ДО РАССВЕТА.

А ребенку не нужен хороший отец. Ему нужен хороший учитель. А человеку — хороший друг. А женщине — любимый человек. И вообще поговорим лучше о стежках-дорожках. А. и Б. Стругацкие Я покопался в душе и нашел Иуду… Я покопался в сердце и нашел Иуду… Я покопался в мозгах и нашел Иуду… Я порылся в карманах и нашел серебро… Д. Мурзин

ВСТУПИТЕЛЬНОЕ СЛОВО.

Сегодня, когда в живых осталось так мало очевидцев Катастрофы, мне кажется первостепенно важным рассказать нашим детям, внукам и правнукам о том, как это было на самом деле. Вы найдете массу литературы, посвященной краху и возрождению денежно-ценностной системы, в том числе и труды вашего покорного слуги. Вы найдете множество работ по физике, которые объясняют постфактум особенности температурных и гравитационных воздействий при высоких скоростях, и законы, благодаря которым Катастрофа в итоге не состоялась. Вы даже найдете художественные книги и фильмы, действие которых разворачивается в дни Катастрофы, но они далеки от достоверности и очень малочисленны — человечество, как и каждый отдельный человек, любит вспоминать свои победы и не хочет перелистывать черные страницы истории, повествующие о тех днях, когда человек познал в полной мере бессилие и отчаяние. Сегодняшние подростки возмущают нас своей неграмотностью — многие из них всерьез считают, что «наша эра» и «эра после катастрофы» — это одно и то же! Они не знают и ничего не хотят знать о Катастрофе. Именно поэтому я считаю своим долгом написать о том, что довелось увидеть мне. Пока мой разум еще в силах хранить память о тех далеких днях, а руки еще могут держать наборный скард, я буду редактировать и готовить к публикации дневник, который был написан через два месяца после Катастрофы.

Искренне ваш, доктор юридических наук, /Н. В. Клеменский/

Олега я впервые увидел на вокзале. В тот вечер я снова пришел туда, неужели все еще надеялся уехать? Вокзал оказался самым тихим местом в Москве. На рябом, загаженном полу, под разбитыми стеклами бывших касс спали на тюках трое пьяных. В углу сидела обнявшись влюбленная парочка. На кресле у входа тихо всхлипывала немолодая женщина в длинной черной юбке. У нее на руках спал младенец. Больше никого не было. На улице безумно ревел ветер.

— Стоять, твою мать! — раздался сзади хриплый голос.

Я медленно обернулся и увидел милиционера в форме летнего образца. Он был года на два старше меня и на пару сантиметров ниже ростом. Скуластое лицо покрывала короткая щетина, зрачки уверенно рассматривали меня сквозь набухшие, монголоидные прорези век.

— Глухой? — спросил он.

— В чем дело? — осведомился я, стараясь придать тону максимум достоинства.

— Короче, документы показывай! Что в сумке, что в карманах?

— С какой стати?

— Ты скотина или человек? Язык понимаешь? Открывай сумку!

— А если не открою?

— Тогда я тебя пристрелю, — он деловито расстегнул кобуру и вынул пистолет.

Я еще раз заглянул в его глаза и понял, что действительно застрелит.

Пришлось распахнуть сумку. Впрочем сумка была — одно название. Заплечная торба с безнадежно рваной молнией. Внутри комом лежала ненужная теперь теплая куртка и завернутая в газету бутылка водки, которую я берег на последний день. Милиционер немедленно убрал пистолет, запустил руку в сумку и выудил сверток с бутылкой. Газета полетела на пол, а бутылка была втиснута в карман форменных брюк.

— На каком основании? — спросил я тупо.

— На основании приказа мэра о соблюдении порядка.

— Что еще за бред? Какого порядка? Какого мэра? — возмутился я.

И тут же получил не сильный, но отчетливый удар кулаком в бок.

— А это тебя не волнует. Понял? Что в карманах? Все вынимай.

И я начал выгребать из кармана: носовой платок, горсть жухлых семечек, пачку долларов и капсулу с таблетками.

— Что за таблетки? — спросил он. — Яд?

Я кивнул:

— Снотворное.

— Прячь. Откуда сам?

— Местный.

— Не свисти.

— Из Екатеринбурга.

— Вот я гляжу выговор не московский. А чо не дома?

— А мне и здесь хорошо.

— Не свисти.

— Ну не успел, не успел…

— Ага, — злорадно усмехнулся он, — а долларов-то набрал до едреней матери, да?

Я промолчал. Он вынул из кармана мою бутылку, отвинтил колпачок, глотнул и удовлетворенно поморщился.

— Будешь?

— Буду, — неожиданно сказал я и взял протянутую бутылку.

— Дома ждут?

— Ждут.

— А здесь есть кто?

— Никого.

— Вот, блин, и у меня уже никого… — сказал он и замолчал.

Младенец на руках у женщины проснулся и начал оглушительно верещать.

Милиционер поморщился.

— А чего, блин… — начал он, но сбился — младенец орал оглушительно, а женщина вдруг тоже завыла протяжно и тоскливо.

— А, блин, чего… — опять начал милиционер, но фраза снова потонула в крике.

— Да заколебали своими воплями! — он вытащил пистолет.

Я инстинктивно закрыл глаза. Воздух дважды качнулся и заложило уши. По ноздрям ударил резкий запах гари и вслед за этим до моего сознания донеслись оглушительные хлопки, будто кто-то всесильный с размаху ударил по Земле гигантским молотом.

— Короче, говорю, чего, блин, делать теперь думаешь? — услышал я сквозь гул в ушах.

Я открыл глаза — сверток с младенцем валялся на полу. Под ним медленно расползалась красная лужа. Пьяные на тюках проснулись и таращились из угла молча и осоловело. Откуда у младенца столько крови? Женщина сидела, неуклюже откинувшись на спинку кресла. Вместо левого глаза зияла дыра и из нее толчками выплескивалась кровь — на черное платье, на оранжевый пластик кресла и на пол.

— Что? — спросил я.

— Глухой? Чего делать будешь?

— Не знаю.

— Решай. Со мной пойдешь?

— Пойду, — вдруг сказал я.

Женщина дернулась всем телом и с клекотом осела на пол.

— Идем, — сказал он. — Меня звать Олег. Сумку брось, на хрен она нужна?

— Коля, — сказал я. — Николай Викторович Клеменский.

— Кого это теребит? Коля и Коля.

Долгое время мы шли молча, Олег впереди, я чуть поодаль. Под ногами чавкали лужи. Казалось невероятным, что здесь еще неделю назад лежал снег.

Людей было много. Они торопливо и озабоченно сквозили в разных направлениях, а я шел и думал, что на моей памяти так бегали по улицам только в последний вечер перед Новым годом. Порой мимо проносились целые семьи с детьми. Из распахнутых окон раздавались голоса и музыка.

Облупленные дома и короба давно брошенных автомашин казались выписанными тушью прямо в воздухе, они отбрасывали колючие тени. Повсюду ползали ярко-синие блики и резало глаза как от фотовспышки. Над головой выл ветер, пытаясь сбить с ног и прижать к грязному асфальту. Атмосфера давно сошла с ума. А над домами и над ветром, в лиловом небе истошно палила Блуждающая звезда, выливая на Землю фиолетовый свет — чуждая, страшная, в косматых протуберанцах короны. В последние дни на нее уже нельзя было смотреть без темных очков. Очков у меня не было, и я смотрел под ноги.

— У нас в армии случай был, — вдруг начал Олег. — Короче, сидим мы ночью в караулке — я и Тимур. Тимуру брат прислал шмали, а у меня самогон. Сидим, короче, выпили и курим. Второй год служим, борзые уже, все по барабану.

Тут раз, значит, — короче, входит прапор. И так носом повел — курите, подонки? Абзац, — говорит, — сгною на пиле. А пила — это у нас на болоте около деревни такая байда была, туда салаг фигачить посылали. Ангары строить. Ну, короче, мы смотрим — прапор сам пьяный в драбадан. Ну Тимур типа ему протягивает бутылку — угощайтесь, товарищ прапорщик. Короче, выпили с ним и дали ему курнуть. Сидим, значит, и ржем в три рыла как долбанутые. Ну, раз, значит, и тут приходит сам майор Лухой. А это такой, знаешь, абзац… — Олег задумался. — Ты в армии служил?

— Ну типа.

— Не свисти.

— На военной кафедре был.

— Салага.

На мокром асфальте валялся труп маленького мужичка. На нем был почти чистый костюм-тройка, и это не вязалось с небритым бордовым лицом в кровоподтеках. Похоже, он прыгнул из окна и лежал здесь уже давно, потому что запах был особенно гнусный. Люди обтекали труп со всех сторон.

— Смотри, — кивнул Олег и пошевелил ноздрями. — Три дня лежит, щетиной оброс. Нормально за три дня психануть? А еще мужик. Это не человек, это скотина.

Олег сплюнул и пошел было дальше, но тут я не выдержал.

— Слушай, зачем ты застрелил женщину с ребенком?

Олег остановился и внимательно посмотрел на меня.

— Коля, ты скотина или человек? Ты ничего не понял?

— Чего тут понимать, — буркнул я. — Она, может, жить хотела, а ты ее…

— Сколько она хотела жить? Восемь часов?

— А хоть бы и восемь, это ее право!

— А нефиг было орать.

— А это ее право орать!

— А у меня тоже право.

— Какое право?

— Что мне все по фигу, вот такое и право. — Олег достал из кармана мою бутылку, сделал большой глоток и протянул мне. Я тоже глотнул.

— Нет у тебя никакого права.

— Короче, пошли, говорю, чего вонью дышать. — Олег снова двинулся вперед и свернул в замусоренный переулок. Я поплелся следом.

В этом переулке народу было меньше, зато и пробираться было труднее — асфальт был покрыт толстым слоем грязи и мусора. Его не убирали уже месяца три.

— Ты этот, блин… Юрист, что ли? — произнес Олег, не оборачиваясь.

— Юрист. Пятый курс…

— Я смотрю, права качать горазд. А в армии не служил. А там бы тебя живо научили, что право одно, понял? Делай, что тебе можно, а что нельзя — ни фига не делай. Или делай, но не светись. Вопросы есть?

— Есть. Чего теперь, все можно по-твоему? И убивать значит можно, да? И мучить, и калечить?

— А почему нет?

— Чего же ты тогда меня не убил?

— А на кой?

— А чего я тебя не убил?

— А ты не умеешь. Посмотри на себя — щенок еще.

«Вот скотина!» — подумал я, но вслух ничего не сказал. Какое-то время мы молчали. Потом Олег спросил:

— Сам-то давно понял, что абзац всему пришел?

— Сейчас скажу… Года полтора назад. Когда доцент Саливаров отчитал половину лекции, потом махнул рукой и сказал, что больше лекции не нужны, и он всем желает хорошо провести оставшееся время. И сам в Германию уехал, кто-то у него там был, очевидно.

— Очевидно… — передразнил Олег. — Отец — профессор, небось?

— Нет.

— Не свисти.

— Не профессор. Он доцент. Юрист. И мать юрист. А откуда ты все знаешь?

— А давно у вас в городе деньги кончились?

— Ну как сказать… Месяца два назад вдруг дико подорожали рестораны, бани, алкоголь всякий, проституток расплодилось… Потом начался обмен — все меняли на водку и наркотики. А проститутки исчезли. Потому что женщины и без того стали вести себя это… свободнее. Но деньги еще ходили.

Особенно доллары.

— В Москве уже полгода бардак творится. Хорошо хоть жратвы везде навалом и бесплатно. А телефоны и электричество у вас когда отрубились?

— Когда я улетал, все работало.

— Финиш какой-то. Вот, блин, дисциплина! Жить и радоваться. Хули тебя в Москву потянуло?

— Посмотреть хотел… Я всегда мечтал в Москве побывать. И поехал-то рано — за месяц. Прожил тут недельку, билеты у меня были обратные. На самолет.

И вдруг раз — самолеты не летят, поезда не идут, машин нет…

— А ты как думал? Привык, чтоб тебя возили на своем горбу?

— Так за деньги же!

— Да на ежа они нужны кому, твои деньги? Полный карман денег тащишь, а ты иди купи чего-нибудь, а?

Я на ходу засунул руку в карман и вынул пачку долларов. Разорвал резинку и швырнул вперед. Бумажки веером разлетелись по высыхающему асфальту. Ветер тут же подхватил их и с ревом унес вперед. Олег покосился на меня через плечо.

— Артист. Этот, блин, как его. Фигли выделываешься? Довыделывался уже. Вот главные деньги среди этого дерьмища… — он похлопал по кобуре пистолета.

— Понял? Все что хочешь куплю. Как я у тебя бутылку купил.

— А билет до Екатеринбурга мне купишь?

— Ну теперь конечно кукиш тебе, а не билет. Потому что их нет, понял? А раньше бы купил как нечего делать. И поехал бы ты жариться к мамке с папкой. К доцентам.

Некоторое время мы шли молча — Олег впереди, я сзади.

— А ты в нее сразу поверил? — спросил я.

— Не понял.

— Ну, в Блуждающую звезду. Когда первый раз доклад Штудельта был опубликован в газетах, я не поверил. И когда верующие стали про конец света кричать, тоже не поверил. И когда первая волна паники поднялась — тоже не верил. А вот когда доцент Саливаров… я хорошо запомнил этот момент, такая тишина настала в аудитории, что…

— Я сразу поверил, — перебил Олег. — Башку надо иметь на плечах. Так вот, входит майор Лухой. А мы смотрим — тоже пьяный в голенище. Просто в полную дугу. Разинул хлебало, мы думали — кранты. А он так, раз: водка есть? И падает на стол! Тут прапор — р-раз из комнаты! Короче, прибегает с литром и ставит. Наливает Лухому стакан до краев — тот хлабысь, выпил. А мы ему еще стакан — он хлабысь, выпил — и вконец убился, падает на пол. А прапор как заржет, мы ржем, ну просто вешалка. А Тимур, придурок, так подмигивает — давай ему рыгальник нитрокраской распишем? У нас в каптерке нитрокраски до черта было финской. Прапор, блин, хоть пьяный, а насторожился и по-тихому свинтился куда-то. А мы, короче, как два козла, берем нитрокраску и расфигачиваем Лухому рыгальник под не дери маму. Лицо — синее, нос — зеленый, вокруг глаз — круги, блин, красные. Просто растяни за щеки и кидай в небо вместо радуги… уй, с-с-собака! — Олег оступился и чуть не упал в серебристо-синюю лужу.

— Куда мы идем? — спросил я.

— Куда… За бабами. Трахал баб хоть раз?

— Трахал.

— Не свисти.

— Не свистю. Не свищу я.

— И много трахнул?

— Ну так, бывало…

— А я до армии никого не трахал. Свистел всем, что трахал, а сам не трахал. А в армии трахал один раз. Нас с Тимуром на пилу послали, ну нас и еще двух салаг. Нормальные пацаны были. И ни фига мы за день не успели, а на ночь кинули нас под деревней на сеновал, даже, гады, не кормили ни фига. А тут, короче, к нам местные бабищи пришли сами. Штук семь. У них там в селе какая-то драная свадьба была, все пьяные в доску. Местные парни пьяные в доску, а тут они услышали, что солдаты приехали. Прикинь? Мы их всю ночь колбасили. А утром местное пацанье привалило, толпа, блин, человек пятнадцать демонов. И таких они люлей нам раскрутили… Я еще ничего отделался, только башку разбили. Тимуру эту… ключицу сломали. А салаге одному вообще почки отбили к черту. Он три дня кровью мочился, потом падать начал, понял, да? Нас в медсанчасть забрали. А потом в госпиталь. А мы этих уродов не завалили ни одного, чего мы можем, когда их пятнадцать?

А после армии я много трахал.

Палило с каждой минутой все сильнее, идти по такому пеклу было невозможно.

Народу на улицах становилось все меньше. Олег бросил на асфальт форменную куртку и остался в майке. Мы старались идти в тени домов, перебегая яркие промежутки.

— Ну все, пришли. Я замонался, — сказал Олег. — Смотри, здесь уже никого нет. Куда все попрятались?

— Процентов тридцать по домам сидит, процентов тридцать в метро забились, остальные в церквях.

— Не умничай. Вон баба идет.

Прямо на нас, прикрыв голову от зноя полотенцем, торопливо шла девушка в белой майке и джинсах.

— Стоп, — сказал Олег и схватил ее за руку.

— Вы что? Вы кто? — дернулась девушка.

— Куда идешь? Пойдем с нами.

— К матери иду… — тихо заговорила она, словно поняв все и пытаясь его убаюкать. — Они в разводе, я полночи у отца сидела, а до рассвета к матери. А он не может, у него своя семья, а мать у меня с характером. И в церковь тоже не пошла. А у меня парень в церковь ушел, он не может без Господа, а я без матери не могу. И ни туда не могу, ни сюда. А тут иду и никого кругом нет, почему никого нет на улицах?

— А фигли делать под таким пеклом? Давай, пошли вон в подъезд.

Девчонка замерла, посмотрела на Олега и вдруг заголосила на всю улицу:

— Спасите! Помогите! Убивают! Помогите!

— Ну кричи, кричи… — усмехнулся Олег. — Убивают. Все там будем на рассвете.

— Ну помогите, ну кто-нибудь!! — голосила девчонка, пытаясь вырвать руку из железного кулака Олега.

Тот стоял, спокойно прищурившись.

— Думаешь, кто-нибудь выйдет? Ни одна тварь не выйдет. Уже никто никому на дух не нужен. Только нам с Колькой ты еще нужна. Цени.

И вдруг за его спиной хлопнула дверь — из дома напротив выбежали два мужика, явно отец и сын. Лица у обоих были зверские и небритые. В руках у старшего была монтировка. Олег резко схватился за кобуру и хотел было обернулся, но старший уже повис на его спине и начал душить, обхватив горло монтировкой. Младший зашел спереди, повернулся ко мне спиной и начал методично бить Олега кулаком в живот. Девчонка отбежала в сторону и теперь стояла, испуганно вжавшись в стену дома. На меня никто не обращал внимания. Тогда я поднял с асфальта обломок арматуры, шагнул вперед и со всего размаха опустил его на бритый затылок младшего. Послышался хруст, брызнула кровь, и он осел на асфальт. Тотчас же Олег резко наклонился и перекинул старшего через голову — тот мешком шлепнулся рядом с сыном и попытался встать на ноги, но Олег уже достал пистолет и выстрелил ему в голову. Затем вытер рукавом лицо, проворно прыгнул назад и схватил за руку остолбеневшую девчонку.

— Так кто тут, блин, щенок? — произнес я, переводя дыхание. — Я щенок?

— Пошли отсюда, — Олег решительно дернул девчонку за руку и бегом поволок в боковой проулок. Я бросил окровавленный прут и кинулся следом.

Мы неслись минут пять, петляя дворами. Наконец забежали в подъезд старой гранитной девятиэтажки и потопали по ступенькам вверх. Олег одной рукой крепко держал притихшую девчонку, а другой дергал все двери подряд. На восьмом этаже одна из дверей распахнулась, и мы зашли внутрь.

Раньше в этой квартире хорошо жили. Мебель была сплошь старинная, но вся целая и со вкусом подобранная. Толстые ковры приглушали звуки шагов, со стен глядели настоящие картины в золоченных рамах. В одной комнате даже стоял рояль. На его черной поверхности играл синий свет, лившийся из просторных окон. Здесь было чисто и, главное, прохладно — каменные стены, хорошо промерзшие за зиму, не успели растратить остаток январских холодов.

— Ложись! — скомандовал Олег и толкнул девчонку на ковер.

— Не надо, парни… — сказала она тоскливо. — Христом-богом заклинаю…

— Туда заклинай, — Олег кивнул за окно. — Вон за тобой Христос-бог летит.

— Ребята…

— Да чего ты дергаешся? Мы тебя трахнем и все. И иди куда хочешь. А так бы ты рассвет без мужика встретила. Или те ублюдки тебя бы вообще замочили.

Они так и искали кого бы долбануть, полгода свою монтировку точили. — Олег потер шею. — Знаешь что? Выпей водки.

Он вынул мою бутылку, отхлебнул, затем протянул мне, я тоже глотнул и протянул девчонке. Несколько секунд она смотрела на бутылку, словно ей протянули змею, а затем быстро схватила и сделала несколько глубоких глотков. И тут же прикрыла рот рукой и закашлялась.

— Во! Нормально! — одобрил Олег.

— У меня там мама одна… — тихо сказала девчонка, поджав ноги и обхватив колени.

— Не свисти. Скоро твоей маме будет по барабану. И всем будет по барабану.

— Так отпустите меня, если вам так все по барабану… — она посмотрела на него, а потом на меня испуганными темными глазами.

— Во дура-девка, а? — Олег кивнул мне. — Да мне же сейчас не по барабану!

Я скотина или человек? Я же хочу хорошо провести время последний раз в жизни, поняла? Тебя еще просить надо, что ли? Скажи спасибо, дура.

Девчонка теперь смотрела только на меня.

— Так. Олег… — решительно начал я.

— Вон пошел! — кинул мне Олег и повернулся к девчонке. — Поехали!

Он резко скинул штаны и бросился на нее как в бассейн с бортика. Я пожал плечами, отвернулся и вышел из комнаты. Сзади доносилась приглушенная возня, а я двигался вперед по квартире и смотрел на стены. Сначала шли портреты, затем потянулись просто картины. Как в музее. Странно они выглядели в синем свете — синелицые дамы, господа в синих камзолах, холодные фрукты в синих вазах… Через несколько часов все это сгорит в пламени, разлетится на атомы, — думал я, — и никто, ни одна сука во Вселенной не узнает, как здесь жили. Как хорошо жили хорошие люди. Я остановился перед копией Брюллова — она была выполнена почти безукоризненно, только в уменьшенном масштабе. Некоторое время я рассматривал ее, а затем плюнул. Плевок лег не в центр, как я планировал, а сильно левее, не причинив композиции особого вреда. Шлепнулся на застывшее масло и нехотя пополз вниз.

— Иди, твоя очередь, — раздался за спиной голос, и я вздрогнул. — А я пока пойду водки куплю, водка кончилась.

Я вошел в комнату. Девушка лежала на полу, раскинув ноги и положив локоть под голову. Она задумчиво смотрела в потолок. Я немного постоял в нерешительности и сел рядом.

— Ну? — повернулась она ко мне. — Давай.

— Ты извини, — начал я, — ну как бы… Ну, сама понимаешь…

— Да ладно тебе. Как тебя, Коля? — она улыбнулась. — Все нормально.

— Но может ты… не хочешь?

— Да все нормально, — повторила девушка и снова улыбнулась. — Последний день живем.

— Последний день живут американцы. Мы последнюю ночь живем, — я начал расстегивать брюки.

Не помню сколько прошло времени, но когда мы устали, совсем выдохлись, и просто лежали на ковре, прижавшись друг к другу, раздался выстрел. Затем снизу послышался истошный женский крик и следом еще два выстрела. Мы лежали молча. В коридоре щелкнула дверь, и на пороге комнаты показался Олег. В одной руке у него была водка, в другой — красное вино. Дорогое, судя по виду.

— Купил? — спросил я.

— А то ж, — кивнул Олег, отхлебнул водки и протянул бутылку мне. — Пойдем принесем, там еще осталось.

— Да ладно, потом сходим, — сказал я, глотнув и передавая бутылку девушке.

— И то верно, — кивнул Олег и повернулся к ней. — Ну что? Пойдешь к своей матери?

Она глотнула водки, поставила бутылку на пол, поднялась и медленно пошла к окну. Мы жадно рассматривали ее фигуру.

— Жарко, — наконец сказала она. — И страшно. Очень страшно.

— Чего ноешь, мы проводим, — сказал Олег.

Она молчала, стоя к нам спиной, контуры фигуры расплывались в ослепительном зареве оконного проема.

— Да вообще страшно…

— Далеко идти-то? — спросил Олег.

— Никуда я уже не пойду, — сказала она.

— А мать одна? — спросил я.

— С ней отчим. Да и какая уже разница?

— И молодец, — одобрил Олег. — Давай тост. За эту, блин… как ее… за встречу. За что же еще?

Я сидел на диване, девушка лежала на моих коленях и смеялась. На тахте у противоположной стены развалился Олег и курил трубку.

— Шерлок, блин, Холмс, — хохотала девушка.

— Олег, — говорил я. — Нет, ты, блин, скажи мне, кто тебе дал право убивать, а?

— Колян, салага, ты сам понял, что сказал? Я этот, искупитель на.

— Искупитель! — смеялась девушка.

— Да погоди, на. Не то… Избавитель-на! Они же все сгорят к едреням через несколько часов. Медленно, мучительно. А я их — хабах и избавил.

— Это еще, блин, неизвестно — медленно или нет.

— Известно, — сказала девушка. — Я сама один из докладов переводила на фиг. Там сказано, что температура в последние часы стло… стло… стлокновения будет нарастать с тридцати градусов до трехсот, но это займет два часа! Плавно! — она покачала в воздухе пальчиком. — Плав-но! Поняли?

— Переводила, — сказал Олег. — Да это и без тебя во всех газетах было.

— А я тоже переводила! Переводила!

— Подожди, — сказал я. — А есть гипотеза, что, блин, и не будет никакого столкновения.

— Не свисти, — сказал Олег. — Она же в сто раз больше Солнца.

— А все равно не факт! — сказал я. — Может, и пройдет мимо. Но! Внимание!

Но! Если даже прямого столкновения не будет, то все равно Земля сойдет с орбиты и превратится в сгусток плазмы от разогрева.

— Не умничай, не на лекции своей драной, — отвечал Олег.

— От разогрева! — смеялась девушка. — Раз! И раз! От разогрева!

— Может, в метро спуститься? — сказал я.

— Да ну его к ежам. Сэкономишь пять минут, зато будешь весь в дерьме и духоте. Ты скотина или человек? Сдохни как человек. Хоть раз в жизни.

— Ребята… — вдруг нервно сказала девушка. — Ну как такое может быть? Ну неужели мы все… — она закрыла лицо руками и задергалась.

— О, начинается, — вздохнул Олег. — Никогда не дрейфь раньше времени, поняла? Когда нас с Тимуром заперли в карцер, мы не дрейфили. А майор Лухой — это такой, знаешь, абзац… Или сам загнобит, или в дисбате сгноит. Проследит, чтоб сгноили.

— Олежек, ты о чем? — спросила девчонка.

— Да ты слушай, сейчас поймешь. Короче, утром в караулку заходит сам, блин, полковник, поняла? Потому что позвонили, что в часть фигачит проверка. И видит Лухого — это нам пацаны из караула сказали. Короче, видит, что хлебало у Лухого как, блин, таблица настроечная в телике. И сам Лухой спит пьяный в полное сусло, и мы по углам валяемся никакие, ну просто абзац. Нас тут же за задницу и в карцер. Полковник все, блин, понял. Позвал двух салаг и приказал, чтоб прямо при нем отмыли Лухого скипидаром, ясно? Но это мы потом узнали. И, короче, двое салаг стали его мыть. Намочили тряпку, плюх — чуть, блин, не выжгли ему все хлебало. Лухой очухался и начал их дико мордовать прямо на месте. Ну и тут его самого покрутили и заперли вместо нас в карцере. Прикинь, у нас один был карцер, застава-то маленькая. А он бы нас убил как не фиг делать. И их бы убил. А полковник хотел сначала разобраться и сам всем вломить. Короче нас с салагами в грузовик и на пилу. Знаешь, что такое пила? Это у нас на болоте ангары были, просто абзац.

— Я не хочу умирать, — сказала девушка. — Только подумайте, вот мы сидим… и никогда… никогда… нас не будет… — она тряслась в рыданиях, я гладил ее плечи, стараясь успокоить.

— На фиг нам истерика? — задумчиво сказал Олег.

Я подумал, что он сейчас полезет искать свой пистолет, и это будет неприятно. Но он лишь сказал:

— Колян, это… Склифософский. Чего у тебя там за таблетки?

Успокоительное?

— Да. Но еще рано.

— Рано, — Олег повернул запястье и взглянул на свои командирские часы. — Отломи девке четвертуху. Пусть успокоится. И запить принеси.

Я аккуратно снял рыдающую девушку с колен, сходил на кухню и открыл кран.

Воды, конечно, не было. Тогда я вернулся, откупорил бутылку вина, достал из шкафа пыльный бокал, нашарил капсулу и отломил ногтем четвертинку таблетки.

— Что это? — хрипло спросила девушка.

— Четвертинка успокоительного, — я положил белую крошку на ее ладонь.

Она брезгливо смотрела на нее.

— Это не яд, — сказал я.

— Во как. Помирать, блин, помираем, а отравиться боимся, — произнес Олег из своего угла.

Девушка положила крошку на язык и запила.

— Ни фига ты не понимаешь, — сказала она, вновь укладываясь ко мне на колени. — Нас всех не будет…

— Ну а ты чего, собралась вечно жить? — сказал Олег. — Может, ты бы сегодня и так под грузовик попала или бы этой, как ее, паленой водкой отравилась? А не сегодня, так через двадцать лет или сорок там. Тебе не по фигу когда?

— Стоп, Олег! — сказал я и зачем-то погрозил пальцем. — Вот тут разберемся! Ты сказал, что можно делать все. И даже на фиг убивать, потому что все равно все сдохнут, так? А чего ты раньше не убивал, если все равно все сдохнут? Противоречие, блин! — я потер ладони.

— Противоречие, блин! — повторила девушка и хихикнула.

— Ни фига и не противоречие. — Олег вытряхнул трубку на ковер. — Когда я сегодня убиваю, я избавляю от страданий, так? Они мне должны спасибо говорить. А тогда бы я отнимал жизнь, понятно?

— Стоять, сволочь! — закричал я. — Стоп! Где граница? Нам осталось сколько? Три часа, да? А если бы осталось три дня?

— Я мать с отцом убил три дня назад.

Я на миг осекся, но продолжил:

— Ну и хрен с ними, я не об этом…

— Не хрен, — строго поправил Олег, достал пистолет и навел дуло на меня. — Не хрен. Понял? Скажешь еще раз — избавлю.

— Да не о том речь, — отмахнулся я, — где граница? Не три дня, а четыре, десять, полгода, десять лет? Где, блин, эта граница безнаказанности, за которой можно творить насилие, прикрываясь скорой и неизбежной смертью?

— Ты, Колян, сам ответил только что, — сказал Олег. — Граница безнаказанности. Понял? Сейчас кто тебя накажет? Никто. А тогда?

— Стойте! — сказала девушка. — Значит, если никто не накажет, то можно делать любое зло любому человеку?

— А почему зло? — спросил Олег. — Я добро делаю. Избавляю. На хрен вообще нужна жизнь? Вот тебе на хрен нужна?

— Я люблю жизнь. Мне было в кайф жить, — сказала девушка.

Олег прищурился.

— Не свисти. Не до хрена у тебя было кайфа, верно? С матерью собачилась, от подруг дерьма ждала, от мужиков шарахалась. Придет — давала, уйдет — рыдала. Вены в шестнадцать лет резала?

Девушка обиженно замолчала и спрятала левую руку за спину.

— А что ты за блин такой, чтобы решать за каждого — жить ему или нет? — возмутился я. — Бог, что ли?

— Выходит, бог. Потому что если бог есть, то фигли он мне это позволяет?

Значит, я и главнее.

— Парни, — сказала девушка. — А ведь мы все подохнем…

— О… Пошла фигня по кругу, — вздохнул Олег.

— А детей жалко… — добавила она.

— У тебя чего, дети есть?

— Нет, я вообще…

— Вообще. А типа взрослых не жалко, да?

— Нет. Дети — они еще не согрешили.

— А взрослые типа согрешили?

— Да!

— Ну так фигли ты волнуешься? Дети — это будущие взрослые. Выросли бы и нагрешили до хрена. Считай, что взрослые сегодня получат люлей по заслугам, а дети авансом. Поняла? А разницы никакой.

Я слушал их разговор рассеяно, думая о тех, кто остался в Екатеринбурге.

Вдруг к реву ветра за окном прибавился странный звук. Я приподнялся на диване.

— Чего это такое?

— Не открывай, чудило грешное, жара пойдет, — ответил Олег. — И так начинается.

— А я хочу! — сказала девушка. — Да это же гармошка!

Мы с ней подбежали к окну и стали смотреть. В доме напротив одно из окон было распахнуто. На подоконнике, свесив ноги вниз, сидел мужичок. Он растягивал меха гармони и что-то пел, но слов не было слышно.

— Слов ни хрена не слышно, — сказал девушка. — Чего он разговаривать мешает?

— Ну избавь его на хрен, — сказал Олег.

— И избавлю, — сказала девушка. — Дай пистолет.

— Лови.

Пистолет упал на пол и покатился по ковру. Девушка подобрала его и начала целиться. Получалось у нее плохо.

— Окно открой. Стекла полетят, — сказал Олег.

— Отвали, козел, — ответила она.

Я дернул щеколду и открыл одну створку. Сразу застонал ветер, загремела гармошка и потянуло жаром как от большого костра.

— Блин, — сказал Олег.

Пистолет в руках девушки дернулся и раздался выстрел. Один раз, другой.

— Дай, не умеешь! — я отобрал оружие.

Пистолет удобно лег в мою ладонь. Я закрыл глаз и начал целиться.

— Левша, — сказал Олег. — Тимур тоже был левша.

Контуры мужика с гармошкой расплывалась. Глаза слезились от света и ветра.

— Выше забирай и правее, у меня сбито, — сказал Олег.

Я нажал курок. Грохнул выстрел. Мужик, казалось, ничего и не заметил — то ли был пьян, то ли под наркотиками.

— Пусти, дай я! — девушка схватила пистолет и прицелилась.

Раздался выстрел, мужик покачнулся и схватился за плечо. Гармошка смолкла.

— Во дает, — хмыкнул Олег.

— Есть! — засмеялась девушка.

— Дай! Дай добью! — я силой вырвал у нее пистолет.

На это раз мне удалось сфокусировать мушку и я удовлетворенно нажал на курок, уже заранее зная, что попал. Мужик снова дернулся. Гармошка выпала из рук и полетела вниз, взвыв напоследок скрипучей тоскливой нотой. Мужик качнулся еще раз и выпал из окна вслед за ней. Снизу донесся глухой удар, и через секунду тихий стон.

— Есть! — захохотала девчонка. — Сделали! Как мы его избавили, а? Класс!

— Закройте окно, уроды, — сказал Олег. — Запарили.

Я высунулся, чтобы глянуть вниз, но тут на затылок будто поставили раскаленную сковородку, и я зачем-то глянул вверх. Верха не было — была черная пустота, в которой висел громадный диск. Я глянул на него и все оттенки пропали — осталось черное полотно и белый круг посередине. Дико заболела голова, но меня словно парализовало, взгляд прикипел к диску, как сварочный электрод. На лицо легла рука и меня резко кинули обратно в комнату. Я упал на ковер.

— Козлище, спалил глаза на хрен? Лежи, не дергайся. Лицо спалил?

— Отвалите от меня… — сказал я в черную пустоту.

Лицо щипало, голову сверлила тупая боль. Я даже не сразу почувствовал, как на лоб легла мягкая рука и нежно погладила.

— Короче, подруга, оставь его на хрен, — сказал Олег. — Пойдем на четвертый этаж сходим, надо водки принести. Там еще минералка была, польешь на хлебальник нашему барану.

Я лежал на диване, глядя на коричневый бархат плотно задернутых штор. В них были микроскопические дырки и в каждой просвечивала огненная точка — копия Блуждающей звезды. Зрение постепенно возвращалось, все-таки глаза я не сжег. В комнате стояла жара. Тупая боль в голове унялась, но грозила начаться в любую минуту. Девчонка лежала на ковре. Не думаю, чтобы там было намного прохладнее. Олег сидел в углу на медвежьей шкуре, которую он приволок с четвертого этажа, когда они ходили за водкой. Мы молчали — говорить было не о чем.

— Знаете, а я ему завидую, — сказала вдруг девчонка.

— Кольке-то? Только полный баран станет высовывать рожу раньше времени.

— Нет, я про мужика с грам… гарм… гар-мош-кой. Я не могу больше, — она заплакала.

— Могу избавить, — сказал Олег.

— А может, есть надежда? — спросила она.

Мы промолчали.

— Я боюсь ждать… — всхлипнула девушка. — Почему я всю жизнь… всю жизнь должна чего-то… чего-то ждать?

— Для тупых повторяю: могу избавить, — сказал Олег. — У меня патронов до хрена, еще обойма осталась.

— Я боюсь, — всхлипнула она. — И так боюсь и так.

Олег задумчиво повернулся ко мне.

— Колян, дай ей свои таблетки.

— Ты чего? Я как раз сейчас сам хотел!

— Ты мужик или нет? Ты человек или скотина? Видишь, девка мучается. Я тебя из пистолета избавлю, как мужика.

Я полез в карман, достал капсулу и протянул девушке.

— Не могу их… всухомятку.

Олег поднялся и принес бутылку водки.

— А минералки нету? — спросила девушка.

— Нечего было лить, как из крана.

— А вина?

— Последняя, — Олег потряс бутылкой и поставил на пол, а сам откатился в свой угол.

Девушка высыпала таблетки на ладонь.

— Давай, — кивнул я, — а то потом хуже будет. — Через пятнадцать минут все будет хорошо. Хороший врач советовал.

Она судорожно опрокинула горсть таблеток в рот, схватила бутылку и жадно запила.

— Какая гадость, все горит во рту. И внутри все горит. И снаружи. И внутри пекло, и снаружи.

— Терпи, скоро все будет хорошо, — ответил я, глотнул из бутылки и обнял девушку.

Некоторое время мы сидели молча. Фиолетовый свет пробивался из всех щелей, шторы просвечивали как полиэтилен.

— Бутылку подкинь, — сказал Олег из угла.

Я завинтил колпачок потуже. Руки плохо слушались. Кинул ему бутылку и снова закрыл глаза.

— Коля, — вдруг сказала девушка. — Возьми меня за руку.

Я нащупал ее руку и крепко сжал, чувствуя как пульсирует на руке жилка.

— Все будет хорошо, — повторил я.

— Я устала, — сказала она. — Я очень хочу спать. Мне уже прохладней.

— Спи, все будет хорошо, — повторил я.

Мне показалось, что мы сидели вечность и девушка уже уснула, но вдруг до меня донесся ее медленный голос:

— Меня… зовут… Оксана.

— Спи, Оксана, — сказал я и сжал ее руку еще крепче. Жилка пульсировала совсем слабо.

У моих ног что-то стукнуло.

— Пей, чудо, я тебе оставил, — раздался издалека пьяный голос Олега.

Я отвинтил колпачок, запрокинул голову и выпил все, что оставалось в бутылке. На миг мне почудилось, что стало лучше и отступила жара, но затем голова начала кружиться, кружиться, в висках зашумело, я еще раз открыл глаза — комната плыла и качалась, залитая фиолетовыми клубами света, шторы уже не спасали. Вдруг стало еще светлее. Послышался звон стекла и гул ветра. В глазах все плыло и двоилось, я закрыл их и пространство вокруг завертелось. Не понятно было, где верх и где низ. И тут грохнул выстрел.

— С-с-скотина! — промычал я. — А обещал меня сначала избавить…

— Получи, тварь! — раздался голос Олега и послышался второй выстрел. И еще один.

Насколько я смог почувствовать, в меня опять ничего не попало. Тогда я собрал последние силы, вынырнул из мутной круговерти и увидел комнату и мельтешащий силуэт на фоне белого окна. Заслоняясь медвежьей шкурой, Олег резко выглядывал наружу, как из окопа, выкидывал руку с пистолетом и тут же прятался обратно.

— На, блин, скотина! — орал он и нажимал курок. — На, тварюга, гадина, шкура, звезда-езда!

Я закрыл глаза. Мир вокруг утонул и исчез.

Когда я открыл глаза, комната была залита оранжевым маревом. Голова гудела и стучала, тело не слушалось, вокруг стояла жара, пространство качалось перед глазами и страшно хотелось пить.

— Оклемался, салага? — услышал я голос Олега.

— Что? — я как мог сфокусировал взгляд и огляделся.

Я все так же лежал на полу. Рядом лежала Оксана, ее тело было твердым и прохладным. В углу на медвежьей шкуре сидел Олег и чистил пистолет.

— Оклемался, говорю?

— Сколько осталось до рассвета? — спросил я.

— Да вот он, твой рассвет, — сказал Олег и кивнул на окно.

Я встал. Голова закружилась, но я устоял на ногах и подошел к окну.

Сначала я не увидел ничего кроме оранжевого света. Потом я подумал, что у меня двоится в глазах. Но затем я понял. В воздухе висело солнце, а сбоку плыла Блуждающая звезда — маленький диск с мутной оранжевой короной.

— Олег… — крикнул я и закашлялся. — Как это? Что это?

— Трындец отменили, — хмуро сказал Олег. — Она пролетела мимо и уматывает отсюда на хрен.

— Ну как это может быть? — крикнул я. — Этого не могло быть! Ученые ведь все проверили, доказали и вычислили!

— Не могло быть? — заорал Олег и подскочил ко мне. — Такие как ты, бараны, думают, что много знают! Они, блин, вычислили! Они, собаки, подсчитали! Они что, пили с этой звездой? Они, блин, трахали ее? Так, твою мать, откуда они знают про нее, а? Они, уроды, думали, что это будет как задницей в костер. Я же, блин, все это читал — и как солнечная система сойдет на фиг с орбиты, и как атмосферу сдует к едреней фене, и про плазму-хреназму и остальную ихнюю фигню. Я же, блин, верил! Колька, дебил! — он схватил меня за плечо и потряс. — Мы же им верили, козлам! А они нас обманули! Ты понял?

— Ничего не понял. Так все же хорошо? Все же кончилось?

— Что кончилось? Для нас все кончилось, — Олег отошел в угол и устало сел на шкуру. — Я ждал, когда ты проснешься. У меня как раз осталось два патрона. Избавить.

— Избавить? — я ошарашенно уставился на Олега. — От чего избавить?

— Ты так ни фига и не понял? — Олег тоскливо посмотрел на меня. — Я так и думал.

— В смысле?

— Как ты будешь жить, козлина? После всего, что ты сделал?

— Да Олег, ты что? — я все еще ничего не понимал. — Вон небось сколько народу погибло! Никто про нас никогда не узнает! Свидетелей нет, власти нет, милиции нет… — я на миг запнулся. — Ведь никто нас не видел, да? А если видел — сейчас встанем и уйдем. Уедем! Поехали ко мне в Екатеринбург!

— Урод ты, — сказал Олег. — Уродом был, уродом и помрешь.

Он достал пистолет.

— Олег, ты что? Олег, я прошу тебя! — я рефлекторно вжался в стену.

— Да успокойся, салага, не трону я тебя. Подохнешь своей смертью, понял?

Да ведь ни хрена ты не понял… — Олег поднял вверх дуло пистолета и задумчиво положил на него подбородок. — Я в госпитале валялся неделю с башкой пробитой. А за это время Лухого на хрен разжаловали и перевели на Камчатку, понял? Короче замяли на фиг всю историю. И тут раз, значит, приказ. И я в дембеля… Ты, гнида, не знаешь, что такое дембель. Это чуять надо сердцем. Два года чуять. Дембель — это когда ты бах, и свободен! И иди куда хочешь. Я хотел на сверхсрочную пойти. Но после такого, блин, уже и не заикнешься. Пошел в менты. А тут эта фигня началась… Да фигли с тобой разговаривать? Служи, салага. Долго тебе еще до дембеля. А я человек, — сказал он сквозь зубы. — А не скоти…

Раздался выстрел и я зажмурил глаза.

Обойдя квартиру, я нашел черствую буханку хлеба и пару банок с консервами.

Пора было уходить, неизвестно было, где хозяева и когда они вернутся. В воздухе заметно свежело. На всякий случай я взял из шкафа пиджак.

Оранжевые блики радостно плясали на выцветших стенах домов, дул теплый ветер, небо было затянуто то ли пеленой дыма, то ли облаками. Сквозь пелену просвечивали два диска — Солнце, большое и желтое, и Блуждающая — маленькая, оранжевая, в лохматой черной коронке. Я спросил дорогу у старухи, безумно танцующей на тротуаре, и пошел на вокзал. Ведь теперь когда-нибудь должны снова пойти поезда? Жалко было выброшенных денег, я даже не запомнил улицу, по которой мы шли. Еще я думал о родителях. Как мама? Как отец? Как братик? Пахло дымом и весной. Я чувствовал, что все страшное позади. Все, что было плохое — закончилось. Теперь все будет хорошо. В конце концов все должно быть хорошо, верно?