Глава 14. Прощание.

Бой продолжался недолго. Бандиты удрали, оставив убитых. Одинокие их лошади метались по полю. Красноармейцы ловили лошадей, расседлывали и по мосткам загоняли в вагоны. Бойцы быстро восстановили путь, и поезд двинулся дальше.

В Бахмаче классный вагон отцепили от эшелона для дальнейшей отправки в Москву. Эшелон же сегодня должен был уйти на фронт.

Перед отходом эшелона Полевой позвал Мишу. Они уселись в тени пакгауза: Миша — на земле, Полевой — на пустом ящике. Они сидели молча. Каждый думал о своем, а может быть, они думали об одном и том же. Потом Полевой поднял голову, улыбнулся Мише и сказал:

— Ну, Михаил Григорьевич, что скажешь на прощанье?

Миша ничего не отвечал, только прятал глаза.

— Да, — сказал Полевой, — пришла нам пора расставаться, Мишка. Не знаю, свидимся или нет, так вот, смотри…

Он вынул кортик и держал его на левой ладони. Кортик был все такой же, с побуревшей рукояткой и бронзовой змейкой.

Продолжая держать кортик в левой руке, Полевой правой повернул рукоятку в ту сторону, куда смотрела голова змеи. Рукоятка вращалась по спирали змеиного тела и вывернулась совсем.

Полевой отъединил от рукоятки змейку и вытянул стержень. Он представлял собой свернутую трубкой тончайшую металлическую пластинку, испещренную непонятными знаками: точками, черточками, кружками.

— Знаешь, что это такое? — спросил Полевой.

— Шифр, — неуверенно проговорил Миша и вопросительно посмотрел на Полевого.

— Правильно, — подтвердил Полевой, — шифр. Только ключ от этого шифра в ножнах, а ножны у Никитского. Понял теперь, почему ему кортик нужен?

Миша утвердительно кивнул головой.

Полевой вставил на место пластинку, завинтил рукоятку и сказал:

— Человека из-за этого кортика убили — значит, и тайна в нем какая-то есть. Имел я думку ту тайну открыть, да время не то… — Он вздохнул. — И таскать его за собой больше нельзя. Никто судьбы своей не знает, тем более— война… Так вот, бери… — Он протянул Мише кортик.— Бери, — повторил Полевой. — Вернусь с фронта, займусь этим кортиком, а не вернусь… — Он поднял голову, лукаво подмигнул Мише: — Не вернусь — значит, вот память обо мне останется.

Миша взял кортик.

— Что же ты молчишь? — спросил Полевой. — Может быть, боишься?

— Нет, — ответил Миша, — чего мне бояться?

— Главное, — сказал Полевой, — не болтай зря. Особенно,— он посмотрел на Мишу,— одного человека берегись.

— Никитского?

— Никитский на тебя и не подумает. Да и где увидишь ты его! Есть еще один человек. Не нашел я его здесь. Но он тоже ревский. Может, какой случай вас и столкнет… так что его и остерегайся.

— Кто же это?

Полевой снова посмотрел на Мишу:

— Вот этого человека остерегайся и виду не подавай. Фамилия его Филин.

— Филин… — задумчиво повторил Миша. — У нас во дворе тоже Филин живет.

— Как его имя, отчество?

— Не знаю. Я его сына знаю — Борьку. Его ребята «жилой» зовут.

Полевой засмеялся:

— Жила… А он из Ревска, этот самый Филин?

— Не знаю.

Полевой задумался:

— Ну да ведь Филиных много. В Ревске их почти воловина города. А этот вряд ли в Москве. Должен он поглубже запрятаться. А все же остерегайся. Это ведь народ такой: одним духом в могилевскую губернию отправят. Понял?

— Понял,— тихо ответил Миша.

— Не робей, Михаил Григорьевич! — Полевой хлопнул его по плечу. — Ты уже взрослый, можно сказать. Снялся с якоря. Только помни…

Он встал. Миша тоже поднялся.

— Только помни, Мишка, — сказал Полевой: — жизнь как море. Для себя жить захочешь — будешь как одинокий рыбак в негодной лодчонке: к мелководью жаться, на один и тот же берег смотреть да затыкать пробоины рваными штанами, А будешь для народа жить — на большом корабле поплывешь, на широкий простор выйдешь. Никакие бури не страшны, весь мир перед тобой! Ты за товарищей, а товарищи за тебя. Понял? Вот и хорошо! — Он протянул Мише руку, еще раз улыбнулся и пошел по неровным шпалам, высокий, сильный, в наброшенной на плечи серой солдатской шинели…

Перед отходом поезда состоялся митинг. На вокзале собралось много народу. Пришли жители города и рабочие депо. Девушки прогуливались по платформе, грызли семечки и пересмеивались с бойцами.

Митинг открыл Полевой. Он стоял на крыше штабного вагона, над щитом с эмблемой Интернационала. Полевой сказал, что над Советской Россией нависла угроза. Буржуазия всего мира ополчилась на молодую Советскую республику. Но рабоче-крестьянская власть одолеет всех врагов, и знамя Свободы водрузится над всем миром. Когда Полевой кончил говорить, все кричали «ура».

Затем выступил один боец. Он сказал, что у армии кругом нехватка, но она, армия, сильна своим несгибаемым духом, своей верой в правое дело. Ему тоже хлопали и кричали «ура». И Миша с Генкой, сидя на крыше штабного вагона, тоже бешено хлопали в ладоши и кричали «ура» громче всех.

Потом эшелон отошел от станции.

В широко открытых дверях теплушек сгрудились красноармейцы. Некоторые из них сидели, свесив из вагона ноги в стоптанных ботинках и рваных обмотках, другие, стояли за ними, и все они пели «Интернационал». Звуки его заполняли станцию, вырывались в широкую степь и неслись по необъятной земле.

Толпа, стоявшая на перроне, подхватила гимн. Миша выводил его своим звонким голосом. Сердце его вырывалось вместе с песней, по спине пробегала непонятная дрожь, к горлу подкатывал тесный комок, и в глазах показались непозволительные слезы. Поезд уходил и наконец скрылся, вильнув длинным, закругленным хвостом.

Вечер зажег на небе мерцающие огоньки, толпа расходилась, и перрон опустел.

Но Миша не уходил.

Он все глядел вслед ушедшему поезду, туда, где сверкающая путаница рельсов сливалась в одну узкую стальную полосу, прорезавшую горбатый, туманный горизонт. И перед глазами его стояли эшелон, красноармейцы, Полевой в серой солдатской шинели и мускулистый рабочий, разбивающий тяжелым молотом цепи, опутывающие земной шар.