Черные узкие штаны, заправленные в высокие сапоги с острыми носами, белые рубахи без жабо и кружев, столь популярных в столице, зато куда более практичные и, главное, дешевые, короткие куртки вместо долгополых придворных костюмов. Я заплел волосы в косу и закрепил черным бантом умеренных размеров. Заставил сделать точно так же и Бхишму. Он поломался по поводу суетной прически, но «Шиве» подчинился. Теперь мы могли сойти за мелких торговцев.

Мне предстояло вывести в мир бывшего монаха. Я чувствовал себя Петром Великим, отрезающим полы боярских кафтанов. Одежда, казалось бы, мишура, однако много значит для самоощущения. Петру нужно было сделать русских европейцами, у меня задачка попроще – всего лишь вернуть человека в общество: разлепить глаза, открыть уши и заставить дышать воздухом нашего века. Зачем? Мальчик мечтает о совершенстве. Но его не сможет достигнуть тот, кто добровольно ослеп и оглох. Я в это не верю. Ушедший от мира ничего в мире не сделает.

Место, куда я собрался его вести, могло ужаснуть и менее добродетельного юношу. Я искал казино. Именно в таких местах можно встретить специалистов по сотворению ложных личностей, контрабандистов, мошенников и прочих аферистов всех мастей, занятий, вероисповеданий и цветов кожи.

В городе полно военных: посты на каждом шагу. У дверей кафе и баров покуривают офицеры и веселые солдатики.

– Бхишма, узнай, что случилось, – прошу я.

Он посылает запрос, это видно по сосредоточенному выражению лица. Почему я как всеведущий бог не получил эту информацию непосредственно из космоса, не спрашивает.

– Войска введены в связи с исчезновением линкора, – говорит он. – Подозревают террористический акт.

– Они что, армией собираются террористов ловить?

– Видимо, да. Здесь на орбите находится Третий военно-космический флот.

– Так! Полностью?

– Закрытая информация.

– Понятно.

И тут ко мне вернулось ощущение, уже испытанное мною в храме. Ощущение Вселенной как части меня. И чувство опасности. Я видел корабли, медленно вращающиеся на орбите, и почувствовал страх экипажей. Кажется, они сами плохо понимают суть опасности, есть только страх, и он совершенно реален.

– Три линкора и пять кораблей сопровождения, – проговорил я. – Это не весь флот.

Бхишма вдруг дернул меня за рукав, однако я не прореагировал, ощущение такое, словно погрузился в холодный горный источник и не могу вынырнуть. Он обхватил мне предплечье двумя руками, застонал, но не отпустил.

Я стою, и он не в состоянии заставить меня покачнуться, не то что сдвинуться с места.

Наконец я смог сбросить оцепенение, и усилия моего спутника увенчались успехом. Мы влетели в темную подворотню, Бхишма прислонился к стене и сполз на асфальт. Откинул назад голову, полуприкрыл глаза и застонал. По щекам текут слезы. Он держит руки на коленях ладонями вверх. Они обожжены так, что видны кости в ошметках окровавленного мяса. Он закусил губу, чтобы не кричать. На подбородок стекает капелька крови. Мимо подворотни проходит патруль десантников. Кажется, нас не замечают.

Биомодераторы уже начали работу, иначе бы он потерял сознание. Правда, я не врач. Справятся ли? Они должны впрыснуть в кровь обезболивающее. Но оно действует не мгновенно. Бхишму колотит дрожь. Глаза закатываются и сереют щеки.

И вдруг я совершенно четко понимаю, что надо делать. Мои ладони застывают над его, не касаясь, где-то в сантиметре. Под ними – сияние. Но оно изменилось, из голубоватого став зеленым. И тут же приходит новое видение. Я вижу его биомодераторы, туча мельчайших существ, напоминающих то ли насекомых, то ли амеб с сотнями щупалец. Приказываю им двигаться быстрее, даю им энергию, и они кружатся в вихре с немыслимой скоростью, восстанавливают мышечную ткань, строят кровеносные сосуды, тянут нервы и латают кожу.

Бхишма стал дышать спокойнее, открывает глаза. Я замечаю, что они голубые, с пушистыми юношескими ресницами. На щеки возвращается румянец. Губы дрогнули, и он произнес:

– Я увидел патруль, а вы светились. Как облако света.

– Да, – сказал я. – Они прошли.

Я медленно отнял руки. На ладонях Бхишмы ни царапины, только сложный узор линий, по которым некоторые умельцы до сих пор берутся гадать.

– Не больно?

– Нет. Благодарю… господин.

Я впервые слышал от него это обращение.

– Не моя заслуга. Я только немного помог биомодераторам.

– Биомодераторы не работают так быстро.

– Почему ты так думаешь?

– Я врач, – ответил он. – Точнее учился на врача, пока не решил стать монахом. Вы спасли мне жизнь.

– Не преувеличивай и будь справедливым. Я чуть ее не отнял.

– Вы тут ни при чем, мой господин.

Он в упор смотрит на мою левую руку. Я повернул голову. Там, где он держал меня, прожжена одежда: и куртка, и рубашка. Под ней совершенно здоровая кожа без намека на ожоги. Зато ткань висит кусками с черным неровным краем.

– А, черт!

До чего же досадно! Где теперь новую взять, денег не хватило даже на устройство связи!

Еще не угасшее в пальцах зеленое сияние ползет вверх по руке, приобретает красноватый оттенок, окутывает прожженный участок, сливается с тканью. И она зарастает и восстанавливается не хуже живой кожи.

– Мой господин… – улыбнулся Бхишма. – Я не ошибся в вас.

– Можно просто Дмитрий, – заметил я.

– Дмитрий? Намашивайя!

Я вздохнул. Видимо, если я не хочу каждый раз и притом публично слышать в свой адрес призывание бога Шивы, мне придется смириться с «моим господином», хотя бы наедине.

– Дмитрий, – жестко сказал я. – И никак иначе.

– Да. Хорошо, мой господин. Дмитрий, – обреченно сказал он.

Я направился было к выходу, но вспомнил еще об одном.

– Бхишма, пока мы здесь… во избежание. Посмотри еще одну вещь.

– Да?

– Почему были введены войска на Светлояр?

– Закрытая информация.

Я почувствовал прикосновение холода, но навалилась чудовищная усталость, и я понял, что не сейчас, не дотянусь, я вычерпан и выжат.

– Ладно, – сказал я. – Потом. Как ты?

Стоит ли тащить его в «вертеп разврата»?

– Отлично.

Он выпрямился рядом со мной. Всего на полголовы ниже, но все равно высок.

– Тогда пошли, – вздохнул я.

Казино мы нашли в районе, ближайшем к космопорту, чего собственно и следовало ожидать. Название по-провинциальному пышное и безвкусное – «Благословение Фортуны». Швейцар посмотрел на нас презрительно, но под красно-золотую рекламу пустил и даже дверь распахнул.

В зале шумно и людно. Мы миновали игральные автоматы. Здесь каждый играет сам с собой, и контакта не установить. Рулетка или карты – то, что нам нужно. Я попросил моего спутника купить фишки. Немного, но без этого нельзя, может вызвать подозрения, и попросят выйти вон.

Я сел за стол. Бхишма встал за спиной. Я не поставил немедленно – решил присмотреться. По кругу побежал шарик. В основном меня интересовал не он, а люди вокруг стола. Полубезумные глаза, сосредоточенные лица. Наркоманы от игры.

Я почувствовал дуновение вселенского холода. И их души, как часть своей души. Нет! Не здесь и не сейчас! Еще не хватало сжечь им зеленое сукно. Сделал над собой усилие, сжал зубы и загнал это внутрь. Серебристое сияние, уже зарождавшееся у кончиков пальцев, нехотя втянулось обратно. Если бы я мог управлять этой силой!

Кажется, никто не заметил. Взгляды прикованы к шарику. Я с удивлением обнаружил, что он до сих пор несется по кругу. Перед глазами всплыла картинка: шарик на цифре двадцать один, красное. Я спрятал пальцы в ладонях, сжал руки в кулаки. Шарик замедлил движение, остановился было на цифре девятнадцать, но прыгнул вперед.

– Двадцать один, красное, – объявил крупье.

Следующий номер я угадал секунд за пять до конца вращения рулетки. Посмотрел на руки. Возле пальцев очень слабое синеватое свечение. Зеленое сукно цело, слава богу!

Шарик снова полетел по кругу.

– Делайте ставки, – сказал крупье.

Перед глазами всплыло черное, пятнадцать. И я поставил.

– Пятнадцать, черное, – объявил крупье.

Я сгреб выигранные фишки.

Выиграл еще три раза подряд, так что крупье заволновался. Чтобы немного успокоить его, в следующий раз специально проиграл. Но немного, так что это почти не отразилось на наших с Бхишмой доходах.

Поставил снова, гора фишек росла. Ладно, надо и честь знать. Сгреб их и перешел к другому столу. Разделил фишки, половину отдал моему спутнику.

– Обменяй на деньги. Пусть перечислят на твой счет. И еще…

Я написал на бумажке номер.

– Это счет того крестьянина, Шивадасы. Он одолжил мне одежду и не потребовал денег. Перечисли ему втрое. И пожертвуй на храм. На оба. Что бы я без них делал! Будь щедр. Иди!

Он кивнул.

– Да… Дмитрий.

А я сел за стол и поставил еще.

Я бы, наверное, закрыл казино, если бы за столом не появился еще один персонаж, и я не пропустил ставку. Персонаж женского пола. Короткая стрижка в стиле «модерн», золотистые волосы уложены один к одному, концы загнуты к щекам. Глаза серые, большие, смотрят насмешливо, на губах играет улыбка, то ли претендующая на некое сокровенное знание, то ли означающая насмешку над мелкими человеческими страстями. Одета по-мужски – в красный бархатный камзол и атласную блузу с жабо такой пышности, которую может позволить себе только женщина. В руках трость темного лакированного дерева. Она не может быть оружием. Оружие конфискуют при входе. Но кажется, что этой даме для полной законченности образа не хватает двух пистолетов за поясом.

Дама вынула из кармана камзола золотой портсигар, извлекла толстую сигару и закурила. Точно такие мужские сигары курила моя мать, нимало не опасаясь шокировать университетскую общественность. Кому какое дело, что курит профессор Данина?

Я пропустил еще одну ставку. Она, наконец, изволила заметить мой интерес и снизошла до взгляда. Посмотрела внимательно, оценивающе. Равнодушно скользнула по небогатой одежде, задержалась на куче фишек, глянула в лицо. Я поймал ее взгляд. Приподняла брови: «Ах, вот как!» И улыбнулась.

– Вам сегодня везет, молодой человек, – заметила она.

Голос был бы ангельским, если бы не сигары. Ну и ладно. Зато видно, что предо мной земное существо.

– Поставьте мне на счастье, – улыбнулась она и кинула мне пару фишек.

Я поставил и выиграл.

– А теперь вы!

И отделил от своей кучи большую часть и подвинул к ней.

Тот же жест: чуть приподняла брови и качнула головой.

– Не боитесь, что проиграю?

– Лучше проиграть с такой очаровательной женщиной, чем выиграть одному, – улыбнулся я.

Она дождалась, пока раскрутится рулетка, и поставила. Шарик упал точно на названный номер.

Еще дважды мы ставили по очереди, и я заподозрил, что она тоже видит выигрышные номера.

Она сгребла подросшую кучку фишек и встала из-за стола. Бросила мне приглашающий взгляд. Я собрал свои и направился за ней к кассе.

Там ждал Бхишма. Я вручил ему фишки.

– Пусть зачислят на твой счет.

Он кивнул. Даже не удивился новому выигрышу.

Ревниво взглянул на мою спутницу.

Я подождал, пока она поменяет фишки. Спросил:

– Могу я вас проводить?

Она ответила той же полуулыбкой и слегка наклонила голову.

– Бхишма, – сказал я, – сними нам номер в гостинице при космопорте. Ключ оставишь у портье.

– Да, господин… Дмитрий.

– Кто он вам, Дмитрий? – спросила она дорогой.

– Он мой бхакт, – усмехнулся я.

– Вы что, индуист? Никогда бы не подумала!

– Нет, это он индуист, – заметил я.

– Ладно, не принципиально. Счета нет или заблокирован?

Последнего вопроса я не ожидал.

– Ты по адресу, по адресу, – успокоила она.

– Думаю, что заблокирован. Не рисковал проверять.

– Понятно. Ложная личность нужна?

– Да.

– Устроим, – сказала она.

Мы перед входом в ту самую гостиницу, куда я послал Бхишму. Стеклянные двери разъехались в стороны. Охранник окинул нас взглядом. Моя проводница слегка коснулась кончиками пальцев радужного шара пропускного устройства у него на столе, бросила «это со мной», и перед нами открылась очередная пара дверей, ведущих в холл. Засверкали люстры, отразившись в бежевом мраморе стен. Зашумели струи фонтана, искрясь и рассыпаясь у поверхности воды. Из тенистых зарослей оранжерейных растений потянуло прохладой.

Подошли к лифту, и перед нами открылись двери темного дерева. Мы поднялись на пятый этаж. Номер роскошный, трехкомнатный. Она указала на мягкий малиновый диван, огибающий полупрозрачный стол сложной формы. Села в кресло напротив, положила пальцы на столешницу.

– Ну, давай о деле, – сказала она. – У твоего бхакта какая группа крови?

– Не знаю.

– Спроси.

– Зачем?

– Для сотворения ложной личности, – она усмехнулась. – Все просто, дальше некуда. У каждого человека в крови биомодераторы. Достаточно перелить кровь. И система начнет принимать тебя за него. Правда, и он получит доступ ко всем твоим счетам, коммуникациям и информации. Так что если не доверяешь – лучше убить. И так, чтобы сведения о его смерти никуда не просочились. Пропал – и все.

– Ты так делала? – спросил я.

– Это не моя специальность. Я коммерсант. Просто ты мне нравишься. А технологию я знаю, специалистов тоже. Сведу.

– Спасибо. Бхишме я доверяю.

– Тем лучше. Дай бог, чтобы группа крови совпала.

– Договорились.

– Погоди. Есть еще одна маленькая сложность. Дело в том, что твои теперешние биомодераторы просто съедят чужие, если их предварительно не уничтожить. А уничтожать их в тебе нельзя. Если уж биомодераторы погибнут, что с тобой станет? Сам понимаешь. Поэтому перед переливанием чужой крови проводят еще одну не очень приятную процедуру. Твою кровь несколько раз прокачивают через фильтрационное устройство, чтобы концентрация биомодераторов стала настолько мала, чтобы они не могли справиться с чужаками. Дело долгое и небезопасное. Там вещество какое-то в фильтре, не знаю, у них ноу-хау. Его тоже фильтруют, конечно. Но не дай бог в кровь попадет, все может быть.

– Понятно. Как тебя зовут?

Она усмехнулась:

– Очень своевременный вопрос. Юлия.

– Юлия, дай мне руку.

Взял ее за кончики пальцев и коснулся их губами.

В глазах Юлии мелькнуло удивление. На этот раз искреннее, не деланное, не для создания образа.

– Поняла? – спросил я.

– У тебя нет биомодераторов?

– Не знаю. Но сигнала от них нет. Возможно, кто-то уже проделал с моей кровью процедуру, которую ты описала.

– Возможно?

– За последнюю неделю в моей жизни многое случилось, и далеко не все я могу объяснить.

Появился кофе. Часть столешницы в центре стола подернулась легкой рябью, словно была жидкой, затуманилась и исчезла. На свет божий выплыл серебристый поднос с вкусно пахнущими кофе чашечками и с печеньем.

– Спасибо, – сказал я и взял чашечку.

Юлия тоже отпила глоток, задумалась.

– У тебя нет устройства связи, – заметила она. – Возможно, твои биомодераторы дают слишком слабый сигнал, который невозможно зарегистрировать без усиления. Мало ли, повреждены… На, попробуй!

Сняла кольцо и протянула мне. Устройство связи дорогое, массивное, стилизовано под модный восемнадцатый век. Перстень с рубином. На традиционный средний палец не налез, и я надел его на мизинец.

Попытался установить связь и дотянуться до информационного поля. Кольцо не отвечает, зато я почувствовал дуновение Вселенной. Теперь я могу лучше отследить свои ощущения. Снизу вверх вдоль позвоночника поднимается тепло, и сразу следует холод, растекаясь по телу, словно жидкий азот. У кончиков пальцев возникло слабое свечение. Сначала красное, потом бледнее и бледнее. Наконец, в нем появился голубоватый оттенок. Я понял, что еще мгновение и сожгу Юлин прибор.

Молниеносно сорвал кольцо. Посмотрел – цело. Рука еле заметно дрожит.

– Извини, Юлия, – я старался говорить как можно спокойнее. – Ничего не получается.

По-моему, она все заметила. Но виду не подала. Опустила глаза и отхлебнула еще чуть-чуть кофе.

– Что ж, тогда будем надеяться, что биомодераторов нет. В конце концов, можно проверить экспериментально. Сейчас будешь выяснять группу крови твоего бхакта или дождешься утра?

– Дождусь, – улыбнулся я. – Если позволишь остаться.

Мы как-то незаметно перешли на ты.

– Еще как позволю! – сказала она.

Поднялась с места, подошла, склонилась надо мной. Тонкие пальчики нашли пуговицу моей рубашки, она покорно выскользнула из петли. Узкие ладони собрали ткань и раздвинули на груди, губы коснулись кожи над ключицей.

– Я давно не видела такого красивого мужчины, – прошептала она.

– В наше время красотой никого не удивишь, – заметил я.

И занялся ее сложным нарядом. Она попыталась помочь, но я взял ее руки за запястья и поцеловал, потом развел в стороны.

– Сам справлюсь.

Когда ее атласная блуза упала мне под ноги и мои пальцы скользнули к застежке брюк, из ладоней уже рвался оранжевый огонь. Но ткань осталась цела. Эта штука жжется не во всех частях спектра.

Я встал на рассвете, подошел к окну. Высоко в небе плывут подсвеченные солнцем облака. Как золотые рыбки. Стекло приятно холодит ладонь. Между пальцев – сиреневое свечение. Тихое, спокойное, не опасное.

Я подумал о Бхишме. Проблема биомодераторов оставалась. Надо бы с ним связаться. Свинство будить человека в такую рань, но у них, кажется, в пять пуджа. Если мой личный бхакт еще не забил на воспевание бога Шивы – сейчас наверняка сидит на коврике в позе лотоса и читает мантры.

По позвоночнику поднимается тепло, сияние возле пальцев стало ярко-синим, руки похолодели. В голове возникла картинка, яркая и объемная, словно транслируемая устройством связи. Бхишма в своем гостиничном номере, зажигает курительные палочки перед скульптурой Шивы Натараджи, водруженной на тумбочку. Одет в оранжевую простыню и сандалии. Что-то поет на санскрите, отходит, простирается ниц.

Такое впечатление, что биомодераторы проснулись, и я смотрю фильм. Взглянул на руку: устройства связи нет, да и не может быть, вчера я вернул его Юле. Зато ладонь окутывает синий огонь.

Бхишма поднялся на ноги, прошептал «намашивайя» и двинулся к двери. Я совершенно четко понял, что его номер под нами, на четвертом этаже. Куда это он?

Он вышел в коридор, как был, в дхоти и сандалиях. Подошел к лифту. Двери разъехались в стороны, и он шагнул внутрь. Я вижу его со стороны и одновременно смотрю его глазами. В зеркале на стене лифта – отражение высокого молодого человека со странным выражением лица. Как во время экстатического танца.

Лифт остановился, и Бхишма ступил на этаж. На губах играет блаженная улыбка.

Он подходит к двери номера, касается рукой звонка. У меня нет устройства связи, чтобы узнать параметры гостя, которые он соблаговолит открыть. Слышу только музыку из прихожей. Но мне и не нужно никаких параметров.

Открываю дверь. В синем свечении возле пальцев бьются желтые сполохи.

– Доброе утро, Бхишма.

Он смотрит на меня с тем же молитвенным выражением.

– Вы звали меня, господин?

– Заходи.

Не могу сказать ни «да», ни «нет». Не знаю. Возможно, звал.

Идем в гостиную.

– Садись, – говорю я. – Бхишма, какая у тебя группа крови?

– Первая, – он смотрит с удивлением.

– Отлично. Резус положительный?

– Да.

– Совсем хорошо.

Он смотрит вопросительно, но ничем более не выказывает ни удивления, ни беспокойства.

– Мне нужна твоя кровь, – просто говорю я.

В его глазах восторг мешается со страхом.

– Я рад умереть для вас!

Я усмехнулся:

– Что ты вообразил? Не вся. Стакана хватит. Возможно, шприца. Нужны твои биомодераторы.

И с удивлением вижу разочарование в его взгляде.

– Вам не нужны биомодераторы, – почти обиженно говорит он.

Кладу руку ему на плечо.

– Посмотрим.

Подпольная лаборатория находится в десяти минутах лета от гостиницы, тихий зеленый пригород, особняки. Догорает закат. Вечер. Сумерки.

Юлия коснулась радужной кнопки звонка, мы с Бхишмой стоим рядом. Пикнул замок, дверь подалась, и мы прошли вслед за Юлей. Миновали сад, выдающий пристрастие хозяина к культуре Древнего Китая.

Дом вполне европейского стиля – имеет полукруглый застекленный эркер. Мы поднялись по ступенькам, где нас встретил немолодой подтянутый человек. Одет по имперской моде, но скромно. В черных волосах пробивается седина, коса закреплена небольшим черным бантом.

– Добрый вечер, Алекс, – сказала Юля. – Это те, о ком я говорила.

Он кивнул.

– Это Алекс, врач, – пояснила она.

– Пойдемте! – сказал Алекс.

В доме мы сразу спустились в подвал, оборудованный под лабораторию. Довольно чисто. Стены отделаны зеленоватой плиткой. Медицинские приборы. В кресле у входа сидит молодой человек, почти юноша. Лицо худое, веснушчатое, глаза хитрые, вместо солидной косы – пышный рыжий хвост.

– Это наш программист Слава, – сказал Алекс. – Надо будет внести изменения в имперскую базу данных.

«Ничего себе, как просто!» – подумал я. Государство веками совершенствует систему контроля над подданными, и кажется, что и щелочки не осталось, чтобы пролезть, а вот – на тебе. На каждые путы находится нож.

– Юлия, подождите пока здесь, – сказал врач. – И вы, – кивнул Бхишме, – тоже.

Мы прошли в соседнюю комнату, тоже лабораторного вида.

– Садитесь, – сказал он.

И указал мне на медицинское кресло с опорой для головы и подлокотниками для рук.

– Сначала сделаем анализ крови. Это быстро.

– На группу? Вторая, – пожал я плечами.

– На биомодераторы, – пояснил он. – Надо хотя бы в общих чертах понять, что с ними.

Он коснулся моего локтевого сгиба прозрачным баллончиком анализатора. Боли не было никакой, даже когда под стеклом заклубилась кровь. «А ты что ожидал здесь увидеть? – спросил я себя. – Толстые железные иглы пятивековой давности?» Судя по сумме, которую эти ребята запросили за услуги, они могли купить целый исследовательский институт. Вчерашнего выигрыша хватило, но это большая часть.

Алекс сосредоточенно ждал, когда устройство связи анализатора выдаст ответ. Наконец его брови поползли вверх, и недоуменно скривились губы.

– Ваши биомодераторы мертвы, Дмитрий. Абсолютно. Как вам это удалось?

Я развел руками.

– Ладно, – сказал он. – Так проще и быстрее. Фильтрация крови не понадобится. Новые биомодераторы и так очистят ваш организм от этой дохлятины.

Выглянул за дверь. Кивнул кому-то.

– Идите сюда!

Бхишма вошел и сел на стул рядом со мной.

– Рукав заверните.

Вся операция заняла минут пять вместе с анализом крови моего бхакта. Ничего неправильного в оной жидкости не обнаружилось. Мне впрыснули его кровь. Ее понадобилось даже меньше, чем я думал: всего пара кубиков.

– Теперь коррекционный штамм, – сказал Алекс.

Ввели в вену еще кубик какой-то гадости.

– Зачем? – поинтересовался я. – У Бхишмы наверняка современные модераторы.

– Штамм корректирует не степень совершенства симбионтов, а выдаваемую ими информацию. Мы создаем виртуальную личность на основе личности вашего друга, как бы расщепляя ее на две. Теперь вы у нас Дмитрий Левицкий.

– Спасибо. А почему нельзя подкорректировать информацию родных биомодераторов заказчика? – поинтересовался я. – Понимаю, что не мой случай, но все же. Ведь это проще и безопаснее, чем убивать старые биомодераторы и вводить новые.

– Можно, – сказал Алекс. – Но ненадежно. У них есть скрытая память, которую мы пока не научились стирать. Если дело не очень серьезное – и черт с ней, все равно будет выдаваться новая информация, а старая спать. Но если на человека объявлен розыск – лучше сменить биомодераторы, с хорошей аппаратурой беглеца можно вычислить и по старому, латентному сигналу.

Я надел на палец перстень новейшего устройства связи, купленного сегодня возле космопорта. И мир раскрылся и обрел бесконечность. Я смог без усилий дотянуться до Сети, но почувствовал, как по позвоночнику поднимается жар, и не пошел дальше. Лучше сделать это в гостинице, где никто не увидит странного свечения моих рук.

Я в туалете номера Юлии, сижу на крышке унитаза. Жар поднимается по позвоночнику, и сияют руки. Все оказалось не так страшно: теперь мне требуется очень мало энергии для добычи информации. Свечение быстро приобрело фиолетовый оттенок и стало еле заметным. Могу не прятаться, чтобы выйти в Сеть.

Больше всего меня интересует катастрофа линкора «Святая Екатерина». В открытом доступе то, что я уже знаю от Бхишмы. Я усмехнулся надписи «информация недоступна», свечение возле пальцев на миг стало синим, и передо мной открылся секретный файл. Внутренний портал сети СБК. Для служебного пользования.

Линкор «Святая Екатерина» исчез 3 марта 540 года Империи по времени Кратоса. Причина исчезновения неизвестна. Никаких следов не обнаружено.

В последнем нет ничего странного. Найти остатки корабля на огромных просторах галактики практически невозможно. Есть, конечно, известные звездные трассы и вряд ли линкор намного отклонился в сторону, но и трасса слишком велика для крохотного в космических масштабах корабля.

Я стал смотреть дальше.

Список экипажа… Список военнослужащих… На борту находился полковник Даниил Данин, обвиненный в государственном преступлении. Стоит ссылочка. Соблазн сходить по ней слишком велик. Гм… Господа из службы безопасности Кратоса посмотрят списки интересовавшихся и будут проверять. И выйдут на некоего Дмитрия Левицкого, виртуальную личность, созданную несколько часов назад.

Я заставил себя пройти мимо. Дмитрием Левицким, любопытствующим по поводу нашумевшего исчезновения линкора, вряд ли кто заинтересуется. Тысячи таких Левицких, если не миллионы.

Далее следуют выводы и предположения. Первое: террористический акт.

Второе: исчезновение линкора может быть связано с Т-проблемой и проблемой Дарта.

Первый термин не говорил мне ничего, связи с Дартом я не видел. Ссылок не было.

Я сделал глобальный поиск на «Т-проблема». Ничего. То есть вообще ничего.

Ладно. Проблема Дарта. Ну, это понятно. Информация была. В открытом доступе история отпадения Дарта. Дарт – землеподобная планета, богатая полезными ископаемыми. Весьма холодная, пригодна для жизни только небольшая полоса вблизи экватора. Обращается вокруг красной звезды. Вдруг ни с того ни с сего прервала всякую связь с властями Кратоса. Посланный туда флот по непонятной причине не смог высадиться. Вблизи планеты замечена активность цертисов.

Я усмехнулся. Ну, если активность цертисов – тогда по понятной причине. Впрочем, я знаю о них немного. Цертис – разумная энергетическая форма жизни неземного происхождения (хотя черт его знает, относительно происхождения есть разные версии). Встречается редко, но повсеместно во всей исследованной части галактики. В планетах для жизни не нуждается: чем думает, как общается и как перемещается в пространстве – непонятно. Но и думает, и общается, и перемещается – это несомненно. С людьми контактируют мало и только приватным образом. Известны случаи долговременных отношений непонятного характера. Пострадавшие обычно говорят о сильной эмоциональной привязанности. Именно пострадавшие, потому что у подобных историй два основных исхода: либо человек исчезает, либо впадает в жесточайшую депрессию, часто оканчивающуюся самоубийством. Ходят слухи о всемогуществе цертисов.

Я сделал запрос на «исчезновения людей». И меня снова вынесло на проблему Дарта. На Дарте перед его странным бунтом эта статистика сильно пошла вверх. Сейчас то же самое наблюдается на Ските и Тессе. Вблизи открытого мною Светлояра замечена активность цертисов.

Так! Вероятно, прибытие сюда Третьего флота тоже укладывается в эту картину. Превентивное действие на случай неожиданного отложения Скита.

Допустим. Но все же, что за Т-проблема и как она с этим связана? Ну, не может быть совсем ничего!

Я повторил попытку глобального поиска на «Т-проблему» и одновременно позволил жару, дремлющему в основании позвоночника, медленно ползти вверх. Наконец ладони засветились синим и я почувствовал холодное покалывание.

Информация недоступна…

Но это лучше, чем не существует. Я поднажал и увидел галактику далеко внизу, подо мной. Вселенский холод и ощущение себя Вселенной.

Картинка сменилась. Алое небо с тремя багровыми солнцами, дающими меньше света, чем единственное солнце Кратоса. Широкое ровное поле, поросшее красной травой. Дарт? Дует легкий ветер, треплет сиреневые космы облаков. Сумеречно, тревожно. Вдали – то ли задранный вверх нос ракеты, то ли шпиль здания. К нему по нескольким дорогам стекаются люди. Или не совсем люди? Их тела и одежды светятся в разных частях спектра: красным, золотистым, зеленым, голубоватым, синим, фиолетовым. Последних мало. Теплые цвета преобладают. В основном красный.

Последний участник процессии оборачивается и смотрит прямо на меня. Первая мысль – человек, вторая – такой же, как я. Третьей мысли не было – меня накрыло чудовищной головной болью.

Я успел увидеть капли расплавленного золота, стекающие на пол с пальца, где пару секунд назад еще функционировало устройство связи. И застонал. Сжал голову руками, запоздало испугавшись, что сожгу кожу и спалю волосы. Неимоверным усилием выдернул себя вниз, в реальность. И боль прошла так же резко, как началась.

В дверь постучала Юля.

– Дмитрий, извини, что с тобой?

– Ничего, – с трудом выговорил я. – Все в порядке.

Ожоги не ощущались. Я посмотрел на себя в зеркало над раковиной. Действительно в порядке, хотя вид несколько изможденный, но все цело, даже волосы. Вероятно, я не могу сжечь сам себя.

Открыл дверь.

Юлия окинула меня озабоченным взглядом. Сразу заметила вызолоченный средний палец левой руки и отсутствие устройства связи.

– Я его сжег, – не дожидаясь вопроса, сказал я. – Надо купить новое.

– Вероятно, ты первый, кому это удалось, – заметила она. – У тебя палец в желтой краске.

Я проследил за ее взглядом.

– Да, действительно.

– Я завтра улетаю, – сказала она. – Надо поговорить.

Мы пьем чай в той же гостиной с полупрозрачным столом и малиновыми креслами, где и вчера.

– Ты скрываешься, – начала она. – Я помогла тебе создать ложную личность, могу помочь и покинуть Скит. У меня свой торговый корабль. Роскоши и простора не обещаю, но ничего, бегает. Тебе куда?

– На Кратос.

Горячий чай обжигает язык. Ставлю дымящуюся чашку. Как я мог не почувствовать ожогов от расплавленного золота?

– Кратоса тоже не обещаю. Хотя, там посмотрим. Вдруг будет груз для Кратоса? Пока лечу на Тессу.

Я кивнул.

Еще одна планета с исчезновениями людей. Еще одно звено в цепи проблемы Дарта.

– Тесса меня устроит, – сказал я. – Запредельной оплаты не обещаю, но у меня осталась часть выигрыша. И думаю, что это не последнее казино на моем пути.

Она рассмеялась.

– Я сразу поняла, что ты видишь, какой номер выпадет. За сколько времени? За пять секунд? За десять?

– Когда как. Но не раньше, чем запустят шарик.

– А я не больше, чем за десять секунд. Ты, кстати, поосторожнее: пару казино закроешь – больше не пустят, у них своя информационная сеть. У меня договоренность: три раза за вечер. Не более двух вечеров подряд. И ничего – все довольны. Доходы мои не астрономические, но и с голода не умру, даже если с товаром что-нибудь стрясется. И к ним клиент валит посмотреть на красивую женщину, которая всегда выигрывает. Значит, и казино можно обыграть, я даю игрокам надежду.

– Значит, договорились? – спросил я.

– При одном условии. Если я беру человека на корабль – должна знать его настоящее имя и суть проблемы. А то, не дай бог, будет за мной гоняться вся полиция Кратоса!

– Будет, – сказал я.

– Но тем не менее.

Я задумался, стоит ли. В конце концов, и я о ней почти ничего не знаю. Зато она знает обо мне многовато. Я вспомнил вчерашнюю ночь. Такого единения у меня ни с кем еще не было. Приятный секс не основание для доверия, но если сейчас не рискнуть – можно застрять здесь надолго. Боюсь, тогда СБК найдет меня раньше, чем я отыщу ответы на мои вопросы и пойму, кто мой враг.

– Полковник Даниил Данин, – представился я. – Косморазведка. Честно говоря, больше ученый, чем офицер. В недавнем прошлом – глава колонии на открытой мною планете Светлояр.

– Кажется, что-то слышала, – сказала она. – Дезертир?

– Не совсем. Если побег из-под стражи не считать дезертирством. Да и побег вынужденный. Корабль погиб. Мне чудом удалось выжить. Так, суть обвинения. Государственная измена. Откуда это взяли – понятия не имею. Не было никакого предательства.

Она усмехнулась.

– Везет мне на государственных преступников! Ладно, проверю.

– Не советую. Ты их на меня наведешь.

– Не учи ученую. Я сделаю это под прикрытием. Через короткоживущий виртуал.

– И такое бывает?

– И не такое бывает.

Утром я выспросил у Юли, где здесь ближайший лес побезлюднее, желательно с камнями или скалами. Она удивилась моему неожиданному желанию «прогуляться», но объяснила. Старт планировался только в шесть вечера, время есть.

По пути пришлось купить новое устройство связи, иначе я бы не смог управлять вертолетом. Оставил машину на посадочной площадке и стал подниматься в горы.

Еще не жарко, пахнет хвоей. Под ногами шуршит трава. Вдали, у подножия соседней горы, виден монастырь или храм, судя по архитектуре, буддистский. Слышен звон далекого колокола.

Скала нашлась без проблем. Словно по заказу, с плоской гладкой вершиной. Я снял перстень связи, спрятал в кошелек на поясе. Сел на камень, подогнув по-татарски ноги.

По позвоночнику поползло тепло.

Видение Вселенной и ощущение единства с ней пришло почти сразу. Я посмотрел на синий огонь, текущий из рук, не опасаясь, что его заметят. Это место мне рекомендовали как весьма безлюдное. Скала казалась гарантией того, что я не подожгу лес.

Настроился на «Т-проблему». Кажется, если не смотреть в глаза тем людям, можно успеть ретироваться, пока тебе не устроили инсульт или кровоизлияние в мозг.

Но видение не возвращается, словно перед моим носом закрыли некую дверь.

Дарт.

Я увидел красноватую звезду, гораздо краснее и холоднее солнца Кратоса.

Четвертая планета. Розовые облака в сиреневом океане атмосферы. Внизу – полоса красных лесов в обрамлении багровых степей, сжатых бледно-алыми ледяными шапками на полюсах. Лиловые воды океанов.

Дарт ни с чем не спутаешь, нигде больше нет такой цветовой гаммы.

На побережье материка город. Сияют на солнце шпили связи, между домов красные деревья. Город цел, нет следов войны или бунта. Но вот жив ли? Пока не вижу ни вертолетов, ни машин.

Пытаюсь спуститься ниже. И в голову ударяет та же жуткая боль. Я отступаю. Но знаю: я на верном пути.

Может быть, севернее? Я стою на красном леднике, дует ветер, поднимая снежную пыль и закручивая вихрями. Сумерки. Когда пыль рассеивается, видны звезды. Вдали возвышается башня, увенчанная шпилем. Я ее уже видел. Та самая планета. Шпиль окружает золотистое сияние. Оно манит к себе, и я делаю шаг.

Скоро снег и лед сменяет зеленая трава, становится теплее, и, кажется, атмосфера делается плотнее и богаче кислородом.

Меня больше не гонят – меня заманивают. У подножия башни стоит человек, раскинул руки, словно раскрыл объятия. Одежды развеваются по ветру и сияют золотым и красным. Он весь окружен этим сиянием, в котором вспыхивают и гаснут желтые сполохи. Он такой же, как я.

Ускоряю шаг, почти бегу.

Все окутывает туман. Серый и плотный. Кто-то кладет руку на плечо. Оборачиваюсь: узкая ладонь окутана голубым сиянием. Рядом со мной та самая девушка, которую я видел во сне на гауптвахте «Святой Екатерины». Покрывало ниспадает на плечи, и под ним сияют волосы.

– Будь с ними поосторожнее, – говорит она, голос нежный-нежный, а губы белые, в голубизну, она словно вылеплена из снега, и холод исходит от руки.

Видение гаснет, и я падаю в свое тело.

Вокруг плывет раскаленный воздух, ладони, лежащие на коленях, сияют белым. Пытаюсь встать, опираясь на руку, – пальцы вязнут в мягком горячем камне.

Когда я вернулся в номер, Юлии еще не было. Я связался с Бхишмой и пригласил его к нам.

– Нам надо поговорить.

Он опустился на диван и преданно посмотрел на меня.

– Скорее всего, я сегодня покину Скит, – начал я. – Тебе незачем лететь со мной. Это опасно. Я вне закона. Бери деньги со счета, сколько тебе надо, и возвращайся домой. Ты откуда?

Он горько усмехнулся.

– С Дарта. Мне некуда возвращаться.

Как я и предполагал… Я задумался.

– Тогда оставайся здесь. С деньгами не пропадешь. К тому же на Ските есть представители вашей церкви.

– Я не останусь, – жестко сказал он, и я почувствовал, какая сила заключена в душе этого мальчика.

Я хотел освободить его из мира иллюзий, заставить смотреть на мир и жить в мире, а смог лишь подменить собой его религию.

– Бхишма, – сказал я. – Я не понимаю, что со мной происходит и что за сила, которой я обладаю. Скорее всего, это опасно. Очень опасно. И связано с грядущей войной. Скоро начнется война.

Я произнес последние слова и совершенно четко понял, что так и будет. Флот стягивают сюда не только для сохранения зависимости планеты. Есть внешний враг.

– Не дай бог тебе оказаться в эпицентре пожара, – продолжил я. – Останься.

Он упрямо крутит головой.

– Я не Шива, – заметил я.

Мы бы спорили еще долго, если бы дверь не открылась и в гостиную не влетела Юлия. Она плюхнулась на диван напротив меня, рядом упала красная сумочка. Нервные пальцы нащупали молнию и извлекли портсигар. Сигара коснулась бледных дрожащих губ, вспыхнул огонек зажигалки. Юля нервно затянулась, покосилась на Бхишму, стряхнула пепел в пепельницу.

– Так, – сказала она. – Бхишма, выйди!

Я кивнул.

– Даниил, – бросила она, когда мы остались одни. – Ты видел свое личное дело?

– Нет. Не рисковал смотреть.

– На нем пятый уровень секретности.

– Какой?

Я не поверил. Пятый уровень означал, что мое личное дело лежит в отдельном сейфе, доступ к которому есть только лично у дяди Вовы. Сейф стоит в хранилище сверхсекретных документов в особом подземном бункере под зданием СБК, за бронированной дверью, а вокруг развернут полк имперского десанта, вооруженный по последнему слову техники. И никакой связи с Сетью, это безусловно. Мне в жизни не приходилось видеть документы с уровнем секретности выше второго.

– Пятый, пятый, ты не ослышался, – повторила она. – И сама информация об уровне секретности является засекреченной. Мы еле докопались. В открытом доступе лежит твоя биография. И все. В подборке материалов о катастрофе «Святой Екатерины» – два слова о том, что ты обвинен в государственном преступлении и исчез вместе с кораблем. Все! Даниил, почему твое личное дело является секретом государственной важности? Выкладывай!

– Не знаю, – сказал я.

– Предположения?

– Предположение собственно одно…

Я задумался.

Она раскрыла портсигар, предложила выбрать сигару.

Я закурил. Сигары у нее дорогущие, табак явно с Тессы, а может, и с Земли.

– Меня пытались расстрелять. Там, на Светлояре. Неожиданно помиловали и повезли на Кратос. На корабле со мной начало происходить что-то странное. Во время катастрофы мне показалось, что у меня из пальцев истекает энергия, которая плавит металл бронированной двери. Потом я видел серебристое сияние, и мне кажется, что оно помогло мне выжить на практически лишенном атмосферы корабле и добраться до челноков. Я совершил аварийную посадку на Скит. Думаю, обгоревшие обломки шлюпа до сих пор лежат на берегу озера неподалеку от храма Шивы, где меня и нашел Бхишма. Всплески энергии были еще несколько раз. Бхишма заработал ожоги, когда схватил меня за руку в таком состоянии. Я смог вылечить его наложением рук.

Я замолчал. Юлия смотрит скорее задумчиво, чем удивленно.

– Я сразу заподозрила что-то в этом роде. С тобой было странно заниматься сексом, очень по-особенному. И ты видишь будущие события, так же, как я. Думаю, это проявление той же силы. На Дарте перед его исчезновением появились такие люди.

– Исчезновением?

– Что толку, что его видно с корабля, если подлететь достаточно близко. Планета, с которой невозможно связаться и на которую невозможно высадиться, практически не существует.

– Ты была там?

– Приходилось. Там год висит имперский флот. Офицеры иногда пользуются услугами вольных торговцев.

– В Сети нет сведений о людях с необычными способностями на Дарте.

– В Сети много чего нет, – усмехнулась она.

Мы докурили.

Юлия подошла к бару, достала бутылку коньяка и рюмки. Расставила на серебряном подносе.

– Будешь?

– Да.

Поднос опустился в центре стола. Мы выпили.

– Покажи, как ты это делаешь, – попросила она и закурила.

Я позволил теплу течь вверх по позвоночнику, пальцы засияли красным, потом все светлее и холоднее. Наконец, свечение стало совершенно белым. Я положил руку на поднос. Металл раскалился, начал испаряться и осел на пальцах серебристым налетом. На подносе остался четкий отпечаток ладони.

Я посмотрел Юле в глаза, наконец-то удивленные. Как же она хороша! Разрумянившаяся, с чуть приоткрытыми губами и прической, слегка утратившей блестящую идеальность. Настоящая! Без налета невозмутимости капитана космического корабля. Мне захотелось прикоснуться к ней, и я чудовищным усилием подавил это желание. Не сейчас.

– Да, – прошептала она. – Службистов можно понять. Они знали.

Я погасил сияние и перевел дух.

– Они не могли знать. Это началось после ареста.

Она покачала головой.

– Кто их знает, как вас вычисляют.

Я пожал плечами.

– Юля, так ты меня берешь?

– Да, я тебя беру, хотя это полное безумие, – сказала она и бросила недокуренную сигару на изуродованный поднос. Кивнула в его сторону: – Надо забрать с собой или уничтожить.

– Уничтожить лучше, – заметил я. – Но негде. Эх! Придется тащить железяку.

Лицо Юли приобрело сосредоточенное выражение человека, получающего послание, маленькая рука сжалась в кулак и ударила по столу.

– Ах, черт! У них что-то стряслось. Через час закрывают космопорт на вылет. А значит, мы вылетаем немедленно. Давай, полковник, собирай вещи! Быстро!

– Все свое ношу с собой, – спокойно сказал я. – Не нервничай, успеем.

– Так собирай своего бхакта!

– Мальчик остается здесь. Со мной слишком опасно.

– Боюсь, что здесь будет опаснее.

– Ты уверена?

Она развела руками.

– Ладно, – сказал я. – В конце концов, я его приручил. Придется нести ответственность.

Связался с Бхишмой по Сети.

– Мы сейчас вылетаем, – сообщил я. – За полчаса соберешься?

– Да за пять минут! – воскликнул он.

Контроль в космопорте прошли без осложнений. Стартовали в пожарном порядке, так что Юлия толком не познакомила с командой. Я успел усвоить, что высокий бородатый парень со сдержанными манерами и скандинавским именем Витус – бортинженер и программист, худой и длинноносый мужик, похожий на домашнюю крысу, – врач и еще кто-то, а угрюмый мужчина моих лет и примерно моей комплекции – специалист по защите и помощник капитана. Имени я не запомнил и пока обозвал «старпомом».

Корабль называется «Вийон». Я усомнился, стоило ли давать такое название якобы торговому кораблю, явно подрабатывающему контрабандой. Великий был поэт, конечно, но все же вор. Не будут ли проверять с удвоенным вниманием?

– А! Они неграмотные! – отмахнулась Юлия.

Далеко внизу медленно поворачивается зеленый бок планеты Скит, а рядом плывут гигантские тела кораблей военного флота. Так что наш кораблик кажется карасем возле стаи морских китов.

– Нам приказывают лечь в дрейф, – сказала Юлия.

Она сидит в кресле капитана и находится в контакте с кораблем. Вся информация через нее, инженера и старпома. Мы с Бхишмой всего лишь пассажиры, и наши устройства связи изолированы от корабля. Крысообразный врач кивнул. Значит, тоже в команде. Связист? Психолог? Специалист по тактике? С наибольшей вероятностью я бы предположил второе.

Ждем. Гигантское тело линкора занимает весь экран и повернуто к нам освещенной солнцем стороной. Черные Иглы Тракля и длинные прямые трубы сверхмощных лазеров смотрят прямо на нашу скорлупку. Обилие стволов напоминает орган. Орган смерти. На таком играть реквием. Красиво, но жутковато. От линкора отделяется челнок и плывет к нам.

Пронесет? Нет? Как будут проверять?

– Смотрите! – воскликнула Юлия.

На соседнем мониторе, показывающем то, что происходит по другую сторону корабля, появилось нечто похожее на облако серебристого света, причем правильной шарообразной формы.

– Цертис, – прошептал Бхишма.

– Ты-то откуда знаешь? – спросил я.

– Видел. Еще на Дарте.

– Цертис, – кивнула Юлия. – Приходилось встречать. Тоже в системе Дарта.

Да, конечно, цертис. Я ни разу не видел их живьем и так близко, но изображения нам показывали еще в академии. Перед прибытием Рокова на мою планету у нас тоже появились сообщения о цертисах. Их несколько раз регистрировали на орбите.

– У нас нет аннигиляционного оружия, – сказал Витус.

– Надо сообщить имперцам, – сказала Юлия и обернулась к нам. – Ребята, я подключаю вас к системе. Лучше вам быть в курсе. Хрен знает, что творится!

– Им может прийти в голову проаннигилировать нас вместе с цертисом, – заметил угрюмый старпом.

– Вряд ли, Серж, – задумчиво проговорила Юлия. – До него и так доберутся.

– Говорит торговый корабль «Вийон», – сообщила она. – У нас по левому борту цертис.

– Уйдите с линии огня. Двести метров на север. Быстро! – приказали с челнока.

Мы метнулись в сторону. Цертис не сдвинулся и на миллиметр. Как висел в центре монитора, так и остался. Скорость относительно корабля равна нулю.

– О дьявол! Как приклеенный! – выругался старпом.

Там, где мы были секунду назад, возникло слабенькое свечение аннигилирующих атомов верхних слоев стратосферы Скита. Я подумал, что подальше, в межзвездном пространстве, мы бы вообще ничего не увидели.

– Уйдите с линии огня! Двести метров на запад. На пределе скорости!

Мы послушались. Корабль дернулся, нас вжало в кресла. Имперский бот метнулся на восток, пытаясь достать цертиса. Как бы не так! Цертис был на порядок быстрее. Он уже спрятался за нас и стал недоступен имперскому оружию. Игла Тракля проаннигилировала высокий вакуум.

– Внимание! Боевая тревога! Возвращайтесь на базу! – прозвучал приказ с линкора.

«Вийона» он, очевидно, не касался, зато имперский бот бросил нас вместе с цертисом и поплыл к сияющему гиганту.

– Что у них стряслось? – взволнованно спросила Юлия.

Повисла тишина. Казалось бы, мы должны испытать облегчение по поводу отмены досмотра, но боевая тревога на линкоре сулила куда большие неприятности.

Мы впились глазами в мониторы.

– Витус! Серж! Давайте потихонечку к тоннелю, – шепнула Юлия.

И мы тихой сапой поплыли в открытый космос, подальше от имперского линкора и его проблем. Цертис тащится за нами как привязанный.

На мониторе медленно уменьшается изображение линкора, а сверху на него наплывает огромное красноватое облако в серебристых сполохах, похожих на электрические разряды.

– Это еще что такое? – недоуменно бросает старпом.

– Гроза в космосе, – усмехается крысообразный врач. – Давай-ка побыстрее, Юленька.

– Это что, Ген? – тихо спрашивает она.

– Я бы сказал, что войско цертисов, если бы у них было войско и они умели краснеть от стыда. Но наукой установлено, что войска у них нет, и они все поголовно серебристо-белые – так что черт его знает!

Мы уже неслись на всех парах, когда среди красного марева проявились силуэты кораблей. Много! Очень много!

– Это имперский флот из системы Дарта, – прошептала Юля.

Линкор выстрелил из всех бортовых аннигиляторов одновременно, и красное облако вспыхнуло ослепительно белым огнем. Мы на миг ослепли. Линкор поддержали другие корабли флота, висевшие на орбите дальше от нас. И западный сектор пространства залило бледным пламенем и прорезало расходящимися лучами воронок Тракля, раскрытых навстречу багровому сиянию.

И тогда из красного облака вылетела струя огня и окутала линкор и два корабля сопровождения. Перед тем как провалиться в пространственно-временной тоннель, мы еще успели увидеть их почерневшие искореженные обломки.

Мы медленно приходим в себя, наблюдая на мониторе искаженный и смазанный рисунок созвездий – типичную картинку для гиперперехода. Цертис по-прежнему висит на хвосте.

Пространство искривлено прихотливо и самым неожиданным образом, так что система, до которой добрая сотня световых лет, может находиться на расстоянии одного перехода, то есть в нескольких часах лета по тоннелю. Схему переходов труднее соотнести со звездной картой, чем схему подземных коммуникаций с картой современного города.

Спустя пять часов мы вышли в систему Тессы.

Герман Маркович Митте.

Отпечаток ладони на столешнице довольно бледный, но невооруженным взглядом виден рисунок капиллярных линий. Тонкая аппаратура позволит получить подробную картинку. Смотрится странно. Словно рисунок сделан с помощью пульверизатора с серебряной краской. Только исходя из этой версии капиллярные линии объяснить нельзя.

Для меня все ясно. Значит, был серебряный предмет: блюдо, поднос, тарелка. И на нем кто-то решил продемонстрировать свои способности. Блюдо забрать догадались, а на то, что под ним, не обратили внимания. Картинка получилась в результате испарения атомов серебра со дна подноса.

Как только атака была отбита, мы смогли спуститься на Скит. Слава богу, еще нашу планету. На этот раз Они отступили, хотя мы заплатили немалую цену. Из всего Третьего флота остался один линкор и два легких корабля. Эх, Данька, Данька! Неужели и ты из них! Как же жаль!

Я сам сказал твоей матери об аресте. Хорошо, что не пришлось сообщать о расстреле. В последний момент оспорили показания одного из твоих коллег по экспедиции. Он не мог видеть сияния вокруг твоего тела, его просто не было рядом в тот момент. Владимир Юрьевич решил рискнуть и отменил казнь. Тем более что на него давили сотни две умников, жаждущих «исследовать феномен». Ну, исследуйте теперь. По этому «феномену» лучше сразу из аннигилятора.

Я бросил взгляд на отпечаток ладони. Тогда еще были сомнения – теперь, увы, нет.

Помню, как у Людмилы задрожали и посерели губы, как стали влажными глаза. Я никогда не думал, что эта женщина умеет плакать.

– Неправда, он не мог предать, – прошептала она.

Я молчу. Не имею права говорить об истинных причинах ареста. Т-синдром – болезнь, но это слишком опасная болезнь. Слишком разрушительная для Кратоса. Мы не можем публично заявить о ней. Это вызовет панику. Сказать матери – все равно что объявить публично. Она не смирится.

– Там есть основания, – говорю я. – Даня не принял императора, фрондерствовал, даже не скрываясь.

– Как фрондерствовал? Личную армию создавал? Закупал оружие? Вступил в сговор с махдийцами? Герман! Он не Анри Вальдо! – она презрительно усмехнулась. – Посмеялся над дядей Вовой, да? Герман! Это не преступление!

Не преступление, но приговор. Т-синдром – в любом случае приговор, единственное основание, по которому можно расстрелять человека без юридических формальностей. И основание под грифом «секретно». Так что приходится придумывать иные причины, чтобы придать казни видимость законности. Что значит чья-то честь по сравнению с целостностью империи? Обвинение в предательстве ложно? Допустим. Пока! Через несколько недель, в крайнем случае месяцев, когда трансформация будет завершена, это станет истиной.

Обломки «Святой Екатерины» нашли два дня назад. Двести пятнадцать трупов и тридцать пять пропавших без вести. В последнем нет ничего удивительного. Тела унесло в открытый космос. Найти не представляется возможным. Развороченные, выжженные внутренности корабля. Личности большинства погибших пришлось устанавливать с помощью генетической экспресс-экспертизы. Ты среди пропавших без вести.

Характер разрушений заставляет остановиться на двух версиях: Т-проблема и террористический акт. Тот факт, что на корабле был человек с Т-синдромом, делало первую более вероятной.

На стене отсека спасательных шлюпов обнаружена надпись «RAT». Но это еще не гарантия того, что к делу причастна Республиканская Армия Тессы. Возможно, просто попытка навести на ложный след. Тессианцы давно не устраивали террористических актов такого масштаба, со времен Анри Вальдо. А если они, то у них наверняка был сообщник из офицерского корпуса линкора или поселения колонистов. Это заставляет предположить, что обвинения против тебя, Даня, не так уж беспочвенны. Ты же человек дела. Тебе ли ограничиваться пустой болтовней!

Владимир Юрьевич вызвал меня к себе и велел взять дело под личный контроль. Я поразился тому, что проблема решается на таком высоком уровне.

– Я уже веду дело Даниила Данина, – заметил я.

– Они будут объединены в одно. Вы ведь занимались Т-проблемой, Герман Маркович?

– Да, государь.

– Вот и отлично. У меня нет лучшей кандидатуры.

Ближайшей планетой к месту катастрофы оказался Скит. К нему были стянуты корабли Третьего флота. Причин две: замеченная в последнее время активность цертисов и все та же катастрофа корабля. Т-проблема единичными неприятностями не ограничивается и это слишком серьезно, чтобы медлить и экономить горючее. Можно потерять планету. Дарт уже профукали.

Мои агенты спустились вниз и стали искать «что-нибудь необычное». Именно так и проявляет себя Т-проблема. Более конкретно сказать невозможно.

В Калапе все шло своим чередом, ничего из ряда вон выходящего. Стали искать по ближайшим монастырям. Хорошо, что Скит малонаселенная планета, а то бы мы засели здесь на недели и месяцы, несмотря на применение новейших технологий поиска.

След обнаружился в храме Шивы-Натараджи. Там появился некий незнакомец. Так как это произошло после праздника Шиваратри, монахи сочли это мистическим событием. Человек не провел в храме и дня, ушел в город с одним из монахов по имени Бхишма. Это могло не иметь к Т-проблеме ровно никакого отношения. Я даже сомневался, стоит ли тянуть за эту нить. Попросил все-таки описать пришельца. И тут меня зацепило. Уж очень похож на тебя. Невозможно. В таких катастрофах не выживают. Но для Т-проблемы невозможное почти закономерность.

Когда на берегу озера неподалеку от храма нашли полусгоревшие обломки десантного шлюпа – исчезли все сомнения. На борту еще можно было разобрать надпись «Святая Екатерина».

Я попытался было отследить дальнейший путь Бхишмы, но тут началась заварушка на орбите, и Т-проблема развернулась над нашими головами во всей угрожающей мощи. Когда планету удалось отстоять, я поднялся на сохранившийся линкор, а Бхишму бросил на помощников.

Пока я выслушивал воспоминания участников сражения, пришла информация о гостинице, где он останавливался. Потом покинул планету на корабле известной контрабандистки Юлии Бронте. С ним был некий Дмитрий Левицкий. Я навел справки по Сети и через мгновение имел удовольствие любоваться твоей фотографией.

В наше время слишком трудно спрятаться. Хотя, если бы не странное появление в храме Шивы, тебе бы, наверное, удалось. Как же ты выжил в той мясорубке? Или у тебя есть брат-близнец? Я поморщился. Ну, это уж явное преумножение сущностей.

Итак, я стою в номере Юлии Бронте и смотрю на серебряный отпечаток твоей ладони.

Мой ассистент Витя покрывает его чувствительной пленкой, преобразующей изображение в цифровую форму, перстень связи передает картинку в мозг. Запрос по базе данных – одно мгновение.

– Рука Даниила Данина, – говорит Витя.

– Да, полковника Даниила Андреевича Данина, – киваю я.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ.

Даниил Андреевич Данин.

Улицы Версай-нуво напоминают аллеи загородной королевской резиденции, давшей название столице Тессы. Много зелени, фонтанов и цветочных клумб, каждая из которых – произведение искусства. Иногда улица ныряет под огромную стеклянную крышу причудливой формы: то с хитросплетениями сияющих металлоконструкций, то с вкраплениями зеркальных панелей и витражей. Дома архитектуры столь же причудливой и смелой. Ни один не похож на другой, но вместе они образуют некое художественное целое.

Сумасшедшее здание, в котором нет ни одного одинакового окна, ровного пола и прямой стены: все искривлено самым неожиданным образом, а на балконах и верандах растут деревья, вполне гармонично вписывается в общую картину. По словам Юли, здесь самые высокие цены на жилье, а обитает высший слой местной богемы. Впрочем, почему местной? Богема Тессы – богема Империи. Если Кратос – политический центр, то Тесса – культурный.

Среди магазинов преобладают салоны модной одежды, парфюмерные лавки, винные погребки и кондитерские. А речь местного населения является причудливой смесью французского, испанского и немецкого языков.

Юлия радуется как ребенок. Забегает вперед, поворачивается ко мне лицом, раскидывает руки, словно стремясь обнять этот город. И я из Даниила вдруг превращаюсь в Даниэля.

– Версай-нуво, Даниэль! Моя родина.

Даже акцент появился, хотя Юлия прекрасно говорит по-русски. На Ските акцента не наблюдалось.

– Я жила здесь с родителями, пока мы не переехали на Кратос. Моя бабушка до сих пор здесь.

– На блины зайдем? Тессианцы едят блины?

– Еще как! Всем блинам блины, толстые, вкусные. У вас их зовут «оладьями», а у нас «блинами».

Вместо бабушкиного дома Юля затаскивает меня в модный магазин. Ну, ничего. На моем счету остались деньги, а казино здесь есть в немалом количестве. Но оказывается, она собирается разодеть меня, причем по своему вкусу и, естественно, за мой счет. Мои требования к одежде состоят всего из трех пунктов: она должна быть чистой, не рваной и соответствовать температуре забортного воздуха. На отслеживание модных тенденций мне хронически жаль времени.

Юля выбрала запредельно узкие черные штаны и нырнула со мной в примерочную. Заставила покрутиться перед зеркалом так и сяк, тонкие руки обняли за талию, носик ткнулся в грудь. Подняла глаза, преданно посмотрела на меня и прошептала:

– Классно!

Из салона я вышел одетым, как вельможа или представитель той самой части богемы, что обитает в доме с разными окнами. Атласные штаны дополнила свободная белая рубашка с жабо и кружевами почти женской пышности, шитый серебром камзол и трость черного дерева, инкрустированная перламутром. Суммы, оставшейся на счету, не хватило бы даже на обед. А значит, вперед, в казино! Никуда мы от него не денемся.

Законодательство Тессы отличается умопомрачительным либерализмом, если не либертерианством. «Баба Настя» снисходительно относилась к вольностям «самого изысканного бриллианта в своей короне», возможно, потому, что и сама была дамой далеко не чопорной. Но крепкий православный мужик «Дядя Вова» вполне может навести здесь шороху, так что «бриллиант» пребывает в ожидании перемен к худшему и веселится напоследок со всем размахом, на который способен. Открыты казино и рестораны всех национальных кухонь, идет театральный фестиваль: спектакли далеко не целомудренного содержания играют прямо на улицах и площадях, а на вечер обещан карнавал.

Я подумал о мрачноватых последствиях местного либерализма. Казалось бы, веселая штука свобода, но только здесь, на Тессе, узаконено право граждан на самоубийство. Изнанка либертерианского общества, от которой хочется поежиться.

Впрочем, я гоню от себя эти несвоевременные мысли. Ну, кому в таком прекрасном городе захочется наложить на себя руки? Наверное, суицид для них проблема чисто умозрительная. Потому и разрешили.

Бхишма остался в гостинице, причем почти добровольно. У них нашлись общие темы для разговора с Юлиным бортврачом Геной. Медицина, что ли? И слава богу!

Ближайшее казино называется «Дворец Локи» и стилизовано почему-то под средневековый замок. Правда, материалами для строителей послужили стекло, искусственный мрамор и металл, так что стилизация вышла достаточно далекой от оригинала. «Дворец» велик и полон посетителей. По сравнению с ним казино на Ските – так, мелкая лавочка. Публика сплошь в вечерних нарядах почти придворной роскоши. Думаю, что в наших с Бхишмой скромных костюмах, купленных на Ските, нас бы сюда просто не пустили. Зато теперь я нисколько не выделяюсь из толпы.

Мы с Юлей сели за стол с рулеткой и пару раз выиграли. Перешли к другому столу.

– Дим, обрати внимание вон на того мужика в сером костюме, – шепнула Юлия. – Он перешел за нами.

Обращение по вымышленному имени, вероятно, означает крайнюю степень конспирации.

Я посмотрел на вызвавшего подозрение мужчину. Парень как парень. Играет, проигрывает. Попытался поймать его взгляд. Он быстро отвел глаза. Я почувствовал, как тепло поднимается по позвоночнику, и спрятал пальцы в кулаки. Нет! Не здесь. Не сейчас. Обойдемся пока обычными методами.

– Давай еще раз поменяем стол, – тихо сказал я.

На новом месте парень появился с задержкой на пару минут и не сел за стол, а остался стоять за спинами зрителей, но я его заметил.

– Ты права, – шепнул я Юле. – Уходим.

Мы быстренько сдали фишки в кассу и вышли на улицу. Выигрыш был маловат.

– Попробуем оторваться, – сказала Юлия.

Мы бросились на стоянку городских гравипланов и нырнули в полупрозрачное яйцо летательного аппарата. Оно сорвалось с места и бесшумно воспарило вверх. Внизу замелькали улицы. Я отметил, что техника здесь гораздо лучше, чем на Ските. Даже самый совершенный вертолет не сравнится с гравипланом ни по удобству, ни по скорости. Зато последний и дороже. Тесса все-таки богатая планета.

Мы сделали круг почета над казино и еще успели увидеть нашего знакомца, закуривающего и тут же бросающего сигарету перед входом во «Дворец Локи». Шпион тоже отправился на стоянку.

Не догонишь! Мы прибавили скорости и скоро затерялись в рое таких же сияющих элипсоидов.

– Здесь есть еще одно неплохое казино, – заметила Юля.

В заведении под названием «Волшебный котел» мы добрали недостающую сумму и отправились ужинать в ресторан тессианской кухни «Мулен де Виалет». Я затруднился с переводом: то ли «фиолетовая мельница», то ли «мельница Виалеты».

– Мельница Аннибала Виалета, – пояснила Юля. – Это хозяин.

Мельница действительно имеется, причем сиреневая. Это сооружение вращает на крыше расцвеченными лампочками лопастями из цветного стекла.

Ресторан окружает сад, обнесенный железной оградой в старинном стиле. Над аркой входа сияет фиолетовая же надпись с названием заведения. В саду, под навесом, стоят столики. Есть и основной зал под крышей с мельницей, но мы решили остановиться здесь.

Сумерки, дует теплый ветер. На столиках горят свечи. Пламя слабо колеблется, отражаясь в лужицах парафина. Звучит негромкая музыка. Подают местное вино.

Я беру руки Юлии в свои, поочередно целую пальцы. Она улыбается. Берет бокал, смотрит сквозь него на пламя свечи. Вино краснее сердолика.

Приносят острый салат с крабами. Огромный шницель, мягкий и сочный. Бутылка подходит к концу. Я стремительно пьянею.

Ее улыбка плывет перед глазами, лицо вписывается в рисунок созвездий. Замечаю оранжевое сияние возле пальцев, привлекаю ее к себе, целую.

Меня словно ударило в спину струей холода. Я чувствую чей-то взгляд и мгновенно трезвею.

Оборачиваюсь. За соседним столом сидит широкоплечий грузный мужчина. Свеча потушена, но я догадываюсь, кто это. Герман Маркович Митте. Генерал службы безопасности Кратоса и друг моего отца.

Я аккуратно отстраняю Юлю, губы касаются ее руки.

– Прости. Похоже, мне предстоит серьезный разговор.

Встаю и иду к его столу. Слегка презрительный изгиб губ, маленькие глазки на широком лице. Я не ошибся.

Сажусь напротив.

– Что же вы в темноте, Ваше превосходительство. По мою душу?

– По твою. Не хами, – угрюмо говорит он. – Как ты выжил?

– Милостью бога Шивы, – усмехаюсь я.

– Не хами. Твое положение более чем серьезно.

– Догадываюсь, Герман Маркович.

– Насколько?

– Давайте без обиняков, Ваше превосходительство. Я не виновен. Не думаю, что это для вас тайна. А значит, у кого-то на меня зуб. У кого? У кого настолько высокопоставленного, что он мог организовать мой расстрел?

Он повертел в руках вилку, буркнул:

– Ни о чем ты не догадываешься.

– Так просветите, Герман Маркович. Вы же хотели этого разговора. У вас же наверняка здесь полк эсбэкашников, которые явятся по сигналу вашего устройства связи. Ведь так?

– Я хотел дать тебе шанс, Даня. У тебя Т-синдром.

Я приподнял брови:

– Это еще что?

А в памяти тут же всплыла таинственная «Т-проблема».

– Болезнь. Нечто вроде одержимости. Как-то связана с деятельностью цертисов. Точнее никто не знает – одни предположения. Человек на короткое время обретает паранормальные способности. Видит ближайшее будущее, рукой плавит камень, подносы серебряные уродует, – он ухмыльнулся. – К сожалению, это ненадолго. Сгоришь меньше чем за год. Еще более прискорбно, что успеешь натворить дел. Помнишь орбиту Скита?

Я кивнул.

– Это была агрессия таких же, как ты. Дарт – тоже ваших рук дело.

В памяти всплыло «Проблема Дарта».

– Герман Маркович, я впервые увидел цертиса на орбите Скита. Через полторы недели после ареста! – сказал я. – Он прятался за нашим кораблем от имперского линкора и исчез, когда мы прошли гипер.

– Ты уверен? Цертисы способны принимать различные формы. Взгляни на свои руки!

Возле пальцев горело синеватое пламя. Я даже не успел отследить, когда оно зажглось.

– Ну, что дальше? – спросил я.

– Я могу дать тебе возможность сохранить честь. Обвинения на людей с Т-синдромом возводятся для того, чтобы придать казни видимость законности. Обвинения будут сняты, если ты сделаешь все сам.

– Пулю в висок? – спросил я.

– Пуля тебя не спасет. Возьми аннигилятор.

– Я не цертис, – усмехнулся я.

– Ты так думаешь?

Я вспомнил Иглы Тракля в руках гвардейцев, которые собирались меня расстреливать. Все вроде бы вставало на свои места. Все или не все?

– Я говорю об этом, пока ты способен слышать, – продолжил Герман. – Надеюсь, что способен. Пока для тебя что-то значит слово «честь». Еще немного и ты так опьянеешь от своей силы, что любые слова будут бесполезны.

Я вспомнил, как несколько часов назад думал о том, что на этой планете не может возникнуть мыслей о самоубийстве, несмотря на законность этого действия. Здесь все можно юридически оформить. Пойти к нотариусу, оставить посмертную записку. Что-нибудь про ложные обвинения, невыносимость позора и надежду на посмертную реабилитацию.

Ну уж нет! Сейчас, когда у меня появилась свобода, любовь, деньги, наконец, умирать из-за какой-то мифической чести?

Я увидел усмешку в глазах Германа, словно он прочел в моих мыслях словосочетание «мифическая честь». Не может быть честь мифической, не должна.

– Пойми, Даня, – сказал Герман Маркович. – У тебя нет другого выхода и этот наилучший. Ты все равно погибнешь. Неужели ты хочешь взять с собой несколько сотен человек?

Я посмотрел на улицу сквозь решетку сада. Кривая улица, мощенная булыжником в старинном духе. Напротив кафе под названием «Кошачий хвост». Окна украшены цветами и фонариками. Над оградами домов нависают кисти глицинии, цветет жасмин. Тихий ветер доносит запах. И еще аромат духов Юлии. Она взволнованно смотрит на нас. В огромных глазах играют отсветы свечи, зажигают красный камень в перстне.

– Герман Маркович, – говорю я. – Возможно, вы правы. Но я хочу быть уверенным в том, что не совершу фатальной ошибки. По старой дружбе ответьте на несколько вопросов.

Он кивнул.

– С больными Т-синдромом всегда расправляются так? Ложные обвинения, затем расстрел из Игл Тракля. Зачем так сложно? Это же целая история приговорить человека к смерти! Когда была последняя эвтаназия в Психологическом центре? Тридцать лет назад?

– Тридцать пять, – холодно заметил Герман. – В случае Т-синдрома совершенно другая процедура.

– То есть никакой процедуры! – усмехнулся я. – И где сообщения о казнях? Почему либеральные журналисты не гремят об этом по всей Сети?

– Было несколько казней, Даня. О них еще сообщат, услышишь.

– Эти люди считаются живыми? Постфактум сообщат? Чтобы не шокировать общественность?

– Да. Чтобы не гремели.

– А все же, почему не нанять убийцу?

– Последнее незаконно. Государство достаточно сильно, чтобы сделать все законным путем. Впрочем, ты прав. Бывают и специальные операции.

– Спасибо за откровенность. Тогда еще. По чьему приказу со мной было решено поступить именно так?

– Ты знаешь это не хуже меня. Три дня назад я разговаривал с императором. Он лично интересуется этим делом.

– Так вот откуда пятая степень секретности!

– Пятая? Третья. Т-проблемы – третья степень секретности.

– А мое дело – пятая, – я усмехнулся. – Вероятно, вам тоже не все известно. Людям, которые достали эту информацию, незачем было меня обманывать. А теперь обратите внимание, Герман Маркович: здесь несоответствие, там несоответствие. Цертис появился слишком поздно, уровень секретности не тот. Вам не кажется, что здесь что-то не так? Что мы чего-то не знаем. Допустим, кому-то понадобилось не только убить меня, но и непременно опозорить.

Генерал поморщился.

– Я так понимаю, что разговора не получилось.

Я пожал плечами.

– Тогда я вынужден тебя арестовать, – сказал он.

Он молниеносным движением выложил на стол короткую трость.

– Это аннигилятор. Проверять не советую.

– У меня альтернативное предложение, Герман Маркович. Я хочу добраться до истины, а для этого мне надо быть на свободе. Оставьте при мне своего агента. Если я предам и присоединюсь к армии агрессоров – пусть он убьет меня.

Он хмыкнул:

– Ты расправишься с ним в два счета и раньше, чем он успеет что-либо сообразить.

– Я не буду о нем знать.

Он задумался. И я взглянул ему в глаза и увидел душу.

– Герман Маркович, вы же не зря отправили ваших людей на Дарт и на Махди искать меня. Все думали, что я отправлюсь туда к врагам империи и моим возможным союзникам. И только вы поняли, что я попытаюсь добраться до Кратоса. Сколько с вами агентов? Двое? Трое?

Из тьмы за его спиной выступили две тени. Никакой формы, одежда средних горожан, не пытающихся выделиться из толпы. В руках – Иглы Тракля.

– Ничего не могу поделать, Даня, – сказал Герман. – У меня нет таких полномочий. Ты арестован.

Я начал вставать из-за стола, когда раскрылось небо. Ало-золотая вспышка заняла полнебосвода и ушла за горизонт. Вечер обратился рассветным утром, раздался грохот и вой. Заложило уши. Я схватился за голову и упал обратно на стул. Слава богу, что Герман и его агенты не выстрелили от неожиданности.

Небо угасло и вспыхнуло вновь.

– Что это? – воскликнул я.

Но перстень связи уже услужливо доставил информацию: «Несколько секунд назад Тессу атаковали метаморфы». Я вопросительно взглянул на Германа.

– Твои друзья, – холодно прокомментировал он.

Юля бросилась ко мне. Обняла, прижалась.

– Даня, что делать?

– Это бой в космосе, – сказал я. – Пока, думаю, ничего.

Люди в ресторане повскакивали с мест. Самые нервные подхватили вещи и ринулись к выходу. Любопытные остались глазеть на зрелище.

Юля вцепилась в мою руку и как загипнотизированная смотрит на зарево. Герман спокоен, как имперский линкор, только чуть расширенные ноздри и морщинка возле губ: «Ну, чего и следовало ожидать!» Агенты застыли за его спиной, как манекены.

Снова загрохотало и завыло. Значит, шибанули по атмосфере – в космосе звук не распространяется. А значит, было по чему стрелять, и ситуация действительно становится опасной, поскольку нам на головы вполне может упасть здоровый кусок металлолома с высоты в триста километров. И не факт, что весь сгорит по пути.

Вой перешел на более высокие ноты и превратился в визг. Через все небо с севера на юг прошло скопление горящих обломков, словно туча огненных мух. Снова загрохотало, на этот раз где-то за городом.

Наконец проняло и любопытных. Столики стремительно пустеют.

– Пойдем отсюда! – взмолилась Юля.

Честно говоря, не вижу смысла. При такой высоте разброс осколков может охватывать континенты. Все зависит от направления скорости подбитого корабля. Возможно, здесь самое безопасное место.

Зато какая соблазнительная мысль в суматохе оторваться от Германа и его присных!

– Пошли, – сказал я, и мы бросились на стоянку гравипланов.

Краем глаза я успел заметить, что и генерал встал из-за стола и поспешил к выходу. Надеюсь, он не выстрелит из аннигилятора мне в спину. Не в его характере стрелять в толпу.

Посадочная площадка уже полупуста. Еще немного, и нам бы не хватило машины.

Мы с Юлей плюхнулись на сиденье, и гравиплан взмыл вверх.

– Туда, на запад! – крикнула она, и я повел машину в том направлении. Оно все равно значения не имеет.

Сквозь прозрачную крышу видно зарево битвы. Оно стремительно уменьшается в размерах, но становится ярче, словно стягиваясь в одну точку. А на темной стороне неба появился десяток ярких звезд, плывущих к зареву.

«На нашей орбите – чужой флот, – прокомментировали в непрерывных новостях. – Он опознан как флот Дарта».

Я тут же вспомнил сражение на орбите Скита. Там тоже был флот Дарта и корабли имперского флота из системы потерянной планеты. Об имперских кораблях новости умалчивали.

«Флот, который оставался на поверхности планеты и на орбите, когда связь с Дартом была потеряна, – пояснили в новостях. – Корабли исчезли и считались погибшими».

Воскресшая эскадра подошла к красному зареву и засияла сотней мелких звездочек – легкие корабли.

А наша с Юлей скорлупка начала медленно снижаться. За нами, отставая менее чем на сотню метров, шел гравиплан Германа.

– В чем дело? – нервно спросила Юлия.

– Вероятно, граница города. У вас на общественном транспорте ставят защиту от угона?

– Да, конечно, – упавшим голосом сказала она.

Городской транспорт не предназначен для междугороднего сообщения.

За нами стремительно снижается еще несколько машин.

Я приказал жару течь вверх по позвоночнику, и пальцы мгновенно засияли синим. Перед глазами возникла якобы недоступная вшитая программа управления гравипланом. Я коснулся рукой панели бортового компьютера и отключил ограничитель облетной территории. Мы снова поднялись вверх.

Под нами слоем лежат посаженные гравипланы. Стеклянные бока отражают алое зарево, как красная икра.

Я оборачиваюсь. За нами туча машин, и все опускаются на то же место, поверх других. Люди не успевают выйти. Стекло на гравипланах прочное, но и у него есть предел. Слышен треск и крики.

Вот бы отключить блокировки на всех машинах. Пытаюсь, но не могу. Для этого я должен быть рядом. Вспоминается сияющая девушка из сна: «Ты еще не вполне владеешь своей силой».

Не могу я лететь дальше. Поворачиваем, описываем дугу.

Там, где должен быть космодром, небо разрывается и на землю бьет столп красного пламени, разветвленный наверху, как молния. Колонна, держащая небеса! Мировое древо Иггдрасиль!

И ночь становится ярче полдня. При этом свете я вижу внизу Германа. Он лежит на земле. Наверное, ранен. Пытается ползти. Прямо на него медленно опускается очередной гравилёт.

И я понимаю, что не прощу себе его смерти. Есть такая статья в кодексе Кратоса «неоказание помощи». Он друг моего отца. Он уговаривал меня покончить самоубийством. Ну и хрен с ним!

Направляю гравиплан вниз, прямо к нему, оттираю падающую на него машину, она отлетает в сторону, резко торможу и впечатываюсь в землю в десяти сантиметрах от его руки.

Открываю дверь.

– Герман Маркович, подняться сможете?

Он смотрит почти без удивления, словно так и должно быть.

А разве не должно?

Подаю ему руку, он обхватывает мое предплечье. Спрыгиваю на землю, помогаю забраться на заднее сиденье. Аннигилятор, висевший у него на поясе, мгновенно оказывается в моих руках. Я не жду от Германа удара в спину, я не помню за ним подлости, но так спокойнее. Он замечает, конечно, но не протестует, не до того. На лице гримаса боли.

– Насколько плохо? – спрашиваю. – Врач нужен?

– Пусть пока биомодераторы работают, – тихо говорит он. – Там посмотрим. Ты лети, лети, куда летел.

Сзади доносится гул. Включаю внутреннее зрение и все равно оборачиваюсь, пораженный увиденным. На космодром величаво опускаются корабли Дарта.

Летим над лесом. Сияние почти угасло, красноватые сумерки. Деревья клонятся под ветром. В этой пасторальной картине есть что-то зловещее. Лес кажется почти черным. Пепелище и кровь.

Встряхиваю головой. Прочь! Прочь! Видение это кажется картинкой из будущего. Ерунда! Будущее – только вероятность.

Юлия смотрит на меня. Касается руки. И я совершенно четко понимаю, что она видела то же самое. Возле ее пальцев слабое голубоватое свечение. Показалось? Или это отсвет моего?

Лес сменяют фруктовые сады и виноградники, мы подлетаем к маленькому городку.

Гравиплан приземлился возле кирпичной ограды небольшого особняка. Юлия подошла к двери, положила руку на радужную полусферу, выступающую из стены. Сказала вслух по-тессиански:

– Здравствуй, Алисия!

Неплохо знаю этот язык, но какую-нибудь редкую лексику могу и не понять. Чтобы не возникло недоразумений, я переключил устройство связи в режим перевода – хотелось чувствовать себя совсем свободно.

– Это твоя бабушка? – спросил я.

– Угу, – она улыбнулась. – Сейчас откроет.

«Бабушка» являет собой полную противоположность внучке: резковатые черты лица, нос с горбинкой, тонкие губы, темные волосы. Прическа мужская, даже присутствует коса, украшенная черным бантом. Правда, коса на дюйм длиннее традиционной мужской, а бант шире. Она невысока ростом и несколько склонна к полноте. Одета модно, но сдержанно. Узкие черные брюки, белая блуза под пояс, черный камзол с серебряным шитьем. На вид ей можно дать лет сорок, но выдают, как всегда, глаза, темные, глубокие, властные. Больше раза в два.

– Это Алисия Штефански, – представила Юля. – Моя… родственница.

– Здравствуй, Джульетта, – сказала она.

И окинула меня совершенно бабушкиным взглядом: что за нового хахаля завела внучка?

Торопливо протянула руку для поцелуя.

– Это Дмитрий Левицкий, – сказала Юля. – Еще с нами раненый.

Алисия кивнула.

– Тащите его сюда и пойдемте в дом. Помощь нужна?

– А где Артур?

Кто это? Дед? Брат? Племянник?

– В Версае. У них в колледже вечеринка. Собирался вернуться утром.

По тому, как Юлия побледнела, я понял, что он может быть только сыном.

– Выходил на связь минут пятнадцать назад, – сказала Алисия. – Все живы.

Юлю это не успокоило. Я понял, что она пытается его вызвать.

– Я должна его вывезти, – прошептала она. – У них паника. Выгружай своего генерала! Быстро!

– Я не отпущу тебя одну, – спокойно сказал я.

И направился к гравиплану.

Герман терпеливо ждал.

– Биомодераторы считают, что у меня перелом, – сказал он. – И трубят о необходимости операции. Здесь есть хирург?

– Госпожа Алисия! В вашем городе есть хирург? – переадресовал я вопрос.

– Да, я сейчас с ним свяжусь.

Ответа мы не услышали, потому что вновь вспыхнуло небо. Золотое зарево с горизонта до горизонта.

– Что это? – воскликнула Юлия.

Хотел бы я знать!

Угасло так же мгновенно, словно сам Господь прошептал: «Да не будет света!».

И навалилась тишина. Страшная, неестественная. Я не сразу понял, что нас отрезало от Сети.

– Связи нет, – тихо проговорила Алисия.

– Далеко до больницы?

Бабушка взглянула на гравиплан.

– Пять минут.

– У вас есть другой транспорт?

Она кивнула.

– Гравиплан. Есть еще мини-вертолет, но на нем улетел Артур.

– Одолжите?

– Берите. Я отвезу вашего друга.

Она пропустила нас в сад и махнула рукой в сторону посадочной площадки. Гравиплан был красный, сияющий, с изящными обводами, не чета простенькому городскому транспорту. У бабушки есть вкус и деньги.

Я положил руку на его гладкий бок и тут же сообразил, что Алисия не могла передать машине приказ подчиняться мне. Связи же нет! А как мы его вверх поднимем?

– Он меня знает, – сказала Юля, и ее рука легла рядом с моей.

Двери не дрогнули. Юлия побледнела, сжала губы и дернула за механическую ручку, которые до сих пор ставят на машинах на случай отказа электроники. Дверь открылась, Юля нырнула внутрь, положила ладонь на панель управления. И побледнела еще сильнее.

– Не отвечает! – воскликнула она. – Связи нет! Вообще нет, понимаешь! Даже контактной!

Я почувствовал взгляд и обернулся. На садовой дорожке, опираясь на узловатую яблоню, стоит Алисия. Она тоже не смогла поднять гравилёт.

– Выгружайте вашего друга, – говорит она. – От этой стекляшки сейчас не больше пользы, чем от консервной банки. Доеду до больницы на велосипеде.

Герман Маркович пытается идти сам, морщась всякий раз, когда ему приходится наступать на больную ногу. Так что по большей части тащу его на себе.

Алисия выделила гостю кровать и пошла за велосипедом. Пока она ездила, я пытался утешить Юлю. Все равно не можем добраться до колледжа. Ну, никак!

– На велосипеде, – сказала Юля. – У Артура тоже есть велосипед.

– За сколько доедем?

– Если поторопимся – то за час.

Госпожа Штефански вернулась минут через пятнадцать в настроении хуже некуда.

– Раненых полно, – бросила она. – Некогда им. Больница перегружена. В саду ставят навес и кладут маты. Сказали: привозите. На чем интересно?

Я задумался. Можно попытаться довести Германа пешком, точнее донести на себе. Но это займет не меньше часа. Можно соорудить носилки из подручных материалов и дотащить на себе, возможно, подключив к работе обеих дам. Тоже долгая история. Я посмотрел на то, как Юля ломает руки, и понял, что не обреку ее на это мучение.

– Ладно, попробую, – сказал я.

Подошел к Герману. Из пальцев вырвалось зеленое пламя.

Очень не хочется тратить на него Силу. В душе червоточинка, гнев, обида. Как бы целительный зеленый огонь не сменил цвет независимо от моей воли. Как бы мне его не убить.

– Что ваши биомодераторы, Герман Маркович? – спросил я.

– Молчат, – усмехнулся он. – Ты еще не понял: внутренней связи тоже нет.

Зеленое пламя пролилось на него и окутало больную ногу.

– Так вот как это выглядит! – прошептал он.

Биомодераторы в крови есть и в рабочем состоянии, утеряна только связь. Ставить на место осколки кости не в их компетенции. Не уверен, что в моей.

Зеленое сияние не восприняло ткань как препятствие и втекло в мышцы через поры кожи. Мне не хватает знаний, я не врач, зато полная картина перелома перед глазами. Нужна информация. Я отнял руки и позволил энергии течь вверх, пальцы засияли фиолетовым, и знание пришло.

– Что, слабо? – спросил Герман. – Вы умеете только разрушать.

Я не ответил.

Пламя снова обрело зеленый цвет.

– Теперь терпи, – приказал я. – Не уверен, что смогу полностью обезболить.

Осколки костей медленно поползли друг к другу. Герман откинулся на подушку и закусил губу. Я холодно отметил, что боль терпимая, если не теряет сознания.

Я не торопился, давая биомодераторам восстановить поврежденные ткани, отыскивая мельчайшие частички костей и ставя их на место. Вся операция заняла минут пятнадцать. Наконец я смог перевести дух. Вытер пот со лба тыльной стороной ладони. У Германа тоже на лбу крупные капли пота и мокрая подушка.

– Все, – сказал я. – Сегодня лучше не вставайте, а завтра – ваше дело.

Обернулся к дамам:

– Пойдем, Юлия. Где велосипеды?

– Даня! – окликнул Герман.

– Да?

– Спасибо, – сказал он. – Хотя, честно говоря, ты поставил меня в положение, когда древние самураи вспарывали себе живот. Ну, ты понял.

– Не торопитесь, Герман Маркович, все очень быстро меняется, – усмехнулся я.

Взял под руку Юлю.

Госпожа Штефански проводила нас взглядом, который показался мне странным. Словно что-то подобное она уже видела.

Колледж находится в университетском городке на окраине Версай-нуво. Ехали мы действительно около часа. Городок построен явно в подражание Оксфорду или Кэмбриджу, тот же серый камень строений, стилизованных под средневековье. Никакого барокко Сорбонны, перестроенной при Ришелье.

Довольно далеко от космодрома. Другой конец города. Студиозусы и профессура растеряны, но паники удалось избежать, и вроде все живы. Вечеринку, конечно, давно свернули, и участники разбрелись по комнатам кампуса.

Юлия уверенно направилась на третий этаж. Лифт не работает.

Наверху постучала в первую попавшуюся дверь. Открыло юное существо с длинными темными волосами, закрывавшими пол-лица. После некоторых колебаний я заключил, что пол у существа женский.

– Мы ищем Артура Бронте, – сказала Юлия. – Где он может быть?

Существо задумалось. Потом просияло:

– А-а! Вийона! А вы ему кто?

– Сестра, – не моргнув глазом, заявила Юля.

Девушка посмотрела с некоторым подозрением, однако выдала:

– Они у Шляхтича квасят, в четыреста пятом.

Юля кивнула:

– Спасибо.

В четыреста пятом собралась теплая компания из дюжины шельмецов лет пятнадцати. По кругу ходит сигарета явно не с тессианским табаком, запах красноречивый. Я про себя посетовал на юное поколение, которое чуть что – и травит себя искусственными стимуляторами. Звучит гитара. Гитарист имеет светлые волосы, собранные в приличную косу, но зато с двумя свободными широкими прядями, висящими по бокам, тонкий прямой нос и крупные серые глаза. Портретное сходство очевидно. На гитаре надпись «Свободная Тесса!» и довольно качественная голографическая фотография Анри Вальдо, борца за независимость Тессы, «томящегося в застенках Кратоса». На мой взгляд, там ему самое и место.

Артур Бронте передает соседу сигарету с травкой и наконец поднимает глаза.

– Привет, Джульетта!

– Привет! Привет! А ну, вставай!

– Да ладно тебе! Лучше присоединяйся. Ребята, это Джульетта, моя сестра.

У матери с сыном явная договоренность. Ей хочется казаться моложе, а ему не нужна репутация маменькиного сынка.

– Артур! Ты что не понимаешь, что творится?

– А ты понимаешь?

Юлия сжала губы и решительно направилась к нему. Я думал, что даст пощечину. Она оказалась лучшим психологом.

– Артур, мне надо найти мою команду. Они остались в гостинице при космодроме. Дмитрий вызвался помочь, но нужен еще один мужчина. Для уверенности и защиты.

Мальчишка оценивающе посмотрел на меня, ну прямо, как бабушка.

– Красивый у тебя любовник, Джульетта, – заметил он. – Дай бог, чтобы этим не ограничивались его достоинства. Ладно, пошли. Извините, ребята, дела.

Он развел руками.

– Одолжи у кого-нибудь велосипед, – посоветовала Юлия.

– Без проблем.

Одолженный велосипед раздолбан, обшарпан и частично покрыт ржавчиной, зато украшен сразу двумя портретами Вальдо: на передней и на задней раме. Возрастное, подумал я, пройдет. А я чем увлекался, за какую хрень сражался в его возрасте? Вспоминать стыдно.

Теория национального самоопределения – одно из величайших заблуждений человечества. Да и о каких нациях сейчас может идти речь? Тессианцы? То бишь на треть французы, на треть немцы, на треть испанцы с примесью западнославянской, итальянской, еврейской и еще бог знает какой крови? Обитатели Кратоса? Ну, это вообще полный коктейль. Чего здесь только не намешано. Русский православный император Владимир Юрьевич Страдин имеет предками итальянских старокатоликов, а бывший последний фаворит императрицы Леонид Хазаровский наполовину русский, наполовину тессианец. Что с ним, кстати? В перманентной суматохе последних дней мне так и не довелось подробно выяснить политическую обстановку в любимой столице.

В наше время важна не национальная, а культурная принадлежность. Народы цивилизации, когда-то именовавшейся европейской, объединены в Кратос Анастасис, и их культура теперь называется «культура Кратоса». Есть и представители национальностей, к этой цивилизации отношения не имевших, но принявших ее для себя: много японцев, есть китайцы, индусы. Независимые планеты (Махди, Чжун го, Микадо, Майтрейя) – просто анклавы других культур. Или заповедники маргинальных социальных учений, как, например, Анкапистан – пристанище анархо-капиталистов. Русский и француз, испанец и итальянец, немец и поляк, несмотря на всю сложность отношений и загруженность давними обидами исторической памяти, скорее всего, поймут друг друга. А вот если один призывает к свободной любви, а другой считает, что за оную нужно до смерти побивать камнями – им нечего делать в одном государстве с одним законодательством.

Мои размышления прервал голос нашего студиозуса:

– Гостиница космопорта горела, мам, мы все видели с башни.

Юля гневно взглянула на него. Так это для меня был спектакль? А то я не понял!

Под средневековую башню закамуфлирована, скорее всего, станция местного телевидения или приемная антенна быстрой связи. Мы как раз проезжаем мимо, и Артур указывает на нее рукой. Я представил кучу студентов на верхней смотровой площадке, окруженной серыми зубцами. Да, пожалуй, отсюда можно многое увидеть: университетский городок на холме.

Очевидно, что Тессу постигла судьба Дарта, но что это за судьба? И вроде бы ничего не изменилось. Тихо шумит ночной лес. Резковато пахнет местной сосной. Даже небо утратило красноватый оттенок. Видны звезды, яркие, чистые глаза небес. Только я знаю, что небо слепо.

– Кажется, связь восстанавливается, – говорит Юля.

Я прислушиваюсь к своим биомодераторам. Да, слабый-слабый ответ.

Вдоль шоссе вспыхивают фонари: сначала слабым сиреневым светом, затем разгораясь до привычного солнечного спектра. И тут только я понимаю, что мы ехали в полной тьме, и что это ненормально. Не такая уж глубинка здесь, чтобы не освещать дороги.

Мы свернули к городку Юлии. На указателе ярко освещенная надпись: «Шенье». Я подумал, что не стоило давать населенному пункту имя поэта, который так плохо кончил.

Беспокойство я почувствовал метров за двести до дома.

Юля тоже уменьшила скорость.

– Там что-то случилось, – сказала она.

– Давай сойдем с дороги.

Мы свернули на обочину, положили велосипеды и отступили в тень. Артур удивленно посматривает то на маму, то на меня, но не возражает. Интересно, это передается по наследству? И что «это»? Т-синдром? Смертельная болезнь, сжигающая человека за год? Или возможность хоть на короткое время встать над собой, быть больше чем просто человеком. И что у Юли? Она видит ближайшее будущее, чувствует опасность, но, может быть, это еще не болезнь? Дай бог!

Под ногами смялась упругая тессианская трава, в канаве – кустарник с белыми мелкими цветами. Аромат, похожий на жасминовый, мешается с запахом хвои. И что-то почти неуловимое в воздухе, непередаваемое, но неприятное.

Я вызываю фиолетовое свечение, и дом словно надвигается на меня.

Ворота не заперты, одна створка качается под ветром. А потом – стенка. Я понимаю фразу «планета закрыта». Дом закрыт.

– Юля, я не могу там ничего увидеть. Возможно, нас ждут, и не те, кого мы там оставили.

– Засада? – спрашивает Юля.

Артур заинтересованно смотрит на меня.

– Я пойду один, – говорю я. – Вы только помешаете.

– Это я помешаю? – возмущается юноша.

– Ты должен охранять мать. Здесь тоже небезопасно.

Юля закусила губу. Профессиональной контрабандистке не по душе пассивная роль, но сын важнее. Это она будет его охранять.

– Ладно, иди, – сказала Юля. – Проверь связь.

На близком расстоянии есть слабый сигнал, с выходом в глобальную Сеть по-прежнему глухо, к тому же я уверен, что в доме не будет вообще никакого сигнала.

Снова захожу в ворота, теперь в реале. В метре за ними связь исчезает. Заставляю жар течь по позвоночнику, сияние возле пальцев усиливается, приобретает сине-серебристый оттенок. На астральном плане дом заполнен густым серым туманом – ничего невозможно рассмотреть.

Поднимаюсь по ступеням, открываю дверь в дом – не заперто. Позаимствованный у Германа аннигилятор держу наготове. Нащупываю выключатель: щелчок – загорается свет. В прихожей – следы разгрома: разбросанная обувь, обожженные обои, разбитое зеркало. Я взглянул на свое отражение, расколотое на куски, и тут же отвел глаза. Я не суеверен, но все же.

Серебристое сияние пробивает серый туман, и я понимаю, что ни Германа, ни Алисы в доме нет. Зато есть некто другой. В библиотеке.

Поднимаюсь на второй этаж, касаюсь ручки двери.

– Не стреляй! – фраза звучит скорее в моей голове, чем на самом деле. – У меня тоже есть Игла Тракля. Заходи. Нужно поговорить.

Открываю дверь, сжимая аннигилятор, быстро, целясь в ту и другую стороны. Мой собеседник стоит у окна спиной ко мне, его тело окружено золотым сиянием. Игла Тракля лежит на подоконнике в десяти сантиметрах от его руки, и я не стреляю.

– Спасибо! – говорит он. – На всякий случай предупреждаю, что я здесь не один. Убьешь меня – не решишь проблему. Садись!

Я остаюсь стоять, держась за спинку кресла. Он поворачивается. Сияние мешает разглядеть черты лица, но я в состоянии, когда обычное зрение не доставляет и сотой части информации. Я вижу его тем, другим зрением. Думаю, ему лет сорок, а значит, по старым меркам выглядит лет на двадцать. Высок, темноволос. Губы тонкие, злые. Глаза смотрят пронзительно.

– Что с людьми? – спрашиваю я.

– Ничего ужасного. С ними беседуют. Поговорят – отпустят.

– А вы кто такой?

– Самуэль.

– Ангел? – усмехаюсь я.

– Нам больше нравится слово «теос», – серьезно говорит он.

– Не высоко ли замахиваетесь?

– Нет, – он улыбается. – В самый раз. Думаю, ты нуждаешься в объяснениях. Что ты знаешь?

– Я бы предпочел выслушать вас.

– Хорошо. Ну, во-первых, это не болезнь. Во-вторых, цертисы ни при чем. Терпеть не могу термин «метацеры», впрочем, «метаморфы» не лучше. «Теос», или «Преображенные». Твое преображение почти завершилось – все твои ляпы от недостатка информации.

– Что вы сделали с Дартом?

– Мир несовершенен, – изрек он. – Мы слегка подправляем ошибки творца, который был до нас, и людей, которые возомнили себя творцами. Дарт преображается.

– Тесса тоже будет «преображена»?

– Да.

– Что это за преображение?

– Долго рассказывать. Увидишь. С тобой уже разговаривал цертис?

– Они же «ни при чем»!

– Они не имеют отношения к преображению, но, как только процесс начинается, пытаются взять его под контроль.

– Нет, не разговаривал.

– Странно, – он задумался. – Ладно, поехали.

– Куда?

– К нам. Тебе нужно найти место среди Преображенных.

– А если я откажусь?

– Мы не можем потерпеть теоса, который не входит в наше сообщество. Это слишком опасно.

– Убьете, значит?

– Ликвидируем, – сказал он.

Постановка вопроса типа «кто не со мною, тот против меня» всегда казалась мне неприятной, несмотря на происхождение из Евангелия. Но пойти с ним – это потенциальная возможность выяснить истину. Соблазнительно, что ни говори.

Я подумал о Юле и Артуре. Как я их оставлю? Если я собираюсь поиграть в шпионов, их бы надо спрятать понадежнее, чтобы развязать себе руки.

– Дайте сутки на размышление, – сказал я.

– Хорошо, – кивнул он. – У нас и поразмышляешь.

– Не пойдет, – отчеканил я. – У меня остались незавершенные дела.

– Отложишь.

У библиотеки есть второй ярус, мы разговариваем на первом, в трех шагах от меня начинается лестница наверх. Там наверху какое-то движение. На астральном плане я вижу два красных пятна. Люди. Точнее Преображенные. И они вооружены.

– Ты пойдешь с нами, хочешь ты или нет, – сказал Самуэль. – У тебя нет выхода. Ты под прицелом.

Минуту назад я колебался, но теперь сомнений не осталось: нет уж, ребята, эта игра не по мне!

Я слегка качнулся в сторону, зная, что последует выстрел. Я предвидел куда, выстрелил сам, за секунду до того, как передо мной в огне аннигилятора растаяла часть пола, а излучение из воронки Тракля испарило четверть потолка. Мой соперник медленнее, может быть, на долю секунды, и его предвидение отстает от моего. Я упал на колено, выстрелил, почти не видя лица – только аннигиляционную вспышку там, где стоял книжный стеллаж, перекатился на спину, прицелился вверх. Там, на верхнем ярусе, остался еще один теос. Я уже знал, куда он рванется, но он в последний момент изменил решение и отклонился в противоположную сторону. Кажется, ткань времени трещит по швам, и стонет будущее, которое мы с остервенением меняем каждую секунду, стараясь уйти не туда, куда предвидит противник.

Я все-таки достал его, едва удержавшись на краю очередного провала в подвал. Враг превратился в излучение и исчез в пространственно-временной дыре. И тогда я повернулся к Самуэлю.

Было поздно. Невозможно одновременно контролировать четырех врагов, даже двух тяжело. Игла Тракля вспыхнула в моих руках и исчезла в сиреневом огне, текущем из пальцев. Этот огонь спас меня от смертельного ожога и слепоты, окутав холодным облаком.

– Встать! – крикнул Самуэль, направляя на меня аннигилятор. – Встать, идиот!

Я медленно поднялся на ноги.

– Жаль, – сказал Преображенный. – А могли бы быть на одной стороне.

В его голосе слышится искренняя печаль.

– Руки за голову! Вперед!

Почему он так упорно пытается меня арестовать? Почему не убить сразу? Даже если целью был арест, разборка – достаточное оправдание для более простого и эффективного решения.

Я нехотя поднял руки, сложил за головой, спиной чувствуя нацеленную на меня черную иглу.

Ситуация кажется безвыходной.

Не более безвыходной, чем на «Святой Екатерине».

То, что произошло потом, случилось почти помимо моей воли. Я увидел, как разгорается и становится белым пламя вокруг меня.

– Стой! Не смей! – в отчаянии крикнул Самуэль.

Но я не здесь: на короткий миг я увидел кружение звезд под ногами и всю сцену со стороны. Враг жмет на курок.

Он не успел: я возник из ничего рядом с ним и заломил ему руку. Простейший прием из программы любого военного и полицейского училища вдруг оказался самым эффективным. Аннигилятор Самуэля лег ко мне в ладонь.

– А вот теперь поговорим, – устало сказал я.

Развернул, бросил в кресло.

– И только дернись!

Чем бы привязать? Не уверен, что поможет. Но так спокойнее.

Держа его под прицелом, осторожно подошел к окну, содрал веревку со штор. Пойдет!

Мой враг кажется пришибленным и не сопротивляется. Я прочно притянул его руки к подлокотникам кресла. Он поднял голову. Я поймал взгляд. Пожалуй, страха нет – только обреченность.

Я отошел на пару шагов, повернул к нему стул. Сел, положив на колени Иглу Тракля.

– Как вы меня нашли? – спросил я.

Он усмехнулся.

– Не ожидал от тебя такого простого вопроса. Ты работал на Анахате. Только слепой мог не заметить выплеск энергии четвертого уровня.

– На чем работал?

– Ты даже этого не знаешь? Анахата – чакра сердца.

– Никогда не увлекался йогой, – сказал я.

Действительно не увлекался, хотя, кажется, испробовал все. Йога казалась мне чем-то типа руководства по оздоровлению, а эту роль прекрасно выполняли биомодераторы. Я более склонен верить технике, чем восточным учениям.

– Кто он тебе? – спросил он. – Мужик, которого ты штопал?

– Не важно.

Видимо, я поморщился или как-то иначе выдал свое отношение к Герману.

Самуэль усмехнулся.

– Значит, враг. Ну, тогда мы нарвались. Впрочем, и так ясно.

– Что ясно?

Он закрылся, замкнулся в себе, улыбка осталась на губах безжизненной гримасой.

– Этого я не скажу. Не бойся, объяснят.

И я понял, что добровольно он больше ничего не скажет. Попробовал дотянуться до его сознания – стенка. Ну, еще бы!

Он почувствовал и усмехнулся.

Я знаю несколько способов заставить человека говорить, хотя от их применения с души воротит. Проще всего применить биопрограммер. Перепрограммирование биомодераторов может вызвать любую боль. В том числе иллюзорную. Вытерпеть ее невозможно. Ущерба для организма никакого. Последнее – великое оправдание для того, кто допрашивает. Но биопрограммера у меня нет.

Есть способ более изуверский и не менее эффективный. Игла Тракля вполне подойдет.

– Сними сапоги, – приказал я.

Он посмотрел недоуменно. Значит, нет у тебя военного опыта. Впрочем, и мне не приходилось применять это на практике. Слава богу!

– Давай! Давай! – прикрикнул я, помахивая аннигилятором.

С души воротит уже сейчас. Видимо, он заметил мою тщательно скрываемую неуверенность и не торопится.

– Ты хочешь, чтобы я их сжег? – спросил я.

Луч аннигилятора скользнул по голенищу. На самой малой мощности Иглой Тракля можно нарезать хлеб тонкими ломтиками, причем сразу поджаренными.

Черная кожа исчезла, будто испарилась, он взвыл от ожога.

– Ну?

– Сейчас! Сейчас!

Он остался босиком, в одних носках.

– Что ты собираешься делать?

– Носки тоже, – сказал я.

– Тогда развяжи, – усмехнулся он.

– Обойдешься. Это вполне можно сделать без помощи рук.

Я посмеялся над парой неудачных попыток, но задача и впрямь оказалась выполнимой.

– Ну, теперь что? – спросил он.

– А теперь я буду отстреливать у тебя по одному пальцу, пока ты не скажешь все. Еще ни один человек этого не выдерживал.

Он хмыкнул.

– Два часа назад ты лечил здесь своего врага. И ты считаешь, что после этого я поверю, что ты будешь отстреливать мне пальцы?

– Герман мне не враг, – сказал я. – Он друг моего отца.

Он поморщился.

– Кого ты хочешь обмануть?

Я не ответил. Направил тонкий ствол аннигилятора ему на мизинец, тщательно прицелился.

– Знаешь, – сказал я. – Ведь ущерб для организма минимальный. Без одного пальца на ноге вполне можно жить, а до второго мы вряд ли дойдем.

Но его и так понесло:

– Ты не умеешь врать! – он изо всех сил старается выглядеть спокойным, но я чувствую, что сейчас скажет лишнее, сам того не желая. – Не можешь ты врать! Ты инициирован цертисом. У тебя верхние каналы пробиты! Никто не может работать на восьмом уровне без инициации.

Я слушаю, всего лишь не перебиваю.

– На восьмом уровне, значит? – задумчиво повторяю я. – Что же вы избегаете инициации?

Он снова закрылся, молчит.

– Я жду!

Выполнять угрозу крайне не хочется. На каком-то глубинном уровне не хочется, словно кто-то держит руку и не дает нажать на курок.

– Вот! Вот! – усмехается он. – Связавшись с цертисом, ты обрел силу, но утратил свободу.

И я жму, почти через боль, ломая себя, скручивая в дугу. Аннигиляционный заряд активизируется на его мизинце. Дымится и испаряется кровь. Он кричит.

– Вот так! – говорю. – Я свободен!

И чувствую себя гаже некуда.

– Сволочь! – с трудом говорит он, и конец слова теряется и обращается в стон.

По его телу проходит дрожь. Дрожат руки. Он откидывается назад, запрокидывает голову.

Хрипит:

– Сволочь! Сволочь!

Я вскакиваю с места, еще не понимая, что происходит. Его окружает красное сияние, по которому идут алые волны, и веревка начинает дымиться. Тело бьется в конвульсиях в такт этим волнам.

Аннигилятор падает на стул, я поднимаю руки над своим врагом и вызываю зеленое пламя. Я не осознаю, что делаю, это почти на уровне инстинкта. Но зеленое сияние разгорается чудовищно медленно, я уже понимаю, что не успею.

Его тело вздрагивает в последний раз, веревки вспыхивают и осыпаются пеплом. На миг я пугаюсь, что он освободится, что это хорошо продуманный спектакль, манифестация силы с одной целью – вырваться, но его тело вспыхивает вслед за веревками.

Белый огонь. Он исчезает, словно от выстрела аннигилятора. Только пепел и обугленное кресло.

Минуту я стою над тем, что не заслуживает даже имени останков. «Ты сгоришь за год…» Эта фраза Германа – первое, что вспоминается. Неужели так буквально? Или это просто попытка самооправдания, попытка объяснить убийство последствиями Т-синдрома. Даже не знаю, сколько времени он болел. Что если значительно меньше года?

Но аннигилятор не мог его убить. Слабенький направленный заряд. Это же не цепная реакция. Сколько антивещества образовалось в зоне выстрела – столько и вещества будет уничтожено и обратится в поток излучения. Не больше и не меньше.

Может быть, следствие радиации. Гамма-кванты. Могут они инициировать процесс? Черт его знает! Я, кстати, тоже схватил дозу. Игла Тракля не оружие для ближнего боя.

Энергия восьмого уровня… Я вдруг понимаю смысл фразы. Если они выследили меня по применению энергии четвертого уровня – восьмой для них, как прожектор. Значит, уже знают. Значит, будут здесь. Вопрос, насколько быстро.

В любом случае надо убираться.

Я выскочил из дома, попутно стараясь выйти на астральный план и понять, не спешат ли сюда гравипланы Преображенных.

Спешат. Но пока далеко.

Я метнулся к красному гравиплану Алисы. Коснулся двери. Ближняя связь работает и давно.

Изящная машина поднялась в воздух и тут же заскользила в метре над шоссе, едва преодолев забор. Я затормозил возле Юли с Артуром и распахнул дверь.

– Залезайте! Быстро!

Они нырнули в машину.

– Что там случилось? – тут же спросила она.

– Не время! Надо уходить.

Мы поднялись очень высоко для гравиплана, километра три, и против всех правил выключили сигнальные огни. Теперь я уверен, что с машин теосов нас не заметят.

Они проплыли далеко внизу: дюжина маленьких огоньков. А впереди миллионами огней сияет Версай-нуво. Эти огни успокаивают: хоть энергосистема в порядке. Есть надежда, что полностью восстановится связь. Но вряд ли останется прежней. Не упустят они случая взять под контроль Сеть!

В небе сияет тонкий серп Эвтерпы – первой тессианской луны. А на востоке встала желто-красная половинка второй – маленькой Эрато, и за ней спешит третья: большая и почти полная Каллиопа. Я подумал о романтических первооткрывателях Тессы, назвавших луны именами муз поэзии. Планета хранит им верность: по-прежнему утонченная, богемная и вольнолюбивая. По крайней мере, была такой до вчерашнего вечера. О боже! Сколько же случилось за эти несколько часов!

– Даня, что там было? – наконец не вытерпела моя спутница.

Я рассказал, не особенно вдаваясь в подробности. Без теосов и попытки попрактиковаться в работе палача. Но с энергетическим поединком. Она все равно видела, как я заживлял раны Германа.

– Юля, ты никогда не увлекалась йогой? – спросил я.

– Увлекалась.

Это было неожиданно. Ей бы больше подошла стрельба по движущимся мишеням.

– Раскладку по чакрам знаешь?

– Конечно.

– Что такое Анахата?

– Четвертая чакра. Чакра сердца. Зеленая энергия. Точно! Как я сразу не догадалась? Это же чакра целителей.

– Юль, скинь мне раскладку.

Она коснулась моей руки. Глобальная Сеть еще не работает, даже в рамках планеты, и мы воспользовались ближней связью. В память моего перстня перетекла информация, и перед глазами возникла картинка: человек, сидящий в позе лотоса, и семь разноцветных цветков вдоль позвоночника – семь чакр. Как же все ладно укладывается в эту картинку! Пожалуй, кроме одного…

– Юлия, что такое энергия восьмого уровня?

– Белая энергия. Что-то очень крутое. Чуть ли не уровень бодхисатвы.

Я задумался. Не о собственной предполагаемой крутизне, скорее о том, что делать дальше.

– Юля, у тебя есть какое-нибудь место, где можно укрыться? – спросил я.

– Есть. Но не сейчас. У меня тоже есть долг. Я должна собрать экипаж «Вийона».

Я покосился на Артура. Мальчишке явно рано в этом участвовать.

Но вслух сказал:

– Два часа ночи. Не время для поисков.

Она поняла. Покусала губы, но кивнула:

– Поворачиваем.

Мы повернули на восток и начали снижение.

– Ты был когда-нибудь на Хрустальной Горе? – спросила Юля.

– Нет.

– Тогда смотри!

Каллиопа плывет к зениту, заливая все молочно-белым светом. Там впереди, на склоне холма сияет нечто, больше всего напоминающее кристаллы аметиста. Небоскребы, связанные мостами, широкие посадочные площадки, словно хрустальные блюда, приклеенные к зданиям на разной высоте, и парковые деревья на мостах, площадках и широких террасах. Судя по всему, архитектора вдохновляла легенда о висячих садах Семирамиды.

Мы зависли над одной из площадок. Ее поверхность под нами заколебалась и исчезла, пропуская нас в ангар.

Публика здесь явно не бедная: гравипланов много и притом хороших, ничуть не хуже машины Алисии Штефански. На всякий случай есть и прокатные машины, штук пять прозрачных элипсоидов, но и те новые и не заезженные.

Мы вошли в лифт, сияющий и украшенный зеркалами, и он взмыл вверх, вынырнул из ангара и оказался укрепленным с внешней стороны стены. Я улыбнулся: жилье для отважных романтиков. Этаж пятидесятый. Да еще склон холма: высота головокружительная. Не каждый обрадуется ежедневному путешествию на этом лифте. Отрадно, что на Тессе таких людей набралось на огромный жилой комплекс.

Восемьдесят первый этаж. Мы оказались в длинном коридоре, залитом теплым желтоватым светом. Коридор оканчивается круглым окном, похожим на огромный иллюминатор. Юля остановилась возле него и положила ладонь на радужный шар замка.

Окно во всю стену от пола до потолка. И так во всех комнатах. Вид на космодром. Наверное, отсюда прекрасно видны огни стартующих и садящихся кораблей. Но сейчас темень и тишина: ни одного огня.

Юли хватило только на то, чтобы выпить с нами чаю, после этого она упала на кровать как подкошенная и мгновенно заснула, лишив меня надежды на хорошую ночь. Зато Артур не проявляет ни малейшего желания лечь спать. Сидит на кухне, пьет чай и слушает музыку. Хорошо еще, что ему хватило чувства такта не лезть в спальню.

Я у окна: мертвый космодром, еще пара темных районов – только с большой высоты город может показаться благополучным. На душе мерзко. Это не первое убийство в моей жизни: когда я учился в академии, нас всех отправляли на пару недель «нюхать порох». Как-то всегда находилось, куда отправлять: террористы, сепаратисты, пограничные конфликты. Практически не опасно для огромной империи, жертв немного, но и единственная смерть – все равно смерть. Оттуда и знаю специфику военно-полевых пыток. Приходилось наблюдать со стороны. Больше всего меня угнетает именно смерть Самуэля – первые три жертвы легко подпадают под определение «самооборона». Но убить связанного и плененного врага – нечто куда более греховное. И классическое самооправдание «не хотел я его убивать, да и вообще не с чего ему было сдохнуть» кажется слабой отговоркой. А кто пытал?

Сдохнуть действительно не с чего. Человеку. Мы не люди. Пора признаться в этом хотя бы самому себе. Что может убить Преображенного? Известно что – аннигилятор. Может быть, достаточно контакта с аннигиляционным лучом? Или Т-синдром? Мрачная перспектива, нарисованная для меня Германом, заодно дарила оправдание.

Неужели это правда? Мне осталось жить не больше года?

Все! Хватит! Я тряхнул головой. Действовать, а не нюни распускать!

Пошел на кухню, хлопнул Артура по широкому молодецкому плечу.

– Ты меня слышишь?

Он поднял голову, посмотрел туманными глазами. Трудно общаться с человеком, у которого в голове звучит музыка, транслируемая устройством связи. Взгляд прояснился – значит, отключил.

– Да, Даниил Андреевич, – он впервые называл меня по имени-отчеству, значит, Юля успела представить.

– У тебя есть карта города?

– Да, конечно.

– Скинь.

И я накрыл его руку своей.

Похоже, Артур большой любитель картографии: передо мной раскинулась подробнейшая картинка с мельчайшими переулочками и номерами домов.

– Спасибо, – сказал я. – Охраняй мать. Я скоро вернусь.

Я не стал слушать возражений и изучать его реакцию – просто вышел и закрыл дверь.

Надо многое узнать, но не здесь, не хочу навести сюда врагов. Придется отыскать другое место.

Я взял прокатный гравиплан (еще не хватало оставить Юлю с Артуром без личного транспорта) и поднялся в воздух.

Хрустальная Гора была бы идеальным местом для получения информации. Я ищу что-то похожее – площадку, откуда видно город и можно сопоставить пятна затемненных районов с астральной картинкой и желательно картой города.

Такая точка есть. Это башня связи, возвышающаяся в центре Версай-нуво. По старинной привычке ее кличут телебашней.

Строение это больше всего напоминает танцующего дервиша или мага. Две посадочные площадки, как раскинутые руки с широкими ладонями, офис связи – голова, увенчанная остроконечным колпаком. Это антенна «два в одном»: радужный шпиль быстрой связи и торчащая из него игла медленной. И одеяние танцора – расширяющееся книзу основание.

Поражает тьма и тишина. Освещена всего пара окон. Значит, персонал, бесплодно промучившись с попытками восстановления связи, оставил охрану и удалился спать.

Я мягко приземлился на площадку и вышел из машины. Я один. Только далеко, на противоположном крыле-руке стоит гравиплан охраны.

Ну что ж, тем лучше. Я отошел от гравиплана, остановился и раскинул руки, уподобившись танцующему дервишу. Сила, которой я владею, смиренно подчинилась безмолвному приказу и потекла вверх. Между пальцев зажегся синий огонь, ладони окутал холод. Теперь я знаю, как это называется. Энергия шестого уровня. Аджна – чакра космической силы. Третий глаз.

Астральная карта города возникла перед глазами и наложилась на обычную. В двух кварталах от башни – яркое красно-желтое пятно. Вероятно, штаб Преображенных. Самоназвание метаморфов сразу захотелось закавычить. Энергии не выше третьего уровня. Неужели? Может быть, не штаб? Может быть, казарма?

На обычной карте этому месту соответствует район ратуши.

Слишком прямолинейно. Штаб, скорее всего, защищен. Вот, темное пятно на юге, довольно далеко от космодрома. Полностью закрытая область. Городские огни там есть, но немного. Спальный район? Как бы не так! Я сверился с картой города.

Центр психологической помощи социально дезадаптированным гражданам. Я хмыкнул. Читай: «тюрьма». В старинном английском романе «Едгин» преступников клали в больницы, а больных сажали в тюрьму. Славные тессианцы с успехом воплотили в жизнь первую часть древней идеи. Тессианская тюрьма – больница не только по названию. Это сочетание крепких стен, медицинского персонала, психокоррекционных методов и мощных стационарных биопрограммеров с толпой биопрограммистов. Некоторые осуждают сей метод наказания: насильственное вмешательство в сознание – ужас! Другие восхищаются – ну наконец-то найден гуманный и разумный метод борьбы с преступностью. У последних есть веский аргумент – эффективность. Рецидивисты составляют десятые доли процента от «получивших психологическую помощь», и по улицам Тессы можно без опаски гулять хоть в три часа ночи.

Правда, бывают безнадежные случаи. Тогда Центр поступает с лицемерием, достойным испанской инквизиции. На Тессе нет смертной казни. Как можно убить человека только за то, что он болен, даже если болезнь опасна для общества! Зато смертная казнь, не менее лицемерно именуемая «эвтаназией», есть на Кратосе, куда и отправляют «безнадежных», чтобы в более продвинутом и лучше оснащенном столичном Центре им оказали более квалифицированную помощь.

Я подумал, что именно здесь, наверняка, Герман Маркович и Алисия, и у меня мигом пропало желание иронизировать. Надо спешить!

Просмотрел еще несколько темных пятен: ничего особенного. Пожарища, завалы, аварии электрической сети. После поражения в орбитальном бою власти сдали город. Иначе разрушений было бы гораздо больше. Язык не поворачивается их осуждать, стоит представить груду камней на фоне очаровательного Версай-нуво.

От красного пятна в районе ратуши оторвались три пятнышка поменьше и полетели к телебашне. По мою душу. Десять минут на сборы. Теперь буду знать.

Я не торопясь подошел к гравиплану. Успею! Десять раз успею!

Сел в машину и бросил ее вверх. Меня вжало в кресло.

Болезнь, опасная для общества… Т-синдром – именно такая болезнь, по крайней мере, это мнение доминирует в службе безопасности Кратоса. Почему бы не осуществить вторую часть древнеанглийской идеи? От лечения преступников до казни больных – один шаг.

Здание тюрьмы являет собой компромисс между стремлением местного населения к архитектурным изыскам, необходимостью соблюдения правил безопасности и страстным желанием обосновать тот сомнительный факт, что это не тюрьма, а больница. Строгий серый прямоугольник с большим внутренним двором, разгороженным на несколько секторов. Никакой запущенности и облезлой штукатурки: очень чисто и прилично. Действительно можно принять за медицинское учреждение, если бы не отсутствие окон по внешнему периметру и высокая стена.

«Внимание, запретная зона», – сообщил компьютер гравиплана и наотрез отказался лететь вперед.

Я поплыл по дуге, огибая здание. Как гоголевская ведьма вокруг Хомы Брута, скрытого магическим кругом. Но у этого цилиндра должна быть крыша. Интересно, насколько вверх простирается закрытая зона?

Панель управления перестала мигать красным и ругаться на высоте около километра. Недурственно! Бомбу, конечно, сбросить можно, но ведь и ракету можно послать с соседнего материка. Зато десант расстрелять на такой высоте – раз плюнуть. И побег организовать затруднительно. Да, продвинутый программист легко заставит гравиплан презреть запрет и влететь в зону, но ведь не зря же предупреждают: наверняка будут стрелять на поражение.

А проверить? Опомнись, парень, куража в тебе много, а разумения на грош. Я усмехнулся, залил кураж ведром холодной рассудочности и решил, что прежде всего нужно достать план тюрьмы. Причем прежде, чем я сунусь летать над зданием и отслеживать огневые точки, потому что потом его могут засекретить так, что даже я не докопаюсь.

Тот, кто придумал сделать штаб в тюрьме, обладал своеобразным юмором, но, похоже, это действительно самое защищенное здание в городе. А что до местных подопечных – в средневековых замках тоже имелся подвал для узников, – так они не помешают.

План тюрьмы оказался документом всего лишь второго уровня секретности и покорно всплыл перед моими глазами. Я отправил его в память перстня. Они, конечно, заметят выброс энергии шестого уровня, но, как всегда, опоздают.

Я положил ладонь на панель управления гравиплана и заставил его забыть о существовании запретных зон. Ну, теперь быстрее. Синее пламя возле пальцев.

Я бросил гравиплан сквозь границу зоны и тут же вильнул вправо. На том месте, где я был минуту назад, вспыхнул луч лазера. Значит, даже не Игла Тракля.

Немного влево и вверх – слепящий луч прошил воздух.

Я ворвался под защитный колпак и теперь чувствую всех, кто находится в здании. Людей согнали в дальнее крыло: около сотни человек. Остальная часть тюрьмы сияет в холодной части спектра: зеленый, синий, фиолетовый. Значит, все-таки штаб! Я наложил полученную картинку на план здания и еле успел увернуться от очередного выстрела. Уже не луч. Вспышка аннигилятора. Он один и поставлен сюда буквально накануне. Цертисов боятся?

Уходить все труднее. Резко вниз, машина легла на бок, как яхта под ветром. Еле удалось выправить. Кто-то внизу подключился к атаке, кто-то из Преображенных, умеющих видеть будущее. А сверху уже падают гравипланы теосов, пытавшихся поймать меня на башне.

Я чудом успел вылететь из зоны и нырнуть вниз в лабиринт маленьких переулков к северу от тюрьмы. Но меня заметили. Три гравиплана мчатся следом. Я резко свернул в подворотню, чуть не царапнув брюхом асфальт.

Других выходов двор не имеет. Вокруг дома этажей по семь-восемь. Я пулей взлетел вверх и бросил машину через конек двускатной крыши, словно через перевал. Снова вниз. Направо и назад в очередной переулок. Где-то там я краем глаза заметил символ метро. Вызвал карту города. Да, триста метров.

Гравипланы висят на хвосте. Но вряд ли они ожидают того, что я собираюсь сделать.

Пять часов утра. Еще слишком рано.

Я нащупал рукой аннигилятор и приоткрыл окно.

Двери станции растворились в ослепительной вспышке выстрела, и я нырнул в трубу эскалатора и понесся вниз почти под потолком.

Внизу пустынно. Ни одного человека. До открытия около получаса.

Я свернул в тоннель и увидел на экране панели управления гравипланы преследователей. Они летят над неподвижным эскалатором. Разделятся, конечно. Вероятность того, что все свернут не туда, невелика: двадцать пять процентов.

Не повезло. Один из них нырнул в мой тоннель и тут же заметил мою машину. Сейчас и другие явятся, не сомневаюсь.

Зеркальные стены тоннеля отражают огни, вытягивают их в тонкие светящиеся нити, искривляют и замыкают в кольца. Так и летим в ореоле гигантских сияющих колец: и я, и преследователи.

Впереди на нас мчится еще одно широкое белое кольцо и яркий огонь в его центре. Черт! Рано же еще! Перегоняют, что ли?

Скорости здесь почти самолетные. И время между станциями измеряется секундами. Не метро, а скоростной лифт.

Ладонь ложится на панель управления. Терпи, старая общественная железяка, сейчас я избавлю тебя еще от одной защиты от дурака. Другой рукой наскоро застегиваю ремни безопасности. Главное, не сорваться с места раньше времени.

До поезда остается метров десять. Вот теперь вперед. Гравиплан выстреливает вверх, меня вдавливает в кресло, машина прижимается к потолку тоннеля, трещит стекло. И тогда я заставляю гравиплан выжать максимум антигравитации. Верх и низ меняются местами, и я повисаю на ремнях безопасности. Зато сила трения что надо. Хорошо, что здесь стык панелей, темная матовая полоса. Мы словно прилипли к потолку тоннеля, и никаким воздушным потоком нас не сорвать. Давление на потолок такое, что по стеклу ползут и ветвятся трещины. Ничего! Надо продержаться где-то секунду.

Поезд прошуршал внизу, увлекая за собой гравипланы преследователей. А я спокойно переключил антиграв и снова упал в кресло. Почти не торопясь вывел машину с другой стороны тоннеля. На станции уже появился народ и дико смотрит на гравиплан, парящий над платформой. Но меня это не волнует. Выплываю вверх по трубе эскалатора и вылетаю в город.

Юля еще спит, в соседней комнате сном младенца дрыхнет Артур.

Над Тессой занимается рассвет. Окна квартиры выходят на запад, так что солнца не видно – только подсвеченные алым высокие облака.

Тесса! Тесса, Изумруд в короне империи, что же с тобой стряслось?

Спать не хочется совсем. Мне и раньше было достаточно шести-семи часов сна, а после катастрофы «Святой Екатерины» потребность во сне неуклонно уменьшается. Хотя, возможно, все дело в загруженности мозга информацией и взведенном состоянии.

Зато есть хочется. Холодильник совершенно пуст. Чего еще ждать от квартиры, пустующей большую часть года? Мы и накануне пили пустой чай. Внизу наверняка есть магазины. Как я, интересно, собираюсь расплачиваться? Глобальная Сеть заблокирована, а значит, нет доступа к счетам. Ни у кого нет.

Ну, что ж. Разведаем обстановку.

Вылез в местную Сеть и поискал «заказ продуктов». Чего и следовало ожидать! «Заказы временно не принимаются». Как под копирку. Зато уточнил картографию ближайших магазинов: Хрустальная Гора напичкана ими как семечками, по всем трем измерениям.

В висячих садах дует ветер, шуршит в листве, гонит и закручивает вихрями лепестки цветов возле закрытых дверей супермаркета. Это третьи закрытые двери. Оно и понятно. Господа коммерсанты выжидают. Если обстановка не изменится, к обеду откроют, не сомневаюсь. И начнется натуральный обмен. Так можно в три дня разрушить экономику!

Я вернулся ни с чем. Юля уже проснулась: щелкнул замок, она повисла у меня на шее:

– Ну, наконец-то!

В руке у нее половник, с которого капает нечто белое и густое. Я не предполагал, что она знает, с какой стороны берутся за этот прибор. Пахнет рисом и изюмом.

– Пойдем!

– Все магазины закрыты, – сказал я.

– Еще бы! Не будут же они бесплатно торговать! У меня есть некоторые скромные запасы, но через неделю здесь начнется голод.

– Раньше, – заметил я.

Артур уже сидел за столом и уплетал за обе щеки плов с изюмом, и я решил составить ему компанию, поражаясь способности женщин приготовить нечто весьма съедобное практически из ничего.

Через час мы вылетели на поиски Юлиной команды.

Черный остов гостиницы еще дымится. Погода испортилась, идет мелкий дождь, добивая остатки тонких струек дыма, поднимающихся над развалинами. Юля смотрит на это, сжав кулаки.

– Может быть, они живы, – говорю я. – Наверняка большая часть постояльцев успела выйти из здания.

Она закусывает губу, кивает.

– Пойдем!

У входа в космопорт дорогу заступил крупный молодой человек в форме космического флота Дарта. Или не человек?

– Вход к кораблям закрыт, – сказал он. – Вы торговцы?

– Да, – сказала Юля.

Молодой человек подозрительно посмотрел на Артура. Вероятно, моя принадлежность к торговцам не вызвала у него сомнений.

– Это мой сын, – пояснила Юля.

Он кивнул и мило улыбнулся.

– Вы должны пройти регистрацию. Там! – он махнул куда-то влево. – Тогда вы получите доступ к вашим счетам и станете полноправными гражданами Новой Тессы.

Он улыбнулся еще притягательнее, и я понял: метаморф. Лицо и пальцы окружает слабенькое золотистое свечение. Я теперь знаю, что это энергия манипуры, чакры власти. Всего лишь третий уровень, и хиленький, но и этого достаточно, чтобы манипулировать людьми.

– Вот это дело! – сказала Юля и потянула меня за руку. – Пойдем!

– Пойдем.

По крайней мере, стоит посмотреть.

После обещания доступа к деньгам настроение моей спутницы здорово улучшилось, и она с готовностью встала в конец длиннющей очереди. Артур постоял с нами секунд десять и пошел «посмотреть». Юля оказалась не намного терпеливее сына, отошла на шаг, окинула взглядом это чудовище, из груди вырвался тяжкий вздох.

– Мне Алисия об этом рассказывала, – заметила она. – Было такое во время войн за независимость Тессы. За хлебом стояли.

– Нашли, за что воевать! – скривился я.

И тут до меня дошло, что войны эти закончились восемьдесят три года назад. Правда, потом был Анри Вальдо, но он ограничивался стычками на орбите и терроризмом, что не слишком подрывало экономику.

– Алисия! – воскликнул я. – Сколько же ей лет?

– Ты, медведь, как можно спрашивать о возрасте дамы!

И мне ничего не оставалось, как заткнуться, точнее, перевести разговор на другую тему.

– А ты уверена, что тебе нужна эта их регистрация? – спросил я.

– Я не привыкла жить без гроша в кармане!

Очередь двигается очень споро, несмотря на чудовищную длину. Я оставил Юлю стоять и пошел искать устье этой речушки. Она упирается в дверь, которая время от времени кого-нибудь выпускает и впускает следующего. Возле двери стоят трое милых улыбчивых метаморфов. Говорят публики нечто успокаивающее и неизменно извиняются перед каждым выходящим за доставленные неудобства. Тишь да благодать!

Артур беседует с одним из них, тот держит юношу за руку. Артур оборачивается, улыбается мне. Подхожу к ним. Не думаю, что очень рискую, главное, не работать с Силой, и не вычислят.

Метаморф кивает и приветливо улыбается.

– Вам повезло, – говорит он. – Вы первыми пройдете регистрацию. Потом могут быть проблемы. Как видите, мы очень быстро работаем и стараемся минимизировать неудобства населения. Но все равно регистрация займет некоторое время. К сожалению, это необходимо.

– Так уж? – спросил я.

– Конечно, – метаморф посмотрел на меня так, как будто это было достаточным ответом, не допускающим никаких сомнений, возле пальцев мелькнуло и погасло золотое пламя.

Я прикинулся убежденным и скопировал его улыбку. Ха! Да я невооруженным глазом вижу все, что ты делаешь! Шито белыми нитками! Точнее, золотыми.

– Никаэль уже объяснил мне, как все происходит, – сказал Артур. – Пойдем, Джульетте расскажем.

– Пусть лучше она сама придет сюда, – улыбнулся метаморф. – Позови ее.

– Ага, конечно! – кивнул Артур и бросился к Юлии.

– И как все происходит? – спросил я.

Никаэль протянул руку, но я отступил на шаг и сложил руки на груди. Почти поймал его мысль: «Телесный контакт, конечно, лучше, но, видимо, пройдет и так».

– Хорошо, – кивнул он. – Дело в том, что ваши биомодераторы нуждаются в некоторой модернизации, чтобы вы могли входить в модернизированную нами Сеть Тессы и управлять своими счетами. Мы делаем инъекции модернизирующего штамма. Операция совершенно безопасна и занимает две секунды. Ни о чем не беспокойтесь.

Он словно играет на клавишах души, нажимая на кнопки желаний. Манипура. Я понял, что тоже на это способен, но почему-то почти не применяю эту часть силы. Моя стихия – энергии Анахаты, Аджны и Сахасрары. Возможно, я пока не испытываю потребности в энергии манипуры просто потому, что могу добиться желаемого самыми обычными человеческими методами – люди и так идут за мной.

Я взглянул на очередь: люди охвачены эйфорией, словно регистрация – их самое заветное желание, которое наконец-то осуществится, а над головами висит еле заметный золотистый флер.

– Спасибо за информацию и за заботу, – вежливо поклонился я, изо всех сил стараясь, чтобы Никаэль не уловил иронии в моих словах. – Я, пожалуй, пойду к своим, у нас скоро подходит очередь. Еще раз спасибо! – и я попытался изобразить счастливую улыбку облагодетельствованного человека.

Он воспринял это как должное.

– У вас очень хорошая семья.

– Юля, Артур, надо немедленно уходить отсюда, – шепнул я, вернувшись к «семье».

– Еще чего? – возмутилась Юля. – Ты хочешь, чтобы я без копейки осталась?

– Я не уйду, – надул губы Артур.

– Слушай, ты уверен, что они колют не цианистый калий? – усмехнулся я.

– Уверен, – хмыкнул он. – При мне человек пятнадцать вышли. Живы, здоровы и улыбаются.

– Ну, не цианистый калий, так мышьяк, – предположил я.

– Ты выдумываешь, – безапелляционно заявила Юля.

Но по мере приближения заветной двери ее настроение меняется. На это и надеюсь: ее дар предвидения не может подвести. Я стараюсь не работать с Силой, тем более седьмого уровня, но все это мне слишком не нравится.

Перед нами еще человек десять. Юля стоит мрачная и покусывает губы, Артур улыбается вполне искренне, я тоже улыбаюсь, но это не более чем маска.

К одному из людей перед нами подходит Никаэль, берет за руку, но не начинает обычный успокаивающий разговор, а выводит из очереди.

– Вы должны пройти с нами, – тихо говорит он.

К нему присоединяется еще один метаморф. Через стеклянную стену космопорта я вижу, как они сажают его в гравилёт, он поднимается в воздух и направляется куда-то на юг. Почти не сомневаюсь, куда он держит путь. Там, на юге городская тюрьма, то бишь Центр психологической помощи.

Никаэль возвращается, внимательно оглядывает голову очереди, взгляд останавливается на мрачной Юлиной физиономии, и он делает шаг в нашем направлении.

Я даже не успеваю среагировать. Юля хватает меня за локоть, Артура за руку и тащит из очереди.

– Быстрее же! Бежим отсюда!

Я не заставляю себя уговаривать, зато Артура тянем почти силком. Вылетаем из здания космопорта и прыгаем в гравиплан. Машина взмывает в воздух, и краем глаза я успеваю заметить золотое свечение у нас за спиной. Поздно! Не возьмете!

Артур чуть не плачет:

– Зачем вы сбежали? Надо непременно пройти регистрацию! Верните меня!

Юля обнимает его, целует волосы:

– Не надо, Артур. Я вижу, что не надо.

– Нас будут искать, – говорю я.

Нас не преследовали, вероятно, у метаморфов и без того дел по горло, или они решили, что мы и так никуда не денемся. Команда нашлась в ближайшем ресторане под названием «Храбрый заяц». Впрочем, название вызывает разногласия. Трактир держат поляки, и, скорее всего, они имели в виду «Постоялый двор „Храбрый"», в честь короля Болеслава Храброго, основателя Польского государства. По-польски Болеслава называли «Chrobry», a «zajazd» – это корчма, постоялый двор. Но с легкой руки русскоязычных торговцев Кратоса, привычным образом истолковавшим знакомые слова, кроме как «Храбрым зайцем» сие заведение давно никто не называет. Так и на тессианский перевели.

Компания сидит за деревянным столом, стилизованным под средневековье, потребляет шницели и острые салаты. В центре стоит бутылка местного красного вина, бутылка водки и графин с томатным соком. Столик на четверых, и одно место пустует. Там, по обычаю Кратоса, стоит стопка водки, накрытая черным хлебом. Правда, хлеб местный, жирный, рассыпчатый и изысканно инкрустированный кусочками орехов, как темная столешница светлым деревом. Нет Сержа. За столом: Витус, Геннадий и Бхишма.

Витус вскакивает нам навстречу, берет два стула от соседнего стола.

– Здравствуй, Юлия! Садись, Дима! Молодой человек, возьмите себе еще один стул.

Гена улыбается и кивает. Бхишма восхищенно смотрит на меня:

– Здравствуйте, господин!

Еще верит в Шиву?

– Что с Сержем? – спрашивает Юля.

– Погиб в гостинице, – говорит Геннадий. – Все помогал другим выйти из огня. А сам не успел.

Юля садится, плескает себе водки. Артур пытается последовать ее примеру, но она отбирает рюмку и ставит мне.

При других обстоятельствах я бы предпочел вино, но сейчас хочется чего-то быстродействующего.

– Спасибо! – говорю я.

– А то я не пробовал! – возмущается Артур.

Юля молча наливает ему томатного сока.

Встает, поднимает рюмку.

– За помин души!

Выпиваем, на минуту повисает молчание, нарушаемое только звоном вилок команды.

– В долг гуляем? – спрашивает Юля.

– Нет! – говорит Витус. – Мы все зарегистрированы. Сегодня утром обернулись. Так что качаем со счетов.

– Вам дали выход в глобальную Сеть?

– И еще раз нет! Они просто скопировали наши счета. Все операции в Тессианской Сети.

– К инфляции, – заметила Юлия тоном заправской гадалки.

– Ну и хрен с ней! – сказал Витус. – Пока живем.

И зажег трубку.

Я смотрю на эту компанию. Уж больно не похоже на то, что у них мышьяк в крови: здоровые радостные люди. Но что-то здесь не то. Может быть, радость? Так не гуляют на поминках. Гуляют вообще на свадьбах.

– Покормите в долг своего капитана? – спрашивает Юля.

– Без проблем, – мгновенно отвечает Гена. – И даже вместе с сыном.

– И даже вместе с другом, – со вздохом добавил Витус.

Принесли шипящее мясо с золотистой корочкой и гарниром из нарезанного соломкой местного овоща, напоминавшего картофель и называемого «Пом де Тесс».

Чередовать водку с вином – дело рискованное, но я решил попробовать красного. Недурственно! После первого бокала вспомнил, что мечтаю напиться с самого шиваитского монастыря.

Юлия раскраснелась и стала чуть веселее, но в глазах прячется грусть. Я заметил, что перед ней стоит все та же уполовиненная рюмка водки, и ее количество не уменьшается уже минут пятнадцать, а в бокале – томатный сок.

Водка после вина оказывает странное действие. Будто трезвеешь. Опрокинул еще одну стопку, и в голове прояснилось. «Не порядок!» – подумал я.

– Они восстановили старинный рецепт, – откуда-то издалека донесся голос Витуса. – В первоначальном виде!

Официант в рубашке с пышным белым жабо и в серебристом камзоле – все вместе напоминает взбитые сливки в блестящей вазочке – поставил на стол хрустальный графин с чем-то коричневым и полупрозрачным. В странной жидкости плыли вверх мелкие пузырьки.

– Это что? – хрипловато спросил я.

– Называется «кока-кола»! – гордо сказал официант.

– Кока? – переспросил я.

– Именно, – подтвердил Витус. – Очень рекомендую! Кокаин и алкоголь антагонисты.

А-а! Мы же на Тессе. Здесь и опиум могут в вино накапать по желанию клиента.

В антагонизме я усомнился, но все же сказал:

– Да не хочу я трезветь, Витус! Ну ее!

– А ты с водкой смешай, – сказал он.

По обеспокоенному взгляду официанта я понял, что вот это сделать стоит. Допил из бокала остатки вина, плеснул туда коричневой жидкости и долил водкой. Ладно, будем надеяться, что биомодераторы смогут поддержать безопасный уровень токсинов в крови, и до рвоты в унитаз дело не дойдет.

Бхишма, из верности религиозным принципам весь вечер пивший пресловутый томатный сок, взглянул на меня с опаской, но промолчал. Шиве в образе грозного Рудры-разрушителя пить положено.

Гена слегка улыбается, одними глазами. Пьет он примерно, как Юля, то есть почти не пьет. «Старый интриган!» – подумал я. Почему старый? Лет сорок не больше. Почему интриган? Не знаю я его интриг. Темная лошадка! Но впечатление от его взгляда именно такое – Мазарини чертов!

И я опрокинул кокаино-водочный коктейль. Пьется легко, как газировка, и изменений в мировосприятии сразу не замечаешь. Налил еще.

Артур покосился на меня, стянул бутылку водки и плеснул себе в томатный сок.

– А где мать твоя? – грозно спросил я.

Юли нет.

– Джульетта ушла навещать Алисию, – сказал мальчишка. – Она же только что с вами простилась.

– А-а. Ну, может быть.

Я, хоть убей, не помнил, кто такая Алисия и где ее надо навещать.

– Ну, кто так «Кровавую Мэри» делает! – возмутился я, перелил себе в стопку содержимое его бокала, часть жидкости перелилась через край, оставляя на скатерти красные следы. Залпом выпил, поморщился. – Не «Мэри», а похабщина какая-то! Смотри, как надо!

Я аккуратненько налил ему томатного сока, взял нож и водку. Нож звякнул по краю бокала, и я заметил, что их два: и ножей, и бокалов. Водка медленно потекла по ножам. Бутылок тоже две, и струй – тоже. Я подумал, та ли струя течет на тот нож? Интересно, какой из них настоящий?

– Вот так! – резюмировал я. – Вот так делается «Кровавая Мэри»!

Юлия Бронте.

У меня вполне тессианское понимание долга: сначала сын, потом команда и, наконец, тот долг, который иные подданные Кратоса сочли бы первым и наиглавнейшим. И поэтому только сейчас я оказалась перед воротами Центра психологической помощи, а иначе городской тюрьмы.

Голова совершенно ясная, полрюмки водки не могли вывести из равновесия, а значит, смогу сделать то, что должно.

Молодой человек на проходной ненамного старше Артура, но нисколько на него не похож. Выше, шире в плечах, крупный нос, тяжеловатый подбородок. Я бы не назвала его красивым, хотя в его возрасте трудно выглядеть непривлекательным.

– Добрый день! Не могли бы вы посмотреть, не здесь ли моя… родственница Алисия Штефански?

Он внимательно изучает меня, задумывается, наверное, делает запрос. И вдруг его лицо преображается. Может быть, дело в улыбке? Неужели она так меняет черты, две секунды назад казавшиеся некрасивыми? В комнате словно становится светлее, и моего собеседника окружает слабый золотистый ореол. Такое оранжевое свечение исходило от ладоней Даниэля перед тем, как мы занялись с ним любовью. И такое же золото сияет, когда он принимает решения и берет ответственность на себя. Хочется назвать это «сиянием власти». Но свет этого парня чем-то неуловимо отличается. Словно мне подсунули подделку старинного шедевра, убедив, что под современной мазней древняя живопись, а там ровно ничего не оказалось.

Он улыбается очаровательно и вместе с тем властно.

– Да, ваша родственница здесь. Но передачи пока не принимаются. Да вы не беспокойтесь, все будет хорошо. Просто им надо пройти регистрацию.

– Заключенных тоже будут регистрировать?

– Пациентов, – исправил мой собеседник. – Да, конечно.

Меня захлестнула волна непонятного страха, так же как в очереди на регистрацию, но я снова услышала его голос. Спокойные, бархатные интонации, словно гладит. А может быть, берет на поводок.

– Вот адрес. Летите сейчас туда. Получите дополнительную информацию.

– Спасибо, – только и сказала я, даже не поинтересовавшись судьбой Германа.

Села в гравиплан и направилась по указанному адресу.

В душе борются непреодолимое желание подчиниться и страх. Точнее твердое убеждение, что подчиняться ни в коем случае нельзя. Но первое пока побеждает.

Лететь недалеко. Гравиплан снижается почти помимо моей воли.

Это Реабилитационный центр для тех, кто прошел лечение в предыдущем заведении. В общем-то логично… Здесь могут что-то знать.

Но, боже мой, как же бьется сердце. Как оно кричит об опасности. Но меня ждут. Человек моих лет или несколько старше опирается о ворота Центра, и я не могу ни поднять машину, ни свернуть в сторону. От него исходит золотое свечение, почти такое же яркое, как от Дани. Интересно, видят ли его остальные.

Как сомнамбула, выхожу из гравиплана, и человек берет меня за руку.

– Оставьте ваши страхи, – говорит он. – Они совершенно необоснованны.

Не могу я их оставить! И они обоснованны, уверена! Я знаю, что сейчас произойдет непоправимое, но не могу сопротивляться.

Он поворачивает мою руку запястьем вверх, отодвигает пышную манжету, ткань шуршит и сминается. Запястья касается кончик инъектора. Мгновение – и в душе воцаряется какой-то черный покой.

– Все, – говорит он. – Вы зарегистрированы. Дней через пять вы можете почувствовать себя плохо. Это нормально. Не пугайтесь. Просто переждите, пройдет.

– Спасибо, – говорю одними губами, они выдавливают звуки медленно и неуклюже, словно чужие.

Он пожимает плечами.

– __Всегда рады помочь. Можете идти.

И сам поворачивается и идет в направлении Центра.

Первая мысль: немедленно лететь к Даниэлю, но я тут же понимаю, что могу привести на хвосте преследователей, и кружу над городом, пока не убеждаюсь в отсутствии погони.

Даниил Андреевич Данин.

Из пьяного полусна меня вырвал голос Юли.

– Просыпайся, пьяная свинья! Ты так все проспишь! Даже собственную смерть!

Я приоткрыл один глаз и увидел смутный образ разгневанной возлюбленной.

– Ты еще и ребенка напоил!

Я собирался возразить, что шестнадцать лет – это уже не совсем ребенок, но успел протрезветь настолько, чтобы спросить:

– Что там стряслось?

– Всех пациентов Центра будут регистрировать!

– Конечно, будут, – спокойно сказал я. – Если успеют.

Я протянул ей руку.

– Помоги!

Она вывела меня на воздух, и я убрал руку с ее плеча и сделал шаг вперед, на середину улицы, стараясь не упасть. Я знаю, что делать. Развел руки в стороны и повернул ладонями вверх, поднимая тепло по позвоночнику.

Руки стали ледяными, словно вымыты в жидком азоте, на лбу выступил холодный пот. «Врач, излечи себя сам». От меня поднялся пар, пропитанный алкоголем и кокаином, возле пальцев возникло зеленое свечение, стало теплее. Я почувствовал себя трезвым как стеклышко и совершенно вымотанным – впору падать в обморок. А далеко в небе уже появились точки гравипланов теосов, почувствовавших энергию четвертого уровня.

– Бери в охапку парня и немедленно возвращайся, – сказал я Юле. – Думаю, остальных они не тронут.

Мы ушли переулками и подворотнями. Когда подлетали к Хрустальной Горе, «хвоста» уже не было.

После полудня погода испортилась, пошел мелкий дождь. Потянуло прохладой и запахом хвои от туй в висячих садах. Через открытое под потолком окно в комнату втекает влажный воздух. На миг Юлино лицо приобрело отсутствующее выражение, и стекло медленно поползло вниз, открывая еще пять сантиметров – окна управляются через устройство связи.

Через полчаса у нас назначен общий совет: Юля наконец решилась выйти на связь со своими и пригласить их сюда.

– Только смотрите, осторожнее!

То есть смотрите, чтобы не было слежки.

Теосы зашли в «Храброго зайца» минут через десять после нашего бегства, проверили у всех регистрацию и вежливо распрощались.

Может быть, зря паникуем, и не так страшен черт? Я, признаться, решил, что сыворотка, которую вводят метаморфы, дает им возможность абсолютного контроля над сознанием. Видимо, нет. Не изобрели еще такого. Для контроля над сознанием в двух шагах должен сидеть сотрудник службы безопасности Кратоса с нацеленным на тебя включенным биопрограммером. Или тебя самого должны привязать к столу под стационарным вышеупомянутым устройством, как это делают в пресловутых центрах психологической помощи.

Тогда зачем им эта бодяга? Для того чтобы стянуть деньги со счетов тессианцев и перевести их в местные банки, достаточно собрать заявления по Сети. Поток информации, конечно, чудовищный, но Сеть выдерживала и не такое. Времени займет час.

Очереди на инъекции. Огромный медицинский штат с препаратом и инъекторами. Время, наконец!

Такое впечатление, что они просто метят своих. Каких своих? Препарат вводят всем тессианцам. Отсев шпионов Кратоса? Слишком сложно и дорого!

Юля рассказала о своей регистрации, отчаянно, чуть не заламывая руки.

– Не нервничай, – сказал я. – С чего ты взяла, что это опасно?

А про себя подумал: «Жаль, что меня не было рядом».

– Видела, – сказала она. – Я же вижу будущее. Там тьма и покой, Даня. Они просто убивают нас!

– Ерунда! Брось! Зачем им это нужно? Да и твоя команда вроде в порядке.

– Он говорил о пяти-семи днях. Через пять дней у нас может ухудшиться самочувствие. Это значит, что сыворотка начнет действовать. У нее есть скрытый период. А через пять-семь дней она нас всех убьет.

Я поцеловал ей руки, синеватые дрожащие губы, полные слез глаза.

– Успокойся, Юлия. Это только догадки. Я ничего такого не вижу.

– Тебе не вводили эту гадость!

– Я был рядом и должен был почувствовать. Я сильнее тебя!

Она опустила голову.

Я лгал, я тоже чувствовал приближение беды. Но не так конкретно, не так осязаемо, как она. Все же она в чем-то ошибается… Или нет?

– В любом случае надо действовать и искать выход, а не слюни распускать, – сказал я. – Пока ты жива, ты можешь выжить.

– Надо освободить Алисию, – проговорила она.

Мне показалось, что она хочет добавить что-то еще, но не решается.

– Это очень важно, – сказала Юля.

– Хорошо, – кивнул я. – И надо сматываться с этой проклятой планеты.

Из прихожей раздался грохот. Я обернулся, крикнул:

– Кто там еще?

В комнату заглянул Артур. Он бледнее серого неба за окном.

– Это я, – проговорил он с неожиданной хрипотцой. – Вешалка упала, – он нашел в себе силы улыбнуться.

– Где ты был? – прошептала Юлия, бросилась к нему, схватила за грудки. – А ну, говори, где ты был?

Он нежно убрал ее руки.

– В супермаркете, мама. Купил продукты.

– Что с тобой случилось? – не унималась она.

– Ничего, все в порядке.

– Да? Ты бледный как смерть! Ты зарегистрировался?

– Нет, конечно. Просто я случайно слышал ваш разговор.

– А-а, – она отошла к окну, коснулась лбом холодного стекла. – Даня, иди сюда.

Я подошел.

Внизу, между деревьями сада, разбитого на уровне пятидесятого этажа, вилась очередь. Слишком редкое явление для Тессы, чтобы с чем-нибудь спутать.

– Ты зарегистрировался? – глухо спросила Юля.

– Нет, – сказал Артур. – Я туда не спускался, мама. Супермаркет выше. Снял деньги с твоего счета. Извини!

Она сделала шаг от окна, все еще опираясь на него рукой, на стекле остались следы от пальцев, опустилась в кресло.

Она не поверила.

Потом, ночью, когда она спала, Артур рассказал мне все, сидя на кухне и обжигаясь чаем. Его даже не пришлось особенно уговаривать, сам хотел с кем-нибудь поделиться.

– Как это произошло? – спросил я.

– Что?

– Как ты зарегистрировался? Я понимаю, что ты не хочешь, чтобы знала мать, и правильно делаешь, но я знать должен. Удар меня не хватит, но, возможно, я смогу помочь.

– Думаешь, возможно помочь?

– Не знаю. Будем искать способ. Ты рассказывай.

– В супермаркете вдруг закрыли все кассы, кроме двух, образовались очереди. Потом объявили, чтобы все, кто платит не со своего счета, становились в одну кассу, а остальные в другую. Мне пришлось поменять очередь. Понять, со своего ли счета платишь – проще простого.

Я кивнул.

– Возле кассы нас ждал мужик с инъектором. Говорил с каждым, успокаивал. Вокруг него было золотое сияние, как тогда в космопорте. И все шли, как загипнотизированные, никто не попытался бежать. Я даже не заметил, как мне коснулись запястья инъектором. Услышал только: «Поздравляем с регистрацией!» – он усмехнулся. – Даниэль, это правда, что нам осталось не больше недели?

– Не знаю, – сказал я. – Во всяком случае поборемся!

Первым на совет явился Витус. Вошел, сдержанно поклонился Юле, вопросительно посмотрел на своего капитана. Она кивнула. Витус отошел к окну и закурил трубку. Юля обрезала сигару и тоже нервно закурила, подумав, предложила мне. Я последовал примеру. Минут через десять здесь можно будет вешать топор.

– Джульетта, можно мне? – Артур сел рядом с матерью и потянулся за сигарой.

Как ни странно, она позволила, даже протянула коробку. Да, пожалуй, сегодня он стал взрослым. Невозможно относиться как к ребенку к человеку, который считает, что ему осталось жить несколько дней. Я хотел было его выгнать с совета, но передумал. Это дело его касается не меньше, чем всех нас и, возможно, более чем меня.

Геннадий и Бхишма пришли вместе. Интересно, что же их связывает? Я краем уха слышал о религиозном прошлом бортврача Гены, вроде как он расстрига. Тогда понятно, сходство судьбы.

Гена страдальчески посмотрел на облако сизого дыма и спросил:

– Нельзя ли побольше открыть окно?

Бхишма кашлянул. Оба не курят.

Юля с наслаждением затянулась, выпустила дым и зло потушила недокуренную сигару.

– Все! Туши дымы, ребята. Курить на веранде.

Команда расселась по кругу, только я остался стоять у окна, я не совсем в команде и на равных с капитаном.

– Мы должны покинуть планету, – сказала Юля. – Любой ценой.

Витус поморщился и пыхнул трубкой.

– Космопорт закрыт. Они никого не выпускают.

– Знаю. Иначе бы не говорила о цене.

Витус хмыкнул.

– Что ты предлагаешь? – спросил Гена.

– Прежде всего мы должны освободить Алисию Штефански.

– Кто она тебе? – спросил Витус.

Вопрос меня удивил. Если Алисия – ее бабушка, как он может ее не знать? Не первый год вместе летают, не в первый раз на Тессе. Я – так сразу угодил к Алисии в гости.

– Родственница, – сказала Юля. – Это для меня очень важно. К тому же будет отвлекающий маневр. Пока мы орудуем в тюрьме, кто-то должен пробраться на корабль и подготовить его к старту.

Но я понял, что дело не в этом.

– Я проберусь на корабль, – сказал Артур.

– Сможешь? – спросил я.

– Вон, мать знает. Смогу.

Юлия закусила губу, но смолчала. Другой альтернативы нет. Витус – личность малоартистичная и слишком заметная.

Гена склонил голову набок и приподнял брови.

– Побег одного человека вряд ли сможет отвлечь внимание, – протянул он.

– Точно, – сказал я. – Ты прав. Поэтому мы должны освободить всех. И желательно поднять в воздух не один корабль, а несколько. Вот тогда мы, возможно, и улизнем в общей суматохе.

– Он сумасшедший, – проворчал Витус, не вынимая трубки изо рта. – У нас всего два человека, которые могут водить корабли.

– Три, – заметил Артур.

– Четыре, – сказал я.

– Ты хочешь отправить нас на разные машины? – возмутилась Юля. – Я Артура не оставлю.

Угу! Да я в общем-то и не сомневался, что занимаю далеко не главное место в ее сердце.

– Нам бы хоть один корабль захватить общими усилиями, – заметил Гена.

– Не спорю. Но есть два момента. Во-первых, чтобы поднять корабль в воздух, не обязательно там находиться. Приказы кораблю можно отдавать через Сеть. Главное, разблокировать его устройство связи. Во-вторых, похоже на то, что в Центре находится штаб метаморфов. Мы сможем захватить заложников.

– Штаб в тюрьме? Бред! – бросил Витус и выпустил кольцо дыма.

– Это самое укрепленное здание в городе, – заметил я.

– Надо торопиться, – сказала Юля. – Они собираются регистрировать заключенных. Мы должны их опередить. Сейчас семь часов. Мы успеем начать после полуночи?

– Лучше завтра, – сказал я. – На свежую голову. К тому же нам надо достать оружие. Одной Иглы Тракля на всех слишком мало, а надеяться на разоружение охранников тюрьмы – авантюризм.

Юля встала, махнула нам рукой.

– Пойдемте!

Она привела нас в гардеробную и открыла встроенный шкаф с многочисленными платьями. С чего бы это? Нашла время хвастаться нарядами!

Юля раздвинула платья, на задней стене шкафа, повинуясь сигналу с ее перстня связи, отошла маленькая панелька, открывая радужный шарик. Тонкие Юлины пальчики коснулись блестящей поверхности замка, и задняя стенка отъехала в сторону, открывая нашим глазам сияющую коллекцию бластеров, биопрограммеров и гамма-лазеров. Присутствует даже одна Игла Тракля.

– Ничего себе! – воскликнул Артур.

Витус с Геной усмехаются. Существование этой коллекции для них явно не новость.

– Биопрограммеры нас, скорее всего, не спасут, – сказал я. – Только против людей. Берем Иглу Тракля и гамма-лазеры.

В эффективности против метаморфов бластеров и гамма-лазеров я тоже сомневаюсь. Не зря же меня пытались убить именно с помощью Игл Тракля. И бластер, и гамма-лазер куда более экономичное и безопасное оружие. Последние я предпочел потому, что ими можно резать камень и металл, не создавая столько ненужного шума и грохота, сколько дают бластеры.

Операцию назначили на завтра. Витусу с Артуром достались корабли, и они ушли на кухню обсуждать свою часть плана.

В гостиной остались я, Юля, Гена и Бхишма. Я окинул взглядом свою «великую армию»: женщина и два бывших монаха – православный и индуист.

– Я служил в армии Дарта, до того, как обрел веру, – сказал Бхишма.

Ого! Это радует.

– В каких войсках?

– В авиации.

Я не удивился. В общем-то романтизм проявляется по-разному: можно на истребителях летать, можно в Шиву верить. Я попытался представить Бхишму до того, как он сел на лакто-вегетерьянскую диету, и решил, что он был когда-то статным парнем.

– Пойдет, – сказал я. – Истребителя не обещаю, а боевые лазеры добудем, а может быть, и Иглы Тракля. Приходилось в руках держать?

– Да, приходилось.

– И как насчет того, чтобы снова взять в руки оружие?

– Когда боги боролись с демоном Махишей, они призвали богиню Дургу, и каждый вручил ей свое оружие: Шива – трезубец, Вишну – диск, Ваю – лук, Агни – копье, Инра – ваджру и Варуна – петлю. И демон был побежден.

– И к чему это? – спросил я.

– К тому, что направить оружие против демонов не грех, а долг. Метаморфы не люди.

Я прикусил губу. Неужели для него не ясно, что природа моей Силы и Силы метаморфов одна и та же?

Бхишма улыбнулся, словно прочитал мои мысли:

– Демоны многое могут, иногда они могущественны почти как боги и могут притвориться последними, но им не победить.

Геннадий слушает, склонив голову набок, и загадочно улыбается. Наверное, забавно звучит для бывшего православного монаха?

– А у тебя, Гена, как с военным опытом? – поинтересовался я.

– Не жалуюсь. Служил священником в войсках Кратоса во время одного из восстаний на Тессе. Всякое бывало.

Я прикинул, сколько же ему лет. Он, похоже, не моложе Алисии. Ага! Еще и дед.

– Кто первым войдет в Центр? – спросил он.

– Первым войду я. Держитесь поближе, я кое-что умею, – сказал я. – Бхишма видел. Думаю, с охраной мы справимся. Дальше посмотрим по обстановке.

Я вывесил в пространство образ плана тюрьмы. Это всего лишь иллюзия, созданная нашими устройствами связи, но полное впечатление, что карта висит в воздухе над столом. Я обвел одно из строений сияющей фиолетовой линией.

– Штаб, скорее всего, здесь. На первом этапе надо держаться от него подальше. Просто открываем камеры.

Я на мгновение вспомнил о Дон Кихоте, освободившем каторжников, и о том, как плохо это кончилось, но успокоил себя тем, что постояльцы Центра наверняка будут под действием медикаментов и особого зла причинить не смогут. Зато суматоху создадут.

Когда мы обговорили детали будущей операции и гости разошлись, я подошел к окну. Там, где стекла коснулись тонкие пальчики Юли, оно было проплавлено насквозь, пропуская узкие струйки влажного воздуха. Началось! У меня тоже так начиналось. Я знал, что так будет, еще когда впервые увидел ее в казино Скита и понял, что она видит будущее.

Я велел людям посвятить день тому, чтобы отдохнуть и отоспаться. Но все слишком на взводе. Вечером Юля согласилась заняться со мной сексом, но, судя по всему, из чистого альтруизма. Процесс занял где-то час и закончился успешно, но практически не доставил удовольствия. Национальный тессианский спорт «погоня за оргазмом». Это уже не в плюс, это в минус. Так, нерациональные затраты энергии. Лучше бы сразу отпустил спать.

Но спать она не легла и после этого: пошла на кухню пить чай и даже позволила себе кусок торта. Артур с вечера смиренно удалился в свою комнату, но я уверен, что и он не спит: смотрит кино через устройство связи или слушает музыку, или играет в виртуалку.

Часа в четыре, когда мне удалось наконец усыпить Юлю, и она засопела, свернувшись калачиком под моей рукой, я еще слышал его шаги. Ладно! Завтра можно спать до вечера: начало операции назначено на два часа ночи, как только закроют метро. Это для нас важно. Я тщательно изучил карту подземных коммуникаций и план тюрьмы и пришел к выводу, что проникнуть в Центр лучше всего через канализационный коллектор, в который надо войти из метро вблизи энергетического преобразователя.

Около полуночи все снова собрались у Юли. Обговорили подробности, окончательно распределили роли и вышли в коридор. Лифт спустил нас на стоянку гравипланов. Я поколебался, брать ли гравиплан Алисии или обойтись общественным транспортом. Решил, что летные характеристики сейчас важнее сохранения инкогнито, и мы с Юлей, Геной и Бхишмой погрузились в сияющую красную машину. Артур с Витусом заняли общественный гравиплан. Иглы Тракля разделили: по одной на команду. Я взял аннигилятор Германа, а Артуру с Витусом выдал коллекционный экземпляр Юли. Ну и по гамма-лазеру на брата.

Я волновался за Юлиного сына и бортинженера. Как они смогут проникнуть на корабли? Витус только усмехнулся:

– Я знаю космопорт как свои пять пальцев, даже эта штука не понадобится, – он кивнул на Иглу Тракля.

Прямоугольник крыши растаял, пропуская машины. Мы одновременно поднялись вверх, но второй гравиплан качнулся вправо и начал стремительно уходить на север, к космопорту.

Метро закрыто. Мы проплыли над лестницей к стеклянным дверям. Зависли рядом. Чтобы не создавать лишнего шума, я опустил стекло кабины и аккуратно срезал замки гамма-лазером. Двери медленно открылись.

На станции ни души, и свет приглушен – экономят. В полумраке колонны напоминают сталагмиты, и тень гравиплана скользит за нами по темно-красному полу. Ощущение жутковатое, впрочем, скорее тут виной наше нервное напряжение, а не внешняя обстановка.

Влетаем в тоннель. Поезда не ходят и не будут ходить еще часа три. Время есть. Поворачиваем налево. Здесь тоннель должен подходить к подземному энергетическому комплексу, куда стекаются городские нечистоты. Здесь они должны быть подвергнуты аннигиляции, превращены в излучение, а последнее в электроэнергию – самый простой и экономичный способ осветить город. Правда, комплекс в целях безопасности вынесен за городскую черту. Должно быть, за толщей земли, высоко над нами шумит лес. Мы южнее тюрьмы на пару километров.

Зеркальные стены тоннеля отражают свет в кабине гравиплана, и он летит вместе с нами, скользя по стенам узким сияющим кольцом. При всем эстетизме тессианцев последний здесь ни при чем. Тоннели прожигают в толще земли с помощью Игл Тракля по особой технологии вращающейся воронки малой мощности: эффект, как от подземного взрыва атомной бомбы, – гладкие оплавленные стены, по прочности не уступающие титанобетону.

Я вывешиваю в пространство карту подземных коммуникаций, одновременно посылая ее на устройства связи моих спутников, так, чтобы видели все.

– Здесь, – говорю я.

Вдали, прямо по курсу, на потолке тоннеля расположен большой полупрозрачный диск, от которого отходят толстые кабели, напоминает гигантского паука, висящего вниз спинкой. Подстанция. Здесь подается электричество ко всей системе подземного транспорта: метро и скоростные пригородные поезда. Достаточно шарахнуть по этому диску из Иглы Тракля, и все встанет по крайней мере на несколько дней. Но надо ли это? Метаморфы совершенно независимы от метро, пострадают местные жители и никто больше.

Вот если бы обесточить весь город…

В груди холодеет. Почему я не додумался до этого раньше? У нас под боком не только подстанция, здесь, в пятистах метрах – энергетическое сердце города – подземная аннигиляционная электростанция. Один выстрел из Иглы Тракля…

Надо тщательно отрегулировать ориентацию воронки, чтобы нас не спалило вместе с ней. И хорошо бы найти какой-нибудь рукав в тоннеле, чтобы успеть нырнуть туда. До города не дойдет. Не зря станцию запихнули на такую глубину. Вместо нескольких тоннелей и станции здесь будет гладкая сфера с оплавленными стенками. Насколько мощным может быть взрыв? В принципе, топлива для аннигиляции городских нечистот должно быть не так много…

Будем надеяться, что нас не вплавит в стену подземной полости вместе с гравипланом. И тогда мы получим не менее часа полной тьмы. Конечно, на Тессе есть другие электростанции, и они возьмут на себя нагрузку, но не думаю, что быстро.

Я вспомнил, что за похожий теракт сел в тюрьму столь любимый Артуром повстанческий вождь Анри Вальдо. Правда, он спалил космический лайнер вместе с пассажирами. И я понял, почему эта мысль пришла так поздно. Все мое существо, все мое имперство, давно ставшее второй натурой, костным мозгом моей души, яростно восставало против подобного метода решения вопроса. Не я строил – не мне взрывать. Террорист не лучше проклятого Вальдо!

Я сжал губы. Они враги. Не тессианцы, конечно. Метаморфы, отхватывающие от Кратоса кусок за куском, планету за планетой. И они у меня попляшут!

– Что с тобой? – спросила Юля и тем самым вернула меня к действительности.

– Задумался, – я не собирался пока посвящать ее в свой грандиозный план, все-таки она тессианка.

И подвел гравиплан вплотную к стене. Именно здесь канализационный коллектор подходил к тоннелю ближе всего. Мы даже слышим шум воды.

Я вынул гамма-лазер и выставил мощность. На стене появилась сияющая нить расплавленной породы, и тонкая струйка жидкого камня заструилась куда-то вниз. Стало жарко. Я вытер пот со лба и начал снова, аккуратненько, слой за слоем снимая породу и освобождая нам проход. По дну тоннеля загремели куски разрезанной скалы. С помощью Иглы Тракля было бы гораздо быстрее, но и опаснее. Здесь важна точность, и мы не можем отлететь от стены настолько далеко, чтобы нас не задело аннигиляционным излучением или гравитационной воронкой. А если заденет – нам конец.

Я надел темные очки, припасенные на этот случай, и посоветовал моим спутникам поменьше смотреть на ручейки рукотворной лавы. Иначе ослепнем.

Работа была закончена через полчаса. Мы вплыли в новый узкий тоннель, длиной около трех метров, соединяющий тоннель метро и канализационный коллектор. Стенки его получились почти такими же гладкими, как стены тоннеля.

Коллектор на порядок уже тоннеля метро, так что мы плывем, почти касаясь стен и зловонного потока под нами. Последнее гораздо опаснее: перед станцией в нечистоты добавляют растворитель, чтобы придать им однородность, и от этого вещества не поздоровится и металлопластику нашего гравиплана. Как бы машина не развалилась под нами.

– Зачем нам туда? – спросила Юля. – Тюрьма в другую сторону.

Впереди коллектор сужается, превращаясь в широкую трубу, поворачивающую куда-то вниз. Судя по карте, это не последний поворот, коллекторы закручиваются вокруг станции многоуровневой спиралью. Отсюда до энергетического центра остается метров пятьдесят. Ничем, кроме Иглы Тракля, это сооружение не возьмешь, разве что управляемой мини-ракетой с ядерной боеголовкой. Вся остальная взрывчатка разнесет только трубу. Умно построено, ничего не скажешь.

А Игла Тракля в частных руках – случай редкий. Если бы кто-нибудь узнал о Юлиной коллекции, хозяйку оной давно бы отправили в то заведение, постояльцев которого мы намерены освободить.

– Да, поворачиваем, – сказал я.

Теперь нужно найти боковой тоннель или хотя бы крутой поворот, чтобы скрыться от излучения.

Карта предоставляет такую возможность. До подходящего коллектора остается метров десять.

Когда мы оказались у развилки, я вынул Иглу Тракля и вызвал через устройство связи изображение будущей пространственно-временной воронки.

– Что ты делаешь? – спросила Юля.

Воронка подчинилась сигналам с Иглы и заняла нужное положение: нижний раструб направлен на станцию, верхний – в противоположную сторону под острым углом к вертикали. Надеюсь, здесь достаточно толстая земная кора и до магмы мы не доплавим. Не дай бог нам еще извержения новорожденного вулкана. Увы, для того чтобы пробить пятьдесят метров скалы, минимальной мощности, на которой я работал в доме Алисии, явно мало. Здесь нужна мощность выше среднего. Так что велика вероятность пробить тоннель до поверхности излучением верхней воронки. Но домов там нет. В худшем случае запалим лес.

– Нужно обесточить город, – наконец сказал я.

Она тут же поняла. Взглянула на меня полными Ужаса глазами.

– Ты с ума сошел!

Но я уже направил аннигилятор на станцию и нажал на спуск.

И тут же бросил гравиплан в ответвление коллектора.

Позади послышался гул, стены задрожали, и на них задрожал свет огней гравиплана.

Нас ускорило взрывной волной, и мы еле отвернули от стены.

Воздух раскалился и поплыл. Стало трудно дышать, обжигает легкие. Нательный крест нагрелся настолько, что я подумал: будет ожог.

По карте получалось, что мы уже под тюрьмой – надо искать выход наверх.

В изначально темном коллекторе невозможно понять, вырубили ли мы свет в городе.

Надо оставлять машину и спешиваться: вправо отходит более узкая труба, которая и должна привести нас к цели. Мы надели шахтерские каски с мини-фонариками и зажгли свет.

Дерьмо течет вонючей неоднородной массой. Отвратительно, зато не опасно. Здесь еще не добавлен растворитель. Я посмотрел на черные сапожки и коричневый с черными разводами комбинезон Юли и вспомнил историю о последнем платье Марии Стюарт. Оно было красным, в тон крови.

Мы залезли в узкую трубу и пошли, согнувшись в три погибели и держась за стены. К счастью, этот отрезок пути был недолгим. Перед нами возникла решетка, доходящая почти до пола и запертая намертво. Для гамма-лазера не препятствие. Я провел лучом по периметру и легко выдавил ее рукой. После решетки мы прошли шагов двадцать. Здесь в нашу трубу открывается еще одна, диаметром сантиметров тридцать.

– Над нами тюремный подвал. Метрах в полутора, – сказал я.

И направил гамма-лазер на участок стены рядом с трубой.

– Давайте вместе!

Четыре гамма-лазера вырезали из стены аккуратный оплавленный конус. Он с плеском и грохотом упал к нашим ногам.

Работа шла легче и быстрее, чем в метро. Во-первых, стоя на твердой земле, резать камень оказалось гораздо сподручнее, чем с борта гравиплана, и во-вторых, земля здесь гораздо податливее: не скальная порода, а глина. Мы управились минут за пятнадцать, и наши фонарики осветили основание бетонной тюрьмы.

Я вполз в получившийся узкий лаз и затаился, прислушиваясь: тишина. Выставил гамма-лазер на среднюю мощность и начал резать бетон, плита стала стремительно нагреваться. Появилось первое сквозное отверстие, не больше булавочной головки. Я обнаружил это по изменению работы гамма-лазера. Наверху темно, как в склепе.

Вскоре слой бетона по краям будущего люка стал настолько тонким, что я начал придерживать глыбу рукой в теплоизолирующей перчатке. Почти не помогает, все равно обжигает ладонь, плита слишком раскалена.

Наконец, плита подалась, я выдавил ее вверх, потом аккуратно спустил в лаз и передал Геннадию, а тот Бхишме. Кусок бетона мягко и почти беззвучно съехал на гору остальных обломков, загородивших трубу.

Я подтянулся на руках и оказался в подвале. Огонек фонарика заскользил по трубам канализации, водопровода и отопления и цветным кабелям.

Я склонился над лазом и махнул рукой остальным.

В подвале пусто. На потолке потухшие лампы, похожие на вытянутых медуз, матово поблескивают в свете фонариков. Значит, удалось. Электричество мы вырубили. Вопрос, насколько…

Из подвала ведет массивная металлическая дверь. Никаких признаков замка я не обнаружил, но после трехметровой толщи земли это уже не препятствие.

Я подумал, не стоит ли посмотреть здание на астральном плане. Нет! Они тогда сразу нас вычислят. Хватит пока тех сведений, что есть. Судя по карте, дверь ведет на нижний ярус тюрьмы. Здесь должны быть камеры.

Луч гамма-лазера на мгновение коснулся участка двери в районе предполагаемого замка, и она легко приоткрылась, на пару миллиметров, не больше.

Здесь свет есть. Лампы горят вполнакала и натужно мигают, норовя погаснуть. Ах, черт! Значит, в тюрьме есть автономный генератор. А по потолку коридора и в стенах – микроскопические бусинки видеокамер. Я их не вижу, естественно. Но знаю, что они есть. Им много мощности не надо, хватит и половинной. А значит, нас обнаружат тут же, как только мы окажемся в коридоре.

Свет становится совсем тусклым, гаснет, но тут же загорается.

Господи, помоги!

Ну, погасни ты хотя бы на пару секунд, мне хватит. В конце коридора за решеткой двери сидят за столиком два охранника и о чем-то спорят. Лица освещены круглой белой лампой над столом. Горит ярко и ровно. Вероятно, на аккумуляторах. Столик вполне в больничном стиле. Место дежурной медсестры на этаже в какой-нибудь клинике. Поверить в медицинское назначение сего учреждения мешает только решетка и биопрограммеры на поясе охранников. А так чистенько и не мрачно.

Лампы приобретают коричневый оттенок и наконец вырубаются. Приоткрываю дверь настолько, чтобы прошел ствол гамма-лазера и бью по ним. Плавится и трещит стеклопластик. Думаю, исчезновение сигнала от видеокамер при данных обстоятельствах никого не удивит: он у них и так блинькающий.

Луч скользит по потолку с бешеной скоростью, слишком быстро, чтобы позволить охранникам успеть встать. За мгновение до того, как он доходит до них, я понимаю, что это люди, не теосы, и на секунду жалею, что мы не взяли биопрограммеры, тогда можно было бы не убивать. Но это война!

Луч касается одного тюремщика, и он падает на каменный пол, потом другого. Пахнет горелой плотью.

– Сюда!

Мы врываемся в коридор. Замки на дверях камер заблокированы, и мы вскрываем их, как консервные банки, с помощью гамма-лазеров. Распахиваем настежь. Они пусты. Свет фонариков выхватывает столы с ремнями для фиксации, металлические шкафы и прямоугольники стационарных биопрограммеров, похожие на блоки ламп дневного света. Как это назвать? Камеры пыток? Лаборатории? Процедурные кабинеты? По крайней мере, заключенных здесь нет.

Мы проходим мимо трупов охранников, я бросаю короткий взгляд на сожженную одежду, ожоги и остановившиеся глаза, подбираю биопрограммеры и отдаю их моим монахам. Мне кажется, с этим оружием они справятся лучше.

– Чтобы только отключить человека, не убивая, нужно настроить так, – на ходу объясняю я.

И мы бросаемся дальше.

В другой части коридора – то же самое: ни одной камеры с заключенными. В общем-то этого следовало ожидать от «гуманной» тессианской тюрьмы. Это же подвал. Разве можно держать людей в подвале!

Поднимаемся на следующий этаж, под ногами гулко стучат ступени. Здесь два поста, первый снимаем сразу, второй успевает опомниться, и я уклоняюсь от луча биопрограммера.

Второго выстрела не последовало. Юля выстрелила из-за моего плеча, и охранника не стало. Я положил второго. Гена и Бхишма бросились вскрывать камеры.

– Вы свободны! Выходите! – говорю я.

В коридор вываливает толпа изможденных, голодных, полусонных людей. Человек по двадцать в камерах три на четыре. Вонь и грязь. До теосов такого не было, не сомневаюсь. Тоже мне боги!

Ни Германа, ни Алисии среди заключенных нет.

– Наверное, выше, – говорит Юля.

Я киваю:

– Пошли!

Теперь приходится продираться сквозь толпу, люди лениво и неохотно расступаются, зато им нас и не опередить. Снова бросаемся на лестницу, на второй этаж.

Здесь нас встречают. Начинается перестрелка. Гена стонет и хватается за плечо. Я перебрасываю оружие в левую руку и легко касаюсь раны, зеленая энергия начинает течь из пальцев, мгновенно, без всякой подготовки. Все равно нас заметили. Можно работать с Силой.

Гена удивленно смотрит на меня.

– Не болит? – спрашиваю, одновременно стреляя из биопрограммера.

– Нет.

И меня окутывает золотое сияние. Энергия Манипуры, чакры власти.

Здесь тоже люди. Люди охраняют людей. Они еще не подчиняются мне, но уже растеряны и парализованы. Они не могут поднять оружие и нажать на спуск. Гена и Бхишма стреляют из биопрограммеров. Я выставил их на несколько часов сна.

Вскрываем камеры. Та же вонь и скученность. Из второй двери вываливается похудевший и осунувшийся Герман.

– Доброе утро, Герман Маркович! – кричу я. – Не пора ли покинуть это место?

Он подходит, молча жмет мне руку.

– Где Алисия? – спрашиваю я.

– Не здесь. Ее увели куда-то в другую часть тюрьмы.

Одну женскую камеру мы уже обнаружили, но госпожи Штефански там не было.

– Герман Маркович, с вами сидели люди, которым можно доверить оружие?

– Да, пожалуй!

– У нас есть несколько лишних биопрограммеров. Раздайте.

Около десяти штук, считая оружие охранников с этого этажа. Но и то дело.

Тепло поднимается по позвоночнику, холодеют руки, и в золотом сиянии вокруг меня вспыхивают синие всполохи. Я ищу Алисию. Да, она не здесь. Вообще в другом корпусе. Том, что светится фиолетовым. Что она делает в штабе? Допрос на высшем уровне?

– У всех конфисковали устройства связи? – спрашиваю я.

– Да, – за всех отвечает Герман.

– Где они могут быть?

– В тюрьмах обычно есть что-то вроде камеры хранения. Скорее всего…

Я хотел было их оставить, идти на поиски Алисии и громить штаб, но нет, без меня толпа превратится в стадо. Сейчас они идут за мной, как овечки, повинуясь энергии Манипуры, но стоит мне отлучиться, и будет хаос.

– Пойдем, Герман. Куда?

– Внизу. Скорее всего, на первом этаже или в подвале.

Неужели не заметили?

– Тогда потом, – говорю я. – Еще один этаж. Нельзя оставлять в тылу врага.

Теперь мы можем задавить числом. Этаж освобождаем молниеносно, но мне приходится восстанавливать троих людей, задетых лучом биопрограммера.

Все повторяется. Открываем камеры. Раздаем оружие.

Я окинул взором свою разношерстную армию. Интересно, по какому принципу теосы производили аресты? До них здесь не было и сотни заключенных. Теперь целая армия, около тысячи человек.

Я стараюсь прощупать всех, увидеть их души. В золотом сиянии бьются синие и фиолетовые сполохи, и люди смотрят на меня, как на живого бога. Теос! Не так уж неадекватно. Только я не с ними, не могу быть с теми, кто разрушает Кратос, кто ради своих непонятных целей пихает по двадцать человек в маленькие камеры и закрывает планеты, словно камеры тюрьмы.

В космопорте было много арестов. Космолетчики народ независимый и своенравный. Кому-то не понравилась регистрация, кто-то был слишком недоволен финансовыми потерями и хотел немедленно покинуть планету.

Я ищу этих людей. Мне нужны те, кто умеет обращаться с кораблями.

Выделяю человек пятнадцать, громко объявляю имена.

– Подойдите!

Они окружают меня.

Торговцы, транспортники, пленные офицеры, командиры побежденного тессианского флота.

– Возьмите людей, тех, кто захочет сопровождать вас, – говорю я. – И летите в космопорт. В пятистах метрах от тюрьмы – стоянка гравипланов. Генерал Митте, – я киваю Герману Марковичу, – будет координировать ваши действия. Надо захватить военный флот. Часть кораблей уже захвачена моими людьми.

Я преувеличиваю. От Артура и Витуса до сих пор нет вестей.

– Герман Маркович, ведите людей. Сначала вниз. Раздайте устройства связи.

Он кивает.

Добровольцы находятся быстро. То ли энергия Манипуры тому причиной, то ли всеобщее воодушевление, охватившее бывших заключенных.

– А ты? – спрашивает Герман Маркович.

– У меня еще есть дела, идите!

В моей армии остается на двести человек меньше.

– Нужно двадцать добровольцев, – говорю я. – Остальные могут идти на все четыре стороны.

Ко мне тут же шагают несколько человек.

– Что надо делать?

– На крыше лазерные установки, – говорю я. – Мы должны их захватить. Это опасно.

Добровольцев все равно больше, чем нужно. Я смотрю их души, я могу выбирать. Объявляю имена.

– Все, остальным лучше покинуть здание. И чем скорее, тем лучше. Здесь будет бой.

И вот мы снова поднимаемся наверх. Судя по схеме, лестница ведет на чердак. Именно оттуда управляют лазерными установками. На крыше есть еще Игла Тракля. Но она на том корпусе, где штаб, что осложняет дело…

Здесь главное скорость, о какой-либо скрытности уже смешно говорить. Я выставляю гамма-лазер на полную мощность и вышибаю дверь, а потом стреляю в полутьму чердачного помещения. Мои люди врываются вслед за мной. И мы падаем на пол, потому что нас встречают выстрелами.

Я считал, что гарнизон здесь меньше. Встреченное нами сопротивление говорит о том, что к нашим врагам присоединилось подкрепление. Здесь основной пункт охраны Центра. На стене осколки монитора, оружейных панелей управления нет. Значит, в следующем помещении. Ранено двое моих людей.

И тогда я беру Иглу Тракля и настраиваю воронку. Она должна пробить весь чердачный этаж и пробиться с двух сторон потоками излучения. Стреляю.

Только здесь, возле основания воронок, можно спастись. Надеюсь, что крыша выдержит.

Слышен низкий, почти инфернальный гул, потом свист, исчезающий на волнах ультразвука, и треск одной из поддерживающих потолок колонн, сломавшейся у основания.

Я поднимаю голову. Чердак представляет собой открытый с двух сторон бетонный пенал, пустой, выжженный и продуваемый ветром. Местами крыша повреждена, и в проломы видны приближающиеся к тюрьме гравипланы, окруженные свечением, красным и золотым.

– Вставайте! – ору я. – К лазерным установкам.

От панелей управления не осталось ровно ничего, но обычно такое оружие имеет и ручное управление. Надо только подняться на крышу. И раньше, чем гравипланы теосов смогут сами накрыть нас огнем.

После этого боя я не досчитался пяти человек. Пока я готовил Иглу Тракля, их успели расстрелять. Итого нас осталось восемнадцать человек, считая меня, Юлю и Геннадия.

Я разделил свою армию. Всего три установки. И по пять человек на каждого из нас.

Я кивнул на лазерную пушку, сиявшую на фоне черного неба в ближайшем проломе крыши.

– Гена, справишься?

– Не беспокойся.

Относительно способностей Юли я не беспокоился и так.

– Ко второму орудию, – приказал я ей.

А сам бросился в дальний конец чердака – к третьему. Подтянулся на руках и оказался на крыше. За мной встали мои люди.

Гравипланы гражданские, на них может быть только ручное оружие, дальнобойность небольшая, но для надежности их хочется подпустить поближе.

Около тридцати гравипланов. Целая стая.

– Стреляйте! – приказал я через устройства связи.

И небо прорезали ослепительно-яркие лучи. Несколько гравипланов вспыхнули и начали падать. Остальные рассредоточились. Не так-то легко в них теперь попасть.

И тут я почувствовал угрозу с другой стороны. Обернулся. На соседней крыше в нашу сторону поворачивается еще два станковых гамма-лазера и Игла Тракля. Ситуация кажется безвыходной. Я отчаянно прокручиваю в уме различные варианты.

У меня тоже Игла Тракля. Выстрелить! Немедленно! Но мое предвидение мгновенно ответило: нет, они будут раньше.

То, что произошло потом, было скорее результатом нового, неведомого мне раньше инстинкта, чем разумного действия.

Движение пушек чудовищно замедлилось, они двигаются, как черепахи. Я сначала не понял, что происходит, и скомандовал своим людям:

– Ко мне! Быстро!

Они, видимо, услышали, но двигаются еще медленнее пушек, словно вязнут в воздухе, вдруг превратившемся в плотную и липкую трясину, а я ничего не могу поделать.

Зато сияние вокруг меня стремительно светлеет и разрастается. Думаю, что со стороны это выглядит, как мгновенная ярчайшая вспышка. Я совершенно четко осознаю, что замедлились не пушки и люди – замедлилось время, и что оно не имеет ко мне никакого отношения.

Из моего сияния выстрелили белые шнуры энергии и, словно щупальца, потянулись к моим друзьям. Обхватили их, приподняли и потащили ко мне. Сияние осветило полкрыши и накрыло и их. И тогда произошло то, что случилось со мной в доме Алисии и практически не было мною осознано, оставшись смутным воспоминанием, в которое я сам верил не до конца. Я вместе с моими людьми, накрытыми свечением, исчез на крыше одного корпуса и появился на крыше соседнего, рядом с Иглой Тракля. И тогда прогремел выстрел, снося и выжигая все на пустой крыше, где мы стояли меньше мгновения назад.

Мои люди лежат рядом и с трудом поднимают головы, ошарашенно глядя на меня.

– Все в порядке, – сказал я. – Вниз! На чердак!

И снова замедляю время. Теперь я умею управлять этой способностью. Иначе мы не захватим орудия. Здесь ими управляют теосы.

Все здесь кажется заполненным вязкой серой ватой. Ощущение, как в доме Алисии. Местные хозяева пытаются заблокировать мою Силу. Но я понимаю: не выйдет. Слабо!

Останавливаемся перед дверью в чердачное помещение, и я снова делю свой отряд.

– Юля, Гена, возьмите половину людей и останьтесь здесь. Если будет атака снизу, попытайтесь удержать лестницу.

Они кивают.

А иным зрением я вижу, как к корпусу приближаются гравипланы теосов.

Не успеть!

– Подойдите ко мне ближе! – говорю я своей части отряда. – Оружие на изготовку. Спина к спине!

Хватит ли сил? Я чувствую себя совершенно вымотанным.

Сияние светлеет и окутывает людей, стоящих рядом со мной, но не жжет, как когда-то на линкоре «Святая Екатерина», в храме Шивы и на улице Шамбалы. Я теперь могу с ним управляться. Оно ласково и легко, как снежное покрывало. Происходит что-то похожее на объединение сознаний, я совершенно четко знаю, что если я отдам мысленный приказ стрелять, они его выполнят так, как будто это их воля, а не моя.

Теперь главное попасть в цель. Мы должны оказаться точно под Иглой Тракля. И стены вокруг исчезают и появляются снова.

– Стреляйте! – мысленно кричу я.

И от нас расходятся лучи гамма-лазеров и скользят по стенам. А в следующее мгновение я активизирую воронку Тракля, и она выжигает все вокруг, кроме панели управления станковой Иглы Тракля над нами.

Я успеваю увидеть опустевшее помещение с вывороченными и снесенными стенами и обугленными останками оборудования и людей, которых задело краем воронки и не затянуло внутрь, и рука ложится на панель управления. Я ставлю воронку Тракля под острым углом к вертикали, так чтобы затянуло гравипланы, но прошло мимо корпусов тюрьмы. Не получается, машины слишком близко, и в последний момент я понимаю, что задену здание, но другого выхода нет.

Чудовищный гул и свист. За нашими спинами срезает крышу и часть следующего этажа. Где-то за стенами Центра вспыхивает лес, и небо отражает алое зарево.

И все стихает. Я без сил опускаюсь на заваленный осколками бетона и засыпанный бетонной пылью пол прямо под участком выжженной крыши. Надо мной чистое небо, без всяких гравипланов, уже светлеющее перед рассветом.

Кто-то трясет меня за плечо. Поднимаю голову.

– Вставайте, командир! Там бой, за дверью. Слышите?

Я тупо смотрю на запертую дверь. Я просто забыл про нее. Но оказывается, стены для меня не препятствие. И я вдруг понимаю, как я преодолевал переборки на гибнущей «Святой Екатерине», тогда еще не осознавая, что происходит.

– Вставайте! – в голосе моего солдата слышится отчаяние.

И я наконец тоже начинаю воспринимать звуки боя. До сих пор я не слышал ничего, кроме этого голоса, наверное, не слышал и его, просто воспринимал мысль.

С трудом поднимаюсь на ноги. Воронка прошла совсем рядом от той стены, и здесь коридор открывается в рассветное небо, а рядом запертая бронированная дверь соседнего помещения.

Я открываю дверь аккуратным лучом гамма-лазера, слабеньким, почти не светящимся в видимой области, боясь навредить своим.

Юля обороняется отчаянно, то и дело скрываясь за выступом стены, но остальные ей не помощники, двое мертвецов и семеро полусонных клуш, с трудом поднимающих оружие. Мои люди словно заражаются этой проклятой сонливостью и становятся неповоротливы, как разбуженные зимой медведи. Внизу, на лестнице, разгорается золотое сияние и плывет к нам.

И тогда мне на перстень связи приходит сообщение. Радостный голос Артура:

– Задание выполнено, господин полковник! Корабли наши! Корабли наши, Джульетта!

Я гляжу на Юлю. Она кивает, слабо улыбается мне.

– Только торопитесь, – кричит Артур. – Возле космопорта идет бой.

– Ждите, – приказываю я. – Это наши. Они прорываются к вам. С ними Герман.

Раздаются выстрелы, и мы с Юлей снова ныряем за стену, а рядом падают наши люди, парализованные светом Манипуры. И я понимаю, что стреляют из аннигиляторов на самой малой мощности. На потолке выжжено черное пятно верхним раструбом одной из воронок.

– Отступайте сюда! – ору я своим людям, тем, кто еще остался. – За стены.

Я могу прикрыть моих людей, но для этого они должны быть рядом.

Вокруг меня разгорается золотое сияние, накрывает моих товарищей, и они приходят в себя.

И тогда мы слышим голос. Кажется, что он звучит в моей голове, переданный непосредственно, без устройства связи, словно под черепной коробкой включили динамик на полную громкость. От сигнала перстня связи ощущение другое, не такое давящее и неприятное.

– Сдавайтесь! – приказывает голос.

И сила этого приказа трогает даже меня, только я могу сопротивляться.

– Вы не выстоите! Сдавайтесь! – повторяет голос, и он кажется мне похожим на голос теоса Самуэля, погибшего в доме Алисии Штефански, и голоса других Преображенных, с которыми мне приходилось встречаться на Тессе, тех, кто проводил регистрацию.

Но мои люди уже владеют собой и не собираются подчиняться. Увы, не потому, что они сильны – потому, что я сильнее.

Я зажигаю в своем золотом ореоле синие искры и вижу тех, кто стоит на лестнице. Пять Преображенных с Иглами Тракля. Я тоже достаю и настраиваю Иглу. Накрыть всех пятерых, спастись самим и не слишком разворотить здание в принципе можно, но беда в том, что теосы видят будущее, а значит, знают, что я собираюсь делать.

Но я тоже вижу будущее, а потому жду. Я уже вижу, как внизу в здание входят вооруженные люди и поднимаются по лестнице. На потолке видны отсветы лучей гамма-лазеров и слышно шипение кипящей краски на стенах и низкое жужжание биопрограммеров. К сожалению, они здесь практически бесполезны, но перестрелка началась, и это заставило теосов отступить и повернуться к нам спиной. Они спускаются навстречу новым врагам, ища более выгодную и защищенную позицию. А значит, время выстрела из Иглы Тракля нами упущено.

Хочется передышки. Сесть прямо на пол, прислониться спиной к стене, положить Иглу Тракля к себе на колени и погасить сияние золота и синевы. Больше не тратить энергию. Отдохнуть.

Или преодолеть себя, преследовать их, взять в тиски?

Я смотрю варианты, будущее течет и изменяется, сияя, как радуга на поверхности мыльного пузыря.

Ждать! Иначе угодим в воронку Тракля. Положу людей – и больше ничего.

Ждать пришлось недолго, расслабиться так и не пришлось.

Наши союзники уже теснят их, они отступают, но сразу, только поднявшись на лестничную площадку, стреляют вверх из Игл Тракля, они знают, что и я собирался стрелять. В метре от нас проносится чудовищный поток излучения, скрытый черной воронкой, и прожигает крышу. С рваных краев капает превращенный в жидкое стекло бетон.

Здесь выиграет тот, кто дальше увидит будущее и сумеет его изменить, все решают даже не секунды, а доли секунд. Замедляю время и на мгновение появляюсь из-за стены. Воронку я выставил, и Игла Тракля формирует ее в пространстве, а я исчезаю там и появляюсь на пятачке, защищенном выступом стены. Главное, не задеть людей.

И через секунду понимаю, что без жертв не обошлось. Там, на лестничной площадке лежит распростертое тело юноши, не пройдет и минуты, как я смогу увидеть его воочию и даже прикоснуться к нему энергией Анахаты, увы, уже бесполезной.

– Путь свободен, – говорю я. – Пойдемте!

Бхишма лежит у основания лестницы, возле огромной дыры в стене, созданной двумя выстрелами из Игл Тракля: моим и теосов. Половина его тела обуглена, глаз вытек. Второй неподвижно и бессмысленно смотрит в развороченный потолок. Я не впервые вижу труп человека, которого зацепило выстрелом из аннигилятора, но все равно к горлу подкатывает тошнота и холодеют руки.

Опускаюсь на корточки рядом с ним, зеленое пламя течет из пальцев, хотя я прекрасно понимаю бессмысленность моих усилий. Рядом со мной склоняется еще один человек, из освобожденных нами заключенных.

– Он попросил генерала Митте дать ему людей и повел нас к вам на помощь.

Я киваю.

– Вы нас спасли.

Да, Преображенные видят будущее, и я такой же, как они. Но мы видим не дальше, чем на десять-пятнадцать секунд вперед. Я не мог этого предвидеть. А впрочем, все это слабое оправдание. Я взял на себя ответственность за этого мальчика и не смог уберечь его. Он останется лежать здесь. Я даже не смогу вынести его отсюда. Мы повстанцы, мы беглецы, и нам некогда выносить трупы.

Надеюсь, ты сядешь со своим Шивой на горе Кайлас или станешь Его частью. С истинным Шивой, не со мной.

– Даня, здесь тоже камеры! – говорит Юля. – Идите сюда!

Я подхожу. Коридор ничем не отличается от такого же в соседнем корпусе. Ряды запертых дверей, и то, что за ними сияет в холодных тонах спектра: от зеленого до фиолетового.

Там теосы. Но для штаба этот корпус плоховато охранялся.

– С кем вы сражались на первых этажах? – спрашиваю я. – Там были люди?

– И люди, и метаморфы, – отвечает парень, который говорил о Бхишме. – В основном люди. Иначе бы мы не справились.

Моя армия не так уж мала. Четвертая часть от освобожденных нами людей, уведенных Германом. Все вооружены, на пальцах сияют перстни связи.

– Откуда оружие? – спрашиваю я.

– Нашли. Там же, где устройства связи. И взяли с боем.

В основном биопрограммеры, но есть и гамма-лазеры. Неплохо.

Вскрываем первую камеру. Люди здесь мало отличаются от заключенных первого корпуса, так же измучены. Нет только медлительности и покорности. Их меньше, в первой камере всего пятеро. И они не люди, они теосы.

Интеллигентный парень моего возраста, одетый скромно, но недешево, пожимает мне руку:

– Александр Прилепко.

Скорее всего, врач или преподаватель, думаю я.

– Даниил Данин. Не думал, что здесь тоже тюрьма.

– Тюрьма, как видите. Но здесь Преображенные.

Я кивнул.

– Мы собираемся покинуть планету. Здесь кто-нибудь знаком с космическим флотом?

– В моей камере нет, но, думаю, никому не захочется оставаться на Тессе. Вон там есть, – он кивнул в сторону следующей двери.

– Вы могли общаться?

– С трудом. Они очень старательно блокировали все проявления Силы.

– Я видел здесь только пятерых теосов, – сказал я, а Александр поморщился при слове «теос». – Как они могли удержать вас? Они же выше Манипуры не работают.

– Они все выше Манипуры не работают. Но их много. На чердаке возле орудий сидело человек пятьдесят. Плюс замки. И еще есть бункер. Людей они выпустили, потому что удержать нас гораздо важнее. Так что сражение не закончено, Даниил Данин.

– Вы знаете, где бункер?

– Да.

Подходим к пролому в стене, осторожно, стараясь не высовываться. Близится рассвет, бледнеет небо, но на земле еще лежит густая тень.

– Во-он там! – показывает Александр.

Я бы никогда не заметил бункер, если бы не внутреннее зрение.

– Он пуст, – понял я.

– Конечно.

Теосы ждут нас у выхода из корпуса, скрытые мелкими строениями Центра.

– Освобождайте всех! Прорвемся! Теперь у нас численное преимущество.

– А у них Иглы Тракля, – заметил Александр.

– Мы тоже не безоружны.

Я выбрал из освобожденных теосов пятерых, которые, по моим ощущениям, могли работать с Аджной и Сахасрарой. Назвал по именам.

– Подойдите!

Они вышли вперед.

– Господа, вы владеете искусством телепортации?

Смотрят недоуменно.

– Вы можете исчезнуть в одном месте и появиться в другом, скажем, метров за десять? – пояснил я.

– Мы поняли, – за всех ответил Александр. – Нет. Вы хотите сказать, что это возможно, Даниил?

– Давай на «ты», не до церемоний. Возможно. Держитесь поближе, мы идем на крышу. Юля, Гена, остаетесь здесь. Открывайте камеры!

– Они выстрелят прежде, чем мы дойдем по крыше до Иглы Тракля, – заметил Прилепко.

– А мы не пойдем.

Здание вздрогнуло, где-то наверху посыпались камни. Они опередили нас. Чердачный этаж словно срезало ножом вместе с аннигилятором и двумя гамма-лазерными установками. За дверями камер зияют провалы и течет оплавленный бетон. Снесло часть потолка и верхнюю половину стены.

– Мы не успеем, – сказал мой новый знакомый. – Они будут срезать этаж за этажом.

– Всем вниз, – приказал я.

– На засаду?

– Вниз, я сказал!

И теосы послушались. Юля с Геной давно уже спустились на следующий этаж и открывают камеры.

А вокруг меня разгорается белое пламя, и время замедляет ход. Я знаю, я вижу: до выстрела теосов еще полминуты. Успею!

Коридор исчезает, проявляется провал в стене. Вывожу туда Иглу Тракля, она уже запрограммирована. Динамическая воронка странно медленно вращается вокруг своей оси. Там все будет выжжено, мышь не ускользнет.

Стреляю, исчезаю здесь и падаю на пол коридора второго этажа, под ноги освобожденной Алисии Штефански и других Преображенных, толпой стоящих вокруг. А наверху уже сносит третий этаж, и снова открывается небо, и течет бетон. Я исчез оттуда за сорок наносекунд до этого. Я выстрелил на наносекунду позже них.

– Вставай, герой, – говорит Алисия и подает мне руку. – Видно, я в тебе не ошиблась.

Тогда я не понял, что она имеет в виду.

Нас человек семьдесят, точнее семьдесят Преображенных. Мы спустились на первый этаж и застыли у выхода: перед нами огромный оплавленный котлован, сияет сферическим вогнутым зеркалом, прямо под ногами обрезанная бетонная плита с обтекаемым краем и подтеками плавившейся и кипевшей железной арматуры… Не пройти! И другого выхода нет. Это тюрьма – с выходами не густо. Возвращаемся вырезать дверь с другой стороны – резать стену гамма-лазером. Сияющая линия разреза пересекает шершавую сиреневую плитку напротив внутренней двери с красной литерой F. Блок особого режима, обиталище серийных убийц и террористов. Не знаю, сидел ли здесь кто-нибудь до прихода метаморфов. Мы нашли только Преображенных.

Линия описывает арку и загибается к полу. От сияния болят глаза.

Это не долго, не три метра. Мы надавливаем на раскаленную бетонную глыбу, и она с грохотом падает наружу:

Дует утренний ветер, и небо окрашено цветами зари. Алые облака стоят высоко в необозримой дали.

Выбегаем за ворота.

Гравипланов на стоянке нет, до нас тут побывали освобожденные нами люди. Приходится идти до следующей. Это напрягает, я все еще на взводе. Меня пугают любые потери во времени. Мы бежим.

Устройство связи передает голос Артура:

– Ваши прорвались. Захвачено еще пять кораблей. Надо трогаться. Они наверняка пришлют подкрепление и попытаются отбить космопорт обратно.

– Минут пятнадцать продержитесь?

– Постараемся.

Я даю себе фору. Думаю, мы доберемся до гравипланов раньше. А лету здесь минут пять.

Рядом со мной идет Александр.

– Ты крут немерено, – замечает он и улыбается.

– Преувеличиваешь. У вас у всех пробиты верхние чакры.

– Даже Аджна и Сахасрара у единиц. В основном не выше Анахаты. А с белой энергией не работает никто!

Я не спорю, не до того.

– Лестно. Но объясни мне, в чем отличие, почему вы не с ними? Почему они у власти, а вы в тюрьме?

– Потому что, как только Преображенный начинает работать хотя бы с Анахатой, он теряет интерес к разрушению мира. Он уже может созидать.

– Так, ладно. А почему одни могут работать с верхними чакрами, а другие нет?

Он улыбнулся.

– Причина номер один: контакт с цертисом. Цертис может открыть верхние чакры.

– Мне говорили, что цертисы вызывают Т-синдром.

– Забудь. Бред. И очень вредный бред. В результате цертисов расстреливали на орбитах планет, где начиналось это самое «заражение». Хотя никакое это не заражение. Моего цертиса тоже убили имперцы. Идиоты!

Мы наконец дошли до стоянки и погрузились в гравипланы.

Я оказался в одной машине с Александром, Алисией, Юлей и Геннадием. Гравиплан пожаловался перстню связи на перегрузку, однако тяжело поднялся вверх. За нами летит целая стая таких же перегруженных машин. Но и они не смогли вместить всех. Остальным пришлось искать другую стоянку.

В машине мы продолжаем разговор.

– Говорят, к цертисам очень привязываются, – сказал я. – Как ты пережил его смерть?

– А я не пережил. У меня было оформлено самоубийство, когда началась агрессия. Она и вернула меня к жизни. Теперь я намерен мстить.

– Империи?

– Боже упаси! Я же не Анри Вальдо. Создание Кратоса – величайшее достижение человечества. Я намерен мстить идиотам!

– О чем речь? – осведомилась Юля.

Я ей пересказал.

Больше всего меня удивила реакция госпожи Штефански. Она изменилась в лице так, словно потеряла близкого человека или совершила самую чудовищную ошибку в своей жизни.

– Не может быть, – прошептала она. – Цертисы вызывают Т-синдром, а вовсе не исправляют ситуацию! Этому есть множество свидетельств.

Александр не успел возразить, потому что внизу появилось горящее здание космопорта и стало не до разговора. Нам снова предстоит бой.

Я понимаю еще одну вещь, о которой не упомянул даже Александр. Среди освобожденных нами теосов есть несколько с непробитыми верхними чакрами, немного, человек десять. С одной стороны, это радует, значит, враг не так един, как кажется. Но и беспокоит. Не станут ли пятой колонной?

– Артур, – позвал я через устройство связи. – Где наши враги?

– В правом крыле космопорта, том, которое не горит. На крыше и верхних этажах.

– Выше! – заорал я, и перстень связи услужливо передал приказ.

Машины взмывают вверх.

Если там есть теосы, вооруженные Иглами Тракля, надо оставить им возможность стрелять только под острыми углами. Тогда нижний раструб воронки сожжет корабли и часть здания, где они находятся. Хочется верить, что на это они не пойдут.

Не успеваем! Слишком перегружены. Под нами закручивается воронка Тракля и слизывает треть наших машин.

Остальным удается взлететь выше.

По нам скользят лучи гамма-лазеров. Значит, сработало! Значит, не решились больше применить аннигилятор. Три наших гравиплана вспыхивают и стремительно падают вниз. Но и я знаю, что надо делать.

– Ко мне! – командую я. – Минимальная дистанция.

Скученная стая гравипланов представляет собой прекрасную цель для гамма-лазеров, но я не собираюсь давать им возможность прицеливаться. Замедляю время и настраиваю Иглу Тракля. Пока мы рядом с вершиной воронки, есть надежда, что она не заденет никого из нас.

Воронка вырастает рядом, охватывая космопорт своей нижней частью, а верхней раскрываясь в рассветное небо. Мгновение, и на месте полусгоревшего здания зияет глубокий оплавленный котлован. Я все-таки задел один из кораблей. Он покачнулся на опорах и рухнул в пропасть.

– Артур! Ты жив? Кого я задел?

– Все в порядке, господин полковник. Это пустой корабль.

– Слава богу! Дай мне ориентировку, какие корабли наши, где ты, где Витус, где остальные.

Передо мной возникает план космопорта с пометками.

Мы приземляемся, спрыгиваем на землю.

Бетонное покрытие стучит под ногами. Бегу к кораблю Артура, со мной Юля, Алисия, Александр Прилепко и еще несколько Преображенных. Гену посылаю на корабль Витуса, остальных распределяю по другим машинам, передавая через перстень связи рекомендации по взлому панелей управления. Впрочем, теосы смогут это и без меня.

И тут я понимаю, что мы захватили почти весь флот Тессы, около тридцати кораблей. Конечно, все корабли легкие. Еще три-четыре линкора висят на орбите, они слишком велики, и никогда не опускаются вниз. И они будут нас ждать.

И вот мы внутри корабля.

Плюхаюсь в мягкое кресло перед мониторами, из соседнего меня приветствует Артур. По правую руку садится Юля и позади – остальные. Мы стартуем.

Слегка вжимает в кресло, антигравитационная установка компенсирует перегрузки, так что ощущения неадекватны ускорению. На одном из мониторов стремительно уменьшается изображение космопорта, и та же картинка транслируется на перстень связи через устройство связи корабля.

На втором мониторе: стая кораблей, стартовавших одновременно с нами.

Я приказываю кораблю увеличить изображение космопорта. Лучше быть в курсе того, что там происходит. Из Иглы Тракля нас еще можно достать с земли.

Третий монитор показывает то, что перед нами, – ослепительно синее небо Тессы.

Несколько секунд все идет хорошо, но вдруг скорость начинает стремительно падать, и так же тормозят все корабли флота. Небо над нами окрашивается алым. Я не понимаю, что это такое, но не сомневаюсь, что именно этот красный слой мешает нам прорваться в стратосферу.

И тогда происходит то, что уже было со мной в храме Шивы, на улице Калапы и на скале в лесу планеты Скит. Все исчезает, и я вижу черное небо, звезды и огромный шар Тессы подо мной. Он словно затянут багровой пленкой с утолщением над нашими кораблями. Здесь пленка толстая, похожая на слой мусса, а в остальных частях – бледная, почти розовая и полупрозрачная. Это энергетическое образование, созданное метаморфами. Именно эта пленка не пропускает с планеты сигналы устройств связи и не позволяет принимать сигналы из космоса. Хотя именно сейчас, думаю, это возможно. Они стянули так много энергии в одно место, что остальные теперь практически не защищены. Вот что значит закрытая планета!

А на орбите медленно поворачиваются и разворачивают орудия линкоры Тессы. Мы для них несерьезная цель. Сгорим в воронке Тракля, как пчелиный рой в луче гамма-лазера. Одна короткая вспышка! Остается единственная надежда – опередить их. Прорваться, проскочить мимо, сбежать!

Я знаю, что делать. Из моего тела вырываются сияющие нити и тянутся к кораблям. Я ощущаю себя гигантским пауком в центре энергетической паутины или шелкопрядом, разматывающим сразу три десятка нитей.

Я связываюсь со всеми Преображенными на моих кораблях. Давайте, делайте то же самое, пусть вы слабее меня, как можете, хотя бы попытайтесь! Мне трудно одному.

Вспоминаю, что на трех или четырех кораблях нет теосов. Это значит, что они погибнут. И ничего с этим поделать я не могу.

Получаю ответ. Преображенные влили свою Силу в мои нити. Стало легче. На красной поверхности «желе» появились концентрические круги и побежали по пленке.

Движение линкоров замедлилось, они словно вошли в нечто вязкое и плотное. Иллюзия! Это замедлилось время.

И тогда пленка наконец прорвалась и показались носы кораблей, и выплыли корпуса, кромсая и разбрасывая остатки пленки.

И тогда я осознал себя сидящим в кресле перед монитором. Облизал пересохшие губы и почувствовал вкус крови на языке. Опустил глаза: рубашка закапана кровью. У меня еще хватило сил поднести руку к носу и увидеть каплю крови, стекавшую по тыльной стороне кисти.

– Быстрее, – прошептал я. – Ребята, только быстрее!

И потерял сознание.

Александр Прилепко стоит передо мной на коленах, его ладони лежат поверх моих. От них исходит тепло.

– Все в порядке, Даниил Андреевич, мы прорвались.

– Там линкоры…

– Не догонят. Уже не пытаются. Скоро мы войдем в гипертоннель.

Он отнимает руки, ладони окружены зеленым сиянием Анахаты.

– Спасибо. Скольких мы потеряли?

– Четыре корабля.

Гораздо больше. Еще были сожженные гравипланы на подлете к космопорту и около сотни убитых в тюрьме. Стоит ли этого Тессианский флот?

Закапанное моей кровью роскошное жабо на купленной Юлей рубашке (боже, как давно это было!) снова плывет перед глазами.

– Вам надо прилечь, – говорит Саша.

Я пытаюсь встать, опираясь на его плечо, второе мне подставляет Юля.

Прямо передо мной на мониторе искажаются звезды, и пространство искривляется чудовищной лупой – гиперпереход.

Тессианский флот – просто гора напичканного электроникой железа. Но он поможет Кратосу. Гора железа не стоит жизней людей, но свобода нынешняя и грядущая, свобода этого стоит.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ.

Даниил Андреевич Данин.

Выход из гипертоннеля далеко от Кратоса. И правильно, никто не вывалится из гиперпространства непосредственно над планетой.

До нее неделя пути. Так что я успел перезнакомиться со всеми бывшими узниками, оказавшимися на нашем корабле. Это Преображенные, которых привел на корабль я, и несколько человек, пришедших с Германом. С генералом все в порядке: летит на одном из кораблей. Витус с Геннадием – на другом.

Из Преображенных я ближе всего сошелся с Сашей Прилепко и его другом Анатолем ван Линнером. Первый действительно оказался преподавателем Университета Версай-нуво, биопрограммистом. Я мысленно поставил себе пять с плюсом по физиономистике. Правда, последние три месяца у Саши были проблемы: из Университета пришлось уволиться из-за истории с цертисом и подозрения на Т-синдром. До расстрела дело не дошло. Симптомы удавалось долго скрывать, и коллеги проявили лояльность.

А потом погиб его цертис, и Саша оформил у нотариуса посмертную записку. Мне хотелось побольше узнать об отношениях с цертисом. Как может человека настолько привязать к себе инопланетное существо?

– Цертис – это бодхисатва, Даня. Он поднимает, он помогает пробить верхние чакры. Как может привязать к себе духовный наставник?

– Духовными наставниками были люди.

Саша улыбнулся.

– Почему ты так думаешь? В исламской традиции есть представление о духовной инициации духом умершего святого. Это близко. Только цертис совершенно реален.

– Цертисы – духи умерших?

– Не совсем. Или совсем нет. Я не так уж много о них знаю. Они могут принимать любые формы. Мой являлся мне прекрасной женщиной. И они могут все, что и Преображенные, даже много больше того.

История Анатоля ван Линнера оказалась не менее занимательной. Он работал на Дарте. Геологом. Нет ничего банальнее. Геолог с Дарта – все равно что дизайнер с Тессы, одна из самых распространенных профессий. И его жизнь не обещала никаких неожиданностей, кроме открытия новых месторождений никеля или меди, которыми так богат Дарт. Но прилетели метаморфы и захватили планету. А потом начали регистрацию жителей.

– Значит, ты знаешь, чего добиваются теосы? – спросил я. – Для чего им регистрация?

– Во время регистрации в кровь вводят какой-то препарат, который инициирует трансформацию. Где-то через неделю все зарегистрированные жители Дарта обнаружили у себя симптомы Т-синдрома.

Значит, и Юля, и Гена, и Витус, и юноша Артур уже больны. Я сжал губы.

– То есть они проводят целенаправленное заражение?

– Да.

– Господи! Да зачем это?

– Это многократно усиливает их армию. От теоса на войне куда больше толку, чем от любого человека.

Я хотел было воскликнуть, что болезнь смертельная, что это не более года жизни, и все они калифы на час.

Но тут же вспомнил, что передо мной человек, зараженный Т-синдромом как раз около года назад, и смолчал.

– И обеспечивает поддержку, – продолжил Анатоль. – Новоиспеченные теосы обычно поддерживают теосов: в человеческом обществе им все равно нет места.

Я не стал спорить, слишком хорошо помнил дерево, к которому меня привязали на Светлояре, и направленные на меня Иглы Тракля.

– Почему же ты их оставил?

– Потому что люблю свободу, – он улыбнулся. – Я дезертировал и тут же попал в тюрьму. Их власти очень трудно сопротивляться, Даня, и не только по разумным основаниям, не только инстинкт самосохранения заставляет Преображенных поддерживать себе подобных. Есть что-то еще. Возможно, просто энергия Манипуры, умноженная на число теосов. Представляешь, какая махина? Таких, как я, единицы. Я смог уйти только благодаря Саше, он меня вытащил.

Оказывается, Анатоль оканчивал Университет Версай-нуво еще во времена, когда и Александр Прилепко был студентом. Там они и познакомились.

Следующим интересным персонажем был Дидье Шинон, психолог Центра, один из немногих, не зараженных Т-синдромом. Его историю я сначала услышал от Анатоля.

– Они действительно честные убежденные люди, – начал он. – Вам про них никто дурного слова не скажет, даже из тех, кто сидел в первом корпусе задолго до нашего ареста, с кем они «работали», хотя отношения с заключенными у них, сам понимаешь, специфические. Надо быть очень чистым человеком, чтобы не озвереть на этой должности и не обратить свою власть во зло. Они все в обязательном порядке проходят курс психологической помощи в том же Центре. Иначе на должность не назначат. Это было в другом корпусе, но в тюрьме свой телеграф. Так вот, как только теосы начали пихать по двадцать человек в камеру, работники Центра возмутились. Варварство! Изуверство! Пустое мучительство! Им посоветовали замолчать или покинуть Центр. И пояснили, что новая власть не нуждается в их услугах. Они остались. Нельзя оставлять без присмотра специалистов людей с разбалансированной психикой. Тогда теосы недолго думая посадили их к остальным.

Мы разговариваем в кормовой части корабля, которую окрестили кают-компанией, здесь имеется большой иллюминатор, и там, за бронестеклом, медленно проплывает Визант, самая большая планета системы Кратоса, безжизненный газовый гигант.

Анатоль познакомил меня с Дидье Шиноном, и теперь мы с ним обсуждаем специфику нашей пенитенциарной системы. Вопрос небезынтересный. Не знаю, что готовит для меня Родина, уже пытавшаяся меня убить. Блок “Е” для государственных преступников? Или блок “F” для приговоренных к смерти? Хотя вряд ли меня возьмутся перевоспитывать: либо прощение, почет и слава, либо расстрел из Игл Тракля.

Дидье представляет собой распространенный тип француза, однако не так растиражированный в художественной литературе, как образ д'Артаньяна или Сирано де Бержерака. У него широкое лицо, курносый нос и веселые глаза. Если бы я пытался угадать его профессию, наверняка бы сказал, что врач. Внешность, вызывающая доверие.

На нашем корабле летят несколько человек, бывших пациентов Центра, и Дидье за ними присматривает, надеясь передать их в Психологический центр Кратоса. Мне это кажется жестоким. Зачем? Люди сражались с нами бок о бок. Неужели это не искупает все грехи?

– Стереотип мышления, – говорит Дидье. – Отношение к Психологическому центру как к наказанию. Это вообще не наказание, даже не искупление. Это больница. А если человек болен, его надо долечить. Иначе хуже будет всем, и ему в первую очередь, – он пожал плечами. – Я не удивлен вашей некомпетентностью, Даня. Еще не так давно к нарушителям закона относились как к психически больным тысячелетие назад. Заковать в кандалы и посадить под замок. Слава богу, мы отошли от этой практики. Метаморфы ее воскресили. Нарушение закона, если, конечно, он разумен и совпадает с требованиями морали, – это просто психическая девиация. Слабенькая, между прочим. И лечится легче шизофрении. За исключением очень редких случаев.

Я подумал, что, учини я на Кратосе то, что сотворил на Тессе, сидеть бы мне в Центре до конца дней. А так, территория врага, и преступление в данном случае именуется войной. Хотя теоретически Тесса – территория Кратос Анастасис, и я уничтожил имущество империи и убил ее людей. Если господин Страдин обвинил меня в предательстве без всяких оснований, почему бы ему теперь не осудить меня?

– Если бы всех граждан империи прогнать через курс психокоррекции, мы бы давно построили идеальное общество, – продолжает Дидье. – Жаль, бюджет этого не выдержит. И так раздаются голоса, что наша пенитенциарная система слишком дорогая. Всех подвергнуть эвтаназии – дешевле, конечно.

– Зато эффективная, – заметил я.

– Еще бы! Недаром Анастасия Павловна перенесла ее на Кратос. А этот вечно экономит на чем не надо. То на науке, то на искусстве, то на образовании. И до нас дело дойдет.

Не жалует Дидье нынешнего императора.

– Говорят, мы отнимаем у наших подопечных свободу выбора, – продолжил Дидье. – Это не так. Мы просто загоняем их в определенные рамки. У заключенного гораздо меньше свободы. Сделать из человека пассивное беспомощное существо – проще простого. Пятисекундное воздействие биопрограммером. Но в наши планы не входит, чтобы человек оказался беззащитным в несовершенном мире. Обществу нужны активные, деятельные люди. Это сложнее и не достигается путем простого регулирования уровня гормонов в крови. Необходимо не просто снизить агрессивность, а направить ее в конструктивное русло. Для этого применяются тонкие и достаточно сложные методики. И работы минимум на несколько месяцев. Это не то, что описано в старинных романах, на которые любят ссылаться наши критики.

– Дидье, а правда, что всех, кто попадает в Центр, прогоняют через такой сеанс биопрограммирования, после которого вообще ничего не хочется, и человек становится послушен, как овечка, и тих, как мышь.

Он улыбнулся.

– «Ничего не хочется» – сильно сказано. Но правило такое есть. Нам же не нужно, чтобы наш подопечный захотел нас покинуть или мешал нам работать. Потом, когда курс лечения заканчивается, мы восстанавливаем уровень гормонов в крови. Не сразу, конечно, постепенно. Чтобы убедиться, что это не привело к прежней деструктивной ориентации личности.

За иллюминатором уплывает вдаль Визант и появляется Ромул, вторая внешняя планета системы Кратоса. Такая же здоровая и бесполезная. Ромул окружен кольцами астероидов.

Уже полностью доступна информационная сеть Кратоса, и мы с Дидье обсуждаем новости. Первая – наконец осужден Хазаровский.

– Два года за преступления группы А – с ума сошли! – возмущается Дидье. – Я работал в блоках “С” и “D”. Это насильственные преступления. За убийства столько дают! Ройтман сказал: «А что здесь делать два года?».

– Кто это? – спрашиваю я.

– Лучший психолог Центра, будет работать с Хазаровским. Раньше занимался Анри Вальдо.

– Ничего себе эстафета!

Как всякий обыватель, я бы начал спорить с Дидье о том, что два года – запредельный срок, если бы сам за четверо суток на гауптвахте «Святой Екатерины» не успел вспомнить всю свою жизнь, умереть, воскреснуть и удостоиться мистических видений. Так что спорить я не стал, зато вспомнил о тессианской традиции подвергать трехдневному аресту всех, кто претендует на должности судей, законодателей и, конечно, психологов Центра. Чтобы понимали, каково это.

Дидье улыбнулся и поделился со мной очередной порцией воспоминаний.

– Я тогда претендовал на должность судьи, подал соответствующее прошение и стал ждать ареста. Это должно было случиться в течение шести месяцев. Случилось через три с половиной, когда я уже устал ждать. Наверное, они собирали материал, чтобы можно было ко мне придраться пореалистичнее. Обвинили в убийстве. Причем труп якобы нашли после вечеринки, на которой я действительно был. Приводили показания свидетелей. Так что я поверил. Несмотря ни на что! Несмотря на предупреждение! Я поверил, что меня действительно собираются за это осудить. Они потом долго смеялись: «У вас естественная реакция!». А я отказался от вожделенной должности и пошел работать в Центр. Не удивились: «Теряем кадры! Либо в адвокатуру люди уходят, либо в психологи!» Так что, Даня, ни один нормальный судья не даст два года за экономические преступления, даже если очень впечатлен количеством эпизодов. Это госзаказ, побоялись ослушаться императора.

– Кто бы сомневался! – усмехнулся я.

– Но ни один психолог не будет держать два года в Центре пациента, с которым работы на два месяца. Будет добиваться освобождения.

– А госзаказ?

– Даже если госзаказ. К сожалению, не за психологом последнее слово.

На четвертый день половину монитора в центре управления уже занял Кратос.

Я смотрю на живую зеленовато-голубую планету, и высадка на нее кажется все более рискованной. Остается только, как молитву, повторять: «Делай что должно и будь что будет».

Возможно, нам и не дадут высадиться. На орбите висит имперский флот: десять линкоров плюс всякая мелочь, и к нам поворачиваются Иглы Тракля.

Они узнали, конечно, флот захваченной Тессы. Нам посылают запрос:

– Кто вы? Кому принадлежит флот?

– Мы граждане Кратоса, – говорю я. – А это его флот. Мы просим разрешения на посадку.

– Кто говорит?

– Полковник Даниил Данин, командир Тессианского флота.

– Лечь в дрейф.

Мы выключаем двигатели и медленно плывем по инерции.

И тогда я замечаю, чем занимаются имперские корабли.

В верхних слоях атмосферы мечутся сияющие шары цертисов. И кружатся маломощные воронки Тракля, сжигая разреженный стратосферный газ. Идет охота. Саша смотрит на это с ужасом, сжимает кулаки.

– Идиоты!

– В цертиса не так-то просто попасть, – успокаиваю я. – Я все попытаюсь объяснить командиру эскадры. Пока больше ничего сделать не могу.

Саша смотрит на меня чуть ли не с ненавистью. Я отвожу глаза.

– Ты хочешь, чтобы я стрелял по своим?

– Это они свои? Нас всех расстреляют, у нас же у всех Т-синдром!

Он говорит то, о чем думают все Преображенные на моих кораблях.

– У меня тоже Т-синдром, – говорю я. – Надеюсь, что сначала нас выслушают.

– А если нет?

– Тогда погибнем не только мы – погибнет Кратос.

И происходит непредвиденное. Стая цертисов уходит от планеты и устремляется к нам. Странно смотрятся их ломаные траектории, словно положения броуновских частиц, соединенные призрачными светящимися линиями. Я почти не сомневаюсь, что последнее не более чем оптический эффект: цертисы просто исчезают в одном месте и появляются в другом.

Их преследуют, вокруг них вращаются гиперпространственные воронки и сияют потоки аннигиляционного излучения, но не проходит и минуты, как мы оказываемся окруженными их сияющими телами.

– Прогоните от себя эту нечисть! – орет мой собеседник на имперском линкоре.

– Это не нечисть, – отвечаю я. – Цертисы не причинят вам вреда.

Я имею право на это заявление. Я говорил не только с Сашей Прилепко, другие освобожденные мною теосы подтвердили его слова.

– Я буду стрелять! – кричит командир имперцев.

– И уничтожите флот, который я привел для Кратоса?

Молчание.

Тем временем цертисы обходят нас и прикасаются к обшивке кораблей, замирают, словно приклеенные. С имперских линкоров этого не увидеть, зато прекрасно видно мне.

Цертисы начинают уменьшаться в размерах и исчезают вовсе.

– Смотрите! – кричит Юля.

Я оборачиваюсь.

На стене рубки вырастает сияющий шар и срывается вниз. Вращается, вытягивается по вертикали и становится женщиной в длинном платье и со светящимися волосами под белым покрывалом.

Голос скорее звучит во мне, чем раздается в воздухе:

– Мы просим вашей защиты.

Я уже видел эту женщину в своем сне, я слышал этот голос, кажущийся изначальной песней Вселенной.

Какая защита! Нас бы кто защитил! Наши жизни висят на волоске, за нашу свободу никто не даст ни копейки. Как же вы не вовремя!

– Мы даем вам нашу защиту, – говорю я и предлагаю всем последовать моему примеру. Передаю через Преображенных, опасаясь пользоваться устройствами связи. – Сейчас здесь будут представители империи. Вы сможете спрятаться?

Сияющая женщина улыбается и подходит ко мне. Ее ступни не касаются пола.

– Сможем, – говорит она и касается моей руки.

Голова начинает кружиться, ноги становятся ватными, странное ощущение в тыльной стороне кисти: словно что-то всасывается под кожу, но боли нет. Холод сменяет тепло, и то, что слилось со мной, растворяется в крови и течет по сосудам к сердцу. Тело цертиса истончается, становится прозрачным, и вот уже его нет.

Я окружен белым сиянием, но и оно бледнеет и наконец гаснет. Слабость уходит, ощущение невиданной полноты и силы: горы сверну.

Саша, усмехаясь, смотрит на меня:

– Ну как? Я ведь тебе не все рассказал. Береги теперь своего цертиса!

– Где цертисы? – запросили имперцы.

– Улетели, – весело ответил я. – Можете послать корабль, чтобы он облетел вокруг нашего флота. Это вас убедит?

– Убедит.

Битый час мы наблюдали за полетом трех кораблей-шпионов, пока наконец к нам не пристыковался имперский бот.

В центр управления, склонив голову в дверях, зашел высокий незнакомый офицер, судя по нашивкам, полковник. Значит, командующий флотом остался на линкоре. Ну, конечно, много чести. Подумаешь, привести Тессианский флот!

На рукаве – изображение возрождающегося из пепла феникса – символ империи. Ну, наконец-то дома, подумал я.

– Кто здесь главный? – осведомился он.

– Я, полковник Даниил Данин, – сказал я. – С кем имею честь?

– Полковник Григорьев, – буркнул офицер. – Вы находитесь в розыске по обвинению в предательстве, господин Данин.

– Я не бегу, – заметил я.

– Вы арестованы.

Я обернулся к Юле.

– Принимай командование!

Она умоляюще посмотрела на меня.

– Думаю, что это ненадолго, – сказал я и сделал шаг вперед.

Отдал полковнику Иглу Тракля. Он с нескрываемым удивлением уставился на это оружие. Даже в имперской армии не так часто видят его ручные образцы.

– Поддерживай связь с Германом Марковичем, – сказал я Юле. – Он сможет дать дельный совет.

Григорьев поднял глаза, посмотрел на меня, потом на Юлю.

– Здесь генерал Митте? Он пропал на Тессе две недели назад.

– Он с нами.

– Я могу с ним связаться?

– Конечно.

Не знаю, о чем он говорил с Германом, но после этого разговора стал много любезнее.

– Пойдемте, полковник. Надеюсь, все скоро выяснится.

Я сижу в комнате рядом с гауптвахтой линкора «Святой Владимир» имераторского флота Кратоса, что вызывает не самые приятные ассоциации. Напротив меня военный следователь, зовут Петр Яковлевич. Он довольно молод, но всеми силами пытается доказать собственную значимость, что меня откровенно смешит. Наверняка младше по званию.

От его перстня связи отделяется маленький серебряный шарик и плывет ко мне. Я беру его из воздуха.

– Это постановление о допросе, – поясняет следователь. – Ознакомьтесь.

Я смотрю текст. Даже придраться не к чему! Дано командиром эскадры генералом Хлебниковым. Имеет право, здесь он высшее должностное лицо.

Это куда больше напоминает нормальную юридическую процедуру, чем безобразие, происходившее на Светлояре, и я несколько успокаиваюсь. Даже если Владимир Страдин чувствует себя настолько прочно, чтобы засадить героя, приведшего на Кратос Тессианский флот, при нормальном ходе процесса у меня год в распоряжении, а за год уж точно кто-нибудь умрет: либо я, либо принц, либо ишак, либо господин Страдин.

Все-таки расстрелять человека без суда и следствия можно только на достаточно большом расстоянии от Кириополя, даже если у него Т-синдром.

– Устройство связи снимаем, – говорит следователь. – Сюда.

Я кладу перстень на стол. Снова ужасное ощущение глухоты, как на «Святой Екатерине», только теперь я чувствую, что легко пробью его без всякого устройства связи. Это уже не стена между мной и Вселенной, это легкая дымка. Достаточно коснуться энергии Аджны, и она растворится.

– Пересядьте в кресло и наденьте это, – Петр Яковлевич кладет передо мной простое кольцо из темного металла, украшенное маленьким фениксом, чуть темнее самого кольца.

Я усмехнулся. Кольцо отдаленно напоминает императорское или кольцо Принца Империи, те, конечно, из золота и с рубинами, но феникс тоже присутствует.

Беру кольцо, пересаживаюсь в кресло, до отвращения напоминающее зубоврачебное.

Мне нечего скрывать, кроме того факта, что люди на моих кораблях почти поголовно заражены Т-синдромом. Тогда нам точно не дадут посадку. Эй, цертис! Ты случайно не умеешь обманывать допросные кольца? Как бы мне это скрыть, при этом честно выложив остальное?

– Вместо устройства связи? – спрашиваю я следователя.

– Все равно. Главное, чтобы плотно охватывало кожу.

– Хорошо.

Кольцо довольно большое, с безымянного спадает, честно натягиваю на средний. Я бы мог плюнуть на эту процедуру и переместиться отсюда на любой из своих кораблей, да хоть на Кратос. Я бы мог разнести эту посудину к чертовой матери без всяких Игл Тракля, я чувствую себя сильным, как никогда! Но не за тем я привел сюда Тессианский флот, не затем вернулся на осудивший меня Кратос. Я хочу оправдаться и получить прощение, ежели в чем виновен. Мне надо проявить добрую волю, что я и делаю.

– Руку на подлокотник, – говорит следователь.

Холодный металл касается ладони, из подлокотника выстреливает белый пластиковый шнур и обхватывает запястье, растекается широкой манжетой.

– Без этого можно было обойтись, – замечаю я.

– Так надо, – говорит Петр Яковлевич.

– Хорошо.

– Теперь расслабьтесь.

Тело наливается слабостью. Допросное кольцо теплеет и, видимо, начинает работу. Интересно, я пойму, какую именно информацию оно из меня качает?

Пойму. Внешний мир почти исчезает, и перед глазами сменяются картины моей жизни на Светлояре. Никакие тормоза не работают вообще. Я спокойно и как-то отстраненно понимаю, что ничего не смогу скрыть. Краем глаза вижу, как Петр Яковлевич улыбается в усы, выслушивая мои шуточки в адрес императора, и в конце концов чуть не прыскает со смеху.

Доходим до моего первого ареста и сцены расстрела, я снова чувствую пластиковые наручники на запястьях и ствол дерева за спиной.

Следователь хмурится. Картинка застывает и не желает меняться дальше.

– Что-то не так? – спрашиваю я.

– Блокировка, – говорит следователь.

Я пытаюсь развести руками (не получается, одна привязана), пожимаю плечами, имея в виду, что я тут ни при чем.

– Верю, – кивает он. – В предательстве вы невиновны. Вы пока отдыхайте, я доложу результат начальству. Потом снимем блокировочку.

Я прикрываю глаза и пытаюсь освободить голову от мыслей. Не получается. Проклятая желтая обезьяна, о которой ни в коем случае нельзя думать!

– Т-синдром был доказан? – как ни в чем не бывало спрашивает следователь.

– Он очевиден, – лениво думаю я.

– Я не заметил никаких явных признаков Т-синдрома, по крайней мере в том, что мы просмотрели. Он не мог быть причиной вашего первого ареста.

– Значит, знает, что это, – думаю я. – Был третий уровень секретности.

– Уже никакой, – замечает Петр Яковлевич. – Шила в мешке, знаете ли… Кстати, если у вас Т-синдром, почему вы не с метаморфами? Почему привели флот?

– Преображенные обладают свободой воли. Большинство из них с теосами только потому, что здесь им грозит смерть.

– А вы?

– Для меня важнее Кратос.

Открывается дверь. Следователь вскакивает и вытягивается по струнке.

– Здравия желаю, Ваше превосходительство!

В камеру входит дородный человек с обильной сединой в волосах, грубоватыми чертами лица и умными глазами. Генерал Хлебников, понимаю я. Кажется, я где-то видел его фотографию.

– Полковник Данин невиновен в предательстве, – торопливо докладывает следователь. – Более чем невиновен.

Генерал кивает.

– Получил ваш доклад, Петр Яковлевич. Мы уже оформили отвод обвинения и отослали на Кратос. А что же может быть более?

– Я впервые вижу человека, который под допросным кольцом говорит, что для него важнее Кратос!

– Чего важнее?

– Собственной жизни.

Генерал усмехается, кивает.

– Идите, Петр Яковлевич, а мы с молодым человеком поговорим.

– Ваше превосходительство, с момента фиктивного расстрела на Светлояре информация заблокирована. Разве мы не будем снимать блокировку и продолжать допрос?

– Нет, не будем.

Генерал тяжело опустился на стул рядом со мной.

– Получен личный императорский приказ срочно прекратить все допросы, – продолжил Хлебников. – Парень обладает информацией, к которой ни у кого из нас нет допуска. Мы, похоже, и так узнали лишнее. Иди!

– Да, Святослав Игоревич.

Следователь торопливо вышел, а генерал склонился ко мне.

– Эх! Попало мне из-за тебя, парень. Что же ты молчал про уровень секретности?

– Для меня это новость, Ваше превосходительство.

– А вот и врать начинаешь. Петька на тебя не жаловался. Допросное кольцо-то у тебя на пальце, а сигнал ко мне приходит, на устройство связи. А ты думаешь одно, а говоришь другое. Пятый уровень секретности, значит? – он усмехнулся.

– Это уровень секретности моего дела, не знаю почему.

– Ладно-ладно, снимай игрушку. Сам-то сможешь или совсем ослабел?

– Смогу.

Я стянул с пальца кольцо и отдал Хлебникову. Он освободил мне запястье от манжеты.

– Ваше превосходительство, император подтвердил отвод обвинения?

– А куда ему деться, парень? Процедура-то гласная.

Спустя несколько часов я управлял вхождением Тессианского флота в стратосферу Кратоса. Нам дали посадку!

Ковровой дорожки не постелили, но журналисты умудрились просочиться к кораблям через считанные минуты после приземления. Пожалуй, это хорошо. Огласка мне на руку. Обвинение снято, но это только первый слой правды. Есть и второй: у меня Т-синдром, и императору об этом известно. Очевидно, не ему одному. Я подумал, что наверняка есть и третий слой правды, и четвертый, и пятый…

Близится вечер. Рыжее солнце клонится к закату, тепло, легкий ветер шевелит волосы.

Кратос…

Дом. Родина. Как ты меня примешь? Как ты примешь всех нас? Как ты примешь обреченных, вернувшихся к тебе?

Больше всего я боюсь, что нас засадят в карантин, и я ничего не успею сделать. Я бы на месте Страдина поступил именно так. Мы явились с зараженной планеты. Хорошо если ему хватит выдержки сгоряча не спалить здание, где нас запрут.

– Сделайте заявление для прессы! – орет ближайший журналист.

– Я прошу немедленной аудиенции у императора, – говорю я. – У меня есть для него информация, которая слишком важна, чтобы медлить. Речь идет о судьбе империи.

– Что вам стало известно?

– Я скажу об этом только императору.

Интересно, чего он испугался, когда велел прекратить допрос?

На перстень связи упал репортаж о моем прибытии, я иду к дверям космопорта и одновременно смотрю на себя со стороны и слышу свой голос. Рядом со мной Юля, Герман, Саша Прилепко, Анатоль. Следом идут остальные. Когда двери разъехались в стороны, я уже просматривал первую статью о нашей посадке, поражаясь оперативности журналистской братии.

Космопорт Кратоса построен добрых три сотни лет назад, когда корабли еще шумели, загрязняли воздух и доставляли прочие неприятности, так что до столицы от него километров сто. И никаких строений ближе чем в пятнадцати километрах, кроме оборудованных мест для посадки гравипланов и вертолетов, центра управления и самого здания космопорта – только лес и поля.

Перед выходом из здания всегда многолюдно, огромная площадь заполнена воздушным и наземным транспортом. Но сегодня она напоминает море в наивысшей точке прилива или реку, вышедшую из берегов.

Я шагнул на тротуар перед площадью и едва подавил в себе желание тут же остановиться. На каждом втором гравиплане – феникс, возрождающийся из пепла. Нас ждут.

От ближайшего гравиплана отделились двое, одетые столь строго и серо, что у меня не возникло ни малейшего сомнения в наименовании ведомства, которому они имеют честь служить.

– Господин Данин?

Я кивнул.

– Вы пойдете с нами.

С его кольца стек серебристый шарик, я взял его из воздуха и убедился в их полномочиях сотрудников службы безопасности Кратоса. Ордера на арест послание не содержало, однако я сказал:

– Да, конечно.

Обернулся к своим людям и через устройство связи попросил не сопротивляться. Они усмехались горько и разочарованно. Да, я понимаю. Из тюрьмы в тюрьму, только семь дней свободы.

– Ждите! – приказал я.

Ждите! Верьте! Надейтесь! Мы еще успеем стать изгоями без права обжалования приговора.

Улыбнулся Юле, кивнул Герману и Саше.

– Все в порядке.

Открылась дверь гравиплана, первым вошел один из службистов, я последовал за ним, сиденье почти не прогнулось подо мной – аскетическая традиция военного ведомства. Рука коснулась грубоватого черного дерматина. Второй службист сел рядом и захлопнул дверь.

– Куда летим? – насмешливо спросил я, когда мы оторвались от земли.

Они выдержали долгую паузу. Вряд ли с садистской целью. Скорее получали информацию через устройства связи.

– Государь согласился принять вас, – наконец сказал службист справа от меня.

Я вознес короткую молитву. Слава богу! Первый раунд моей сумасшедшей игры ва-банк я выиграл.

Император Владимир Страдин предпочитает давать аудиенции в кабинете с массивным дубовым столом, старинными креслами, позолотой на стенах и знаменем империи. По-моему, традиция отвратительная. Я чувствую себя не в своей тарелке и с тоской вспоминаю Анастасию Павловну, принимавшую визитеров в саду и вершившую государственные дела во время прогулки.

Страдин одет скромно, без шитья, золота и прочих украшений, что откровенно контрастирует с роскошной обстановкой кабинета. Император прям, спокоен, только руки, сжатые в кулаки, лежат на столе. Я никогда не понимал, что он за человек, искренен он или играет. Лицо самое обычное, вытянутое, с длинным носом, тонкими губами, маленькими, глубоко посаженными глазками – тысячи таких лиц. Не красив, не некрасив. И всегда спокоен и уравновешен, как транспортный корабль под охраной флота. Наверное, это хорошо для императора, но я не вижу, кто он на самом деле, что думает, чего хочет. Где та искра внутри него, что зовется душой? Она у него есть?

Он предлагает мне сесть. Стул с гнутыми ножками и без подлокотников кажется крайне неудобным. На белом знамени Кратоса за креслом Страдина расправил крылья багровый феникс, восстающий из пепла.

Император внимательно смотрит на меня. Эта встреча потребовала от него определенной смелости, он знает, что у меня Т-синдром. Но при всем моем сдержанном к нему отношении надо признать, что ни дураком, ни трусом он никогда не был.

– Я вас слушаю, – говорит Страдин.

– Я бы хотел, чтобы этот разговор остался между нами, по крайней мере, пока вы не решите, что эта информация требует огласки…

– Нас не подслушивают.

– Государь, люди, зараженные Т-синдромом, обладают свободой воли. Автоматически зачислять их всех во враги империи – это ошибка, которая может слишком дорого обойтись. Я видел, на что способны теосы, людям не выстоять одним. Преображенных лучше иметь сторонниками империи, тем более что это возможно. Многие из них оказываются на стороне врагов империи только потому, что здесь им грозит смерть. Если не прекратятся убийства Преображенных, Кратос погибнет.

– Было всего несколько таких расстрелов, и во всех случаях для них были другие основания, кроме болезни, – заметил Страдин. – Господин Данин, сколько зараженных на Тессианском флоте?

– Они не представляют опасности. Через рукопожатие это не передается.

– Сколько?

– Не знаю.

– Вы привезли на планету сотни смертельно больных людей, Даниил Андреевич, и даже не знаете, сколько.

– Эти «смертельно больные» могут спасти империю. И больше никто.

– Так же легко они ее погубят.

– Я понимаю ваш страх, государь. Я слышал о том, что с Т-синдромом не живут больше года, но ни разу не видел тому доказательств.

Сказал и тут же вспомнил странную смерть теоса в доме Алисии. Видимо, Страдин заметил мою неуверенность, уголок тонкогубого рта чуть сместился вверх, изображая намек на усмешку.

– Увидите, – сказал император.

– Быть может, но это не все. Была совершена еще одна ошибка: убийства цертисов.

Императорские брови поползли вверх, но скорее презрительно, чем удивленно: «Ах, так!».

– Преображенные, вступившие в контакт с цертисами, как правило, не переходят на сторону метаморфов, – упрямо продолжил я. – Цертисы не вызывают Т-синдром, напротив, они могут сделать болезнь менее опасной для окружающих.

– Факты говорят о другом.

– Мы пользуемся разным набором фактов. Я доверяю исследованиям, которые велись под эгидой имперской безопасности, но вряд ли ученым удалось поймать цертиса, – я усмехнулся. – А я был на зараженной планете и видел все воочию. Теосы прививают Т-синдром насильно, под видом перерегистрации счетов. Да, большинство зараженных принимают их сторону, но в основном из-за политики Кратоса. Кроме того, они попадают в зависимость от метаморфов. Тот, кто сильнее духом, не принимает новой власти, несмотря на болезнь. И еще это значит, что самопроизвольное распространение Т-синдрома не происходит или происходит слишком медленно, иначе зачем столько усилий по введению возбудителя?

Теперь для Страдина настала очередь усмехаться.

– Вы, наверное, боитесь, что я соберу всех ваших людей в одно место и спалю из Иглы Тракля? Успокойтесь! Если бы только вы! Я не могу сжечь пятую часть населения Кратоса!

– Так значит…

– Значит. У нас теперь другие методы. Мы держим ситуацию под контролем. Коды биомодераторов всех метаморфов хранятся в специальной базе данных. Знаете ли, Федор Тракль изобрел много интересного. Недавно в одной из его тетрадей нашли идею микроскопического устройства, вызывающего аннигиляцию и искривляющего пространство настолько, что излучение минимально. Практически не опасно для тех, кто находится рядом, человек просто исчезает. Управление дистанционное, через биомодераторы. Так что вам тоже предстоит нечто вроде регистрации.

– Понятно.

Я хотел было возмутиться, спросить что-нибудь про отказ, но мне был слишком ясен ответ. Если мы пришли с добрыми намерениями – должны подчиниться.

– Очень хорошо, – сказал император. – В случае перехода на сторону противника устройство активизируется. Ваша идея относительно армии метаморфов против метаморфов показалась мне интересной. У вас есть подробный отчет?

– Да, конечно.

От моего перстня отделился серебристый шарик и поплыл к Страдину. Он взял его из воздуха.

– Здесь и проблема цертисов, – заметил я. – И еще я взорвал электростанцию Версай-нуво, там извинения перед народом и императором, все, что должно.

Страдин усмехнулся.

– На вражеской территории. Зря вы настолько не доверяете мне, Даниил Андреевич. Я вовсе не собираюсь искать предлог для вашего осуждения. Меня ввели в заблуждение относительно вас, и я рад, что все выяснилось, едва ли меньше, чем вы.

Это было сказано так проникновенно, что я чуть не поверил. Только не сходились концы с концами, да и не верю я в добрых малоосведомленных царей.

– Прошу вас забыть это досадное недоразумение, – сказал император. – Тем более что мы собираемся сражаться против общего врага.

– Да, государь. Я уже забыл.

И тут же живо представил пластиковые браслеты на запястьях и дерево за спиной. Не забыл! И никогда не забуду!

Страдин, конечно, уловил фальшь, но и бровью не повел.

– У меня к вам предложение, – сказал он. – Второе кольцо империи пока свободно, а мне бы хотелось иметь помощника и, возможно, преемника. Если вам удастся создать армию метаморфов – оно ваше.

Сказать, что у меня челюсть упала на грудь и глаза округлились – это значит, ничего не сказать. Я просто потерял дар речи.

Император улыбался, любуясь реакцией, а я пытался взять себя в руки и заставить ровно дышать.

– Вы хотите назначить меня принцем империи? – наконец спросил я.

– Я обдумываю этот вопрос.

– Но это невозможно! У меня Т-синдром.

– Грядет большая война, и неизвестно, кто уйдет раньше. Если это буду я, думаю, вы сможете выбрать достойного преемника.

– Спасибо, государь.

– Это не все. Не знаю, что могут значить чины для человека, больного Т-синдромом, но для того, чтобы командовать эскадрой, вы должны быть минимум генерал-лейтенантом. Завтра получите патент.

Поразить меня больше уже было невозможно, так что я только смог пробормотать:

– Благодарю, государь.

Император встал проводить меня. Возле двери улыбнулся и почти положил мне руку на плечо – ладонь замерла в сантиметре.

– Спасибо вам за Тессианский флот!

Я кивнул.

У дверей меня ждали. Те же двое службистов.

– Вы пойдете с нами, Даниил Андреевич.

Я пожал плечами. Пожалуй, эти господа стали любезнее, но я не сомневался в цели нашего путешествия.

Я думаю о господине Страдине и методе кнута и пряника. И то и другое от Владимира Юрьевича имеет поистине имперские масштабы. Правда, пряник он только посулил, зато кнут совершенно конкретен. Мы приближаемся к зданию службы безопасности Кратоса.

Центральный офис СБК находится в непосредственной близости от императорской резиденции и построен в форме додекаэдра, многогранника, составленного из правильных пятиугольников, на одной из таких граней и стоит здание. Похоже на мину на подступах к священному сердцу империи.

Приземляемся на площадку внутри внешнего огороженного периметра, проходим через шлюз во внутренний периметр. На проходной меня дважды прогоняют через детектор запрещенных предметов и дважды обыскивают.

Наконец, заходим в здание и спускаемся вниз, в подвал. Там внизу – лаборатории.

Интересно, по какому принципу работает страдинский кнут? Только ли предательство может стать причиной для активизации устройства, которое мне собираются имплантировать? Что еще? Прекрасный способ легко и без усилий уничтожить всех Преображенных. Чего боится император? Потерять власть после нашей победы? Того, что мы восстанем против него? Зачем, если мы и так обреченные?

Еще открыт путь к отступлению, еще можно отказаться. Может быть, смогу вырваться, двое службистов не соперники. Но тогда уничтожат остальных, тогда Страдин даст тот самый залп из Иглы Тракля, которого я так опасаюсь и возможность которого он отрицает.

Перед нами растаяла матовая дверь одной из лабораторий – я отметил, что технологии здесь выше, чем на Тессе, – и шагнул внутрь.

Нас встретил невысокий молодой человек, видимо врач.

– Добрый день! Проходите!

Удивления не выразил и вопросов не задал, значит, предупрежден. От перстня одного из моих провожатых отделился серебряный шарик и полетел к нему. Молодой человек взял его, кивнул и обернулся ко мне.

– Господин Данин, расстегните, пожалуйста, рубашку и идите сюда.

Мы оказались в маленькой комнатке, отделанной зеленым кафелем. У дальней стены кресло, похожее на допросное, и шкаф с непрозрачными дверцами.

– Отвернитесь, пожалуйста!

Я послушался. За спиной раздался щелчок, потом еще один. Вероятно, открывали кодовый замок.

Врач поднес инъектор к той точке на груди, за которой находится сердце и чакра Анахата, что позволяла мне вытаскивать людей чуть не с того света, чакра любви и милосердия.

Боли практически не было, только дискомфорт где-то в районе сердца, ощущение чужеродного тела размером с булавочную головку. Или я выдумываю, и почувствовать это невозможно?

– Теперь немного об устройстве, – сказал сотрудник Центра. – Оно крепится к основанию предсердия, и вы будете его чувствовать, потому что не должны забывать о нем. Устройство входит в контакт с вашими биомодераторами и может работать в режиме допросного кольца. Это не значит, что вы должны жестко контролировать свои мысли. Случайные спонтанные желания не смогут вам повредить. Решение об аннигиляции будет приниматься только на основе серьезных данных, доказывающих факт предательства.

Я молчал. Значит, еще и идеальный шпион! Эта штука практически сводила на нет всю привлекательность страдинского пряника.

– Вы поняли? – спросил врач.

Я кивнул.

– Да, я понял.

– Хорошо, можете идти.

Я получил генеральский патент на гербовой бумаге с радужными фениксами, почти такой же, как постановление о моем аресте, даже подписанный той же рукой. Так я перепрыгнул через два класса табели о рангах.

Я навестил родителей, ни словом не обмолвившись ни об одном из страдинских «подарков», промолчал бы и о генерал-лейтенанте, да об этом уже было объявлено. Затем выяснил, что с остальными моими людьми, и снял квартиру неподалеку от университетского городка.

Пока все шло нормально, если, конечно, можно считать нормальной установку всем Преображенным таких же «устройств». Но пока все живы.

Только к полуночи я добрался до дома и остался наконец один.

Квартира на пятнадцатом этаже, за окном видны огни студенческого городка и темный городской парк. Несмотря на сумасшедшие последние сутки, я нисколько не чувствую себя усталым.

Сам по старинке вскипятил себе чай, заварил по всем правилам, сел у окна с видом на университет. Сколько я так просижу? Заснуть не смогу, можно не пытаться. Надо действовать и прямо сейчас, ночь – лишь досадная помеха.

И тут меня обожгла мысль, которая несколько часов была прочно упрятана в подсознание. Цертис! Инопланетное существо, живущее в моем теле. И меня охватила паника. Если я об этом подумал – значит, это стало известно службе безопасности.

Я коснулся рукой окна и тут же отдернул ладонь, опасаясь расплавить стекло. Кисть руки окружает знакомое белое сияние. Оно стекает с пальцев и падает на пол серебряным потоком, и вместе с ним уходит энергия. Подступает слабость. Сияние вырастает, поднимается и превращается в женщину, которая с каждой секундой становится все материальнее. И наконец серебряная нить, связывающая цертиса и меня, истончается и исчезает. И мир меркнет.

Утро. Солнечный свет бьет сквозь огромные окна, украшенные по верху палевыми витражами в стиле японских ширм. Сажусь на кровати и не сразу понимаю, что я дома, в снятой накануне квартире. Рядом сидит цертис и улыбается.

– Доброе утро, Даниэль, – поет она в моей голове.

Я знаю, что понятие пола к цертису неприменимо, но раз уж ему угодно быть женщиной – пусть будет «она».

– Сколько я был без сознания?

– Ты спал. Четырнадцать часов.

Устройство связи услужливо подсказало время: три часа пополудни. Я вскочил с кровати и бросился одеваться. Цертис насмешливо смотрит на меня.

– Куда ты торопишься?

– Это же ужасно! Я потерял столько времени!

– Успокойся, тебе надо было выспаться.

Я посмотрел на цертиса и вдруг понял, кого она напоминает. Я был когда-то на Старой Земле. Там, в Риме, в храме Святого Петра есть скульптура Микеланджело: юная Мадонна, обнимающая мертвого Христа. Если бы распятый ожил и лицо Богоматери озарила улыбка – это была бы моя цертис.

– Ты очень красивая, – сказал я.

– Ничего не бойся, – улыбнулась она. – Нас не услышат. Это я поставила блок на твою память после Светлояра. Микроаннигилятор тоже можно заблокировать.

– Значит, я свободен?

– Разве ты не был свободен? Или ты собирался предать?

– Нет.

– Тогда ничего не изменилось.

– Я бы не хотел, чтобы им стало известно о тебе.

– И не станет. Мысли и слова можно скрыть, но предательство полководца скрыть нельзя. Я не знаю, сработает ли тогда микроаннигилятор. Об этом знает только Теодор Тракль.

– Федор Тракль умер более века назад, – заметил я.

– Что есть смерть?

Я не расположен вести философские разговоры.

– Лучше расскажи о цертисах, – попросил я. – Кто вы?

– Ты думаешь, что этот вопрос легче, чем вопрос о смерти?

– Я постараюсь понять.

Она встала, взяла мою руку, и меня пронзило непонятное чувство, которое мне уже приходилось испытывать: то ли боль, то ли наслаждение, то ли смутное воспоминание о чем-то прекрасном и навсегда утерянном. Оно напоминает дежавю и возникает внезапно, в любой момент, в любой обстановке, и так же неожиданно исчезает непонятно куда. И теперь передо мной словно приоткрылись небесные врата.

Мы пошли на кухню.

– Закажи себе обед, – сказала она. – Это долгий разговор.

Я коснулся рукой панели управления доставкой еды, и устройство связи запросило яичницу с колбасой и кофе. Через несколько секунд заказанное блюдо уже дымилось на подносе. Я перенес его на стол и вопросительно посмотрел на цертиса.

– Мне не надо, – улыбнулась она.

– Так кто вы?

– Человечество давно знает о нас. Древние евреи называли нас ангелами, греки – богами, китайцы – духами, японцы – ками. Мы направляли, поддерживали и оказывали покровительство. Теперь нас называют цертис и считают почти равными себе, всего лишь инопланетянами. Это не совсем так. Да, мы живем не только на Земле, мы живем во Вселенной. Но и Старая Земля, и Кратос, и Тесса, и Дарт, и другие песчинки мироздания так же дороги нам, как и все остальные.

– В это трудно поверить.

Она пожала плечами.

– Я не требую веры. Ты спрашивал.

– В чем ваша цель?

– Мы сами – цель. Человек может стать цертисом более того, он должен им стать.

– Метаморфы? Они и есть будущее человечество?

– Нет. Они те, кто перестали быть людьми, но не смогли стать нами. Это тупиковый путь.

– Значит, не болезнь?

– Мы не знаем причины. На протяжении веков цертисами могли стать единицы. Прежде чем спасать человечество, ты должен понять, что произошло.

– Человечество нуждается в спасении? Т-синдром смертелен?

– Что есть смерть? – улыбнулась она. – Мы опять пришли к этому вопросу.

– Исчезновение, – сдался я.

– Тоже не определение, – сказала она. – Но я понимаю, что ты имеешь в виду. Да, нам известно несколько таких случаев.

– Где мне искать причину?

– Думай. У нас есть предположения, но я пока умолчу о них, чтобы ты не был связан. Может быть, ты заметишь то, что мы пропустили.

– Как я могу заблокировать микроаннигилятор?

– Просто пожелай. Часть меня осталась в тебе. Представь, что твое сердце окружает светящийся шар, и они ничего не услышат.

Яичница давно уничтожена, на дне чашки остыли остатки кофе.

– До свидания! – сказала цертис.

И ее образ стал расплываться и исчезать, пока вся комната не наполнилась серебристым сиянием, которое вскоре поблекло и угасло совсем.

Процесс «регистрации» шел медленно, выпускали по нескольку десятков человек в день, так что я получил короткую передышку и решил навестить моих столичных знакомых.

Первым в списке был мой друг поэт Никита Олейников. Я ничего не знал о его судьбе с момента ареста Хазаровского.

Но связаться с Никитой не составило никакого труда, и я порадовался, что с ним все в порядке.

– Не совсем, – сказал он. – Я переехал, увидишь. Залетай сегодня вечером.

И он сбросил мне на устройство связи адрес и карту.

Новое жилище поэта представляет собой грязную мансарду в бедной части Кратоса.

Олейников шутовски кланяется:

– Добро пожаловать, Ваше превосходительство!

Я медлю, пораженный нищетой обстановки.

– Ну, что стоишь? Заходи! – говорит он и разводит руками. – Как видишь!

Никита высок, грузен, широкоплеч – гора, а не человек. И голос под стать – громовой, почти шаляпинский. Крупные черты лица, крупный нос, большие руки. Волнистые волосы до плеч, никогда не знавшие косы и банта и, по-моему, нерегулярно встречающиеся с расческой – обычай вольнолюбивой богемы.

Над письменным столом два портрета: парадный портрет покойной императрицы и портрет Леонида Хазаровского в полный рост. На последнем опальный вельможа – еще блистательный царедворец в роскошном придворном платье и с тростью. Высокий лоб, брови вразлет, карие глаза, правильный тонкий нос, чуть пухлые губы. Красив, чертяка! Анастасию Павловну можно понять.

Посреди убогой мансарды портреты кажутся иконами, украденными из соседнего храма.

– Ты часом свечки перед бабой Настей не жжешь? – интересуюсь я.

Никита поднимается в полный рост, выпрямляется и делается столь страшен, что я отступаю на шаг.

– Она тебе не «баба Настя», а Великая Императрица Анастасия Павловна! – гремит он.

Я кивнул.

– Она и для меня Великая Императрица. Просто пока была жива, я от тебя только «баба Настя» и слышал. Извини.

– Дурак был, – сказал Никита. – Пока имеем – сам знаешь. Ты садись!

Он тяжело опустился напротив меня, и на столе возникла бутылка красного вина и два сомнительной чистоты бокала, извлеченные из-под стола вместе с бутылкой.

– Тессианское? – поинтересовался я.

– Обижаешь. Настоящее венгерское. Со Старой Земли. У меня еще две бутылки – берегу для таких случаев.

Выпили.

– Двадцать человек по делу арестовано, – сказал Никита. – И, думаю, этим не кончится.

– По делу Хазаровского?

– Естественно. А по какому же?

– А тебе-то что? Ты ни бизнесом, ни политикой никогда не занимался.

– Поэту невозможно уцелеть, когда стреляют в каждого второго[1], – процитировал Никита.

Не дожидаясь меня, выпил еще.

– Хазаровский человек был, понимаешь? Человек! Нет, не ангел, я не утверждаю. Может, себе в карман и клал. Как дела ведут в колониях – сам знаешь. Но Леонид Аркадьевич не только под себя греб, он не только брал – он отдавал. Науку финансировал, образование, литературные премии учреждал, художников подкармливал. А этому ничего не надо! Ладно, поэты. Мы, допустим, люди бесполезные. Но при нем скоро академиков по чердакам расселять начнут. Ты слышал когда-нибудь, чтобы он что-нибудь хорошее сделал? О злоупотреблениях слухи ходили, было. А о благотворительности что-то нет. Зато теперь поют коллективные гимны! Вместо молитв! По пять намазов на день!

– Народ его любит, – заметил я.

– Народ – это коллективный мазохист, – сказал Никита. – Ради иллюзии защищенности он готов позволить сделать с собой все что угодно. Только иллюзии, заметь! Нет никакой надежной твердой руки господина Страдина – одна пропаганда. И колонии теряем одну за другой, и терроризм, и война, и беднее стали, что бы там ни говорили, – он обвел глазами убогую обстановку. – Вот, смотри, очевидное доказательство. А ты встречался с этой сволочью! Смиренно просил аудиенции!

И он выпил еще, видимо, намереваясь уговорить бутылку в одиночку.

– Я не со сволочью встречался, а с императором, – заметил я. – И Тессианский флот привел Кратосу, а не господину Страдину. Я империи служу, а не тому, кто сидит на троне. Есть родина, понимаешь?

– Ох! – простонал Никита. – Второй Хазаровский! Тоже все говорил, да я – патриот, да я не хочу эмигрировать, да родину не унесешь на подошвах сапог! Его же предупреждали – беги. За полдня, за час, за четверть часа. Нет! Мы Родину любим. Ах, Великий Кратос! На тебе веревочку, на тебе мыло, подвесь меня, любимый, на солнышке! Или под нож, или под топор – тоже выход. И станет небо голубым от нашей крови голубой![2].

– Станет, – серьезно сказал я.

Никита шумно вздохнул и возвел глаза к небу.

– Вы неисправимы, Ваше превосходительство! И где теперь Хазаровский? Нет его!

– Почему же нет? Вроде жив пока.

Я допил вино и вылил себе остатки.

Никита кивнул, наклонился под стол и извлек оттуда бутылку водки «Страдинка».

– Никогда бы не стал пить эту гадость, да дешевая, – сказал он и плеснул себе в бокал из-под вина. – Да, жив пока. Но это ненадолго. Не дадут ему выйти оттуда, несмотря на все заявления о том, что у него нет политических амбиций и после тюрьмы он намерен заниматься исключительно благотворительностью. Как только шумиха спадет – так и придушат тихонько, а потом объявят об инфаркте, и никто не поморщится. Что, заткнешь меня, Ваше превосходительство? А, патриот?

– Не заткну. Любить Родину не значит льстить ей. Но ты преувеличиваешь, по-моему.

Он опрокинул бокал и налил еще.

– Ты наливай, Данька. Ничего, пить можно.

Я последовал его примеру.

– Преувеличиваю, говоришь? – усмехнулся он. – А сам-то? Я слышал, тебя чуть не расстреляли.

– У меня Т-синдром.

– Я в курсе. А когда он начался?

– Уже после этого, на корабле.

– Вот-вот. И откуда же о нем узнали?

– Вероятно, есть какие-то косвенные признаки, по которым можно поставить диагноз раньше, чем болезнь начнет проявляться в полной мере.

– Есть такие признаки: цертис неподалеку летал, свечение углядел кто-нибудь или обожженное дерево, где ты на него опирался. Только по косвенным признакам не расстреливают. По косвенным признакам задерживают и назначают разбирательство. Я видел эти дела. Вот если бы тебя сразу на корабль погрузили без всяких фиктивных казней – было бы все путем. А так – нестыковочка.

– И что ты об этом думаешь?

– Думаю, что в твоем деле были подложные показания. И твой Т-синдром здесь вообще ни при чем. А потом подлог выяснился, и Страдин решил повременить. Вот так.

Я выпил водки и закусил ломтем черного хлеба.

– И кто, ты думаешь, на меня донес?

– Это тебе лучше знать. Но вот что могу сказать совершенно определенно: Страдин обрадовался этому доносу, как дару небес, и тут же за него схватился. На кой черт ему оппозиционный губернатор! И расстрелять тебя побыстрее, думаю, тоже его идея. Только заступился кто-то или скорее подлог стал известен, пусть даже в узком кругу.

– Можно было просто не назначать меня губернатором. Прислать своего.

– Слишком явная несправедливость. Ты же все это начинал. Твоя планета.

– Казнь все равно выглядит большей несправедливостью.

– Не скажи. Предательство есть предательство. Главное, чтобы народ поверил. И оправдываться будет некому.

– Ну, может быть, – сказал я. – Не сходится только одна деталь. У моего дела пятый уровень секретности.

– Какой? А ты не путаешь?

– Вряд ли.

– Ну-у, тогда не знаю. Но Т-синдром уж точно ни при чем.

Мы расслабились, закурили. Никита перекочевал на диван и улегся на подушки. В сигарете – марихуана.

– А знаешь, – сказал он. – У меня страдинский портрет тоже есть. В нужнике. Тебе не надо?

– Пойду, полюбуюсь.

Светлый образ Владимира Юрьевича имеется здесь в двух экземплярах: один в виде дешевого печатного плаката над бочком, и второй – на внутренней стороне унитаза. Я подумал, что перевод голографического изображения на керамику стоил Никите немалых денег, которые можно было бы потратить на жилье. Но видимо, удовольствие каждый день испражняться на императора оказалось для Никиты ценнее.

– Съезжай отсюда, – сказал я на прощание. – Я перевел тебе деньги.

Никита поморщился. Вероятно, перстень связи уже сообщил о приходе денег и их количестве.

– Страдинские? – спросил он.

– Мои.

– Спасибо. Будет возможность – отплачу.

Я кивнул.

Около часа ночи. Возвращаюсь от Никиты. Гравиплан замедляет движение: внизу видны огни студенческого городка. Я насмешливо думаю о том, передаст ли имплантант сообщение Страдину об особенностях сортира Олейникова. Да пусть любуется! Никите терять нечего, не посадят же его за это! А я ему нужен – так что пусть утрется.

Связываюсь с Александром Прилепко. Ни с Юлей, ни с Артуром я связаться не могу – устройства связи у них отобрали, поэтому выхожу на Преображенного.

– У нас проблемы, Даня, – говорит он. – Я рассказал о свойствах имплантированного микроаннигилятора, о которых ты говорил. Он действительно может работать в режиме допросного кольца?

– Так говорят. Проверить пока не было возможности.

– Ладно. Держись на связи.

– А что за проблемы? – спросил я, но слова ушли в пустоту, Саша обрубил канал связи.

Я сжал губы. Да, конечно, теперь мне не доверяют.

И зря. Серебристая сфера вокруг моего сердца разбухает, становится шире и обретает плоть. Возле пальцев синеватое сияние – работа с энергией Аджны. Дается это легко, почти без усилий.

– Саша, – зову я.

Приходит слабый ответ:

– Да. Даня?

– Теперь можно, говори. Я могу заблокировать эту штуку.

– Я тебя обидел?

– Ты все сделал правильно. Мне надо было подготовиться к конфиденциальному разговору. И злоупотреблять этим не следует – может вызвать подозрения.

– Понимаю. Дело вот в чем. Юля говорит, что не может пойти на установку микроаннигилятора, поскольку обладает информацией, которая не должна стать известной властям.

– Насколько у нее явный Т-синдром? Сможет ли она его скрыть?

– Возможно, да. Если только аннигиляторы не ставят всем подряд.

– Когда ваша очередь?

– Ее можно отодвинуть назад. Здесь слишком много желающих побыстрее вырваться на свободу, которые не прочь с нами поменяться. Так что пара дней есть.

– Я постараюсь помочь, но с одним условием.

– Да?

– Тайна должна быть мне известна.

– Хорошо, передам.

Я заканчиваю разговор уже в лифте, и связь обрывается. Двери отъезжают в стороны, и я шагаю в коридор. Он освещен мягким золотистым светом, в конце – темное арочное окно. Возле моей двери, прямо на полу, кто-то сидит, опустив голову на колени. Я не сразу узнаю его.

– Анатоль?

Он поднимает голову, смотрит на меня. Да, Анатоль ван Линнер, геолог с Дарта.

– Извини, Даниэль, мне очень плохо, и больше не к кому обратиться.

– Что случилось? – спрашиваю я, касаясь радужного шара на двери.

Замок щелкает, дверь начинает открываться.

– Физически плохо, – говорит Анатоль. – Мутит.

– Давай руку!

Я помогаю ему подняться.

– Заходи, вызовем врача.

Он усмехается:

– Какой врач, Даня? Это Т-синдром. У меня уже были приступы.

– Обопрись.

Он опирается на мою руку. Заходим в квартиру, я помогаю ему сесть в кресло.

– Я не знал о приступах, – говорю я.

– Это не сразу начинается. У меня же давно.

Серебряная сфера вокруг моего сердца приобретает зеленый оттенок, истончается и разлетается вдребезги. Зеленое сияние поднимается вверх, втекает в руки и исходит из кончиков пальцев.

– Не надо, – говорит Анатоль. – Чем чаще ты используешь Силу, тем скорее болезнь убьет тебя.

– Ну и плевать.

– Ты все равно не сможешь помочь. Просто я не хотел умирать один.

– Я попробую.

Зеленое пламя стекает ему на грудь и охватывает все тело. Я не понимаю, что с ним, словно передо мной не человек. Я могу только наугад лить в него энергию, и это все.

– Как проявляется приступ? – спрашиваю я.

– Тошнит, бросает то в жар, то в холод, и мир начинает мигать, исчезать и появляться, словно я периодически теряю сознание. А потом – сон. Иногда по двенадцать часов.

Я вспомнил цертиса и собственный четырнадцатичасовой сон.

Энергия Анахаты падает в него, как в бездонный колодец, и я не понимаю, ни на что она расходуется, ни есть ли от этого какой-либо эффект. Я понимаю, что выжат, как кусок сыра в руках хитреца из сказки, пообещавшего выжать камень. Я зря считал себя каменным.

Наконец, его ресницы начинают дрожать, он засыпает.

Я опускаю руки. Жив, слава богу! Укрываю его пледом и иду в свою комнату.

Мне не до сна. Наконец, я нашел работу на ночь – думать. Чтобы справиться с проблемой, надо найти ее глубинную причину – этим и займусь.

Заказываю зеленый чай, голубоватая полусфера в центре стеклянного столика у кровати растворяется в воздухе, открывая поднос с чайником и коричневой чашечкой без ручки. Пью мелкими глотками, одновременно просматривая информацию.

Ее гораздо больше, чем в прошлый раз еще на Ските, когда я пытался понять, что такое Т-проблема. Неожиданностей много. Я начал с истории вопроса. Первый случай Т-синдрома был двадцать три года назад. Юноша из университетской аристократии обратился в медицинский центр Кириополя со странными симптомами: головокружение, тошнота, потери сознания. Юношу звали Валерий Лурье. Проверили работу биомодераторов – в норме. Казалось бы, с болезнью легко справиться и без помощи врачей, симптомы вполне в компетенции биомодераторов, но последние демонстрировали полную беспомощность. Валерия положили на обследование и нашли комплексное поражение организма, картина напоминала лучевую болезнь, но с очень странным течением: без очагов некроза, постоянной рвоты и диких болей. Гораздо легче – только учащающиеся приступы. Юноша прожил в больнице около месяца, а потом исчез. Как? Куда? Так и осталось тайной. В отчете говорилось, что больной обладал способностью предсказывать близкое будущее и притягивал к себе людей.

С каждым годом таких случаев становилось больше. Бросалось в глаза, что все больные принадлежали к аристократии. Новая гемофилия! Причем в первые годы либо университетской, либо научной, либо творческой. Только на десятом году появились чиновники и военные.

Интересно, есть хоть один простолюдин?

Я организовал соответствующий поиск. И меня вынесло на Т-проблему. Были простолюдины. Первый случай на Дарте три года назад. Новая религиозная секта. Я не стал вдаваться в ее философию, что-то эзотерическое. У шестидесяти двух членов секты из двухсот обнаружен Т-синдром. Из них добрая половина простолюдинов. После этого секту запретили. Не помогло. Возникло еще несколько таких сект, куда более многочисленных. Остатки первой секты не отказались от своей религиозной практики – ушли в подполье. Время от времени их арестовывали и штрафовали. Руководителей отправили в Центр психологической помощи Дарта. Там они провели от шести до восьми месяцев. На этот раз их агонии были подробно описаны. Вероятно, пациентов не оставляли ни на минуту. Я живо вспомнил теоса, чью смерть я видел в доме Алисии Штефански. Картина совпадала полностью. Красноватые волны свечения по всему телу, вспышка и исчезновение практически без следа.

Итого, у меня два направления работы. Первое: понять, чем принципиально отличаются представители аристократии от прочих граждан Кратоса, если отвлечься от досужих рассуждений о голубизне нашей крови. Уровень жизни? Уровень образования? Качество медицинского обслуживания? Доступность технических новшеств? Я методично записал все это в файл с названием «Т-синдром», открытый мною в памяти устройства связи.

И второе: повнимательнее изучить новейшие религиозные течения.

Было очевидно, что в сектах Дарта проводилось целенаправленное заражение, как впоследствии на всей планете, а потом и на Тессе. Только этим объясняется наличие больных, не имеющих отношения к аристократии.

Что-то такое должно быть в их обрядах. Сведений на этот счет оказалось в избытке, и я понял – нашел!

Более того, на Кратосе до сих пор действовало несколько сект подобного толка, правда, в полуподпольном режиме. Но проникнуть можно!

За окном светлеет небо. Устройство связи услужливо подсказывает время: половина пятого утра. Надо бы поспать хотя бы часа три. Но есть еще одна проблема. То, что я собираюсь сделать, пожалуй, не слишком красиво, но так будет лучше, я уверен. Пока в моей крови жил цертис, я почти не вспоминал о Юле, и сейчас она казалось мне безнадежно далекой, почти чужой.

Я сделал запрос на имя «Юлия Бронте», и на меня обрушился шквал информации. Я практически сразу понял, что она собирается скрыть. Ладно, помогу, хотя это противоречит моим взглядам. Никогда бы не подумал! Юля смогла меня удивить.

Я встал в восемь часов, выпил кофе и связался с Сашей.

– Как у вас дела?

– По-прежнему.

– Вы вместе?

– В соседних комнатах. Мы здесь с Артуром. Рядом – Юля и госпожа Штефански. Мы можем переговариваться.

– Когда вас помещали в Центр, составлялись ли какие-нибудь списки?

– Да, конечно. Думаю, они в базе данных тюрьмы.

– На каком вы этаже?

– На втором. Северная часть здания. Окна только во внутренний двор, сам понимаешь.

Я задумался. Выходов, собственно, два: пойти на регистрацию, но попытаться избежать ее в последний момент, при этом должна остаться ложная запись о регистрации. Не так уж невозможно. Взятка врачу, обман, гипноз. Я чувствовал себя способным на воплощение любого из этих планов. Сложность даже не в этом. Имплантант наверняка посылает некий постоянный сигнал, который мы не смоделируем, и обман раскроется в считанные часы, если не минуты.

И второе: просто вытащить их из Центра и стереть имена из базы данных. Согласно принципу Оккама, этому плану и надо следовать.

Анатоль все еще спит в том же кресле. Я послал ему на перстень сообщение. Проснется – услышит. В крайнем случае свяжется со мной. Запрограммировал замок на свободный выход и закрыл дверь. Центр психологической помощи Кратоса расположен за городом, полчаса лета. Мне предстоит операция, напоминающая тессианскую, только теперь это надо сделать максимально тихо, незаметно и без жертв. Обнадеживает тот факт, что Центр охраняют исключительно люди. Император не доверяет теосам.

Я оставил гравиплан на посадочной площадке в двухстах метрах от ворот Центра и пошел к проходной. За оградой видны деревья, зато вокруг – ровная полоса без единого куста шириной в полкилометра. Утро. Пахнет хвоей и свежескошенной травой, бледное солнце течет и плавится в ветвях деревьев.

Сердце окружает серебряная сфера, теплая волна поднимается от основания позвоночника к центру живота, кисти рук окружает золотое сияние.

– Вы к кому? – спрашивает охранник, совсем еще мальчик с рыжими волосами и веснушками на носу.

– К Игорю Львовичу Мережко, – любезно отвечаю я (не поленился слазить в Сеть и запомнить имя начальника Центра).

Он внимательно смотрит на меня, не замечая, как струйка энергии Манипуры течет к нему и касается руки. Он инстинктивно отодвигается, но непокорное тело тут же возвращается обратно, поворачивается, как подсолнух за солнцем. Все! Между нами прочная связь, он бессилен сопротивляться. Я сам поражаюсь, насколько легко и изящно у меня получается. До слияния с цертисом я не был способен на подобные фокусы.

– К Игорю Львовичу? – улыбается он. – Да, конечно. Проходите.

Бронированная глухая дверь растворяется передо мной, я шагаю на территорию Центра и понимаю, что значит оставить часть себя, как это сделал цертис. Я знаю, что золотое сияние проникает к сердцу мальчика-охранника и растворяется в его крови. Еще долго он будет пребывать в блаженном непонимании того, что сделал. Потом просто забудет. Останется нечто необъяснимое: то ли воспоминание об утраченном рае, то ли страх с примесью сладости – тот же след, что оставляет в душе цертис.

Подхожу к глухой северной стене Центра. Лучше не оставлять лишних следов. Кладу на нее руку и вызываю Сашу:

– Веди меня. Просто держись на связи.

Прохожу еще шагов двадцать вдоль стены. Здесь! Наименьшее расстояние до моих друзей. Осталось только собрать силы.

Вокруг меня начинает расти белое сияние. В последний момент я вижу патруль, появляющийся из-за поворота и втягиваюсь в стену, одновременно бросая себя вверх. Что они подумают? Наверняка решат, что видели цертиса, если вообще успели что-либо заметить.

Мир мигнул, исчезнув и появившись вновь. Я стою в комнате Юли. И она поднимается мне навстречу. Рядом с ней, на одной кровати, сидит Алисия. Вскидывает глаза на меня. В них не столько удивление, сколько надежда.

Здесь не принято говорить «камера», скорее уж «келья». Комната маленькая, но обставлена вполне прилично, хотя и скромно. Изначально она, скорее всего, была рассчитана на одного человека. Вторую кровать притащили в связи с карантином. На большее уплотнение не пошли, не проклятые метаморфы. Кроме того, присутствует стол, небольшой шкаф и тонкий и слегка вогнутый экран стереотелевизора. У заключенных отбирают устройства связи, и они не могут смотреть телепрограммы без этого старомодного устройства.

– Даня? – неуверенно спрашивает Юля.

– Я сильно изменился? – усмехаюсь я.

– Трудно поверить в то, что человек может вывалиться из стены, даже если видишь это собственными глазами.

Я киваю, поворачиваюсь к Алисии:

– Здравствуйте, госпожа Штефански.

Она с достоинством кивает:

– Здравствуй, Даня. Поможешь нам покинуть это помещение?

– Вам тоже?

– И мне, и Юле, и Артуру.

– Он тоже посвящен в тайну?

– В ее часть. Но и этого может быть достаточно.

– Ну, что ж. Рассказывайте!

– Не здесь, – говорит Юля. – Мы не можем терять время.

– Ну, хорошо. Но, надеюсь, на свободе вы со мной поделитесь.

– Конечно, – улыбается Алиса.

– Тогда дайте мне руки.

Не то чтобы я любопытен, но информация – это власть и безопасность. Не то чтобы я так наивен, чтобы верить обещаниям, но у меня есть, чем убедить Юлю быть откровенной.

Нас окружает белое пламя и заключает в сферу. Две концентрические серебряные сферы: одна вокруг моего сердца и вторая – вовне.

Я делаю шаг в соседнюю камеру, навстречу Саше и Артуру.

Мир исчезает и возникает вновь. Внешняя сфера раскалывается и сияние гаснет. Прямо передо мной стоит Артур и смотрит с удивлением и ужасом, ему еще не доводилось быть свидетелем подобных вещей. Саша спокойнее, но и он потрясен.

– Идите ко мне, – говорю я. – Ближе. Пора убираться отсюда, и побыстрее.

– Ты сможешь нас вывести? – спрашивает Артур.

– Смогу.

– Я бы хотел остаться, – замечает Саша. – У меня появился шанс наконец вернуть легальный статус, и я хочу им воспользоваться, несмотря на цену, которую придется платить.

– Сожалею. Тогда властям станет известно о побеге и существовании некой тайны, – ответил я. – Этого нельзя допустить.

– Ладно, – он кивнул.

– Что-нибудь придумаем, – сказал я, – не беспокойся.

Серебряное сияние окружило нас и бросило за стену здания. Я поднялся на ноги, огляделся. Патрулей не было.

– К стене, быстро! – крикнул я моим спутникам.

Мы прижались к стене Центра, и белое сияние вошло в нее и утянуло нас за собой.

Криминалитет Кратоса Юля знала не хуже, чем Скита, так что к вечеру у всех четверых уже были ложные личности. Алисия Штефански стала Анной Фроловой, Юля – Ольгой Вельской, Саша Прилепко – Александром Павленко, а Артур – Антоном Вельским. Потом я посоветовал им снять квартиры неподалеку от университетского городка: место тихое, недорогое и недалеко от меня. Юля посмотрела обиженно.

– Нет, – объяснил я. – Я не могу поселить вас у себя. У меня Анатоль ван Линнер, он попросил помощи, у него был приступ Т-синдрома. Не стоит посвящать его в это дело.

Юля кивнула, но, по-моему, не поверила. И, честно говоря, была права. Дело не в Анатоле. Нет, просто я ждал возвращения цертиса.

Анатоль встретил меня в дверях. Он проснулся около полудня и давно собирался уходить, но все надеялся дождаться меня. Я предложил ему вина, но он отказался.

– Если можно, лучше чаю. От вина мне хуже.

– Можно, – сказал я.

Попивая чай, я смотрел на него и думал о своих изысканиях в истории Т-синдрома. Я не нашел ни одного случая выздоровления. Череда смертей, не больше года жизни от заражения до исчезновения. И этот молодой человек, который кажется скорее усталым, чем больным, наверняка обречен. Как и я. Как и все мы.

– Ты давно заразился? – спросил я. – Сколько точно?

– Одиннадцать месяцев. Одиннадцать с половиной. Хочешь понять, когда я умру?

– Скорее, когда я умру, – усмехнулся я. – Но, ты знаешь, большинство болезней когда-то считались неизлечимыми.

– У меня слишком мало времени. Это шестой приступ. Больше восьми никто не выдерживает. Шесть – уже очень много. Ты меня вытащил, еще немного – и должна была начаться дезинтеграция.

– Ты это видел своими глазами?

– Много раз. Хочешь, чтобы я рассказал?

Я кивнул:

– Понимаю, что трудно об этом вспоминать, но, может быть, мы приблизимся к решению.

– Это и твое будущее, – усмехнулся он. – Так что мы почти в равных условиях. Ну, слушай! Сам напросился. Приступы начинаются где-то через полгода после заражения. У тебя будут раньше. Ты слишком активно используешь Силу. Бывает, и через месяц – так что готовься. И чем дальше, тем чаще. Сначала то, что ты видел: тошнота, головокружение, потери сознания. Потом – волны красного сияния вдоль тела, словно ты внутри раскаленного кокона, и конвульсии. Первый такой приступ иногда переживают, второй – никогда.

– Ты не сталкивался с тем, что аннигиляционное излучение может спровоцировать приступ? Вообще радиация?

– Не уверен. Во время сражений приступов больше, но чем это вызвано? Возможно, просто стресс.

– Ты никогда не сталкивался с тем, что люди с Т-синдромом жили дольше, чем год?

Он печально улыбнулся:

– Нет, никогда. Впрочем, я знаю о проблеме меньше года.

Наступил вечер, за окном вновь зажглись огни университета. Там какой-то праздник. Небо расцвечено фейерверком: взлетают и исчезают планеты, цветы и водопады, и парит над всем феникс в ореоле пламени. Дано ли будет и нам возродиться? Может быть, это последний фейерверк в моей жизни?

Я проводил Анатоля до гравиплана.

– Будет приступ – сразу связывайся со мной! – сказал я на прощание.

Он кивнул.

Вернувшись, я снова залез в Сеть. Запросил «Тракль, Т-синдром». Ничего, кроме упоминания Игл Тракля как лучшего оружия против метаморфов и цертисов. Я задумался об этом человеке, изобретшем способ справиться с нами. Его называли то новым Леонардо, то новым Ломоносовым, то новым Теслой. Пожалуй, последнее ближе всего к истине: слишком много грандиозных проектов, которые так и не были осуществлены. Тракль познал и славу, и богатство, и конец в сумасшедшем доме. Мания величия. Перед смертью он утверждал, что всемогущ…

Что? Всемогущ?

Как я. Как любой из метаморфов. Ну, почти.

Да, ладно! Бред сумасшедшего. Мания величия – еще не симптом Т-синдрома…

Или оно? Тот самый первый случай! Не понятый и нигде не задокументированный…

Я уже собрался лезть в Сеть за подробной биографией Федора Тракля, но увидел слабое серебристое свечение в углу комнаты и забыл обо всем.

Свечение становится плотнее, ярче и обретает форму. Цертис стоит рядом с моей кроватью. На губах играет улыбка, белое покрывало развевает несуществующий ветер, из-под ткани выбивается серебристая прядь волос. Я протягиваю руку к ее руке.

– Здравствуй! Как давно тебя не было!

– Сутки, – улыбается она. – Всего лишь сутки.

Я чувствую себя рыцарем в замке Грааля. Выходит девушка с таинственной чашей – значит, пора задавать вопросы, но я хочу одного: слияния.

Но ее рука парит прочь от моей руки, как крыло ангела.

– Спрашивай! – поет цертис.

– Это правда, что я скоро умру? Когда ты со мной, я не могу поверить в это.

Она качает головой.

– Мы не знаем. Ищи! Еще есть время.

И касается моей руки. Я сплетаю с ней пальцы и не ощущаю плоти, одно тепло. Кажется, что должен быть холод, в цертисе нет ни капли живого цвета – только оттенки льда: белый, голубоватый, серебристый. Она должна бы казаться призраком, трупом, мраморной статуей. Но все иначе. Я смотрю на нее и понимаю, что это и есть настоящая, истинная жизнь.

На этот раз я хочу быть равным. Тепло Силы поднимается по позвоночнику, минуя одну за другой все чакры. Вокруг меня разгорается и бьется пламя, меняя цвет от красного до фиолетового, светлеет, становится белым. И я уже не понимаю: цертис втекает в меня и растворяется в крови или это я растворяюсь в ней.

Мир начинает мигать, словно я теряю и вновь обретаю сознание. И я проваливаюсь в сон.

Когда я проснулся, на часах была половина второго пополудни. Я вспомнил события позднего вечера и подумал, что, вероятно, у меня был приступ, а цертис мне пригрезился. Но изнутри меня, из сердца, из крови, из каждой клеточки моего тела словно кто-то отозвался. Сладкое щемящее чувство, ощущение присутствия. Я улыбнулся: приступ или нет, но цертис была со мной.

Пошел в ванну. Холодная вода обожгла лицо и ладони. Подмигнул отражению в зеркале: не иначе я стал моложе. Из окна льется солнечный свет, и деревья шумят почти под ногами.

У меня на сегодня есть дело, то, что я не довел до конца накануне.

Алисия открыла почти сразу, строго посмотрела на меня.

– Я пришел за моей тайной, – сказал я.

– Ну, что ж, заходи!

Я примерно понимаю, что может скрывать Юля, но роль госпожи Штефански совершенно непонятна, и я Решил начать с нее.

– Чай будешь? – спрашивает Алисия.

– С удовольствием.

Мы пьем чай, и я терпеливо жду, когда же она начнет рассказ.

– У меня предложение, – говорит она. – Я расскажу тебе не мою тайну, а твою.

– Мою?

– Разве ты больше не хочешь узнать причину своего расстрела?

– Она вам известна?

– Еще бы! – она усмехается. – Только давай пойдем прогуляемся. Здесь замечательный сад при университете. У деревьев тоже бывают уши, как и у стен, но на природе как-то спокойнее. Или еще чайку?

– Прогуляемся.

Возле стен университета разбит розарий и растут голубоватые кедры и пестроствольные платаны, дорожки посыпаны красноватым песком. Я поддерживаю под руку мою пожилую спутницу и, наверное, произвожу впечатление примерного сына при строгой матушке.

– О чем ты говорил со Страдиным? – спрашивает она.

– Госпожа Штефански, по-моему, ваш черед рассказывать.

– Не беспокойся, не обману. Но это имеет прямое отношение к делу. Вы обсуждали твою фиктивную казнь на Светлояре?

– Да, он извинился. Сказал, что был введен в заблуждение.

Она усмехнулась.

– Так, что еще сказал?

– Ваш черед, Алисия.

– Ну, хорошо. Расстрел был проведен по личному указанию Страдина. Как ты, наверное, уже понял, Т-синдром был только предлогом к нему. Никаких данных о заражении, кроме подложных показаний одного из твоих подчиненных, у Страдина не было. То, что я сейчас сказала, – мои предположения. А вот то, что известно мне доподлинно: по завещанию Анастасии Павловны императором должен был стать Леонид Хазаровский, Страдин – узурпатор, предъявивший подложное завещание и посадивший в тюрьму законного преемника.

– Возможно, а при чем тут я?

– При том, что тебе по завещанию императрицы Хазаровский должен был передать малое кольцо.

– Кольцо принца империи?

– Именно.

– Но это невероятно! Кто я такой?

– Не принижай свои достижения, Даня. Новая планета для империи не носовой платок. Императрица находилась под впечатлением. К тому же была одержима идеей очищения власти и хотела приблизить к трону человека молодого, инициативного, достаточно себя проявившего, но еще не испорченного. Вероятно, Страдин решил, что ты знаешь о завещании, и предпринял попытку избавиться от тебя. Но подлог раскрылся раньше времени или произошла утечка информации о твоем приговоре, и за тебя заступился кто-то влиятельный. Так что в последний момент Вова передумал и решил действовать тоньше: доставить тебя в столицу и там уничтожить.

– Не может быть! Страдин предложил мне малое кольцо.

Алисия усмехнулась:

– Ах, Вова умница, хоть и сволочь! Ну, конечно, теперь, даже если ты знал о завещании, тебе нет смысла вытаскивать Лео – все равно кольцо твое. А по реакции на предложение Страдин понял, что ты ничего не знал, и успокоился. А обещанное можно и не дать никогда.

– Откуда вы все это знаете?

– У меня Т-синдром, Даня. Давно, с полгода. А до этого мне частенько приходилось бывать при дворе, и всю эту кухню я знаю. И поваров с поварятами, – она улыбнулась. – Надо будет – консультируйся. Не пожалеешь.

– Вы были фрейлиной императрицы?

– А вот это уже другая тайна. Мы договорились об одной.

– Почему я должен вам верить?

– Ты ничего не должен, документов у меня нет. Но я бы советовала поверить. Скажешь, моя версия не логична?

– Логична. По крайней мере, на первый взгляд.

– Ну, вот.

– Тогда в качестве консультации. Хазаровский обвинен в налоговых преступлениях, казнокрадстве и мошенничестве. Как императрица могла завещать трон такому человеку?

– Ты хочешь узнать, насколько он вор?

– Допустим.

– Не больше, чем остальные. Даже меньше. То, что пишут и говорят о нем с подачи его врага, надо делить не на два, даже не на четыре, а на шестнадцать. Он торговал титаном через подставные посреднические фирмы. Знаешь, как это делается? Продается товар фиктивному посреднику, зарегистрированному в свободной экономической зоне, продается по заниженной цене, потом посредник (который на самом деле тебе полностью подчинен) продает его по нормальной. Разница – в карман. Налогом не облагается. Что еще? Использовал некоторые полузаконные схемы для снижения налогов. Но на Дарте их используют все, поголовно. Ткни пальцем в любого. Но Лео не наглел и никогда не шел на явный криминал. Да, себя не забывал. Но платил так много, что на все прочее императрица совершенно сознательно смотрела сквозь пальцы. Помнится, Наполеон писал, что любого интенданта можно расстреливать через год службы без суда и следствия. Однако не расстреливал: интенданты армии нужны. Да ты сам посмотри материалы дела, они в открытом доступе. Все прекрасно поймешь: и что было и чего не было.

– Спасибо за совет, – сказал я. – Посмотрю.

– Кстати, Вова в свое время занимался точно такими же махинациями, только на благотворительность его не хватало, – заметила Алисия. – Ты только Хазаровским интересуешься или про Страдина тоже рассказать?

– Я всем интересуюсь.

– Он был тайным агентом СБК и начал свой героический путь с создания сети осведомителей в Университете Кириополя. И службу эту так и не оставил. Первое время у меня были некоторые иллюзии относительно него, как личности. В конце концов, СБК – полезная организация для империи, нужное дело делают. Но нет! Черного кобеля не отмоешь добела! Если бы он хоть террористов ловил – ладно. Но то, чем он занимался… Знаешь, как называл? Мониторинг общественного мнения. Кстати, Страдин действительно запретил так хорошо ему известную торговлю через фиктивных посредников. На следующий день после осуждения Лео. Это был перл! Всем перлам перл: сначала посадить человека, а потом запретить то, за что его посадили.

Погода испортилась, небо затянули тучи, поблекли розы, и на листьях платанов словно появился серый налет. Я распрощался с Алисией в саду, поцеловал пухлую желтоватую руку без украшений, кружево манжеты коснулось лба.

Я заметил одну странность, но пока не знал, как ее трактовать. Может быть, это и не странность вовсе?

Начал накрапывать дождь, красный песок аллей кажется кровью под моими ногами, а вокруг сердца возникает и уплотняется серебряное сияние. То, что я собираюсь делать, не должно стать известно императору. Я не тороплюсь, сажусь на лавочку под огромным кедром – здесь дождь практически не ощущается – и выхожу в Сеть.

Списка фрейлин двора нет в открытом доступе, но это не проблема. Первый уровень секретности. Всего-то! Просматриваю фотографии и краткие характеристики. Ни одного похожего лица! Впрочем, и не стоило надеяться на такое простое решение. Изменить внешность не так уж трудно. Кто из них был уволен или ушел сам в течение последнего года? Пять человек, что свидетельствовало скорее о раздутых штатах чем о текучести кадров. Фрейлин более двухсот. Я посмотрел характеристики. Нужна вдова или разведенная, причем многие годы бывшая замужем и потерявшая супруга максимум пару лет назад. Я слишком хороню запомнил след от кольца на среднем пальце Алисии.

Ни одной!

Кстати, почему на среднем? Почему не на безымянном? Странно!

Может быть, не фрейлина? Статс-дама? Секретарь? Бывшая жена или вдова кого-то из министров, их замов или членов администрации? Сама член кабинета, недавно ушедшая в отставку? Скольких же людей надо просеять?

Я сделал запрос. По результатам осталось девять дам. Две из них оказались слишком молоды, еще три – слишком высоки ростом. Алисия на голову ниже меня и носит каблуки. Можно изменить черты лица, но рост не изменишь. Итого осталось четыре претендентки. Проверить их не так уж сложно.

Подул холодный ветер, и дождь превратился в ливень, по лужам побежали пузыри. Я открыл зонт и покинул свое укрытие. Ладно, пока оставим попытки установить личность госпожи Штефански, у меня есть более неотложное дело.

Юле я назначил встречу в небольшом ресторанчике неподалеку от университетского квартала. Деревянные столы покрыты красными скатертями, на стенах – картины из кусочков раковин: птицы, цветы, домики с загнутыми вверх крышами и далекие горы в тумане. Ресторанчик специализируется на восточной кухне, и мы взяли свинину под сладким соусом. Я предложил заказать вина, но Юля отказалась. Ну и хорошо. Недостойно пытаться разговорить человека с помощью спаивания. Мне самому не хотелось пить ни в малейшей степени, и мы заказали апельсиновый сок.

– Ну, так как, насчет тайны? – спросил я с улыбкой.

Ее брови поползли вверх.

– Разве Алисия не рассказала обо всем?

– Разве это одна и та же тайна?

– Конечно. Ты считаешь, что мы с ней не обсуждали этот вопрос? – усмехнулась она.

Я пожал плечами.

– Тогда тебе ничего не стоит повторить то же самое.

– Без проблем. Трон завещан Лео и тебе в качестве принца империи, дядя Вова – узурпатор и хотел от тебя избавиться.

Музыка в ресторане достаточно громкая для того, чтобы нас не услышали, и не такая оглушающая, чтобы мы не могли общаться друг с другом, а мое сердце по-прежнему в серебряном панцире – нас не подслушают.

– Страдин и так знает об этом. Что вы хотели скрыть?

– То, что мы тоже об этом знаем.

– Логично, – заметил я. – Ты не знала об этом?

– Нет. Алисия рассказала мне уже на корабле.

– Зачем?

Она молчит.

– Юля, зачем ей ни с того ни с сего делиться с тобой тайной пятого уровня секретности?

Молчит, опустила глаза, вилка звенит по полупустой тарелке, размазывая оранжевый соус.

– Юля, кто ты?

– Ты ведь навел справки? – не поднимая глаз, спросила она. – Что ты знаешь?

– Ну, например, о твоем браке с Анри Вальдо…

Она усмехнулась.

– Хочешь знать, ношу ли я ему передачи?

– Допустим.

– Нет. Мы расстались больше десяти лет назад. И связей с тессианским подпольем тоже не поддерживаю, если тебя это интересует.

– Не злись.

– Ты изменился, Даня. Говорят, цертисы отнимают душу.

– Юля, кто такая Алисия Штефански?

Она бросила салфетку на тарелку и резко встала из-за стола. Повернулась, готовая уйти.

Я вскочил, бросился к ней, обнял за плечи.

– Хорошо, молчу. Не уходи.

Она попыталась сбросить мою руку.

– Оставь. Я больше не нужна тебе!

Моя ладонь соскользнула и коснулась ее руки. И тогда произошло то, чего не ожидал ни один из нас.

Белое пламя, помимо моей воли, заструилось из пальцев и начало всасываться в ее руку. Юля стоит неподвижно, словно в оцепенении. Цертис покидает меня.

Я почувствовал такую внутреннюю опустошенность, по сравнению с которой ледяные пустыни Дарта подобны цветущим оазисам.

Зато глаза Юли заблестели. Последняя струйка белого огня оторвалась от моих пальцев и растворилась в ней – я остался один.

Она коснулась моего плеча, поцеловала в щеку и отправилась к выходу. А у меня кружится голова, я ухватился за спинку стула, чтобы не упасть. Опустил голову, закусил губу, пытаясь привести себя в чувство. С трудом смог сесть. Подступила тошнота.

– Вам плохо? – спросил подоспевший официант.

– Да. Сможете проводить меня? Я заплачу.

– Вызвать врача?

– Не надо. Просто проводите до дома.

Он вызвал гравиплан, помог выйти из ресторана и сесть на сиденье. Не помню, как мы летели. Наверное, уже засыпая, я смог сбросить адрес на его устройство связи. Смутно помню, как он довел меня до квартиры.

Я упал на кровать и не помню, как он вышел. После этого я проспал пятнадцать часов.

Перед пробуждением мне снилась смерть теоса в доме Алисии Штефански. Он повернул голову, и я увидел, что это Анатоль ван Линнер.

Меня разбудил настойчивый сигнал устройства связи: кто-то упорно вызывал меня.

Леонид Аркадьевич Хазаровский.

До приговора они ничего не могли сделать, кроме этого. На запястьях широкие браслеты из молочно-белого пластика, соединительного шнура нет, руки свободны, но это только иллюзия свободы. Сигнал биомодераторов заблокирован, а значит, я беспомощнее ребенка, не могу даже связаться с родственниками и вынужден набивать письма на клавиатуре и передавать тюремщикам. Зато сами браслеты постоянно посылают в Сеть сигнал, по которому меня можно мгновенно найти хоть на другой планете.

Теперь приговор произнесен, и, значит, они могут все. У нас можно и за ерундовое преступление сделать человека другим, был бы повод.

Сегодня мне предстоит перевод из камеры предварительного заключения в Психологический центр. Напротив меня на стуле сидит мой адвокат Жанна Камилла де Вилетт, готовясь присутствовать при этом вселенском событии и проследить, чтобы мои права ни в чем не были ущемлены. Она расстроена, темные глаза смотрят виновато и в сторону. Еще бы! Это ее единственный проигранный процесс за последние десять лет. Правда, девять лет назад, когда она защищала Анри Вальдо, приговор был произнесен и содержал ужасные слова «должен быть подвергнут эвтаназии». Но потом, ее же стараниями, была получена отсрочка, что, учитывая послужной список тессианского террориста, можно считать не поражением, а чистой и безусловной победой.

Как-то Жанна пришла ко мне в расстроенных чувствах. Обыскали ее офис, конфисковали документы.

– Ну, что тут сказать? – усмехнулась она. – Вот достойные наследники инквизиторов. Только инквизиция возбуждала дела в отношении адвокатов еретиков и судила их за пособничество ереси. Так что жертвы инквизиции никто не решался защищать, дабы не взойти на костер вместе с подзащитным. Это вообще незаконно обыскивать адвоката в связи с делом его клиента, я тебе статью назвать могу!

– Да плевали они на все статьи, – сказал я. – Они хотят меня.

– Ты не беспокойся, Лео, я подстраховалась. Давно понятно, что за морда у этой власти. Все документы, которые могли тебе повредить, сложила кучкой на кухне на тарелочке и подпалила. Весело горело!

– Да они и из оправдательных документов способны состряпать приговор, – заметил я. – Но все равно спасибо.

– Лео, куда же мы катимся? Куда катится Кратос!

Вопрос был риторический, зато мое предсказание исполнилось в точности, именно так приговор и состряпали.

– Ты здесь ни при чем, Жанна, – говорю я. – Дело было безнадежным.

Мы давно на ты, поскольку наши отношения как-то сразу вышли далеко за рамки деловых. Это не является нарушением профессиональной этики. Она не прокурор и не судья. А защищать не возбраняется даже родственников.

Она вздыхает.

– Я говорила с Ройтманом. Он не отступился. Уже все согласовано с руководством Центра, вести тебя будет он. Это просто отлично. Я боялась, что нам и здесь поставят препоны. Если вмешательства в психику избежать не удалось – пусть это сделает хороший специалист.

Этот самый Ройтман уже навещал меня полгода назад, сразу после ареста, и предлагал свои услуги.

– Леонид Аркадьевич, вероятность вашего осуждения очень велика, – сказал он. – Биопрограммер здесь есть. Если мы начнем курс лечения прямо сейчас, вы только сэкономите время. До суда пройдет минимум полгода, а лечение займет два-три месяца. Я думаю, у вас есть куда более интересные занятия, чем сидеть взаперти. К тому же это произведет приятное впечатление на суд. Но пока нет приговора, мне нужно ваше добровольное согласие.

– Простите, это вы вели Анри Вальдо? – спросил я.

– Да, Леонид Аркадьевич.

– И решили сменить специализацию? Вы же работали со смертниками.

– Решил отдохнуть душой с человеком с менее отягощенной совестью, – улыбнулся он. – Смертник, кстати, был один. Ныне жив, здоров и на свободе. До него у меня были подопечные из менее тяжелых групп. Сначала С и D, это убийства и убийства при отягчающих обстоятельствах. Потом В – воры, разбойники, грабители.

– Я знаю эту классификацию, – заметил я.

– Очень хорошо. Потом несколько лет я работал по группе А. Это достаточно сложная группа, несмотря на небольшую общественную опасность. Но не сложнее, чем группа F. Так что специализации я не меняю. У меня опыт работы более тридцати лет. Так что бывших подопечных много. Все живы, на свободе и у всех все в порядке. В Центр никто не вернулся.

– Нет, – сказал я. – Думаю, я не нуждаюсь в ваших услугах.

Тогда же я рассказал Жанне об этой встрече. Она чуть не схватилась за голову.

– Евгений Львович Ройтман – лучший психолог Центра!

– Что, надо было соглашаться?

– Безусловно!

– Ты тоже считаешь, что вероятность осуждения очень велика? – спросил я.

– Девяносто пять процентов, – безжалостно сказала она. – Если бы я исходила из материалов дела, а не политической конъюнктуры, я бы сказала, что девяносто пять процентов – вероятность оправдания, и только полный идиот-судья здесь может вынести обвинительный приговор. Дело сфабриковано, шито белыми нитками, полно противоречий и просто безграмотно. И любой судья это поймет не хуже нас с тобой. И так же просто поймет, по чьему приказу сфабриковано и чего от него хотят. К сожалению! Единственный наш шанс – это найти судью настолько честного и храброго, чтобы он действовал, не оглядываясь на власть, и добиться, чтобы дело вел он. Вероятность успеха процентов пять.

– Уж не сменить ли мне адвоката, – задумчиво проговорил я.

– Ну, давай! – взвилась она. – Найди себе зеленого мальчишку, который наговорит тебе успокоительных слов и ничем не поможет реально! Когда я вела дело Анри Вальдо, я ему сразу честно сказала, что смертного приговора нам не избежать – это нереально. Главное, чтобы он не был исполнен. И он не исполнен.

– Опять месье Вальдо, – заметил я. – Положительно наши судьбы связаны.

– Дело того же масштаба, поэтому и занимаются те же люди.

– Я никого не убивал, – сказал я.

– Я в курсе. Но постановка вопроса почти такая же. Приговора мы избежим вряд ли, хотя, конечно, поборемся. Поэтому наша задача добиться минимального срока при максимальной защищенности в Центре. То есть найти честного психолога для нас почти так же хорошо, как найти честного судью. Евгений Львович – идеальная кандидатура. Я с ним работала – знаю. Анри мы спасали вместе. Так что давай я с ним поговорю, может быть, он еще согласится. Ты хоть вежливо отказал?

– За кого ты меня принимаешь? Я послал его в высшей степени куртуазно. Не думаю, что он обижен. Но согласие на лечение до приговора означает признание вины. Для меня это неприемлемо. Так что пока никакой психологии. Потом – ладно. Пусть будет Ройтман.

Она вздохнула.

– Понимаю, договорились.

И вот теперь я сижу и жду предстоящего свидания с Евгением Львовичем.

Лететь недалеко. Полчаса от Кириополя.

Дверь открывается, нас вызывают в коридор, где уже ждут двое тюремщиков. Если свести мне руки за спиной так, чтобы браслеты соприкоснулись, между ними протянется короткий полупрозрачный шнур, который не в состоянии разорвать ни один человек на свете. Знания об этом у меня теоретические, меня не считают опасным, так что руки свободны.

– Пойдемте, Леонид Аркадьевич, – говорит один из караульных.

Мы поднимаемся наверх, на крышу тюрьмы, двери тают перед нами по сигналу с перстня связи одного из охранников. И мы с Жанной и тюремщиками входим в шлюз. Двери за нашими спинами появляются вновь, и только тогда исчезает дверь перед нами, и мы выходим на посадочную площадку, обнесенную по периметру вогнутым стеклянным забором – высота метров пять. Хрупкость этого сооружения обманчива не менее чем свобода моих рук: стекло бронированное.

Нас уже ждет гравиплан.

– Добро пожаловать, Леонид Аркадьевич, – приглашает тюремщик.

Я заставляю себя не реагировать на издевательский тон. За полгода в заключении я привык упражняться в смирении.

Оказываюсь на сиденье между двумя охранниками, впереди, рядом с пилотом, садится Жанна.

Под нами проплывают красные крыши пригородов Кириополя, шумит лес, накрапывает первый осенний дождь. У меня захватывает дух, и голова кружится, как от отравления кислородом. Полгода я не видел такого простора, такого неба, такого солнца над головой.

Эта радость мне на полчаса. Говорят, в Центре легче, чем в тюрьме. Просторнее, камеры не запираются, можно свободно общаться и ходить без конвоя в пределах блока.

Мы снижаемся к белому прямоугольнику Центра. Ни одного окна наружу, все – во внутренний двор. Он довольно большой и разделен на несколько секторов. Ветер шевелит листву деревьев, умытую дождем.

Мне бы только дожить до весны, думаю я. Только вдохнуть запах земли, воскресшей после зимних холодов и ненастья. Только дожить…

Садимся на крышу Центра, и мне приказывают выйти.

Нас уже ждут.

Меня передают охране Центра. Сцена напоминает обмен военнопленными на государственной границе в каком-нибудь старинном фильме.

– Встаньте сюда, Леонид Аркадьевич, руки в стороны, – приказывает толстый охранник с бульдожьим лицом.

Я встаю в позу распятого Христа, и он проводит мне по бокам пластиной детектора.

– Повернитесь!

Поворачиваюсь, и процедура повторяется.

То, же самое проделывают с Жанной, она улыбается, кивает мне: «Все в порядке».

Проходим через шлюз.

Спускаемся вниз в длинный коридор.

Еще один шлюз с обыском.

– Три линии обороны! Мышь не проскочит.

– Вы собираетесь бежать? – строго спрашивает Жанна.

– А что, это выход, – усмехаюсь я.

Плохой, конечно, выход. Скрываться от властей и полностью потерять надежду на возвращение имущества, положения в обществе и доброго имени. Но все же это шанс остаться собой. После первого же сеанса биопрограммирования мне не захочется отсюда уходить.

– Это не выход, – четко разделяя слова, говорит Жанна.

У выхода из шлюза нас ждет Евгений Львович Ройтман.

– Доброе утро, Леонид Аркадьевич! Доброе утро, мадемуазель де Вилетт!

У него характерный тессианский выговор. Насчет доброты утра можно поспорить.

Кивает охранникам.

Мы поворачиваем направо, идем по коридору мимо разноцветных металлических дверей с различными буквами. Останавливаемся возле белой с литерой А. Она тает перед нами, и мы попадаем в очередной шлюз. Их количество начинает меня смешить. За шлюзом еще один коридор.

– Леонид Аркадьевич, вам сюда, – говорит Ройтман.

Открывает дверь в комнату, напоминающую медицинскую лабораторию.

– Заходите!

Светло-бежевый пластик на стенах, в центре – нечто похожее на операционный стол. В груди холодеет. Камера для биопрограммирования.

Он касается рукой стола.

– Камзол снимайте и ложитесь!

Я медлю. Меня охватывает паника. Кричать? Умолять не делать этого? Пытаться вырваться? Глупо и бесполезно.

Ройтман выжидающе смотрит на меня, наконец строго спрашивает:

– Мне вызвать охрану?

Охрана осталась за дверью.

– Лео, это штатная процедура, – говорит Жанна.

Я скидываю камзол, вешаю на стул у стены.

– Ну, слава богу! – говорит Ройтман. – Вы же взрослый, разумный человек, а ведете себя, как нашкодивший подросток. Сюда!

Он помогает мне лечь.

– Руки вдоль тела. Вот так.

Браслеты касаются таких же молочно-белых квадратов на столе и прирастают к ним.

Я понял, что мне это напоминает: холодный расплавленный воск, способный мгновенно застывать по приказу тюремщиков.

Ройтман надевает мне на палец кольцо, похожее на допросное, а потом что-то делают с браслетами, так, что я чувствую, что сигнал от биомодераторов проходит, контакт есть, и даже ощущаю далекое присутствие Сети.

– Это контактное кольцо, – говорит он. – Для связи с биомодераторами.

– Я понял.

Сверху надвигают блок излучателей, похожий на бестеневые лампы. Тот самый легендарный стационарный биопрограммер. Мощность огромная, продолжительность работы – несколько часов.

Тихое жужжание. Не чувствую я абсолютно ничего, так что моя попытка сопротивления теперь кажется воистину абсурдной.

Продолжается это секунд пять.

– Все, – говорит психолог. – Вставайте.

– Что это было? – спрашиваю я, поднимаясь.

– Гормональная регуляция, – говорит он. – Слабенькая. Думаю, у нас и так не будет проблем. Берите камзол, пойдемте.

От этого разъяснения мне становится не по себе. Но это чувство быстро проходит, воли к сопротивлению нет ни в малейшей степени.

За дверьми он кивает охране.

– Идите, ребята. Все в порядке.

Дальнейший путь мы проделываем втроем: Евгений Львович, Жанна и я.

Еще одна дверь с надписью A3. Я уже знаю эту азбуку. Не поленился изучить еще в тюрьме. A3 означает группу преступлений. Тяжкие, экономические, ненасильственные. Мошенничество, казнокрадство, коррупция, и все в больших количествах. Налоговые преступления проходят по АО, и за них обычно не помещают в Центр. Но мне навесили мошенничество, так что A3. Есть еще А4, для рецидивистов.

Дверь блока запирается на электронный замок, но шлюза здесь нет.

Еще один коридор.

Десятая камера. Ройтман касается рукой полусферы замка. Слышен щелчок. Он берется за ручку и открывает.

– Заходите, Леонид Аркадьевич, здесь вы проведете ближайшие месяцы.

По приговору два года. Я вопросительно смотрю на него.

– Составим психологическое заключение – будет видно, – говорит он. – Но, по моему опыту, два года по A3 – это перебор. Всякое лекарство хорошо в меру. При передозировке возникает интоксикация.

Камера маленькая, где-то три на четыре, довольно чисто, окно без решеток выходит во внутренний двор. Не открывается и, наверняка, не бьется. Прохладно, высоко под потолком – кондиционер. В углу – металлическая раковина и унитаз. В противоположном – экран стереотелевизора.

Ройтман закрывает за нами дверь, слышен щелчок замка. Жанна придирчиво осматривает помещение.

– Располагайтесь, Леонид Аркадьевич, – говорит психолог, и в тоне не слышно издевки, хотя по смыслу сказанного она должна там быть.

Сажусь на кровать. Кроме нее в камере есть два стула и стол с прикрученными к полу ножками.

– Ну, все в порядке, мадемуазель де Вилетт? – спрашивает Ройтман.

– Ноутбук есть? – интересуется она.

– Конечно, – он достает с полки старомодное раскладное устройство с клавиатурой и экраном, дает мне. – Непривычно, но ничего, освоитесь. От Сети изолировано, естественно.

Это ископаемое толщиной примерно в полпальца и довольно легкое, крышка сияет, как унитаз. Я неуклюже жму кнопку включения, и на экране, похожем на экран стереотелевизора, возникает текст приветствия.

– Оно хоть на голос реагирует? – со вздохом спрашиваю я.

– Конечно, Леонид Аркадьевич, – говорит Ройтман. – Ну, что ж мы!

Ладно, в тюрьме было еще хуже. Я чувствую себя инвалидом, вынужденным пользоваться неуклюжими костылями. Неужели нельзя было оставить устройство связи? Ну, пусть заблокированное!

– Нельзя, – сказал Ройтман. – Техника безопасности. Это не мое правило.

Я вздохнул, полгода я набиваю тексты на клавиатуре непривычными пальцами, как пятилетний ребенок, и передаю тюремщикам, чтобы их отправили.

– Так, – он сел на стул напротив меня. – Мадемуазель де Вилетт мы отпустим?

– Нет, – сказала она. – Я хотела бы задержаться до обеда.

– Да не морят здесь голодом, – усмехнулся Евгений Львович. – Кормят, по крайней мере, не хуже, чем в блоке F.

– Я задержусь, – повторила она.

– А что это за блок F? – спросил я.

– Блок смертников.

Наверное, только после этой фразы я вполне осознал, где я.

– У нас еще полчаса, – сказал Ройтман. – Потом пойдем в столовую, и я вам все покажу. С восьми утра до восьми вечера комнаты не запираются. Можно общаться друг с другом, ходить в столовую и на прогулку. Здесь отдельный двор, – он кивнул в сторону окна. – Убийц, воров, грабителей нет. Блок А предназначен для осужденных за ненасильственные экономические преступления. Так что народ спокойный, мирный и эксцессов обычно не бывает. После восьми надо быть в своей комнате. Если вас обнаружат за ее пределами – больших неприятностей на первый раз не будет, но в дальнейшем лучше не нарываться, на часы посматривайте, их здесь много. В наказание комнату могут круглые сутки оставлять запертой и так до недели. Практически одиночка. Здесь это переносится очень тяжело. Если вы мне понадобитесь, я вас найду по сигналу браслета. Я понадоблюсь – заходите ко мне в кабинет, я вам покажу.

Обед не вызвал нареканий ни у Жанны, ни у меня, почти то же самое, что в изоляторе, не слишком вкусно, но вполне съедобно.

Мы с ней поцеловались на прощание, и она обещала навестить меня через пару дней (Жанна готовила апелляцию).

Потом мне позволили связаться с семьей по очередному ископаемому устройству. С трубкой, в которую надо говорить. Неужели эта штука способна дозвониться до перстня связи?

Способна.

Я сказал, где я, и что все в порядке.

И остался наедине с Евгением Львовичем.

– Нам надо поговорить, – сказал он. – Пойдемте.

Он привел меня в свой кабинет (через три двери от моей камеры и немногим больше) и запер дверь.

Предложил сесть и попытался начать душеспасительную беседу.

– Неужели вы не понимаете, что дело сфабриковано с начала и до конца? – угрюмо спросил я.

– Неужели совсем без греха? – улыбнулся психолог.

Молчу, глядя на ненавистные браслеты. Говорят, потом, когда их снимают, кожа слезает чулком.

– Поверьте, в моей практике было много разных случаев, даже пара реабилитаций, – сказал он. – Но ни разу не было такого, чтобы нам с пациентом было нечем заняться. Примите то, что с вами произошло, как дар судьбы, и воспользуйтесь случаем стать лучше.

Я приподнял брови.

– Может быть, и благодарность императору послать?

– Не помешает, – серьезно сказал он.

Я слишком боюсь остаться беззащитным, уничтожив всех демонов своей души. Этого и добивается Страдин – вырвать у меня зубы, чтобы я стал не опаснее растения. Кем я буду после того, как выйду отсюда? Раздам имущество? Запишусь в Красный Крест и уеду помогать голодным? Стану странствующим проповедником? Нет уж, увольте! Пока у меня в жизни другие планы.

– Евгений Львович, а это правда, что все психологи Центра сами проходят курс психологической помощи?

– Правда. Нам же доверяют человеческие души, – он улыбнулся. – Ничего страшного в этом нет. Я понимаю, что вы боитесь остаться беззащитным, лишившись жесткости и агрессивности. Это не так. Выйдя отсюда, вы сможете снова управлять вашим бизнесом, не беспокойтесь.

Что от него осталось? Все отобрали и распродали!

Даниил Андреевич Данин.

– Даня, мне очень плохо, ну ответь же!

Это Анатоль.

– Да, я на связи, – передаю я, с трудом отгоняя остатки сна.

– У меня приступ. Ты сможешь приехать?

Хочется сказать «у меня тоже», но я просто прошу его скинуть адрес. Это недалеко.

– Минут через десять буду.

Раннее утро. Высоко в небе стоят подкрашенные розовым облака. Холодно. Гравиплан парит в прозрачном воздухе так, что движение почти незаметно, хотя я выставил предел скорости. Я слишком боюсь опоздать. Смогу ли я обмануть судьбу, объявленную мне в предутреннем сне, когда настойчивый зов Анатоля казался криком о помощи?

По дороге я связался с Сашей Прилепко, так что у двери Анатоля мы стоим вместе.

Он долго не открывает, наконец замок щелкает, и дверь ползет от косяка. В прихожей никого нет, значит, открыл дистанционно, через устройство связи, и не вышел нас встречать. Плохой знак.

Он полулежит в кресле, кисть руки свешивается с подлокотника, пальцы слегка дрожат.

– Спасибо, что пришли, – с трудом говорит он.

Губы бледные, почти синие.

Я беру его за руку и вижу размытые красные волны, идущие от запястья к кончикам пальцев, словно следы от ожогов чем-то длинным и узким или ударов плетью, и эти красные полосы движутся, захватывая новые участки кожи и оставляя белыми и чистыми те, что остались позади. А над каждой такой волной движется такая же красная волна сияния.

Я отдергиваю руку: слишком ясно чувствую, что еще минута и эти волны перетекут на меня. Эта агония заразна, по крайней мере для тех, у кого уже есть Т-синдром.

Анатоль смотрит без осуждения. Печально улыбается. Он понимает, что это агония, не меньше чем я.

– Сейчас, две секунды. Не бойся! – говорю я. – Держись!

Тепло поднимается вверх по позвоночнику, зеленое сияние возле кистей рук. Оно становится ярче и плотнее. Я должен успеть. Я заставляю себя взять его руку.

– Остановись! – кричит Саша. – Ты уже не поможешь.

– Я попытаюсь.

Крепче держу его пальцы, страшась собственного желания бросить эту затею. Зеленое сияние идет волнами, толчками втекая в него, словно кровь из раны. Я чувствую судороги, идущие по моему телу, сжимаю зубы, но не отпускаю руки, как молитву, в который раз повторяя: «Делай что должно – и будь что будет».

Энергия течет из меня в него, и я снова не понимаю, есть ли результат. Судороги учащаются. Его рука дрожит и становится горячее. Краем глаза я вижу, что Саша взял другую его руку, и зеленые волны пошли по его руке. Поднимаю взгляд. Саша бледен и сосредоточен, волны его энергии быстро темнеют, становятся почти черными, почти багровыми.

– Оставьте, – шепчет Анатоль. – Я только утяну вас за собой.

– Саша, оставь! – говорю я. – А то мне еще и тебя придется вытаскивать.

Он с видимым облегчением убирает руку. А я продолжаю поддерживать Анатоля.

Проходит еще минуты две. Он задыхается. Судороги уже непрерывны, и я больше не чувствую его руки, она словно растворяется под пальцами. Его кольцо связи соскальзывает вниз и звенит по полу.

Анатоля больше нет, только багровое сияние там, где было его тело. И оно бледнеет и рассеивается.

Саша подходит ко мне, кладет руку мне на плечо.

Я оборачиваюсь.

– Ты видел это раньше?

– Да, – говорит он. – Я видел и другое. Один мой друг пытался так же, как ты, спасти умирающего от Т-синдрома и исчез вместе с ним. Ты смог удержаться.

– Ты тоже дал ему руку.

– Слишком ненадолго. Еще секунда, и я бы последовал за ним.

Среди остатков опаленной одежды что-то сверкнуло. Я поднял серебристый шарик величиной с маковое зернышко, положил на ладонь.

– Микроаннигилятор? – предположил Саша.

– Скорее всего.

Как бы эта штука не взорвалась на моей руке!

– У меня остались знакомства в научном мире, в том числе на Кратосе. И не только среди биопрограммистов. Есть физики. Они могли бы посмотреть, что это.

Я кивнул.

– Пусть смотрят.

И шарик перекочевал к Саше.

– Как бы не потерять…

Мы завернули его в фольгу, и Саша отправил микроаннигилятор в карман.

– Надеюсь, он не излучает.

– Разве что радиоволны. Это же еще и шпион.

Он усмехнулся:

– Тогда выживу.

– Как бы тебя с ним не отследили.

Саша пожал плечами.

– Отследят – сдам. Это не криминал. Но вообще обычно такие штуки работают от тепла человеческого тела, как биомодераторы. Если человек мертв – они замолкают. Хотя и с некоторым опозданием.

Хоронить было нечего, так что мы с Сашей просто помянули Анатоля в узком кругу, других близких знакомых у него вроде бы не было.

Квартиру просто закрыли, я пока не стал заниматься улаживанием вопросов об аренде с хозяевами. Анатоль был зарегистрирован – разберутся, в крайнем случае выйдут на меня.

Поминки проходили в моей квартире.

Я пил водку без особого энтузиазма, последнее время меня вообще не тянуло на спиртное, Саша тоже не питал пристрастия к этому напитку, зато нам было о чем поговорить.

– Преображенные на Тессе общались друг с другом? – спросил я. – Ты говорил о друге, который погиб, пытаясь спасти умирающего от Т-синдрома.

– Да. У нас было что-то вроде клуба.

– Или секты? Я не хочу тебя обидеть, к тому же ты, по-моему, человек рациональный и не склонный к мистике, но захват Дарта теосами, судя по всему, начался с организации ими сект, которые вскоре пришли к власти.

– На Тессе были секты, Даня, но у нас скорее клуб. Мы не были агрессивны.

– Чем вы отличались от остальных?

Он задумался.

– У нас несколько человек имели своих цертисов. Это большая редкость.

– Где эти люди?

– Один погиб, как я тебе описал, двое прилетели с нами и двое исчезли.

– Как Анатоль?

– Не знаю. Я не видел их смерть. Просто перестали появляться в клубе и отвечать на запросы.

– Понятно. Саша, у тебя были приступы?

– Да.

– Сколько?

– Кажется, четыре. Давно уже не было.

– Как давно?

– Месяца три.

– Странно. Говорят, приступы только становятся чаще.

– Все пытаешься найти панацею? Ты даже не врач.

– У меня мама врач. Будет нужно – проконсультируюсь.

Он пожал плечами.

– Это средство ищут уже лет двадцать.

– Значит, не там ищут. Саш, а что случилось три месяца назад?

– Три месяца назад погиб мой цертис.

Я уже хотел воскликнуть «эврика», но у Анатоля никогда не было цертиса.

В Сети появляются беспокойные новости, а мне снятся беспокойные сны: похоже, что метаморфы готовят нападение на Кратос. Моей армии выдали оружие: ручные Иглы Тракля, как я и просил. Покочевряжились, но выдали. Инструкторов я нашел сам. Потом выбил деньги на их зарплату. Среди моих Преображенных процентов десять успели повоевать. Это немного облегчает задачу. Все дни я провожу с моим войском, но при этом чувствую себя не полководцем, а бухгалтером или управляющим фирмой – все упирается в финансирование, с него начинается и им заканчивается. Пару раз пришлось пробиваться на аудиенцию к Страдину. Он охотно принимает меня. Наверняка знает, что я периодически закрываюсь от его имплантированного шпиона, и в моем жизнеописании зияют пробелы, знает, что я отдал микроаннигилятор Анатоля на исследование (тогда я был слишком взволнован, чтобы думать о сохранении тайны), но тем не менее не упрекает, не обвиняет и не хватает за грудки. Напротив, методично отмечает этапы моего приближения к должности принца империи. Ну, еще немного, парень, еще чуть-чуть – и кольцо твое.

Мое мнение об императоре лучше не стало. Сволочь, посредственность с замашками диктатора, равнодушная ко всему, кроме безопасности своей и своего кошелька, ни мало не озабоченная судьбой империи в отрыве от комфорта собственной задницы. Но что бы я без него делал? Финансирование выдает словно у меня собственный счет в Госбанке, по первому требованию.

Для собственных изысканий остается ночь. С выяснением личности Алисии Штефански дела обстоят следующим образом: две из четырех претенденток до сих пор появляются в обществе, они на виду и Алисиями не являются. Осталось две: статс-дама, ушедшая в отставку и удалившаяся в свое имение на Кратосе, и дама, занимавшая пост министра культуры, смещенная с должности в результате последнего перетряхивания кабинета при Анастасии Павловне и после увольнения вернувшаяся на родину, Версай-нуво, Тесса.

Я склоняюсь ко второму варианту, уж больно много совпадений. Его нетрудно проверить: Никита Олейников хорошо знал эту даму, еще когда она занимала свой пост. Можно изменить черты лица, цвет глаз, даже тембр голоса, но манеры, стиль общения, привычки изменить практически невозможно. Я намереваюсь устроить очную ставку: Никита должен ее узнать.

Я послушался совета. Изучение дела Хазаровского оказалось прелюбопытным занятием. В общем, только когда я отсмеялся, я понял, как все это печально. Особенно сильное впечатление производило сравнение приговора и представления к ордену «За заслуги перед Отечеством», которым Леонид Аркадьевич был награжден императрицей. Тексты совпадали процентов на восемьдесят. Получается, что человеку сначала дали алмазную звезду, а потом посадили за то же самое, только слегка сместив акценты.

Постановление о присвоении ордена: «В 523-527 годах от основания империи господин Хазаровский Леонид Аркадьевич заплатил налоги с месторождений Дарта векселями принадлежащего ему банка „Лаймес", зарегистрированного на Дарте. Векселя были погашены, и с учетом процентов сумма налогов превысила на четверть определенную по закону. Превышение суммы налога было потрачено казной на социальные нужды и увеличение расходов на науку и образование».

Приговор: «В 523-527 годах обвиняемый Хазаровский заплатил налоги с месторождений Дарта векселями принадлежащего ему банка „Лаймес", что является незаконным, и, таким образом, совершил преступление по уклонению от уплаты налогов».

К слову сказать, в нашем законодательстве на одно постановление, запрещающее вексельные расчеты с казной, приходится три, их разрешающие. Я размечтался о том, что хорошо бы стать для Кратоса новым Юстинианом и уничтожить бардак в кодексах. Жаль, не успею.

Итак, орден дали, но после переплаты Хазаровского начала душить жаба. Часть средств он решил вернуть и подал об этом заявление в налоговую инспекцию. Лучше бы он этого не делал! Нет, требования признали законными, деньги нашли и вернули. Зато страдинский суд решил иначе. Так как оплата векселями является незаконной, то ее и не было, а значит, не было и переплаты. Следовательно, возврат переплаченных денег является хищением казенных средств, осуществленных группой лиц по предварительному сговору в особо крупных размерах.

Положа руку на сердце, орден Лео дали в основном не за переплаты налогов, а за подъем экономики нескольких регионов Дарта, в основном речь шла о городах Андерсон и Ойне, когда-то процветавших, но практически покинутых из-за выработки близлежащих месторождений. Хазаровский месторождения купил, применил новые технологии, и оказалось, что там еще есть что копать. И еще как есть! Города расцвели.

Леонид Аркадьевич надел звезду на судебное заседание, но проходил с ней один день, поскольку это признали давлением на суд. И ему пришлось отдать орден на хранение Жанне де Вилетт, которая, кстати, его и привезла. В тюрьме даже золотой крест непозволителен.

После приговора звезду отобрали, и Страдин торжественно вручил ее главному конкуренту Лео вместе с контрольным пакетом акций месторождений Андерсена и Ойне. Будь моя воля – сделал бы рокировку. Только не хочется обесценивать награду. Орден «За заслуги перед Отечеством» не переходящее Красное знамя.

Кроме месторождений и заводов Дарта и банка «Лаймес», транспланетарная империя Хазаровского включала в себя виноградники, фармацевтические фирмы и телеканалы Тессы, а также научные центры Кратоса. Страдинскому суду показалось, что и здесь не все слава богу.

На Тессе Хазаровский был зарегистрирован как винодел. Он объяснил, что там это самая почетная профессия, а его обвинили в незаконном использовании налоговых льгот и уклонении от налогов на телевидение и фармацевтику.

Иногда я вообще переставал понимать логику обвинения. Например, в качестве доказательств по одному из обвинений приводились документы, которые его опровергали. Глазам я, понятно, не поверил. Три раза перечитал!

С датами был полный кавардак. В качестве доказательства умысла на совершение преступления приводились документы, написанные через несколько лет после его совершения, а к срокам давности суд и вовсе отнесся творчески, где-то трактуя их против обвиняемого, а где-то и просто игнорируя.

Законы, отягчающие наказание, только так имели обратную силу. В начале этой эпопеи Страдин еще не ленился получать угодные ему разъяснения Верховного суда, но к концу совсем перестал стесняться.

На реальные обвинения в приговоре приходилось процентов двадцать. Я читал и думал: «А, ну, это было, конечно». Просто потому, что знаю распространенную практику. В деле не были доказаны даже эти эпизоды. Ложка меда в бочке дегтя. Такое количество окружающей лжи способно обесценить и правду.

Похоже, Страдину надо было накидать побольше обвинений только для того, чтобы затянуть дело и подольше продержать соперника взаперти. За ненасильственные экономические преступления при всем желании надолго не посадишь, а предъявить Хазаровскому что-то более серьезное было, видимо, совершенно нереально.

При наличии допросных колец практически невозможно обвинить человека в том, что он не делал. Зато можно по-разному трактовать одни и те же факты.

Эпизоды с покупкой месторождений Дарта я отнес к 20%. Мухлеж там, видимо, был. Но с мошенничеством все равно погорячились. Скорее неисполнение взятых на себя обязательств перед казной. Но смотрелось неприятно. Я даже подумал, что Страдин не так уж плох. Однако эпизоды были пятнадцатилетней давности. Все сроки прошли! И вот здесь был уже мухлеж власти. По городу Ойне срок давности посчитали так, что я схватился за голову: не со дня покупки, а со дня последнего срока платежа государству, который был пятью годами позже. По Андерсену не смогли и этого: срок давности прошел, как ни считай.

Я понимал власти: подобная подтасовка была им просто необходима, поскольку остальные обвинения не стоили выеденного яйца.

Выводы напрашивались следующие:

1. Психологический центр Хазаровскому не помешает (за 20%).

2. Он не помешает также еще половине бизнесменов Дарта (за то же самое).

3. Весь состав суда можно смело отправлять туда же за вопиющую недобросовестность.

До изучения приговора я склонен был верить обвинениям и придерживался вполне обывательского взгляда: «Ну, проворовался человек». После мое отношение к Леониду Аркадьевичу кардинально изменилось, причем, что самое удивительное, в лучшую сторону.

«Осуждение Хазаровского есть показатель силы государства, – сказал Владимир Страдин. – Если человек совершил преступление, он должен за это ответить, кто бы он ни был». Правильная в общем-то фраза. Но после чтения материалов дела дяде Вове хотелось рассмеяться в лицо!

Разобравшись со степенью честности Леонида Аркадьевича, я занялся вопросом менее праздным и более актуальным: Т-синдром. Я наконец скачал подробную биографию Федора Тракля.

В ней оказался один интересный и малоизвестный факт: Тракль не умер в психиатрической больнице, тело так и не было найдено. Он исчез.

Итак, предположим, что это был первый случай Т-синдрома. Тогда почему следующий только через сто лет? Зато потом число больных растет с каждым годом по экспоненте. Странно.

Так, какие еще странности? Был ли рядом цертис. В биографии не упоминается. Что и неудивительно, термина «цертис» тогда, по-моему, еще не было. А когда он появился? Первый официально запротоколированный контакт с цертисом – это четыреста десятый год от основания Кратоса, то есть через пять лет после смерти Тракля.

Цертисов не знали, но могли видеть свечение. Я сделал поиск по ключевым словам: «свечение, Тракль», «сияние, Тракль», «белое пламя, Тракль». После многочисленных ссылок о свечении воронок Тракля мелькнула одна, кажется, подходящая: «Говорят, в конце жизни Теодор Тракль был окружен серебристым сиянием, которое то исчезало, то появлялось вновь». Это не обязательно цертис, это может быть симптом Т-синдрома. Но все равно подтверждает мои догадки. Правда, стиль изложения не вызывает доверия. Что значит «говорят»?

Я взглянул на адрес: «Огненное Братство Кратос Анастасис, зарегистрировано как религиозная организация».

У Никиты есть знакомый актер, который помог мне изменить внешность. Глядя на себя в зеркало, я поразился, как меняют человека усы, контактные линзы и прическа. На меня смотрит кареглазый молодой человек с распущенными волосами до плеч и усиками над верхней губой. Скорее всего, представитель богемы. Стиль одежды тоже сменили: более дешево и развязно. Теперь меня можно принять за уменьшенную и похудевшую копию Никиты Олейникова.

Центр Братства находится за городом, в горах. Настрой организации вполне мессианский, так что получить приглашение на встречу не составило труда. Естественно, на чужое имя, тут уж позаботились коллеги Юлии Бронте. После истории с цертисом ее обиды словно растворились в воздухе, и она охотно помогает мне, резко обрывая лишь попытки выяснить, кто такая госпожа Штефански. Я смотрю на Юлю, и во мне воскресает прежнее чувство, хотя я не совсем отдаю себе отчет, кого я на самом деле люблю: ее или сияющий энергетический шар, растворенный в цитоплазме ее клеток. Слияние с цертисом придало ей шарма.

Встреча не имела ничего общего с богослужением, скорее собеседование с ответственным лицом. Меня приняли в столичном офисе Братства. Офис, он и есть офис, обстановка вполне скучная и официальная, только в черном офисном шкафу на полке странная скульптура: высокая башня, увенчанная шпилем на поляне с белыми цветами. Башня показалась смутно знакомой.

Со мной разговаривает человек средних лет с сединой в волосах, одетый тоже вполне обычно в темный камзол без украшений. После абстрактных рассуждений о Великом Брахмане как едином божестве и творящей силе Шакти он наконец задает тот вопрос, который, по-моему, и интересует его в первую очередь.

– Вы больны Т-синдромом?

– Да.

– Вы зарегистрированы?

– Нет.

Это ложь, но я вижу варианты будущих событий и знаю, что он ждет именно этого ответа, именно он является ключом.

На следующий день меня допустили до богослужения. Ничего особенного, обычное радение мистической секты, отдаленно напоминающее индуистский ритуал. Все стоят на коленях по кругу, священник в темно-красной рясе несет огонь, горящий на серебряной плошке. Участники касаются огня, поют молитвы, сочиненные, видимо, каким-то самодеятельным поэтом: слова простые и безыскусные, а рифмы никуда не годны. Но над всем золотистое сияние Манипуры, которое позволяет получать удовольствие от процесса.

Я проходил на эти мессы почти две недели и уж было решил, что зря теряю время, когда случилось событие, придавшее всему смысл.

Началось все, как обычно. Потом внесли огонь.

Участник напротив меня коснулся его и побледнел.

Мы шапошно знакомы, я знаю только его имя: Игорь. Мой взгляд скользит по его руке, и я сразу понимаю, что случилось. Красные волны на тыльной стороне ладони! Это приступ. Я бросаюсь к нему и вызываю энергию Анахаты. Хватаю за руку, и зеленое сияние течет в него. Если это первый приступ, только начало дезинтеграции, я, возможно, смогу его вытащить.

Смог. У меня получилось. То ли потому, что я успел вовремя, то ли потому, что другие участники радения тоже бросились к нему и положили руки ему на плечо и поделились со мной энергией.

После богослужения Игорь подошел ко мне и тихо спросил:

– Ты хочешь проникнуть во внутренний круг и принять участие в тайных ритуалах?

У меня захватило дух. Наконец-то! Я почти не сомневался, что видел только вершину айсберга.

– Да.

– У тебя не будет пути назад.

– Пусть.

– Ты станешь равноправным членом Братства и должен будешь хранить его тайну.

– Хорошо.

– Из Братства нельзя выйти.

– Я понимаю.

– Тогда мы ждем тебя.

Он коснулся моей руки, и на мое устройство связи упали координаты тайной резиденции Огненного Братства.

– Завтра, в девять, – сказал он. – Служба будет в полночь, но сначала мы должны принять тебя.

Вечер. В полнеба лимонное зарево заката. Оно кажется зловещим. Сегодня я видел сон о войне. Огромная армия метаморфов на орбите Кратоса, сияние воронок Тракля, огни взрывов и лучи лазеров. Это значит, что дня через три-четыре (я обычно не вижу дальше) все произойдет в реальности. Ничего, мы готовы.

Сумерки над лесом. Гравиплан опускается у ворот тайной резиденции. Начало осени. Местная растительность становится багровой, фиолетовой или коричневой. Свет фонаря играет на влажных листьях этих мрачноватых оттенков и вдруг выхватывает из тьмы золотую прядь прижившейся здесь земной березы. Ее ствол раздвоен, искривлен и перекручен, словно тело умершего от яда. Земные деревья всегда странным образом меняются по соседству с местной флорой.

Касаюсь рукой радужного шара замка. Мне открывает привратник. Он худ, брит наголо, как буддистский монах, и одет в темно-красную шерстяную рясу с широкими рукавами. Из-под подола видны только потертые носки черных ботинок.

Он ничего не говорит, поворачивается, делает знак следовать за собой.

Здесь не горит ни одного фонаря, мы идем по сумеречной дорожке, посыпанной красноватым песком. Еще можно различить цвет. Дорожка прямая, как стрела, и разделена надвое узкой клумбой с имперскими хризантемами красного цвета. Может быть, свет от них, а вовсе не от темнеющего неба. Эти местные цветы способны светиться люминесцентным светом.

Дорожка упирается в круглую площадь, напоминающую цветник. Имперские хризантемы посажены широкими кольцами и меняют цвет от красного до фиолетового и белого у основания башни в центре площади. Я уже видел эту башню. Только там не было цветов – одинокий шпиль у края льдов, и к нему идут вереницы людей. Потерянная планета. Дарт.

Замедляю шаг, мне не по себе. Привратник останавливается, поворачивается ко мне, смотрит вопросительно. Киваю и догоняю моего проводника.

Вокруг него разгорается золотистое пламя. Теос! Ну, кого ты хочешь соблазнить? Я сам иду за тобой, соблазненный собственным любопытством.

Ворота у основания башни медленно открываются нам навстречу, там горит красноватый свет. Словно пасть огромного чудовища!

Мы в полукруглой комнате, освещенной красными имперскими хризантемами в хрустальных вазах вдоль стен. Поднимаю голову: потолка не видно, он теряется где-то во тьме, в необозримой высоте. Перед нами полукругом стоят двенадцать человек, одетых так же, как мой проводник. Игорь среди них, но не подает вида, что мы знакомы. Их окружает золотистое сияние. Значит, и они не люди. Теосы!

Я слышу грохот за спиной, оборачиваюсь: это захлопнулись ворота башни.

Мой проводник присоединяется к остальным, и они окружают меня.

– Зачем ты пришел? – спрашивает он.

– Я пришел найти истину.

– Истина здесь, – раздается голос за спиной.

Я оборачиваюсь. Это Игорь.

– Где же? – спрашиваю я.

– О пути не спрашивают, по пути идут, – говорит теос справа от меня.

– Так ведите меня!

– Нужен пропуск, – говорит теос слева.

– Кровь, – шепчет мой проводник.

– Кровь, – повторяет следующий за ним.

– Кровь!

– Кровь!

– Кровь!

Один за другим, все тринадцать.

– Я дам вам пропуск, – говорю я.

И уже вижу, что будет дальше. Отступать поздно, да и не хочу я отступать. Истина стоит толики риска.

– Вы еще можете уйти, – говорит проводник. – Но мы не посвящаем в наши тайны тех, кто не стал нам братом.

– Я остаюсь, – сказал я.

– Вы должны сохранить в тайне все, что увидите, – раздается за спиной.

– Я согласен.

И я честен с ними, я закрываюсь, сердце окружает серебристый шар.

– Иначе смерть, – раздается справа.

– Иначе смерть, – говорят слева.

Я кивнул.

– Снимите камзол, – тихо говорит Игорь.

Я подчиняюсь.

– И рубашку, – добавляет он.

Весь мой маскарад перекочевывает к проводнику. Я на секунду пугаюсь, что они заметят след от имплантата на моей груди, но тут же успокаиваюсь. Современные методы имплантирования не оставляют шрамов. Было маленькое красное пятнышко, которое исчезло через несколько дней.

Меня берут за руки, часть стены передо мной подергивается туманом, идет волнами и исчезает, передо мной открывается готическая арка – вход в следующий зал.

Он также выдержан в красных тонах, видимо, подсветка внутри стен, отчего они кажутся сердоликовыми. Зал круглый, подсветка только внизу, так что своды теряются во тьме. По кругу идет прозрачный пластиковый шнур, он вмонтирован в пол и вписан в общий рисунок плитки. Есть еще два белых концентрических кольца ближе к центру. Больше в зале ничего нет.

Меня просят преклонить колени и сесть на пятки, как это принято у японцев. Остальные обходят круг и принимают ту же позу. Игорь справа от меня.

– Положи руки на шнур, – тихо говорит он. – Смотри.

Он касается пластика ладонями у запястий. Я следую его примеру.

В следующий миг из шнура вытягиваются полупрозрачные шнуры потоньше и обхватывают запястья, растекаясь тонкими браслетами. Игорь кладет руки на колени ладонями вверх, на запястьях такие же браслеты, за ними тянутся белесые шнуры, соединяя руки с трубкой на полу. Я делаю то же самое.

Звучит музыка. Какие-то древние песнопения, по-моему, санскритские. Я ничего не понимаю, но все равно это лучше, чем самодеятельные стихи.

– Активизируй переводчик, – шепчет Игорь. – Это санскрит.

Для современного человека не может быть непонятных языков. Я приказываю перстню связи переводить с санскрита, и приходит понимание. Кажется, это цитаты из Упанишад.

Веди меня от небытия к бытию.

Веди меня от тьмы к свету.

Веди меня от смерти к бессмертию.

Я Брахман, я – жертва, я – мир.

Санскрит сменяет древнееврейский, а индуистские песнопения – давидовы псалмы в оригинале. Потом арабский, и я слышу слова Корана. Видимо, сектанты считают себя наследниками всех мировых религий одновременно.

Кажется, затекли руки, словно тысячи иголочек вонзились в кожу. Я сжимаю и разжимаю кулаки и опускаю взгляд. Браслеты окрасились красным, от них отходят красные шнуры и вливаются в багровый шнур на полу. И я понимаю, что это трубки, и по ним течет кровь. Моя и сектантов. Меня охватывает ужас.

– Мы смешиваем кровь, и ты становишься нашим братом, – тихо говорит Игорь.

– Но, это же…

– Опасно? Нисколько. Так передается Т-синдром, но он у тебя уже есть, так что тебе терять нечего. Успокойся и подумай.

Пожалуй, он прав. Сто лет назад это была бы самоубийственная процедура. Обмен всеми возможными вирусами и переливание крови, невзирая на группу. Но теперь биомодераторы способны справиться со всеми этими проблемами: от уничтожения вирусов и бактерий до ликвидации неподходящих кровяных тел. Они же уничтожат чужие биомодераторы, им не совладать только с Т-синдромом. Интересно почему?

Кажется, я что-то нащупал. Я чувствую себя на миллиметр ют решения проблемы, словно разгадка за тонким стеклом, но я пока не понимаю, как его разбить. Или у меня нет сил.

– Здесь есть люди? – тихо спрашиваю я.

– Сегодня нет, – отвечает Игорь. – Каждый раз мы принимаем только одного нового брата.

– Но бывают?

– Конечно.

– И вы заражаете их Т-синдромом?

– Да.

– Ты так спокоен? Это же смертельная болезнь!

– Это не болезнь, это предназначение человечества.

– Что? Ты еще не видел? Человек просто исчезает! Вы намерены уничтожить человечество?

– Как человечество оно исчерпало свой резерв развития, мы должны перейти на новый уровень.

– Где этот новый уровень? Ты видел хоть одного выжившего?

– То, что кажется смертью, и есть переход. Понимаешь?

Да, я понял. Еще одна секта самоубийц. Не они первые, не они последние. Вместо того чтобы бороться, они приняли и обожествили свою смерть.

– Понимаю, – сказал я.

– Ты не веришь. Мы покажем тебе. Но не в этом зале. Выше.

– Ну, так ведите!

– Не сейчас. Я свяжусь с тобой. На сегодня все.

Мои браслеты светлеют, приобретают розовый оттенок, потом становятся прозрачными и падают с рук, втягиваясь в трубку на полу. Я смотрю на запястья: маленькие красные точки над венами, я бы никогда не заметил, если бы не знал.

Мне выдают темно-красную рясу. Вопросительно смотрю на Игоря: «Надеть?».

– Пока не надо. В следующий раз.

Я не уверен, что он будет.

Два часа ночи. Мой гравиплан поднимается над лесом, вдали видны огни Кратоса.

Я понимаю ужасную вещь: вокруг моего сердца нет защиты, и я совершенно не помню, когда она исчезла.

Дом моих родителей находится в университетском городке. Я очень люблю это место. Тихая улица с маленькими особнячками профессоров, без особых претензий и роскоши, зато с неизменным вкусом. В садах платаны, глицинии и жасмин. Желтый песок на стоянках гравипланов, окруженных фиолетовым местным кустарником, и блестящие никелированные столбики для парковки велосипедов.

Отец пригласил меня в девять утра, сославшись на спокойный день в управлении образования и необязательность своего присутствия. Мама в клинике. А это значит, что нам предстоит «мужской разговор».

Он подтянут и элегантен, но скорее склонен к скромности самурая, чем к изысканности царедворца, несмотря на высокий пост в чиновничьей иерархии. В темных волосах пробивается седина, хотя они ровесники с Хазаровским, а тот до недавнего времени играл роль героя-любовника при престарелой императрице. Думаю, мы с отцом очень похожи.

Мы играем в шахматы на балконе второго этажа. Рядом на столике в маленьких чашечках дымится чай и лежат круассаны, доставленные из ближайшей кондитерской. Отец практически не пьет, только по работе, для поддержания связей, и ненавидит это социальное пьянство. Я тоже рад отсутствию спиртного на нашем столе.

– Даня, – говорит он. – Ты понимаешь, что ты сейчас самый могущественный человек на Кратосе?

В сердце словно вонзается игла, облизываю губы и начинаю строить серебряный шар вокруг микроаннигилятора.

– Папа, это конфиденциальный разговор? – спрашиваю я.

– Да.

– Я слушаю.

– Страдин не тот человек, который может управлять империей. Его интересуют только расходы на армию и СБК. Финансирование науки и образования практически прекращено.

– Сейчас трудные времена, папа.

– Времена всегда трудные. Ладно, не это главное. Планомерное наступление на свободу тоже из-за трудных времен? В стране снова появились политзаключенные, люди осуждены по сфабрикованным уголовным делам.

– Я знаю о Хазаровском, – сказал я.

– Он не единственный, Даня. Собственность изымается без всяких оснований и распределяется между приятелями Страдина. А людей наказывают просто ни за что, за опрометчиво брошенное слово!

Я улыбнулся, вспомнив собственный пассаж об отделении от дяди Вовы.

– Знаю.

– И молчишь? За несколько лет он способен уничтожить все, что было создано императрицей!

– И что?

– Даня, ты с твоими метаморфами можешь легко захватить власть, Страдину нечего противопоставить.

Я усмехаюсь.

– На орбите флот адмирала Хлебникова.

– Он с нами, – тихо говорит отец.

– С вами?

– Недовольных много, Даня. Они есть среди профессуры, среди чиновничества, в армии. Даже СБК не полностью поддерживает Страдина.

– О боже! Университетский заговор! И Никита Олейников как секретарь подпольной организации.

Отец игнорирует шутку.

– Основная часть богемы тоже с нами.

– Угу! Революция поэтов! Страдина скинуть, Хазаровского посадить.

– Не Хазаровского, – говорит отец. – Тебя, Даня.

Наклоняюсь к столу, опираюсь локтями на столешницу, сплетаю пальцы. Надо переварить эту информацию.

– Твоя идея, папа? – наконец спрашиваю я.

– Нет. Они долго пытались выйти на меня для того, чтобы я с тобой поговорил. Это общая идея. Сначала рассматривалась кандидатура Хазаровского, но он категорически не устраивает ни армию, ни СБК. Ты подходишь всем.

– Папа, ты понимаешь, в каком положении сейчас Кратос?

– Если останется Страдин, будет еще хуже.

– Ерунда! Хуже будет, если начнется гражданская война. А она начнется. Страдинский трон не висит в воздухе, папа. У императора множество сторонников, страна расколется! – я перевел дух и отпил чаю. – А по вам плачет Психологический центр, при всем моем уважении к сединам твоих соратников. В основном старая гвардия Анастасии Павловны, я прав?

– Ну, беги, доноси твоему Страдину!

– Ты за кого меня принимаешь, папа? Скорее пришлю вам Ройтмана частным порядком, провести цикл бесед, или Дидье Шинона, есть такой замечательный психолог из Психологического центра Тессы.

Отец отвернулся от меня. Смотрит в сад, на высокую пихту с гроздьями длинных шишек у вершины. По ветвям прыгает белка, их завезли на Кратос пару сотен лет назад, уже почти местное животное.

Похоже, попытка обратить все в шутку с треском провалилась.

– У меня Т-синдром, папа, – говорю я. – Какой трон? Что вы будете делать, когда я умру?

– Ты успеешь исправить ситуацию, – жестко говорит он. – Ты сможешь.

– Значит так, – откидываюсь в кресле, наклоняюсь к подлокотнику, подпираю голову рукой. – Если они хотят видеть меня императором, надеюсь, мое слово для них что-то значит. Передай им, чтобы выбросили из головы дурацкие мысли и слушались Страдина. Все, я сказал.

– Он купил тебя с потрохами! – сквозь зубы процедил отец.

Поднялся с кресла и ушел в дом, чуть не хлопнув балконной дверью, а я еще четверть часа рассеянно наблюдал за рыжим зверьком в саду.

Когда-то давно, когда я был скаутом, бегал по лесам с деревянным мечом и стрелял шариками краски из спортивного бластера, мы выбирали некоего официального молодежного лидера. Никому особенно не хотелось заморачиваться, и выбрали личность серую и ничем не выдающуюся, только потому, что он сам хотел. Я рассказал об этом отцу.

– Вот поэтому нами и правит всякая шваль, – сказал он. – Потому что приличные люди не хотят мараться!

Я накрепко запомнил эти слова, на всю жизнь.

Нет, я не боюсь власти, папа. Танки грязи не боятся. Я не боюсь и смуты. Но я ее не хочу!

Я заставил себя успокоиться. Сегодня мне предстоит еще один разговор с неизвестным финалом.

Я назначил Алисии встречу в Университетском саду. Предлог был: я сказал, что мне нужна консультация. Отчасти это правда.

Никита должен ждать нас в открытом кафе «Сердце Дарта». Договорились, что я пару раз проведу Алисию мимо, чтобы он мог хорошенько ее рассмотреть.

– Скажешь, если узнаешь ее? – спросил я.

– Конечно, что за вопрос!

Яркий полдень, где-то высоко в голубом небе стоят полупрозрачные облака, похожие на размазанную тонким слоем пену. Такие дни не редкость в начале осени. На фоне зелени кедров выделяется желтая листва кленов и платанов. В черте города почти нет местной растительности, но университетский сад имеет черты ботанического. Здесь собраны растения с различных планет империи. Кафе «Сердце Дарта» названо так в честь одного из них. Огромное дерево с совершенно красной корой и ярко-алой листвой обнесено невысокой литой оградой. Этот цвет не знамение осени, оно всегда такое. Называется Кардиос Дарта. Толстый короткий ствол по форме напоминает сердце, и ветви, как сосуды. Моя матушка говорит, что это сердце наверняка поражено инфарктом: слишком много сосудов вместо одной артерии. Над красной шевелюрой растения натянута еле заметная пленка, не пропускающая короткие световые волны. Спектр нашего солнца для Кардиоса чересчур смещен в желтизну. Дерево привыкло тянуть свои ветви-сосуды к холодному красному солнцу Дарта.

Госпожа Штефански образцово пунктуальна, даже забываешь, что назначил свидание даме. Одета строго и элегантно: черный камзол и белая блуза с кружевным жабо и кружевными манжетами. Темные с проседью, слегка волнистые волосы собраны по-мужски в короткую косу.

– Добрый день! Чем могу служить, Даниил Андреевич?

Я пытаюсь сравнить ее с портретом бывшего министра культуры. Никакого сходства. Черты Алисии жестче и острее. Специалиста по пластическим операциям бы сюда! Можно ли вообще так изменить внешность?

Мы идем мимо кафе «Сердце Дарта», по левую руку красное дерево с тем же названием. Никита смотрит на нас во все глаза, даже привстал с места. Алисия, кажется, ничего не заметила, она спокойна, задумчиво проводит по песку концом черной трости.

– Я участвовал в странном богослужении, – говорю я.

– Да, рассказывай.

Я рассказал об Огненном Братстве.

– О нем знают в службе безопасности, – сказала Алисия. – Но то, что они занимаются распространением Т-синдрома, для меня новость, впрочем, я давно отошла от дел. Обстоятельства могли измениться;

– В некоторый момент я утратил контроль над собой и открылся. Теперь все известно в СБК, и меня они в ближайшее время вызовут на ковер, если не к Страдину.

– Тебе нечего опасаться. Самоуправство, конечно. Самостоятельное расследование. Но вряд ли это сочтут серьезным проступком. А вот твоим друзьям-сектантам не поздоровится.

– Этого-то я и боюсь.

– Почему? Туда им и дорога.

– Я хочу узнать, что находится на верхних ярусах башни.

– Вряд ли что-то новое. Но попробуй. Тогда убеди службистов не мешать тебе и дать пройти до конца. Пообещай не закрываться. Извинись. Там умные люди сидят. Думаю, проблем не будет.

Я заметил, что Никита встал со своего места и направился к выходу. Как-то уж слишком торопливо. Не собирается ли он улизнуть?

– Госпожа Штефански, здесь есть неплохое кафе, давайте там продолжим беседу. Вы согласны?

– Ну как я могу отклонить приглашение такого симпатичного молодого человека? – улыбнулась Алисия.

Мы столкнулись с Никитой в дверях. Он пер как бык, упрямо глядя в пол, но теперь ему пришлось поднять глаза, и я все понял. Олейников никогда не умел скрывать свои чувства, как только держался при дворе? Он узнал Алисию, это несомненно.

Я взглянул на нее и понял, что она тоже его узнала и отчаянно пытается это скрыть.

– Мой друг поэт Никита Олейников, – непринужденно представил я. – Госпожа Алисия Штефански.

– Случайно встретились? – спросила Алисия, и в ее тоне мне послышалась ирония.

– Случайно.

– Не ври мне! – строго сказала она.

Я пожал плечами.

– Есть добыча необходимой информации, Даня, и есть праздное любопытство! – в ее голосе сквозит плохо скрываемая ярость.

Никита взял ее руку, почтительно поцеловал и тихо сказал:

– Не беспокойтесь, я умею хранить тайны.

– Будем надеяться, – холодно сказала она, резко повернулась и зашагала прочь.

– Ну что, это она? – спросил я Олейникова, когда Алисия удалилась на расстояние, с которого не могла нас услышать.

– Нет, – сказал он.

– Врешь, ты узнал ее.

– Хоть режь, Данька, ничего больше не скажу!

Я хмыкнул.

У выхода из сада меня уже ждет черный гравиплан с красным фениксом на боку. Расторопные ребята! Я не стал прибавлять им работы и направился прямиком к машине.

Двое сотрудников СБК покуривают рядом, они даже не в штатском – серая форма сотрудников службы безопасности все с теми же фениксами на рукавах и нагрудных карманах. Военная форма, в отличие от светской одежды, весьма практична: никаких длинных камзолов и жабо, все сдержанно и функционально.

При моем приближении они тушат сигареты и бросают под ноги, смотрят с некоторым удивлением. Да неужто птичка сама залетела в силок?

– Даниил Данин? – спрашивает тот, что повыше.

– Да, это я.

Он распахивает передо мной дверцу машины.

– Прошу! Экипаж подан.

Службисты обладают своеобразным юмором, но, как правило, вы не в том настроении, чтобы его оценить.

Я сажусь в машину, один из сотрудников СБК залезает следом за мной и садится рядом, второй обходит гравиплан и занимает место с другой стороны.

– Куда летим? – интересуюсь я.

– В центральный офис, – без обиняков отвечает высокий.

Центральный офис – это серьезно!

– К вам есть несколько вопросов, – добавляет тот, что пониже.

Как писал незабвенный Антон Павлович: «Когда у тебя в кармане загораются спички, то радуйся и благодари небо, что у тебя в кармане не пороховой погреб». И я искренне порадовался тому, что у них, похоже, еще нет ордера на арест.

Вот и центральный офис. Легендарный додекаэдр СБК. Грани, обращенные к солнцу, сияют металлическим блеском, те, что в тени, черны, как антрацит. Здание окружено таким же пятигранным сияющим забором высотой метров этак пять. По верху чернеет цепочка генераторов силового поля. В общем, «оставь надежду всяк сюда входящий». Мышь не проскочит! Комар не пролетит!

«Когда ведут тебя в участок, то прыгай от восторга, что тебя ведут не в геенну огненную».

Я усмехнулся. Да не прикидывайтесь: это еще не ад.

Гравиплан опустился на посадочную площадку внутри первой стены. Есть и вторая, повыше первой метра на полтора. Меня подвели к проходной.

– Оружие есть?

– Даже табельного не ношу, – сказал я.

Ну зачем Преображенному оружие? Разве что в космическом сражении. А с Иглой Тракля по улицам Кратоса не пойдешь.

Меня дважды прогнали под аркой детектора (ловит все, от пластида до наркотиков): один раз с устройством связи и второй без оного. То, что после второго прохода перстень вернули, я счел добрым предзнаменованием.

В кабинете на двенадцатом этаже окно во всю стену располагается под тупым углом к полу и явно обладает односторонней прозрачностью, окрашивая окружающий пейзаж в сероватые депрессивные тона. Обстановка состоит из офисного стола с двумя стульями по обе стороны и кресла для допросов с помощью допросного кольца.

Хозяин кабинета – службист средних лет, довольно полный с грубоватым лицом и цепкими глазками.

– Присаживайтесь, Даниил Андреевич, – сказал он и указал на стул возле стола.

Хорошо, что не на кресло! Я упорно продолжаю культивировать в себе чеховский оптимизм.

Я попытался приподнять стул, чтобы переставить его поудобнее. Он нехотя заскользил по полу, словно на мощных магнитах или вязком клее. Отрываться от земли не хотел ни в какую. Понятно!

Мой собеседник усмехнулся.

– Присаживайтесь, присаживайтесь.

– Спасибо, – сказал я.

– Даниил Андреевич, вы у нас находитесь на контроле как метаморф, – при слове «метаморф» я поморщился. – Хорошо, как Преображенный, – продолжил он. – И в сообщениях вашего имплантанта зияют многочисленные пробелы. Вы не могли бы объясниться?

Я развел руками.

– Быть может, техника барахлит?

Он хитро взглянул на меня: «Не верю ни одному вашему слову!».

Я изобразил полную невинность.

– Техника надежная, – заметил он.

– Возможно, некоторые проявления Т-синдрома могут вносить помехи или блокировать сигнал, – сказал я, и это было почти правдой.

– Мы раньше с этим не сталкивались.

– Странно.

Действительно, странно. Не у меня же одного цертис!

– Вероятно, за мной вы следите внимательнее, чем за остальными, – предположил я. – Поэтому не заметили других подобных явлений. Но я охотно заполню пробелы в ваших знаниях. Что именно вас интересует?

– Хорошо. Расскажите об Огненном Братстве.

Я кивнул и изложил все, что мне известно.

– Что вы там делали? – резко спросил следователь.

– Искал причину Т-синдрома и средство от него.

– Вы не врач.

– Я больной, это больший стимул. Врачи занимаются проблемой более двадцати лет и до сих пор ничего не поняли. Возможно, причина лежит вообще не в медицинской области.

Он удивленно приподнял брови.

– Где же?

– Мне кажется, что на богослужении этой секты я начал кое-что понимать, но мне надо закончить исследования и проникнуть на верхние уровни. Обещаю следить за тем, чтобы мой имплантант исправно выдавал информацию.

– Что вы поняли?

– Это только догадки. Право, боюсь вас насмешить. Но после представлю подробный доклад, обещаю.

– Так, Даниил Андреевич, это все хорошо, но этого недостаточно. Поэтому вставайте и пожалуйте вон на то креслице.

– Ничего не имею против, но должен вас предупредить, что располагаю сведениями пятой степени секретности, и на мой допрос с помощью допросного кольца нужно разрешение императора.

– Нас не предупреждали об этом, – заметил он.

– Проверьте. Я никуда не денусь. Заодно передайте Владимиру Юрьевичу, что я теперь знаю, почему такой уровень секретности.

Это игра на грани фола. Что если Страдин устроит мне персональный допрос со следователем с пятой степенью допуска, чтобы выяснить, откуда я это знаю? Но я слишком ясно вижу будущее. Не успеет!

– Хорошо, проверим, – сказал службист. – Можете идти.

– Я могу дальше работать по Огненному Братству?

– Пока да.

Я беспрепятственно покинул здание и взял общественный гравиплан в двухстах метрах от него. Сколько времени у них уйдет на проверки? Учитывая уровень секретности, возможно, сутки. Суток мне хватит.

Я связался с секретарем имперской администрации, через которого обычно добивался аудиенций у Страдина или выходил с ним на связь.

– Александр Николаевич, у меня для государя срочные сведения особой важности. Речь идет о нескольких часах.

– Подождите, Даниил Андреевич. Я свяжусь с вами.

Я парю над центром города, стараясь не особенно удаляться от императорской резиденции. Это небольшой особняк, окруженный садом за черной литой оградой. Он кажется доступным и почти беззащитным, что является опасной иллюзией. Охрана, электронные средства защиты и слежения здесь не хуже, чем в центральном офисе СБК.

Секретарь связался со мной через полчаса.

– Через час у императора окно десять минут. Хватит?

– Да.

– Он ждет вас.

Часа мне хватило на то, чтобы перекусить в ближайшем кафе.

Солнце уже клонится к закату, бросая на скатерть вытянутые теплые прямоугольники света. С улицы доносится обычный городской шум. И я стараюсь сосредоточиться на солнечных бликах, белом шитье скатерти, мелких осенних цветах в маленькой вазочке и этом городском шуме. Чтобы отвлечься, чтобы успокоиться. Я на взводе после визита в СБК, как бы я там не держался, а мне предстоит еще один непростой разговор.

Страдин принял меня в том же роскошном кабинете, который еще по прилете на Кратос внушил мне отвращение своей официозностью.

– Прошу садиться, Даниил Андреевич, что у вас стряслось?

– Государь, через несколько дней будет атака метаморфов на Кратос. Нужно немедленно выслать флот к выходу из гипертоннеля. Возможно, мы еще успеем раньше.

Император побледнел.

– Откуда сведения? – резко спросил он.

– Преображенные видят будущее.

– Сон приснился?

– Да, – спокойно сказал я. – Но я еще ни разу не ошибался.

– Замечательно. На перстне связи есть генератор случайных чисел. Беретесь угадать последовательность?

– Сколько знаков в числе?

– Четыре.

– Сколько чисел?

– Десять.

Я кивнул, записал последовательность на перстень связи и скинул Страдину. Он хмыкнул.

– Тогда скажите мне, что я собираюсь сделать в ближайшие пять минут.

Я сосредоточился, видение пришло почти сразу, вспыхнув яркой картинкой.

– Благодарю вас, государь, – сказал я и поклонился.

– За что?

– За назначение меня принцем империи и малое кольцо.

Страдин усмехнулся.

– Бери!

Я отметил про себя, что он впервые обратился ко мне на «ты».

Он разжал руку. На ладони лежит золотое кольцо с камнем, напоминающим аметист.

– Сам наденешь, не девушка, – говорит Страдин. – На левую руку не надевай – плохая примета. Вдовцом окажешься – потеряешь страну. На правую, на средний палец. Перстень связи сними, его – на левую.

Я вспомнил руку Алисии без всяких украшений, но зато со следом от перстня на среднем пальце правой руки. Я решил тогда, что она вдова или разведена. Но обручальное кольцо носят на безымянном пальце!

Я надел кольцо и почувствовал контакт с Сетью. Малое кольцо – перстень связи.

– Устройство связи можно вообще выбросить, – сказал Страдин. – Но здесь тоже свои суеверия, вот, покойная императрица до последних дней носила, хотя почти им не пользовалась. Только для сугубо личных дел. Так что, как хочешь. Объявлять о назначении пока не буду, вернешься с победой – устроим торжества.

Я склонил голову.

– Бери флот, вам дадут старт, как только будете готовы, выводи корабли к гипертоннелю. Дай бог вам успеть!

Когда за мной закрылись двери страдинского кабинета, я связался со своими Преображенными и приказал им готовить флот. И только покинув дворец, решился связаться еще с одним человеком.

– Здравствуй, Даня, – ответила Алисия Штефански.

Я был рад уже тому, что она соизволила ответить.

– Госпожа Штефански, нам надо встретиться.

– Если ты обещаешь не пытаться выяснить, кто я.

– Хорошо, обещаю.

Наша встреча превратилась в прощание.

Я рассказал о допросе в СБК и разговоре со Страдиным.

Она взглянула на малое кольцо, усмехнулась.

– Что ж, поздравляю. Дал все-таки. Наверное, считает, что тебе недолго его носить.

– Может быть.

– Ну, что ж, со щитом или на щите!

Евгений Львович Ройтман.

Леонид Аркадьевич очень обаятельный человек. И работать с ним приятно. Ему трудно, он привык властвовать, а не подчиняться, и я стараюсь делать на это скидку. По крайней мере добился, чтобы его не обыскивали по семь раз в неделю. Все равно, ни в запрещенные вещи в его комнате, ни в подготовку им побега я не верю ни на грош.

Он взрослый разумный человек, и я не жду эксцессов.

После того мальчишества перед первым сеансом биопрограммирования он смог взять себя в руки и теперь спокоен и уравновешен. Даже пытается успокаивать других, и его слушаются.

Я составил психологическое заключение и предъявил ему.

– Прочитайте, Леонид Аркадьевич. Я сделал все, что мог.

Он сидит напротив меня в моем кабинете и просматривает бумагу. Устройство связи для него запрещено, к тому же это официальный документ, так что действительно на бумаге.

Его лицо светлеет, он почти улыбается. Я старательно отвел все нереалистичные обвинения на стандартном основании, которое обычно приводят психологи Центра: не было умысла на совершение преступления.

Увы, в конце Леонида Аркадьевича ждет неприятный момент, и я внутренне готов к бурной реакции.

Он уже дошел до того самого абзаца, не надо заглядывать в документ, по лицу видно.

– Вы действительно так считаете? – спросил он.

Не сорвался, не накричал. Хорошо. При предъявлении психологического заключения я частенько прошу охрану дежурить под дверью.

Я наизусть знаю, что там написано: «Лечение считаю необходимым, но его продолжительность сильно завышена судом. Полагаю, что пребывание в Центре может занять два-три месяца с последующим наблюдением в течение полугода и повторным осмотром через пять лет после освобождения для исключения возможности рецидивов».

Три месяца не детский срок. По группе А – это нормально. Леонид Аркадьевич у нас уже неделю и имеет представление о том, что его ждет. Пока ему приходилось общаться с биопрограммером по два раза в день и постоянно носить либо допросное кольцо, либо контактное. Это достаточно тяжело, но мы должны точно поставить диагноз. Теперь он думает, выдержит ли еще три месяца настолько жесткого психологического прессинга. Всех их это ужасает после первой недели.

– Да, я так считаю, – говорю я. – Будет немного легче. Вас не устраивает сокращение срока в восемь раз?

– Это не сокращение срока. К психологам не прислушиваются.

– Отчасти прислушиваются. Три месяца я не гарантирую, но уж точно не больше года.

– Но я невиновен! Неужели вы этого не поняли? Я не нарушал законов!

– Все, в чем вы невиновны, я отвел. Это уже было рискованно. Вам могли просто сменить психолога. Не советую. Психолог от Страдина вряд ли будет для вас лучшим. По поводу остального… Я не судья, Леонид Аркадьевич, и меня ни в малейшей степени не интересует, нарушали ли вы законы. У меня другая задача. Я смотрю на ваше психологическое состояние и исходя из этого ставлю диагноз. Есть такое понятие «честность». У вас с этим проблемы. К сожалению, честность не всегда совпадает с законностью.

Молчит. В общем-то я поставил точку. Дальнейшие возражения бессмысленны.

Хотя он далеко не ангел, положа руку на сердце, общественная необходимость помещения его в Центр несколько сомнительна. Не то что это может ему повредить, но есть люди, которые нуждаются в этом в гораздо большей степени. Все равно что лечить насморк в стационаре для сердечников. Если бы мне не велела это особа, ослушаться которой не могу, я бы уже подал прошение о его освобождении по причине нецелесообразности пребывания в Центре. Впрочем, в данном случае это не более чем декларирование гражданской позиции, прошение все равно не удовлетворят.

При Анастасии Павловне за налоговые преступления вообще не арестовывали. Просто налагали штрафы и начинали отслеживать все транзакции. Сначала не давали сделать крупные приобретения: дом, земля, гравиплан, вертолет. Потом – купить новое устройство связи или дорогую одежду. И, наконец, если неплательщик не внимал, урезали его расходы до прожиточного минимума. Обычно состоятельный человек по привычке тратил всю сумму в первый день месяца и начинал обедать по друзьям или у собственного психолога, которого на этом последнем этапе обязан был посещать пару раз в неделю. Но до этого обычно не доходило, система работала, и весьма эффективно.

Анастасия Павловна прекрасно понимала, что сажать за неуплату налогов есть полный идиотизм. Если человек смог много скрыть – значит, много заработал. То есть он прекрасный работник, весьма полезный для общества. Кто же будет убивать курицу, несущую золотые яйца? Можно, конечно, отобрать у него дело и передать другому. Но будет ли этот другой таким же эффективным управляющим?

Леонид Аркадьевич пару раз страдал подобного рода забывчивостью, но до психолога дело не доходило ни разу. Так что Страдину пришлось откопать нарушения пятнадцатилетней давности (и то сомнительные) и изменить закон, точнее получить угодный ему комментарий Верховного суда, поскольку закон, отягчающий наказание, все равно не имел бы обратной силы.

Но и этого ему показалось мало. Налоговые нарушения все равно надо было квалифицировать по группе А0, в крайнем случае А1. Обвиняемого в таких преступлениях по закону нельзя арестовать до суда более чем на десять суток. За это время необходимо предъявить обвинение, провести обыски и допросы важнейших свидетелей. Потом человеку надевают сигнальный браслет и отпускают домой под обязательство не покидать город. Кольцо связи возвращают, но все переговоры пишут. Вступить в сговор со свидетелями практически невозможно. Арестуют сразу. Побег – вообще из области фантастики. Могут просто сбить гравиплан, покинувший разрешенную территорию. Учитывая, что по А0 и А1 грозит максимум несколько месяцев Центра, игра явно не стоит свеч. Самоубийц нет.

Страдина не устраивала такая ситуация. Ему надо было непременно посадить Лео в тюрьму, и немедленно. А для этого преступление надо было переквалифицировать на А2, а лучше A3. И тогда придумали мошенничество. По старым делам это еще где-то как-то можно притянуть за уши. Но, видимо, боялись не успеть до окончания срока давности. И накинули еще один новый эпизод, совершенно абсурдный. Тот, что с переплатой налогов.

Через неделю Хазаровскому разрешили свидание с женой, полноценное, с ночевкой в отдельной комнате, на сутки. Я проводил его до дверей и познакомился с Ириной, до сих пор я только общался с ней по устройству связи. Супруга Леонида Аркадьевича очаровательна и напоминает графиню Лопухину с картины Боровиковского.

Все прошло спокойно и без эксцессов.

– Если будет нужда – связывайтесь со мной, – сказал я ей, когда она покидала Центр.

Следующее свидание должно было состояться только через месяц. И через стекло.

Середина срока – самый опасный период. Психика разбалансирована, лечение не завершено и до начала реабилитации еще минимум недели две. После таких свиданий я жду неприятностей.

На этот раз как-то особенно неспокойно.

Родственники пришли в полном составе: и Ирина, и старшая дочь того же возраста, и двое мальчиков лет по десять – сыновья. Хазаровский улыбается, отпускает шуточки, из которых добрая половина в мой адрес. Я стою в сторонке, не особенно прислушиваясь, но я обязан присутствовать.

Он молодец, держится. Сейчас возможны срывы.

Пока в этом отношении с ним не было хлопот. С ним другие сложности, по чести сказать, совершенно от него не зависящие. Я опасаюсь за его жизнь и по три раза проверяю биопрограммер перед работой. Я тестирую всю еду, включая передачи. Вряд ли его попытаются отравить, при наличии биомодераторов это крайне неэффективный способ, но все может быть.

– Леонид Аркадьевич, – говорю я. – Время.

И чувствую себя садистом.

– Сейчас! Сейчас!

Он прощается с ними, новой шуточкой добивается улыбок, улыбается в ответ.

Они отходят от стекла, скрываются за дверью.

– Пойдемте, Леонид Аркадьевич, – говорю я.

Он подчиняется почти машинально, улыбки как не бывало.

– Я постараюсь добиться нового свидания как можно скорее, – тихо говорю я. – И более полноценного, в отдельном помещении и не через стекло. Это вполне реально.

– Спасибо, – говорит он.

Мы идем по коридорам Центра, довольно светлым, отделанным пластиком мягких тонов, ничем не напоминающих гнетущую атмосферу тюрем прошлого.

– Куда? – спрашивает он.

– В процедурный кабинет.

– Под биопрограммер?

– Да.

– Это необходимо? Именно сейчас?

– Это необходимо. Именно сейчас, – спокойно говорю я.

Перепрограммирование биомодераторов не может изменить человека, только подкорректировать настроение, сделать менее агрессивным и более внушаемым, это биохимия, ничего больше. Остальное работа психолога. Иначе курс лечения занимал бы три минуты, а не три месяца. Быстрее можно, но пусть лучше наш подопечный потеряет время, чем психическое здоровье.

– Нет, – говорит он.

Я останавливаюсь.

– Что вы сказали?

– Я сказал нет. Не сейчас! Дайте мне хоть час душевного покоя!

– Никакого душевного покоя у вас нет. Есть радость встречи и боль потери, именно это нам и нужно.

– Да идите вы к черту с вашей психологией!

Он махнул рукой и пошел вдоль по коридору.

– Стоять, – негромко сказал я.

Терпеть не могу такой тон, но он работает. Хазаровский остановился.

– Леонид Аркадьевич, мне вызвать охрану?

– Это ваше право, – процедил он и направился дальше.

– При данных обстоятельствах это моя обязанность, – заметил я.

Охранники появились раньше, чем Лео дошел до следующей двери. Профессиональным движением заломили руки назад и свели запястья, между пластиковыми браслетами протянулся короткий толстый шнур.

– Леонид Аркадьевич, зачем это было нужно? – спросил я.

Он посмотрел скорее с отчаянием, чем с ненавистью.

– А чтобы подпортить вам дело.

– Портите только себе.

Его довели до дверей лаборатории.

– Сюда, – сказал я.

Ему разомкнули наручники, не отпуская, помогли снять камзол и лечь на стол под излучатель биопрограммера. Браслеты присоединили к белым пластиковым квадратам на столе. Я включил прибор. Хазаровский расслабился, задышал ровнее. Я скорректировал работу биопрограммера через устройство связи. Сейчас Лео прежде всего надо успокоиться, это для биопрограммера не проблема.

– Можете идти, – говорю охране.

В мерном жужжании прибора намечается странный тон. Его там не должно быть! Я работаю с биопрограммерами несколько лет. Что-то не так! Я проверил прибор еще утром, когда Лео собирался на свидание. Проверить еще раз не было возможности. Он несколько часов простоял без присмотра. Но лаборатория была заперта!

– Леонид Аркадьевич, как вы себя чувствуете?

Он молчит.

– Леонид Аркадьевич!

– Евгений Львович, а казнят здесь же, на этом же столе?

Слава богу! Вроде в порядке, я вытираю пот тыльной стороной кисти.

– Делают эвтаназии, – поправил я. – Последняя была тридцать пять лет назад. И вообще не здесь. Девять лет назад в соседнем здании собирались подвергнуть этому Анри Вальдо. Уже подготовили установку. Но мы его отстояли, в последний момент пришла отсрочка. Установка такая же, вы правы. Только эта совершеннее.

Я вырубаю прибор. Хватит на сегодня. Может быть, мне и послышался этот странный шум, но лучше все проверить. Отключаю крепеж браслетов.

– Вставайте!

Я помогаю ему встать, повторяю свой вопрос:

– Как вы себя чувствуете?

– Хорошо. Насколько вообще хорошо можно себя чувствовать после этой процедуры.

– Пойдемте!

– Я должен извиниться, – говорит он. – Я был не прав, простите.

Это действие биопрограммера. Девяносто процентов наших пациентов начинают каяться и просить прощения, но верить этому стоит не больше, чем признаниям в любви во время оргазма. Глубокая перестройка личности за две минуты не происходит.

– Это штатная ситуация, – отвечаю я. – Вы впервые по-настоящему сорвались за последний месяц, ничего страшного. Бывает хуже.

– Опять на душеспасительную беседу?

– Опять, – говорю я.

И сам сомневаюсь, что потяну сейчас вести с ним правильный, психологически выверенный разговор, мне не дает покоя странная работа биопрограммера И вроде бы все нормально, у него стандартные реакции, и охрана нам сегодня больше не понадобится но это, может быть, лишь видимость. Почему он спросил про смертную казнь?

– Леонид Аркадьевич, если вы почувствуете себя хуже или просто странно, немедленно свяжитесь со мной. Не бойтесь беспокоить хоть среди ночи.

Хазаровский мне симпатичен, но дело не только в нем. Если с одним из наших подопечных что-нибудь случится, это дискредитирует весь проект. Более того, это способно похоронить саму идею центров психологической помощи.

– Что-нибудь случилось? – спросил Лео.

– Нет, нет, ничего.

После беседы, которой я был не слишком удовлетворен, я вернулся к биопрограммеру и посмотрел его память. Ничего странного, никаких следов. Но я не мог успокоиться. Здесь нужен биопрограммист, а не психолог, который умеет только пользоваться прибором и ничего не понимает в его внутреннем устройстве. Знакомый специалист у меня есть, это Саша Прилепко, преподаватель с Тессы. Пару дней назад мы с ним совершенно неожиданно столкнулись в центре Кратоса.

Даниил Андреевич Данин.

– Юля, ты нужна мне.

– В каком качестве? Любовницы?

– Начинается война, мы выдвигаемся к гипертоннелю, если со мной что-нибудь случится, мне некому больше доверить флот.

– Спасибо за откровенность. Но ты должен провести меня в космопорт. Сам знаешь…

– Я буду ждать тебя.

Я встретил Юлю у дверей здания космопорта. Под новым именем она еще нигде не засветилась, но военные детекторы могут распознать ложную личность. Но ничего, пронесло. Мы идем к кораблю по титанобетону порта. Он возвышается чудовищной громадой на фоне закатного неба Кратоса, на соседних площадках еще несколько десятков кораблей с Тессы поблескивают дымчатыми боками, словно стая дельфинов, готовая вынырнуть из воды. На орбите нас ждет линкор «Анастасия», переданный императором Тессианскому флоту. Легкий флот плюс один линкор – это удручающе мало для защиты системы от метаморфов. Одна надежда на то, что мы придем раньше, чем появится их флот. Надежда, увы, призрачная. До устья гипертоннеля неделя пути, а я не вижу дальше трех-четырех дней. Если через три дня флот метаморфов будет на орбите Кратоса, это значит, что сейчас он уже в районе Ромула. А мы – только передовой отряд, который должен сдержать первый удар и дать время развернуться остальным силам Кратоса. Из таких сражений обычно не возвращаются.

Я бросил взгляд на малое кольцо. Вот уж действительно калиф на час! Максимум на три дня.

Юля проследила за моим взглядом.

– У тебя новое устройство связи?

– Не совсем. Это кольцо принца империи.

– Шутишь?

– Нисколько.

– Покажи!

Она присмотрелась к нему внимательнее, слегка побледнела и отпустила мою руку.

По-моему, она видит его не в первый раз.

– Почему же об этом не объявили? – спросила она.

– Страдин обещал инаугурацию после победы, – усмехнулся я.

– Понятно, – сказала она, и это было очень емкое «понятно».

– Где Артур? – спросил я, когда перед нами заколебались и исчезли двери корабля, и мы вошли внутрь.

– Зачем тебе?

– Хочу быть уверенным, что он не последует за нами. Нечего ему здесь делать.

– Он не знает. Я оставила ему сообщение.

– Когда он его найдет?

– Не раньше завтрашнего утра. Он уехал к отцу.

– В Центр?

– Нет, в Лагранж. Анри уже полгода на свободе, правда, ему не позволено жить в столице.

Лагранж – городок километрах в ста от Кириополя. С большим научным потенциалом и общиной выходцев с Тессы.

– Как это ему удалось?

– Как удалось? Он провел в Центре десять лет. Все! Теоретический предел! Как удалось его столько там удерживать!

– Юля, я понимаю твои чувства, но он террорист и пытался добиться отделения Тессы. Будь я императором, сидеть бы ему там до конца дней!

– Я тоже понимаю твои чувства, – усмехнулась Юля. – Но мы давно расстались, так что умерь свою ревность. Даже в борьбе за свободу не должно переходить некоторые границы.

В рубке управления весь экипаж в сборе, кроме одного человека: не хватает Саши Прилепко. Из него вряд ли получится хороший солдат, но мне нужно не это, а человек, которому я вполне могу доверять. До старта остается час и десять минут. Я связался с Сашей по устройству связи.

Евгений Львович Ройтман.

Саша Прилепко пришел около пяти вечера. С Хазаровским вроде бы все в порядке, если не считать признаков начинающейся депрессии. Для пребывания в Центре это нормально, но необычно для Леонида Аркадьевича, который более склонен к мании и гипертимии, чем к депрессии.

Саша подключился к биопрограммеру и перетряхивает его память.

– Есть! – воскликнул он. – След от какого-то кода, который был записан сегодня в первой половине дня и стерт около трех.

– В три часа здесь был Хазаровский, – заметил я.

– Надо взять у него кровь и считать информацию биомодераторов, – сказал Саша.

Леонид Аркадьевич бледен и, по-моему, на взводе. Сидит на кровати в своей комнате. И ничего не делает! Я до сих пор считал, что ничегонеделание вообще несовместимо с Хазаровским.

– Заверните рукав, пожалуйста, – сказал я.

– Что за гадость вы мне собираетесь вколоть?

– Это анализ крови.

– Что случилось?

Я пожал плечами:

– Ничего, штатная процедура.

Саша осуждающе посмотрел на меня: «По-моему, он имеет право знать».

Я покачал головой: «Мы сами еще ничего не знаем».

Хазаровский взглянул на Сашу:

– Кто это с вами?

– Это господин Прилепко, биопрограммист.

– Господин Прилепко, может быть, вы мне скажете, что случилось? – спросил Хазаровский.

– Вполне возможно, что на вас было покушение, – сказал Саша. – Мы должны проверить ваши биомодераторы.

Леонид Аркадьевич смертельно побледнел.

Я бросил гневный взгляд на Прилепко. Нельзя говорить такие вещи человеку с разбалансированной психикой, ни в коем случае!

– Это только подозрения, – успокаивающим тоном сказал я. – Возможно, беспочвенные. Но лучше перестраховаться.

Хазаровский кивнул.

– Проверяйте!

Мы взяли пробу крови и ушли в лабораторию.

– Все будет в порядке, – сказал я на прощание.

В биомодераторах Лео Саша нашел неизвестный код, не поддающийся расшифровке.

– Похоже на работу военных или СБК, – заметил он.

– Что теперь делать?

– Фильтрацию крови и полную замену биомодераторов, и чем скорее, тем лучше.

Даниил Андреевич Данин.

Мимо проплывает Ромул, светятся кольца астероидов – бледно-желтое, красное, серебристое. Внутри основных колец видна тонкая структура колец поменьше – похоже на линейчатый спектр.

Метаморфов нет, хотя после нашего старта прошло больше четырех суток. Неужели я ошибся! В этом случае выход один – эмигрировать вместе с флотом.

Идем дальше, к Византу. Он далеко от нашего курса и виден, как толстый серп.

Саша Прилепко рассказал о причинах своей задержки, образец крови Хазаровского у него, он пытается расшифровать код. Хорошо, что успел переписать его в память перстня связи, два дня назад он исчез с биомодераторов. Фильтрацию крови Леониду Аркадьевичу сделали, однако неизвестно, насколько это помогло, но, по крайней мере, он жив. Ройтман сообщает о прогрессирующей депрессии. Первые три дня он колол Хазаровскому транквилизаторы. Не самый лучший метод лечения, но пока биомодераторы не заменены, другого выхода не было. Потом решился ввести новые биомодераторы и сделать перепрограммирование, чтобы исправить ситуацию. Биопрограммер проверял трижды непосредственно перед работой. Ни лучше, ни хуже не стало. И Евгений Львович был вынужден вернуться к транквилизаторам. Он крайне недоволен. Лечение не закончено, проводить его в такой ситуации весьма сложно, а прерывать нельзя.

Об этом событии я поставил в известность Алисию Штефански.

– Страдин, – сказала она. – Свяжись с Германом. Возможно, он знает, что это за штука.

Я не стал объяснять Герману Марковичу, откуда у меня этот код, просто попросил выяснить, что это.

– Ладно, попытаюсь, – сказал он.

Мы на орбите Византа, но и здесь нет никаких признаков вражеских кораблей, хотя прошло шесть дней после старта. Идем к выходу из гипертоннеля, одновременно выстраиваясь полусферой. Если и там придется ждать? Сколько?

Ждать не пришлось.

Я первым заметил слабое красноватое свечение в районе пространственно-временной дыры и велел приготовиться к бою.

Они появились прежде, чем я успел перестроить свои силы, но достаточно поздно, так что это давало надежду. Может быть, и выживем, подумал я.

Из гипертоннеля вывалилось сразу с десяток легких кораблей. Моя полусфера разорвалась у вершины и начала разворачиваться в кольцо, чтобы мои корабли не задела раструбом воронка Тракля, которую я намереваюсь поставить у выхода из тоннеля.

Маневр необходим, но мы теряем время.

Они стреляют. Мгновенно вспыхнуло пять факелов, пять погребальных костров на холодном кладбище космоса – пять наших кораблей, сгорающих в аннигиляционном излучении.

Могло быть больше. Нас спасло почти завершенное построение, не позволяющее им поставить воронку так, чтобы захватить много кораблей одновременно и не попасть в луч самим.

И тогда я ударил. Интерференционная воронка, созданная сразу несколькими орудиями с нескольких кораблей, встала точно как в аптеке, пожрала корабли метаморфов и прошла буквально в метре от крайних кораблей моего флота.

Я перевел дух и попытался настроиться на Аджну. Синее сияние забилось возле пальцев, теперь я видел их действия на несколько секунд вперед, но и они видели мои. Началась игра со временем и вероятностями, и счет пошел на наносекунды.

Из гиперпространства появились два тяжелых корабля в ареоле красного сияния и пять легких. Они успели дать залп прежде, чем сгорели в воронке Тракля. Мы выстрелили практически одновременно, и я потерял три корабля.

Они не камикадзе. В гипертоннеле нельзя повернуть назад, если корабль вошел туда, он сможет выйти только под наши орудия. Но этот переход короткий. Если в него вошел еще не весь флот, оставшиеся корабли можно предупредить по быстрой связи. А это значит, что сражение скоро кончится.

Еще не все! Перед нами словно из ничего возникает вражеский линкор, огромная сигара в багровом ареоле с обсидиановым частоколом из игл Тракля по бокам. Берет вперед и в сторону. Знает, на что идет! Теперь я не смогу выставить воронку Тракля так, чтобы она нас не задела. Бегут линии вероятностей, словно размытые огни ночного города, когда несешься над ним на пределе скорости. Если линкор выстрелит раньше, он способен сжечь две трети моего флота. Значит, обмен, линкор за линкор, фигура за фигуру. Только на одной из этих фигур все мы: Юля, Саша, Витус, Гена и я.

Я мгновенно перехватываю управление кораблем, все сигналы их перстней блокируются. Я выставляю воронку Тракля.

– Нас захватит! – мысленно кричит Витус.

Юля испуганно смотрит на меня.

Корабль встряхивает, в рубке гаснет свет. На перстень поступают сообщения об обстановке: жив проклятый! Вражескому линкору снесло треть корпуса, но это все равно, что ящерице отбросить хвост, там переборки.

Свет начинает медленно загораться. У нас тоже переборки.

– Минус два отсека, – говорит Витус. – Жить будем пока. Выходим из боя?

– Нет!

Злосчастный линкор пытаются добить другие мои корабли и сами сгорают в излучении, увы, счет не в нашу пользу. Нужен еще один удар. Если это последний корабль метаморфов, прошедший через тоннель, мы успеем спастись. А если не последний? Мой пророческий дар несовершенен: когда я смотрю на то, что случится через доли секунды, я слеп к тому, что будет через минуту.

Выставляю воронку Тракля.

– Даня! – кричит Юля.

Электричество гаснет, слышен странный воющий звук. Неужели разгерметизация?

– Все! Нет его! – объявляет Геннадий.

Да, космос в районе выхода из тоннеля девственно чист, если не считать нескольких раскаленных до белизны и покореженных обломков кораблей. Расплавленный металл стекает с их боков и превращается в ореолы серебристых шариков.

– Разгерметизация? – спрашиваю я.

В общем-то вопрос излишний, мне на перстень в фоновом режиме поступает информация о состоянии корабля. Наверное, это психологическое, болезненная склонность к общению, а проще говоря, страх.

– Частичная, – говорит Витус. – Минут десять еще проживем.

– Десантные шлюпы?

– Один! Сам знаешь, вместимость – два человека. Остальные – увы!

– Где вместимость два человека, четверо долетят, – говорю я. – Вам близко. Быстро туда! Юля, под твою ответственность!

Она с ужасом смотрит на меня.

– Четверо? А ты?

– А у меня есть еще одно дело.

Из гипертоннеля вываливается с десяток мелких кораблей врага.

Юля подходит ко мне, касается руки. Наши руки окружает серебристое сияние, и я чувствую, как в меня вливается чуждая сила, растворяясь в крови и цитоплазме клеток. Цертис!

Энергетический шнур между нами бледнеет, истончается и рвется. Юля нетвердо стоит на ногах, я подхватываю ее под руку, и тогда она теряет сознание.

– Витус! – ору я. – Тащи хоть на руках. И быстро! Через пару минут здесь будет только расплавленный металл.

Дважды повторять не пришлось. Я дождался, когда шлюп отделился от «Анастасии», и начал падать вниз и вправо к ближайшему кораблю, одновременно настраивая воронку Тракля. «Анастасии» уже ничем не повредить, мертвый корабль. Это дает свободу маневра. Энергии аварийного генератора хватит как раз на один выстрел, которого они не ждут.

Я активизировал Иглы Тракля и почти одновременно увидел корабли метаморфов, исчезающие в аннигиляционной воронке, и раскрывающееся надо мной небо. Это уже было. На линкоре «Святой Владимир». Меня окружило серебристое сияние, цертис покидает меня, вытекая через поры кожи. Я погружаюсь в сон.

Открываю глаза. Надо мной потолок корабля в золотистом сиянии ламп. Я вижу лицо Юли, ее губы бледны и слегка дрожат.

– Как ты?

– Кажется, жив. Где я?

– На «Сирано».

Я вспоминаю, что это легкий корабль, к которому ушел шлюп с Юлей и остальными.

– Как я сюда попал?

– К кораблю подлетел цертис. Проник внутрь, как-то странно, даже не продиффундировал через обшивку – просто исчез снаружи и появился внутри. Стал уменьшаться в размерах, и появился ты, по-моему, он растворился в тебе.

Я попытался встать, и с помощью Юли это удалось.

– Где метаморфы? – спросил я.

– За последние пятнадцать минут ни одного корабля.

– Неужели победа?

Юля кивнула и улыбнулась.

– Победа!

Мы дождались основного флота Кратоса, который сменил нас у гипертоннеля, и отправились в обратный путь. Да, это победа. Горькая, далеко не блестящая, но все равно победа. На Кратос возвращается менее трети Тессианского флота.

Мы то и дело встречаем корабли империи. Страдин выводит к тоннелю практически весь флот.

А я изучаю историю медицины, присланную по моей просьбе мамой. Похоже, мои догадки подтверждаются.

Церемонию введения в должность обставили пышно, с салютом и народным гуляньем, по-моему, совершенно неуместным во время войны. Все говорили о победе, но я нисколько не тешил себя надеждой, что это последнее сражение. После того как глотка у меня устала от речей и интервью, а ладонь от рукопожатий, был еще прием и банкет. По должности я обязан находиться рядом с императором, так что мне не составило труда вызвать его на конфиденциальный разговор.

Он привел меня в свой кабинет, подошел к окну, садиться не стал, так и стоял, держа бокал шампанского. Мне тоже пришлось стоять.

– Ну что, доволен? – спросил он.

– Нет.

– Ну, на тебя не угодишь. В чем дело?

– Вы уводите флот с орбиты Кратоса.

– Да. И что не так?

– Не оголяйте планету.

– В систему Кратоса один путь – через гипертоннель, зачем держать корабли на орбите?

Он прав, конечно, это единственный путь, но сердце неспокойно.

– Предчувствия, – честно сказал я.

– Предчувствия или видения?

– Вы уверены, что другого пути нет?

– Есть. По прямой от Тессы. Пятьдесят лет лету.

– Государь, оставьте на орбите хотя бы небольшой гарнизон.

Он задумался.

– Хорошо, к твоим предчувствиям стоит отнестись серьезно.

Герман Маркович встретил меня чуть ли не с распростертыми объятиями и подобострастной улыбкой на губах. Я раньше не подозревал его в сервильности. Только теперь я осознал, какую власть получил.

– Что с вами, Герман Маркович? – поинтересовался я.

Подобное поведение некоторых представителей человечества настраивает поиздеваться над ними.

– Ничего, все в порядке, Даниил Андреевич.

Обращение убило меня окончательно, я пожалел, что пришел.

Мы сидим за столом, сервированным под лозунгом «все лучшее дорогому гостю», только я не в своей тарелке, рассеянно тыкаю вилкой в приготовленное сложным образом мясо.

Но, в конце концов, мне важен результат, и я решаю принять игру и получить удовольствие.

– Как наше расследование, Герман Маркович?

– Код написан в СБК, в отделе, который занимается ликвидацией врагов империи.

– Как он работает?

– Я не врач, Даниил Андреевич. Как мне объяснили, биомодераторы блокируют какую-то функцию гипофиза, так что прекращается выделение некоторых гормонов. Результат – депрессия и склонность к самоубийству. Последнее, может, и не случится, но все равно человек становится неспособным к активной деятельности, будет лежать и смотреть в потолок.

– Это лечится?

– Пока биомодераторы в крови – нет.

Я перевел дух, похоже, Саша с Ройтманом все сделали правильно.

– А после фильтрации крови эту функцию можно восстановить?

– Я не врач, – повторил Герман.

– Если у СБК есть яд, наверняка есть и противоядие.

– Даня, я понимаю, кто ты теперь, но на то, что ты просишь, нужна более высокая санкция, чем та, которую ты можешь выдать.

И я наконец увидел прежнего Германа, могущественного генерала СБК, поучающего меня, как мальчишку, а не склоненного перед принцем империи царедворца.

Не скажу, что меня порадовала эта перемена.

– Даня, не лезь на рожон, – громким шепотом продолжил Герман. – И забудь о Хазаровском, он больше не претендент. После Страдина императором станешь ты.

Я даже не удивился, что Герману известно, о ком речь, хотя я ничего об этом не говорил.

– Герман Маркович, о чем вы? Какая империя! Я смертник. Я одной ногой за гранью. А значит, инстинкт самосохранения не играет роли. Я свободен. Мне не за что продаваться.

– Ты так уверен, что ты смертник? – поинтересовался Герман.

– Я дважды видел смерть от Т-синдрома, и у меня было несколько приступов. Герман, что ты знаешь?

Он встал из-за стола и развел руками.

– Ничего!

От Германа я поехал в клинику моей мамы, она свела меня с людьми, которые занимались Т-синдромом. Я рассказал ей мою версию. Она сперва отнеслась скептически.

– Ты считаешь, что человечество заражено компьютерной программой?

– Если иммунитет не справляется с вирусом, не значит ли это, что болен иммунитет. Наш иммунитет – это биомодераторы.

– Ну, ладно, попробуй.

Я благодарен ей за то, что она не мучает меня своей жалостью, не плачет, не вспоминает о моей скорой смерти. Я рад, что она меня не хоронит. Во время торжества по случаю моего назначения поздравляла и радовалась вместе со всеми, хотя, может быть, где-то в глубине серых глаз и пряталась печаль. Она друг, на которого можно положиться.

По дороге я связался с Ройтманом, рассказал о коде СБК и опасности попыток самоубийства.

– Проследим, – сказал он. – У нас это трудно сделать.

Я подумал, что Страдин на это и рассчитывает: Хазаровский должен умереть не в тюрьме, а уже после освобождения, это полностью отведет подозрения от него и будет выглядеть более чем естественно.

У дверей я встретился с Сашей Прилепко и Юлей. И мы сдали кровь. В клинике большая база образцов крови больных Т-синдромом, но у нашей крови есть одна особенность: в ней побывали цертисы.

На орбите Кратоса спокойно, как и в районе гипертоннеля. Страдин приободрился, улыбается, неужто поверил в конец войны?

У меня своя война. Герман намекнул, что Т-синдром не стопроцентно смертелен и замолчал как рыба. Но он дал мне надежду. Я ищу.

Я четырежды был на радениях Огненного Братства. И каждый раз поднимался на новую ступеньку в башне. Вторая – оранжевая, третья – золотистая, четвертая – зеленая. Все то же самое, только сужается круг участников.

– Ты работаешь выше Анахаты? – спросил Игорь.

– Да.

– До какой чакры?

– До сахасрары.

Он посмотрел с уважением.

– Тогда я думаю, что ты можешь подняться со мной на высшую ступень. Приходи завтра в десять.

Уже темно, только небо над башней густо-синее. Я иду по дорожке, освещенной имперскими хризантемами. Игорь встречает меня в дверях.

Начинается, как обычно: служба и смешение крови в красном зале. Потом часть участников расходятся, а мы по полутемной винтовой лестнице поднимаемся в следующий зал, и все повторяется. На зеленом уровне Анахаты нас остается трое: Игорь, Преображенный по имени Олег и я. В прошлый раз состав был тем же. Дальше мы поднимаемся вдвоем с Игорем.

– Никто не может работать выше Анахаты? – спрашиваю я.

– Я тоже не могу, – говорит Игорь.

– Почему же ты здесь?

– Поймешь. Погоди немного.

Мы входим в голубой зал. И происходит такая же, но урезанная служба.

– Ты здесь впервые? – спрашиваю я.

– Нет. Меня уже один раз провели по верхним уровням. В Огненном Братстве Кратоса есть один человек, который работает с сахасрарой.

– Его имя – тайна?

– Да, конечно.

Синий зал, он совсем маленький, едва хватит места для пяти человек, и круг на полу не больше метра в диаметре, слабо светится синим. Мы снова опускаемся на колени, и я чувствую дурноту, как при начинающемся приступе.

А может быть, все проще?

– Игорь, у тебя какая группа крови? – спрашиваю я.

– Первая, первая, не беспокойся. У тебя, надеюсь, не четвертая?

– Нет. Я подумал, что биомодераторы не справляются.

Он улыбнулся.

– Скорее всего, у тебя их нет.

– Не может быть, я пользуюсь устройством связи.

– Тем, кто может работать с Аджной, биомодераторы не нужны.

– Вы это проверяли?

– Конечно. Это называется «уровень свободы».

Мы снова смешиваем кровь.

– Думаю, во мне уже добрая половина твоей крови, – замечаю я.

– Половина будет в следующем зале. Это называется «обмен кровью».

– Зачем это нужно?

– Скоро поймешь.

Поднимаемся в фиолетовый зал. Мне становится хуже.

– По-моему, у меня приступ, – говорю я.

– Успокойся, это не приступ. Пошли.

Оказывается, здесь есть еще один уровень, который разительно отличается от остальных. Большие окна по кругу, серебристо-белый пол и узкие полоски стен между стеклами, а в центре, как отражение шпиля, венчающего храм, – узкий перевернутый конус, основание которого теряется где-то в вышине, а вершина на полметра не доходит до пола. Дымчатый, мягко поблескивающий конус, я подумал, что схожу с ума.

Игла Тракля!

Наверное, последнюю фразу я произнес вслух.

– Это истинная Игла Тракля, – сказал Игорь. – Та, что придумал Тракль. Она не предназначена для убийств. Это всего лишь проводник. Использовать ее как оружие предложили совсем другие люди.

– Проводник?

– Да, ты скоро поймешь.

Он улыбнулся. И от этой улыбки мне стало по-настоящему страшно.

– Коснись пола, – сказал он.

Да, здесь тоже есть круг, правда, совсем маленький.

– Это помещение для двоих? – спросил я.

– Да.

Вокруг нас сияют звезды, это единственное, что можно увидеть через эти окна на такой высоте. Впечатление полета полное. А внутри меня бьется страх. Я впервые задумываюсь над тем, чтобы прервать эксперимент.

– Не бойся, – говорит Игорь. – С тобой ничего не случится.

Я решаюсь, по кругу течет кровь.

Игорь поднимает руку в пластиковом браслете, с багровым шнуром, идущим к кругу, и подносит ее к концу Иглы Тракля. Слегка морщится от боли.

Она что, активизирована?

– Ну все, – говорит он. – Теперь слушай меня. Это переход, это не приступ. Смотри внимательно. Надеюсь, мы скоро встретимся. Прощай.

А по его руке идут красные волны.

Страх превращается в ужас, и я понимаю, что это не мой страх. Меня покидает цертис, испаряясь через кожу и окружая серебристым сиянием.

Игорь улыбается так, словно это для него не неожиданность. Его приступ протекает странно: красные волны сменяют оранжевые, потом золотистые.

– У меня уже было два таких приступа, но меня удержали, – говорит он. – Удержали для того, чтобы привести сюда и научить уйти, а не исчезнуть. Ты только провожатый, но и тебе предстоит этот путь.

Волны бьются чаще и приобретают зеленоватый оттенок, Игорь сжимает зубы, он больше не может говорить: начинаются судороги.

Мне становится все хуже. Смотрю на свои руки: по ним идут такие же волны. Пытаюсь разорвать шнуры, прекратить это безумие, но нет сил. Чудовищная энергия уходит на то, чтобы оставаться в сознании.

Цертис покинула меня: серебристое сияние собралось в шар и поднимается вверх к шпилю, вдоль Иглы Тракля.

Волны на теле Игоря продолжают менять цвета. Когда появляется фиолетовый, я понимаю, что дезинтеграция уже началась. Его тело становится полупрозрачным и испаряется, превращаясь в серебристое сияние, которое утекает вверх, как дым от свечи.

И тогда я теряю сознание.

Я не понимаю, что это. Огненный вихрь, вращающаяся галактика из пылающих звезд или кратер вулкана перед извержением. Это парит надо мной, расширяется, гудит инфернальным гулом. Видение продолжается безумно долго, кажется, несколько часов.

Кто-то трясет меня за плечо.

– Вставайте, Даниил Андреевич!

Я не в состоянии встать. Я даже не в состоянии открыть глаза, я не осознаю, где я, а видение продолжается.

– Нужно унести его отсюда, – говорит голос.

И я чувствую, что меня поднимают и перекладывают, вероятно, на носилки и куда-то несут. Сквозь полузакрытые веки я смутно различаю серебристо-белые стены, большие окна и дымчатый конус Иглы Тракля.

Я очнулся в просторной больничной палате. За окном – яркий день. Сколько же я проспал? Перестраховщики! Нечего мне здесь делать. На мой вызов явился врач.

– Как вы себя чувствуете, Даниил Андреевич?

– Отлично. Это был приступ Т-синдрома, и вы мне ничем не поможете.

– Мы поняли.

– Зачем же меня сюда притащили?

– Это не мы, – улыбнулся он.

После введения в должность принца империи я переехал в малое крыло императорской резиденции. До меня его занимал Хазаровский, и на всем остался отпечаток его вкуса и любви к роскоши. Я бы сделал обстановку более аскетичной, если бы считал возможным тратить на это время.

После эпизода в башне большинство членов Огненного Братства были арестованы. И это произошло как раз тогда, когда я начал сомневаться в том, что это секта самоубийц. Слишком странной была агония Игоря. Все материалы расследования поступали непосредственно мне на малое кольцо.

Их допросили с помощью допросных колец и предъявили обвинения по двум статьям: организация религиозного объединения, которое вредит здоровью граждан, и незаконное хранение особо опасного оружия. Хотя все они в один голос утверждали, что их Игла Тракля никакого отношения к оружию не имеет.

Их действия квалифицировали по группам Е1 и Е2 (преступления против государства и общества), и большинство сектантов выпустили после десяти суток ареста ждать суда. В заключении остались только те, кто принадлежал к внутреннему кругу и бывал в храме.

Храм закрыли.

Я вызвал к себе Германа (наконец-то до меня дошло, что это он должен ко мне ездить, а не я к нему) и приказал сделать для меня полную подборку информации по Т-синдрому. Может быть, Страдин и дал мне кольцо только для того, чтобы я занялся Т-синдромом, имея полный доступ к информации, раз уж все равно занимаюсь.

Биомодераторы в крови Юли, Саши и моей обнаружили, но они были практически мертвы, работая только на передачу сигналов мозга. У других Преображенных биомодераторы были повреждены в той или иной степени. Я готов был праздновать победу, но никаких следов программы, вызывающей Т-синдром, на них обнаружено не было, что, скорее всего, говорило о том, что она самоуничтожается после заражения. Еще обиднее было то, что в файле информации от Германа, посвященной истории исследований Т-синдрома в СБК, была целая подборка материалов о повреждениях биомодераторов у больных Т-синдромом. Правда, авторы считали это следствием, а не причиной болезни.

Непонятно, как передается болезнь. Если программа самоуничтожается, откуда она берется в крови того, кому переливают кровь зараженного Т-синдромом? Поврежденные биомодераторы тут же будут уничтожены биомодераторами здорового человека. Может, это вообще не передается через кровь и мы зря преследуем Огненное Братство? Но Игорь признался, что они занимаются заражением неофитов. Может быть, не так? На Тессе метаморфы вводили некую сыворотку. Может быть, она есть у сектантов? Но зачем тогда все это действо с обменом кровью?

Откуда вообще столько больных? Пятую часть населения Кратоса, зараженных Т-синдромом, невозможно объяснить деятельностью сект типа Огненного Братства.

Такую скорость распространения эпидемии можно объяснить только заражением через предметы, продукты и рукопожатие, то есть любым из известных способов. Но как через предметы может передаваться компьютерная программа? Или…

Я встал, подошел к окну, ладонь легла на холодное стекло. Кажется, я понял. И это открытие было столь ужасно, что у меня помутилось в глазах.

Сыворотку так и не нашли. Арестованные упоминали некоего Габриэля, который играл у них роль священника и перед каждым радением «освящал» башню. Как это происходит, не видел никто, он входил туда один. Никто из сектантов так и не смог внятно описать его внешность.

Меня преследовало видение пылающего кратора, оно становилось ярче, обрастало подробностями. Мне чудилось, что огненная воронка висит высоко в небе над Кириополем.

Я связался со Страдиным, предупредил о надвигающейся катастрофе. Он хотел конкретики, которую я не мог дать.

– Это произойдет в течение недели. Думаю, нужно вернуть от гипертоннеля по крайней мере половину флота.

Я знал, что он вернул не больше четверти.

Меня вызывает Герман.

– Даниил Андреевич, нам нужно поговорить. Конфиденциально.

– Хорошо, приезжайте.

– Ваше высочество, лучше если вы приедете ко мне.

Он пригласил меня в свой загородный особняк. Относительно скромный двухэтажный дом с небольшим садом, за которым никто не ухаживает. Хозяин не тратится на садовника, да и сам, видимо, бывает здесь редко. Конспиративный особняк, усмехаюсь я про себя.

Над садом плывут низкие серые тучи. Мы сидим за столиком у окна и пьем кофе, собственноручно сваренный Германом. В особняке больше ни души.

– Даниил Андреевич, я давно хотел вас попросить об одном одолжении…

– Да?

– Простите меня за то, что случилось на Тессе. У меня был приказ. Не все же могут быть рыцарями без страха и упрека.

– Могут все, но никто не хочет.

– Значит, нет мне прощения?

– Ну, почему же? – улыбнулся я. – Человек слаб.

Он кивнул.

– Благодарю. А теперь… Даниил Андреевич, этот разговор должен остаться между нами. Я могу на это надеяться?

– Да, конечно.

Мое сердце окружено серебряным энергетическим шаром с того момента, как я переступил порог.

– Ваше высочество, на вас материал в СБК.

– Что за материал?

– О государственной измене.

– О господи! Право, Страдин однообразен! И крайне нетерпелив: год подождать не может. Что он на этот раз придумал?

– Ему не надо особенно придумывать, Даня, – очень тихо проговорил Герман. – Обвинение состоит в том, что ты собираешься посадить на трон Хазаровского.

– Я не дал его убить, остальное – бред. А первое – не измена. У нас вроде не казнят за экономические преступления.

– По делу проходят еще несколько человек, – безжалостно продолжил Герман. – Например, некий Никита Олейников.

Я расхохотался.

– О боже! Олейников – заговорщик. Герман Маркович, это же курам на смех!

Герман покачал головой.

– В списках заговорщиков твой отец.

Я чуть было не сказал «я знаю».

– Угу! Собралось десяток профессоров, и составили заговор в перерывах между лекциями.

– Все очень серьезно, Даня. Император пока не дает делу ход, но сбор материала идет ускоренными темпами.

– Конечно, не дает, – сказал я. – Ждет атаки метаморфов. Даст, когда вернусь. Мавр сделал свое дело – мавр может уходить. А все-таки, что за пожар у него? Сам умру.

– Ты спутал его планы. За год еще не раз успеешь вставить палки в колеса. Ему это не надо.

Я пожал плечами.

– Понятно. Спасибо за предупреждение, Герман Маркович.

– Это не все, – он отхлебнул остывший кофе, чашечка зазвенела по блюдцу, и я понял, что у него дрожат руки. – В СБК есть люди, которые не в восторге от бизнесменов от политики. Они хотели бы видеть императором человека честного, храброго, справедливого и преданного империи, а не собственному кошельку.

– О ком вы? – спросил я.

– Ну уж не о Хазаровском.

– И не о Страдине?

– Естественно.

– Странно, я думал, он для вас свой человек.

– Ты считаешь, что нам все равно, чью задницу лизать, лишь бы трон протирала? Мало ли, что он у нас работал…

– Моя задница обойдется, Герман Маркович, – сказал я. – Это ведь предложение, как я понял. Для меня лестно ваше мнение, но есть вещи, на которые я не могу пойти.

Я промолчал о том, что это не первое предложение.

– Он тебя уничтожит, Даня!

– Как? Скорее всего, я проведу остаток дней в приятной компании Евгения Львовича Ройтмана. Он сделает мне реморализацию, чтобы сразу в рай, без чистилища и мытарств, и перед смертью я выпишу ему персональную благодарность. В худшем случае Страдин в очередной раз наплюет на все законы и казнит меня немедленно. Но все равно несколько лишних месяцев жизни не стоят смуты на Кратосе, Герман Маркович. Сейчас только смуты не хватало.

– Даня, я хотел бы видеть императором тебя, – сказал Герман.

Я не стал напоминать, что он совершает государственную измену.

– Извини, – улыбнулся я и развел руками.

На обратном пути я думал о том, что Герман прежде всего службист и уже потом друг моего отца и мой подчиненный. Все это могло быть провокацией, проверкой СБК. В таком случае я выдержал экзамен.

Я сижу над биографией Федора Тракля. Три часа ночи. Последнее время мне практически не хочется спать. В небе сияют звезды, светлой дугой, как коромысло, стоит Млечный Путь. А внизу, как отражение звездного неба, – огни университета. Я открыл окна. Тихо. Тепло. Пахнет пряной опавшей листвой местной растительности.

Оказывается, Тракль занимался биомодераторами. И биопрограммированием. Эта область его деятельности куда менее известна, чем изобретение оружия. Тем не менее он мечтал о совершенном человеке и даже ставил эксперименты на себе.

Первые штаммы биопрограммеров начали вводить еще при жизни Тракля, и он приложил к этому руку. Сначала эту операцию могли себе позволить только представители аристократии.

С них и началось распространение Т-синдрома.

Около семи. Скоро рассвет.

Стены окрашиваются красноватым светом. Я сначала не придаю этому значения, может быть, просто огонь пролетевшего гравиплана. Но свет неподвижен и становится ярче.

Я встаю с кресла, бросаюсь к окну. Там, высоко в небе, к северу от Млечного Пути, сияет багровая звезда, яркая, как тессианская Эвтерпа. Она стремительно увеличивается в размерах и превращается в пылающую воронку.

На то, чтобы связаться с моим флотом, уходит несколько секунд, через минуту я уже в гравиплане, лечу в космопорт. Тут меня достает Страдин. По голосу заметно, что его разбудили среди ночи.

– Поднимай флот, Даня! – говорит он.

– Уже. Что это?

– Ученые считают, что новый гипертоннель.

– Где?

– На орбите Рэма.

Рэм – небольшая раскаленная планета, ближайшая к нашему солнцу. Кратос – следующий. Это значит, что нас берут в тиски.

До Рэма близко. Чудовищно близко по космическим масштабам! В нашем распоряжении уже не дни – часы.

Под моим командованием линкор «Андриан» и легкие корабли. Рядом с нами, плечом к плечу, к Рэму идет Хлебников. Я рад такому соседству. У него два линкора: «Святой Владимир», на котором мне довелось побывать, и «Витязь».

Что происходит у огненной воронки, установить невозможно, слишком далеко, чтобы обнаружить корабли. Видно, как бледнеет багровое сияние – воронка гаснет.

Менее чем через час мы их засекли. Флот метаморфов идет на нас, невидимые невооруженным взглядом черные точки на фоне близкого солнца.

Их много. Численное преимущество у них, это несомненно, раза в два.

Мы изменяем строй, и в межпланетном пространстве вспыхивают первые воронки Тракля.

Слишком близко от солнца. Коварное светило искажает структуру воронок, наводящие устройства не справляются с поправками. Мои легкие корабли (первый, второй, третий!) охватывает белое пламя. Они загораются, как сверхновые, ослепляют, заставляют кусать губы и сжимать кулаки, и распадаются на покореженные куски металла или исчезают бесследно, затянутые в гиперпространственные дыры воронок Тракля.

Теперь я понимаю, насколько выгодно положение врага.

– Надо подпустить поближе, – говорит Хлебников. – Мы достаточно далеко от Кратоса.

– Да, – соглашаюсь я. – И рассредоточиться, чтобы они не могли накрыть одной воронкой сразу несколько кораблей.

Через минуту генерал теряет «Витязя». Две трети линкора сгорает в излучении воронки, от развороченного обломка в ореоле шариков расплавленного металла отделяются четыре шлюпа и идут к «Святому Владимиру». Доходят два. Остальные сгорают в новой воронке.

От моего флота осталась едва половина, метаморфы не потеряли и трети. Наконец их корабли зажигаются металлическим блеском в лучах солнца и обретают форму. Их окружает багровое сияние.

Очередная воронка возникает в сотне метров от «Андриана». Беру резко вверх по отношению к плоскости эклиптики и навожу Иглу Тракля. У них еще четыре линкора, я надеюсь достать хотя бы один.

Меня упорно вызывают по кольцу. Ставлю воронку и наконец отвечаю. У старого гипертоннеля тоже идет бой. Там пытается прорваться еще несколько кораблей метаморфов.

Их линкор я достал. Ничего, поборемся!

«Святого Владимира» больше нет. Просто нет! Это означает прямое попадание. Его утянуло в воронку Тракля. Жаль Хлебникова!

Бой распадается на сотни отдельных мелких сражений: корабль против корабля, только оставшиеся три линкора метаморфов прут на «Андриана», по пути выставляя воронки на дичь помельче.

Достаю еще один линкор. Но все равно шансов нет. Никаких!

И тогда я вижу их. Не сами корабли, конечно, а сигнал на перстне связи. Но они идут! Они возле Кратоса. Та часть флота, которую все-таки увел Страдин, послушав моего совета.

Осталось выстоять около часа. За час они успеют. Три тяжелых корабля и около сотни легких. С этими силами мы победим.

Я еще вижу будущее, чудом ухожу от выстрелов, один за другим теряя малые корабли. Вторым линкором я жертвовать не могу!

В их рядах что-то происходит. Они становятся менее активными. Один легкий корабль идет прямо на нас, беспорядочно стреляя в произвольных направлениях. Мы еле успеваем свернуть. Другой вертится, словно потерявший управление. Линкоры не стреляют.

Меня вызывают по перстню.

– Я Габриэль, Преображенный. Мы просим перемирия.

Неужели тот самый Габриэль, который возглавлял Огненное Братство Кириополя и так и не был пойман? Или другой?

Я смеюсь.

– Перемирия? Только не сейчас!

Флот Кратоса уже рядом, наши корабли уже могут достать их из Игл Тракля.

– Именно сейчас, – говорит Габриэль. – Скоро будет поздно. Для вас поздно!

Я не успеваю ответить.

С одного из подошедших линкоров «Святогор» выставляют воронку Тракля и накрывают вдруг ставший неповоротливым линкор метаморфов.

Голос в перстне замолкает.

И тогда на черном небе системы Кратоса возникает еще одна багровая звезда.

– Это новый тоннель! – ору я. – Выстроиться кольцом.

Я принимаю командование на себя. Я принц империи.

Их надо измотать. Почему-то они не могут вести длительного боя.

Это не так просто, я стараюсь затянуть бой, но свободы маневра у нас нет, нам нужно прикрывать Кратос.

Черное небо расчерчено аннигиляционными воронками, словно огнями прожекторов. «Святогор» сгорает в одной из них, успевая захватить линкор врага. Мимо проплывает его оплавленный борт. Я успеваю прочитать название «Изабелла». Это тессианский линкор. То есть изначально имперский, наш. У них еще один ультрасовременный линкор «Тиль», явно с Дарта, линкор «Дания» оттуда же, несколько тяжелых кораблей поменьше и около сотни легких.

А сзади на нас надвигается уцелевший линкор из первого гипера. Изысканный тессианский корабль «Экзюпери». Прекрасная смерть.

Юля вопросительно смотрит на меня.

– Что, очень плохо?

Честно говоря, хуже некуда.

– Прорвемся, – говорю я.

– Будем надеяться, – замечает Витус.

На правах старого знакомого он может позволить себе скептицизм. Но на других кораблях с надеждой смотрят на меня другие, и они вовсе не хотят умирать.

Бой идет больше часа, а я пока не вижу никаких признаков усталости врагов.

Меня вызывают через перстень связи.

– Корабли метаморфов прорвались у старого гипертоннеля, идут к Кратосу.

Значит, через неделю будут здесь.

– Сколько? – спрашиваю я.

– Четыре линкора, семь тяжелых кораблей и двадцать пять легких.

Все. Я впервые совершенно четко понимаю, что нам не удержать Кратос.

– Откуда у них такой чудовищный флот?

– Это корабли с Махди.

– С Махди? Они захватили флот Махди? Почему не было сообщений о войне?

Спрашиваю и тут же нахожу ответ: ничего они не захватывали, они договорились. Имамы Махди давно мечтают уничтожить Кратос, значит, вступили в союз. Они еще не знают, что такое Т-синдром. Не было ни одного сообщения о Т-синдроме на Махди, что подтверждает мои догадки. Тоталитарная теократическая империя изолирована от всеобщей Сети.

– К бою! – говорю я.

Мы выставляем воронку, и излучение захватывает «Данию», она пока цела, но покорежена изрядно. Ответным ударом с «Андриана» срывает батарею Игл Тракля. Мы остаемся с одним орудием. Это уже война отчаянья, без всякой надежды на победу.

Перстень связи оживает вновь. Ну, что еще?

– Выше высочество, император убит.

– Что? – до меня не сразу доходит смысл сказанного.

– Император убит, Даниил Андреевич. Вы должны принять власть.

– Да, я понял. Убийцы схвачены?

– Ищут.

Если я и хотел императорской власти, то не в такой ситуации.

Я продолжаю бой. Мы достаем когда-то нашего, а теперь их «Тиля», но это только касание, корабль ранен, но цел. В ответ у нас обрезают вторую батарею Тракля, мы безоружны. Только лазеры, но их мощность слишком мала для такого боя, это почти ничто.

Кроме «Тиля» у них еще «Экзюпери», после первого столкновения практически вышедший из боя, но теперь вернувшийся в гущу сражения. У нас кроме легких кораблей и безоружного «Андриана» полуживой «Петр», еще один линкор, пришедший от старого гипертоннеля.

Если быть оптимистом, можно считать, что силы почти равны. По крайней мере, мы вполне в состоянии перебить друг друга.

Тогда Кратос останется без защиты, и идущий от старого тоннеля флот Махди через неделю захватит его практически без сопротивления.

А я погибну сейчас. Можно порадоваться, что не увижу позора. Но кто станет императором? Кто сможет хотя бы не допустить хаоса в эту последнюю неделю перед концом? Хазаровский болен, фильтрация крови и смена биомодераторов не помогла. Пока я не вытрясу из СБК противоядие, его будет интересовать только то, где бы достать веревку. Он не сможет править. Может быть, Герман? Ну, нет! Представителя СБК в качестве императора я бы не хотел для Кратоса даже на неделю.

Меня вызывают по кольцу.

– Это Михаэль, Преображенный. Мы предлагаем начать переговоры.

Слава тебе господи! За что мне такой подарок?

– Да! – только и сказал я, в первый момент даже не подумав, что это могут быть переговоры о сдаче.

В кают-компании линкора «Тиль» мягкие кресла с гнутыми металлическими подлокотниками и темно-серой обивкой.

– Садитесь, – говорит Михаэль и опускается в кресло напротив.

Над нами в огромном иллюминаторе – небо с миллионами звезд, голубым серпом Кратоса и желтым шариком Рэма.

Я не могу описать лицо собеседника, оно все время меняется, словно плывет. Я обратил внимание на одежду. Удобная и практичная военная форма, уместная на корабле, а на кармане – эмблема в виде башни, увенчанной шпилем.

– Что вы хотите нам предложить? – спрашиваю я.

– Для начала я хочу объяснить. Вы, вероятно, знаете о флоте, который вошел в старый гипертоннель и будет здесь через шесть дней. Вам с ним не справиться. Но в ситуации, когда императором стал теос, мы считаем продолжение войны бессмысленным.

– Вы уверены, что я буду проводить угодную вам политику?

– Вы не сможете проводить другую. Вы Преображенный, а значит, у нас одни интересы.

– Ваши условия?

– Во-первых, вы уступаете нам остров Ихтус в Центральном море.

Северный материк Кратоса огибает Центральное море, словно гигантская подкова или круг с вырванным неровным куском, который кто-то оттянул вниз, к южному полюсу, да так и оставил. Получился Южный материк. Между материками множество островов. Ихтус самый большой и ближе всего к Северному материку но почти не заселен. Зачем он им? В качестве базы?

– Хорошо, – сказал я. – Но вы не имеете права строить там военных объектов и размещать военный флот.

Он кивнул.

– Это нас вполне устраивает.

Странно! Я готовился к долгой торговле.

– Это не все, – сказал Михаэль. – Вы должны немедленно освободить арестованных членов Огненного Братства и снять запрет с деятельности этой организации. Храм в Кириополе должен быть открыт.

Я кивнул. Сомневаясь, скрепя сердце. Но деться мне некуда. Это не такая большая плата за мир и свободу.

– Кроме того, нам нужно право на строительство подобных храмов по всему Кратосу, – продолжил метаморф.

– Нет, – сказал я.

– Хорошо, отложим этот вопрос. Я уверен, что вскоре вы сами подпишете такое распоряжение, без всякого давления с нашей стороны.

– Посмотрим, – сказал я. – Теперь о вас. Флот Махди должен вернуться к владельцам.

– Увы! – он развел руками и улыбнулся. – Он арендован на год. Флот Махди будет находиться на орбите Рэма. Но если вы не тронете нас на Ихтусе, думаю, проблем не будет.

Я сжал губы. Но другого выхода нет, с флотом Махди нам не справиться, по крайней мере сейчас.

– Я согласен, – сказал я. – Но у меня еще одно условие: вы делитесь с нами информацией о Т-синдроме.

Он кивнул.

– Это и в наших интересах. Ваше сопротивление на восемьдесят процентов объясняется неосведомленностью об истинном положении вещей.

– Что вы имеете в виду?

– Вы считаете, что мы заражаем население захваченных планет Т-синдромом. Это не так.

Я усмехнулся.

– Я сам это видел.

– Что вы видели?

– Регистрацию. То есть впрыскивание в кровь возбудителя.

Он улыбнулся.

– А вам не пришло в голову, что это не яд, а противоядие?

– Во-первых, противоядие не впрыскивают здоровым, а во-вторых, после противоядия не начинается болезнь.

– Проявления болезни, – уточнил он. – Вы так уверены, что они были здоровы? Какая часть населения Кратоса, по-вашему, заражена?

– Около двадцати процентов.

– Сто, – сказал он. – В крайнем случае девяносто. Может быть, где-то в глухой провинции и есть люди без биомодераторов в крови. Они здоровы. Остальные заражены. Программа распространяется по Сети, по крайней мере, десятки лет. Она должна была сработать в некий час икс, и он настал около года назад, процесс начался.

– Вы ее нашли? – спросил я.

Он кивнул.

– Поделитесь кодом?

– Да, конечно.

Я вспомнил Анатоля.

– Почему те, кому вы вводили «противоядие», все равно умирают?

– Наши методы несовершенны. Мы не можем спасти всех.

– Вы дадите нам метод?

– Да.

– Тогда еще один вопрос. Корабли флота, который появился из первого открытого вами гипертоннеля, в конце сражения стали странно себя вести. Это объясняется тем, что начались приступы среди экипажа, поскольку излучение Тракля способно их инициировать. Я прав?

Он помолчал. Наконец кивнул.

– Да.

– Значит, вы начали переговоры только потому, что еще немного и ваш экипаж тоже был бы в таком состоянии. Возможно, уже есть. Так?

– Не только потому, – сказал он. – Всего лишь одна из причин. Что это меняет? Вы можете уничтожить нас, но флот Махди не остановите. Он сожжет вас до того, как экипажи станут небоеспособными из-за проявлений Т-синдрома.

– И значит, никакого средства нет, – предположил я.

– Средство есть. У вас будет возможность его проверить.

– Ну, хорошо. Я согласен на ваши условия.

Мы раскланялись, и я отправился к выходу.

Меня уже битый час вызывают по перстню связи, но во время переговоров я не мог ответить.

Теперь я разрешил доступ. Это Ройтман.

– Даниил Андреевич, Хазаровский свободен.

– Как!

Я слишком хорошо понимал, что это означает.

– Пришли из СБК с запиской от Страдина. Он завещал немедленно освободить Леонида Аркадьевича в случае своей смерти. Хорошо, что лечение закончено. Но реабилитацию мы только начинали проводить. Единственное, что я мог сделать, – это загнать его под биопрограммер и восстановить гормональный уровень. То, что было возможно. Зато теперь он куда более склонен к активным действиям.

– Иди за ним и глаз с него не спускай!

– Не могу. Он запретил мне сопровождать его. Он свободный человек, я не имею права вмешиваться. Черт бы побрал эти амнистии! При наших методах амнистировать – это выгнать человека из больницы с кровоточащими ранами, не зарубцевавшимися после операции! Отмените их, ради бога!

– Это я сам решу, Евгений Львович, – спокойно сказал я. – А вы делайте свое дело. Вы за него отвечаете!

По возвращении на Кратос в тот же день я отправился в СБК. Мне нужен был код-противоядие для Хазаровского. И еще одно…

Я вызвал к себе Германа. Просто, чтобы посмотреть ему в глаза.

– Герман, убийство Страдина ваших рук дело?

Он выдержал этот взгляд.

– Нет, Даниил Андреевич.

– Ну, что ж, – усмехнулся я. – Тогда расследуйте.

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ.

Даниил Андреевич Данин.

Леонид Хазаровский вскрыл себе вены. Казалось бы, дамский способ. Однако экзальтированные девушки в большинстве случаев только пытаются это сделать. Довести дело до конца способен мужик – разрезать себе руку трудно физически. Лео спасло то, что он как истинный сибарит выбрал этот неспешный римский способ. Причем по всем правилам: в теплой ванне с розовыми лепестками в своем роскошном загородном особняке. Я бы не удивился, если бы он пригласил врача. Но у нас не Тесса, за помощь самоубийце могут по головке не погладить, так что пришлось ему поработать самому.

Стремление к роскоши – забавная человеческая слабость, бессмысленно ее осуждать, но посмеяться хочется. До Психологического центра Леониду Аркадьевичу хватало рассудительности держать ее в узде, но теперь все стало безразлично, и она вылезла наружу во всей красе.

Ройтман заступался за своего подопечного:

– После лечения в Центре необходим постепенный выход из состояния психологической зависимости, не менее месяца. Мы не успели провести реабилитацию. Так что нервные срывы будут и без кода СБК. Государь, будьте с ним потактичнее.

Еще немного, и попросит вернуть Хазаровского в Центр. На это я, естественно, не пойду. Слишком жестоко.

Евгений Львович действовал грамотно: он предупредил его жену, при этом напугав до полусмерти. Меня всегда поражала способность Хазаровского сохранять прекрасные отношения со всеми своими женщинами. Жена любила его, несмотря на все донжуанство и нашумевший роман с императрицей.

Ирина дежурила под дверью ванной, а Евгений Львович с машиной реанимации у ворот особняка. Когда она не смогла до него достучаться, тут же вызвала Ройтмана.

Они с врачами выбили дверь и увидели ванну с багровой водой. Хазаровский был жив. Его спасли биомодераторы, они слишком активно пытались залатать раны, и кровь вытекала медленно. Чтобы гарантированно убить себя, надо сначала поработать с биопрограммером. Последний у Хазаровского конфисковали во время ареста, а быстро купить абсолютно запрещенное оружие – задача нетривиальная. Думаю, Лео помешала депрессия.

На следующий день, когда Хазаровский приходил в себя в больнице, у меня уже было противоядие от СБК, и я передал его Ройтману и Саше.

Итак, я сделал то, что должно, помешал Лео убить себя. Вопрос, что делать дальше. Отдать ему перешедшее ко мне императорское кольцо я не могу: по договору с метаморфами они сохраняют мир до тех пор, пока империей правит теос. Честно говоря, я и не хочу его отдавать.

Удовлетворится ли Хазаровский малым кольцом? Не наживу ли я себе врага?

Вариант не дать Лео вообще ничего и удалить его от власти кажется бесчестным. Кроме того, мне нужен преемник. Как работает противоядие от Т-синдрома, которое обещал Михаэль, я пока не видел, а значит, и не верю в его эффективность. Рассчитываю на худшее: в моем распоряжении несколько месяцев.

Сразу после моего возвращения Алисия Штефански переехала за город в небольшой особняк, который я для нее купил, еще будучи принцем империи.

– Гонорар за консультации прошлые и будущие, – объяснил я.

Реальная причина была иной. Просто здесь мои посещения будут менее заметными и не столь странными, как в черте города.

Алисия приняла подарок как должное, только улыбалась с видом премудрой Исиды.

Она принимает меня одна в просторной столовой на втором этаже дома и кормит пирогами с икрой. Я не сомневаюсь, что пироги пекла кухарка, единственная кухня, с которой Алисия когда-либо имела дело, есть кухня политическая.

В столовой трехгранный эркер, ветер шевелит раздвинутые шторы и срывает последние листья с деревьев за окном. Удивительно теплый вечер.

Я объяснил ей ситуацию.

– Меня интересует реакция Хазаровского. Никто не знает его лучше вас.

Она усмехнулась.

– Пожалуй, пожалуй. Но, говорят, пребывание в тюрьме сильно меняет человека. Я бы хотела с ним встретиться. Как ты думаешь, он в состоянии?

– Думаю, да. Еще один вопрос… или предложение. Вы бы не хотели вернуться?

Она подняла на меня насмешливые глаза: «Вот как?» А вслух спросила:

– Когда догадался?

– Когда получил вот это кольцо и узнал, на каком пальце его носят.

Я поставил правую руку на локоть и указал на малое кольцо. Я автоматически унаследовал императорскую власть, что вроде бы не вызвало возражений в обществе, но большое кольцо пока официально никому не принадлежит.

– Анастасия Павловна, то обстоятельство, из-за которого вы оставили трон и инсценировали собственную смерть, больше не препятствие для обладания короной. Более того, необходимое условие. Метаморфы будут сохранять мир, пока империей правит теос.

– Госпожа Штефански, – поправила она. – У меня нет ни малейшего желания воскресать из мертвых. Похоронная церемония, знаешь ли, хорошо прошла, не хотелось бы превращать ее в фарс.

– Понимаю, – сказал я. – Вы хотите остаться в памяти народа великой императрицей, а не правительницей полузависимого государства, только называющего себя империей, когда на Ихтусе обосновались метаморфы, а на орбите Рэма в часе пути от Кратоса – их флот. Ох, как понимаю и не смею настаивать.

– Ты все делаешь правильно, Даня. Начало твоего правления кажется тебе сплошной неудачей, но при таких начальных данных лучше просто нельзя. Ты заключил мир и сохранил остатки флота – набирайся сил. У тебя еще есть время на реванш. У меня, увы, нет. Это и есть основная причина. Мой Т-синдром постарше твоего. Почти на полгода. Вот и считай. У меня уже было пять приступов. Для тебя это неожиданность? Просто я предпочитаю биться в конвульсиях в одиночестве. В моем распоряжении в лучшем случае несколько месяцев. Задавай вопросы, пока я способна отвечать. Это все, что я могу сделать для Кратоса.

– Не все.

Она вопросительно взглянула на меня.

Я улыбнулся.

– Когда будет шестой приступ, свяжитесь со мной.

– У тебя есть средство?

– Не уверен, но стоит попробовать.

– Хорошо, – кивнула она.

– Как думаешь, кто расправился с Вовой? – спросила она, когда мы спускались по лестнице.

У Владимира Страдина была одна опасная слабость, которая, в конце концов, и стоила ему жизни. Император был неравнодушен к любви народной, что выражалось в многочисленных популистских встречах с теми или иными слоями населения. Пока я пытался справиться с флотом метаморфов, дядя Вова естественным образом поехал на фирму «Астралис», занимающуюся строительством военных кораблей, поднимать дух коллектива. Вместо этого на него кто-то поднял биопрограммер. Дело было в высоком цехе, где строился новый линкор. Стреляли откуда-то сверху. Охрана, недостаточно знакомая с тайными закоулками завода, не успела среагировать. Император умер мгновенно. Убийцу так и не нашли. Пока.

– Следствие началось. Версий много. Основная – месть Огненного Братства. Но я бы не стал на этом замыкаться, у Владимира Юрьевича и без того было достаточно врагов.

– Это понятно, а сам на кого думаешь?

Я пожал плечами.

– На сто процентов я уверен только в том, что это не я.

В палату Хазаровского я явился в шитом золотом белом камзоле, белых перчатках и с белой тростью. Не то чтобы я вознамерился изобразить ангела, но встреча, которую я намереваюсь ему устроить, право, того стоит.

– Как вы себя чувствуете, Леонид Аркадьевич?

Он бледен, но это, пожалуй, ему идет. Как доброму вору.

– Превосходно! Спасибо вам.

Я кивнул.

– В таком случае жду вас в гравиплане. Собирайтесь. У вас есть придворное платье?

Я вспомнил эпизод из «Лунь-юй», когда Конфуций, будучи больным, встречает императора лежа в постели, но облаченный в подобающие одежды. Хазаровский встретил меня в халате, который по цене вполне мог соперничать с иными придворными нарядами.

– Найду, – сказал он.

Он заставил меня ждать почти четверть часа, зато рассыпался в извинениях, так что я гадал, чем объясняется этот сеанс самобичевания: пребыванием в Психологическом центре или моим положением фактического императора. На Хазаровском черный камзол с серебром. Идея поработать моим негативом показалась мне сомнительной.

– Мы не на исповедь в церковь и не на похороны, – заметил я.

– Мне есть что хоронить, – сказал Хазаровский.

– Об этом и поговорим.

Мы сели в красный императорский гравиплан, огромный, сияющий, с помещением для охраны и фениксом на борту. И я задал пункт назначения.

Машина плавно поднялась вверх, и под нами замелькали улицы города.

– Мне известно о завещании императрицы, – начал я.

Он кивнул, помолчал и все же ответил на незаданный вопрос.

– Сейчас это невозможно, – сказал он. – После тюрьмы и попытки самоубийства – исключено. Народ не примет.

– Это было покушение на убийство, – заметил я.

– Неважно, чем это являлось на самом деле, важно, как это выглядело. У вас самоубийство традиционно считается проявлением слабости, хотя это далеко не всегда так. У Наполеона было две попытки самоубийства.

Я отметил это «у вас». Значит, «у вас» на Кратосе, а «у нас» на Тессе.

– Успеете еще в ванну с розовыми лепестками, – усмехнулся я. – Есть малое кольцо.

– Благодарю вас, но не сейчас. По тем же причинам. Так что мне есть что хоронить. Я не собираюсь против вас интриговать, не беспокойтесь. Вы спасли мне жизнь, а я не настолько бесчестный человек, чтобы забыть об этом.

– Будем надеяться, – сказал я.

Мы приземлились у ворот особняка экс-императрицы.

– Идите, – кивнул я Хазаровскому. – Вас ждут.

Он посмотрел на меня с некоторым недоверием, но послушался и вошел в ворота.

На обратной дороге я думал о цене слова Хазаровского. Говорили, что она не очень велика. Впрочем, говорили с подачи Страдина.

Я бы остался, чтобы дождаться, чем кончится разговор, но это слишком не соответствовало моему статусу, так что пришлось поднять машину и лететь в резиденцию.

Императрица связалась со мной сама.

– Он очень изменился, – задумчиво проговорила она. – Делай так, как он сказал.

В тот же день я надел императорское кольцо, уже официально, но пока без фанфар и торжественной инаугурации.

Утром, глядя на себя в зеркало, я заметил, что мои черты плывут, как на картинах импрессионистов или у Михаэля. Судя по всему, это говорит о новой стадии Т-синдрома, возможно, последней стадии.

Никакого средства метаморфы пока не дали, обещали построить на Ихтусе некую установку. Я не возражаю, хотя и сомневаюсь в ее назначении. Велел СБК держать все под контролем.

Зато дали код программы-возбудителя. Ее почти мгновенно отловили в Сети и подвергли повсеместному уничтожению, сохранив только в закрытой базе СБК. Честно говоря, я сомневаюсь, что такая чистка поможет. Если Михаэль не лгал, когда говорил, что носителями вируса являются сто процентов населения империи, то это бесполезно.

Поиском средства против Т-синдрома теперь занимается исследовательский отдел СБК и несколько научных институтов. Я уже не мечтаю о выздоровлении – хотя бы замедлить течение болезни.

Речь идет не только о безопасности Кратоса, если болезнь не удастся остановить, погибнет вся цивилизация, которую традиционно принято называть европейской. Планеты империи заселят махдийцы. Уж не они ли запустили в Сеть код? Среди арабов встречаются умные головы. Код чрезвычайно сложен. По отзывам специалистов, такое мог создать только поистине гениальный и крайне извращенный ум.

У меня есть еще одно неотложное дело: убрать с предсердия подарочек Страдина. Исследования микроаннигилятора Анатоля ничего не дали: очевидно, что это жучок, работающий в режиме допросного кольца, но других функций пока не обнаружено. Меня убеждают, что это пустышка. Вполне в духе Страдина, очень экономично: эксплуатация надписи «Осторожно, злая собака» всегда дешевле содержания настоящей собаки.

Утро выдалось пасмурным и холодным, по небу летят серые клочья облаков, накрапывает дождь. И многогранник СБК выглядит таким же серым, как небо. Операция будет здесь.

Почему-то я волнуюсь.

Руководителем СБК я назначил Германа, и вчера он принял дела, так что за отношение ко мне сотрудников ведомства я более или менее спокоен. Я, конечно, не настолько свой человек, как Страдин, но особенно не любить меня у СБК нет причин.

Мы снижаемся, и меня вызывает Герман.

– Государь, остановитесь!

– Еще не государь, – замечаю я. – В чем дело Герман Маркович?

– Ваш микроаннигилятор настоящий. При попытке извлечения он сработает.

– Ерунда! Я проверял. Пустышка. Обыкновенный жучок.

Мы приземляемся. Охранник открывает дверь левой рукой. Я шагаю на темно-серый искусственный камень посадочной площадки.

– Было три настоящих, – говорит Герман. – У тебя и двух военных пилотов, которые командовали кораблями. Остальные – да, пустышки. Это очень дорогая технология.

– Герман, ты у себя?

– Да, поднимайтесь.

– Вызови мне того, кто занимался микроаннигиляторами.

– Уже.

Кабинет Германа находится в верхней части многогранника, так что прозрачные стены наклонены под острым углом к полу. Я сел в серое кресло рядом со столом руководителя ведомства, напротив меня вытянулся во фрунт специалист по микроаннигиляторам. Зовут Антон Лиснянский. Я внимательно изучаю его лицо, прежде чем начать разговор. Антон больше похож на ученого, чем на службиста, глаза умные, но не холодные, и некоторый беспорядок в одежде: пара пуговиц на камзоле расстегнута и волосы выбиваются из косы. Он испуган. Интересно, что ему наговорил Герман?

Я улыбнулся. С этим типом людей мне всегда было легче устанавливать контакт, чем со службистами.

– Господин Лиснянский, есть какой-нибудь способ заставить микроаннигилятор не сработать? – спросил я.

– Можно попробовать заблокировать сигнал. Но это ненадежно.

– Насколько ненадежно?

– Вероятность успеха процентов пятьдесят. Этот вид оружия Тракля еще недостаточно изучен.

Герман умоляюще смотрит на меня: «Это слишком рискованно!» Да, конечно, СБК очень хочется иметь полностью подконтрольного императора.

По позвоночнику течет тепло, пальцы окружает темно-синее сияние. Больше незачем скрываться, все знают, кто я. Антон и Герман, оба смотрят на меня во все глаза. Работаю с Аджной, изучаю вероятности.

– Кто еще может сделать эту операцию? – наконец спрашиваю я.

Антон отвечает не сразу, в этом состоянии мой голос звучит странно, возможно, ему кажется, что он звучит только в его голове.

– Смените хирурга, – говорю я.

Первым опомнился Герман.

– Это лучший хирург госпиталя СБК.

Я игнорирую.

– Антон, вы можете порекомендовать другого?

– Да.

– Вызывайте!

Госпиталь в средней части многогранника. Я спускаюсь на лифте и сам подхожу к дверям операционной. Охрана следует за мной.

То, что мне предстоит, напоминает жертвоприношение у древних ацтеков: раскрыть грудь и вынуть сердце. Правда, последнее останется в моей груди, надо только удалить микроскопическую бусину на предсердии.

Хирургия в наше время почти экзотическая профессия, и хирург – нечто вроде спасателя в чрезвычайных ситуациях. Все могут биомодераторы. Почти…

Мне даже собираются делать общий наркоз, что уж совсем редкость.

– Так спокойнее, – говорит рекомендованный Антоном хирург.

Вокруг меня – синее свечение. Я смотрю на врача и изучаю вероятности.

Он опускает глаза.

– Простите, мне еще не приходилось оперировать теоса.

Я кивнул.

– Если все пройдет нормально, я отблагодарю и вас, и господина Лиснянского. Не скажу, что сделаю все, что ни попросите, но в разумных пределах – да.

Он бледен, у него дрожат руки, и мой голос звучит, словно из иной реальности.

Я смотрю вероятности, видения будущего сменяются, как в калейдоскопе.

– Успокойтесь, – улыбаюсь я. – Все будет хорошо.

– Черт! Обычно это я говорю своим пациентам.

Кажется, он смог взять себя в руки, выпрямился, в жестах сквозит уверенность.

– Ну, раздевайтесь, ложитесь, и с Богом!

Все прошло успешно. Через несколько часов я очнулся в реанимации госпиталя СБК, и мне ввели очередную дозу обезболивающего, хотя я и так ровно ничего не чувствовал.

Через сутки смог подняться с кровати и посмотреть на себя в зеркало. Заметил маленький шрам на груди.

Через два дня вернулся в императорский дворец. Я должен принять дела.

Мы спустились под здание СБК и идем по коридору, освещенному голубоватым светом. Герман работает проводником, нас сопровождает моя охрана и два сотрудника СБК, составляющих эскорт Германа.

Перед нами круглая металлическая дверь, напоминающая ворота шлюза военного линкора. Ее может открыть только сигнал с императорского перстня: там, за толщей металла, хранятся документы пятой степени секретности.

Раздается слабое жужжание и щелчок, помощники Германа вдвоем открывают дверь и остаются в коридоре. Дальше имею право пройти только я.

Перешагиваю через порог и, не оборачиваясь, даю знак Герману закрыть за мною.

Жужжание и щелчок.

Передо мной хорошо освещенный круглый зал, в стенах множество ячеек с делами, напоминает хранилище банка. В центре стол и кресло. Я бы не знал, с чего начать, если бы в императорском перстне не было встроенного навигатора по этому хранилищу.

Первым мне на стол легло завещание императрицы. Оно напечатано на специальной бумаге, я впервые вижу такую. На ощупь больше напоминает пластик. Этих документов в цифровом виде нет, никогда не было и, возможно, не будет. Зато любой из них я могу уничтожить дистанционно, практически с любого расстояния, послав сигнал с императорского кольца. А можно уничтожить и весь архив, операция займет считанные секунды.

Перевожу в цифровую форму завещание императрицы, я собираюсь запустить его в Сеть. Не сегодня. Сегодня похороны Страдина, не время для скандала. Пусть упокоится как император, я не собираюсь выкидывать его из могилы. Может быть, и не завтра. Через месяц, два. Это придаст легитимности власти Хазаровского, после того как я умру.

«Кольцо принца империи должно быть передано Даниилу Андреевичу Данину, первооткрывателю и правителю планеты Светлояр.

Анастасия».

Я вспоминаю одинокое дерево на плато, мои руки, заведенные за ствол и сомкнутые наручниками, сумасшедшее небо того дня и направленные на меня Иглы Тракля. Вот причина всех моих несчастий. И она же причина успеха. На гербовой бумаге с подписью императрицы лежит моя рука. Императорский красный камень кажется черным в фиолетовом свете ламп хранилища.

Откладываю завещание императрицы и открываю следующую ячейку. Вынимаю толстую папку с надписью «Дело Даниила Андреевича Данина».

Дело открывается запиской:

«Хазаровского арестовать немедленно. Данина – как можно скорее. На последнего должен быть собран компромат, достаточный для обвинения в измене и казни. Никаких разбирательств! Он должен умереть еще на Светлояре. Вариант: Т-синдром.

Страдин».

«Страдин» – значит еще до инаугурации, еще не император. Вероятно, записка написана в день смерти императрицы, точнее в день инсценированной смерти. Значит, Страдин не знал, что это не настоящая смерть.

Что же меня спасло?

Дальше следует несколько доносов моих соратников со Светлояра. Смотрю на них с печальной улыбкой, я считал светлоярцев почти братьями. Заплатили? Пригрозили? Подделали подписи? Уже не важно. Меня обвиняли в заговоре против Страдина в пользу Хазаровского и планах отделения от Кратоса. Симпатии мои были изложены верно, но обвинять в составлении заговора человека, находящегося за миллиарды километров от столицы, просто смешно, а доказательства «планов» были на уровне «согрешил в мыслях». Но Страдин и не нуждался в реалистичности обвинений, ему был важен результат: убить и опозорить. Вероятно, думал, что я знаю о завещании.

Материалы по Т-синдрому. Один из моих «друзей» доносил, что видел серебристое свечение возле моих рук и выжженный участок на коре дерева, на которое я опирался. Интересно, ему объяснили, что это значит? Тогда сведения о Т-синдроме были еще засекречены. Или он вообще не видел этого документа?

Дальше следовал документ об отмене казни «в связи с открытием новых обстоятельств», что это за обстоятельства, уточнено не было. Я стал искать, но нашел только документы о собственном исчезновении и о розыске.

Теперь я знал, кто и почему собирался меня убить, что уже не было сенсационной новостью, но так и остался в неведении относительно того, кто меня спас.

Я запросил еще одно дело. «Дело Юлии Бронте». Я почти не сомневался, что оно лежит в этом архиве, и не ошибся.

Открыл папку и улыбнулся. Да, я ожидал чего-то подобного.

Остров Ихтус хорошо виден с побережья, где расположилась наша военная база. Называется база «Закат». Я поступаю в соответствии с советом «Хочешь мира – готовься к войне», а потому в кратчайшие сроки, одновременно со строительством метаморфами своей «установки», здесь была возведена военная база и расквартированы войска.

Я стою на крыше штабного корпуса, опираясь на каменное ограждение. Где-то за моей спиной нацелена на остров мощнейшая на Кратосе батарея Игл Тракля.

Вокруг пустыня. Ветер поднимает и закручивает вихрями розовый песок, гонит по нему коричневые шары местных колючек. Иногда возникает мираж, и мы видим озера, облака и далекие силуэты гор.

В отличие от них, «установка» вполне реальна. Вон шпиль на фоне заката, черное на красном, точная копия храма Огненного Братства и сотни других таких же храмов на Вельве, Дарте, а теперь, наверное, и на Тессе. Это и есть их «средство». Обещали построить госпиталь, а построили крематорий.

Теперь над ним вечно струится серебристый дымок. Так же как и на других планетах империи. Старый Т-синдром, метаморфы уходят. Мои подданные с последней стадией болезни тоже частенько уплывают на остров, чтобы никогда больше не вернуться. Я не возражаю. Это дает им надежду.

Европейская цивилизация гибнет, уплывая в небо серебристым дымком, и я сам уже наполовину не принадлежу этому миру.

Меня вызывают по перстню. Это командир базы.

– Государь, вашей аудиенции просит…

Он делает паузу, словно не решается выговорить имя.

– Кто? – спрашиваю я.

– Анри Вальдо.

– Он здесь?

– Да, говорит, что срочно.

– Хорошо, проводите его ко мне, у меня есть время. Пятнадцать минут ему хватит?

– Да, но он просит встречи наедине.

– Не вижу препятствий.

– Это опасно, государь.

– Чем? Надеюсь, вы не оставите ему оружия.

Анри появился в сопровождении десяти солдат. Он похож на свой растиражированный портрет, только старше, бородка сбрита, волосы собраны в косу и в глазах что-то… Но я бы не сказал, что надлом. Держится с большим достоинством, словно окружен почетным эскортом, а не караулом. А одет скромно, если не бедно. Я вспомнил собственный костюм, приобретенный на Ските на индуистские деньги.

Он вежливо поклонился.

– Добрый день, государь!

Я отпустил охрану, и мы остались одни.

– Я вас слушаю, месье Вальдо.

– Для Кратоса сейчас не лучшие времена, и я хочу предложить вам помощь. Я мог бы собрать ополчение тессианцев, за мной пойдут. Я очень сожалею о том, что случилось десять лет назад…

– Старые распри больше ничего не значат, – сказал я.

Он заулыбался. Кажется, с облегчением.

Я не особенно интересовался его деятельностью десять лет назад – был слишком увлечен своим проектом. Что я знаю об Анри Вальдо, кроме того, что он бывший муж Юли? Вождь Республиканской Армии Тессы, сепаратист, террорист. Но он прошел через Психологический центр и освобожден. Это тоже кое-что значит. И он предлагает мне помощь. А я сейчас так рад любой помощи!

– Хорошо, – сказал я. – Действуйте. А почему это срочно?

– Дело в том, что я не имею права покидать Лагранж. Я нарушил запрет. Кстати, приношу свои извинения. Вон, посмотрите!

Я проследил за его взглядом. К базе летят несколько гравипланов.

– Это полиция, – пояснил Анри. – За мной.

Я усмехнулся.

– Оперативно. Как они так быстро вас нашли?

– Меня не надо искать.

Он отвернул манжету на левой руке. Запястье плотно охватывает белый пластиковый браслет с красным фениксом посередине.

– Это контрольный браслет, государь.

– Вы что, условно освобождены?

– Да.

– Как вам удалось сбежать?

– Я одолжил у друга гоночный гравиплан. И оторвался.

Он кивнул в сторону посадочной площадки. Там среди черных и пятнистых военных машин стоит лазурное чудо, похожее на застывшую каплю из цветного стекла.

– У вас богатый друг, – заметил я.

– Среди тессианцев много миллионеров.

– Уж не Хазаровский ли?

– Боже упаси! Это Реми Роше.

– Вы так легко его закладываете?

– Это бесполезно отрицать. Он регулярно дает мне полетать. О том, куда я собирался сегодня, он не имел ни малейшего представления.

– Вас могли сбить.

– Могли, – улыбается он. – Но я хороший пилот. Поэтому и полетел сюда. Если бы сунулся в Кириополь – вот тогда бы точно сбили.

Гравипланы полиции приземляются на посадочную площадку базы. Она в ста метрах от нас.

Анри вопросительно смотрит на меня.

– Они могут отправить вас обратно в Центр? – спрашиваю я.

– Они обязаны это сделать.

– Понятно. Вы очень смелый человек, Анри Вальдо. Зачем вы так рискуете?

– Не могу быть в стороне.

Солнце скрылось за горизонтом, утонув в лиловых волнах, и только вершина башни отливает золотом. От заката осталась красная полоса над горизонтом, опускаются сумерки.

Над базой зажглись прожектора. Мы с Анри как на ладони.

Меня вызывают по кольцу.

– Государь, с вами хочет переговорить инспектор полиции.

– Я слушаю.

Голос командующего базой сменяет другой.

– Это инспектор Фоминцев, государь. Рядом с вами государственный преступник Анри Вальдо, он нарушил условия освобождения. Мы должны его арестовать.

– Конечно, поднимайтесь.

– Помощь не нужна?

– Пока нет.

Я весь внутренне напрягся. Анри наверняка обыскали с раздеванием до нижнего белья, и оружия у него нет. Но мало ли, какие методы известны тессианскому террористу? И без оружия многое возможно. Не роскошно ли захватить в заложники императора?

Правда, Анри человек. Арест и тюрьма спасли его от Т-синдрома, он был слишком долго изолирован от Сети. Ему со мной не справиться. Но понимает ли это месье Вальдо?

– Что вы ответили? – спросил он.

– Сейчас они будут здесь.

– Я, безусловно, сдамся, но тогда уж не смогу собрать тессианское ополчение.

– Увы, – сказал я.

Анри отвернулся. Смотрит на гаснущую полосу закатного неба и первые звезды, вспыхнувшие над ней, кусает губы. Руки по швам, сжались и разжались кулаки.

Полиция врывается на крышу. По крайней мере рота. Трое сразу бросаются к Анри и заламывают руки, хотя он не оказывает ни малейшего сопротивления. Остальные выстраиваются по периметру, биопрограммер у каждого.

Ко мне подбегает инспектор Фоминцев (я узнаю его по голосу), спрашивает:

– Государь, с вами все в порядке?

Киваю:

– Да, в порядке.

Анри уже замкнули руки за спиной. Хорошо знакомые мне пластиковые наручники.

Он не захватил меня в заложники и не попытался бежать (хотя в темноте и всеобщей суматохе, возможно, был шанс). Интересно, будет теперь просить?

Нет, ни слова. Даже смотрит в другую сторону.

Его ведут к лестнице. Нет, не оборачивается.

Перед ним открывают дверь.

– Стойте! – говорю я. – Снимите с него наручники.

Мне с некоторым удивлением подчиняются.

– Анри, идите сюда! – зову я.

Он подходит. На лице такое выражение, словно он боится поверить в свое счастье.

– Месье Вальдо, запрет вы нарушили, так что без обид. Заслужили. Собирайте ваше ополчение.

Вот теперь он улыбается совершенно счастливо.

– Благодарю вас, государь.

Я поворачиваюсь к полицейскому.

– Господин Фоминцев, я прощаю месье Вальдо это небольшое нарушение. Отныне он имеет право находиться не только в Лагранже, но и на базе «Закат». Я поставлю полицию в известность. Можете быть свободны.

Пока они уходят, я связываюсь с министром полиции и говорю об изменении границ передвижения месье Вальдо.

Он чертовски похож на меня характером, этот тессианский террорист. Я сразу вспомнил свою игру ва-банк и аудиенцию у Страдина сразу по прилету на Кратос. Право, Юлины вкусы отличаются постоянством. Это его, Анри, игра ва-банк. И у него получилось.

– Люблю смельчаков! – говорю я ему.

Это было месяц назад. Я снова на базе «Закат».

Месье Вальдо эффективно собирает добровольцев, и нареканий на него нет.

Он здоров. У него была возможность заразиться сразу после освобождения. Но болезнь пока не проявилась, может быть, повезло. Таких, как Анри, процентов тридцать по всей империи, и это число неуклонно уменьшается.

Кроме Анри здоров Хазаровский, видимо, по той же причине. В ближайшее время я собираюсь передать ему малое кольцо.

Я приказал пересмотреть его дело альтернативным составом суда. Неприлично как-то будущему императору иметь за плечами такой багаж.

Пересмотрели, естественно. Отклонили все обвинения одно за другим. Полностью реабилитировали и вернули орден «За заслуги перед Отечеством».

Они правильно поняли. Да, моему приемнику это необходимо. Однако я кривлю душой. Были, были 20% реальных обвинений. Мне осталось только горько усмехнуться человеческому низкопоклонству и угодничеству.

Все равно будут угождать, не мне, так другому. И что если это будет человек, озабоченный не судьбой Кратоса, а личной выгодой? Что если ему приглянется чужой бизнес, чужой дом, чужая жена? Как часто мы принимаем тактически верное решение, чтобы потом расплачиваться за это долгие годы.

Сейчас не отправляют на войну, как Давид отправил Урию. Сейчас судят по закону, но Давида хватило хотя бы на то, чтобы покаяться.

Когда же мы станем гражданами, а не рабами? Не все, конечно, я реалист. Страна, в которой 10% населения граждане, – уже Империя Солнца!

Ройтман утешает и баюкает мою совесть, утверждая, что после Психологического центра можно смело снимать все обвинения. Это как христианская исповедь – смывает грехи. Хочется ему верить. В конце концов, свою работу он сделал.

Мои часы тикают все быстрее. Оставаться без преемника больше нельзя. Я завещаю ему позаботиться о Юлии и Артуре, пока они живы, и не трогать Анри.

Мимо острова плывет стая цертисов – серебристые шары на фоне темно-синего неба. Теперь это тоже деталь пейзажа. Они заселяют опустевшие земли. Впрочем, земли им не нужны. Они заселяют оставшихся людей. Здоровые их, слава богу, не интересуют. Они сливаются с Преображенными. Я не препятствую, рассматривая это как форму симбиоза.

Судя по всему, к возникновению Т-синдрома они действительно не имеют отношения, хотя никто еще не доказал, что цертис не может написать сложный код. Наверняка может, и посложнее, чем человек.

Очевидно лишь то, что симбиоз с цертисом активизирует верхние чакры, и это во благо. Такие Преображенные живут несколько дольше, и управлять ими приятнее, они куда мудрее и менее агрессивны. Но и это не спасает от смерти. Я уже нескольких проводил в храм.

Это часть религии метаморфов. Проводить в храм может только теос с активизированными верхними чакрами. Меня просят часто: слава, почет, честь для семьи. Я соглашаюсь редко, только для старых друзей и тех, кто много сделал для империи. Не самое приятное занятие провожать в последний путь.

Сумерки. Зима: солнце садится раньше обычного, хотя эта разница ощущается здесь не так явно, как в Кириополе.

Я стою у причала. Охрана мнется поодаль. Здесь у меня назначена встреча.

Метаморфы не признают гравипланов, думаю, боятся удара с воздуха. На Ихтусе нет посадочной площадки. Туда можно только приплыть на катере.

– Государь, – услышал я и обернулся.

В трех шагах от меня склонил голову Саша Прилепко. Его черты плывут, как у всех нас на последней стадии болезни. Но что-то позволяет мне его узнать. Человек не внешность, теос – тем более.

– Добрый вечер, Саша, – говорю я.

– Вы согласились выполнить мою просьбу.

Я киваю.

– Я помню. Меня Даней зовут.

Почему-то после инаугурации мое имя застревает в горле даже у старых друзей.

– Пойдем, – говорю я.

Дорогой я пытаюсь заставить себя думать о том, что теряю еще одного друга, но мысли все время возвращаются к верфям Кратоса, где строятся новые боевые корабли. Строятся с расчетом на малый военный контингент, так, чтобы один человек через устройство связи мог управлять сразу несколькими кораблями. В общем-то, в современной ситуации железо играет куда большую роль, чем пушечное мясо. Последнего нужно не так уж много.

Я терплю на Кратосе храмы метаморфов, черт с ними, пусть стоят: один здесь, другой – в Кириополе. Но махдийскому флоту хватит болтаться на орбите Рэма, я не собираюсь оставлять это потомкам.

Перед нами вырастает темная громада острова. Море лижет серые скалы и шумит в гротах. Мы поднимаемся на причал и идем к храму.

Охрана осталась у ворот, мы поднимаемся с уровня на уровень. Чтобы меня убить, лучшего места не найти, добавить чего-нибудь в трубку или настроить на большую мощность Иглу Тракля на верхнем уровне. Я понимаю, что это риск, но есть люди, которым я не в состоянии отказать.

Вот и последний этаж с окнами, дымчатой Иглой, словно вырезанной из гематита и отполированной до блеска.

Я не теряю сознания. Тогда, в храме Огненного Братства, меня покинула цертис. Теперь я один. Цертис с тех пор не возвращалась ко мне, не посещала она и Юлю. Приступов тоже нет, зато ощущение уплывания мира, словно я лишь одной ногой на земле.

Кто проводит меня сюда?

– Прощайте, государь! – говорит Саша и подставляет под Иглу ладонь.

– Прощай!

Я почти не ужасаюсь зрелищем исчезновения еще живого тела. Я привык.

За окнами темнеет небо, спускаюсь с белого уровня на фиолетовый, синий, голубой. На моем пальце оживает императорское кольцо. Кто там по мою душу?

Срочное сообщение из исследовательского центра СБК. Они нашли средство!

К этому сообщению я сразу отнесся скептически. Оно не первое. Все предыдущие, увы, оказывались пустышками. Запросил подробности. В отчете говорилось, что за три месяца эксперимента из ста добровольцев умерло только пять человек с последней стадией болезни. У остальных течение Т-синдрома явно замедлилось, и приступы прекратились. Параспособности при этом значительно слабеют, но сохраняются в тем большей степени, чем дальше зашла болезнь.

– Хорошо, – резюмировал я. – Давайте его всем желающим.

У меня, вероятно, нет шансов, но на следующее утро я поехал в исследовательский центр СБК, просто чтобы показать благой пример населению.

Меня положили под стационарный биопрограммер, что вызвало неприятные ассоциации с Центром психологической помощи и судьбой Хазаровского. Привязать не посмели. Операция заняла минуту, ощущений никаких.

– Эту программу можно запустить в Сеть? – спросил я.

– Да.

– Тогда действуйте.

В более спокойной ситуации было бы разумнее подождать, пока средство пройдет все проверки, но времени нет, я хватаюсь за соломинку.

Эти визиты стали традиционными. Про себя я окрестил их «К бабе Насте на расстегаи». Мои люди гадали, что это я зачастил в ничем не примечательный особняк, и сочли, что у меня любовница. Слушок дошел до Юли, что меня несколько насторожило. Мне и так стоило много крови выдрать ее с орбиты и поселить во дворце. Анри я не воспринимал как конкурента, зато у Юли взыграла гордость, и она объявила, что ее не устраивает положение императорской любовницы, и предпочла остаться с флотом.

Сыграли свадьбу, хотя это казалось просто смешным при данных обстоятельствах. Т-синдром у Юли зашел почти так же далеко, как у меня.

Она не поленилась выяснить, в какой именно особняк я езжу, и это ее несколько успокоило. О нашей общей знакомой она знала поболее меня.

Закончился период дождей и пронизывающего холода, настала весна. Мы дожили до нее. В императорских садах расцвели крокусы и на райских яблонях набухли красные почки. А за городом, на нетронутых людьми лугах раскрылись хищные местные цветы, коричневые, багровые, алые, больше отвратительные, чем красивые.

У Анастасии Павловны за окнами земные вишни, белым-бело.

Она угощает меня мясным пирогом, улыбается усталой улыбкой. Черты плывут. Значит, осталось недолго.

– Анастасия Павловна, теперь вас можно узнать, – замечаю я.

– Знаю. Я почти не выхожу отсюда. Ну, что ты вокруг да около, давай о деле. Чай не пироги есть пришел?

– Я собираюсь обнародовать ваше завещание.

Она кивнула.

– Самое время. Что-то ты не торопился.

Я не стал оправдываться.

– Замечательный пирог, спасибо. Вы не перешлете рецепт моему повару?

Она усмехнулась.

– Ну что, остались вопросы после архива?

– Да. Кто меня спас?

Императрица задумалась.

– Узнаешь в свое время, – сказала она. – Ты проводишь меня в храм?

– Скоро?

– Надеюсь еще немного протянуть. Вдруг поможет твое средство?

Нам нет, даже мне нет, не говоря об Анастасии Павловне. Но я не стал говорить об этом вслух.

– Провожу, – сказал я. – Конечно.

– Вот тогда и узнаешь.

Со дня на день я жду ноты от метаморфов. Новый флот империи уже на космодроме Кратоса. Пять линкоров и два десятка легких кораблей.

Метаморфы знают, не могут не знать, а потому я тороплюсь.

– К вам Леонид Хазаровский, – докладывает охрана.

– Пусть войдет.

Мы пьем кофе в моем кабинете, и я размышляю о странностях судьбы. Вот, тот самый человек, которого я когда-то хотел видеть своим государем вместо Страдина, ждет моего решения, а я еще сомневаюсь, подходит ли он для той роли, которую я для него готовлю.

Хазаровский не военный, и на орбите ему делать нечего. Мой долг успеть заключить мир, настоящий мир без махдийских кораблей в часе лета от Кратоса.

Я изучающе смотрю на возможного преемника.

Он молчит, хотя молчание дается ему с трудом. Он привык солировать в обществе и быть центром компании. В спокойный период процветания из него бы получился отличный император. Очаровывал бы иностранных посланников, финансировал искусства да интриговал против махдийцев и своих доморощенных сепаратистов. Но сейчас нужен строитель, а не дипломат.

Сможет ли?

А кто еще?

Юля? Во-первых, у нее Т-синдром. Во-вторых, ничем не лучше Лео. Немного поболее авантюризма, поменьше размаха и любви к искусствам. А так Хазаровский в юбке. К тому же бывшая жена Анри Вальдо в качестве императрицы – это еще скандал.

Герман? Получим второго Страдина, только без его изворотливости, гораздо грубее и проще. Правда, Герман Маркович честнее, но это единственное преимущество.

В своих владениях Хазаровский блестяще управлял делами…

– У меня для вас подарок, Леонид Аркадьевич, – говорю я.

Он улыбается, чуть наклоняет набок голову, вопросительно смотрит на меня.

Я кладу на середину стола перстень с лиловым камнем.

– Леонид Аркадьевич, можете ответить честно, справитесь? Это нынче не синекура.

Он кивнул.

– Я понимаю ваши сомнения, государь. Но мне уже приходилось заниматься восстановлением из руин. Пятнадцать лет назад я купил несколько покинутых месторождений на Дарте, которые считали выработанными, и два полумертвых города в придачу: Андерсон и Ойне. Два года назад они процветали.

Известная история, именно на нее напирала Анастасия Павловна, когда рекомендовала Хазаровского.

– Те, за которые вы не заплатили? – поинтересовался я.

Леонид Аркадьевич опустил глаза и поставил чашечку на блюдце, она звякнула. Яростно сверкнули камни в многочисленных перстнях на тонкой руке. Я предположил, что он считает про себя до десяти.

Но его голос прозвучал довольно спокойно.

– Это неправда, государь. Я просрочил выплаты, но императрица знала об этом и шла мне навстречу. До ее ухода все проблемы с казной были улажены. Но страдинский суд отказался приобщить к делу эти документы.

Было такое. Хотя я узнал об этом постфактум, после пересмотра решения суда.

– Анастасия Павловна многое вам прощала.

– Это неправда, – терпеливо проговорил Хазаровский. – Чувства никогда не были для нее важнее империи. Она действовала разумно. И уладить дело так, чтобы эффективный управляющий продолжал работу, было для нее важнее, чем наказать за финансовые нарушения. Если же говорить о расплате – я расплатился с лихвою – у меня отобрали все.

Мне интересны не ответы Леонида Аркадьевича, а его реакция. Все мои сомнения на самом деле сводятся к вопросу: «Можно ли делать гвозди из Хазаровского?» Мне кажется, что для императора в его характере слишком сильна истероидная составляющая. Однако внутренний стержень у него есть (если говорить о материале для гвоздей). Попробуем!

– Знаю, – сказал я. – Вы лишились финансовой империи, но теперь у вас есть шанс обрести империю истинную. Кратос стоит ваших миллиардов. Берите, – я кивнул в сторону кольца. – Это не совсем по завещанию Анастасии Павловны, но пока так. Вам недолго ждать следующего.

– Благодарю вас, государь.

Он берет кольцо, не задумываясь, надевает на средний палец правой руки. Уж он-то знает, на каком пальце его носят.

Всего лишь еще один перстень среди прочих, которыми унизаны его пальцы.

Я усмехаюсь.

– Еще одно замечание, Леонид Аркадьевич. Вы могли сколько угодно купаться в роскоши как частное лицо, но императора это недостойно.

Он съел, только склонил голову.

На Юле красное бархатное платье с золотым шитьем. Она очаровательна, как никогда. Мы вернулись после банкета, посвященного введению в должность Леонида Хазаровского и моему отбытию на орбиту. Завтра старт.

– Будешь ждать меня? – спрашиваю я.

– Ждать? – возмущенно повторяет она. – Ты хочешь бросить меня здесь?

– Я хочу, чтобы ты осталась на Кратосе и в случае чего поддержала Хазаровского. На флоте нет ни одного сильного адмирала: Хлебников погиб, Кузнецов погиб, Липскерова я сам две недели назад отвел в храм.

– Я была с тобой в дни несчастий и поражений, когда ты терял половину кораблей! А теперь ты хочешь отнять у меня победу.

Она повернулась и пошла из комнаты, по дороге сдирая дорогой бархат. По полу зазвенели золотые браслеты и рубиновое колье. Я бросился за ней. У дверей гардеробной она справилась наконец с непокорной застежкой на спине и швырнула на пол платье. Распахнула двери и начала выбрасывать из шкафов свои наряды. Нашла военную форму Кратоса, остановилась, перекинула вешалку через плечо.

– Это я надену завтра, и ты от меня не отвяжешься.

На следующий день мы вместе прошли по титанобетону космодрома Кратоса.

Все прошло на удивление спокойно. Мы вывели флот на орбиту, не произведя ни одного выстрела. Я был намерен встретиться с Михаэлем и предъявить ему ультиматум.

Встречу назначили на нейтральной территории, в средней точке между орбитами Рэма и Кратоса. Туда подошел наш линкор «Возрождение» и их «Тиль».

Михаэль согласился подняться к нам.

К «Возрождению» пристыковывается шлюп. Мы ждем. Юля рядом со мной.

Открывается дверь, и Михаэль шагает к нам.

Его вид поражает. Черты плывут и изменяются, но этого мало. Кожа приобрела синеватый оттенок, и от нее идет серебристое свечение. Так выглядит цертис, когда принимает форму человека.

Я шокирован, но стараюсь не подавать виду.

– Прошу садиться, – говорю я.

И сам сажусь в кресло вполоборота к нему.

– Мы требуем увести ваш флот с орбиты Рэма, – начинаю я. – Иначе он будет уничтожен.

– Это не наш флот.

Я не понимаю, слышу ли я слова или мы обмениваемся мыслями, я не уверен слышат ли нас остальные.

– Нас осталось очень мало, – говорит Михаэль. – Нам не нужны ваши земли. Те, кто еще остался, думают только о переходе, тем, кто уже перешел грань, не интересны земные дела. Я здесь потому, что меня попросили об этом. Уничтожение флота Махди для нас безразлично. Могу обещать, что наши корабли не примут участие в сражении. У нас еще несколько теосов, которые должны пройти через храм. После этого вы сможете забрать «Экзюпери» и «Тиля». Нам безразлично, кому они будут принадлежать: Махди или Империи, но вы дали нам приют, пусть принадлежат вам. Вы можете уничтожить наши храмы, я не сомневаюсь, что Ихтус у вас под прицелом, а в Кириополе это еще проще, но вам тоже нужно уходить. Для вас разумнее построить еще, а не уничтожать существующие. Слишком много Преображенных гибнут на Кратосе напрасно.

– Хорошо, – сказал я. – Неучастие двух ваших линкоров меня вполне устроит.

Мы встали и пожали друг другу руки, ощущение почти такое же, как от прикосновения цертиса, словно наши ладони на мгновение слились и стали одним.

Я веду флот к Рэму, чтобы сразу нанести удар. Я не собираюсь вести переговоры с махдийцами, старинными врагами Кратоса, хотя самому странно, что мне легче договориться с метаморфами, чем с людьми. Хотя, а я кто?

Уже видна туча черных точек на орбите желтой планеты. Это значит, что и они видят нас: россыпь далеких звездочек.

Но для боя еще слишком далеко.

Мы поднимаемся вверх над плоскостью эклиптики. Иначе наша позиция будет слишком невыгодной: снова против солнца и слишком близко к нему.

Я различаю типы их кораблей, вспыхнувших над солнечной стороной планеты. И тогда мы наносим удар. Слава богу, успеваем первыми!

В первые минуты боя они теряют линкор и восемь легких кораблей. Горящие обломки совершают медленный оборот вокруг планеты и тонут в ее раскаленной атмосфере.

Рассредоточиться не успеваем. Они отвечают. Почти столь же слаженно, как и мы.

Воронкой Тракля слизывает линкор и два легких корабля.

Их хватает на час активного боя. За это время они теряют еще два линкора и четыре легких корабля. Мы – линкор и пять кораблей. Преимущество явно на нашей стороне.

И тогда один из их линкоров «Аиша» вдруг уходит в сторону, сбивается с курса, переходит на слишком низкую орбиту и сгорает в атмосфере Рэма, раскалываясь на сотню частей.

Мы накрываем еще один линкор. У меня создается впечатление, что кораблями управляет компьютер. Их действия слишком легко предугадать, мы играючи уходим от ударов.

Но ведь десять минут назад было не так!

Неужели?

У них есть зараженные Т-синдромом? Но я считал, что Т-синдром – изобретение махдийской теократии. Почему же у них нет иммунитета. Значит, залезли в имперскую Сеть с целью шпионажа и подцепили болезнь.

Я предусмотрителен. На моих кораблях есть люди, которые в случае приступа могут подменить теосов. К тому же при активизированных верхних чакрах болезнь протекает по-другому. За несколько месяцев до конца приступы прекращаются. Их сменяют медленные, но необратимые изменения организма: плывут черты, синеет кожа и земля, кажется, тянет меньше.

Они снова меняют тактику. Их действия становятся менее предсказуемыми, и мы теряем два корабля. Перешли на ручное управление, понимаю я, и поручили его теосам.

Но палка о двух концах. Один из их кораблей вращается и летит в пространство. Мы точно рассчитываем удар и сжигаем еще один тяжелый корабль. Теперь им не выстоять. Мы предлагаем переговоры.

Со мной выходит на связь некий адмирал Али абу Касим. Я почему-то четко представляю этого Касима, которому он отец. Мальчик лет двенадцати верхом на лошади, хотя на самом деле он наверняка водит гравиплан.

– Мы предлагаем вам покинуть систему Кратоса, – говорю я. – И вернуться на Махди.

– Мы не можем вернуться. У нас на борту неизвестная болезнь. Нас не примут.

– Известная болезнь. Тогда мы предлагаем сдачу. Возможно, части из вас мы сможем помочь.

– Да, мы согласны.

Я поражаюсь, насколько все легко. Признаться, я ожидал от них каких-нибудь самоубийственных действий. Значит, плохо дело. На форме адмирала полковничьи нашивки. Где же настоящий командующий? Спит после приступа беспробудным сном?

– Хорошо, мы вас принимаем. Лечь в дрейф.

Все проходит без осложнений. Наш десант занимает их корабли. Махдийцев распределяем по гауптвахтам и запираем в каютах. Пленников много, и большинство не в самом лучшем состоянии. По крайней мере у половины Т-синдром. Я приказал быть предельно вежливыми, они не осужденные преступники.

Империя – не владение какой-либо нации, империя – это общий дом. И я буду рад, если махдийцы найдут в нем свое место.

Это второй флот, который я привожу на Кратос.

Мы приземлились на посадочную полосу космодрома Кратоса и спустились на титанобетон. Нас встречают как героев с музыкой и ковровой дорожкой от трапа. Если бы Хазаровский не выставил оцепление, наверняка бы несли на руках. Он и сам здесь: стоит, склонив голову, в группе встречающих.

Вокруг космодрома в основном местная растительность. Ветер закручивает красные вихри из лепестков цветущих растений и бросает к нам под ноги. Запах их пьянит не меньше, чем победа. Я обнимаю Юлю за плечи. На тыльной стороне моей кисти – небольшое синее пятно. Это значит, что скоро я стану таким же, как Михаэль, получеловеком-полуцертисом. Это значит, что осталось совсем недолго. Уже ясно, что открытый недавно замедлитель действует только в первые месяцы болезни, но все же я смог остановить вымирание Кратоса. Население планеты сократится процентов на тридцать, все же не на девяносто. На Дарте и Тессе, боюсь, ситуация гораздо хуже.

Хазаровский почтительно пристраивается за нами. Я поражаюсь тому, как этот блестящий вельможа умеет соблюдать субординацию. Даже одет скромнее, чем обычно, чтобы не казаться разряженным попугаем на фоне императора в простой военной форме. Впрочем, он не первый год при дворе.

Под звуки гимна империи и залпы салюта мы садимся в императорский гравиплан и отрываемся от земли.

Вечер. Небо расцвечено разноцветными огнями. Юля развлекает гостей беседой. Я стою с бокалом шампанского возле дворцового окна. Это уже было. Только тогда императором был Страдин.

Ввысь летят петарды, похожие на огненных головастиков. Их пути так же извилисты, а в зените они распадаются на тысячи звезд и проливаются дождем из пылающих капель. Полное впечатление, что это ты летишь в небеса, а не они падают на землю. Фейерверк длится непрерывно, по крайней мере полчаса. Зрелище зачаровывает. Я с трудом отрываю взгляд.

Дверь на балкон открыта, пахнет жасмином. Там Хазаровский любезничает с какой-то дамой. Выхожу и встаю рядом. Он тут же извиняется перед собеседницей, и она упархивает в зал. Черт возьми! Да он передо мной, как школьник перед учителем. И я испытываю от этого скорее разочарование, чем удовольствие. Я считал его сильнее и независимее.

– Из вас отличный устроитель фейерверков, – замечаю я.

– Вы думаете, я ни на что более не способен?

– Да, нет. Просто пир во время чумы.

– Чума идет на убыль. А я искренне восхищен вашей победой. И не я один. Если вы не верите в меня – возьмите кольцо.

Он снимает малое кольцо и протягивает мне на раскрытой ладони.

– Завещание императрицы уже ничего не значит. После ваших побед вы можете назначить себе любого преемника, хоть Анри Вальдо! Народ съест все что угодно. Ну, берите!

Я усмехаюсь.

– А что, Анри Вальдо – это мысль. Лидер, харизматическая личность. И Психологический центр за плечами, так же как у вас. Интересно, отпустит ли он Тессу. Впрочем, там уже нечего отпускать.

Рядом с нами большой вазон с красными цветами. Хазаровский втыкает кольцо в землю и поворачивается, чтобы уйти. Рискованное представление. Я держу паузу. Опираюсь спиной на балюстраду балкона, пробую шампанское.

Он берется за ручку двери.

– Леонид Аркадьевич, такими вещами не бросаются, – замечаю я.

Хазаровский оборачивается, и я вижу ужас в его глазах. И только тогда чувствую боль. Пуля прошивает меня насквозь, входит в сердце и разрывается на сотни частей. Все заволакивает синее сияние, и сквозь это марево я совершенно четко вижу путь каждого осколка. Они пробивают кожу и камзол и разлетаются в стороны, словно я состою из воды, а не из плоти. Я падаю. Рядом растет лужица крови и светится синим. Я не человек. Я теос. Вспоминаю слова Германа: «Если хочешь покончить самоубийством – возьми аннигилятор». Тогда было рано, теперь стало актуальным. Трансформация практически закончена.

Гремят выстрелы, возле балконной двери падает Хазаровский. У него плечо в крови: Вазон с цветами разлетается вдребезги, по полу звенит малое кольцо. Лео протягивает к нему руку.

Я усмехаюсь. Ничего, я уже прихожу в себя. Тело быстро восстанавливается, зарастают ходы, проделанные осколками, и сердце все увереннее гонит по жилам голубую кровь. У меня осталась только оболочка человека, и, наверное, будут шрамы на еще живой коже. Они исчезнут позже, когда вся она приобретет синий оттенок и станет светиться серебром, как тело цертиса.

Я встаю, вызываю охрану через перстень. Приказываю оцепить императорский дворец вместе с садом. В глазах Хазаровского страх, Лео отдернул руку от кольца и закрывает рану на плече. Поздно, мой милый! Я связываюсь с Германом, он здесь же, на банкете, объясняю, в чем дело, и наклоняюсь за кольцом.

Императорские гвардейцы распахивают двери на балкон, с ужасом смотрят на меня.

– Произошло покушение, – говорю я. – Хазаровского арестовать, доставить в СБК и под допросное кольцо немедленно. Они предупреждены.

На мне белый камзол, и синие пятна моей измененной крови, наверное, смотрятся впечатляюще.

Леонид с трудом поднимается на ноги, устало смотрит на меня, между пальцев течет кровь, настоящая, красная. И я завидую этому цвету.

– Государь, – говорит он. – Я невиновен.

Игнорирую.

– Выполняйте приказ, – бросаю гвардейцам. – И двое со мной. Я уезжаю.

К бабе Насте на расстегаи. Я не сказал этого вслух, хотя вряд ли они помнят, кто такая баба Настя. Была когда-то императрица Анастасия Павловна. Только с ней одной во всей империи я могу беседовать на равных, а мне нужен сейчас именно такой человек.

Я выхожу в зал в сопровождении охраны. Публика застыла в ожидании. Они слышали выстрелы и смотрят на меня как на восставшего из гроба. Они почти правы. Сотни глаз прикованы к синим пятнам и дырам на моем камзоле.

– Все в порядке, господа, – объявляю я. – Произошел инцидент, расследование которого уже поручено СБК, прошу вас быть настолько любезными, чтобы дождаться сотрудников этого ведомства и ответить на их вопросы. А я вынужден вас покинуть. Веселитесь.

И прохожу через безмолвный зал.

Уже у выхода встречаю Германа. Он торопится вернуться в СБК и направляется к гравиплану. С ним, видимо, еще один службист. Я мельком вижу его лицо, он слишком быстро отворачивается, едва успев пробормотать положенное приветствие. Он кажется застигнутым врасплох. Это лицо мне определенно знакомо.

Где же я его видел?

Анастасия Павловна ждет, несмотря на поздний час. Служанка проводила меня на второй этаж. Императрица сидит за столом, руки на скатерти, пальцы сплетены. Синие пальцы.

Перед ней мясной пирог распространяет дивный аромат. Нетронут. Мне тоже не хочется есть. Я подхожу к столу. Анастасия Павловна единственный человек на Кратосе, который не встает в моем присутствии, и я нимало этим не возмущаюсь.

– Добрый вечер, Даня, садись, – говорит она. – Пирога хочешь?

– Нет, спасибо.

Она кивает.

– Угу. А ешь еще?

– Что?

До меня не сразу дошел смысл вопроса.

– На последней стадии Т-синдрома потребность в еде практически исчезает, – говорит она. – Может, мы от голода умираем?

Она отпускает служанку, и мы остаемся вдвоем.

– Ну что, Даня, арестовал первого, кто под руку подвернулся? – спрашивает она. – Слава Александра Филипповича покоя не дает, Даниил Андреевич? Скоро на пирах убивать начнешь?

Информация о покушении еще не успела просочиться в прессу, но я не сомневаюсь, что у императрицы собственные осведомители.

– Какой из меня Александр Филиппович! – усмехаюсь я. – Я защитник, а не завоеватель. А по поводу убийств на пирах – преувеличение, Анастасия Павловна. От допросного кольца не умирают. Невиновен – выпущу.

– А с чего тебе вообще эта мысль в голову взбрела?

– Ему это выгодно. Он понял, что я сомневаюсь в нем, как в возможном претенденте, и испугался, что найду другого. Протестировал. Устроил спектакль с отказом от должности принца империи, увидел, что я не ползаю перед ним на коленях, умоляя принять кольцо, и отдал приказ стрелять через устройство связи.

– Складно у тебя получается. Только Лео на это не способен. Был способен еще год назад, не спорю. Но в Центре ему основательно прочистили мозги. Спасибо Евгению Львовичу. Действительно спасибо, совершенно искренне, а то бы я тоже сомневалась. А самолюбие у него болезненное, это да! И всегда было. От меня-то с трудом терпел упреки. А уж от тебя! Ты же его в два раза моложе и неизвестно откуда взялся, – она усмехнулась. – Что ты ему сказал?

– Что он отличный мастер фейерверков.

Она рассмеялась.

– Вот он и взбеленился. Ох, телки молодые. Что за злая судьба поручать власть мужчинам! Тестостерон покоя не дает? Что он с кольцом-то сделал? В помойку выбросил?

– Воткнул в вазон к маргариткам.

– Ну, что ж. Узнаю старого знакомого. Ну, что поделаешь, самолюбив, ты уж его щади.

– Хочет быть императором, пусть засунет свое самолюбие куда подальше.

– Да уж. Здесь не до самолюбия. Кстати, в твоей версии еще пара нестыковок. Он ведь ранен, не так ли?

– Для убедительности, – сказал я. – Чтобы отвести подозрения.

– Ты врача-то ему вызвал?

– Нет. Сами догадаются. Я им не «скорая помощь».

– Ох, Даня. Говорят, что власть портит, но не думала, что так быстро. Не вызовут. Если император не вызвал – они не посмеют. Так что у него хороший шанс умереть от потери крови.

– Ничего, он крепкий. И биомодераторы в порядке, потерпит. Что за вторая нестыковка?

– Он здесь был пару дней назад. И я ему кое-что показала. Смотри!

Она взяла маленький столовый нож, вытянула руку и провела им от основания кисти до локтевого сгиба. Кожа раскрылась, но вместо крови в ране бьется серебристо-синий огонь.

– Смотри, Даня! Это то существо, что живет внутри нас. Мое уже готово вырваться на свободу. Твое уже способно пропустить через себя пули без всякого вреда. Я думаю, зачем нужны храмы? Может быть, для того, чтобы убить его, не дать натворить непоправимого?

– Это исключено, Анастасия Павловна. Сыворотка, которую вводили метаморфы при регистрации, позволяет ему развиться. Они говорят о противоядии, но это вранье и ничего больше. Они лишь направляют болезнь в определенное русло, чтобы она не приводила к простой дезинтеграции, а давала максимальное могущество. Зачем же убивать выпестованное существо? Но человеческое тело несовместимо с ним. Оно убивает нашу плоть, но и само исчезает без нее.

– Ты так уверен, что метаморфы знали, что делают? Мне кажется, что Т-синдром – это глобальный проект уничтожения человечества, и метаморфы просто исполнители, они сами не понимают смысл храма.

– Кто же автор проекта?

– Не знаю.

Рана на ее руке начала затягиваться тонкой синей пленкой.

– Скоро исчезнет совсем, – сказала она. – Даже следа не останется.

– Я некоторое время думал, что код написали махдийцы, – сказал я. – Но они сами заражены.

– Может быть, и махдийцы, Даня. У них вечно левая рука не знает, что делает правая. Сверхсекретный проект, жертвой которого пала часть их же воинов. А может быть, ими пожертвовали умышленно. От них всего можно ожидать. А может быть, цертисы. Слишком много их стало. Очень похоже на заселение освобожденных земель.

Рана императрицы затянулась, и она снова сложила руки перед собой.

– Ну и при чем тут Хазаровский? – спросил я.

– Леонид знает, что теоса нельзя убить из обычного оружия, Даня. Зачем ему использовать разрывные пули? Он что, Иглу Тракля не может достать?

– Может, не сомневаюсь. Но тогда могло задеть его. А это не кусочек свинца в плечевой мышце, это смертельно. И, во-вторых, так он отведет подозрения. Хазаровский знает, что у меня был вшит микроаннигилятор, но не знает, что его удалили. По тому, с какой осторожностью его извлекали, я подозреваю, что его можно активизировать с помощью обычного оружия. Вы не объективны по отношению к Хазаровскому, Анастасия Павловна.

– Ладно, что мы спорим. Допрос уж, наверное, закончен. Увидишь.

Меня вызывают по кольцу. Герман.

– Государь, у Хазаровского заблокированы некоторые фрагменты памяти. Возможно, высокие степени секретности…

– Ломайте к чертовой матери, – приказал я. – Как предварительные результаты?

– Пока мы склоняемся к тому, что Леонид Аркадьевич невиновен.

– Понятно. Аккуратно ломайте. Врача ему вызвали?

– Государь, вы не приказывали.

– Вы что, идиоты? Человек истекает кровью! Пусть ему окажут помощь. Потом продолжите.

– Да, государь.

Императрица вопросительно смотрит на меня.

– Ну что?

– Увидим.

– Будешь выпускать – пришли ко мне.

– Договорились.

Около двух часов ночи. Я распрощался с Анастасией Павловной и полетел в СБК.

– Спасать Хазаровского от потери крови, – прокомментировал я на прощание.

По дороге Герман скинул мне полный протокол допроса. Я не поленился изучить его весь. Хазаровский был чист как стеклышко, если не считать старых грехов, совершенных еще до Центра, на основании которых я заключил, что пребывание в последнем было отнюдь не лишним. Блоки объяснялись старыми государственными тайнами времен Анастасии Павловны, уже утратившими актуальность, но все еще относимые к высшим уровням секретности. Я подумал, что с них любую секретность давно пора снять. А за кольцом он потянулся, чтобы вызвать помощь, у него не было другого устройства связи.

Герман встретил меня внизу и взялся сам проводить в лабораторию.

– Как себя чувствует Леонид Аркадьевич? – спросил я.

– Жив. Если бы допрашивали в другой разведке, был бы конец. А так наши блоки, у нас ставили. Ключи есть, можно снять почти без последствий.

Герман открыл передо мной дверь в лабораторию как заправский швейцар, охрана осталась у входа.

Хазаровский сидит на покрытой клеенкой кушетке, камзол наброшен на плечи, видна повязка на ране, у лица кровавый платок. Он запрокинул голову, из носа стекает капля крови. Увидел меня и попытался встать.

– Сидите, – приказал я.

Я опустился рядом.

– Как вам моя исповедь? – спросил он.

– Вполне сносно.

Я положил ему руку на плечо.

– Простите меня.

Он улыбнулся.

– Вы замечательный человек. Даже Анастасия Павловна не стала бы просить прощения при данных обстоятельствах, не говоря о Страдине.

– Просто я испытал на себе, что такое допросное кольцо. Дерьмово, знаю.

Честно говоря, Хазаровскому хуже, мне блоков не ломали.

Я достал бумажник, на ладонь скатилось кольцо принца империи.

– Возьмите, вы потеряли, и забудем об этом.

Он кивнул и надел кольцо.

– Хорошо, государь.

– С вами хотела пообщаться госпожа, которую мы оба хорошо знаем.

– Да, понимаю. Через полчаса.

– Договорились.

Я отпустил Хазаровского и остался с Германом. Потребовал отчет о расследовании.

Присутствующих на банкете допросили, но никого подозрительного не выявили. Возможно, преступник успел уйти до организации оцепления, в чем я очень сомневался. Охрана отреагировала быстро. Скорее всего, он был среди гостей.

Второе покушение за последние полгода: сначала Страдин, теперь я. Уж не завелся ли у нас маньяк-убийца, специализирующийся исключительно на императорах?

– Почему убийца Владимира Юрьевича до сих пор не найден? – спросил я Германа.

– Но Страдин был узурпатором…

– Это что значит, что не надо искать убийцу? Убийство императора есть убийство императора, узурпатор он или нет! Чем вы здесь вообще занимаетесь? Задницы протираете?

– У нас есть наработки, – сказал Герман.

– Ну так работайте!

Анри Вальдо набрал полк тессианских добровольцев, который теперь расквартирован на базе «Закат», той самой, вблизи острова Ихтус. Для Анри это плевая должность. Пятнадцать лет назад он предводительствовал повстанческим флотом Тессы, который пять с лишним лет не могли уничтожить. Он успешно скрывался то на Эвтерпе, то на Эрато, а то и уходил к Дарту за продовольствием и методично покусывал императорскую эскадру, базирующуюся на орбите Тессы. Много крови попортил Кратосу, что и говорить. Юлия была с ним почти до самого конца и таскала за собой сына, боялась, что его сделают заложником. Императорская семья отреклась от нее, из всех источников старательно вымарывалась информация о том, что она внучатая племянница императрицы. Я сам узнал об этом, только когда принял власть и получил доступ к сверхсекретному архиву.

Около десяти лет назад месье Вальдо захватил гражданский корабль с тремястами пассажирами и потребовал освободить из тюрем всех тессианских повстанцев и предоставить независимость Тессе. Вместо исполнения требования его окружила эскадра Кратоса. Некоторое время он вел бой, прикрываясь пассажирским лайнером, а когда возникла возможность выйти из окружения, взорвал его вместе с людьми и ушел через гипертоннель к Дарту.

И тогда Юля покинула его. «Есть то, чего не стоит свобода, – сказала она. – Свобода не стоит жизней мирных людей». Она сменила имя и обосновалась на Дарте, потом улетела на Тессу. Через некоторое время смогла купить торговый корабль и начать свой полуподпольный бизнес. Злые языки поговаривали, что она получила деньги за то, что выдала Анри Вальдо. В этом нет ни слова правды. Другие поговаривают, что Анри отпустил ее не пустую, а с доброй половиной повстанческого фонда. Это тоже неправда. Она рассказывала мне, что выиграла деньги на бирже, именно тогда в ней проснулся дар предвидения. У меня нет оснований ей не верить, я играл с ней в казино.

Тем не менее после ее ухода удача покинула Анри, словно он утратил талисман. Его арестовали на Дарте пару месяцев спустя и доставили на Кратос. Лишенный своего гениального командующего повстанческий флот был полностью разгромлен несколько дней спустя.

На допросах Анри упорно отрицал, что взорвал корабль, и говорил, что его задело залпом из Иглы Тракля с императорского линкора, а он просто воспользовался ситуацией и бросил в гипертоннель свои корабли. Зато этим он косвенно признавал, что на лайнер была заложена взрывчатка, которая и сдетонировала, иначе он был бы только поврежден и большинство пассажиров остались в живых.

Его признали виновным в государственной измене, терроризме и гибели людей и приговорили к смертной казни. Но императрица, всегда не любившая эту меру, дала отсрочку.

И Анри отправили в Психологический центр под опеку некоего психолога по имени Алексей Литвинов и его молодого помощника, только начинавшего карьеру, по имени Евгений Ройтман. Срок прописан не был, вместо него стояла сакраментальная фраза «до полного исправления», что должно было означать пожизненное заключение. Была еще одна маленькая деталь. Если подопечный будет дурно себя вести или мешать их работе, психологи имели право отказаться от него и подать ходатайство императрице об отмене отсрочки. Но я слишком хорошо знаю людей, которые там работают. Они бы не стали подавать такое прошение, даже если бы Анри Вальдо буянил, дрался или рыл подкоп. Как же, казнят же человека!

По документам нареканий на бывшего сепаратиста не было никаких. Не верю! Я подумал, что господа Литвинов и Ройтман просто не вносили их в документы.

Первого уже нет в живых, а Ройтмана я вызвал для разговора.

Мы беседуем в моем кабинете. Я вернулся к традиции бесед на свежем воздухе, столь любимой Анастасией Павловной, но сегодня пасмурно и идет дождь.

Пьем кофе. На золотых ободках чашечек лежат неяркие блики.

Евгений Львович невысок ростом, худ и темноволос. Взгляд врача или учителя. Скорее последнее. Держится очень спокойно. Обычно гражданам Кратоса свойственно волноваться в присутствии императора. Впрочем, он привык. По поводу Анри Вальдо ему приходилось объясняться еще с Анастасией Павловной.

– Вначале всем трудно, – говорит он. – Были, конечно, эксцессы. Но и мы располагали очень широкими полномочиями по применению различных мер воздействия, вплоть до медикаментозных. До биопрограммера, знаете ли, еще дойти надо, это может быть только плановая процедура, а инъектор всегда с собой.

– И часто приходилось применять?

– Приходилось. Но не скажу, что он был самым тяжелым нашим пациентом, далеко нет. Через несколько месяцев проблем не осталось. Честно говоря, мне было жаль его. Понимаю, государственный преступник, убийца и так далее, но у меня было впечатление, что этот честный, преданный идее человек просто запутался по молодости лет.

Об убийце трехсот человек я ожидал услышать более жесткое мнение.

– Его допрашивали с помощью кольца? – спросил я.

– Конечно, неоднократно. Все материалы в архиве Центра.

– Евгений Львович, он взрывал корабль?

Ройтман покачал головой.

– Нет. Если бы взорвал, ему бы не дали отсрочки. Даже Анастасия Павловна. Но взрывчатку они заложили, так что виноват. И всегда это признавал, между прочим. Его самого это подкосило, так что он утратил всякую волю к сопротивлению. Пять лет поймать не могли, а тут вдруг взяли голыми руками. Он практически сдался.

– И как он относился к своему преступлению?

– Его это очень мучило. Я имею в виду гибель пассажиров. С идеей войны за независимость Тессы нам пришлось куда тяжелее. Но через три года работы мы смогли констатировать, что наш подопечный больше не представляет опасности для Кратоса. Анри написал покаянное письмо императрице, мы приложили экспертную оценку с нашим мнением, очень для него благоприятным, и попросили его освободить, поскольку нам здесь больше делать нечего.

– Он сам писал письмо? – спросил я.

– Конечно. Подобное письмо, написанное под диктовку, – свидетельство нашей плохой работы. Свою работу мы сделали хорошо. Может быть, слишком. Нам так и не удалось уговорить его попросить о прощении. Каяться-то он каялся, вину признавал, а о прощении не упомянул ни словом. Нам сказал, что не заслуживает прощения. Возможно, эта деталь и предопределила ответ императрицы. Она написала: «Пусть еще посидит, он жив, а они мертвы». Анри принял это с истинным смирением, сказал: «Да, конечно, я понимаю». А Алексей Тихонович произнес фразу, которую я до сих пор повторяю, когда ко мне попадают люди, помещение которых в Центр явно не является необходимым. Он сказал: «Пределы совершенствования души человеческой бесконечны. Найдем чем заняться». После этого мы дважды подавали прошения, но всякий раз получали отказ. Анри не принимал в этом участия, говоря, что все уже написал.

– Гонора много, – заметил я.

– Возможно, – улыбнулся Ройтман. – Мы не ставили перед собой задачу сломить его гордость.

– Значит, «честный человек, преданный идее», – задумчиво процитировал я. – А как насчет махдийского финансирования повстанческого фонда?

– Было махдийское финансирование, я же его не оправдываю. Он на него корабли строил и оружие закупал. Себе в карман не положил ни копейки. Он вообще не был склонен к роскоши, в отличие от Леонида Аркадьевича, – Ройтман улыбнулся. – Хазаровскому у нас явно не хватало мягкой постели с дорогим бельем и еды от французского повара, он не жаловался, конечно, но страдал. А Анри в наших скромных условиях чувствовал себя совершенно комфортно, говорил, что привык спать на голой земле и питаться солдатским пайком, а мы его холим и лелеем. Ему не хватало только свободы. Зато это он переживал гораздо острее Хазаровского. Государь, я могу задать вопрос?

– Конечно.

– Почему вас интересует Анри? Вы хотите снять отсрочку?

Императрица освободила Вальдо за несколько дней до своей официальной смерти. И с очень интересной формулировкой: «Анри Вальдо отпустить под надзор полиции, без права покидать место жительства и появляться в столице, вплоть до императорского приказа о его возвращении в Центр психологической помощи Кратоса». То есть официально он оставался пациентом Центра и мог быть возвращен туда в любой момент. Смертный приговор тоже не был отменен, по-прежнему действовала отсрочка. Это значит, что казнить его тоже можно в любой момент на основании моего приказа, возможно даже устного, без всякого суда. Суд уже был десять лет назад. Девять с половиной из них Анри провел в заключении, девять – в Психологическом центре. Это абсолютный рекорд. Хазаровскому эффективно прочистили мозги за два месяца.

– Я не собираюсь его казнить, – сказал я. – У меня относительно него определенные планы.

– Государь, помилуйте его. Он довольно намучился.

– Я подумаю, – сказал я.

Я поблагодарил Ройтмана за информацию и пожал ему руку на прощание.

Тут же запросил материалы допросов Вальдо, отчеты сотрудников Центра и материалы дела. И не поленился изучить.

Я прилетел на базу «Закат» ближе к вечеру, действительно на закате. И тут же приказал прислать ко мне Анри Вальдо.

И вот я сижу в глубоком кресле в кабинете, который выделен мне для работы командованием базы. За окном пылает вечернее небо, и над островом Ихтус курится храм. Анри стоит передо мною не то чтобы по стойке смирно, но руки по швам.

– Садитесь, месье Вальдо, – предлагаю я и указываю на соседнее кресло.

– Извините, государь, но я не имею права. Государственный преступник не может сидеть в присутствии императора, даже если он предложит.

Я посмотрел на его полковничьи нашивки и задумался об этом юридическом казусе. Полгода назад, когда Анри предложил помощь, я был так расстроен судьбой Кратоса и так радовался любому союзнику, что мне в голову не пришло, что у него не отменен приговор. Условное освобождение – распространенная практика. На таком режиме всех держат от месяца до года. Я и представить себе не мог, что это бывает бессрочно.

Я мысленно устроил себе головомойку. Не проверил, не ознакомился с делом. Если бы знал все обстоятельства, я бы десять раз подумал, доверить ли ему взвод, не то что полк. Гнать надо за такое головотяпство! Будет мне уроком.

Полк, впрочем, объяснялся скорее не моим разгильдяйством, а популярностью Анри среди выходцев с Тессы. Столько набрал. Интересно, что он им говорил? Что Кратос в опасности?

Только теперь я понял, какой отчаянной храбростью надо было обладать, чтобы явиться ко мне с этим предложением. С таким послужным списком лучше вообще на глаза императору не попадаться.

Я тогда устроил ему довольно жесткую проверку. Теперь до меня дошло, насколько жесткую. Ему грозил не только Психологический центр, ему светила отмена отсрочки. Я оценил его железную выдержку.

Что было причиной? Лояльность и чистота намерений? Или отсутствие других реальных возможностей? Или в Центре его просто убедили в абсолютной недопустимости некоторых действий?

Слава богу, пока мое разгильдяйство ни к каким катастрофическим последствиям не привело. Базу Анри не захватил, хотя с верным полком и его военным гением вполне мог, и на столицу не пошел. Это давало некоторые основания ему доверять. Или он квалификацию потерял за девять с половиной лет отсидки?

– Садитесь, садитесь, Анри, – говорю я. – Это приказ.

– Государь, в таком случае я должен напомнить, что закон выше вашего слова.

Я усмехнулся. Формально он совершенно прав.

– Ну, стойте. Вы в полиции отмечались в этом месяце?

– Конечно. Каждый месяц летаю в Лагранж.

– А почему не здесь?

– На базе нет полиции, государь.

– Эту функцию может выполнять ваш непосредственный командир.

– Он в курсе. Но у них какие-то бюрократические трудности, – он пожал плечами. – Кстати, в полиции тоже знают, где я.

– Вы исключительно законопослушный человек, месье Вальдо, – заметил я.

– У меня очень серьезный стимул, государь.

– Понимаю. У меня к вам предложение, Анри. Правда, если мы с вами договоримся, отмечаться вам, вероятно, придется у меня, поскольку я стану вашим непосредственным командующим.

– Это меня вполне устраивает, государь.

Я рассмеялся.

– В свое время вы проявили себя как исключительно талантливый полководец, – сказал я. – К сожалению, не на стороне Кратоса. Мне бы хотелось дать вам шанс исправить эту историческую ошибку и послужить империи. Не обещаю, что сразу уберу тот стимул, который заставляет вас быть столь законопослушным, но со временем, если я буду вами доволен, вероятно, да. Я собираюсь отдать вам под командование небольшую часть флота Кратоса. Это пять кораблей. Все построены на Тессе, в том числе линкор «Экзюпери», – я встретил взгляд его горящих глаз и улыбнулся. – Большая часть флота будет под командованием молодого человека по имени Сергей Букалов. Мне его рекомендовали как самого талантливого полковника флота Кратоса. Возможно, это и так, но ему не хватает боевого опыта. Я надеюсь, что в критической ситуации вы сможете помочь ему советом. Что вы об этом думаете?

– Благодарю вас, государь.

– У меня есть одно непременное условие…

Он насторожился, вопросительно посмотрел на меня.

– Перед тем как принять командование, вы должны надеть допросное кольцо.

Его взгляд замутился, в углах губ появились насмешливые морщинки.

– Государь, меня десятки раз допрашивали! И во время следствия, и во время суда, и после приговора, в Центре. Неужели у вас нет этих материалов?

– Конечно, есть. Но я хочу иметь полную картину на сегодняшний день.

Это очень соблазнительная мысль. Меня подмывает снять допрос со всех ключевых фигур в государстве. О Хазаровском я теперь знаю абсолютно все и совершенно четко представляю, чего от него ждать и на что он способен, а на что нет, и как на него надавить, чтобы он делал то, что нужно. Это оказалось очень удобным.

– Государь, вам не требуется моего согласия, – сказал Анри. – Вы можете отправить меня в Центр, допросить с кольцом, положить под биопрограммер, казнить, наконец. И все без суда, по единому вашему слову!

– Анри, прекратите истерику, – оборвал я. – Я прекрасно осведомлен и о моих, и о ваших правах. Но если я доверяю вам флот, я хочу, чтобы и вы доверяли мне. У государственных преступников не спрашивают согласия в таких случаях, у офицеров флота спрашивают. Я хочу иметь дело с офицером, а не с государственным преступником.

– А если я откажусь? – спросил он.

– Ну что ж, очень жаль. Я считал, что для вас небезразлична судьба европейской цивилизации. Речь уже не о Кратосе, месье Вальдо.

Он кивнул.

– Хорошо, я согласен.

– Слава богу! – вздохнул я. – Тогда пойдемте.

Допрашивали на гауптвахте базы, причем я отказался от помощников, мы были вдвоем.

– Присаживайтесь, Анри Вальдо, – сказал я, указывая на кресло для допросов. – Это то исключительное место, где государственный преступник не только может сидеть в присутствии императора, но и обязан.

– Тайна исповеди гарантируется? – спросил он.

– Разумеется.

Результаты допроса убедили меня, что назначение Анри не такой уж безумный риск.

Он чувствовал себя вполне сносно, никаких блоков на его памяти не было, так что и ломать не понадобилось, и обошлось без тошноты и носовых кровотечений.

– Через пять дней вы должны быть на орбите, – сказал я.

– Да, государь, – кивнул он.

Мы с Анастасией Павловной сидим за накрытым столом в ее особняке, между нами дежурный пирог, к которому никто не притрагивается. Императрица пьет из бокала мелкими глотками чистую воду из источника в горах неподалеку от Лагранжа. Так и называется «О де Лагранж». Я предпочел тот же напиток. Есть не хочется, но хочется пить.

– Я пришел, чтобы проститься, Анастасия Павловна.

– Неужто собрался в храм раньше меня? Поперек бабки в пекло!

– Я собрался на Дарт, потом на Тессу. Может быть, кого-то удастся спасти.

– Скорее что-то, – сказала она. – Например, месторождения Дарта. На месте махдийцев я бы уже наложила на них руку.

– Надеюсь, что они не успели понять, что ситуация изменилась. С метаморфами им было не справиться.

– Или что их начал косить Т-синдром. Но всех планет ты все равно не удержишь. О Ските и Светлояре можешь забыть, как не обидно тебе последнее.

– Уже забыл, – сказал я. – Только Дарт и Тесса.

– Ну дерзай, мальчик! – улыбнулась она. – Надеюсь тебя дождаться.

Он отпила из бокала и спросила:

– Насколько ты доверяешь твоему Че Геваре, Даня?

– Процентов на восемьдесят. Я тщательно изучил материалы дела, подробности биографии, допросы, отчеты психологов, с Ройтманом встречался. Не должен он предать, не похоже.

– Ну-у, Ройтман, это конечно! Он меня достал за двадцать лет своими прошениями о помиловании, у него все заблудшие овечки.

– В том числе Хазаровский, – заметил я.

Она улыбнулась.

– Угу, барашек. А если серьезно, Даня, что будешь делать, если предаст?

– Я даю ему пять старых потрепанных посудин. Далеко не уйдет и много крови не попортит. Найду, поймаю и лично выпущу кишки на главной площади Кратоса.

– А если это случится уже при Хазаровском?

– Ему нужен сильный главнокомандующий, Анастасия Павловна. Для него и стараюсь. Я что-нибудь придумаю.

– Я ведь тоже встречалась с этим твоим Вильямом Уоллесом девять лет назад. И это было не самое приятное свидание в моей жизни. Он дерзок до безобразия.

– И все же дали отсрочку?

– Мальчишка! Я же не Хазаровский, у меня нет самолюбия. А вот как они с Лео сработаются?

– У них много общего, – улыбнулся я. – Тессианские патриоты! Только один системный, а другой нет. Впрочем, мне месье Вальдо дерзил вполне системно, напоминал о верховенстве закона.

– О! Для него это большой прогресс. Десять лет назад он руководствовался исключительно революционным правосознанием. Напомнит тебе о прописанной в законе эвтаназии непосредственно перед выпусканием кишок.

– Не напомнит, – улыбнулся я. – Гордость не позволит.

Мы взяли с собой Артура. Он так же болен, как и мы с Юлей, так что оставить его на Кратосе, мотивируя это рискованностью затеи, было бы пустым мучительством. Он так же обречен. Сыворотка не подействовала, Т-синдром зашел слишком далеко.

Юля просила за него:

– Пусть летит с нами, Даня, он мало видел, пусть увидит Дарт.

И вот он стоит рядом и смотрит в иллюминатор на проплывающий мимо белый шар Вельвы.

Я вижу в нем черты его отца. До встречи с Анри Вальдо он был для меня сыном Юли от первого брака, теперь он сын Анри, тессианского бунтовщика, который согласился мне служить. И неизвестно еще, чем кончится эта служба.

Вальдо приглашал его на «Экзюпери», вместе с основным флотом оставшийся защищать Кратос. Но Артур предпочел лететь с нами, и я рад этому.

Я смотрю на него и думаю, что у меня нет родного сына и никогда уже не будет.

За стеклом иллюминатора проплывает стая цертисов. Их здесь множество: мы словно плывем в море, полном медуз. А в небе горит алая звезда Дарта.

Я долго колебался, с чего начать: Тесса или Дарт. Культурная столица или кузница и шахта? Душа или рабочие руки? Я выбрал последнее, сейчас это важнее. Но и о Тессе не мог забыть. Я послал туда небольшой флот во главе с молодым командующим Романом Мироновым. Если метаморфы на Тессе так же утратили волю к борьбе, как на Кратосе, а махдийцы еще не опомнились – он справится. Его задача ввести сыворотку оставшимся в живых и спасти хоть кого-нибудь. Если силы будут неравны – я приказал ему не вступать в бой.

Через два дня мы были на орбите Дарта. Красный диск с небольшим серпом затемненной части занимает пол-иллюминатора. Видны гигантские паруса отражателей, висящие на геостационарных орбитах, багровое солнце Дарта дает слишком мало света. Так что экваториальная часть светлее, почти розовая с сиреневыми пятнами океанов, только полярные шапки, занимающие четверть поверхности, девственно алы. Их не подсвечивают, поскольку там никто не живет. Дарт – холодная планета, заселены только низкие широты.

Планета молчит. Ни одного сигнала: ни радио, ни Сети, ни быстрой связи. Планета молчит уже полтора года. Запрашиваем Тиль, столицу Дарта. Тишина.

Над горизонтом поднимаются серебристые звездочки. Я сначала подумал, что это цертисы. Нет. Часть флота Дарта, не ушедшая на Кратос с армией метаморфов полгода назад. Мы пытаемся с ними связаться. Молчание.

Пять линкоров и целая стая мелких кораблей плывут, как акулы в окружении мальков. И так же немы. Я решаю выслать десант.

Ко мне подходит Артур.

– Даниил Андреевич… Государь, можно мне лететь с десантом?

Он носит форму военного флота Кратоса со всем удовольствием шестнадцатилетнего мальчишки. Наверное, не с меньшим носил бы и берет с надписью «RAT». Лихости у него хватает.

Я поворачиваюсь к Юле, смотрю вопросительно.

– Да, – говорит она.

– Можно, – повторяю я.

– Спасибо, – улыбается он, махает рукой Юле. – Пока, Джульетта!

Я смотрю ему вслед и думаю о том, что при обычных обстоятельствах я бы осудил его за чрезмерный авантюризм и стремление к подвигам. Но теперь слишком хорошо понимаю, что он хочет успеть хоть что-нибудь.

Маленькие челноки летят к линкорам Дарта. Ни единого выстрела. Вскрывают лазерами отсеки шлюпов и скрываются внутри. На мое кольцо поступают сведения о ходе операции.

Корабли пусты.

– Здесь вообще ни одного человека, Даниил Андреевич, – докладывает Артур. – Мы обошли пол-линкора.

Я переключаюсь на командующего операцией генерала Яхина.

– Никого, государь. Флот брошен.

Брошен ли? Я подозреваю, что экипаж частью исчез, частью ушел в храм.

Прослушиваю записи докладов других десантников, снова возвращаюсь к Артуру.

– Пусто, Даниил Андреевич.

Ну что ж, я ожидал чего-то подобного. Хорошо, что мы нашли эти корабли раньше махдийцев, я оставлю там людей.

Я отправил разведку в Тиль. Десять легких кораблей. Артур, конечно, принял участие. Через два часа пришел ответ:

– На космодроме брошенные корабли. Наземные службы не работают.

И тогда мы с Юлей вошли в челнок и тоже отправились в Тиль. На орбите остался тяжелый флот.

Вот мы и на Дарте. Красное солнце бьет из-за рваных серых облаков, спину печет еще одно, такое же красное, искусственное солнце, висящий на орбите гигантский отражатель. И третье солнце стоит в зените. И только поэтому в Тиле довольно светло, как на Кратосе в час заката. Дует теплый ветер, шевелит красные листья деревьев, гонит по улицам лиловую опавшую листву. Градусов двадцать по Цельсию, просто рай по местным меркам. Еще бы! Мы же недалеко от экватора.

Мы пересаживаемся в гравипланы, прилетевшие с нами на челноках, и летим над городом. Рядом с выходом из здания космопорта – общественная стоянка гравипланов. Все машины на месте.

Дарт – богатая планета: гравипланы, отражатели, высокие технологии, развитый и не слишком честный бизнес и большие ассигнования на социальные нужды. Были.

Архитектура Дарта более функциональна, чем изысканна. Это не Тесса. Но дома добротные, в пригородах большей частью из местных красных бревен с зелеными и красными крышами или из кирпича. Зеленые крыши на фоне красной листвы деревьев кажутся обращенной картинкой какого-нибудь пригорода на Кратосе: зеленые деревья и красные крыши.

В городском пейзаже Тиля появилась новая деталь: храмы теосов. Их шпили разбросаны по всему городу. Пока мы летели к деловому центру, я насчитал десяток.

В небе ни одного гравиплана, зато парят цертисы. Много, почти как на подступах к планете и возле Вельвы.

Мы приземлились на площади перед дворцом губернатора Дарта. Этот дом уже проверила разведка, и здесь я собираюсь устроить штаб.

Заходим в ворота. Дорожка, мощенная белой и красной плиткой, при дартианском освещении, впрочем, кажется розовой. По бокам от входа два кардиоса Дарта тянут алые ветви к трем солнцам Тиля. Возле деревьев – газон с красной и сиреневой травой.

В дверях меня встречает Артур.

– Даниил Андреевич, мы нашли ребенка.

– Какого еще ребенка? Где?

– Здесь. Мальчика.

– Ну показывайте.

Мы на втором этаже губернаторского дома, я сижу у стола в комнате, выделенной мне под кабинет. Артур держит за руку мальчика лет семи.

– Вы император? – бесцеремонно спрашивает мальчик на языке Кратоса.

Я улыбаюсь. Честно говоря, я совершенно не умею общаться с детьми, наверное, потому что нет своих. Не знаю, какой выбрать тон, и чувствую себя медведем.

– Да, я император, – говорю я. – Как тебя зовут?

– Винсент.

Замечательно. Имя ассоциируется с постимпрессионизмом.

– Где твои родители?

– Папу убили во время войны, мама ушла в храм.

– Давно?

– В конце весны.

Значит, месяца три назад, сейчас здесь начало осени.

– Как же ты живешь один?

– Я не один. Мама приходила несколько раз и есть другие ребята.

– Как приходила? Она же ушла в храм.

Он пожал плечами.

– Ко всем приходят.

Я не специалист по детской психологии и детским легендам. Сюда бы Ройтмана или Дидье Шинона. Впрочем, это и не по их части. Наверное, защитная реакция. Дети придумали, что родители живы.

– Нам показали склады, – продолжает мальчик. – Мы там берем продукты.

– Кто показал?

– Родители.

Я вздыхаю.

– В Тиле много детей? – спрашиваю я.

– Да.

– Покажешь, где они живут?

– Конечно.

– И еще… Винсент, ты познакомишь меня со своей мамой?

Наверное, я совершил грубую ошибку с точки зрения психологии, задав этот вопрос, но упомянутую науку я худо-бедно знаю только в рамках, необходимых для властителя. Это за рамками.

Мальчик кивнул и улыбнулся.

– Познакомлю.

…Дети Дарта. Они были слишком малы, чтобы носить перстни связи и выходить в Сеть, и их не регистрировали метаморфы. Им негде было заразиться Т-синдромом, и они здоровы.

Это очень хорошо: население Дарта не погибло, лет через пятнадцать может выйти на прежний уровень. Ну, минус процентов двадцать, на Дарте было много молодых поселенцев без детей.

Но что мы будем делать в эти пятнадцать лет? Мы не сможем вывезти всех на Кратос и не сможем быстро доставить сюда достаточное количество взрослых поселенцев, которые могли бы о них позаботиться. А значит, мы не сможем спасти всех.

Винсент сдержал обещание и показал мне свою маму. Цертис в обличии женщины подплыла ко мне в саду губернаторского дома и сделала приглашающий жест. Я позвал охрану, и мы последовали за ней. Мне доставляет странное удовольствие ходить пешком по мертвому городу.

Она привела нас к комплексу зданий в зарослях красных деревьев и кустарника. Похоже на школу или колледж. Там мы нашли около тысячи детей от года до десяти лет. Цертисы ухаживали за ними.

Я подумал, что их помощь сейчас незаменима, хотя цертис все же неподходящий учитель для ребенка.

– Есть еще? – спросил я ее.

Она кивнула.

За трое суток на Дарте мы нашли более пятисот таких «детских домов». Я послал людей в другие города планеты и связался с Хазаровским. Объяснил ситуацию.

– Нужно продовольствие, вещи первой необходимости и рабочие руки. И немедленно. Присылайте спасателей, Леонид Аркадьевич. И транспортные корабли. Хотя бы часть детей необходимо вывезти на Кратос.

Поступили новости с Тессы. Планета была открыта и большая часть населения жива, но не оказала сопротивления. Вожди метаморфов и большая часть захватчиков уже ушла в храм, остальные были на последней стадии Т-синдрома, как и тессианцы, – наша сыворотка оказалась бесполезной для них. А значит, нам еще предстоит проблема детей Тессы. Я злорадно подумал, что это будет проблема Хазаровского. Ничего, города Дарта он уже поднимал. Ему предстоит практически из руин восстанавливать экономику двух планет.

Через час после моего запроса он связался со мной сам.

– Государь, только что пришло сообщение: к Кратосу приближается махдийский флот!

Ну еще бы! Гораздо разумнее ударить в сердце империи, чтобы потом обессиленные и обезлюдевшие Тесса и Дарт сами упали в руки.

– Пусть Анри и Букалов принимают бой. И связываются непосредственно со мной.

Я вышел в губернаторский сад, я слишком на взводе, мне душно, нужен воздух. Охранник поставил для меня плетеное раскладное кресло. Рядом стоит круглый столик, на нем – стакан воды. При освещении Дарта даже вода кажется красноватой.

Сижу, полузакрыв глаза, багровая местная растительность вгоняет в депрессию, красные сумерки кажутся зловещими. Я наблюдаю бой по быстрой связи непосредственно с кольца Сергея Букалова. Все равно больше ничего не могу делать. Хотя бы помогу советом. Юля сжалилась надо мной и взяла на себя решение детских проблем, по крайней мере неотложных.

Сначала все идет нормально, силы почти равны. За полчаса боя расстановка сил практически не меняется. Но вдруг Анри Вальдо совершает странный маневр. Я не сразу понимаю, что происходит.

– Месье Вальдо уводит флот, – орет Сергей. – Государь, мне его спалить?

Я пытаюсь увидеть будущее, лабиринт вероятностей раскрывается передо мной туманной картиной импрессионистов. Будущее неопределенно.

– Подожди, – говорю я.

– Он уводит флот в новый гипер!

– Который из них?

– На орбите Рэма.

Я беру со столика стакан, отпиваю глоток, поверхность воды дрожит, отражая красное солнце. Новый гипер ведет на Тессу.

– Продолжайте бой, адмирал, – говорю я. – Он от меня не уйдет.

Сергей и не смог бы его преследовать, ему приходится отстреливаться и уходить в сторону.

Славный мальчик, прекрасно держится. Но теперь силы не равны. Его теснят к Кратосу.

Тем временем корабли Вальдо проваливаются в гипертоннель на орбите Рэма и исчезают.

Я связываюсь с флотом, отправленным на Тессу.

– Роман, – говорю я. – Сейчас из нового гипера должен появиться флот. Пять кораблей. Предупреди тяжелый флот на орбите. Им придется принять бой. Чтобы на планету мышь не проскочила. Пусть спалят. Безжалостно!

– Будет сделано, государь.

От нового гипертоннеля до Тессы около часа пути.

– Полная боевая готовность, – говорю я. – Ждите!

Он связывается со мной через десять минут.

– Мы засекли флот, государь. Ждем.

Я делаю еще один глоток красной воды.

Вести от Сергея. Он держится. Молодец!

Снова на связи Роман Миронов с Тессы.

– Государь, флот из нового гипера уходит.

– Уходит? Куда?

– На Дарт.

Господи! Сюда-то зачем?

И я переключился на Анри Вальдо.

– Добрый день, Даниил Андреевич, – раздался его насмешливый голос. – Что же вы меня не слушаете?

– Месье Вальдо, что вы здесь делаете?

– Смотрите! Скоро увидите.

Я увидел через четверть часа. Анри уходил во второй новый гипер, последний, открытый метаморфами, тот, который ведет с Дарта на Кратос.

Я связался с Букаловым.

– Адмирал, ждите Анри у вас в тылу.

– Нам его расстрелять?

Я задумался. Нет, не мог Вальдо так глупо подставиться. Он же понимает, что у Сергея хватит сил спалить его пять посудин.

– Без моего приказа – нет, – сказал я.

Потянулись бесконечные минуты. Я измеряю их глотками воды. Стакан еще наполовину полон.

– Они появились, – наконец сказал Сергей. – Их почти не видно, скрыты тенью Кратоса. Если бы не ждали – вполне бы могли прошляпить! Стрелять?

И тогда я совершенно четко увидел будущее: яркая картинка с деталями, словно высвеченными прожектором.

– Нет! – почти закричал я.

Корабли Анри Вальдо поднялись над основным флотом империи и, по-прежнему скрытые тенью Кратоса, обрушили всю свою мощь на махдийский флот. За несколько секунд махдийцы потеряли двенадцать кораблей, в том числе три линкора.

Я широко перекрестился, хотя не считаю себя особенно верующим, и наконец допил воду.

– Слава тебе, Господи! – сказал я красному небу Дарта.

– Как вам фейерверк, государь? – поинтересовался Вальдо.

– Вы были великолепны, Анри! – сказал я. – Можете считать, что адмиральский мундир у вас уже в шкафу.

Ты мне чуть инфаркт не устроил, сволочь!

– Вы обещали мне другую награду, – заметил Анри.

– Потом обсудим, месье Вальдо, не сейчас. Бой еще не кончен.

Практически кончен, дальнейшее напоминает избиение. У нас слишком большой перевес.

Я ни разу не одерживал такой чистой и несомненной победы.

Мы с Юлей усыновили двоих детей Дарта: мальчика, того самого Винсента, которого мы нашли в губернаторском дворце и который оказался сыном губернатора, и трехлетнюю девочку по имени Далия, понятия не имею из какой семьи, она знала только свое имя. Я понимаю, что отцовство мое ненадолго, и заботы о них скоро перейдут к моим родителям, мне не совсем удобно их обременять, но я хочу показать благой пример гражданам империи, надеюсь, что детей, прибывших с Дарта, разберут по семьям.

Винсент и Далия оба светловолосые и очень бледнокожие, как все родившиеся на Дарте. Мама моя говорит, что им надо подстраивать биомодераторы, иначе излучение солнца Кратоса может оказаться для них губительным. В общем-то, это не проблема.

На Дарт пришли несколько транспортов с продовольствием и новыми поселенцами. Я обещал им освободившуюся недвижимость и высокие зарплаты на предприятиях Дарта при условии усыновления минимум двоих детей. Желающие нашлись.

Мое присутствие на Дарте больше не казалось необходимым, и через месяц мы отправились в обратный путь.

Леонид Аркадьевич сменил меня, тем более что очень рвался. Я поразился скромности его наряда и деловому настрою.

Кратос встретил меня очередным салютом. И Хазаровский был явно ни при чем.

На пресс-конференции по прибытии я заметил, что такой встречи более заслуживали Сергей Букалов и Анри Вальдо, чем я.

Анри подошел ко мне на банкете, посвященном моему возвращению и заодно победе месячной давности. Признаться, я боялся этого разговора и готовился к нему. За месяц, пока я решал проблемы Дарта, Вальдо уже пару раз напоминал мне о моем обещании.

На нем синий адмиральский мундир, парадный, с серебряным шитьем. Я порадовался тому, что он его надел, были опасения, что оставит дома. Идет ему не меньше, чем форма Республиканской Армии Тессы. Впрочем, какая там форма! Демократический свитер, голубая куртка и берет.

– Государь, как относительно вашего обещания? – спросил он.

«Государь». Тоже хорошо.

– Вы блестящий полководец, месье Вальдо, но хорошим подданным еще не стали. Неужели нельзя было предупредить о вашем маневре хотя бы меня?

– Впредь обязуюсь щадить нежные императорские нервы, – усмехнулся Анри.

– Вот спасибо, – сказал я. – А чтобы вы не забыли об этом обязательстве, сегодня же навестите вашего старого знакомого Евгения Ройтмана. Дорогу помните?

Анри слегка побледнел.

– Помню, государь. Это надолго?

– Не знаю. Не я же ваш лечащий врач. Изложите ему ситуацию. Мне больше не нужны подобные неожиданности.

– Значит, я не могу рассчитывать на прощение?

– Пока нет.

Он смотрит почти отчаянно.

– Государь, неужели в этом все дело?

– Не только, Анри. Есть вещи, которые очень трудно простить. Дайте мне время, у меня его не так много осталось. Если бы была только война за независимость Тессы, я бы уже простил вас с легким сердцем. Но тот эпизод с пассажирским кораблем… Убийство трехсот человек нельзя перечеркнуть одним роскошным маневром.

– Неужели это будет до конца жизни надо мной висеть?

– Да, месье Вальдо, будет. Причем независимо от того, отменю ли я приговор. Он и сейчас имеет только моральное значение.

– Клеймо «вор» тоже имеет только моральное значение, оно не болит, – заметил Анри.

– Хотите, я отменю унизительную обязанность стоять в моем присутствии, хоть отдельным указом, если для вас так важно верховенство закона?

– Нет, государь, я уж постою. Чтобы и вы не забывали о данном слове. Кстати, вы не боитесь, что я уйду к махдийцам?

Я усмехнулся.

– Смелый вопрос, месье Вальдо. Но нет, не боюсь. Вы же не за меня сражались. И даже не за Кратос. Вы сражались за Тессу, ведь так? Вы не хотите, чтобы там настроили мечетей. Впрочем, что вам мечети? Пусть строят! Вы не хотите, чтобы вас заставили молиться по пять раз в день, вырубили знаменитые тессианские виноградники, отрезали от всеобщей Сети и запретили баловаться кокаином. Вы не хотите, чтобы у вас отняли вашу свободу. С Кратосом ведь свободнее, чем с вашими старыми друзьями махдийцами, не так ли? А одна Тесса сейчас не выживет. Так что я нужен вам не менее, чем вы мне.

– Легко говорить, зная все материалы моих допросов за несколько лет, – заметил Анри.

– Конечно, – сказал я. – Лень не входит в число моих недостатков.

Анри Вальдо.

Я связался с Евгением Львовичем сразу после банкета.

– Нам надо встретиться.

– Конечно, я всегда тебе рад, Анри. Приезжай!

– Сейчас?

– Я еще не сплю. Я теперь работаю в блоке А. Тебя пустят.

Полчаса спустя я уже проходил многочисленными шлюзами Психологического центра. Знакомый коридор с дверями, помеченными литерами. Я уже был здесь десять лет назад и еще раз девять с половиной лет спустя. Я знаю, что блок А направо, но не удержался и повернул в противоположную сторону. Нашел ничем не примечательную дверь спокойного сиреневого оттенка. На ней четко выведена красная буква F. За этой дверью филиал ада. Поворачиваюсь и опираюсь на нее спиной. Меня заливает адреналином так, что подкашиваются ноги, и я начинаю сползать вниз.

Там единственный в Центре биопрограммер, которым можно убить, точнее «подвергнуть эвтаназий», как это называется во всех официальных бумагах, включая приговор.

Я дважды оказывался под этим прибором. Впервые через месяц после суда, когда Жанна де Вилетт еще вовсю строчила апелляции, а Литвинов с Ройтманом готовили экспертное заключение по поводу моей излечимости. Мадемуазель де Вилетт мне рекомендовали как восходящую звезду адвокатуры Кратоса, примерно через неделю после ареста. Мне, впрочем, было все равно: я готовился достойно умереть, а не заниматься крючкотворством. Я сказал ей, что собираюсь отказаться от защиты.

Она покачала головой.

– Не имеете права, если по делу возможен смертный приговор, профессиональный адвокат должен быть по закону. Откажитесь от частного – дадут государственного. Не советую.

Мне понравилось, что она сказала «смертный приговор», а не «эвтаназия».

– Я не смогу оплатить ваши услуги, – заметил я.

– Не беспокойтесь об этом, – сказала она. – На Тессе достаточно людей, которые вам сочувствуют.

Я пожал плечами.

– Хорошо, вы наняты.

Тогда же я впервые увидел Алексея Тихоновича Литвинова. Он пришел ко мне со стандартным предложением психолога Центра немедленно начать лечение хотя бы потому, что последнее зачастую занимает меньше времени, чем ожидание суда.

– Это не мой случай, – заметил я.

– Скорее всего, вы правы, – сказал он. – Но если мы еще до суда подготовим экспертное заключение – это может повлиять на приговор.

– Не в моем случае, – улыбнулся я.

Старик произвел на меня приятное впечатление, но позволять залезть к себе в душу в обмен на призрачную надежду избежать смерти я не собирался.

– Извините, я не нуждаюсь в ваших услугах, – добавил я.

Евгения Львовича я увидел уже после приговора, и теперь мое слово ничего не значило. Господа психологи насели на меня так плотно, что кажется, будто я и спал под биопрограммером, а контактное кольцо (вариант допросного) не снимал вовсе. Биопрограммеров здесь два: первый ничем не отличается от приборов в других корпусах, такая же комната, напоминающая процедурный кабинет в больнице, сиреневая плитка, стол, похожий на операционный. И второй в противоположной части блока F, в вечно запертом помещении. Отличается он единственной деталью: вместо одной из стен комнаты с пола до потолка поднимается бронированное стекло управляемой прозрачности. Там, за стеклом, помещение для свидетелей, допущенных полюбоваться на чужую смерть.

Пока это был первый биопрограммер.

Я довольное быстро понял, что они начали лечение. И на прямой вопрос получил прямой ответ:

– Конечно, чтобы понять, излечима ли болезнь, надо начать ее лечить и посмотреть на результат, – улыбнулся Алексей Тихонович.

– Ну и как? – спросил я.

– Мы напишем хорошее заключение, – сказал Ройтман.

Они расхолаживали меня, я боялся утратить стойкость перед лицом смерти, обретя даже призрачную надежду. Мне хотелось наорать на обоих. Но это было какое-то абстрактное желание: надо бы, да зачем. Похоже, мою агрессивность уже эффективно снизили до нуля.

– Это бесполезно, – только и сказал я. – Зря теряете время. Меня все равно убьют.

– Мы попытаемся вас отстоять.

Я пожал плечами.

– Вы действительно считаете, что меня есть от чего лечить?

Алексей Тихонович развел руками.

– Ну уж, если речь идет об эвтаназии, молодой человек! По поводу необходимости лечения нет никаких сомнений.

В тот день за мной зашел Ройтман. Впрочем, это слишком по-светски звучит «зашел за мной». Моя одиночка была всегда заперта, еда доставлялась в камеру. Если надо было общаться с психологами или адвокатом, мне приказывали подойти к двери, повернуться и сложить руки за спиной так, чтобы браслеты наручников соприкоснулись. Ими через перстень связи управлял один из тюремщиков, и браслеты срастались намертво. Он же контролировал операцию. Так что пять метров по коридору до биопрограммера мы проходили компанией из шести человек: я, два психолога и три охранника. Учитывая эффективную работу вышеупомянутого прибора по снижению агрессивности, это откровенно смешило. Для меня даже резкое слово сказать было проблемой, не то что оказать какое-либо сопротивление.

Минимального смягчения режима в виде уменьшения количества охраны (не отсутствия наручников) Ройтману и Литвинову удалось добиться для меня только шесть лет спустя.

– Наша пенитенциарная система представляет собой компромисс между тессианской методикой лечения преступников и традиционным желанием наказывать. Компромисс иногда абсурдный, – бывало рассуждал Ройтман.

Итак, в тот день Евгений Львович с тюремщиками ждал меня у дверей моей камеры (которую упорно называл «комнатой», спасибо, что не «палатой»). И мы повернули налево, а не направо, как обычно.

Я вопросительно посмотрел на Ройтмана.

– Вам предстоит одна довольно неприятная, но не опасная процедура, – сказал он.

В конце коридора нас ждала Жанна, что меня отнюдь не успокоило.

– Что происходит? – спросил я ее.

– Все в порядке. Это не казнь, – сказала она.

И меня залило адреналином. Ну, конечно, «эвтаназия»!

– Это не эвтаназия, – шепнул Ройтман. – Успокойтесь! Еще апелляции не прошли. Все в порядке. Если это не дай бог случится, вас предупредят, по крайней мере за трое суток.

И тогда перед нами растаяла дверь, открыв излучатель биопрограммера, стол, похожий на операционный, и стеклянную противоположную стену, подернутую непрозрачной дымкой. Ройтман слегка подтолкнул меня за локоть.

– Заходите, Анри!

Возле биопрограммера возился мужчина средних лет и невыразительной внешности. Про себя я тут же назвал его палачом, хотя официально он наверняка мирно назывался «биопрограммистом».

– Месье Вальдо, мы должны настроить прибор. Чтобы в ходе эвтаназии не было осложнений, вам придется пережить несколько неприятных мгновений. Больно быть не должно, по крайней мере, я постараюсь, чтобы не было. Потеряете сознание на несколько секунд.

– Я подам протест, – сказала Жанна. – Дважды не казнят.

Палач пожал плечами.

– Подавайте. Это не казнь, и ваш подзащитный об этом предупрежден. Я думаю, вам самой не понравится, если вместо легкой смерти он промучается несколько минут. Двадцать шесть лет не казнили, все может быть. Месье Вальдо, вы собираетесь принимать успокоительное в день эвтаназии?

– Нет, – сказал я.

– Анри, лучше принять, – заметил Ройтман.

– Нет, Евгений Львович, – повторил я.

– Ну что ж, из этого и будем исходить, – сказал палач. – Значит, рассчитываем на существенно более высокий уровень адреналина, чем сейчас. Если вы измените свое решение, предупредите хотя бы за полчаса.

«А что, бывает еще более высокий уровень адреналина?» – подумал я.

– Я предупрежу, – сказал Ройтман.

Палач кивнул.

– Месье Вальдо, сюда. Ложитесь.

Мне надели на палец кольцо, похожее на контактное.

– Мониторинг состояния, – объяснил он.

Отключился я не сразу: сначала комната поплыла перед глазами и к горлу подступила тошнота, потом все исчезло и я увидел какой-то неясный образ, кажется, звездное небо с размытыми силуэтами кораблей, потом – вообще ничего.

Я открыл глаза и зажмурился от яркого света.

– Все отлично, – сказал биопрограммист. – Наркоз глубокий. Но настраивать надо было.

– Это будет так же? – спросил я.

– Почти. Без предварительных неприятных ощущений и галлюцинаций. Сразу.

Полгода спустя психологи ознакомили меня с экспертным заключением. В нем говорилось, что случай мой сложный, но не безнадежный, что динамика положительная и что курс лечения займет от двух до пяти лет.

– Наш максимум обычно их минимум, – заметил Алексей Тихонович. – Так что не обольщайтесь.

Не обольщайтесь? Для меня и пожизненное заключение – дар небес. За последние полгода я понял, что до безумия хочу жить. Хотя бы здесь, хотя бы так. Из окна моей камеры видно небо и слышен дождь. Интересно, это относится к «положительной динамике»?

– Вы действительно надеетесь на помилование? – спросил я.

– На отсрочку, – сказал Ройтман. – На отсрочку надеемся.

По сравнению с результатами работы мадемуазель де Вилетт это было очень обнадеживающе. У Жанны отклоняли одну апелляцию за другой.

Пять месяцев спустя пришло постановление о казни. Ройтман в очередной раз прошелся по поводу абсурдного компромисса. Алексей Тихонович вздохнул.

– Ну какая может быть эвтаназия, если специалисты ее не рекомендуют! Я понимаю еще, когда окончательное решение об этом принимает глава государства на правах опекуна, если есть экспертное заключение о необходимости эвтаназии. А если нет?

– Юридический абсурд, – сказала Жанна.

Она ходила как в воду опущенная.

– Варвары, – усмехнулся я. – Что с них взять?

Когда последняя надежда покинула меня, мне вдруг стало легче, по крайней мере, я знал, что делать. Так что я поддерживал свою поверженную команду.

На следующий день в Центр приехала императрица. Встретилась со мной в комнате психологов. Пожилая элегантно одетая дама. Я сидел перед ней на стуле, фиксированном к полу, руки сомкнуты впереди пластиковыми наручниками, двое тюремщиков держат за плечи, и пять метров до собеседницы. Она спросила, раскаиваюсь ли я. Да, сказал я, раскаиваюсь в том, что заложил эту чертову взрывчатку, хотя запалил ее не я. В том, что сражался против Кратоса, не раскаиваюсь ни в малейшей степени. Она поднялась и направилась к двери.

На последний ужин я заказал стакан воды. Не то что мне хотелось соригинальничать или избавить тюремщиков от лишних трудов по обмыванию моего трупа. Скорее я демонстрировал презрение к тюремной кухне и земным благам. Право, нажираться перед смертью – дурной вкус.

На мероприятие я пригласил Жанну и обоих психологов. Все же они искренно пытались меня спасти. Юля не пришла, а с родителями я простился заранее. Участие в этой трапезе было бы слишком тяжело для них.

Кроме того, присутствовал священник, отец Роже. Для меня честно нашли католика.

Свидетелей набралось столько, что они бросали жребий за места в зале. Остальным процесс транслировали через устройства связи. Одних родственников погибших было около тысячи человек. Несколько месяцев назад в рамках «терапии» Ройтман показывал мне фотографии обезображенных взрывом трупов и фильм о взрыве, снятый с одного из имперских линкоров. Теперь была вторая серия пытки.

– Право, было бы невежливо разочаровать столько людей, – заметил я. – Всем спасибо.

И поднялся из-за стола.

Нас провели в камеру, соседнюю с помещением для казни. Мне оставалось около часа. Я улыбался. Мои спутники пытались шутить, но получалось слишком натянуто и неестественно.

– Не вешайте нос, – сказал я. – В конце концов, я это честно заработал.

– Если бы смертной казни не было, ее бы надо было придумать, – заметил Ройтман, и смысл этой фразы я постиг только годы спустя, когда он начал объяснять мне биохимию того, что со мной происходит. Гормональный фон, который наблюдается перед казнью, можно искусственно скопировать. И человек у вас в руках: кается и рыдает. Жесткий метод, но в блоках, начиная с D, применяют.

Я не рыдал, я смеялся.

– Анри, давайте введем успокоительное, – уговаривал Алексей Тихонович.

– Нет, – сказал я. – Что, плохо выгляжу?

– У всех разная реакция. Или давайте дойдем до биопрограммера, до обычного, будет легче.

– Нет, обойдусь.

Он вздохнул.

– Самое обидное, что вся наша работа коту под хвост, – сказал он. – Угроза смертной казни может привести человека к раскаянию, но ее осуществление перечеркивает результат.

– С христианской точки зрения смертная казнь вообще бессмысленна, – сказал отец Роже. – Если человек раскаялся, убивать его незачем, если же нет – вообще нельзя, надо дать возможность покаяния.

Следующие полчаса я говорил со священником. Жанну и психологов я тоже попросил остаться – ничего нового для них я не сказал.

А потом меня вызвали в экзекуционную камеру. Туда я должен был войти один, не считая тюремщиков.

– Счастливо оставаться, – бросил я моим провожатым.

Меня фиксировали к столу, и дымка на стекле начала рассеиваться. Там за прозрачной стеной я увидел полсотни лиц ненавидящих меня людей.

Мне прочитали приговор.

– Сказать что-нибудь хотите? – спросил начальник Центра.

– Да. Я очень сожалею, что погибли люди, я не хотел этого. Но Тесса должна быть свободной, надеюсь, что мои соратники продолжат мою войну и одержат победу.

– Все? – спросил тюремщик.

– Все. Можете начинать.

Я услышал тихое жужжание биопрограммера и закрыл глаза, собираясь упасть во тьму. Но тьма не наступала. Я был в сознании.

– Месье Вальдо, несколько секунд назад с нами связалась императрица Анастасия Павловна. Она дарует вам отсрочку.

До меня не сразу дошел смысл сказанного. Мне помогли встать. Ноги не слушались, меня шатало, как пьяного.

Психологи и Жанна были в экстазе. Они провожали меня до камеры.

– Отсрочка – это насколько? – осторожно спросил я.

– На год, – весело сказал Литвинов. – Если все будет хорошо – продлят. Сейчас же начнем активно работать, надо будет показать результат.

«А что до сих пор работали не активно?» – поразился я.

Как им удалось убедить меня, что независимость Тесы – идея порочная? Сейчас-то понятно, что порочная, но я уверовал в это восемь лет назад. С чего это вдруг мне показалось столь замечательным жить в большой родной стране и путешествовать, не пересекая лишние границы? Тем более что и возможность путешествий была для меня чисто умозрительной.

Я помню, что все крутилось вокруг того злосчастного дня, когда погибли пассажиры лайнера. Меня упорно тыкали в это носом, как нашкодившего щенка, и сумели убедить сначала в порочности моих методов, а потом и самой цели.

Впрочем, «убедили» – слишком спокойный термин, не отражающий сути происходившего. Управление биохимическими процессами в моем организме, моральные пытки на грани физических, жуткий психологический прессинг. Иногда мне казалось, что я схожу с ума.

Почему я их не возненавидел? Когда два года назад умер Алексей Тихонович, я плакал и все просил Ройтмана подтвердить, что это не из-за меня. У старика пошаливало сердце, на некотором этапе биомодераторы не справляются, ему было слишком много лет. Работа нервная. Общение с представителями рода человеческого вроде меня способно, конечно, довести до инфаркта.

– Успокойся, Анри, ты здесь ни при чем, – сказал Ройтман.

Если что-нибудь случится с Евгением Львовичем, для меня будет удар. Думаю, это часть методики.

После освобождения я был обязан посещать его раз в три месяца, и он принимал всегда дома, наверное, щадя меня. Эти беседы были удовольствием. И сейчас меня колбасит от места, а не от ожидания встречи. Исходя из их профессиональной этики Ройтман не имеет права меня не принять. Если я связался с ним не по расписанию – значит проблемы, обязан принять немедленно, хоть в Центре.

В коридоре послышались шаги. И я осознал, что сижу на полу рядом с дверью с литерой F. Евгений Львович подошел ко мне, улыбнулся:

– Так и знал, что ты здесь.

Подал руку.

– Поднимайся. Извини, что затащил тебя в это место, иначе не мог, у меня дежурство.

– Все в порядке, – сказал я.

Мы идем по полутемному коридору, мимо дверей, помеченных буквами, к началу алфавита.

– Что случилось? – спрашивает он.

Я начинаю рассказывать.

Перед нами тает дверь с литерой А, и мы оказываемся в шлюзе.

– Ох! – говорит Евгений Львович. – Ну мы же договорились книги писать.

В первые месяцы после освобождения я действительно просиживал над «Историей Тессы», которую начал еще в Центре, и был безмерно рад устройству связи и доступу к архивам.

Я развел руками.

– Не смог.

Перед нами растаяла вторая дверь, мы шагнули в коридор блока А и подошли к двери с надписью A3. Ройтман открыл, и мы вошли внутрь.

– До меня хорошие слухи доходили, – заметил он. – Я считал, что император тобой доволен.

– Публично похвалил, приватно к вам отправил.

– Молодец, очень психологически грамотно. Сказал насколько?

– Сказал, что вы мой лечащий врач, вам виднее.

Ройтман прищурился, от глаз разбежались насмешливые морщинки.

– Так и сказал «лечащий врач»?

Я кивнул.

– Да, это большой прогресс. Нам понадобилось три десятка лет, чтобы доказать Анастасии Павловне тот очевидный факт, что если больной не безнадежен, эвтаназия не имеет никакого смысла. Видно, что-то сдвинулось в мире, если прояснение в мозгах наступает даже у императоров.

Я улыбнулся.

Кабинет Евгения Львовича почти такой же, как в блоке F, но присутствуют и некоторые вольности: кресла вместо прикрученных к полу жестких стульев, пара цветов в пластиковых горшках и бонсай на пластиковом же подносе.

– Садись, – сказал он. – Почему же ты не предупредил императора?

– Он бы мне не позволил осуществить этот маневр. Данин мне не доверял, это было видно. Я просто хотел завоевать доверие.

– Угу! Ва-банк, пан или пропал, и победителей не судят! Понятно. Ты ему это объяснил?

– Ну-у…

– И что сказал?

– Пообещал впредь щадить нежные императорские нервы.

– Очень остроумно, – угрюмо сказал Ройтман. – А извиниться ума не хватило?

– Он обещал мне прощение и не дал его.

– Анри, о прощении вообще не заикайся. На это уйдут годы. То, что ты на свободе да еще командуешь флотом – просто блестяще. Девять лет назад мы, помнится, провожали тебя в комнату для эвтаназий.

– Да, я помню, но я стал другим человеком.

– Мы тебя сделали другим человеком, Анри. Но родственники твоих жертв еще живы, и для них ты прежний. Ты – убийца дорогих им людей. И пока они живы, ни один император тебя не простит. Смирись с этим. И радуйся тому, чем обладаешь, это очень много.

Давно Ройтман не говорил со мной так жестко.

– Все? Вопрос исчерпан? – спросил он.

– Да.

– По поводу остального. Ну что я могу сказать? Это не девиация, это акцентуация личности. Мы о ней знали, но не трогали. Необходимости в лечении нет. Но если собираешься служить – будет мешать. Можно слегка подкорректировать.

– Я сам справлюсь?

– Думаю, да. Если хочешь заняться закаливанием воли и упражнениями в смирении. Можно и бросить пить самостоятельно, и с кокаина слезть. Только большинство людей в этом случае обращаются к врачу. Знаешь, сейчас новая профессия появилась – «дизайнер личности». Приходит к такому дизайнеру человек и говорит: «Мне в моем характере не нравится то-то и то-то, подкорректируйте, пожалуйста». Но то, как они это делают: чистой воды кустарщина. Если после эпидемии еще кто-нибудь выживет – открою частную практику и покажу им, как надо работать. Так что пользуйся моментом, пока бесплатно.

Я улыбнулся.

– Вообще-то я при деньгах.

Ройтман засмеялся и замахал руками.

– Да бог с тобой! У тебя неограниченный кредит.

– Спасибо. И сколько это займет времени?

– Значит так. Корректировка будет очень легкая. Я не собираюсь лишать тебя склонности к самостоятельным действиям и резкости суждений. Но прежде, чем заниматься самоуправством и дерзить императору – подумаешь. Устраивает?

– Ну, в общем да. Честно говоря, мне бы хотелось отчитаться перед Даниным.

– Он порадуется уже тому, что ты досюда дошел. Это исключительно для тебя, чтобы впредь не возникало проблем из-за того, что выеденного яйца не стоит.

Я кивнул.

– Тогда трое суток. Найдешь?

– Найду.

– Здесь половина комнат, как всегда, пустует. Так что пошли. Переночуешь здесь.

Мы вышли в коридор.

– Вниз по лестнице и направо – столовая, – сказал Евгений Львович. – Завтрак в девять утра.

Открыл дверь камеры соседней с кабинетом. Она почти такая же, как была у меня в блоке F. Мне стало не по себе.

– Я запирать не буду, естественно, – улыбнулся Ройтман. – Остальные комнаты запираются с восьми вечера до восьми утра. Так что ночами гулять здесь не принято. Но ко мне заходи, чаю попьем.

– А что днем здесь можно ходить по всему блоку? – поразился я.

– Конечно. Это же блок А, а не F.

– Курорт, – сказал я.

– Для местного избалованного населения и это не курорт. Ну все, спокойной ночи.

Утро я провел в приятной компании трех психологов блока A3, завтракая с ними за одним столом в общем обеденном зале.

Тогда меня вызвал Данин.

– Анри, вы где?

– Как где, государь? У Евгения Львовича.

– У Ройтмана?

– Да, Психологический центр, блок A3, ем тюремную яичницу.

– Приятного аппетита. Что он вам прописал?

– Коррекцию акцентуации личности.

– Угу. И сколько это займет?

– Трое суток.

– По-божески. На четвертые вы мне нужны на орбите.

– Да, государь.

Я изложил Ройтману содержание разговора.

– Делаешь успехи, – сказал он. – Ни одной дерзости за минуту.

Даниил Андреевич Данин.

Утром со мной связался Герман.

– Государь, мы нашли убийцу Страдина.

– Допросили? Это точно он?

– Да, без сомнения. Но, похоже, у него проблемы с психическим здоровьем. Он говорит очень странные вещи.

– Покажите специалистам. Материалы допросов – мне.

– Да, конечно.

– Кто он?

– Из нашего ведомства. Эдуард Ветлицкий. Недавно уволен.

– Почему?

– По делу Хазаровского. Это его человек. Личный шпион в СБК.

– Покушение на меня тоже его рук дело?

– Видимо, нет.

– Хорошо, спасибо, работайте.

Материалы допросов пришли ко мне на перстень через десять минут. Признаться, они удивили меня куда меньше, чем Германа Марковича.

В особняке Анастасии Павловны окна плотно закрыты, работают кондиционеры. На улице душно и влажно, близится сезон ураганов.

Против обыкновения она встречает меня в дверях.

– Как ты вовремя, Даня! Я и сама хотела тебя позвать. Ты сегодня вечером не занят?

– Не фатально занят, – говорю я.

Она кивнула.

– Я ухожу в храм.

Это должно было случиться, это неумолимо приближалось, но все равно, как гром среди ясного неба. Я уже не могу говорить о том, зачем пришел сюда.

– Я и так задержалась, – сказала она. – Пора было уже на прошлой неделе. Я ждала только тебя. Ну, ты меня проводишь?

– Анастасия Павловна, вы уверены, что храм необходим?

– Прости старухе ее легковерие. Я боюсь исчезнуть. Религия метаморфов дает надежду. Даня, ты уже понял, что у нас новая религия?

– Да. Теосизм-метаморфизм, – я усмехнулся. – Вы же говорили, что храм убивает то существо, которое рождается в нас.

– Может быть, и так, это мое предположение. Возможно, этого монстра стоит убить. А вдруг храм выпускает его на свободу?

– И где они?

– Тебе не кажется, что на планете многовато цертисов?

– Кажется. На Дарте еще больше.

– Вот именно, – заметила она.

Я вспомнил о детях Дарта, которым в образе цертисов являлись их родители. Впрочем, в прежние времена детям являлась и Богоматерь.

– У метаморфов есть представление о трех преображениях, – сказала императрица. – Первое то, что мы называем заражением Т-синдромом и его ранними проявлениями: сила, могущество, способность подчинять людей и иногда дар предвидения. Это открытие низших чакр. Второе преображение – открытие высших чакр. Для этого нужен либо цертис, либо обмен кровью в храме с тем, у кого верхние чакры уже открыты. Есть люди, способные сами пройти второе преображение, но это редкость. Если второго преображения не произошло, то Т-синдром оканчивается исчезновением. Третье преображение происходит в храме, и оно же называется уходом. Человек становится цертисом. Так они говорят.

– Вы в это верите, Анастасия Павловна?

– Мне хотелось бы верить.

– А что будет, если не пойти в храм? – спросил я.

Она пожала плечами.

– Не знаю. Боюсь, что никто не знает. Даня, я думаю, ты уйдешь не сразу после меня. У тебя еще будет время… Если все случится так, как они говорят, я приду к тебе. Тогда обещай мне, что ты дашь людям выбор. Пусть любой, кто захочет уйти, сможет ввести себе код, чтобы начать преображение, стар он или просто устал и более не видит смысла жить человеком. Пусть станет цертисом.

– Хорошо, обещаю, – сказал я.

По договору с метаморфами я должен был освободить арестованных членов Огненного Братства и открыть храм в Кириополе. Первое условие я выполнил сразу, со вторым медлил до зимы. Но все же открыл: храма на Ихтусе катастрофически не хватало. Так что теперь нет необходимости лететь в пустыню.

Сумерки, алое зарево заката, свечение имперских хризантем. Анастасия Павловна опирается на мою руку, мы входим в нижний зал, охрана остается за дверьми. Наверное, они гадают, что за пожилую даму император провожает в храм.

– Ну, командуй, Даня, – говорит она. – Я здесь в первый раз.

Она в черном камзоле и белой блузе, темные с проседью волосы собраны в косу, мне кажется, что ее украшает седина.

– Нужно встать на колени, – говорю я. – И коснуться ладонями прозрачной трубки на полу.

Она повторяет мои движения, запястья охватывают пластиковые браслеты.

– Анастасия Павловна, можно вам задать один вопрос?

– Задавай, задавай, Даня. Затем мы и здесь. Я думаю, ты сегодня услышишь много нового, прежде чем я улечу серебристой струйкой в небо Кратоса.

– Герман Маркович Митте доложил мне, что найден убийца Страдина. Я изучил материалы его допросов…

– Угу, Эдуард Ветлицкий. Будь милосерден к этому мальчику, Даня. Это не его вина. Он выполнял мою волю.

– Анастасия Павловна, не стоило спасать меня таким образом.

– Дело не только в твоем спасении, Даня. Все началось больше года назад, когда я узнала, что у меня Т-синдром. Я должна была найти себе достойного преемника. Никого из придворных и министров я не хотела. Нужен был новый человек, молодой, умный, инициативный, уже себя проявивший, но еще ничем не запятнанный. Ты сразу оказался в числе главных претендентов. У меня был полный набор твоих психологических тестов, характеристики, биография, результаты тестов на интеллект. Я знала тебя лучше родной мамы. Что же ты так подвел меня? Где ты подцепил Т-синдром, Даня?

Я пожал плечами.

– Извините, Анастасия Павловна.

Мы поднимаемся с уровня на уровень, с круга на круг и обмениваемся кровью, а она продолжает свой рассказ.

– Но передать власть непосредственно тебе я не могла. Тебя надо было ввести в курс дела, познакомить с хитросплетением дворцовых интриг, научить науке власти. Иначе бы ты не удержался. На роль наставника я избрала Хазаровского. Кандидатура прекрасная, за исключением одного обстоятельства: неабсолютной честности. Я слишком сомневалась в том, что он будет терпеть навязанного преемника и исполнит обещание передать тебе власть. И тогда я подумала о Психологическом центре. Я никогда бы не решилась убить Лео, наверное, все же любила его, да и к тому же он куда меньшая сволочь, чем Страдин. А Психологический центр – это не смертельно, хотя и неприятно. Я видела работу наших психологов на примере Анри Вальдо. Я беседовала с ним перед тем, как выпустить на свободу. Впечатляет. К тому же у нас любят преследуемых. Лео не все принимали, а тут такая реклама: по всем сетевым каналам его лицо.

Я подумал, что Хазаровский вряд ли бы добровольно согласился на столь дорогой пиар.

– Об амбициях Страдина и его планах переворота я была прекрасно осведомлена, а компромат на Лео он собирал уже лет пять, – сказала императрица. – Мне осталось лишь несколько расчистить ему дорогу и уйти в нужный момент. Он и понятия не имел, что выполняет мою волю, ни когда составлял подложное завещание и захватывал власть, ни когда арестовывал Хазаровского. Он не подозревал, что в этом спектакле ему отведена роль жертвенного барана. Делать власть Страдина легитимной я не собиралась, после Психологического центра императором должен был стать Хазаровский. Евгений Львович Ройтман заверил меня, что эта работа на пару месяцев.

– Ройтман был в курсе интриги! – поразился я.

– Конечно, – она улыбнулась. – Но Страдин смог внести в мой сценарий некоторые коррективы, которые, правда, все равно не пошли ему впрок. Он решил убить Лео и уничтожить тебя. Это не входило в мои планы, и я вынуждена была действовать. Первая попытка казнить тебя провалилась из-за преданности твоих людей, твоей находчивости и огласке в столице. Страдин был вынужден на время отказаться от этой идеи. Но только на время. Он собирался предпринять вторую. Уходя, я сделала небольшую пластическую операцию: чуть изменила форму глаз и губ. Это можно легко исправить гримом. Так я явилась в дом Эдуарда Ветлицкого, окруженная золотым сиянием Манипуры, и приказала ему убить императора. Эдика я знала еще мальчиком, и он меня прекрасно помнил. Он всегда был чересчур впечатлителен, ему надо было стать художником, а не службистом. Не будь с ним слишком строг. Да, конечно, Психологический центр, но не более того. Может быть, там он наконец начнет писать картины.

Я кивнул.

– Обещаю, Анастасия Павловна. Ну вы смогли меня удивить. Еще немного, и я решу, что тессианских террористов, взорвавших «Святую Екатерину», нанял лично Страдин.

– А ты уверен, что это не так? – улыбается императрица.

– Я не верю в унтер-офицерскую вдову, которая сама себя высекла.

– А ты проверь.

Проверять я не стану. Даже если это так, я не мщу мертвецам.

– А кто стрелял в меня, Анастасия Павловна?

– Ты уверен, что в тебя, Даня? Ведь вас было двое: ты и Лео.

– Нас трудно спутать.

– Ты так думаешь? Вы почти одного роста: Лео чуть выше, ты чуть шире в плечах, оба темноволосы. Представь себе: густые сумерки, ярко освещенные окна дворца и вы на их фоне. Видны только силуэты: ни черт лица, ни цвета глаз не разглядеть. К тому же ты стоишь спиной к убийце, опершись на балюстраду балкона, и обиженный Лео тоже повернулся и собрался уходить. Ну и как тут понять, в кого стреляешь?

– Ну, может быть.

– Кстати, еще один аргумент в пользу моей версии: стреляли из допотопного огнестрельного оружия, не иначе из чьей-нибудь коллекции. Думаю, потому, что убийца был прекрасно осведомлен, что пули не повредят тебе, зато убьют Лео.

– С таким же успехом можно было использовать биопрограммер.

– Биопрограммер слишком серьезный намек на СБК. Огнестрельное оружие намекает скорее на непрофессионала, возможно, маньяка. Тебе не кажется, что это попытка навести на ложный след?

– Вы думаете, что здесь замешана СБК, Анастасия Павловна?

– Они терпеть не могут Лео. Твоя власть ненадолго, возможно, они надеялись, что ты найдешь другого преемника. В общем, об этом эпизоде спроси-ка ты своего Германа.

Мы уже в синем зале, Анастасия Павловна бледна, почти как светящиеся стены. Я до сих пор не знаю, в чем причина подступающей дурноты: обмен кровью или близость Иглы Тракля.

– Позаботься о моей внучке, – говорит императрица.

– Внучатой племяннице, – машинально поправляю я.

– Дотошный ты парень, – улыбается она. – Молодец. Так и надо. Юля помогала мне в моей нелегальной жизни и была одним из каналов связи с миром живых. Как только я узнала о катастрофе «Святой Екатерины», я послала на Скит Юлю, чтобы она разыскала тебя, если ты жив.

– Она очень убедительно играла, – заметил я.

– Ты зря бледнеешь. Кое-что ей не приходилось играть. Она действительно влюбилась. Всего-то второй раз в жизни. Я была рада за нее. Надеялась, что наконец-то девочке повезло. За помощь я обещала ей две вещи: восстановление социального статуса для нее и прощение Анри Вальдо. С первым ты прекрасно справился, а вот второе… Я его выпустила на свободу, но простить рука не поднялась.

– Юля его еще любит? – спросил я.

Она усмехнулась.

– Успокойся, он тебе не соперник. Думаю, она просила за него ради сына. Чтобы над Артуром не висела вина отца. Понятно, что юридически Артур не имеет никакого отношения к преступлениям Анри Вальдо, но все мы обременены предрассудками. Прости Анри, он неплохо послужил тебе.

– Он адмирал.

– Адмирал с неотмененным смертным приговором! Даня, по-моему, это первый случай в истории. Ты мне объясни, в чем причина: ты хочешь удержать Анри от предательства или это чисто моральное?

– Не удержу. Если он уйдет к махдийцам, что им наш приговор? А еще один такой же ему без проблем вынесут, заочно. Мне было бы спокойнее его простить. Неотмененный приговор – скорее стимул к побегу, чем к верности. Но не могу. Так что чисто моральное, Анастасия Павловна.

– Он не взрывал тот корабль.

– Знаю. Но если один облил дом бензином, а другой случайно бросил сигарету, кто из них поджигатель?

Анастасия Павловна вздохнула.

– Ему было тогда двадцать шесть лет.

– Вполне разумный возраст.

– Да для меня и твой теперешний возраст, Даня, только условно разумный.

Мы на последнем уровне, в широкие окна светят звезды.

– Я обещаю его простить в своем завещании, – сказал я.

– Ну, хоть так.

Она касается Иглы Тракля, гладкой, отполированной до блеска, отражающей звезды.

– Прощай, Даня, – говорит она. – Удачи тебе!

Дезинтеграция проходит быстро и почти без судорог, серебряное сияние охватывает Иглу Тракля и утекает по ней ввысь.

Я возвращаюсь один, за мной закрываются двери храма, телохранители встречают в саду.

Через три дня Алисию Штефански отпели по католическому обряду в кафедральном костеле Кратоса. Почти год назад в соборе напротив по православному обряду отпели императрицу Анастасию Павловну. Думаю, она посмеивается, глядя с небес. Я надеюсь, что достойные правители попадают в рай, несмотря на все грехи и слабости.

Раннее утро. Я сижу в глубоком кресле в своем кабинете и составляю завещание. Пока это наброски, которые остаются в памяти перстня связи. Потом надо будет все отредактировать, заверить, перенести на специальную бумагу.

За окном черное небо, близится ураган. По всему Кратосу сейчас закрывают окна и включают кондиционеры. К ураганам мы привычны, здания построены с учетом такой возможности, ураган в осеннем Кириополе все равно что снег на Дарте.

Я продержался больше года. До рекорда Анастасии Павловны мне далеко, но она почти не использовала Силу. С моей бурной жизнью было трудно рассчитывать и на год.

Я уйду в храм. Да, конечно, я уйду в храм, несмотря на то, что слабо верю в постулаты новой религии. Но я не могу отнимать у людей надежду.

Черное небо разрезает ветвистая молния, освещая деревья в саду, кое-где с желтыми листьями. Успеет ли мой сегодняшний собеседник? Самое неприятное в ураганах – паралич воздушного транспорта.

«Поручаю также Леониду Хазаровскому позаботиться о моем пасынке Артуре Вальдо-Бронте и моей вдове Юлии Бронте, внучатой племяннице императрицы Анастасии Павловны, пока они не уйдут в храм…».

Я начну, конечно, не с этого, в официальном документе первым будет вопрос о власти, а о Юле и Артуре где-нибудь в конце.

«Заботу о приемных детях Винсенте и Далии поручаю моим родителям Людмиле и Андрею Даниным…».

На перстень связи упало сообщение о прибытии генерала Митте. Ну, слава богу!

Через пару минут мне доложили, что он ждет у дверей кабинета. Я велел ему войти.

Нам предстоит жесткий разговор. Внимательно смотрю на Германа, вытянувшегося передо мной, как рядовой перед полковником.

– Чем могу служить, государь? – спрашивает он.

У меня нет ни малейшего желания предложить ему сесть.

– Герман Маркович, вы нашли того, кто стрелял в меня?

– Сожалею, государь, но мы ищем.

– Проведите внутреннее расследование.

– СБК не замешана в этом инциденте.

– Вы уверены?

– Абсолютно, государь.

– Герман, вы же были на том банкете.

– Государь, вы хотите сказать, что я взял старинную винтовку с инфракрасным прицелом, залез на дерево в саду и стрелял в вас?

– Не вы, Герман. Вы были не один. У вашего спутника было слишком знакомое лицо, я долго не мог вспомнить, где же я его видел. Наконец, понял. Тесса, маленькое летнее кафе… Он ваш агент, один из тех, что сопровождал вас на Тессе, и которому еще тогда вы поручили убить меня, если я стану опасен. Это штатный убийца на службе СБК.

– Разрешите мне сесть, государь.

– Садитесь.

Он опустился на стул, второго кресла в кабинете не предусмотрено, вытер пот со лба тыльной стороной кисти.

– Герман Маркович, как насчет допросного кольца? – поинтересовался я и выложил на столик между нами простое кольцо с изображением феникса.

– Без этого можно обойтись, государь, – сказал он. – Стреляли не в вас.

– Я внимательно слушаю.

– Даниил Андреевич, Хазаровский не годится для власти.

Хочешь узнать истину, спроси у Анастасии Павловны.

– Он прекрасный финансист, не спорю, – продолжил Герман. – Так сделайте его министром финансов, но император из него никакой. Он психологически непригоден. Над ним обязательно должен кто-то быть.

– Это причина для убийства?

Герман молчит.

– Герман Маркович, завтра на моем перстне должно быть заявление о вашей отставке, это все, что я могу для вас сделать. Идите!

Он встал, повернулся спиной. И уже не успел увидеть, как посинели мои руки. И, наверное, поплыли их очертания, потому что все поплыло перед глазами. Так плохо мне не было даже во время маневра Анри Вальдо.

За окном уже бушует ураган, сверкают без конца синие молнии.

Я приказал принести воды, пью понемногу из бокала. Надо торопиться с завещанием. Я уже не ем, практически не сплю, и меня не тошнит во время приступов. И сами приступы стали другими, не такими острыми, как вначале, размытыми, как черты лица. Это значит скоро.

«Хазаровский Леонид Аркадьевич должен быть назначен регентом империи. В течение десяти лет он должен найти себе преемника среди талантливых молодых людей и обучить его. После чего отречься от власти…».

В углу комнаты разгорается серебристый свет. Поворачиваюсь: цертисы.

Три светящихся шара растут и вытягиваются в фигуры. Я не сразу узнаю их. Первая шагает ко мне. Черты разгладились, волосы распущены, вместо камзола свободные одежды. Наверное, так выглядела императрица Анастасия Павловна лет сто назад.

– Здравствуй, Даня, – раздается в моей голове. – Это я. Не узнаешь? Я обещала вернуться, и я пришла.

– Анастасия Павловна?

Она улыбается.

– Теперь меня зовут Анастасис.

Она подходит, кладет мне руки на плечо, одну на другую. И мне кажется, что через эти ладони я утеку в небо, останется один серебряный дым.

– Анастасия Павловна, мне надо дописать завещание, я не закончил.

– Ты не успеешь, Даниэль, – это голос второй цертис.

Я узнаю ее, та самая, что сливалась то со мной, то с Юлей. Моя цертис. Однажды она назвала мне свое имя: Изис.

– Вы пришли за мной? – спросил я.

– Не совсем, – сказала Анастасия Павловна. – Но когда распадается тело, завеса падает. Мы видим будущее дальше, чем ты. А Изис еще дальше. Она из той древней расы, что занесли на землю семена жизни и потом долго жили бок о бок с людьми, почитаемые как боги. У них больше нет плоти, потому что они прошли свою точку «омега». Говорят, люди поторопились. Человечество не готово к переходу.

– Изис, скажи мне, цертис может вызвать Т-синдром? – спросил я.

– Может. Но мы очень редко это делаем. Только когда хотим поднять до себя человека, который уже готов к этому. Как ты. Мы могли бы и подождать, сто, двести лет. Ты успел бы стать величайшим императором Кратоса. Но в твоей судьбе намечался губительный поворот. Тебя надо было спасать. И мы поторопились. Помнишь то сияние, что ты видел, стоя привязанным к дереву на плато Светлояра и готовясь к смерти?

Я кивнул.

– Ты видел меня. Это было твое первое слияние. Только благодаря мне ты смог выжить в отсеках гибнущего корабля, практически лишенных кислорода, и дойти до челнока. Но цертис не может не оставить следов. Тогда же началось твое преображение. Я позаботилась о том, чтобы ты миновал его первую стадию и сразу мог работать с высшими энергиями.

– Если бы не ты, я бы не заболел?

Она улыбнулась.

– Во-первых, не успел. Ты бы погиб вместе с линкором «Святая Екатерина». Но я понимаю, о чем ты. Да, ты мог избежать заражения. Твои родители здоровы. Т-синдром отчасти наследственное явление.

– Наследственное? Значит, дети Дарта тоже заражены?

– Многие, да. Но код не активизируется до пятнадцати лет, у них еще есть время.

– В чем же его причина? Кто придумал этот чертов код, если не цертисы?

Тогда она отошла в сторону, и я смог разглядеть третьего цертиса, дотоле скрытого сиянием Изис.

Это юноша с непокорными вьющимися волосами и тонкими чертами лица. Я сначала не узнал его. Он усмехнулся. Черты лица поплыли, состарились, появилась узкая бородка.

– Федор Тракль! – изумленно воскликнул я.

– Да, именно. Код написал я более ста лет назад. Он был вшит еще в первые модели биомодераторов, к изобретению которых я приложил руку. Тогда биомодераторы могли позволить себе только представители аристократии, по ним и пришелся первый удар Т-синдрома. Многие годы программа спала, и ее никто не замечал. Единственной ее задачей на первом этапе было переписывать и переписывать себя на все новые носители и проникнуть в кровь максимального количества людей. Программа передавалась по наследству от матери к ребенку вместе с биомодераторами. Модели последних усовершенствовались, и, в конце концов, коды были полностью переписаны, но мое детище уже обосновалось в Сети, и устройства связи воспринимали его как обломок старого кода и долгое время пропускали беспрепятственно. Потом запретили все старые коды, но было уже поздно. Правда, в результате все началось с периферийных планет, где контроль был послабее, старые коды вымарывались позже и не так эффективно, как на Кратосе. В результате там они просуществовали подольше. И дольше всего на Дарте. Именно там критическая масса впервые была достигнута. Моя программа постоянно запрашивала другие биомодераторы и оценивала процент зараженных. Когда он превысил некоторое число, программа начала активизироваться. Не обошлось без сбоев и ошибок в оценке процента. Отсюда отдельные случаи Т-синдрома двадцатилетней давности.

– Вы хотели уничтожить человечество?

– Честно говоря, я никогда не испытывал особых восторгов по поводу этой разновидности обезьяны, – усмехнулся Тракль. – Человек слишком несовершенное создание: слишком уязвимое, короткоживущее, ленивое, склонное активизировать в своем примитивном мозгу биохимические процессы, связанные с получением наслаждения, а не думать и создавать новое. Да и мыслит оно чудовищно медленно, если вообще мыслит. Плоть и кровь не лучший носитель для интеллекта. В плазме все процессы идут куда быстрее, чем в сером веществе. Мы многое смогли сделать на пути совершенствования человека: генетические операции продлили жизнь, биомодераторы практически избавили от болезней, но сущность человека не смогли изменить. Нет, я не хотел гибели человечества. Не так жестоко. Я хотел его изменить. Долго не понимал как. Разумная плазма казалась мне чисто умозрительной идеей, пока я не встретил цертиса и сам не поверил, что это возможно. И тогда я создал код, который должен был преобразовать человека в мыслящую плазму.

– Почему же первый этап преображения часто приводит к смерти? Или это не бесследное уничтожение?

– Это бесследное уничтожение, – сказал Тракль. – Не все готовы к переходу. Измененные люди должны были завоевать мир и заставить измениться тех, кто избежал заражения. Увы, работа с высшими энергиями и агрессивность плохо совместимы. Я был максималистом, я хотел непременно изменить все человечество. Метаморфы должны были выполнить свою миссию и перейти на второй этап преображения. Это получалось далеко не всегда. Первый вариант кода был несовершенен. Но я узнал об этом только став цертисом. У меня не было другой возможности поставить эксперимент. Подопытными кроликами меня не обеспечили, а проверка кода на себе была равносильна самоубийству. Поэтому я ввел себе код, только когда решил, что мои дела на земле закончены. В его работе было много неожиданностей. Я не думал, что это будет так мучительно и займет почти год. Я пытался пропагандировать результаты, и меня сочли сумасшедшим. Но процесс было уже не остановить.

– Первый вариант кода? – спросил я. – Значит, был и второй?

– Конечно. Именно его вводили под видом регистрации на Дарте. Но и он был несовершенен, среди жителей планеты было много смертей. На Тессе был уже третий вариант кода.

– А Огненное Братство?

– Это были первые объединения измененных людей. На мой взгляд, чересчур мистические. Но я дал им коды. Обмен кровью служит той же цели: перекодировать биомодераторы и обеспечить второй этап преображения.

– А зачем нужна Игла Тракля в верхнем зале храма?

– Серая Игла выполняет там свою истинную миссию. Я ведь задумал ее не как оружие, это всего лишь побочный эффект, возникающий на большой мощности, который только и додумались использовать на Кратосе. Серая Игла управляет последним этапом дезинтеграции, аккумулирует образовавшуюся плазму и не дает ей распасться.

– Значит, тот, кто не успел вовремя уйти в храм, исчезнет?

– Скорее всего исчезнет.

– Мне пора?

– Пожалуй.

Я обернулся к той, что стояла за моим креслом, положив мне руки на плечо. Я накрыл их своей ладонью.

– Анастасия Павловна, я выполню свое обещание. Я дам человечеству выбор. Пусть каждый, кто захочет, сможет ввести себе код и стать цертисом.

– Нам это будет тяжело, – заметила Изис. – Принимать столько существ, обретших тело цертиса, но далеких от истинного совершенства.

Но я уже передавал на перстень связи: «Повелеваю, чтобы каждый совершеннолетний гражданин империи имел право ввести себе код Т-синдрома, когда пожелает, и избрать судьбу цертиса. Коды должны быть доступны».

Я вспоминаю о человеке, которого до сих пор не упомянул в моем завещании: «Анри Вальдо…».

Рука императрицы тает под моей ладонью. Они исчезают, стягиваясь в шары и бледнея.

– Разве вы не проводите меня в храм? – спрашиваю я.

И еще успеваю услышать. Словно эхо.

– У тебя будет провожатый, Даня.

И в мозг врывается громкий, как набат, и требовательный сигнал кольца связи. Меня вызывает Юля.

– Артуру плохо! – кричит она. – Сделай же что-нибудь.

– Ждите.

Я несусь по коридору, шокируя охрану и приводя в замешательство слуг. Слава богу, до апартаментов Юли недалеко. Врываюсь к ней.

Артур полулежит в кресле, он бледен, черты лица плывут, на руках синие пятна.

Я подхожу, кладу ему руку на плечо.

Неужели так быстро! Он почти не пользовался Силой. Но кто, кроме Федора Тракля, знает, как работает тессианский код? Этот «благодетель» человечества жаловался на медлительность первого варианта. Неужто не усовершенствовал? Большинство метаморфов, освобожденных мною из тессианской тюрьмы, уже ушли в храм. И сама Тесса стремительно пустеет. Еще немного, и там будет та же ситуация, что на Дарте, и нам придется усыновлять тессианских детей.

Я совершенно четко понимаю, что это последний приступ, и Юля тоже понимает это.

– Артур, – говорю я. – Мы сейчас полетим в храм.

И ловлю отчаянный взгляд Юли.

Отвожу глаза.

Артур молча дает мне руку, я помогаю ему встать.

Юля летит с нами.

Мы выходим в сад. Ураган прошел, унесся дальше на север. Воздух пахнет озоном, на пожелтевших листьях висят капли дождя и переливаются на солнце. Серебристые паутинки тянутся между ветвями. Вот, надо же, завезли пауков! Я зачем-то вспоминаю, что паук – символ Кали, богини материи и смерти.

Мы садимся на переднее сиденье, сзади – охрана. Ловлю себя на мысли, что трем метаморфам на последней стадии Т-синдрома телохранители совершенно ни к чему.

Около десяти утра. Небо девственно голубое, только далеко на севере чернеет туча слабеющего урагана. Мир кажется невообразимо, щемяще прекрасным.

– Я умру? – спрашивает Артур.

Как-то по-взрослому спрашивает, не как испуганный ребенок, как юноша, который хочет знать истину, как бы горька она ни была.

Юля плачет, слезы беззвучно стекают по бледным щекам. И плывут черты. Подожди, любимая, я не провожу вас двоих. Подожди хотя бы до заката!

– Ты не умрешь, – говорю я. – Ты станешь цертисом.

– Вы в это верите, Даниил Андреевич?

– Я знаю.

Мы в храме, Юля остается за дверьми, ей незачем смотреть на это, ее глаза просят меня о невозможном.

Надо ли нам обмениваться кровью? Артур заразился на Тессе, значит, скорее всего, у него пробиты верхние чакры. Зачем нам этот дурацкий ритуал? Действительно важна только Игла Тракля. Успеем ли?

Я решил, пусть все идет, как обычно. Так спокойнее.

Мы обмениваемся кровью, и я вливаю в него энергию, так же, как когда-то в Анатоля, так же, как в раненого Германа, как в Бхишму. Уже после первого зала я понимаю: дойдем. Артур идет без моей помощи, даже не опираясь на руку, зато мои шаги тяжелы. Значит, так держать.

В зеленом зале Анахаты я понимаю, что его приступ закончился. Зато у меня дрожат и синеют руки. Можно ли повернуть время вспять? Замедлить можно. Я уже делал это в сражениях с метаморфами.

Артур взлетает на следующий уровень, он улыбается, ему не страшно.

– Дай мне руку, Артур, – прошу я. – Помоги мне.

Императрица говорила, что с распадом тела исчезает завеса между прошлым и будущим. Да, кажется, это так. Я иду увереннее, я уже знаю, что случится. Мои усилия больше не интуитивны, я знаю, что делаю.

– Артур, слушайся меня, делай только то, что я скажу, что бы тебе ни говорили о храме.

Он кивает.

– Хорошо, Даниил Андреевич.

Он ведь тоже видит будущее. Он понял? Или слишком много сил уходит на борьбу со страхом и попытки держаться достойно?

Мы на верхнем ярусе. Яркий дневной свет бьет в окна. Я здесь впервые днем, все, кого я провожал, уходили ночью. Таков обычай.

– Не трогай Иглу, – говорю я. – Сейчас ты спустишься вниз и выйдешь из храма. Как только проводишь меня.

Я держу его руку, он не успевает ничего понять, я уже касаюсь ладонью острия Иглы Тракля.

– Возьми кольцо и передай Хазаровскому, там наброски завещания, – успеваю сказать я, прежде чем меня заливает боль.

Наверное, так себя чувствует человек, когда с него живьем сдирают кожу. Я не успел закричать. Это быстро. Боль ушла, и пол зала начал стремительно падать вниз. На миг все исчезло, а потом я увидел далеко внизу залитый солнцем Кириополь. Прямо подо мной сияет шпиль храма, и имперские хризантемы колышутся под ветром где-то далеко внизу. Увидел? Так мог бы видеть человек, если бы все его тело покрылось глазами. Тысяча граней мира! Границы зрения расширились, за видимым диапазоном вспыхнули новые цвета.

Я растянулся по небу серебряным дымком, который так ужасал меня еще год назад и казался знаком гибели цивилизации. Поднялся выше и наконец собрался в шар. То существо, что росло во мне под человеческой оболочкой, вырвалось на свободу. Я сам стал этим существом.

И тогда я встретил других.

Стая цертисов парит высоко над землей. Для узнавания не нужно человеческое обличье. Но и имена не отражают сути. Старый друг Саша Прилепко, императрица Анастасия Павловна, гений и убийца Федор Тракль. Здесь другие звуки и другие имена, недоступные бессильной человеческой речи.

ЭПИЛОГ.

Артур Вальдо-Бронте.

Я вышел из храма, по щекам текут слезы, в кулаке – императорское кольцо. Мама обняла меня, расплакалась.

– Артур? А Даня?

– Он ушел. Вот, велел передать Хазаровскому.

Я раскрыл ладонь, золотой феникс сверкнул на рубине.

– Он на Дарте, – сказала Джульетта.

– Я свяжусь с ним.

Интересно, что бы сделал с кольцом Даниил Андреевич, не имея на него никакого законного права? Наверное, носил бы на цепочке, как Фродо.

Что бы сделал с кольцом мой отец? Надел. Смеясь, презирая, глядя на солнце сквозь безделушку, означающую власть над пятью мирами.

– А что, Джульетта, были в истории шестнадцатилетние императоры?

Она с ужасом, удивлением и восторгом посмотрела на меня. Как только сочетаются столь разные чувства?

– Джульетта, ты очень красивая, – сказал я.

Я надел кольцо, полюбовался им на руке.

В мозг ворвался вихрь информации, я сел на ступени храма.

– Что с тобой? – спросила мама.

– Ничего.

Я узнал детали завещания императора.

Хазаровский отозвался сразу.

– Да, государь?

– Леонид Аркадьевич, император ушел в храм.

– Когда?

– Только что. Возвращайтесь.

– У тебя кольцо?

– Оно предназначено вам. Не пропадет.

– Спасибо, Артур. Ждите. Предупреди отца.

А то я сам не догадался!

– Привет, папа. Даниил Андреевич ушел в храм. Кольцо у меня.

– Это предложение?

Народ Кратоса никогда не примет в качестве императора бывшего тессианского сепаратиста. Что нам останется? Вернуться на Тессу, где Анри Вальдо станет вольным президентом вольной республики? Купить независимость за императорский символ? Может быть, и купим, только что с ней делать? Кем править: цертисами и детьми? И остаться при этом без поддержки метрополии.

Мой отец понимает это не хуже меня.

– Вряд ли, – говорю я. – Я предупредил Хазаровского.

– Встречу, – усмехается он. – И провожу до Кратоса. Все-таки соотечественник.

Власть автоматически перешла к Лео как принцу империи.

Я носил кольцо двое суток, пока оно не легло на узкую ладонь Хазаровского. Я заметил, что он снял все остальные перстни, которыми любил унизывать пальцы. На рояле играть такими руками.

– Это кольцо лучше смотрится в одиночестве, – сказал он.

За эти двое суток я узнал много нового, честно говоря, не предназначенного для меня, так что ждал Леонида Аркадьевича с некоторым внутренним трепетом. Но он не упрекнул меня, только попросил «особенно не болтать».

Меня осмотрела Людмила Георгиевна. Я так и не понял, имею ли я право называть ее бабушкой, но она явно приняла эту роль. Результаты удивительные. Течение Т-синдрома остановлено. Идет восстановление организма.

Она не понимает, как Даниил Андреевич этого добился, но сдвиг произошел сразу после нашего визита в храм.

– Но вряд ли ты выздоровеешь окончательно, – грустно сказала она. – Все очень далеко зашло.

Я пожал плечами.

– Ну подумаешь, стану цертисом.

– Я должна тебя предупредить, что возможна внезапная дезинтеграция. Если почувствуешь себя хуже – сразу ко мне.

Я кивнул.

А через неделю ушла в храм моя мама. Она очень боялась: не за себя, за меня. Я провожал ее, и она считала, что обряд может снова ускорить течение Т-синдрома. Но я настоял. В общем-то ее больше некому было проводить.

Ее опасения не оправдались, мне становится все лучше.

Она ушла днем, как отчим. Спустившись вниз, я сел на ступени храма, сорвал белую императорскую хризантему и долго крутил в руках, глядя на серебристый дымок над шпилем.

– Прощай, Джульетта!

Наконец я поднялся на ноги. На ступенях остались оборванные белые лепестки.

Примечания.

1.

Стихи Элмера Ричарда Транка.

2.

Искаженная цитата из Михаила Щербакова. В оригинале: «И станет воздух голубым от нашей крови голубой».