Катрен II. МОЙ БЕЗ ПАМЯТИ ЛЮБИМЫЙ ГОРОД.

– …Aem-mon lomies caliae limro si raedli venqoir – и да не ступит никакая Тень в наш круг. Да будет так.

– Да будет так, – прошелестели надо мною четыре голоса.

Я сижу на коленях в центре громадной четырехлучевой звезды, символа Единой, что выложена на каменном полу Зала Магистров – каждый луч наполовину кремовый, наполовину серозеленый, что-то вроде стандартной «розы ветров». Причем именно сижу, а не стою, что довольно-таки нагло с моей стороны. Пол, кстати, холодный, и колени мои медленно, но верно стынут.

Луч звезды прямо передо мной упирается в ступени небольшого возвышения. И на нем, освещеный белым сверкающим кристаллом, в деревянном кресле с высокой спинкой, опустив руки на подлокотники – Ливарк, Верховный Магистр Ордена Слова. По идее, я должна смотреть ему в глаза. Но он всегда был непостижим для меня, и по его лицу я все равно ничего не прочитаю – не дано мне. Поэтому, зафиксировав зрачки на сапфировом трилистнике в центре обруча Ливарка, я переключилась на внутреннее зрение и разглядываю троих Магистров Путей, стоящих у концов трех остальных лучей.

Конечно, Ливарк отслеживает это. И возможно, даже понимает, что думаю я сейчас не столько об Апелляции, сколько о том, что недавно на голову мне свалилась моя сестренка Маэстина, и с этим надо что-то срочно делать. (Выражение «свалилась на голову» понимайте как вам больше нравится.).

Волнения давно уже нет. Все словно во сне… И к тому же я сильно сомневаюсь, что здесь что-то зависит от меня и моего волнения. Вглядываюсь в лица Магистров, пытаясь понять – какого они мнения об этом затянувшемся анекдоте, что имеют сказать в мою защиту?

Слева от меня стоит Габриэль Лормэ, и на его лице я вижу поддержку и сочувствие. Это закономерно – ведь именно он и подбил меня на Апелляцию к Магистрам. Белый камзол, зеленый плащ, золотые волосы вьются по плечам – изыскан и изящен, как всегда… По виду он типичный современник какого-нибудь Бернара де Вентадорна, хотя по жизни ему лет тридцать с небольшим. Я еще была сопливой девчонкой с Тихой Пристани и знать не знала ни о чем таком, когда Ливарк принял обруч Верховного, и место Магистра на Пути Созидающих Башню – древнейшем из трех – освободилось. И место это по праву занял Лормэ, в финальном Прении одержав верх над прекрасной Альмуад. За все эти годы никто даже не попытался бросить ему вызов – настолько неоспоримо было его превосходство. И он всегда уважал меня до такой степени, что даже позволял работать со своими Словами и Построениями. Короче, за свой левый фланг я не беспокоюсь.

Справа от меня Сайрон из Сияния опирается на гитару с таким видом, словно это меч. Не только Говорящий Слова, но и воин – и этим похож на Флетчера, своего подчиненного. В отличие от Лормэ, Магистру на Пути Растящих Кристалл глубоко плевать, как он выглядит. Каштановые кудри торчат во все стороны, словно он не причесывался три дня, светло-бежевая рубашка измята, а шея обмотана неизменным серым шарфом. На него не смотрят – его слушают с замирающим сердцем… Ощутив, что я остановила на нем внутренний взор, Сайрон подмигивает мне, как старый приятель: держись, мол, как-нибудь прорвемся. Да, он не Лормэ, мы знакомы с ним с незапамятных времен, и у меня хватает нахальства не смотреть на него снизу вверх. (Между прочим, я одна знаю, что следующей весной, во время большого Орденского фестиваля, Флетчер намерен бросить ему вызов. И еще неизвестно, кто победит!).

Сзади неодобрительно поглядывает мне в затылок красивая смуглая женщина лет двадцати пяти на вид, по внешности – астурский колониальный тип. На ней золотисто-розовое платье, плечи обнажены, пышные блестящие черные волосы удерживает большой гребень. С трудом верится, что ее зовут холодным северным именем с запахом солоноватого льда – Ар-Ньерд Скогадоттир. Мое непосредственное начальство, Магистр на Пути Ткущих Узор, которую я без особых церемоний сокращаю до Нодди. Так ее звали когда-то давно в недолгую бытность рок-звездой, о чем она вспоминает не иначе как с циничной ухмылкой. И это по ее милости я с третьей попытки не пролезла в Мастера Ордена. Пожалуй, она пристрастна ко мне, но я не могу обижаться на нее за это – слишком люблю, хотя порой мы с ней ругаемся так, что по всему Зодиакальному кругу должны происходить магнитные бури.

– Итак, Магистр Ар-Ньерд… – это голос Ливарка. Есть в нем какие-то особенные мягкость и свет, что-то такое, что всегда настраивает меня на спокойный и возвышенный лад, в каком бы настроении я ни предстала перед ним. – Правду ли утверждает Подмастерье Элендис, что и после третьего испытания ты не сочла ее достойной степени Мастера Ордена Слова?

– То истина, – отвечает мое начальство, как полагается по ритуалу. Выражение ее лица я бы обозначила словами: «я не трушу и упрям».

– Однако мне ведомо, что Совет Мастеров всех трех Путей судил иначе и счел Подмастерье Элендис выдержавшей испытание.

– Да, было так. Но, как Магистр Ткущих Узор, я обладаю правом вето – и я его осуществила.

– Чем же ты мотивируешь свой отказ? Считаешь ли ты, что Подмастерье Элендис недостаточно талантлива в сплетении Узоров?

– Нет, не считаю.

– Считаешь ли ты, что Подмастерье Элендис недостаточно сильна, чтобы пользоваться поддержкой Мастерского Символа?

– Магистр Ливарк, – в ее голосе заминка досады, – на этот вопрос я не в силах ответить только «да» или «нет».

– Могу ли я сказать? – это влезает Лормэ. И, не дожидаясь формального разрешения Верховного: – Как Магистр, равный Ар-Ньерд и владеющий той же мерой объективности, утверждаю и свидетельствую, что Подмастерье Элендис не только способна полноценно работать на уровне Мастера, но уже делала это неоднократно и успешно.

– Что дает тебе основание утверждать это, Магистр Лормэ? – не сомневаюсь, что Ливарк спрашивает так, для проформы. У него – свои источники информации…

– Верно ли то, что лишь три полноправных Мастера с трех Путей способны выстроить Купол Абсолютной Защиты? – вопросом на вопрос отвечает глава Созидающих Башню.

– Воистину…

– Так вот, – перебивает Лормэ, – семь месяцев назад такой купол был выстроен над Вратами Белгунды, и от Ткущих Узор в этом участвовала Элендис наравне с двумя Мастерами – с моего Пути и с Пути Растящих Кристалл.

Точно – Лормэ присутствовал при том, как я хвасталась этим деянием на балу в Башне. Все одно к одному…

– Это где такая Белгунда? – вмешивается Нодди, презрев ритуал.

– На границе между знаками Рака и Льва, – спокойно и четко отвечает Сайрон. Ах да, его же тоже туда носило, правда, несколько раньше, чем нас – до Черной пыли – и не в Белгунду, а южнее. Но все равно – было, не спорю. – По официальному реестру Башни Теней эта Суть называется Мидгард-6.

– Не была… Хотя, кажется, знаю оттуда кое-кого – жрицу, что ли, ихнюю… Смуглая такая, курчавая и невысокая.

Ага, Гэсти из храма Пляшущего Тура, она самая. И уж не знаю, шесть или еще сколько, а мы так всегда звали это местечко попросту Мидгардией. Суть как Суть, не приманка для туристов, но и не жертва эсхатологии. И Белгунда – очень славная провинция, живут там простые милые люди, растят ячмень, пасут свиней, варят пиво. И никто никому не враг…

– Кто из твоих Мастеров строил этот купол? – прерывает неуставные разговоры Ливарк.

– От Созидающих Башню там был Мастер Россиньоль.

– А от Растящих Кристалл – Мастер Флетчер, – добавляет Сайрон, хотя его пока никто не спрашивал.

В эту минуту я, для разнообразия, возвращаю зрение в зрачки и успеваю заметить, как легкая улыбка трогает губы Верховного: опять эта неразлучная троица – «сладкая парочка» Эленд и Флетчер (как дразнит нас Урбен де Периге, побратим Флетчера) и примкнувший к ним Россиньоль… Уж не до такой степени непостижим для меня Ливарк – такая улыбка у него довольно точный эквивалент гнусного хихиканья. Это же далеко не первый случай, когда до него доводят совместные похождения нашей бригады!

Нет, что ни говорите, а славное тогда вышло дельце. Флетчер с Россиньолем в то лето работали во Вратах Белгунды по контракту, причем Флетчер уже не в первый раз. А я прикидывалась странствующей жрицей в одном древнем городке, шарлатанствовала месяц, надеясь кой-чему подучиться и попутно прихватить на память некую святыню – мне она явно была нужнее, чем им. Только местные жители довольно быстро поняли, что я из себя представляю, и выгнали с позором.

Вот я и подалась в Белгунду, потому что как раз тогда Мидгардию начало застилать Черной пылью, а удирать, не предупредив своих, казалось мне непорядочным. И когда зашла речь о Куполе, всем было до лампы, что я только Подмастерье – накрыть землю от Черной пыли как-то важнее. А уж когда мы разожгли костер, влезли на ворота и Флетчер заговорил свое Слово первым – народ тут же притих и начал всех нас молча уважать. Ну что ж, и мою часть работы похаять нечем, хоть и использовала я вместо Мастерского Символа бусы из янтаря с серебром, случайно оказавшиеся у меня на шее. А в результате не пострадавшая от Пыли Белгунда теперь одна из главных политических сил Мидгардии и даже с Царством Приморья не считается, вот как. Это, кстати, к вопросу о роли Слова в геополитике…

– Я расспрошу обоих этих Мастеров, – наконец говорит Ливарк. – Но и без этого я вполне готов поверить твоим словам, Магистр Лормэ – хотя бы потому, что хорошо знаю об аналогичном случае в Мире Великой Реки, когда Подмастерье Элендис в одиночку выполнила работу полноправного Мастера.

Ух ты, чего он припомнил! Моему так называемому «подвигу на пиру» уже скоро год, но его я не забуду до смертных врат – ведь именно он подарил мне Флетчера. Однако любопытно, кто довел эту историю до Верховного – кроме нашей славной троицы, из Ордена я видала там только Рант…

– Раз уж ты сам заговорил об этой истории, Магистр Ливарк… – неожиданно вступает Сайрон. В принципе, от него я многого не жду – несмотря на наше давнее знакомство, в работе он видал меня лишь однажды. Так что дружеское сочувствие – все, что он может мне предложить. – Хотел бы обратить твое внимание на то, что тогда Элендис взяла за основу своего Узора старое Построение Мастера Альмуад. А только истинному Мастеру под силу взять Слово не своего Пути – и дать ему новую жизнь для своих целей.

– То, что Эленд ставит опыты над чужими текстами вместо того, чтобы шлифовать свои, мне и без вас известно! – ни с того ни с сего взрывается Нодди. – И я закрываю на это глаза. Я даже допустила ее к испытанию со «звездной шестеркой», содержащей лишь две вещи, полностью сплетенные ею самой. А одна из тех, что не ее, между прочим, была твоя собственная, Магистр Лормэ!

– Во-первых, я официально разрешил Эленд работать с этим Словом даже без Права Мэллора, ибо признаю, что перевод на Путь Ткущих Узор сделан блистательно! – невозмутимо парирует Лормэ. – А во-вторых, дорогая Ар-Ньерд, ты отстала от жизни. «Звездная шестерка» Эленд уже стала семеркой, и седьмое Слово в ней – твой «Факел».

В ответ на это Нодди заводит глаза к небу и демонстративно крестится. Ой, братцы-римлянцы, они же сейчас из-за меня подерутся! Весь ритуал уже давно полетел к лешему. Не-е, зря я Сайрона недооценивала – такую кашу заварил!

– Хорошо, – говорит Нодди с таким видом, будто сейчас кого-то укусит, – я буду беспристрастна и объективна – в говорении Слов мало равных Эленд, и Мастера всех трех Путей без страха отдают свои вещи ей в работу. Но следует обратить внимание и на то, какие именно вещи она выбирает! «Монолог со сцены» – Иссякающая Сила, еще три – Клеймо Вечного Непокоя…

– А ее собственный «Город из гранита» – Разрешение от Оков, – тихо, но твердо отвечает Лормэ, и довольная улыбка ложится на его губы. – Не вижу ничего плохого в том, что девушка пробует себя в разных направлениях.

– Ничего плохого?! Лормэ, я стала Магистром после долгих лет всевластья леди Наллики. Вы же все только что не прыгали от радости, когда это случилось! А разгребаться в ее наследии – мне. По всему Зодиакальному Кругу рассеяны Мастера и Подмастерья ее выучки – а учить она умела, в этом ей не откажешь, равно как и в таланте. А чего она и все мы этим добились? Да только того, что Ткущих Узор начали бояться! Я знаю по крайней мере четыре Сути, где моих людей не пускают в священные места и даже к больным – считают, что они способны только навредить. Я своими ушами слышала фразу: «Путь Ткущих Узор уведет тебя под Тень» – это говорил один из Стражей Башни своей подружке, соискательнице. Или ты считаешь, что отсвет этой дурной славы не падет рано или поздно на весь Орден? И станем мы вместо того, чем призваны быть, еще одной порочной силой для мироздания – словно их без нас мало…

– Ну, дорогая Ар-Ньерд, тут ты преувеличиваешь. В конце концов, ты в ответе только за свой Путь, но превыше тебя – Магистр Ливарк, и ему не привыкать…

При этих словах Верховный морщится, словно раскусил зернышко перца. Все в эту минуту подумали об одном и том же – Луг Безумец… но никто не произнесет этого имени вслух, aem-mon lomies… К тому же Нодди, пусть дальняя, но родственница Хозяину, незачем бередить эту рану.

– И вообще не понимаю, при чем здесь Элендис Аргиноль.

– Вы что, считаете меня слепой?! Я уже устала притворяться старым шлангом! Именно потому, что лучше всех вас знаю действительную цену Эленд! Она, конечно, еще молода и неопытна, многого не умеет, но если кто из недоучившихся и способен сравниться по силе и возможностям с Налликой, то только она, и никто другой! А мне второй Наллики не надо, я и с одной-то не знала, как справиться. Будь она хоть десять раз достойна поддержки Символа – Словом не убивают, и бьют не Словом. И в этом вы меня не переубедите.

Это правда…

Из-за того, что в последнее время я стала частой гостьей в Башне Теней, наши с Нодди отношения перестали быть отношениями учителя и ученика, и в порыве панибратства я порой говорю ей кое-что лишнее. Сейчас мне вспоминается день, когда на нас обеих напала жажда подвигов и мы, в отсутствие Хозяина, учинили в Башне генеральную уборку. Когда наставник драит закопченные стены возле очага, а ученица разгребает гору грязной посуды, оставшейся после недавнего приема гостей (и все это, заметьте, без никакой магии!), поучительная беседа плохо выходит. Но Нодди вряд ли забыла фразу, брошенную тогда мною небрежно и заносчиво: «Мое единственное оружие – печатное слово. В крайнем случае непечатное».

Слово – действительно оружие, с этим ничего не поделаешь, и я это всегда понимала. И если бы у меня был какой-то выбор, если бы моя дорога в Ордене была стандартной: соискатель, ученик и только потом Подмастерье – я хотела бы ступить на Путь Растящих Кристалл, тех, кто велит, а не очаровывает. Как и они, я знаю святость той минуты тишины, которая бывает перед началом каждого Слова. И нет для меня ничего более захватывающего, чем «мгновение ноль», когда на Говорящем сосредоточены все взгляды, когда, пойманный в перекрестье чужих воль, он впитывает энергию для того, чтобы взять их всех в свои ладони… И это у меня с детства – помню, как я любила представлять себя на месте Йоны Урманы, объявляющей по радио о начале войны! А тайный шепот над кипящим зельем – не знаю, по мне ли? Но…

Но с самого начала моей ведьмовской биографии я была отмечена Лайгалдэ и узнала, что я не просто рядовая ведьмочка, а – Огненная, Леди Огонь, Жрица Танцовщица. И в Орден за руку привела меня именно она, а там Ливарк только глянул мне в глаза – и я сделалась сразу Подмастерьем, но на Пути Ткущих Узор, и иного мне не дано.

Что ж, Ливарк не только Верховный Магистр, но и мой Лорд – он Огненный, как и я (хотя считается, что я этого не знаю, даже внешне он выглядит скорее причастным Ветру). Ему виднее. Да я и сама чувствую, что я иная, сильнее или нет, но их мерки – не для меня. И зря это они про Наллику – я НИКОГДА не стану ею, это в моих технико-тактических характеристиках заложено!

– Ньерд, опомнись! – возмущенный голос Сайрона. – Ты сама знаешь, что Эленд – полная противоположность Наллике, в ней нет тени! Вспомни, что ей под силу «Боргил» Лормэ, а более светлой вещи я в жизни не слыхал! Пусть в ее исполнении это не шедевр, но у Наллики, не говоря уж о ее учениках, в жизни с губ не слетит ничего подобного. А кроме того, ее любит Флетчер – единственный, кому за последние пятьсот лет удалось войти в Сияние…

Ну зачем ты так, Сайрон?!

Я утыкаюсь лицом в колени, мне хочется заплакать, не знаю почему. Да, Флетчер – Помнящий. Мало того, он, как и я, имеет то, чего пока лишен и сам Сайрон – Высшее Посвящение, дающее возможность распознавать Тень под любой маской. Но зачем сообщать об этом кому попало, зная, что он всячески это скрывает? В конце-то концов, сейчас, в этой жизни, никакой ни его, ни моей особой заслуги в этом нет. И… А ведь мы никогда не называли наши отношения словом «любовь». Любовь – это как у Хозяина со мной… С Флетчером же это нечто большее, слияние душ превыше слияния тел, когда не нужны слова… И мне так больно всякий раз, когда этого касается кто-то посторонний!

Прикрывая лицо краем плаща, осторожно обвожу круг внутренним зрением. Кажется, никто, кроме Ливарка, даже внимания не обратил – слишком поглощены препирательством.

– Разве смог бы он быть с такой, как Наллика?

– Да что ты это мне объясняешь! Ты это объясни ученикам, которые дразнят власти ее «Песней у костра»! И соискателям, которые шарахаются в коридорах от ее черного плаща!

Матерное слово!!!

В бешенстве я вскакиваю на ноги.

– Долго вы еще будете попрекать меня этими тряпками? Да, сшила из того черного шелка, который нашла на брошенной квартире Наллики, и не делаю из этого позора! У нее там еще парча была с золотым тиснением, да вуалей черных целый склад – я и этим не побрезговала! А где я что другое возьму, если все деньги в уплату за квартиру уходят?! И так вечно таскаю, что где плохо лежит, и обираю… сами знаете кого! Или, по-вашему, достойнее рыться в тряпье из вторых рук и шить платья из старых штор? На-до-е-ло! Дайте мне работу по контракту – будет у меня и приличный прикид в цветах ауры, а придираться – это вы все Мастера и даже Магистры!

– Успокойся, Элендис, – мягко произносит Ливарк, и я тут же стихаю. – Ты превыше цвета своей одежды – а иначе не была бы ученицей Лайгалдэ. И умный понимает это. Тебя же, Магистр Ар-Ньерд, я понял так: ты считаешь Подмастерье Элендис достойной звания Мастера, но боишься, что она может употребить обретенную силу не во благо.

– В принципе да, – Нодди заливается краской. – Ее характер…

– Что ж, Подмастерье Элендис, придется тебе доказать, что ты пришла из света, тем, кто этого не желает видеть. Тут, кажется, упомянули «Боргил». Так вот мое решение: ты должна сотворить такое же Слово – тоже Возвращающее Суть и не менее сильное. Сделаешь – никто во всем мире не оспорит твоего права на звание Мастера Ордена Слова. Aen ye-o jthalet.

– Aen ye-o jthalet, – эхом проносится по кругу. Решение вынесено – и кристалл Ливарка медленно гаснет. И в угасающем свете его я вижу жест руки Верховного, подзывающего меня. Я покорно приближаюсь, и тогда он говорит тихо и ласково, так, чтобы не услышали остальные:

– Не переживай, что уходишь отсюда без Мастерского Символа. Так ли уж необходим он той, которая способна почерпнуть силу и вдохновение из простой нитки рябиновых бус?

Глаза его светятся каким-то сдержанным озорством – совсем как у Флетчера, когда он в настроении. В конце-то концов, до того, как сесть в кресло Верховного и сделаться непостижимым для таких, как я, этот деятель наверняка вдоволь пошлялся по Сутям с обтрепанной лютней или гитарой, и «великих и ужасных деланий» на его счету куда побольше, чем у нашей троицы – оттого-то мы так притягательны для него.

Первое мое побуждение – поцеловать ему руку, но я тут же одергиваю себя – я женщина, а он, черт возьми, не мой любовник! – и ограничиваюсь глубоким поклоном.

На выходе из святилища Ордена я нагоняю Ар-Ньерд. Теперь, когда церемония закончена, я имею полное право поговорить с ней как подруга с подругой.

– Нодди, я тебя вот о чем хочу спросить: ты с Удардой давно виделась?

– Не далее как вчера, – Нодди достает из пачки сигарету, закуривает. – А что тебе от нее надо на этот раз?

– Не говорила ли она тебе, что в последние две недели еще одна девушка с Тихой Пристани обрела свое Истинное Имя?

– Вот уж этого не говорила точно, – убежденно отвечает Нодди. – Такие новости мимо меня не проходят. Да и она, думаю, не стала бы о таком молчать – моталец с Тихой Пристани зверь еще более редкий, чем какая-нибудь птица феникс. По-моему, за все время после твоего появления оттуда пришли то ли один, то ли два человека – и точно парни, а не девчонки.

– Значит, эта паршивка таки не вошла в Круг Света, – произношу я раздумчиво. – Ну что ж, теперь я оставляю за собой полную свободу действий. Я ей дала две недели – за это время черта можно было зарегистрировать.

– Это ты о ком?

– Да о Маэстине, моей дорогой сестрице! Выучилась разрывать мироздание, на радостях сбежала из дому, неведомо как добралась до Города и теперь сидит здесь в каком-то, прости Господи, скорпионнике. И конечно же, никаких известий родителям не подает – ах, нам уже семнадцать, круче нас только вареные яйца и Алланнские горы! Да я им и то стараюсь хоть раз в три месяца весточку посылать – все-таки не чужие люди, что бы там раньше между нами ни было… а уж она-то не я, ее отец любил даже больше, чем младших!

– А откуда ты знаешь, что она, как ты выразилась, сидит в скорпионнике? Может быть, просто живет…

– Как раз на Страстной неделе это наказание мое за все грехи сразу заявилось ко мне. И думаешь, в гости? Нет, денег просить – это у меня-то! Оказывается, эта зараза перед уходом сняла все, что было, со своего именного вклада, обменяла здесь на фиолетовые и полгода оплачивала из своего кармана все пиры и пьянки этой гоп-компании. А теперь денежки тю-тю, им там в очередной раз жрать нечего, а тут и праздники подоспели, как на грех… Потому и домой ее не прогонишь – отец за такое дело ее за ноги повесит и будет не так уж неправ. Ну я ей и сказала: шагом марш в Круг Света, и чтоб без Истинного Имени на глаза мне не показывалась. Только тогда «Баклан-студия» возьмет ее на довольство, причем лишь ее одну, а не всех ее недопесков…

– Кого-кого? – переспрашивает Нодди.

– Недопесков! Слово, созвучное слову «недоносок». Я даже формулировку придумала: песец есть зверь белый и пушистый, а недопесок еще не песец, но очень хочет. А Маэстине я пригрозила: за две недели не зарегистрируешься – так и знай, натравлю на тебя Стражей с полным на то правом, и они доставят тебя назад в Дверис скоростной почтой. Если гора не идет к Магомету, то пусть идет на фиг!

– Уверяю тебя: в эти две недели в Кругу Света не было никого с Тихой Пристани, – мрачнеет Нодди. – Слушай, а тебе не кажется, что если человек не идет регистрироваться даже под угрозой голода и крайне неприятной высылки, то ему что-то сильно мешает?

– Именно это мне и кажется, – я вздыхаю. – И я уже вполне дозрела до мысли заявиться туда самой и на месте разобраться… кое с кем!

– Запоминай дорогу, – командует Нелли. – И не забудь снять Орденский трилистник. Если уж хочешь играть притусовавшуюся ко мне девицу, выдерживай роль до конца.

– Да-да, спасибо, что напомнила, – я спешно отстегиваю от головной повязки и прячу в пояс знак Ордена. У меня он не совсем обычный – цвета морской волны и темный-темный, почти черный.

– Нелли, а ты уверена, что мое… хм… исчадие прячется именно тут?

– У Влединесс вечно отираются всякие страждущие. Она уроженка Авиллона, ее и без Круга Света голыми руками не возьмешь. Вот и набиваются к ней разнообразные ушельцы…[2] Я ведь тоже тут отсиживалась, когда первый раз разругалась с Россиньолем – тут всегда и всех принимают.

Нелли – подруга Россиньоля, крепкая и веселая крестьянская девушка чуть моложе меня. Лет семь назад бродячий менестрель Винато проходил мимо ее родной фермы, спел пару песенок, и на следующее утро за ним увязалась девчонка-подросток. Как впоследствии выяснилось, навсегда – регулярно они с Россиньолем ругаются в дым, Нелли от него уходит, но потом почему-то всегда приходит обратно. За эти годы она много потаскалась за ним по Сутям, узнала жизнь и обычаи мотальцев, приобрела в Городе популярность как искусная рукодельница и в конце концов стала полноправным членом нашего маленького содружества уличных артистов, которое матушка Флетчера зовет «Баклан-студией». Я тоже очень нежно привязана к Нелли – такой хозяйственный и крепко стоящий на земле человек, как она, вносит недостающую стабильность в наше бестолковое существование («все вы у меня личности творческие, а посуду за вас кто мыть будет?»).

– И кстати, когда я тут сидела, я уже знала свое Истинное Имя, хотя и скрывала это от Влединесс, – продолжает Нелли. – Твоя Маэстина вполне может сделать то же самое, и почему не делает, мне не понять.

– Ты тут сидела, потому что не знала, куда податься, – возражаю я. – А Маэстина могла бы жить с Луминно или даже со мной – уломала бы я мадам Гру. Всех моих сестер учили музыке, а она еще и очень способная, так что выступала бы с нами, играла на скрипке и имела свою честную долю в наших деньгах. Захотела бы – поступила бы куда-нибудь доучиться, у меня ведь есть кое-какие знакомства… Так нет же – сидит хрен знает где, голодная, в тряпках с чужого плеча, и упрямится!

– Я этих ушельцев, честное слово, никогда понять не могла, – говорит Нелли с жаром. – Как вообще можно ходить по Сутям без умения считывать язык, брать рассеянную информацию и изменять облик и одежду? Неужели им так больше нравится? Я ведь еще помню время, когда ничего этого не умела – это ж легче застрелиться сразу! В первой же полуоткрытой Сути камнями закидают!

– Насколько я знаю такой народ, они не верят, что все эти способности возникают только в Кругу, – объясняю я. – Что значит полнота сущего и совокупность реализаций, им втолковывать бесполезно: раз кто-то умеет, значит, и они могут научиться, причем сами. Так сказать, одной лишь силой мысли. А про замысел Творца с ними вообще лучше не говорить – побьют.

– Так уж сразу и побьют?

– Во всяком случае, меня побили. Это давно было, я после обретения своего Имени такая вытаращенная была, что развешивала словеса где надо и не надо. Еще не усвоила, что проповедь не должна быть пропагандой, за что и получила.

У входа в подьезд еще не старая на вид бабушка удерживает маленького внука от поползновений целиком слопать весь кулек пастилы.

– Вы к Влединке, девочки? – завидев нас, она отрывается от своего важного занятия.

– Да, к Влединесс Хинд, – отвечает вместо меня Нелли.

– Опаздываете! – улыбается бабушка. – У нее гости час назад как собрались, уже поют, – и снова поворачивается к внуку.

– Соседка, что ли? – спрашиваю я Нелли.

– Угу, – кивает та. – Поражаюсь долготерпению этой женщины – другая бы давно на ее месте половину здешних обитателей сдала куда-нибудь. Например, в клинику для опытов. А ей все нипочем, всегда – здравствуйте, до свидания, Влединка, хочешь пирожка с яблоками, я сегодня пекла, такой вкусный!

– В Авиллоне жители вообще святые, – соглашаюсь я. – Я и сама-то не всегда понимаю, как меня мадам Гру терпит.

На лестнице и в самом деле слышно пение. Для разнообразия даже неплохое – какая-то веселая песенка про прекрасную донну и незадачливого ухажера. Я бы не отказалась послушать ее поближе, но к тому моменту, когда мы достигаем седьмого этажа, пение смолкает.

Деревянная дверь покрыта облупившимся лаком, посередине косо выжжена надпись: «ВСЕОБЩИЙ ПРИЮТ». Рядом, прямо на ступеньках лестницы, сидят две девчонки лет шестнадцати и вида на редкость не женственного. У одной в руках малая силийская арфа, иначе называемая кесминой, у другой магический кристалл, способный запоминать звук – магнитофоны в этом обществе не популярны.

– Привет, – бросает Нелли. – Что, опять Влединка вас на свежий воздух выставила?

– Там сейчас Арлетт Айотти спит, – отвечает та, что с кристаллом. – Влединесс сказала – не мешайте, а хотите петь, идите на лестницу.

– А это кто с тобой? – спрашивает арфистка.

– Так, подружка, зовут Эленд, – лицо Нелли абсолютно невозмутимо. – Одно время странствовали вместе.

– Эленд, а ты Светлая или Темная? – спрашивает меня девчонка с кристаллом. Меня невольно умиляет эта детская непосредственность.

– А ты как считаешь? Ты-то сама какая?

– А я ни за Свет и ни за Тьму, – произносит она со значением. – Я за Всемирное Равновесие! – все эти большие буквы видны в ее речи невооруженным глазом.

Вот экспонат!.. О боги мои, почему, если их некому пороть, я должна заниматься еще и этим?! Мне своей Маэстины выше крыши хватает! Черт возьми, мне тоже когда-то было шестнадцать, но почему-то в ту пору я и выглядела, и вела себя совсем иначе!

Я выпрямляю спину, откидываю голову назад – то, что Флетчер называет «позой владычицы».

– Юная леди, там, откуда я родом, считается дурным тоном, когда головная повязка висит на ушах, да еще и не прикрытых волосами! – отчеканив эту высокомерно-изящную фразу, я с каменным лицом прохожу мимо ошалевших девчонок в незапертую дверь «ВСЕОБЩЕГО ПРИЮТА». Нелли следует за мной, украдкой показывая мне большой палец.

Дверь в одну из комнат плотно притворена. В другой комнате на полу сидит сразу много народа – женщин больше, чем мужчин, но основная часть ничем не лучше тех двоих на лестнице. То, что простительно девчонкам, девушкам моих лет и старше простить трудно – а средний возраст народа именно таков.

В углу, невзирая на шум, кто-то спит, завернувшись в грязное одеяло – явно не Арлетт Айотти, судя по размеру торчащих ног. В центре комнаты постелена клеенка, на ней – чайник, банка абстрактного варенья, немного хлеба и много чашек разной степени наполненности. Если мне скажут, что это весь сегодняшний обед данной компании, меня это не удивит. Зато накурено – хоть топор вешай. Блинн, сразу глаза резать начало… я торопливо бормочу себе под нос простенький блоккодификатор, стараясь не думать о том, как буду выводить из организма эту дрянь.

На шкафу батарея пустых бутылок – тут и «Айренеса», и «Золото кланов», и лаорийское всех цветов, и даже пара емкостей из-под неимоверно дорогой и божественно вкусной «Молитвенной чаши». Вот, значит, как здесь миры спасают… на червонцы Леопольда Ковенски, отложенные в приданое старшей дочери! Поймаю Маэстину – убью! Исключительно из общих соображений, в назидание потомкам. Да, кстати, что-то не вижу я среди этого сборища своей сестренки…

– А Маэстина с Эвераром гулять ушли, – шепчет чей-то голос в ответ – не на мои мысли, а на вопрос Нелли. – Вроде должны через час-полтора вернуться, если только не забредут в соседнюю Суть.

Придется ждать. Сие скучно и противно почти до рвоты, но увы, неизбежно.

Пока Нелли заводит беседу с кем-то из прежних знакомых, я тихо пробираюсь в угол комнаты и устраиваюсь на широком подоконнике, полуприкрывшись занавеской. Вроде бы меня и нет здесь, а тусовка как на ладони. Да и концентрация дыма тут не столь убийственная – форточка приоткрыта.

Прислушаться, что ли, для разнообразия, о чем треплются недопески, все-таки не для того я сюда пришла, чтобы уйти в себя и вернуться не скоро…

– …Нет, все, у меня руны совсем подохли. На секунду отвлеклась, а Эолена давай их руками лапать, всю настройку сбила. Теперь как ни разбросай, все какую-то чушь несут.

– Слушай, не мне тебя учить, но если так трясешься над энергетикой – поработала, тут же сложила в тряпочку и убрала подальше, а не бросила мешочек на видном месте, как это у тебя водится…

– Знаешь что, дорогой, есть еще такая штука, как профессиональная этика! А тех, кто не понимает, что рабочий предмет должен знать только руки хозяина, надо давить! Ну ничего, вот пусть только придет сюда еще раз – мы ее всей командой так приложим!..

– …А что я вообще мог поделать один против пятерых? Так и выбирался почти трое суток, с одной булкой и флягой воды…

– Ну, это еще не самое страшное.

– …и без единой пылинки курева!

– Ой, тогда верю. Вот это действительно задница!..

– …И это называется песня? Прошу прощения, но у меня абсолютный слух, мне это – как тебе ножом по стеклу! Пусть петь я и не умею, не всем дарован голос, но если я лажаю, то что тогда делает Тив?

– Инта, он наемник, а не менестрель. Его слушают не ради искусной игры, а потому, что он поет правду. Правду, понимаешь? Нет, тебе не понять, ты же никогда не сражалась и не теряла друзей в бою, так что для тебя его песни – всего лишь немузыкальный крик…

– Ты зато великая воительница! Тот же Тив говорил – без тебя в Тисоне ни одна кабацкая драка не обходится. Пользуешься тем, что большая часть мужиков, прежде чем ударить женщину, сначала все-таки подумает…

– …есть способ. Только Лэри говорит, что для этого специальный нож нужен, сплав из семи основных металлов. Просто выставляешь руку вперед и проходишь.

– Вам с Лэри легко говорить – вы с ней обе полуэльфы. Думаешь, у меня тоже получится? Да и где я такой нож возьму?

– Ну, нож можно и заказать, вот Лэри появится – спросим… Только умоляю тебя, хотя бы при нем не употребляй женский род в обращении! Иначе он и разговаривать с тобой не станет!

– Прости, все время забываю, что она андрогин… э-э, а за ухо-то зачем?..

– …Так что, Стражи Хедваля силой в этот Круг запихнули?

– Да нет, похоже, что сам пошел. Струсил!

– И что теперь?

– Да вот видела его Эсс не далее как позавчера. Идет, сияет, словно пятак свежей чеканки. Эсс – к нему, мол, что ж ты не показываешься, тут у Данни третью неделю депресняк. А Хедваль сразу лицом поскучнел и говорит так высокомерно: «Если человек хочет, чтобы у него были проблемы, у него будут проблемы. Возитесь и дальше со своей Данни, а с меня хватит!» Развернулся и ушел не прощаясь.

– Тогда понятно, почему его Круг выпустил. Я и раньше подозревал, что он не совсем наш. Помнишь, когда Птица новую песню пела, Хед ко мне перевесился и шепчет: «Слушай, почему она так орет? Кто у нее отбирает эту самую свободу?».

– Помню. Пожалуй, оно и к лучшему, что теперь его нет среди нас…

В который уже раз за свою многотрудную и многогрешную жизнь я возношу хвалу Единой за то, что, уйдя из дома по Закону Истока, я сначала попала в Рябиновый Дол, потом поучаствовала в Войне Шести Королей, познакомилась с Пэгги, и лишь после этого, поднабравшись опыта и получив Истинное Имя, впервые узрела подобный, мать его, серпентарий! Окажись я на месте Маэстины… да после одной лишь недели в таком террариуме Тихая Пристань показалась бы мне лучшим из миров.

Меня трудно назвать терпеливым человеком – но сейчас я сижу за своей шторкой, сосу конфету, которую кто-то не глядя пихнул мне в ладонь, и молчу. Молчу, хотя могла бы сказать им, что в плане биоэнергетики нет большой разницы – коснулись руны или просто близко поднесли к ней палец, указывая. Что в штампах типа «но этот мир еще запомнит доспехов лязг и звон мечей» нет ни грана правды, особенно если проорать это на бешеном надрыве. Что помянутый Хедваль, похоже, не только не трус, но и весьма неглуп. И что никакой полукровка (в особенности если его смертная кровь от отца) никогда не будет называть себя «полуэльфом» – это ругательство, страшнее которого настоящие Нездешние не знают ничего. За такое даже на дуэль не вызывают, а просто дают в морду на месте…

Да и что это вообще такое – спасать миры? Детство… Тот, кто мудр, знает, что борьба всю жизнь шла за души, и только за них…

Но зачем говорить вслух все эти банальности, да еще людям, которые в принципе не способны тебя услышать? Ввязываться в бессмысленный спор – значит опуститься до их уровня.

Терпи. Ты пришла сюда за своей сестрой. Затем, чтобы она не превратилась окончательно в одно из этих созданий с труднопостижимой логикой. Вот ей и будешь прочищать мозги, если припала такая охота к ассенизаторской деятельности…

– …Так, люди и нелюди, кто-нибудь знает, водится ли в этой дыре кофе или вымер как класс? А то я прямо сейчас помру, – женский голос, низкий, звучный, но грубоватый, словно пропитый и прокуренный насквозь. «Арлетт Айотти!» – проносится шелест по комнате. Я аккуратно выглядываю из-за занавески, желая взглянуть на местную достопримечательность, чей сон не положено тревожить бренчанием на арфе.

Она довольно эффектна – даже сейчас, помятая со сна и явно похмельная. На вид вроде бы старше меня лет на пять или шесть. И странное лицо… глаза слишком светлые для того, чтобы цвет этих смоляных волос был настоящим. А одета значительно лучше большинства присутствующих, белый костюм – узкие брюки и блуза из тонкого шелка – выгодно облегает фигуру, крепкую, но стройную. Если бы не этот ее кошмарный голос…

– Сейчас я сварю, лоини Арлетт, – Влединесс, худенькая неприметная девушка в сиреневом халатике, срывается со своего дивана и пулей вылетает за дверь. – Я специально оставила немного…

«Лоини»? Даже так? Мне делается совсем интересно, и я высовываюсь из-за занавески более чем наполовину.

– Тогда кто-нибудь, дайте сигарету больной женщине, пока оно там варится, – Арлетт проходит к дивану и уютно устраивается на том самом месте, с которого согнала хозяйку. Вокруг нее тут же образуется кольцо готовых почтительно внимать, и из него тянется несколько рук с сигаретами и огнем.

Похоже, сейчас начнется вещание. Вот уж это несомненно имеет смысл послушать – эта Арлетт из тех, кто привлекает к себе внимание с первого взгляда, и здесь, судя по всему, является прямо-таки культовой фигурой…

Но именно тут ко мне протискивается Нелли. За ней следует некое существо неопределенного пола – худенький подросток не старше четырнадцати лет, с огромными глазами и длинными пушистыми волосами солнечного цвета. Явно Нездешняя кровь, хотя процент оной на глаз не определяется.

– Вот, Имлаанд, это Эленд, – представляет меня Нелли. – Эленд, а это Имлаанд Эрхе из Хани, из семьи целителей. Представляешь, родители отправили это создание в первый самостоятельный путь – дойти до Города и войти в Круг Света…

– Знаю, – отвечаю я. – Многие целительские или жреческие кланы практикуют такое. Так в чем же дело?

– А дело в том, что Хани отстоит отсюда то ли на восемь, то ли на девять шагов сквозь мироздание. И вот по дороге создание наткнулось на эту самую Арлетт. А она вбила ему в голову, что в Круг Света входить смертельно опасно. И теперь создание не знает, что делать: и в Круг идти боится, и домой вернуться не может, не исполнив заданного. Так и сидит у Влединесс уже полтора месяца. И сидеть здесь ему хреновохреново…

– Так что можно я у тебя немножко поживу, Эленд? – тихим голосом довершает Имлаанд, краснея от неловкости. – Нелли говорит, что ты добрая…

– Погоди, – я кладу руку на хрупкое плечико. – Давай сначала разберемся, почему ты боишься войти в Круг. Тебя же послали твои родители, а родители не могут желать тебе ничего плохого.

– Наверное, не могут, – Имлаанд хлопает длиннющими ресницами. – Но лоини Арлетт тоже не желает мне ничего плохого, а она говорит – Круг отнимет мою свободу…

Так, эту песенку мы уже слышали и раньше. Ушельцы просто патологически помешаны на свободе. Причем свобода эта понимается ими прежде всего как независимость от любого долга и любой ответственности. И уж никоим образом не как «возможность самому определять пространство принятия решений», как учила меня Лайгалдэ.

– А почему ты считаешь, что Арлетт желает тебе добра? Она же для тебя абсолютно чужой человек.

– Меня хотели убить в одном из миров. Кричали – «нелюдь, нелюдь»… А она вступилась, отняла меня у толпы и помогла дойти сюда. Только говорит – мои родители не знают всей правды, потому и послали меня вот так. А правда в том, что Круг не только дает, но и отбирает взамен.

А вот это уже зацепка! Я быстро оглядываюсь на Арлетт, но та оживленно грузит своих адептов и не обращает ни малейшего внимания на нас двоих – Нелли уже снова убежала с кем-то общаться…

– А поподробнее не можешь объяснить, Имлаанд? Твои родители наверняка сами входили в Круг, когда были моложе, но ведь они не считают, что потеряли от этого нечто, иначе не послали бы тебя.

– Я попробую… Лоини Арлетт говорит – у каждого человека есть тень. И так должно быть, потому что не может быть света без тьмы и дня без ночи. Тень нужна, чтобы человек был в равновесии…

Блинн… Мать моя женщина, а ведь начало срастаться! Эти девчушки на лестнице, помнится, тоже размахивали каким-то Великим Равновесием.

– …Но раз это Круг Света, то он и хочет, чтобы люди служили только свету, и делает их как бы своими частичками. Лоини Арлетт сказала – винтиками в машине, но у нас нет машин, я плохо понимаю, что это такое… Вот, а для этого он отбирает у людей тень, и они уже ничего не делают неправильно, потому что знают, как надо. И им уже никогда не больно по-настоящему, а лоини Арлетт говорит – кому не больно, тот не человек.

– Имлаанд, – перебиваю я, – но почему бы не допустить, что Круг просто делает людей сильнее и умнее? Разве тебе не хочется этого?

– Да, но лоини Арлетт говорит – слабость есть тень силы. Отними слабость – опять нарушится равновесие. А только человек в равновесии по-настоящему свободен.

– Так ты боишься потерять свободу? – спрашиваю я как можно ласковее, хотя внутри меня все уже кипит от ярости. Так бы и натравила Стражей на эту Арлетт, но это называется «настучать» и является поступком в высшей степени неспортивным…

– Нет, я даже не этого боюсь. Просто лоини Арлетт еще сказала, что люди на самом деле делятся на простых и вольных. На тех, у кого можно отобрать свободу, и на тех, у кого нельзя. Первых намного больше, и они, выходя из Круга, даже не замечают, что утратили что-то. А вольные в Круге просто сходят с ума, – Имлаанд опускает глаза и договаривает еле слышно: – И я – из вольных. Лоини Арлетт говорит, что только поэтому и спасла меня, что я – как все они, а не как простые люди…

Мне приходится укусить себя за руку, чтобы сдержаться. Нет, методика вербовки адептов поражает своим изяществом – страх либо сойти с ума, либо оказаться не в числе избранных… Так, я спокойна, я очень спокойна, я не хочу набить морду Арлетт, морду Арлетт набью не я, это сделают и без меня! А я пока буду решать логическую задачку: как объяснить, что такое принцип копирования, детенышу из мира без машин?

– Знаешь, Имлаанд, Арлетт, кажется, тоже знает не все. Давай я тебе попробую объяснить. Ты ведь доверяешь мне?

– Ага, – улыбается Имлаанд. – У тебя глаза, как у моей старшей сестры.

– Так вот, если ты прочитаешь книгу, ты ведь возьмешь из нее нечто. Возьмешь знание, и оно будет уже в двух местах – в книге и у тебя в голове. Но ведь от этого знания в книге меньше не станет, и ее сможет так же взять и прочитать любой другой человек. А теперь представь, что в ту же книгу забралась мышка. Она не будет читать книгу, а просто съест страницу из нее. При этом она тоже получает нечто – пищу себе в брюшко, – но книги становится меньше. Понимаешь?

– Конечно, понимаю, – кивает Имлаанд. – Это очень просто.

– А теперь пойми: Круг Света читает входящих в него, а вовсе не ест. Он получил то, что могли дать ему твои родители, и взамен дал им новые возможности. Но ни его, ни их от этого меньше не стало. Так как же он может что-то отобрать у тебя, будь ты хоть трижды из вольных?

Имлаанд морщит лобик в задумчивости.

– Ты говоришь так, что хочется верить. Когда народ разойдется, я обязательно спрошу у лоини Арлетт, что она думает по этому поводу.

– Спроси, – улыбаюсь я. – Но что ты будешь думать, если она скажет тебе, что я говорю неправду?

– Тогда… Тогда решить смогу только я. Ведь проверить, кто из вас лжет, я не в состоянии.

– Вот и правильно, – я не отказываю себе в удовольствии прикоснуться к пушистым волосам. – Так всегда и поступай – учитывай чужое мнение, но решай самостоятельно. И на всякий случай запомни мой адрес: сектор Девы, улица Седьмая Сосновая, дом шестьдесят шесть, на девятом этаже спросить мадам Гру, а потом Элендис…

Имлаанд уходит, и теперь я могу не сдерживать более своих эмоций. Трать-тарарать-тарарать и еще раз трать! Если и Маэстине этим закомпостировали мозги – неудивительно, что в Круг Света ее на аркане не затащишь. Сколько я помню, моей милой сестрице всегда нравилось думать, что она не такая, как все, а лучше, талантливее, в общем, избраннее.

Арлетт тем временем берется за кесмину и начинает что-то вопить – разумеется, тоже о Свободе и Равновесии. Что-то типа: «Дайте белому лебедю черную песню, дайте черному ворону белое небо» – слова абсолютно не запоминаются, напор же такой, что удивительно, как с потолка штукатурка не сыплется. О боги мои, ну где же эта паршивка Маэстина, за какие грехи вы заставляете меня терпеть еще и это!

«Странник, ты чего такой грустный?» – «Я букву „т“ потерял…» Почему им всем так нравится быть проклятыми?!

– …Что с тобой? – я и не заметила, как ко мне подкралась эта девчонка в черной шляпе. Похоже, одна из самых верных адепток Арлетт – насколько я помню, та приняла сигарету именно из ее рук. – Тебе плохо?

– Нет, – бросаю я сквозь зубы. – Просто я не в силах слушать эту песню! «Дайте, дайте…» серому страусу красные ноги, блинн!

Глаза девчонки неожиданно загораются странным блеском:

– Я знаю, тебе больно, – произносит она с какой-то неестественной интонацией. – Но ты все равно слушай, слушай – и тебе станет лучше!

Внезапно она умолкает, окидывая меня странным взглядом. Конечно, от местного стандарта «унисекс» мой внешний вид отличается весьма сильно – широкие черные брюки, корсаж на шнуровке, россыпь браслетов и ожерелий и искрящаяся лента на голове…

– Ты слишком красива, – никогда прежде я не видела у человека такого взгляда – одновременно зрячего и слепого. – Ты не человек, да? Ты не такая, как все люди?

– А если и так, что с того? – О Господи, неужели она учуяла во мне одну из Братства?

– Я знаю, – словно в трансе, повторяет она. – Не бойся меня, леди – я выпью твою боль. Я помогу тебе!

Я стискиваю зубы. О нет, только не это – четыре года небеса хранили!!! Но уже поздно – она скользнула рукой по моему обнаженному плечу и крепко стиснула мою ладонь…

* * *

Вынужденное отступление: хотите знать, после чего я на всю жизнь перестала верить в жалость?!

…Тогда мне едва-едва исполнилось восемнадцать. Был благословенный конец лета, пора урожая, тягучие золотые дни сразу после Дня Благодарения. Время меда, вина и яблок. Яблок в тот год уродилось на удивление много, крупных, ароматных, с нежной полупрозрачной кожицей – не белой, не желтой, не зеленой, а понемножку всего… И мы с Ауре почти непрерывно ели эти яблоки, и любили друг друга на яблоках, насыпанных для переборки на пол большого деревянного сарая…

Я не знала, как называлась эта Суть где-то на полпути между Тихой Пристанью и поворотом на Озу. Я не знаю этого и сейчас и зову ее просто – Мир Яблок. Милый мир, к которому очень шло слово «старомодный», что-то сентиментальное с налетом прошлого века.

Меня затащила туда моя тогдашняя подруга Брендас. Мне тогда позарез нужны были деньги, а Брендас была родом из этого мира и уверяла, что хозяйка поместья Лиловые Луга очень неплохо платит сборщицам фруктов. Я согласилась и не пожалела – это была не работа, а праздник! Упоительное тепло догорающего лета, напоенного всеми ароматами сада, звонкие голоса девушек, веселый смех, торопливая закуска прямо под деревьями – о, как она была вкусна, самая простая еда! Все девушки были местные, из окрестных сел, и я вполне закономерно оказалась самой легкой среди них. Поэтому именно мне все время приходилось взбираться выше других, чтобы достать самые далекие – и конечно же, самые лучшие – яблоки. Лишь мне одной было позволено лазать по веткам – мой вес они выдерживали без труда. Я просто упивалась своей силой и ловкостью, вися на ветках и швыряя яблоки в подставленные подолы, я прямо-таки плясала на этих ветках, и голос мой звенел над садом громче всех прочих.

Вот там, в этом воистину райском саду, и настигла меня моя первая любовь, настигла весело-недоуменным вопросом: «А кто она такая и почему ее так заметно?» Я свесилась с ветки вниз головой и доходчиво – разумеется, в пределах своей легенды в этом мире – объяснила молодому человеку с темной бородкой, кто я такая. И очень удивилась, когда он пригласил меня вечером прогуляться с ним по берегу реки. Помню устремленные на меня с завистью глаза всех без исключения девушек: «Ну и свезло тебе, Линдас! Это же сам молодой лорд Ауре, единственный сын хозяйки Лугов!».

Конечно же, я пришла. Еще раз повторяю – мне было только восемнадцать, я всего четыре месяца как знала свое Истинное Имя, и все мироздание представлялось мне увлекательной игрой. И ласковый ко мне мир не обманул меня и на этот раз – Ауре действительно заинтересовался мною как личностью. Любая из девушек в саду, не исключая, пожалуй, и Брендас, с радостью раздвинула бы ноги перед наследником Лугов – но он выбрал меня.

Сказочные, невероятные два месяца… Каждый вечер мы с Ауре бродили по берегу реки с чудесным именем Онето, по тем самым лугам, которые дали имя поместью, и рощицам, где деревья уже примеряли алые с золотом наряды.

Я влюбилась в Ауре почти мгновенно – мне для этого и сейчас-то немного надо, а уж тогда… Я читала ему свои стихи, а он рассказывал мне о столице, где он учился в совсем недавно организованном Политехническом институте, и о первой в стране железной дороге, в прокладке которой он собирался принимать участие… От Онето поднимался туман, а мы сидели на высоком берегу реки, вдвоем закутавшись в его накидку, и мечтали взахлеб. Я рассказывала ему о достижениях моего мира с таким видом, словно это только что пришло мне в голову. Ауре, увлекаясь, иногда начинал набрасывать прямо на песке какие-то расчеты, а после поднимал на меня сияющий взор и говорил, что такой ум – огромная редкость для женщины даже его круга, но еще большая редкость – сочетание такого ума с такой красотой… И все чаще моя рука задерживалась в его руке, и все решительнее мои пальцы пробирались под манжет рубашки Ауре и скользили вверх, к локтю…

А потом я тайком прокрадывалась в дом, где спали сборщицы, влезала под одно одеяло со ждущей меня Брендас и задыхающимся шепотом излагала ей новые подробности своих похождений. По всем признакам это была та самая воспетая поэтами первая любовь, а такой любви, по строгим канонам Тихой Пристани, была положена верная хранительница тайн, подруга, наперсница и поверенная… Брендас казалась мне идеально подходящей на эту роль – ее дыхание замирало в темноте, и она переспрашивала: «Ну? А что он?» – и вздыхала, не скрывая зависти: «Ох и счастливая ты, Линдас…».

И когда то, что не могло не случиться между нами, наконец случилось, я не утаила от Брендас и этого – да и разве можно было не похвастаться таким счастьем! Мой светлый лорд, мой самый первый, тот, кто сделал меня женщиной – и я до сих пор благодарна ему за то, как это произошло. Он был всего на три года старше меня, и так боялся своей неловкостью причинить мне боль, и был очень обрадован, когда обнаружил, что замка на моих воротах давно уже нет… в первый раз за все время после ухода с Тихой Пристани я возблагодарила своего гинеколога.

Это случилось в конце третьей недели наших прогулок. Вскоре начало холодать, и из прибрежной рощицы мы перебрались в сарай-сушильню для яблок. Мы любили друг друга, а потом настежь открывали дверь сарая, и Ауре показывал мне созвездия, называя их именами своей Сути. Так мы и засыпали там, среди густого яблочного аромата, укрывшись его накидкой – в эти ночи я вообще не возвращалась в дом сборщиц.

И наконец, настал день, когда Ауре надо было возвращаться в город. До начала его занятий оставались три дня.

О том, что он уже помолвлен с какой-то там Джеммис из соседней усадьбы, я слышала от него и раньше – слышала, но старалась об этом не задумываться. И вот теперь Ауре собрался плюнуть на эту помолвку, предложив мне тайком уехать с ним и там, в столице, обвенчаться…

В третий раз повторяю – мне было всего восемнадцать лет. А кроме того, я, при всем своем ведьминском свободомыслии, все же выросла на Тихой Пристани!

На следующий день я, как и было уговорено, в полдень была на холме, под старым буком. Но Ауре не появился и в шесть вечера… Не буду описывать свои тогдашние эмоции – пошло все это и банально, особенно с высоты теперешних моих лет. В общем, где-то около восьми, уже в темноте, я вернулась в дом сборщиц с лицом, покрытым соленой коркой от высохших слез. Одно желание оставалось у меня – ткнуться головой в грудь Брендас и обрести слабое подобие утешения, которое лучшая подруга в такой ситуации просто не может не дать.

Брендас поджидала меня на крыльце.

– Явилась! – начала она первая. – Вижу, не удался романтический побег?

– Ох, Брендас… – я замешкалась, не зная, как лучше начать свои излияния, но их и не пришлось начинать.

– А между прочим, по твоей милости всех семерых, кто живет в нашей комнате, выгоняют без расчета! Хозяйка сквозь пальцы поглядывала на ваши прогулки с Ауре, но когда узнала, что он хочет обвенчаться с какой-то наемной работницей, приказала ему ехать по реке, а нас…

В первую минуту я ничего не поняла. Ничего я не поняла и во вторую, ибо была просто оглушена. И только в третью минуту мой ум, так ценимый Ауре, пробудился от романтической спячки.

– А откуда хозяйка вообще знает об этом, а? Ауре должен был уехать как всегда, никаких особенных хитростей мы применять не собирались. А кроме нас, о побеге было известно только…

– Да мало ли от кого! Кто-то из девчонок по дурости сказал чересчур громко – вот и нашлись уши, которые услышали… Кто ж знал, что она не станет разбираться, а выгонит всех!

– Кто-то из девчонок? – все мои слезы моментально высохли, в лицо ударила волна жара. – А кто разболтал девчонкам? Не ты ли, подруженька?! Я же тебе одной говорила, подальше от чужих ушей…

– Да господи, что ты такого рассказала, чего никто не слыхал? Девчонки и сами к нему под бок не прочь были, они за тебя, между прочим, переживали искренне, расспрашивали меня…

– И ты отвечала?!

– А что тут такого? Или делать ловко, а чтоб другие знали – неловко?

Тогда я еще не знала, насколько деструктивен бывает мой гнев – не помня себя от ярости, я рванула Брендас за волосы… Вспыхнули они мгновенно – я и понять ничего не успела, еще раза два ударила наотмашь по чему попало… И только когда занялся ее шейный платок, и на ее дикий вопль начали выскакивать из дома другие девушки, я сама завизжала как ненормальная и бросилась бежать – все равно куда, только подальше, ибо в тот момент я сама до полусмерти перепугалась того, что натворила…

После этого я месяц отсиживалась у Пэгги, не решаясь сунуться ни в Авиллон, ни в Мир Яблок. Сейчас я поступила бы иначе, но тогда стыд сковал всю мою логику, как лед ноябрьские лужи. Этого месяца хозяйке Лиловых Лугов хватило на то, чтобы ускорить брак сына и его нареченной Джеммис. Когда я снова объявилась в Мире Яблок, было слишком поздно, и то, что Ауре обещал никогда не забывать меня, было воспринято мною не как утешение, а как утонченное издевательство. Меня, женщину конца двадцатого века, эта покорность материнской воле оскорбила в лучших чувствах.

Если вдуматься, все это было для меня только благом – хороша бы я была, так рано связав себя семьей, да еще на такой Сути! Но тогда это просто не приходило мне в голову. Я действительно безумно любила Ауре и потому не помнила себя от горя.

В таком состоянии я вернулась в Город-для-Всех – и обнаружила, что никто из моей прежней компании не подает мне руки. Это было не просто осуждение – нет, отлучение от всего совместно пережитого, лишение права на уважение, клеймо навеки! Я пыталась хоть в ком-то найти сочувствие, но все, как один, тащили из перманентной депрессии невинно пострадавшую от моей руки красавицу Брендас. То есть бывшую красавицу – мои прикосновения оставили борозды страшных ожогов на ее лице и шее. До сих пор гадаю – известно ли было им, за что я ударила Брендас, или нет? Или им просто было все равно?

(Между прочим, сейчас я знаю не меньше десяти целителей, которым под силу уничтожить такие рубцы без следа. И никогда не поверю, что никто из них тогда не знал – хотя бы одного…).

Боль от потери Ауре слилась для меня с болью от потери друзей в одну чашу – и не думаю, что та, которую Спаситель просил пронести мимо него, была сильно горше… Вот после этого-то я раз и навсегда утратила веру в три вещи: в романтическую любовь до гроба, в так называемых лучших подруг и в людскую жалость.

Ибо все эти девочки и мальчики с горящими глазами утешают того, кого считают достойным утешения, но никак не того, кто и вправду в нем нуждается. Того, кого боль толкает веной на бритву, но не того, кому она вкладывает в руки меч. Того, кто умеет эффектно страдать, но не того, кто больше любой непристойности стыдится собственной слабости! А я… я же тогда совсем не была сильной, но все равно сумела выкарабкаться без посторонней помощи, сама – слава богам, учеба у Лайгалдэ и в Ордене отвлекли меня от моей маленькой трагедии. И с тех пор я и воспринимаю как оскорбление любую жалость по отношению к кому бы то ни было.

Правых – не жалеют! Сильных – не спасают!

* * *

…В последнюю секунду, судорожным усилием, которое даже нельзя назвать волевым, мне удается смягчить силу выброса – и девчонка в черной шляпе с коротким сдавленным криком отдергивает руки. Ладони ее теперь ярко-розового цвета, она дует на них, даже лижет, и лицо ее искажено судорогой настоящей, а не придуманной боли. Ничего страшного, это всего лишь ожог первой степени, немного масла, немного покоя – и все само пройдет. Вот и на обшлагах ее старенькой куртки армейского покроя нет и следа огня, хотя вообще-то синтетика занимается мгновенно. Разве что обуглился край вылезшей нитки…

– Зачем ты так? – доносится до меня ее голос сквозь клубящийся ало-золотой туман, который я никак не могу изгнать из своего сознания. – Ведь я желала тебе только добра!..

– И вот так будет со всяким, рэссла вирз, спасателем, который попытается сунуться не в свое дело, – машинально произношу я, с трудом сползая на пол – колени трясутся, ноги держат кое-как. И все плывет, плывет, словно я резко выпрямилась в душной ванной… я хорошо знаю это состояние, когда замедляется субъективное время, знаю по урокам Лайгалдэ. Краткий энергетический коллапс, он проходит достаточно быстро.

Когда мир вокруг меня снова обретает внятность, я уже окружена тесным кольцом недопесков. На разные лады повторяется одна и та же фраза: «Она ударила Данни огнем!» (значит, это и есть Данни? Вот и познакомились, трать-тарарать…) Многие неумело изгибают руки в защитных жестах. А прямо передо мной – глаза в глаза – стоит Арлетт Айотти.

– Кто ты и что тебе здесь надо, саламандра? – я осознаю смысл последнего слова и тут же понимаю, что на самом деле она сказала «анъоо-ллах», что-то вроде «дух или живое существо пламени». Слово языка ломиэллайи – родного языка печально знаменитой леди Наллики.

Все, вот теперь окончательно срослось – и черные волосы при светло-серых глазах, и имя Айотти. Я правда, знаю едва ли два десятка корней этого языка, который не в силах освоить никто, кроме его носителей, ибо организован он вопреки всем лингвистическим законам и правил там, по-моему, нет вообще – одни исключения. Но если память мне не изменяет, «айо-оти» на сем странном наречии означает что-то вроде «милосердия».

Есть такая раса Нездешних – лаийи теней, чаще именуемая кланом Черной Звезды. Особенность ее в том, что она способна оптимальным образом улавливать и использовать энергию отрицательных эмоций – смертных, в меньшей степени других Нездешних. Поэтому о них говорят, что они «питаются болью» и откровенно их недолюбливают. Но на самом деле человеку, пообщавшемуся с лаийи теней, обычно быстро делается лучше – ведь они забирают себе его отрицательный потенциал.

Как и все истинные лаийи, клан Черной Звезды весьма неохотно покидает места обитания, поэтому среднему мотальцу известно о них не так много. Однако в остальном они – те же лаийи, и если смертную женщину угораздит лечь с одним из них…

Вот тогда спасайся кто может! Ибо для получившегося гибрида отрицательное эмоциональное поле – единственно возможная среда существования. И если только он не помрет от энергетического дисбаланса годам этак к двадцати, то научится искусно провоцировать и поддерживать вокруг себя это самое поле. А если учесть, что, как и любая первая производная лаийи и человека, данный гибрид не любит жить подолгу на одном месте…

В общем, от Наллики, успевшей стать в Ордене притчей во языцех, стоящая передо мной дама отличается, похоже, лишь большей агрессивностью и (я очень на это надеюсь!) меньшим талантом к сложению и Говорению Слов.

Все это проносится у меня в голове за какую-то пару секунд, после чего я мгновенно осознаю, как надо действовать.

Медленно, очень медленно, чтобы все прониклись, я обвожу расфокусированным взглядом это сборище энергетов-дилетантов, которое пытается меня «удержать»…

– А ну все на метр от меня, – выговариваю я негромко, но предельно внятно. – А то еще кого-нибудь обожгу по чистой случайности, – и резко выбрасываю вперед ладонь. Сработало – недопески мгновенно отшатываются назад, одна Арлетт стоит неколебимо. Из задних рядов доносится чей-то почти плачущий возглас:

– Что же ты, Риаль? Ты же Повелевающая Огнем, сделай что-нибудь!

– Ха-ха три раза, – мрачно отзывается та, которую назвали Риаль. – Сама лезь с голыми руками на саламандру-оборотня.

Я невольно ухмыляюсь, заслышав сие, и кажется, это пугает их еще больше.

– Можешь называть меня саламандрой, если тебе так больше нравится, – теперь я сосредоточена исключительно на глазах цвета мартовских луж. – Вообще-то я Линда Угнела, старшая сестра некой Маэстины Ковенски. Тебе ничего не говорит это имя?

– Зачем ты причинила боль Данни? – Арлетт, видимо, не пожелала услышать мои последние слова.

– Для профилактики, – я принимаю максимально наигранную позу вызова. – Чтоб больше никогда в жизни не совала пальцы в розетку. Если уж совсем честно, я предпочла бы причинить эту боль тебе. Ты же считаешь, что тот, кому не больно – не человек, не так ли?

В полированной дверце шкафа я вижу свое отражение – волосы разметались, ожерелья перепутались и вообще вид такой, словно вот-вот кинусь и начну когтями рвать. Ушельцы видят то, что хотят видеть. Сейчас я играю и не боюсь переиграть – пусть они боятся, мне так даже проще. Ну не могу я уйти отсюда, не надавав по мозгам этой Арлетт! Впрочем, я и так уже, кажется, доставила ей пару приятных минут. Удивительно, как у нее от моей ярости – а это ведь тоже отрицательная эмоция! – до сих пор понос не случился.

– Ты хочешь меня убить, да, саламандра? – спокойно бросает мне в лицо Арлетт, будто всю жизнь ждала этого.

– Ну зачем сразу убивать, энергию тратить, – отвечаю я с демонстративным презрением. – Вот зашвырнуть бы тебя куданибудь очень далеко, чтоб под ногами не путалась и детям тутошним на мозги не капала!

Ситуация, преследующая меня с раннего детства и посейчас – «девочки дерутся»… может, просто из-за ощущения себя ничуть не похожей на других женщин? Но как бы то ни было, такое случается со мной не реже трех раз в год – только в детстве это были таскания за волосы, а сейчас – дуэли, блинн, на атрибутах и архетипах…

– …Ну-ка, ну-ка, что здесь происходит? Что тут у вас за бардак?

В дверях комнаты неожиданно обнаруживаются три фигуры в серой с серебром форме, которую я так мечтала увидеть в этом вертепе. Стражи Башни. Нет, на небе или где-то еще, но бог, несомненно, есть и временами даже слышит мои молитвы. Уж не знаю, что занесло их сюда, но сейчас их явление настолько к месту!

– Удо Грейлен, капитан Стражей Башни Теней. Кто хозяйка этой квартиры? – уверенно употребленный женский род не оставляет сомнений, что Удо сей вертеп знаком куда лучше, чем мне.

Вокруг него мгновенно образуется пустое отчужденное пространство, на лицах читается какой-то иррациональный испуг, ничего общего не имеющий с обычным страхом перед представителем закона. Лицо Удо наполовину закрыто большими зеркальными очками – две недели назад какой-то ублюдок зажег у него под носом световую бомбу, так что он до сих пор не выносит дневного света. И меня не покидает ощущение, что испуг в недопесках рождает не только ореол Круга, но и эти очки…

– Я здесь, – Влединесс возникает в поле зрения чуть ли не из-под стола. – В чем дело, капитан Удо?

– По заявлению Инглори Эрхе разыскивается ее дочь Имлаанд. Есть ли она здесь и знает ли кто-нибудь о ее местонахождении?

Все-таки девчонка… Я быстро оглядываю помещение, но нигде не мелькает пушистая головка солнечного цвета. Вышла, что ли, в соседнюю комнату или еще куда? Зато Арлетт Айотти сразу же вскидывается в сторону Удо:

– Вы появились исключительно вовремя, капитан. Дело в том, что у нас тут объявилось некое странное существо – по виду обычный человек, но есть основания считать, что это – стихийная саламандра. Ведет себя крайне агрессивно и уже слегка обожгло одну из нас. Мы пробуем сдерживать ее, но едва с этим справляемся…

Вот этого я ожидала от Арлетт меньше всего – пытаться сдать кого-то своему злейшему врагу! Одно из двух: либо она старается увести разговор в сторону от Имлаанд, либо в самом деле настолько перепугана, что даже Стражей готова взять в союзники…

Удо долго смотрит на меня, а я на него. Все-таки первой не выдерживаю я – рот мой растягивается в улыбке до ушей. Подозреваю, кстати, что они с ребятами некоторое время просто стояли в коридоре, не привлекая к себе излишнего внимания, и уж последнюю-то пару реплик точно слыхали.

– Привет, Эленд, – наконец говорит капитан Стражей. – Все ищешь приключений? Кого это ты тут обожгла?

– Достали, вот и обожгла, – отвечаю я. – Сам знаешь: гнев Огня, гордыня Камня, хитрость Воды и упрямство Жизни…

– Это уж точно, – кивает Удо. – За что хоть обидела?

– А пусть не в свои дела не лезут, – я, раздвигая толпу, спокойно подхожу к Стражам. – Ни в мои, ни в чьи-то еще. Я вообще-то сюда за своей сестрой пришла, которой эти деятели уже черт знает сколько мешают зарегистрироваться.

– Припоминаю, ты говорила… как ее, Маэстина, что ли? – взгляда Удо под очками не видать, но я чувствую, как он обводит им комнату. – Так она тоже здесь обитает?

– В принципе обитает, – морщусь я. – Но конкретно сейчас где-то бегает. А я ее тут битый час караулю, чтобы в Круг Света за шкирку отволочь…

– Ты упрекаешь нас за вмешательство в чужие дела, приберегая право вмешиваться для себя? – неожиданно встревает Данни. Арлетт мечет в ее сторону взгляд, подобный молнии, но моя жертва, похоже, ничего не замечает. – Маэстина свободный человек, и никто не имеет права тащить ее куда-то за шкирку. Даже сестра.

Удо поворачивается к Данни всем корпусом и сквозь очки окидывает ее таким взглядом, который, кажется, можно потрогать.

– Все мы тут люди свободные, лойнэлле… а руку вашу попросить нельзя ли? Как там у вас дела обстоят с регистрацией?

– У меня обожжены ладони, – резко отвечает Данни. – Паспорт, если хотите, в правом кармане куртки, мне самой не достать. Даже с московской пропиской…

– Москва – это версия Города на Техноземле? – делает вид, что припоминает, Удо. – Только руку все равно позвольте. Я не Огненный, как Эленд, я Жизнь и Ветер, так что боли не причиню. А заодно и вашу, досточтимая лойни, – кивает он Арлетт. – Лицо у вас приметное, только что-то никак не припомню я его…

Данни мнется, но Арлетт спокойно соединяет свою ладонь с ладонью капитана Стражей. Удо замирает на секунду, прислушиваясь к ощущениям…

– Хм, как ни странно, все в порядке. Не ожидал, простите. Но на всякий случай дайте на контроль еще раз, Залту, пока я с девушкой занят.

Высокий парень с вьющейся светлой гривой – явно Нездешний и явно совсем юный – берет ладонь Арлетт в свои руки и прислушивается намного дольше, чем Удо… Тот тем временем пробегает взглядом паспорт Данни.

– Наведенка, капитан! – вдруг восклицает Залт. – Очень хорошая подделка, нашей работы, я сам едва отфильтровал – но наведенка! Меня не обманешь!

– Вот как? – рот Удо едва заметно кривится. – Давненько, давненько такого не встречалось. Так что извините нас душевно, лойни, но придется вам с нами прогуляться. Не упрямьтесь, пожалуйста, никакой вам пользы от этого упрямства не будет. Так, Залт, Айинн, а вы, пожалуй, прочешите всю публику. Смотрите только наведенку, на отсутствие регистрации пока плюйте – тут ее, почитай, у каждого первого нет. Да, все это очень и очень печально… И кстати, я еще раз повторяю свой вопрос про девочку по имени Имлаанд Эрхе: может ли кто-нибудь указать ее местонахождение?

Пару минут я с удовлетворением наблюдаю за разгромом, учиняемым Стражами, потом кивком прощаюсь с Удо, набрасываю на плечи шарф и ухожу. Маэстина так и не появилась, а теперь, после показательного разгрома, и вовсе не появится. Где я теперь буду ее искать?

Спускаясь по лестнице, я все пытаюсь понять: напрасно или не напрасно потратила этот день своей жизни?

Как вы можете понять, до святости мне еще весьма и весьма далеко. Именно поэтому я в конце концов оставила всякие мысли о Маэстине – пусть живет, как хочет. В конце концов, она уже достаточно взрослая, а у меня собственных забот выше крыши. Не показывается, денег не клянчит – и то ладно.

Однако аккурат на Пятидесятницу эта история получила совершенно неожиданное окончание…

«…высокая и мрачная башня, где жила Эргис, единственная дочь князя Эрта, посвятившая жизнь магии и колдовству. В полном уединении обитала она здесь, вдали от людских селений, и шесть немых кобольдов прислуживали ей…».

Благодать-то какая! Мадам Гру на целый месяц укатила на курорт, к теплому морю, и я обитаю одна в трех комнатах. Перед отъездом она надавала мне столько ценных указаний по поддержанию квартиры в божеском виде, что можно подумать – я не квартирантка, из которой вытягивают квартплату, а горничная, получающая жалование.

Пока что я предаюсь дозволенному разврату, валяясь на любимой тахте мадам Гру и вешая шарфы на ее столь же любимый фикус…

Ужин мне, как всегда, лень готовить, к тому же сейчас для этого надо оторваться от тетрадки Россиньоля с переводом очередной древней легенды Аханеора. Достаю из сумки пакет с фруктово-ореховой смесью, вываливаю его содержимое в тарелку, заливаю молочным кремом и начинаю есть, не отрывая глаз от неровных рукописных строк:

«И вот однажды, спускаясь вниз после своих занятий, услышала Эргис звуки музыки, доносившиеся ниоткуда. Потрясенная, замерла она, как изваяние, ибо некому было играть в ее одинокой башне, и уже несколько лет не говорила она ни с одним человеком. А тем временем к музыке присоединился голос певца, и звучал он столь прекрасно, и так хороша была песня, что стояла Эргис из рода Эрт, позабыв обо всем, и лишь когда умолкла музыка, проговорила зачарованно: „Кто бы ты ни был, где бы ты ни был, спой мне еще, ибо нет большего счастья, чем слушать тебя!“ Ничего не ответил ей незримый певец, но назавтра в тот же час Эргис снова услыхала его голос, и новая песня была еще лучше прежней…».

Эргис из рода Эрт. Я пытаюсь представить себе эту колдунью из далекой Сути – высокая, величественная женщина в длинном платье с рукавами до земли. Платье почему-то видится мне темно-серым. Отложив тетрадь и тарелку, я пытаюсь пройти по комнате с выражением спокойной властности, стараясь держать спину как можно более прямо…

Да нет, не мое это. Чушь. Не могу понять, почему Россиньоль так ухватился за эту легенду. То, что он хочет видеть, у меня не получится, да и вообще не самая лучшая женская роль для уличных представлений… Россиньоль представляет ее похожей на меня, но люди, подобные мне, несовместимы с долгим пребыванием в таком уединении, с этим мрачным величием…

А с другой стороны, когда твои туфли совсем развалились, за любое денежное предложение ухватишься обеими руками.

«…и так продолжалось год, но настал день, когда в урочный час не услышала Эргис любимого голоса. Она ждала день, и другой, а таинственный певец все не давал знать о себе. И тогда в отчаянии разожгла она большой огонь, приготовила страшное зелье и произнесла Слово Вызывания. Звала она всех духов огненных и горных, водяных, лесных и тех, что носятся с ветром – есть ли среди них кто-то, кто ведает путь к тому, кому отдала она сердце, ничего о нем не зная?».

А вот это бы я попробовала изобразить! Не уверена, что получится, но так хочется попытаться!

Ломтик инжира в молоке падает с моей ложки прямо на страницу рукописи. Пытаюсь сбросить его щелчком, чтобы не размазать чернила, в результате он перемещается на рукав моей рубашки (новой! чистой!! из кремового шелка!!!) Приходится прервать чтение еще на полминуты…

Проходя мимо темного окна, вижу в нем свое отражение и, не удержавшись, вскидываю руки в бешеном жесте, начинающем танец: «Прошлое вновь вскипает в крови…».

«…ждала, не пытаясь более воззвать к непознаваемому, пока маленькое рыжее существо, зовущее себя духом очага, не явилось снова. „У меня есть для вас хорошие новости,“ – сказало оно. „Сегодня я пришел к вам, посланный моим господином. Наденьте этот браслет на руку и не снимайте – и тогда в ближайшее время вы сможете увидеть его.“ И оно надело на руку Эргис колючий серебряный браслет, словно сплетенный из терна, и шипы впились в ее нежную кожу, но она и звука не проронила, а спросила только: „Скажи, лицо его так же прекрасно, как и голос?“ Существо же, не ответив, шмыгнуло назад в очаг…».

Ощущение вызова является, как всегда, неожиданно. Поднимаю глаза на мой кристалл связи, стоящий высоко на полочке – в нем пульсирует свет. Тянусь за ним, по дороге уронив какую-то из безделушек мадам Гру… Из сиреневых бликов выступает довольная физиономия Россиньоля:

– Привет, привет! Ну как, прочитала мой перевод?

– Просмотрела, – отвечаю. – Как раз дошла до того места, где на Эргис надели талисман Замка-без-Лица.

– И что скажешь?

– Знаешь, – говорю я раздумчиво, – скажу много хорошего и разного. Может быть, даже больше разного, чем хорошего. И самое главное – ты что, всерьез рассчитываешь, что Флетчер сумеет сыграть этого, который незримо поет? Это же совсем не его стиль!

– Во всяком случае, уж лучше он, чем я.

– Ты-то, может быть, и справился бы, но тут столько всяких «но»… Вот увидишь, Флетчер откажется.

– Ничего, уговорим. Главное, чтобы ты согласилась.

– Я согласна, но только при одном условии: чтобы незримо поющим был кто угодно, но не Флетчер! Наши с ним отношения – не для Университетской площади Аркованы.

– Но кто тогда?

– А это уж сам ищи. Или применяй не вполне дозволенную магию. Да, кстати, рыжего чертенка вполне может изобразить Джульетта, надо взять ее в долю, а то у девочки второй месяц в кошельке глубокий вакуум.

– Это сколько угодно… Ладно, я еще всячески подумаю, но уже начну писать песни.

– Начинай. Что бы ни вышло, пригодятся.

– Тогда до связи.

– До связи, – говорю я, и кристалл в моих руках потихоньку угасает. Весьма неплохо. Если Россиньоль управится с песнями за неделю, скоро у меня снова будут деньги. В Арковане – Городе Врат Удачи – уличным артистам кидают много, а ведь потом можно и в Город Мира Чаши податься…

И тут я замечаю, что именно уронила, когда тянулась за кристаллом. Это заветная бутылочка мадам Гру с сиропом из сорока шести горных трав Нитэйи, в целительную силу которых она верит так же непреложно, как в Божью благодать. Пробка вылетела, и на светлом ковре расплылось славное бурое пятно, очертания которого напоминают изображение Венки на политической карте Тихой Пристани. Несколько секунд я со сдавленным непроизвольным и неуместным хихиканьем смотрю на содеянное мной, потом, выругавшись, поднимаюсь с тахты.

Да-а. Воистину я не Эргис из рода Эрт. Это у них в сказках все просто: сказал «рок-шок-порошок» – и нет никакого пятна… и бутылка полная. А у нас для таких дел не магия потребна, но тряпка и доброе средство для чистки ковров. Да еще новый сироп хозяйке покупать…

– Кобольда хочу в услужение, – бормочу я, шаря в кладовке. – Можно одного и не немого. Честное слово, мне бы хватило…

Звонок в дверь раздается в самом начале борьбы с экологической катастрофой. Бросаю взгляд на настенные часы – ни хрена ж себе, уже без пятнадцати полночь! Кого это из моих разлюбезных друзей…

– Привет, Элендис, – улыбается с порога Имлаанд Эрхе. – Извини, что раньше не зашла – я твой адрес вспомнила только сегодня.

– Имлаанд, так тебя что, до сих пор мама не нашла? – срывается с моего языка, но тут же я осознаю, что неправа: девочка прямо-таки лучится полнотой сущего. Это ее одежда меня с толку сбила – те же джинсы, тапочки и рубашка в клетку, что и во «Всеобщем приюте».

– Лучше называй меня просто Иммой, как в Кругу, – подтверждает она мои мысли.

– Тогда почему ты все еще в Городе, а не у себя на Хани, если вошла в Круг?

– А я гуляю по Силовому Орнаменту, смотрю все тринадцать Городов. Мама сказала – проверяй свои новые способности.

– Мудрая у тебя мама, – вздыхаю я. – Мне б такую в твои годы. Имла… Имма, ты есть хочешь?

– Если совсем честно, то хочу.

– Тогда придется тебе подождать. У меня есть рыбные палочки и пакет келл-ативи, но первое надо жарить, а второе варить. А у меня тут… сама видишь, – указываю я в дверь комнаты. – Бедствия и последствия. Пока не ликвидирую…

– А я сама все сварю, – вызывается Имма. – Не бойся, я умею. Ты только покажи, где у тебя что.

Когда я убеждаюсь, что от сиропа на ковре не осталось и следа, из кухни уже тянет вкусным запахом тушеных келл-ативи – местных съедобных водорослей, самого дешевого из того, что я люблю. Завидую белой завистью этой Имме. Земля-в-Цвету, небось, или хотя бы Камень. А я, как почти все Огненные, хозяйка просто никакая, и дело тут даже не в умениях – потребности нет.

Захожу в кухню – Имма, в фартуке мадам Гру, раскладывает ужин по тарелкам. И ведь не просто разогрела – нет, нашла сладкий перец, о котором я совсем забыла, и мешочек изюма, и все это бросила в келл-ативи. И чайник уже взгромоздился на плиту – я о нем всю жизнь забываю, для меня главное – накормить гостя…

…– Они меня за вином послали тогда, – рассказывает Имма с набитым ртом, из которого свисают ленточки водорослей. – А до магазина далеко, да мне к тому же продавать не хотели – сказали, что еще маленькая. Пришла с тремя бутылками, а там на лавочке сидят Эверар и твоя Маэстина. И говорят, что внутри погром – Стражи пришли. Отобрали у меня бутылку, отпили половину. Потом Эверар сказал, что знает еще одно место, куда можно вписаться. И мы поехали к девушкам, которых звали Деса и Алкуа-э-Гиллит…

– Слушай, да я их знаю! – перебиваю я. – Это Ученицы Изотты Стрелки, Мастера Созидающих Башню из нашего Ордена!

– Да, они сказали, что состоят в Ордене. Вот там мы и живем до сих пор. Я, правда, хотела к тебе уйти, но забыла номер улицы. Пыталась у Маэстины уточнить, а она говорит, что помнит только вузиа… визуально. Между прочим, когда она узнала, что ты была у Влединесс, то выругалась неприлично и сказала, что теперь знает, кто навел Стражей…

– Я и в самом деле почти дозрела до этого, – киваю я. – Но они, как им и положено, успели раньше.

– Я знаю – это они меня искали. А ты меня тогда так озадачила, я все думала, а потом тихонько поговорила с Десой. И она сказала, что ничего страшного в этом нет, наоборот, это такое счастье! Они обе были в Круге – и она, и Алкуа-э-Гиллит. Я тогда подумала – они же совсем такие, как Маэстина и другие, и магией тоже пытаются заниматься, только нервничают меньше. Решилась и сама пошла. Ой, это такое… такое… у меня даже слов нет! А как из Круга вышла, тут меня Стражи на ступеньках и сцапали. Я сначала испугалась, а они просто привели меня к себе, там был кристалл, как у тебя в комнате, только намного больше и с синими искрами в глубине… И они вызвали в этот кристалл мою маму, чтобы я с ней поговорила. А мама сказала, что это очень хорошо, раз я вошла в Круг, а теперь я должна осмотреть отражения Города во всех знаках Зодиака, чтобы научиться пользоваться тем, что дал мне Круг. И Стражи меня отпустили, только спросили – жить-то тебе есть где? Я говорю – есть…

– Хорошо хоть с тобой все обошлось, – я снимаю чайник с плиты и завариваю чай Имме и латаровую кору с душицей – себе. – А еще что-нибудь можешь рассказать про Маэстину?

– А ты можешь увидеться с ней, если тебе надо, – Имма отхлебывает чаю и тут же, ойкнув, втягивает воздух – обожглась.

– Как? Она же, как я понимаю, видеть меня теперь не желает…

– А в Ордене завтра праздник какой-то или бал. Маэстина на него с Алкуа-э-Гиллит напросилась…

Черный с золотом вихрь в центре зала – нолла хиссиэ, восемь пар. Совсем еще юные мальчики и девочки, лет шестнадцати или семнадцати, но танец их – не старательность учеников, а безудержное вольное веселье, дарующее наслаждение. Плащи мальчишек расшиты золотым узором, у девочек в волосах жемчужные нити, разлетающиеся в прыжках юбки вспыхивают изнутри алым… Как я хотела бы быть среди них, о госпожа моя Скиталица! Разве можно усидеть на месте, когда звучит такая музыка! И еще жалею безумно, что рядом со мною нет Пэгги с ее заразительным восторгом…

У Учеников – свои балы, которые старшие чуть высокомерно называют «детскими праздниками». Те, кто носит трилистник, частые гости на таких балах, но именно гости, никак не хозяева. Так что я сижу среди зрителей и отчаянно завидую танцующим. Среди них – Чочия, моя ученица из соискателей (учу я ее, конечно, не танцу – тут она сама могла бы меня кое-чему поучить – а искусству Слова). Сейчас она танцует с красивым мальчишкой, чьи каштановые волосы собраны в хвост, и даже не глядит в мою сторону. Она молода и счастлива, ей нет нужды знать, есть ли сейчас в зале ее наставница!

Почти все Мастера Ордена прошли через эту пору бесшабашного вагантства – но я совсем другое дело. Я-то никогда не была Ученицей…

Перевожу взгляд на музыкантов. Их трое – двое мальчишек с гитарами, тоже в черном, и белокурая девушка с флейтой. Платье на ней серебристое на голубом чехле, сквозь прозрачную юбку хорошо видны стройные ноги. На вид эта девушка вряд ли старше танцоров, но это только на вид – Тинэтин Лиура, в Братстве более известная как Тин, стала ученицей Лайгалдэ около восьмисот лет назад. Мне еще ни разу не довелось с нею разговаривать, но неужели дочь Зеленого Пламени не способна узнать свою сестру, причастную Воде?

Реше – всегда наособицу. Во всех известных мне культурах править может божество любой стихии – Огня, Камня, Ветра… но не Воды. Хозяин же Воды равен по силе Высшему, господину мира, однако не лезет в его дела, властвуя в отведенных пределах… По крайней мере, Тинка этой тенденции вполне подвержена. Свойство воды – принимать ту форму, которая ее вмещает. Свойство Тинки – легко и просто сходиться с абсолютно любым человеком, вызывать доверие с первого взгляда. Этика – ее стихия, как моя – понимание возможностей, как сила и пространство – для Ярри, мысль – для Тали и бег времени – для Мадлон… И все-таки она не похожа ни на одну из нас. Это мы выгребаем грязь из мироздания, она же делает ту же работу в каждой отдельной душе – в любой, какая подвернется, но всегда индивидуально. Ее работа – везде, всегда, в каждую минуту во всяком месте, и это ее призывают те, кто в молитвах своих поминает Жрицу Утешительницу.

А сейчас вот она стоит и с сосредоточенным лицом ведет на серебряной флейте мелодию ноллы. Вот кому бы еще позволили Ученики Ордена аккомпанировать их танцу на своей суверенной территории?

И тут среди зрителей, толпящихся вокруг, я замечаю Маэстину – она смотрит на танец, разинув рот от восхищения. Вот где ты мне попалась, паршивка! Я тихонько встаю с почетного гостевого места и, стараясь не привлекать излишнего внимания, ввинчиваюсь в толпу…

Танец кончился – мальчишки, взмахнув плащами, замерли в изящном поклоне перед своими дамами. Аплодисменты, естественно, бешеные.

– А теперь ты танцуй для нас, Кристина! – выкрикивает кто-то из девчонок, едва ли не Чочия.

– С удовольствием, – голос Тинки тих и приветлив, она никогда не ломается в таких случаях. – Только пусть моим партнером будет Торант.

Один из мальчишек, с серебряным медальоном на шее, церемонно подает ей руку. Снова звучит музыка, на этот раз медленная, и пара начинает что-то величавое… но тут я достигаю цели и безжалостно смыкаю пальцы на запястье Маэстины.

– Ветвей и воды тебе, сестричка, – ядовито шепчу я ей в самое ухо. – Спешу тебя обрадовать – ваш скорпионник у Влединесс разнесли-таки, что уже давно пора было сделать, а Арлетт Айотти задержана за подделку гражданства в Сутях Города.

– И я даже знаю, кто этому помог, – голос Маэстины без труда перекрывает музыку. Я поспешно зажимаю ей рот и волоку прочь из зала:

– А вот об этом мы сейчас поговорим наедине и подробно.

В дверях оборачиваюсь в последний раз – Тинка, поднявшись на цыпочки, грациозно вскидывает руки над головой… Боги мои, что за жизнь у меня такая собачья – вечно приходится уходить в самый красивый момент!

– А ты тоже хороша, солнышко! Как вспомнила адрес – сразу кинулась к Линде и настучала! Долг исполнила! Это за то, что мы с Эвераром тебя посреди улицы подобрали, отвели к хорошим людям жить…

– А кто вам еду все эти дни готовил?! – не выдержав, взвивается Имма. – Я здесь, между прочим, по делу, а вы с Эвераром только и умеете, что пиво на кухне пить! Деса тебя иначе и не называет, как «эта новая Эверарова…» в общем, неприличная женщина! И выгнала бы давно, если бы Алкуа-э-Гиллит не заступалась!

Набережная Реки по случаю праздника полна гуляющего народа, поэтому на громкие вопли нашей троицы то и дело ктонибудь оборачивается. Забавное, небось, зрелище, если взглянуть со стороны – мы с Иммой с двух сторон висим на Маэстине, как собаки-лайки у медведя на штанах. (Меня трудно назвать маленькой – во мне метр семьдесят, – но Маэстина выше меня почти на голову и значительно шире в плечах. А про Имму и говорить нечего.).

– Заладила – «настучала, настучала», – произношу я раздраженно. – Мы тебе, что, барабашки – стучать?! Еще раз повторяю: там не было никакого выноса. Всего лишь глобальная проверка регистрации, причем без далеко идущих последствий. А то, что вы решили перебраться к девчонкам из Ордена – это, прошу прощения, ваши личные половые трудности. Или ты Удо совсем за дурака держишь? Думаешь, Стражи про эти ваши прибежища вольных ушельцев без меня ничего не знают? Кстати, Закон Башни гласит, что отсутствие регистрации является основанием для высылки только в трех случаях: противоправный поступок, доказанные занятия черной магией и аргументированная просьба кого-то из близких!

– И чем же ты свою просьбу аргументируешь? – Маэстина смотрит на нас с видом предельной оскорбленности.

– Да хотя бы закрытым счетом в Национальном Банке Ругиланда! Сколько у тебя там лежало – одиннадцать тысяч? И всего за каких-то полгода от них и следа не осталось! И вообще, по ругианским законам – а без регистрации ты находишься в их ведении! – ты еще несовершеннолетняя, и я, как старшая родственница, за тебя отвечаю. Поэтому у тебя остались последние пять минут на выбор: либо ты идешь в Круг Света, либо я вот прямо на лестнице сдаю тебя Стражам, а они, в свою очередь – твоему папеньке. Но мешком дерьма на моей шее и моей совести ты больше висеть не будешь! Понятно?

Мы уже поднимаемся по узенькой асфальтированной тропинке, огибая Башню справа, со стороны парка.

– Понятно? – еще раз переспрашиваю я и гляжу на Маэстину, ожидая нового взрыва оскорблений в свой и Иммин адрес – но вместо этого встречаюсь с ней взглядом и вижу в ее глазах самый неподдельный страх.

– Слушайте, – выговаривает она тихо, – вы можете убить меня прямо здесь, на месте, можете сдать хоть Стражам, хоть в нашу полицию – но я все равно до смерти боюсь этого Круга Света! Вот мы еще только подходим к вашей Башне, а у меня уже голова начинает болеть, и от страха коленки трясутся! Может быть, для вас там и благо, а для меня – зло!

– Значит, ты предпочитаешь разговор с Леопольдом Ковенски? – уточняю я.

– В том-то и дело, что не предпочитаю. Ты же знаешь нашего отца…

– Ну так решай скорее, чего ты боишься больше, – бросаю я нетерпеливо. – А то я в кафе хочу. Я из-за тебя с самого утра ничего не жрала.

– Не бойся, Маэстина! – Имма неожиданно проводит ладошкой по лицу моей сестры. – Это тебе Арлетт Айотти голову задурила! А на самом деле она неправду говорила, потому что питается нашим страхом! Видишь, я же вошла в Круг, и мне от этого только лучше! И сестра твоя входила, и Алкуа-э-Гиллит с Десой, и все, кого ты сегодня видела из Ордена. И всем там было только хорошо – и тебе будет хорошо. Ты только не бойся! Может, Круг просто чувствует твой страх и посылает тебе этот, как его… резонанс.

– Имма, пожалуй, права, – соглашаюсь я. – Ты просто трясешься, как заячий хвост, и сама себя накручиваешь. Перестань бояться – и никакая голова болеть не будет.

– Я пытаюсь, – Маэстина смотрит не на меня, а на Имму – не то недоверчиво, не то затравленно. – Но все равно страшно…

– Ну хочешь, я с тобой внутрь пойду, хоть это и не положено в принципе? Если я все время буду рядом, тебе будет не так страшно?

– Наверное, – она пытается улыбнуться. Внезапно во мне рождается странное предчувствие – просто из осознания, что Маэстина предпочла бы иметь рядом с собой в Башне не меня, а Имму, но этого почему-то нельзя допустить…

– Имма, а ты, пока мы решаем свои проблемы, подожди нас в парке. На вот тебе мой трилистник. Вид у тебя умный, за Подмастерье Ордена сойдешь, а с этой штучкой на аттракционы бесплатно пускают…

Не так уж много во всем мироздании людей, что входили в этот зал дважды. Теперь я – одна из них.

Сегодня за столом дежурит Шэлен, младшая Хранительница Круга. Ведьмин век, как известно, тысяча лет, а Ударде уже под девятьсот, вот и готовит себе замену. Но сама Ударда тоже где-то недалеко, я ощущаю ее присутствие.

Формальности исполняются достаточно быстро. Маэстина обирает кольца с пальцев, отстегивает браслет, рывком через голову снимает цепочку с очками от солнца. В последний раз стискивает мою руку, заглядывает в глаза – может, все-таки удастся обойтись без этого?

И словно в ледяную воду, шагает в Круг Света.

Секунда, другая… вот она уже в центре… Теперь я знаю, как ЭТО выглядит со стороны – мгновение, и ничего нет. Круг чист – с виду.

– Принял, – шепчет мне Шэлен. – Да и с чего бы ему ее не принять? Я таких трясущихся знаешь сколько уже перевидала? И ничего, все выходили, как положено…

Я жду, не отрывая взгляда от таинственного светлого пятна. Истекла минута, пошла вторая… Не знаю, сколько должна длиться эта процедура – мне в свое время показалось, что минут пятнадцать, но очевидно, что в этом деле я менее всего могу доверять своим ощущениям. Я уже поворачиваюсь, чтобы уточнить у Шэлен…

…как страшный, захлебывающийся крик-визг ударяет мне в уши, мечется под сводами зала, и я вижу, как Маэстина, словно из ниоткуда, вырывается из Круга, пробегает несколько шагов и падает лицом вниз у дальней стены.

– Господи милосердный! – Шэлен вскакивает из-за стола. – Никогда ничего подобного…

Мы кидаемся к Маэстине – прямо через Круг, словно это простое пятно от уличной лампы. Еще через пару минут рядом с нами оказывается Ударда, а вслед за ней – Нодди.

– Маэстина! Что с тобой, Маэстиночка?! – я пытаюсь заглянуть ей в лицо, но она бьется в моих руках, кусает мне пальцы, и крик ее постепенно становится каким-то глухим звериным воем без малейшей членораздельности…

– Никогда ничего подобного… – как во сне, повторяет Шэлен.

– Да нет, было в свое время несколько подобных случаев, – роняет Ударда. – Давно, правда – тебя, Шэлен, тогда и на свете не было. И вызвать этот эффект может только одно – наложение темного резонанса.

– Как это? – переспрашивает Шэлен.

– Это если человек долго жил под Тенью, или, допустим, слишком долго и тесно общался с каким-то темным лаийи. Это дико убыточно энергетически, поэтому у простого человека, без силы и защиты, выходов всего три: уйти, умереть или постепенно перестроить свою энергетическую схему так, чтобы больше не ощущать дискомфорта. Образно выражаясь, переключить с плюса на минус.

– Да, именно это с ней и случилось. Эта чертова Арлетт… – тупо говорю я, а Маэстина в моих руках медленно затихает, перестает кричать и биться – но это не покой, а коматозное состояние. – И что же теперь, Ударда?

– Постепенный распад сознания. Если только не вызвать кого-нибудь, кто в мозгах умеет копаться, как в компьютере, причем срочно… С Озы, может, кого-нибудь, у них эти методики здорово развиты…

– С Озы, говоришь?

Я раздумываю секунду или две, а потом лезу за шиворот и вытягиваю цепочку, на которой висит кольцо. Массивный изумруд – как у любой из Жриц – в оправе из серебряных листьев винограда – как у всех Огненных. Знак принадлежности к Братству Стоящих на Грани Тьмы, который я ношу на шее, а не на пальце, ибо Лайгалдэ не рекомендовала мне пользоваться им до окончательной инициации. Но не рекомендовала – не значит запретила.

Не расстегивая цепочки, я продеваю в кольцо средний палец правой руки:

– Ветер – Огню… Ветер, ответь Огню!

…Через полчаса мы все так же стоим полукругом – четыре женщины над пятой, но теперь с ней возится шестая – в белом платье с вышитыми на юбке золотыми молниями, с перекинутой на грудь золотой косой. Еще одна из нас – Нэда Таллэссин, Жрица Ветра, что шагнула сюда прямо из Храма Всех Святых в Заветном, не сняв ритуального облачения.

Двери зала впервые за долгие годы плотно закрыты, чтобы никто, кроме нас пятерых, не узнал об этом страшном казусе. Нет, как хорошо, что я догадалась услать Имму на аттракционы…

– Жить будет, – Тали поднимает к нам взгляд. – Разрушиться успело не так много, я восстановила большинство связей. Но минус-подсадку оказалось невозможно стереть, поэтому я просто ее заблокировала. И не дай-то боже она хоть когда-нибудь окажется разблокирована – это чревато мгновенным самоубийством. Так что лучше всего для этой девушки возвратиться назад на свою Суть – там возможность случайного снятия блока почти равна нулю. Я все сделаю – сотру воспоминания об Авиллоне, пережгу способности мотальца, вложу легенду, чтобы оправдать ее долгое отсутствие… с легендой уж ты помоги мне, Элендис. Чему в твоем мире поверят?

– Она деньги сняла со своего счета, огромную сумму, – начинаю соображать я. – Могло быть, что она разболтала об этом вкладе где-нибудь на танцах – она всегда была большим треплом. И вот ее похитили какие-то малознакомые ребятки и держали до тех пор, пока она не сказала им номер счета. Опять же похудела она за последнее время – родители поверят…

– А отец ее не начнет с полицией искать этих ребяток? – хмыкает Нодди.

– Пусть ищет. Это уж моя забота, – Тали снова склоняется над телом Маэстины, глаза ее стекленеют.

– Но почему, народ?! – восклицаю я в отчаянии, обводя взглядом Ударду, Шэлен, Нодди… – Откуда у дочери Ковенски не только способности к разрыву ткани мироздания, но и такая сильная пассивная эмпатия? В этом в высшей степени приличном семействе?!

– Она ведь дочь и твоей матери, – отвечает Нодди со вздохом. – Думаю, твой отец знал, кого выбирал. А кроме того, она же следующая после тебя, и кто знает, какой от тебя остался отпечаток…

…Так и не пришедшую в сознание Маэстину передали Стражам. Когда я вернулась в парк, на расспросы Иммы пришлось ответить, что Маэстина в конце концов так и не преодолела страха и предпочла добровольно сдаться.

Как все-таки хорошо, что Имма – из причастных Земле, а не Огню и не Жизни! Иначе она сразу же почуяла бы фальшь в моих словах…

* * *

О, Авиллон, город мой!..

«Авиллон» – в переводе с Языка Закона это и значит просто «город». Но мы, идущие по путям Законов Истока и Цели, зовем его – Город, который для всех.

Сколько дорог сливаются в тебе – не считала я. И, как символ открытости твоей, опоясывает тебя не стена крепостная, но дорога-река, в темно-синей глади которой, как в воде, отражается идущий и едущий… Даже тени твои в Зодиакальных Сутях – Дверис и одиннадцать иных городов – носят такой же пояс из дороги.

Нет стены – но ворота есть. Причудливые арки, среди которых и двух похожих не отыщете, вбирают в себя дороги на границе Города. И на каждой из них одна и та же надпись:

СТУПИВШИЙ СЮДА – СВОБОДНЫМ СТАЛ.

Свободным от рабства, давления, предвзятости, раздражения, мелочной злобы… Как вытирают ноги, входя в дом друзей, так оставляют грязь и накипь Тени за чертой Города, где давно нет иной госпожи, кроме Радости.

Я каждый раз целую землю под арками, вступая в Город – вот только через арки вступаю в него редко-редко, куда чаще – через разрыв мироздания…

Дверис, где родилась я – лишь бледная твоя копия, но и он теперь кажется мне прекраснее, ибо красота твоя отражается в нем, как в зеркале – жаль только, что зеркало это мутно и отражение неотчетливо.

Как солнечные лучи – широкие улицы Города, и дома на них – белые и золотистые, в темной оправе зелени. А в узеньких улочках, где трава пробивается сквозь булыжную мостовую, где тополя превращают лето в зиму, а липы ловят солнце в медовые ладони цветов – там дома из темно-серого и зеленого камня. Всему свое место – и свету, и покою.

Но если ты не был в Городе полгода, то, вернувшись, застанешь все это совсем иным, хотя и узнаваемым – Город изменчив, но сам ведет тебя, не позволяя заблудиться, и ты удивляешься и радуешься этим переменам.

Как открыт всем ветрам стоящий на вершине горы, так доступен Город любому новому знанию – оттого и меняется с легкостью узора в калейдоскопе, но лишь внешне, по существу оставаясь все тем же уже много веков. Однако тот, кто ведом Тенью, обычно замечает лишь плоть, а не сущность – и потому от века не нужны Городу ни стены, ни стража. Одержимый Тенью и так бессилен в его пределах – знание скользит мимо него, и будь он хоть совсем недавно здесь, вернется уже в новый, совершенно незнакомый Авиллон.

Именно поэтому у всех, кто долго жил здесь, просто поразительная способность к адаптации в самых разных Сутях. Ибо сказано: «Тому, кто видел Город, уже не нужно твое Кольцо…».

Я люблю Город вечером, когда в мерцающем свете магических огней, сплетающих ветви деревьев в светоносное кружево, за каждым углом открываются новые тайны, люблю встречаться взглядом в толпе и потом долго, как величайшую драгоценность, хранить в памяти – только лицо и глаза, без имени… Тот, кто еще утром бросал мне вслед: «вот нахальная девчонка!» – в такое время вполне может сказать мне: «Твой день, Королева».

Все лица, все наряды, все расы… Воистину калейдоскоп. Авиллон приемлет все, и чужая красота не становится в нем безобразием… О Город мой – я плоть от плоти твоих ночных огней! Когда-нибудь, если только не опередит меня донна Альмуад, я напишу о тебе потрясающе красивую сказку…

Всю ночь прошляться по Городу, петь, смеяться, угощаться в уличных ресторанчиках – хозяева отдают все за бесценок, стоит лишь завидеть Орденский трилистник на головной повязке – а на рассвете выйти на Серебряный мост, опереться о перила и долго-долго смотреть на излучину Реки в легкой дымке, пронизанной золотым сиянием утра. Река – она тоже просто Река, с большой буквы, причудливо извитая, словно роспись самой Андсиры на чистом листе мироздания: здесь быть городу-перекрестку! И на берегу ее, головой в небеса, в окружении деревьев, сбегающих к воде – белая златоверхая Башня Теней. Сердце Города. Золотом и нетускнеющей медью сияет ее кровля – дивное переплетение снежинок, цветов и звезд, оправленных в многоугольники, ибо та, что сотворила его в порыве радости, тоже когда-то была молода, безгрешна и счастлива. Это – память о ТОЙ ней, еще не затронутой гибельным мраком.

«Башня двойная увенчана солнцем закатным…»

Но тот, кто желает войти в Башню, здесь не пройдет. Надо выйти на площадь – скорее, просто шумный перекресток – и назвав Стражам у парадного входа Имя, Суть и Цель, подняться по широкой лестнице из желтоватого мрамора… Только смотрите не перепутайте! С площади Башня выглядит совсем не так, как с моста – с этим уж ничего не поделаешь, двое ведь возводили, а когда двое магов берутся за дело без предварительной договоренности… в общем, подозреваю, что эпитет «двойная» именно поэтому и возник.

Вы спросите – а почему Башня Теней? Ну, во-первых, Тень и тени – совершенно разные понятия, на Языке Служения они даже обозначаются по-разному – «Lomies» и «kelmii». А во-вторых… ну не верьте вы этим байкам, которые рассказывают на своих тайных квартирах ушельцы и недопески! Мол, все Сути мироздания – не то тени, отбрасываемые Городом, не то его отражения в зеркальном водовороте Круга Света, а через Башню можно свободно пройти в любую из них… Чушь это все, давно известно, что каждая Суть не что иное, как брошенная в мироздание стрела времени. Я знаю с десяток Нездешних, которые хорошо помнят те времена, когда не было ни Города, ни Башни – а по Сутям ходили, как ходят и сейчас.

Просто в Башне – Круг Света, таящий истинный облик любого, кто ступит туда. Но пока он не ступил и сущность не соединилась с плотью – пребывает она kelmij-bi-kelmiar, тенью среди теней, зримая лишь Лордам Братства, Лайгалдэ, Асменалю да Ударде Хранительнице Круга… Там мы все такие, какими замыслил нас тот, кто нас творил – неважно, Андсира то была или кто еще. Но, кто бы он ни был, он благ и желает нам только добра – поэтому и выходят люди из Круга Света несказанно прекрасными.

Я люблю этот Город – за то, что он такой. Я люблю эту Башню – за то, что она хранит. Я люблю всех ее обитателей – Нодди, Ударду, ворчливого мага Кермо, Стражей и их капитана Удо, брата Ударды…

Но вот люблю ли я Хозяина, творца этой Башни и хранителя этого Города, я до сих пор не могу решить… Нет, конечно же, люблю, вопрос поставлен некорректно, но – как человек человека или все-таки как женщина мужчину?