Терцет II. УТЕШЕНИЕ ДУШИ.

«СЛЫШИШЬ, НЕБО ЗОВЕТ НАС…».

Пожалуй, он был бы даже красив, этот рыжеволосый парень, если б не копировал так старательно Лугхада. Впрочем, чушь – он явно переигрывает. То, что у Лугхада – нечеловеческое напряжение, полнейшая, до последней капли, самоотдача, у этого типа стало банальной истерикой. Смотреть на то, как он закатывает глаза и потрясает огненно-рыжими нечесаными патлами, мне еще более неприятно, чем на их предыдущий номер, когда он скакал вокруг черненькой девочки с гитарой, как сибирский шаман на рабочем месте, потрясал бубном и орал, заглушая песню, что-то нечленораздельное. И такое ощущение, что волосы у него крашеные, хотя с чего бы… Но уж больно яркий оттенок, особенно в сравнении с темной медью Лугхада, которая наливается живым огнем лишь в лучах света.

Лугхад сейчас шляется где-то по кабакам совсем в другой части города, а может быть, сидит на полуобвалившейся башенке нашего «замка ужаса» и сверху меланхолично взирает на вечерний Кармэль. Во всяком случае, вечер сегодня пропал – утром я наступила босой ногой на осколок бутылки. Рана не то чтобы глубокая, но нормально танцевать я смогу дня через три, не раньше. Трать-тарарать, вот поймаю Ярта, этого маленького свиненка – и пусть не рассчитывает на мой гуманизм! Я его живенько отучу пить пиво тайком от матери, а потом швырять пустые бутылки в окна соседям!

Пока что гоп-компания во главе с рыжим шаманом обосновалась на нашем заветном месте – третьей площадке широкой парадной лестницы, ведущей в парк, которую я, по аналогии с Городом Дорожного Миража, зову Лестницей на Небеса. Ну, нам они не конкуренты – они здесь только потому, что Даммис, их флейтист, спросил у меня разрешения. В отличие от шамана и черненькой, с ним я знакома уже давно – вместе голубей крали из голубятни толстого Форка. Но тем не менее стоит зажить моей ноге – и эта троица тут же отправится искать себе другое место. Пока я здесь, Лестница моя по праву первооткрывателя.

Однако надо отдать им должное – толпу они собрали немногим меньше той, что собираем мы с Лугхадом. И не только простонародье – вон тот алый камзол явно принадлежит Рыцарю Залов из личной охраны лорда Райни, Владыки Каэр Мэйла. Да и вообще хватает народу, которому дозволено носить оружие, а также дам под покрывалами. Но все же – сколько ни бейся в истерике этот деятель, никогда ему не играть так, как Лугхаду. У того, бывает, руки почти и не движутся по струнам, а гитара сама поет. И в безумии, и в беспамятстве Магистр остается Магистром…

Два с небольшим месяца, как я под Тенью – а для всего Кармэля, или Каэр Мэйла, как называет его Безумец, я уже давно Лигнор-танцовщица, одна из городских достопримечательностей, сумасшедшая подружка ненормального Лугхада (ибо нормальная женщина с таким не свяжется)… Сразу говорю, дабы пресечь все возможные кривотолки: что бы ни говорили на этот счет в Кармэле, отношения между нами так и остались чисто братскими, что, скажем так, вполне меня устраивает. Уж лучше я буду хранить верность Флетчеру, чем лишний раз подтвержу справедливость цитаты из моей ученицы Клейдры: «Любовь его лишь с гитарой, всю страсть отдает он песне…» С менестрелями оно так частенько бывает, и хватит об этом…

Первые пять дней моих гастролей в «Багровой луне» уже благополучно забыты, так как я засунула зеленое платье на самое дно сумки. Оно было нужно лишь для привлечения Его внимания. Сейчас же я одеваюсь в черное, как большинство горожан, изредка – в бледно-желтое, в общем, выгляжу вполне обычно для Кармэля. После того бешеного вечера, когда я отхлестала Лугхада мокрой тряпкой, и начались наши вечерние концерты на предмет заработка – мое обещание танцевать под его гитару сломило Его упрямство. Он и сейчас куда охотнее играет для меня, чем поет сам, но голос Его постепенно обретает прежнюю власть. И это так странно не сочетается с Его все еще человеческой, кармэльской манерой держаться – развязной и в то же время отстраненной… Такая углубленность в бездны прошлой боли до сих пор мешает Ему – не только Говорить, но даже полноценно работать на публику.

К тому же общее количество того, что Он выпивает… Я первая готова признать, что напоить Нездешнего невозможно – но все-таки эта привычка не способствует Его возвращению на прежний уровень. И поздно вечером, когда мы возвращаемся домой, бренча честно заработанными деньгами, между нами все еще нередки такие разговоры:

«Опять?».

«Что – опять?».

«Опять „Литанию“ три раза начинал! Вот помяни мое слово – в следующий раз во время танца непременно опрокину твою бутылку с пойлом!».

«Это я пытался хоть как-то отвязаться от дурехи в серой рубашке… Не вставать же и не говорить – извини, девочка, но под „Литанию“ не танцуют и уж тем более не приплясывают, отбивая ритм!».

«Тогда в следующий раз мигни мне, я сама уйму этих балбесов. Но ты, если уж взялся петь, пой, а не валяй дурака! Возьми себя в руки, мать твою дивную!».

«Миллион чертей, вот сказал бы мне кто полгода назад, что абсолютно посторонняя ведьма будет меня воспитывать…».

«А я тебе уже не посторонняя. Мы работаем вместе, разве этого не достаточно?» – и, удерживая Его взгляд (что очень непросто), именно с той интонацией, с какой надо: «Брат мой…». И высшая моя награда – улыбка, подобная лучу утреннего солнца, что все чаще озаряет Его лицо!

Мелочь, скажете? А по-моему, вовсе нет. Как легко сняла я с Него привычную броню чуть надменной раздражительности – и неожиданно оказалось, что никакой другой защиты у Него нет, словно и не Камень сопутствует Его Воде, а такой же, как у меня, Огонь. И потому боже упаси хоть как-то надавить на Него – характер не тот, да и бесполезно. Он должен вспоминать сам…

Вот так и живем. Первый месяц я боялась, что скорее сама с ума сойду – каждый день видеть такое вблизи, да не просто видеть, а говорить, касаться, слушать, как поет… Потом как-то незаметно привыкла – воистину, нет предела человеческой способности к адаптации!

Он для меня – источник одновременно сильнейшего наслаждения и постоянных забот, а главное – средство, помогающее не выть каждый вечер на луну в мыслях о Флетчере. Я для Него – поддержка в безумные, невозможные ночи, когда Он хватается за гитару и начинается такая мистика с магией пополам, что просто боже мой… И еще чистый плащ, аккуратно зашитая рубашка и вполне съедобный обед. Никогда бы прежде не подумала, что смогу вести хозяйство за двоих, особенно в кармэльских условиях, где все, от мытья головы до тушения грибов, приходится делать левой ногой через правое ухо. Впрочем, пусть даже ты в хозяйстве полный ноль, но если твой спутник – отрицательная величина… Да и много ли надо тому, кто давно уже отрешился и воспарил, плохо замечая мир вокруг себя!

Кстати, о плаще: это моя навязчивая идея – купить Ему хоть что-то под стать Его внешности… где б найти такое средство, чтобы вывести эстетство! Но честное слово, меня уже в тоску вгоняет этот Его неизменный черный. Зеленого в Кармэле, правда, днем с огнем не сыщешь, зато коричневого – сколько угодно, от золотистого и красноватого до совсем темного. Когда-то этот цвет был здесь исключительно привилегией знати, сейчас же – просто считается самым нарядным. Вот поднакоплю еще немного рун и подберу Ему что-нибудь под цвет волос, а рубашку обязательно белую, как это водится в Городе. Чтоб все эти благородные дамы в золотом шитье, что до сих пор поглядывают на Него с легким презрением, умерли на месте, осознав, что красивее в этом городе нет никого!

Между тем рыжеволосый шаман в последний раз тряхнул гривой и, завершая песню, вдарил по гитаре с такой силой, что удивительно, как она не разлетелась в щепки.

– Следующая песня тоже относится к циклу «Леди с соседней крыши», – объявляет он, кашлянув для порядка. – Но если первая была целиком моя, то эту мы написали вдвоем с Висару, – кивок в сторону черненькой девочки. – И слова, и музыку – не разбираем, где чье. Песня называется «Птица без хвоста»!

Повинуясь кивку, черненькая начинает бить в бубен, задавая ритм. Гитара и флейта подстраиваются как-то очень ловко, и я понимаю, что вот это мне, похоже, даже нравится. Посмотрим, каков будет текст. До сих пор особым смыслом песни рыжего не грешили – набор случайных ассоциаций, лишь бы на музыку ложилось. Впрочем, народу вроде бы в кайф…

Машинально я окидываю взглядом этот самый народ – и неожиданно встречаюсь взглядом… нет, наверное, нельзя так сказать – сейчас на мне мой лучший наряд, что впору знатной даме, а потому и мое лицо тоже скрыто достаточно плотным черным покрывалом.

Юноша, почти мальчишка, смуглое лицо падшего ангела, особенно красивое вот так, когда он стоит в профиль ко мне и чуть касается рукой подбородка. Полудлинные волосы как вороново крыло – даже не столько по цвету, сколько по удивительной завершенности линии. Черный шелк одежды, тонкий темный обруч на таких же шелковых волосах, точеная, почти женская рука с перстнем – высший из высших. Оттого и скучающее, почти презрительное выражение в оленьих глазах. Я делаю попытку отвернуться, но он снова и снова необьяснимо притягивает мой взгляд.

Черт, отвлеклась на этого красавчика и прослушала начало песни! Они уже второй куплет начали…

Когда мне петь невмоготу, Я усложняю жизнь коту, Его котята даже в небе достают нас на лету. Моя хрустальная мечта — Избавить небо от кота…

«Я ведь птица, я ведь птица, я ведь птица без хвоста!» – радостно подхватывает толпа.

Слушайте, да эти ребятки по-настоящему завели публику! Я и сама только сейчас заметила, что тихонько отбиваю такт ногой. Вроде и слова по-прежнему – не бог весть что, но с этим мотивом так удачно сочетаются, что результат почти приближается к тому, что делают Растящие Кристалл!

Да, я птица без хвоста! Да, я птица без хвоста!

Нет, рыжего шамана, конечно, надо долго воспитывать битьем, но… но теперь я ничуть не жалею, что пустила их на наше место. Так завести народ и нам с Лугхадом не всякий раз удается!

И снова, почти против воли, я поворачиваю взгляд к юному Лорду Залов. Почему-то не покидает ощущение, что, хоть я, в своей черной парче из закромов Наллики, и не выделяюсь из толпы, взгляд его ищет именно меня – ищет и не находит… И еще он неестественно красив… для человека неестественно, но не для Нездешнего, чья красота всегда несколько более среднего рода, чем у короткоживущих людей. Но ведь в Кармэле давным-давно не осталось настоящих Нездешних, так что даже некому сказать Лугхаду, что он – не простой человек!

Словно услышав мои мысли, он поворачивается ко мне лицом. Вспыхивает налобное украшение обруча – золотое то ли перышко, то ли колосок, то ли лепесток огня, с рубиновым зерном в сердце… В следующую секунду я вспоминаю, где видела этот значок – Хозяин показывал в Башне фибулу…

Так значит, это сам лорд Райни, раз на нем родовой знак дома Айэрра! Дома, к которому принадлежал когда-то Хозяин, а Райнэя – лишь по праву супружества! А этот невысокий, с безукоризненной выправкой, в простой черной форме внешней охраны – выходит, лорд Ниххат. Удивительно, как их до сих пор не узнали… или они толпе глаза отводят? Весьма возможно, кстати – это я Видящая, я иногда даже и не понимаю, есть ли какая-то обманка, на чем один раз чуть не влипла… Но что бы там ни было – не предвещает их появление ничего хорошего, хоть режьте меня!

Шаман со своими ребятами тем временем совсем разошлись:

А на посту сидит степняк, Его терзает отходняк, Вчера он пил с самой Райнэей — согласитесь, не пустяк! Рядом с ним стоит Ниххат И ест молочный шоколад. Он просто вышел на работу и хватает всех подряд. Его заветная мечта — Всем нам устроить… тра-та-та, А я пти…

Едва лишь прозвучало имя Райнэи, как юноша в черном, нахмурившись, поворачивается к своему спутнику – я не слышу, какое распоряжение он отдает, но тот коротко кивает…

…в следующее мгновение большой метательный нож степной работы вылетает из задних рядов – кажется, я одна вижу, откуда – и разбивает горло рыжему шаману, оборвав песню на полуслове. Тот роняет гитару и падает, захлебываясь кровью.

– Иэн!!! – отшвырнув прочь бубен, черненькая Висару кидается к своему товарищу. Поздно – если рыжий и жив еще, то жизни этой осталось не больше минуты. После Войны Шести Королей я в таких вещах не ошибаюсь. Еще секунда – и Висару резко уходит назад, встав на «мостик», а второй нож вонзается в ствол чахлой акации за ее спиной.

Теперь паника охватывает и толпу. Похоже, никакой обманки таки не было – многие оборачиваются, по толпе проносятся возгласы узнавания. Третьего ножа у Ниххата, по-моему, тоже нет, но Райни, скривив рот, снова отдает какой-то приказ – я не слышу, слышу лишь вопль Даммиса: «Бежим!» Схватив за руку оцепеневшую Висару, он перелетает через боковой парапет Лестницы и крупными прыжками уносится по склону Паркового холма. Толпа окончательно приходит в движение – кто-то, забыв, как только что подпевал Иэну, бросается за беглецами, кто-то просто бежит, не разбирая дороги, и лишь Райни, оставаясь на месте, всматривается в толпу, и ощущение ищущего меня взгляда становится почти болезненным… Не в силах дольше выносить его, я сама начинаю осторожненько пробираться к краю беспокойного людского моря, но почти тут же сталкиваюсь с тем самым красным камзолом.

От столкновения покрывало наполовину сползает с моего лица. Одетый в красное ойкает, видимо, узнав меня, я поспешно оправляю покрывало, но до того, как оно снова скрывает меня, успеваю глянуть в лицо… и издаю еще более громкий возглас удивления. Ибо, невзирая на форму внутренней гвардии и прическу с челкой до бровей, передо мной стоит девушка не старше меня.

– Лигнор? – тихо и быстро бросает девушка. Мне не остается ничего другого, как кивнуть.

– Я Лотиа-Изар Серид, – представляется она так же быстро, сквозь зубы. – Пойдем отсюда скорее – не дай бог вас сейчас тут узнают!

Окончательно растерявшись, я протягиваю странной девушке руку и позволяю увлечь себя в ближайшую узкую улочку. Кажется, никто за нами не следует…

…– Я знаю – все-таки я Рыцарь Залов, у меня сведения из первых рук. Они уже давно поговаривали, что хотят взглянуть, кто это каждый вечер народ на лестнице собирает. Но кто же мог знать, что сегодня вы не просто не сможете работать, но еще и уступите место другой команде…

– Едрена хрень! – это выражение служит у меня для выражения наиболее сильных эмоций. – Это ж получается, что нам повезло даже и не скажу как! Выходит, я этого свиненыша Ярта еще благодарить должна за его долбаный осколок!

– Не знаю, – задумчиво произносит Лотиа-Изар. – Они же ударили, только когда в песне задели Райнэю и самого Ниххата…

– А вот тут ты ошибаешься, – перебиваю я. – Ребятки и раньше помянули Райнэю, причем столь же непочтительно. Помнишь – «кто расстегнет на Райнэе платье, под ним увидит стальной доспех»?

– Тогда я совсем ничего не понимаю. Почему они не ударили тогда?

– Да потому, что «Алый цвет неба» – так себе песенка. Ни слов, ни мелодии в памяти не застревает. А «Птицу без хвоста», сложись все чуть-чуть иначе, стали бы распевать на всех улицах!

– Вот оно как… – роняет моя спутница, рассеянно скользя взглядом по окрестным домам.

Я никогда не бывала в этой части города – лишь любовалась на великолепные дворцы с той стороны Сухого русла. Слишком близко к Залам, а значит, нечего мне там делать. А вот теперь перешла через мост Семи Отважных, и сразу стало видно, что все это бело-золото-багряное великолепие точно так же обветшало и облезло, как и дома в нашем Крысином квартале. Интересно, какой из этих дворцов прежде принадлежал Ассунте Айэрра, а потом ее племяннику Джейднору?

– Слушай, объясни мне, наконец, внятно – куда ты меня ведешь?

– Я уже сказала – в дом к леди Сульвас Ирраль.

– И что там?

– Там – все наши. Те, кто называет себя Последними Лордами и очень хочет познакомиться с Лигнор, танцующей на площадях…

Мы поворачиваем еще два или три раза, и наконец Лотиа-Изар подводит меня к подъезду серо-коричневого особняка, выглядящего несколько свежее остальных. Слуга у входа почтительно кланяется ей, как хозяйке или дорогой гостье.

Внутри то же, что и снаружи – обветшалое великолепие. Мраморные лестницы, бронзовые перила… и ни единой лампы или хотя бы факела, приходится пробираться буквально ощупью. Впрочем, моя спутница движется уверенно, а я не выпускаю ее руки. Наконец, распахивается тяжелая двустворчатая дверь…

– Я привела ее, – просто говорит Лотиа-Изар.

Окна в комнате на запад, поэтому после темноты лестницы я буквально ослеплена брызнувшим мне в глаза горячим вечерним светом и едва могу разглядеть тех, кого мне представляют.

– Леди Сульвас Ирраль, старшая среди нас, хозяйка этого дома. Иниана Ирраль-Фоллаи, ее сестра. Снэйкр Фоллаи, мечевластитель гвардии, и его брат Тэль-Арно, Рыцарь Залов и наследный лорд Черной Горы…

– Про Черную гору – это лишнее, Лоти, – перебивает ее низкий, чуть насмешливый голос мужчины с темно-русыми волосами и едва заметно окаймляющей лицо бородкой. – Хорош наследный лорд, если в его владения уже сто лет как невозможно пройти!

– Аозал недоступен уже более пятисот лет, – возражает ему женщина, сидящая в большом кресле у окна. – Однако в реестре Залов я до сих пор значусь как Сульвас, леди Аозала…

– Пустые титулы, пустая формальность, – мужчина подходит и как-то неумело касается губами моей руки. Ладонь у него жесткая и теплая. – И тем приятнее приветствовать женщину, которая пришла к нам оттуда, куда давно уже не ведет ни одна дорога.

– Не удивляйся, Лигнор, – леди Сульвас чуть улыбается, видя мое окончательное замешательство. – Не так уж много осталось в нас от хваленых способностей Вышних, но… Если бы я была собакой, сказала бы – ты пахнешь по-иному. Тень все теснее сжимается вокруг Каэр Мэйла, и воздух в нем непоправимо затхлый – ты же пришла оттуда, из-за Тени, и от тебя веет свежестью.

Я колеблюсь еще пару секунд, осторожно прощупывая поля тонких взаимодействий – но нет, нигде ни малейшего следа не только враждебности, но даже обычного кармэльского недоверия. Кармэльского… между прочим, это второй человек после Луга, который называет этот город так – Каэр Мэйл…

– Значит, в городе уже знают, что я не изгнанница из Бурого Леса? – спрашиваю я наконец.

– Надо быть Вышним, чтобы распознать это, – улыбнувшись, отвечает мужчина с бородкой. – А Вышних в Каэр Мэйле, кроме нас пятерых и Лугхада, давно уже нет. Так что не стоит беспокоиться…

– Вижу, ты все еще не понимаешь, зачем мы пригласили тебя, – Сульвас встает, дергает за шнурок – длинные портьеры из коричневого бархата, поднимая тучи пыли, сдвигаются на окне. – Вот, Иниана, теперь ты можешь вылезти из своего угла. Давайте все за стол, и я расскажу нашей гостье все с самого начала…

…– Но все дело в том, что перед самым своим уходом Королева взяла себе новых Избранных. Только один из них был Вышним – Валерон Ирраль из младшей ветви Ло-Сеттри. Двое других были простыми смертными – Пол, последний из Семи Отважных, и девушка Чина, которая, как и Валерон, случайно оказалась на набережной в час ухода Королевы. Естественно, ни Бранд, ни Ианта, ни Оливер с Аньес не желали уступать свою причастность кому-то еще – может быть, Королева и лишила их избранности, зная это. А городом тем временем овладели Коричневые Лорды, и Ульвхильд, которую сейчас чаще называют Ульвенгельд, была провозглашена новой Королевой…

Высокая, величественная женщина в платье кирпичного цвета с оранжевой бахромой, веснушки на крупном лице, и падающие на плечи кольца волос одного цвета с платьем. Покажи какому-нибудь простому смертному нашу компанию и скажи, что одна из женщин – Жрица Огня… готова спорить на что угодно, что укажут не на меня, но только и исключительно на леди Сульвас. Рядом с ней – Иниана, безгласная и неподвижная, с волосами, как снег. Верхняя часть лица прикрыта легкой вуалью-сеточкой пунцового цвета, но это не мешает мне видеть, что глаза у нее такие, какие полагаются лишь белым мышам. А под бесформенным платьем серо-стального цвета ясно угадываются очертания зарождающейся новой жизни…

– Как и следовало ожидать, согласие между новыми Избранными продержалось недолго. Прежним Избранным, которые теперь окрестили себя Верными, удалось привлечь на свою сторону Валерона – он был Вышним, как и они, и к тому же безумно влюбился в Ианту. Спустя некоторое время Пол исчез, а Чина была схвачена Патрулем – так тогда именовалось то, чем сейчас командует Ниххат. Что случилось с ними дальше, не знает никто из нас…

– Зато у нас, – перебиваю я, – ничего не знают про Валерона и считают, что Избранных было лишь двое – Святая Чина и Пол Открыватель Пути. Вы, Вышние – кстати, у нас чаще говорят «Нездешние» – ходили по мирам по Закону Истока, которым могут пользоваться лишь немногие из смертных. Пол же открыл Закон Цели, по которому и ходят сейчас простые люди без Нездешней крови. А Чина, уже сидя в тюрьме, научила Закону Цели Джейднора Арана, у вас известного как Джейд Айэрра, который впоследствии основал новый Город-для-Всех – Авиллон.

– Теперь понятно, почему она так подчеркивала, что происходит из дома Айэрра, – бросает Снэйкр, нервно пощипывая бородку. – А для нас Айэрра были всего лишь одним из родов, приближенных к Ульвхильд и Рианон, и до сих пор было неясно, в чем смысл их особой претензии на власть.

– Так тянулись годы, – продолжает Сульвас столь же размеренно, чуть нараспев, как старая сказительница. – Рианон и Ульвхильд умерли, само собой, не оставив потомства, и правление перешло к династии Лиенн… Никто уже не вспоминал о том, что когда-то Вышние умели ходить сквозь миры и этим отличались от простых смертных – никто, кроме трех родов Верных: Фоллаи, Серид и Ирраль. Давно ушли из жизни Валерон и Ианта, Бранд, Оливер и Аньес, но их потомки продолжали ждать, словно забыли, что уж по наследству-то избранность точно не передается… Ждали, пока шестьсот пятьдесят лет назад не явилась женщина, назвавшая себя Ольдой Райнэей из дома Айэрра, и не победила в магическом поединке Беренис, последнюю из Лиенн.

Голос леди Сульвас вздрагивает – похоже, именно сейчас пойдет речь о самом главном:

– И тогда главы трех родов Верных… Я называю их имена: Альгрим Серид, Изен Ирраль и Нанета Фоллаи – да будут прокляты они во веки веков!

– Да будут прокляты! – слитно отзываются два мужских и два женских голоса, и холодок пробегает по моей спине от осознания, что проклятие это – уже привычный ритуал, что-то вроде молитвы перед обедом…

– …и тогда эти трое проклятых явились к Райнэе и сказали, что признают ее истинной и единственно сущей Королевой, а спутника ее, огневолосого Луга – законным Лордом с ее воли и своего одобрения. И Альгрим Серид возложил на ее голову ту корону, что когда-то пала с головы Королевы Адельхайд и треснула от удара о камень. Предречено было, что, возложенная на голову истинной владелицы, корона снова станет целой. Но трещина осталась, а Райнэя вернула корону Альгриму и велела хранить и далее – мол, только когда отступит Тень, сумеет она вернуть ей целость. Но даже это очевидное доказательство не заставило этих троих взять назад обеты и клятвы. И даже то, что через несколько десятков лет тот, кого они признали своим Лордом, безумным бродягой пошел по улицам, не умея добыть куска хлеба…

– Боги простят их, – осторожно произношу я. – На них не было благодати, и они в который раз не распознали подмены…

– Но мы – не боги, – неожиданно вскидывает голову Лоти. – И прощать – не в нашей власти, – больше всего меня поражает тон, которым это говорится – спокойный и ровный, без малейшего надрыва. Так говорят о вещах, привычных с детства.

– Естественно, все Верные были приближены и обласканы новой владычицей Каэр Мэйла. И лишь это позволило им уцелеть – ибо не прошло и ста лет, как они остались единственными Вышними в городе. С того момента, как ворота меж мирами закрылись, сила Коричневых Лордов стала медленно, но верно таять, и многие – в том числе и сами Верные – прибегали к близкородственным бракам, чтобы удержать теряемые способности. И прежде всего, не стало главного, что отличало Вышних от простых смертных, и они уже не понимали, что в нас такого, за что нас надо звать Вышними… Тем проще оказалось натравить на нас горожан. Тех же, кто уцелел в резне, прикончили болезни и вырождение – впрочем, это не минуло и Верных. Но самое главное – Тень, что вроде бы отступила при Ульвхильд и правительницах Лиенн, снова поползла на город. С каждым годом мир делался все меньше, и некому было сказать людям, что прежде он был иным. Некому, кроме Верных – но к тому времени у них хватало и своих проблем.

Ты видишь нас, Лигнор – то, чем сделали нас наши предки! В нашем роду было больше всего родственных браков – и вот я, вроде бы сильная и крепкая, но бесплодная, как растрескавшийся камень. А Иниана смогла зачать, но бедра ее слишком узки, и с рождения она не выносит дневного света. Вся жизнь ее прошла в стенах этого дома. Остальные здоровее, но лишь потому, что их предки вынуждены были мешать свою кровь с человеческой, ибо Вышней взять было уже неоткуда. Тех же, кто не мешал, нет уже давно. Отец Лоти, понимая, что ему нет пары и потомство его лишится дара, украл дочь шамана Степных Волков. Лоти – последняя Серид, и дорогой ценой заплачено за ее жизнь и способности – девять лет назад Волки добрались до них и из мести вырезали всю семью…

– Знаешь, почему я стала единственной женщиной среди Рыцарей Залов? – все так же спокойно произносит Лоти. – Волки забрали меня к себе вместе с матерью, я жила у них пять лет, подчиняясь их законам. И по этим законам женщина в семнадцать лет должна стать женой воина, если только сама не воин. Лишь взяв в руки меч, я сохранила право вернуться в Кармэль и самой строить свою жизнь. А ведь я так боюсь, что однажды и мне придется кого-нибудь убить…

– Какие мы, ко всем чертям, Вышние! – горько выговаривает Снэйкр. – Ну проживет Сульвас четыреста лет, мы трое по двести пятьдесят – а Иниану ребенок убьет, не пройдет и года! Разве с такими бедрами рожают? Но она, видите ли, единственная, кто может передать наследие Ирралей… кому оно нужно, это наследие! Способностей у нас – кот наплакал, да и теми пользоваться не умеем, даже Золотого наречия толком не знаем!

(Я снова припоминаю рассказы Хозяина: Золотым наречием когда-то именовался Язык Закона, один из трех, несущих магический заряд…).

– Вот поэтому мы и прокляли своих предков, – довершает Сульвас со вздохом. – Когда поняли, что дети наши либо будут обычными людьми, либо вообще не будут. Лоти и Тэль – наша последняя надежда, они и по смертным меркам совсем молоды. А Снэйкр… – она опускает глаза и договаривает чуть менее твердо: – Снэйкр вот уже тридцать лет любит только меня. Мы слишком привыкли быть вместе – все пятеро…

И снова – без малейшего надрыва, просто и печально. Воистину – о настоящем проклятии не кричат. Против воли всплывает в памяти компания из квартиры Влединесс. Оказаться бы здесь кому-то из них, да заглянуть в глаза этим пятерым!.. Впрочем, лучше не надо – они бы и здесь сумели все опошлить.

– Я так понимаю, что я – первая, кому вы за все время это изложили, – произношу я в навалившейся тишине.

– Воистину, – склоняет голову Сульвас.

– Но почему именно мне? Или вы надеетесь, что если я пришла… оттуда, то и вас сумею вывести? Или научить Закону Цели?

– Не надеемся, – обрезает Снэйкр. – Да нам это и не нужно.

– Тогда что во мне такого, чем я могу вам помочь? Я же… – в этом месте я перехватываю безмолвный взгляд Инианы и прикусываю язык. Уж не знаю, в чем выражается этот пресловутый дар Ирралей, но похоже, одно из его проявлений – чуять истину нутром. Где-где, а здесь никто не поверит в то, что я простая танцовщица.

Сульвас молча кивает Лоти. Та поднимается из-за стола и выходит. Возвращается она минут через пять, а то и семь, и в руках ее – плоская шкатулка из резной пожелтевшей кости.

– Корона Королевы Адельхайд упала к ногам Аньес, – говорит Лоти. – Оттого и хранить ее доверено моему роду, что берет начало от Аньес и Оливера. Возьми ее, Лигнор.

Удивленная, я принимаю в руки шкатулку, надавливаю на язычок запора… Передо мной на черном атласе пылает золотой обруч шириной в два моих пальца, сплошь усаженный изумрудами и рубинами. В центре его – светлая розетка из сплава золота с серебром, а в розетке – большой сапфир цвета вечернего неба. А та роковая трещина расколола корону аккурат с противоположной стороны – получился обруч с незамкнутыми концами. Я смотрю на эту вещь, от которой так и веет запредельной древностью, все еще не сознавая…

– Неужели мы ошиблись? – это голос Тэль-Арно, впервые за весь вечер, и голос этот вслух произносит то, во что я до последней секунды не желала верить. – Ты боишься принять эту корону, потому что ты тоже – не истинная Королева? Надень ее и докажи, что все, что с нами было – не зря!

Я вскидываю на них глаза. Тэль-Арно, мальчишка не старше двадцати, совсем не похожий на брата – смуглый, черные брови срослись на переносице, скулы вот-вот прорвут кожу… Снэйкр, в черном с золотом, как и брат… а «мечевластитель» – это чин воинского наставника – всплывает откуда-то… Иниана – лед и Сульвас – огонь… и впереди всех, светлая и чистая, как роса, Лотиа-Изар Серид, темно-серые ждущие глаза распахнуты на пол-лица. «Я крещу вас Водой, а тот, что придет за мной…».

Они слишком долго ждали, они примут любой ответ – и «да», и «нет» – но не «и да, и нет», не истину! Как объяснить им, что я – всего лишь одна пятая той, кого они называют Королевой, а мы – Скиталицей?

– Я крещу вас Огнем, – срывается с моих губ. – А та, что придет за мной, будет крестить вас… Радостью.

И, окончательно перестав понимать, что и зачем делаю, я беру в руки венец Адалль-Фианны и надеваю его на голову Лоти.

Вспышка – или это мне почудилось? – Лоти тянет руку к голове, пытаясь избавиться от того, что легло на нее не по рангу, но ее останавливает крик Снэйкра:

– Не смей!!!

Теперь все видят то же, что и я, кроме самой Лоти, а точнее, не видят – не видят трещины в золоте. Потому что ее больше нет. Корона сверкает, словно только что вышла из рук ювелира.

А на меня накатывает, и я уже не понимаю, где я и что со мной… пыльный камень и цветное стекло – зеленое, желтое, белое… витраж… ну да, витраж в древнем соборе Ковнаса, очертания стрельчатой арки… да, арка, но теперь это дверной проем, до краев залитый пурпуром заката, и Лоти, в белом рыцарском облачении, встав на одно колено, протягивает меч над огнем… Лоти… Лота-стар, Азора Лотастар. О боги мои, я что, превратилась в выездную версию Круга Света?

– О небо, что ты говоришь? – снова совсем близко глаза Лоти, и в них пляшет отсвет того пурпурного заката. – Меч, арка… и имя… Мое имя?

– Да, – я с трудом перевожу дыхание. – Азора Лотастар, рыцарь света. Оруженосец Ярри, Жрицы Воительницы.

– Значит, это она…? – Тэль-Арно так и не решается произнести вслух, и я ясно угадываю из этой заминки, что Лоти он предан не меньше, чем Снэйкр – своей Сульвас.

И тогда я окончательно прихожу в себя.

– Что там говорилось в вашем предсказании? Что корона станет целой, будучи возложена на голову истинной владелицы! И не сказано, что этой владелицей должна быть именно Королева! Может, потому и упало это сокровище под ноги Аньес, что было предназначено ее потомку?

– А ведь правда… – растерянно произносит Сульвас. – Но кто же тогда ты?

– Обычная ведьма, – роняю я легко и устало, зная, что теперь они верят каждому моему слову. – Ну может, не совсем обычная – я Видящая. В общем, то, чем так и не стали все вы, и чем не так уж трудно стать там, по ту сторону Тени.

Полчаса спустя мы все еще сидим за столом, но теперь на нем жареное мясо с чесноком и горошек в подливе, ячменные лепешки и прекрасный нежный сыр, а также совершенно потрясающее вино, лилово-алое на просвет и почти не дурманящее голову.

– Пей, Лигнор, – приговаривает Снэйкр, подливая мне. – Такого тебе нигде в Каэр Мэйле не нальют – мы с Ниххатом снабжаемся из одних погребов.

Вино, безусловно, роскошное, но я больше налегаю на еду. Не скажу, что я так уж привередлива, но едим мы с Лугхадом много меньше, чем мне хотелось бы, а поскольку кулинар из меня тот еще, то порой едим такую дрянь… И слава всем богам, какие только есть, что за этим столом я могу не вспоминать ни о каких изысканных манерах и насыщаться, не отвлекаясь!

Сульвас зажгла свечи, и венец Адалль-Фианны на голове Лоти поблескивает как-то очень значительно. Она так и не сняла его – и правильно, он очень идет к ее алому камзолу и длинным черным волосам. Подозреваю, кстати, что после рук Райнэи эта вещица утратила немалую часть заложенной в нее силы, так что никакой Королеве она уже власти не добавит. А вот чтобы выявить и усилить полускрытые способности такой, как Лоти – в самый раз.

– Слушай, Лоти, – спрашиваю я негромко, одну ее, а не всех, кто за столом, – почему же вы тогда продолжаете служить Райнэе, если знаете ей цену?

– А что, у нас есть какой-то выбор? – Лоти аккуратно намазывает лепешку маслом. – Сама же видела сегодня на лестнице. Так что все наше несогласие не выходит за пределы этого дома.

– Лоти верно говорит, – вмешивается Снэйкр, – но пожалуй, не только поэтому. Леди Сульвас, конечно, уважают в городе, но особым влиянием она не пользуется. Мы трое – совсем другое дело: Лоти и Тэль – Рыцари Залов, а я готовлю им смену из молодых щенят. Поэтому и возможностей, и информации у нас куда больше. И если вдруг, паче чаяния, что-то случится… – он подмигивает мне, – скажем, объявится-таки истинная Королева…

Я внимательнее вглядываюсь в Снэйкра. А ведь умен мечевластитель, ох как умен… Что бы там ни говорила Сульвас, но и она живет только прошлым – а вот любимый ее не забывает и о будущем, и обоих младшеньких, похоже, так же воспитал. Будь я тем, чего они все так ждут, честное слово, не пожелала бы себе иного лорда-правителя. Тем более, что, если я ничего не забыла, лорд-правитель и Лорд Избранный вовсе не обязаны быть одним лицом.

Сульвас тем временем достает откуда-то из-за кресла гитару – тоже старую, как и все здесь, и более округлых очертаний, чем у того же Лугхада. Голос у инструмента низкий, глуховатый – Сульвас перебирает струны, и аккорды звучат, словно мерные шаги:

Здравствуй, путник! Слышишь, ветер свищет? Нас с тобой давно никто не ищет, Нас с тобой уже никто не помнит… Ночь темней – усталый мир огромен…

Она не поет, а словно тихонько приговаривает над струнами, и песня такая же, как весь ее рассказ – спокойная и печальная. Я слушаю, затаив дыхание, и похоже, не только я…

Я иду и млею от испуга: Бьется ль сердце под твоей кольчугой? Я с тобою – хоть на бой, хоть на кол! Слышишь, путник? Странно… ты заплакал…

– А между прочим, – произносит Лоти, когда Сульвас кончает песню, – сегодня на лестнице в парк был убит Иэн Дорсет из «Счастливого дома». Убит Ниххатом по приказу лорда Райни.

– Вот сволочи, – Снэйкр ставит бокал на стол. – Он-то им чем не угодил? Пел всякую безобидную ерунду…

– Тем, что в конце концов сочинил такую ерунду, которую могли подхватить на улицах, – объясняю я. – И как на грех, Райнэя поминалась там не слишком почтительно.

– Сука, – подает голос Иниана. – Была, есть и помрет сукой!

– Ладно, – Снэйкр забирает гитару у Сульвас и передает Лоти. – Помянуть, однако, надо… Давай, Лоти, свою «Балладу о разбитой лютне».

Та кивает, принимая гитару…

Больше всего это похоже на слезы… бешеные слезы, выжатые из глаз ветром на полном скаку. Не могу подобрать для этой мелодии другого определения, кроме «отчаянная». Кажется, струны рвутся под ее пальцами – никогда прежде я не видела такой игры, но она как нельзя лучше соответствует ее голосу, неощутимо переливающемуся из молитвенного шепота в яростный, почти надрывный крик… С холодком в груди я узнаю в Лотином пении эхо своей собственной манеры Говорить. Вот только я на всю жизнь обречена Говорить, а не петь, в лучшем случае – подпевать кому-то, ибо не дано мне ни сочинять музыку, ни играть самой. Оттого, наверное, и преклоняюсь так перед всеми, кто это умеет…

О люди, не дай вам Господь никогда Разбитую лютню увидеть свою И имя, пропавшее вдруг без следа С расколотым миром в неравном бою!

– слова, пронзительные, как плач лопнувшей струны, мчатся столь стремительно, что я совершенно не успеваю их запомнить. Лишь последний куплет занозой застревает в сознании:

И меч мой взлетает… Ах да: «Не убий!» Нет, кончено все! Свет небес, помоги! На страшном суде, где архангел трубит, Любовь, говорят, покрывает грехи, Любовь, говорят, покрывает грехи…

И снова отчаяние неведомо куда несущейся мелодии – и вдруг словно остановка на полном бегу, плавный, печальный перебор, и на фоне его Лоти отрешенно выговаривает финальные слова:

– Лезвие меча скользит по камням, и скрежет царапает кристальную твердыню безмолвия, застывшего не одну сотню лет назад. Неужели, неужели я не успела?!…

Воцаряется благоговейная тишина. Но я не позволяю ей продлиться слишком долго:

– Это твоя вещь, Лоти?

Она кивает.

– Знаешь ли ты, что сейчас я услышала то, что можно поставить почти вровень со Словами Луга? Не всякому Мастеру Ордена дано так проецировать эмоции, как это делаешь ты – и без всякого обучения!

– Я всегда знала, что Лоти – лучшая и сильнейшая из нас, – откликается Сульвас. – Она и без короны была нашей любимицей.

– Я давно пытаюсь что-то делать, – Лоти смотрит на меня. – Но мне не у кого учиться, и я не знаю, хорошо я это делаю или плохо. А как вы появились, стала мечтать – вот бы у Лугхада поучиться… Потому и на лестницу к вам бегала все время, но подойти боялась. Кстати, ты сказала – Мастера Ордена… это кто такие?

Я гляжу на щель между портьерами – она едва видна, на улице уже почти стемнело, – и понимаю, что сегодня я дома не ночую. Ничего, Он будет слишком поглощен своими глюками, чтобы чересчур беспокоиться обо мне, а я – сейчас я в первую очередь член Ордена, и во вторую, и в третью, и лишь в десятую – все остальное. И никогда в жизни не прощу себе, если вот прямо сейчас не загружу Лоти по программе-максимум! Такие самородки и в Городе-для-Всех на улице не валяются, а уж здесь, в Кармэле…

Нам постелили в комнате Лоти, на большой кровати, где можно было улечься вдвоем – но мы в эту ночь так и не легли. Лоти прихватила с собой гитару Сульвас, горя желанием показать мне все, что у нее есть, и… слава богам, что акустика в этом доме, как в хорошей студии звукозаписи! А что касается меня, я уже давно привыкла спать не по ночам, а с рассвета до полудня – живя с Ним, привыкнешь и не к такому.

Откуда, откуда это – в ней, здесь? «Откройте лаву скорей ценою смерти моей – вы сами себя уничтожите в ней! Да, Свет идет, Свет грядет, я – лишь судьбы поворот, и станет тайное явным в означенный год…» Или дар Серидов, который так боялся потерять ее отец, и заключается в этом? Если не врут легенды и рукопись Пола Открывателя, Аньес вроде тоже умела петь, но Слов, кажется, не складывала…

Когда за окнами проступает первая синева, я все-таки собираюсь домой. Лоти, естественно, сопровождает меня. По версии для слуг и остальных Последних – ради охраны, но я-то вижу, как горят от нетерпения ее глаза – еще немного, и она познакомится с самим загадочным Безумцем! На всякий случай предупреждаю ее о том, что мое истинное достоинство в Ордене при Нем упоминать никак не полагается – не время еще…

На улице зябко, плащ и покрывало плохо спасают от утренней свежести. По дороге наш разговор и не думает прекращаться, так что долгий путь до «замка ужаса» пролетает незамеченным. Лишь когда в створе переулка вырастают знакомые развалины, я понимаю, что все, пришли…

И тут Лоти вцепляется мне в плащ и выдыхает потрясенно:

– Ой… Ты только глянь…

Над городом встает ярко-розовый рассвет, зажегший пожар в тех окнах, где еще уцелело пыльное стекло. Этот же пожар полыхает и в большом квадратном проломе на башенке, хотя никакого стекла там давно нет… Там есть Лугхад, небрежно сидящий на подоконнике (третий этаж!) – одна нога согнута в колене, другая свисает вниз, упираясь в какую-то выбоину в камне. Его романтически растрепанные волосы – ну конечно, опять забыл причесаться! – костром полыхают в золотисто-розовом свете утра. На коленях Его гитара, и Он отрешенно перебирает ее струны, устремив взор даже не вдаль, а вовне. Застывшее прекрасное лицо без малейшего следа мысли или чувства, глаза, словно затянутые хрусталем – что видит Он сейчас, недоступное простым смертным?..

Причина хрустального взора стоит тут же, на подоконнике, еще полная на четверть.

– Десять лет расстрела через повешение, – непроизвольно вырывается у меня. – Без права переписывания!

– За что ты его так? Он же безумно прекрасен…

– Именно что безумно, трать-тарарать! – я оглядываюсь в поисках подходящего обломка кирпича. – Печальный демон, блинн, дух изгнанья! Только звезды на бледном челе не хватает, да еще гальки, пересыпаемой из одной обожженной ладони в другую! Ты думаешь, это он меня всю ночь ждет?

– А разве не так?

– Все может быть, но скорее всего, просто пребывает в трансе. Честное слово, иногда мне так хочется повесить этого романтического героя на ближайшем суку, чтоб душу не травил!

– Кажется, понимаю, – тихо произносит Лоти. – Рядом с ним невозможно находиться слишком долго – это как боль…

Я уже прицелилась в бутыль «Катшаангри» и отвожу руку для броска…

– Хэй!.. Менестрель!

В тени у стены дома стоит Китт, дочка матушки Маллен и сестра Ярта, и смотрит снизу вверх на этого нечеловечески прекрасного изверга. На ней лилово-розовое платье с золотым шитьем, явно с чужого плеча – ноги путаются в подоле, корсаж болтается на еще неразвитой груди. Явно наследство от какой-нибудь кабацкой шлюхи… Под глазами разводы от краски, размазанной с белесых ресниц, а в бесцветно-белые волосы воткнута ветка цикория, судя по всему, недавно сорванная близ уличной канавы.

Ума не приложу, кто может польститься на это существо четырнадцати лет, тощее, бледное, как всходы подвальных грибов, и с характером помоечного котенка. А ведь на то, что она получает за ночь, фактически кормится семья из трех человек. Братец-то ее чаще попадается, чем действительно приносит домой что-то существенное. Эх, поучила бы я его технологии этого дела, не будь он таким поросенком и не таскай последнее у таких же, как сам!

– Менестрель! – Китт снова выкрикивает непривычное слово и, по-моему, получает огромное удовольствие от того, что знает его и может произнести.

Хрустальное выражение на лице Лугхада разбивает бледная тень улыбки:

– Ты меня зовешь, маленькая принцесса?

Нацеленный на окно кирпич выпадает из моей руки.

– Тебя… Сыграй мне что-нибудь! Только понятное, а не как вы с Лигнор по ночам, про какую-то магию – «растопи мой лед», и еще эти, как их… хлопья пены сна, вот!

Его улыбка делается шире, словно поднимающееся солнце озаряет задумчивое лицо. Медленно, словно в полусне, Он берет первый аккорд…

– Слушай, маленькая принцесса Крысиного квартала. Слушай песнь рассвета, как пели ее влюбленные рыцари своим прекрасным дамам из высоких замков, в прекрасной стране, унесенной в небо дымом костра…

Ой, что сейчас будет! Можно только гадать, куда уехала Его крыша за эту ночь, когда я не занималась установкой ее обратно на место…

Свет!!! Что это? Разве такое можно извлечь из простой гитары? Как голос далекого рога, как серебряный отсвет, разгорающийся в восточной части неба…

– Радость моя, вот и все! Боль умерла на рассвете, В нежных перстах облаков…

Даже сквозь плащ я чувствую ногти Лоти, вцепившейся в мою руку. Следы останутся… А мне самой даже вцепиться не во что…

Китт, раскрыв рот, сидит на земле с головой, запрокинутой вверх, и слушает. Слушает – я поняла это по дрожи, охватившей меня – Смертную Печать Ветра, слушает альбу, какую не слагали и самой Адалль-Фианне! И песня эта уравняла сейчас Китт, и благородную воительницу Лоти, одетую в алый бархат, и меня, студентку Академии Культур в Авиллоне, всю из себя насквозь интеллектуально изысканную… Без различия наших званий и знаний Он дарует нам крылья, и души наши парят в рассветном небе, а здесь, на земле, остались лишь оцепеневшие тела, не способные пошевелиться, пока не кончится колдовство…

Все для тебя в этот день — Горы, и реки, и травы, Это утро – последний подарок земли, Так прими его в вечность с собой!

«Плачь…» Что еще и остается, услышав такое, как не плакать! Последнее скользящее движение пальцев по струнам – и тишина, бездонная, безбрежная… Я и Лоти – два соляных столпа, застывших в обнимку. А Китт вдруг вскакивает и ловко карабкается вверх по полуразрушенной стене, добирается до второго этажа – дальше нет опоры для ног…

– Лови!

Лугхад небрежно выхватывает из воздуха ветку цикория и, улыбаясь, подносит к лицу, словно желая вдохнуть неповторимый аромат… заррраза!

– Благодарю тебя, принцесса…

Лоти испуганно хватает меня за плащ, но я, отбросив чары, спокойно выхожу в пределы Его видимости. Китт, завидев Лоти в форме Рыцаря Залов, ойкает и на всякий случай исчезает в развалинах – у девчонок ее возраста не бывает лицензий на занятие древнейшим промыслом.

– А вот и я, – говорю я как ни в чем не бывало. – Прошу прощения, что заставила ждать меня всю ночь, но если бы не эта девушка, могла бы совсем не вернуться. Иди сюда, познакомлю с очень хорошим человеком.

В следующую секунду Лоти издает самый громкий вопль за сегодняшнее утро: Лугхад откладывает гитару и спокойно прыгает вниз с приличной высоты. Я уже успела привыкнуть к этой Его манере. Когда-нибудь Он таки сломает себе ногу, даром что Нездешний, как кошка, всегда приземляется на лапы…

– Мой привет и поклон вам, госпожа, – произносит Он, оказавшись перед Лоти.

– Да озарит солнце твою удачу, Мастер Лугхад, – склоняется та перед ним. – Я Лотиа-Изар Серид, воительница Залов Ночи, но… я тоже иногда слагаю песни. И хотя только от подруги твоей слышала я об обычаях братства, именуемого Орден Слова, но все же прошу тебя о радости стать твоей Ученицей, пока не встретится мне учитель моего Пути.

– По-моему, она Растящая Кристалл, – поясняю я и добавляю с уже дежурной конспирацией: – Я, конечно, в этом не сильна, проверь лучше сам.

– Что ж, пойдем в дом, Лотиа-Изар, – произносит Он, ничуть не удивившись. – Буду рад услышать, как поет моя гитара под твоими руками.

Я прячу злорадную ухмылку: гитара-то осталась наверху, и желая скрыть от меня ночную отключку (хотя что уж тут скрывать, емкость прекрасно видна с улицы), Он сам полезет за ней по ненадежной лестнице… Пить надо меньше! Древняя мудрость, но от того не менее верная…

«ОТНИМИ МОЕ СЕРДЦЕ У ТЕХ, КТО ПРИХОДИТ ИЗ СНОВ…».

– Говори, Лиганор.

Ночь. Еще одна из многих бессонных ночей, проведенных мною подле Безумца. Как обычно, мы сидим на полу в зале, открытой в небо, и пламя одинокой свечи, стоящей меж нами, вздрагивает от наших голосов.

Каждый раз почти дословно повторяется этот наш диалог:

– Что говорить, Лугхад?

– Слова.

– Я… не умею… как надо…

– Все равно. Говори что хочешь, светлое, темное, чужое или даже свое – каким бы несовершенным ни было, говори, как умеешь… Дай мне твой голос.

Я смотрю в небо. Сегодня луны нет. Две или три звезды поблескивают меж обгорелых балок.

– И снова не будет света В разрывах туч фиолетовых, Заплачет осеннее небо О тех, кого рядом нету В ту ночь на излете лета. И стены тонкими станут, И звезды странного цвета В забвенье, как в воду канут. Утихнут пустые споры — И все мы иными станем, И молча в окна заглянем, Где свет одиноких фар Дрожит на асфальте влажном, И в том отголоске спора Неважное станет важным…

Когда я Говорю, голос у меня очень меняется, струной дрожит в темноте, и я слушаю его отстраненно, словно Говорю не я, а кто-то другой. Это мое Сплетение – старое-престарое, в Ордене оно давно уже успело в классику войти. А если вещь постоянно на слуху, забываешь, что когда-то сам ее сложил…

– Так плакал осенний Город, Струясь по ночной листве, Стекая по мокрой траве, И ветви вздыхают печально, И в этом шелесте веток Я слышала плач по лету… А дождь бахромой хрустальной Глаза фонарей закроет, Слепые окна затянет — И тайну ночь не откроет, И снова меня обманет. Тот дождь, напоенный светом, Всю ночь мне в окно стучался — Так Город прощался с летом. Так Город со мной прощался.

– Хорошо… – Он откидывается на стену и закрывает глаза в бессилии наслаждения. Так мог бы сказать человек, завернувшийся в теплое одеяло после суток под проливным холодным дождем. Так говорят, когда под напором лекарства или магии целителя медленно отступает боль, уже успевшая стать привычной, но от того не менее нестерпимая…

– Хорошо… Тепло…

Сколько раз, проснувшись ночью от непонятной тревоги, я обретала Его на разрушенных перекрытиях или на крыльце, с гитарой и полупустой бутылкой чего-нибудь золотого или красного, а то и просто со свечой в руках, и взор устремлен ввысь, а движения губ складываются в страстное: «Я прошу, подари мне покой!» Я подхожу, сажусь рядом, и мы молчим час, другой… А потом Он начинает петь, и в песне той исступленная мольба – нет, не ко мне, я здесь так просто, как олицетворение женщины вообще, и до моих чувств нет ему никакого дела… а к другой, непостижимо прекрасной, чувственно-холодной, чье имя даже не Райнэя на самом-то деле, а Черная Мэльд – невзаимная любовь. Та, что питается этими мольбами и находит высшее наслаждение в том, чтобы на них не отвечать… В такие ночи лунный свет кажется мне материальным воплощением Его тоски.

После третьей подобной ночи я поняла, что НИКОГДА в Него не влюблюсь. И не спрашивайте, почему – мне бы для себя это внятно определить… Порой я словно со стороны вижу в Нем – себя, свои, успевшие стать привычным мироощущением страдания по Флетчеру. И сразу делается так неловко – словно украла чужие Слова для выражения того, чего сама на самом деле уже не чувствую… Снова я взгляд тревожный свой буду прятать под звездным покрывалом – разве я многого не знала рядом с тобой, рядом с тобой… рядом с тобой… Видимость верности храня…

Но, к счастью, иногда – теперь все чаще – бывают и другие ночи, когда Он зажигает свечу, берет мою руку в свои и приказывает: «Говори!» – словно хочет, чтобы я заглушила что-то в Его душе звуками своего голоса. И я говорю, то взахлеб, то нараспев, не помня себя, не успевая облизывать сохнущие губы. В основном не свое. И чувствую, как Он впитывает мои Слова всей кожей, всей сущностью своей, как тепло очага, как прохладную воду среди июльского зноя – и радуюсь от сознания, что могу хоть что-то, что нужна Ему здесь, сейчас и такая, какая есть. Потому что настанет день, и опять придет ночь – и снова Его будет томить это, непонятное… Ибо сказано: «nai rae mon dimir-ulkva on karningol…» – «не утолить мне жажды до конца всего сущего…».

– Лугхад… Можно странный вопрос? Кто я для тебя?

– Завершение, – отвечает Он словно через силу. – Лилия огненная. Дуновение ветра в камере заключенного пожизненно. Но как женщина ты мне неинтересна, если ты это имеешь в виду. Нельзя спать со своей памятью.

А чего еще, спрашивается, можно было ожидать? Все и так давно понятно. Или надеялась – скажет-таки: «Сестра»?

– Спать-то как раз можно с кем угодно, – опять словно кто-то за язык потянул! Сейчас опять придет в раздражение и будет не так уж неправ. – Вот только зачем?

– Действительно, зачем? – неожиданная улыбка расцветает на Его лице, – Ты ведь умеешь дарить наслаждение совсем другим путем.

– Через танец? – Боги мои, ну почему я все время забываю, что Он Нездешний?! Это же Он о со-творении, которое для его расы было и будет превыше близости тел!

– И через танец в том числе… Еще Говори. Хочешь, попробуй прямо с ходу, импровизируй.

– Вот этого уж я совсем не умею. Это и не каждому Мастеру дано, а я – так, пытаюсь что-то делать…

– У тебя обязательно должно получиться. А я тебя поддержу, – Он легко берет мои руки в свои. – Только не бойся, не зажимай свое пламя. Отрешись от всего, пусть мир струится сквозь тебя, как во время танца. Слова придут сами.

Тонкие сухие пальцы, ласковое тепло в моих стынущих ладонях…

– Рассвет золотые травы расчесывал гребнем ветра… – начинаю я нерешительно – и вдруг словно окно распахнулось: – Тебя позвала я с башни – вновь не было мне ответа. А в небе сплелись узором обрывки неспетых песен, и мне, белокрылой чайке, вдруг мир показался тесен…

Он улыбается, ободряя меня. Действительно потрясающе… Каков же Он в полной силе своей, если даже сейчас способен на такое? Нодди и то так не умеет, она хороший учитель, но чтобы вот так, словно общая кровеносная система… А Слово льется, как вино в бокал:

– Когда-то меня учили – словами играть опасно, – но я выбирать не стану меж черным и темно-красным. Мой меч – осока с болота, иного мне и не надо, и плащ мой соткан из пыли, и ты – не моя награда…

Надо будет попробовать так с Флетчером… Флетчер… Доведется ли теперь нам вообще сделать вместе хоть что-нибудь? А главное – уверена ли я, что и в самом деле все еще хочу этого?

– Но ветви столетних сосен опять пожирает пламя – и значит, судьба нам снова встречаться в небе глазами. Пока не забыто Имя древнейшего Откровенья, тебе – или нам обоим – наш Бог дарует прощенье…

– А говорила, не сможешь, – кажется, Ему это доставило удовольствие не меньше, чем мне. – Кому это ты так красиво сказала?

– Да никому вообще-то…

– Не пойми неправильно – я совсем не имел в виду себя… – настала Его очередь смутиться. – Но есть же у тебя там, откуда ты пришла, кто-то, кто тебе не безразличен? Женщина с твоей внешностью и твоими способностями просто не может быть одна.

– Еще как может, – отвечаю я спокойно. – А это действительно – никому.

Самое смешное, что это правда. Разве что самую малость – Флетчеру, да и то лишь потому, что подумала о нем, когда ЭТО сквозь меня искало дорогу в мир…

– Лугхад… А ты когда-нибудь уже пробовал с кем-то… как со мной? – снова по-дурацки получилось. Словно у любовника спрашиваю: «Я у тебя первая?» Ну человек я, что поделать, смертная! И для подобных таинств в нашем языке и слов-то нет!

– Не спрашивай… Все равно не в моих силах ответить, – снова близко-близко мерцающие тоской глаза, и пламя свечи начинает потрескивать. Я почти физически ощущаю Его боль от невозможности вспомнить.

Интересно, сколько Ему лет на самом деле? Хотя бы с точностью до века! Я все больше и больше утверждаюсь в мысли, что он старше Хозяина – значит, более двух тысяч…

– Oltro on-raem na Gil-ae-Talli… – неожиданно срывается с Его губ. Я вздрагиваю, как пронзенная мечом – еще ни разу в моем присутствии не заговаривал Он на Языке Служения. А фраза эта в переводе значит – «Дай мне Свет и Суть»! С нею обращаются к жрицам Андсиры перед свершением таинства!

– Что ты сказал?! – так и вскидываюсь я.

Он словно очнулся от сна.

– Разве я что-то говорил?

– Говорил, – я безжалостно повторяю фразу.

– Разве? У меня в голове из «Литании» крутилось: “Шесть веков я взыскую любви…» – а это словно в рифму сказалось, я даже не понимаю, что это значит… Честное слово, сам не знаю, откуда оно взялось!

Зато я прекрасно знаю. Ассоциативка сработала на мою импровизацию. Как там оно: «Пока не забылось Имя древнейшего Откровенья…» Черт, записать бы надо… пока не забылось! Пригодится ведь в дальнейшем.

Да уж… Сладко и страшно – быть чужой памятью… И не простого смертного – Нездешнего, позабывшего о том, что он Нездешний. Выпадало ли подобное хоть кому-нибудь в мироздании?

«ДЛЯ ТОГО Я ПРИШЕЛ СЮДА ПЕТЬ И ПЛЯСАТЬ…».

– Куда ты торопишься одна в столь поздний час, прекрасная?

Узенькая улочка старого города – не больше четырех шагов в ширину, глухие, без окон, стены из темно-коричневого камня… Колодец и колодец, в двух шагах ничего не видать. На такой улочке прирежут, а ты даже не успеешь понять, что с тобой произошло. Так что если уж соизволили окликнуть – считай, полбеды позади.

– Ты даже не хочешь остановиться и побеседовать со мной?

От стены отделяется темноволосая кудрявая девушка, чем-то похожая на Хейтиле, но значительно моложе. Кожаные штаны, безрукавка, отороченная мехом. К ноге ее жмется здоровенный пес, что-то вроде помеси овчарки с лайкой.

Волчица. Степнячка.

– Мир тебе, добрая женщина, – отвечаю я на всякий случай, хотя у меня есть веские причины сомневаться в ее доброте. – Я возвращаюсь домой, за Сухое русло… и хотела бы попасть туда как можно скорее, ибо улицы ночного города страшат меня…

– И не без оснований, – молодая Волчица довольно бесцеремонно разглядывает меня. Хорошо, что моего лица не видно под покрывалом и оно не выдает моего испуга – а голос, слава богам, не дрожит. Черный шелковый плащ скрывает в темноте довольно много, но достаточно видеть его и покрывало, чтобы сделать выводы: горожанка из благородных, легкая добыча…

– Так что я буду очень благодарна тебе, добрая женщина, если ты не станешь задерживать меня в этом неприятном месте.

– Ну пока ты со мной, тебе ничего не грозит…

Ну-ну. Скажи это кому-нибудь другому. Как ни быстро убрала я руку под плащ, но Волчица наверняка успела разглядеть на моем большом пальце крупный кровавый рубин в массивной оправе из золота. Рубин этот сегодня вечером бросил нам с Лугхадом какой-то лорд, пришедший в восхищение от того, что мы делали. И иду я, понятное дело, вовсе не домой – Крысиный квартал по эту сторону Сухого русла и много дальше от центра – а к некой надежной мадам, которая держит «приличное заведение» на улице Яххи и по совместительству дает деньги под заклад. Если я выручу за камень хотя бы две трети его настоящей стоимости, у меня появятся новые туфли взамен окончательно разбитых, у Лугхада – хоть одна нарядная тряпка, а кроме того, недели три на нашем столе будет мясо…

Если… Если только у меня не отберут его прямо сейчас. Видно же, что Волчица вышла на охоту…

– К тому же при мне нет ничего по-настоящему ценного.

– Даже если это правда – ты молода и красива… звенящая браслетами в ночи! – по голосу слышно, как она усмехается. – Этого не скроешь никакой одеждой. И не поможет тебе ни твой кинжал, ни твое покрывало, если кто-то пожелает иметь тебя своей рабыней.

Даже кинжал разглядела под плащом…

– Зачем ты говоришь мне это, дочь степей? Неужели ты думаешь, что я пошла бы одна по ночному городу, если бы у меня был выбор?

Воистину так – уж лучше нарваться одной и магически отбиваться, чем нарваться вдвоем и засветиться до срока перед Лугхадом. Сам же Лугхад в ночной уличной драке – помощь невеликая, ему надо пальцы беречь. И днем в такие места не ходят – днем мадам спит, а работает ночью.

Молчание. Волчица размышляет, а пес у ее ног нетерпеливо ворчит.

– Ты нравишься мне, ночная странница, – говорит она наконец, и в голосе ее все то же легкое презрение кошки к мыши, с которой она играет. – Поэтому я приглашаю тебя быть гостьей в моем доме. Скоро должен вернуться мой брат, и я попрошу его проводить тебя.

– Я с радостью принимаю твое приглашение, – отвечаю я. По Волчьим законам, отказаться от гостеприимства и предложенной помощи – значит нанести хозяевам дома кровную обиду. Все горожане для них – низшие существа, и эта Волчица оказывает мне честь, снисходя до меня. Только я предпочла бы обойтись без подобной чести. Хотя бы потому, что уже успела сказать неправду про то, куда иду, а когда имеешь дело с Волками, это чревато.

Волчица хватает меня за руку, тем самым лишив возможности потихоньку снять и спрятать рубин, и тащит внутрь. Миновав пару неосвещенных коридоров, я оказываюсь в большой комнате без окон, но с несколькими дверями. Ярко горят свечи, пылает пламя очага, в котором на тонких стальных спицах жарится мясо. Ковры, статуэтки грубого литья, бронзовая посуда – все стильно и без излишней роскоши. У входа – стойка для оружия, на которую я, не дожидаясь напоминания, кладу кинжал. Волчица сопровождает это мое действие одобрительным взглядом – то ли ценит мое уважительное отношение к их обычаям, то ли радуется, что добыча сама лезет в пасть…

– Садись вон туда, на подушки, – она показывает в сторону очага. – Если хочешь, угощайся – бери мясо, на столике есть сладости, а в кувшине молоко.

Однако не бедно живут тутошние Волки – молоко, медовые лепешки, жженый сахар… Поблагодарив, беру одну из лепешек и начинаю есть, отламывая кусочки и обмакивая их в молоко.

– Разве покрывало не мешает тебе? – с подозрением смотрит в мою сторону Волчица. Нет уж, не дождешься. Сама же намекала мне по поводу продажи в рабство, а мне что-то ощутимо неохота нарываться именно сейчас…

– Мешает, безусловно. Но ты же знаешь, что городские женщины из высшего сословия могут открывать лицо только у себя дома. Я уважаю ваши обычаи – уважай и ты наши.

Хорошо сказано – спокойно, но с достоинством. Глядишь, еще все обойдется…

С минуту Волчица рассматривает меня. Конечно, здесь рубиновый перстень уже никак не скроешь. Да и пресловутые браслеты на моих руках определенно действуют ей на нервы. А ведь они даже не серебряные – так, какой-то сплав, дешевка… но уж больно красивая дешевка. Мутамнийская работа, я к ней всегда была неравнодушна. В Кармэле так не умеют. Вот и перстень этот дорогущий – камень без затей сточен кабошоном и оправа самая примитивная, вся ценность в весе. Хотя, должна признать, на руке Лугхада он выглядел на редкость эффектно.

– Кажется, брат стучит, – вскидывается Волчица. – Пойду открою, – и выскальзывает из комнаты, властно бросив псу: «Охраняй!» Псина укладывается поперек входа в комнату. Пока хозяйки нет, я отбрасываю покрывало и торопливо выхватываю из огня спицу с мясом – что бы там ни было, а упускать случай незачем, еще насижусь на каше да на подвальных грибах…

От входа доносятся голоса, но я не могу разобрать ни слова. Кажется, Волчица спорит с каким-то мужчиной, а тот энергично не соглашается. Наконец, я слышу ее приближающиеся шаги и снова торопливо закрываю лицо.

Волчица стоит на пороге и молчит, но все во мне так и сжалось: сейчас начнется…

– Ты действительно нравишься мне, женщина из города, – нарушает она молчание. – Хотя бы потому, что ты учтива, в отличие от большинства местной знати, и умеешь уважать чужие обычаи. Но, как это ни печально, ты все-таки горожанка, forass, – это слово на своем языке она произносит с нескрываемым презрением. – А если городская женщина ночью идет по городу одна и не боится даже зайти в квартал, где живут Степные Волки, значит, она колдунья… – и неожиданно резко командует своему псу: – Взять!

…и снова все происходит почти помимо моей воли. Впрочем, меня за последние шесть лет уже столько раз пытались убить, что не мог не выработаться некий рефлекс. Спица из-под мяса моментально оказывается в моих руках и встречает пса в прыжке. Рычание его сменилось жалобным стоном, и он рухнул на меня, так и не добравшись до моего горла. Насмерть – я уверена в этом, словно уже когда-то (на охоте?) вот так ловила зверя на нож…

– Ай-я! – пронзительный крик Волчицы. В следующий миг я уже выбралась из-под убитого зверя и стою, выставив перед собой свое ненадежное оружие. Покрывало давно упало с моей головы, плащ распахнулся, открывая наряд, в котором я танцую…

– Ну держись, forass! – Волчица тоже успела схватить с оружейной стойки какой-то частный случай штопора. – Ты дорого заплатишь мне за Лэрра!

– Так вот какова цена твоему гостеприимству! – я из последних сил пытаюсь выглядеть спокойной, но руки мои дрожат, и я ох как не уверена, что и второй раз сумею воспользоваться по назначению этой тыкалкой… – Моя вера не велит мне убивать без нужды, но следующую дырку я проделаю в тебе – в наказание за обман доверившегося.

Несколько секунд мы сжигаем друг друга взглядами – у кого раньше нервы сдадут…

– Что здесь происходит? А ну-ка немедленно брось саблю, Хедра!

Волчица покорно роняет оружие, и лишь тогда я позволяю себе обернуться. Дверь за моей спиной распахнута, а в дверном проеме стоит немолодой уже… не Степной Волк, а прямо-таки скандский морской пехотинец, этакий бронешкаф. Да и ростом выше меня на полторы головы, что для Волков весьма нетипично. Одет как знатный горожанин, в шелка стального цвета, но волосы честь по чести заплетены в две косы и в ухе золотая серьга болтается. В высшей степени колоритный персонаж…

– Лэрр когда-то спас мне жизнь, – о голос Волчицы можно руки отморозить. – Эта forass убила его, значит, я должна взять жизнь за жизнь!

– Я убила, защищаясь, – твердо парирую я. – Потому, видят боги, на мне нет крови!

– Хедра, – произносит Волк в сером непререкаемым тоном, сурово и спокойно, – вижу, что дал тебе слишком много воли. Поэтому как дочь, покорная воле отца, ты завтра же соберешь свои вещи и вернешься домой, в кочевье Двуглавой горы.

– Но, отец…

– Молчать, когда говорит старший в роду! А с тобой я отправлю письмо твоей матери, в котором попрошу ее не затягивать с твоей свадьбой. Ты выросла из тех лет, когда я мог учить тебя плетью, но надеюсь, что твой будущий муж восполнит это упущение. Я сказал.

– Я приму любую кару, отец, – я отчетливо слышу, как Хедра скрежетнула зубами, – если ты объяснишь мне, в чем моя вина.

– А ты сама не знаешь? Ты осквернила наш очаг. Не приглашают в дом того, кого хотят ограбить и убить, и нельзя обмануть человека, который вкусил твоей пищи.

– Это законы Волков, отец. Она же – всего лишь forass!

– Но даже жизнь простой forass больше жизни собаки – эта же женщина не forass, она много выше обычной горожанки, – он поворачивается ко мне. – Госпожа Лигнор, прошу простить мою дочь за обиду, нанесенную тебе по неразумию.

– Лигнор? – переспрашивает Волчица с недоверием. – Отец, Лигнор – простая женщина, она бедна. Эта же, сам видишь, в атласном плаще и вся увешана драгоценностями. Она прятала свое лицо под покрывалом, как жены здешних вождей, и не хотела открыть его даже в нашем доме.

Сама знаю, что выгляжу вызывающе в этом черном шелке… Но воистину, в городе, где больше миллиона жителей, не обязан каждый знать в лицо Лигнор-танцовщицу. Если я заявлюсь к мадам в своих обычных обносках и с рубином, она вполне способна кликнуть стражу и обвинить меня в воровстве, чтобы не платить денег. Или просто припугнуть меня этим и заплатить самую малость – дейстительно, откуда такая драгоценность у нищей уличной артистки?

Но всего этого я объяснять Волкам не собираюсь.

– Ты сильно просчиталась, Хедра, – только говорю я все так же спокойно. – За мои браслеты, ожерелье и головные подвески тебе не дали бы и одной золотой монеты – это не серебро. Впрочем, – добавляю я ядовито, – допускаю, что тебя ввела в заблуждение искусная работа мастеров Бурого Леса – такой ты наверняка прежде не видела. Что ты вообще знаешь обо мне, что так легко берешься судить?

– Хедра действительно ни разу не видела твоего танца, – подтверждает ее отец. – Но я – я был в «Багровой луне» в тот день, когда Безумец впервые играл для тебя и ты ушла с ним – и теперь уже никогда ни с кем не спутаю тебя, госпожа, – он поклонился.

– Но почему ты называешь меня госпожой? – спрашиваю я осторожно. – Я, как заметила твоя дочь, простая бедная женщина, ты же по положению равен здешним лордам…

– Я, Утугэль с Двуглавой горы, недаром вождь своего рода, – с достоинством отвечает Волк. – Мудрость вождя в том, чтобы каждому воздавать то, чего он стоит. Ты сказала – «на мне нет крови» – а теперь взгляни на свою одежду!

Я покорно смотрю. В пылу разбирательства я не обращала внимания на такие мелочи. Плащ и юбка должны быть залиты кровью пса – но они чисты и сухи, словно только что из стирки, хотя ковер у моих ног щедро разукрашен красным. Я трогаю полу плаща – и забытая алая капля скатывается по нему, как ртуть, как капелька дождя по полиэтилену – и падает на ковер, и тут же впитывается…

– Ты сказала – и стало по слову твоему, – звучит надо мною голос Утугэля. – Это ли не доказательство? Хедра, – он, словно спохватившись, оборачивается к дочери, – я слышал, Гурд уже вернулся. Иди к нему и позови его сюда.

– Да, отец, – она убегает, а Утугэль вынимает золотую серьгу из уха и протягивает мне.

– Это вира за оскорбление, нанесенное моей дочерью.

Вот это да! Да на деньги за это золото я Лугхада целиком из его линялого черного тряпья вытряхну!

– Да будут Луна и Великий Волк благосклонны к тебе за сей щедрый дар, Утугэль с Двуглавой горы…

– Рано благодаришь, – отмахивается он. – Вира – твое по праву, но помимо нее я действительно хочу сделать тебе кое-какой подарок, – он снимает с полки маленькую яшмовую шкатулочку, открывает… Внутри, на черном бархате лежит женская налобная подвеска: маленький, идеально круглый черный агат в простой серебряной оправе, окружающей его светлым ореолом.

– Надень это, госпожа… И всегда носи. Это не та вещь, которую можно продать.

– Она в самом деле хороша, – я креплю подвеску к своей цепочке через лоб, она мягко ложится меж бровей – и странная тень пробегает по лицу Утугэля… – Но что в ней такого особенного?

Вместо ответа Степной Волк подбирает с полу покрывало и снова закрывает мое лицо.

– Те, кого мы, Волки, зовем forass, что в переводе означает «скотина», до сих пор передают из уст в уста легенду о Королеве, некогда правившей этим городом, чьи глаза были всегда закрыты, но она видела… Якобы она покинула город и однажды снова вернется… И вот ты вернулась, и твои глаза открыты, ты зрячая – но еще не видишь. Спроси своего Безумца – он скажет тебе, что это за вещь, мне же позволь промолчать, госпожа.

В это время возвращается Хедра. Ее сопровождает юноша лет восемнадцати, очень похожий на Утугэля. Возможно, к его годам тоже станет бронешкафом, а не стройным стеблем, каков он сейчас.

– Гурд, сейчас ты пойдешь и проводишь домой госпожу Лигнор, чтобы этой ночью с ней более ничего не случилось.

– Но я сейчас еще не домой… – осмеливаюсь вставить я. – Мне надо еще заглянуть в одно место…

– Значит, проводишь до этого места, а потом домой. И если я узнаю, что с нею что-то произошло – вы ведь были в сговоре с Хедрой, да?

– Я отговаривал ее от этой затеи! – пылко возражает Гурд.

– Так вот, если я узнаю, что с нею что-то произошло – ты мне больше не сын. Хватит с меня того пятна на моей чести, в коем виновна твоя сестра.

– Ты сказал, отец – мой долг повиноваться.

– Доброй дороги тебе, Лигнор. Удачи не желаю – таким, как ты, ее не желают, но просят ее у них.

– И этому дому счастья и света, – произношу я машинально и так же машинально вскидываю одну руку в благословении…

И снова улица, непроглядная темнота и колеблемое дыханием покрывало у лица. Но рядом с Гурдом ничего не страшно. Молодой Волк, гордый поручением, не снимает руки с рукояти меча. Мы даже не стесняемся говорить громко. Гурд в основном расспрашивает меня о жизни в Буром Лесу, приходится на ходу более-менее правдоподобно сочинять…

– А что же вы там едите? В лесу ведь нельзя пасти баранов, и ячмень там не растет…

– Мясо мы добываем охотой. А хлеб меняем у вас на наши плоды и ягоды. В лесу ведь растут плодовые деревья и кусты. Откуда, как ты думаешь, вы берете вино? Из нашего винограда.

– Я один раз видел виноград, – вспоминает Гурд. – Это такие большие синие ягоды, как очень большая голубика, только сладкие…

– Вот-вот, – прячу я улыбку под покрывалом, – они самые… А вот и то место, куда я шла. Подожди меня здесь, я недолго. На всякий случай: если услышишь боевой клич «хаййя!» – врывайся внутрь и круши все подряд…

…Мадам недоверчиво вертит перстень в руках.

– Нет, конечно же, не стекло, – напористо говорит она. – Я и не утверждала, что стекло. Но, может быть, другой камень, более дешевый, чем рубин.

– А как это проверить?

– Сейчас – никак. Я не побегу через пять улиц за стариной Роэдом и не стану вытаскивать его из третьего сна, или, того хуже, из объятий жены. Поэтому моя последняя цена – сто десять новым серебром, и ни руной больше.

– Ладно уж, по рукам, – по чести, цена этому рубину сто пятьдесят, я рассчитывала на сотню. Мадам придирчиво отсчитывает монеты, я быстро пересчитываю и ссыпаю в пояс. – И еще одна золотая вещица есть, приблизительно в ту же цену. Не посмотришь?

– Давай ее сюда.

Я достаю серьгу Утугэля. При виде ее у мадам перехватывает дыхание:

– Волчья вещь! Скажешь, и это к тебе попало честным путем?

– Вира за оскорбление, – небрежно отвечаю я. – Ну, сколько дашь?

– Погоди-погоди! За какое такое оскорбление? Ты хочешь сказать, что Волк обошелся с тобой, горожанкой, по своим законам? Вот в это я никогда не поверю!

– А во что же ты поверишь? – меня начал раздражать этот торг. Гурд на улице небось уже замерз, в одной-то безрукавке, да и Лугхад дома заждался… – В то, что краденое?

– Да нет, и это на правду не похоже. Такие, как ты, не крадут, в шелках да серебре…

Трать-тарарать, дался им всем этот шелк! Достали! Между прочим, как раз крадут. Одних только колец на моем счету три штуки, правда, с прилавков, а не у ближних своих, и не в Кармэле…

– Да и попробуй укради у Волка! Скорее всего, сам подарил, в благодарность за славную ночь…

– Думай, что хочешь, – перебиваю я мадам. – Моя цена, с учетом того, что Роэд все равно ее переплавит – сто двадцать рун. Назови свою цену.

– А звездочку-алмазочку с неба не хочешь? – взвивается мадам. – Сто двадцать! Если ты такая удачливая, что даже в Волчьих постелях валяешься, не обеднеешь и на семидесяти пяти.

– Слушай, почтенная пожилая леди, ты и так уже сунула в карман верных пятьдесят рун за перстень! Последняя цена – сто десять, ну ладно, сто пять. Не буди во мне желание крикнуть «хаййя!» и на деле показать, в каких я отношениях с Волками! Дороже ведь обойдется.

– Да кто ты вообще такая?!

Шальная мысль закрадывается в мою голову. Я мало что поняла из объяснений Утугэля, но вроде бы та штучка, которая качается на моем лбу, есть какой-то священный символ для живущих в Кармэле… А я не из тех, кто получает удовольствие от торга, не было, видать, купцов среди моих предков.

Я аккуратно откидываю покрывало.

– Кто я такая? – переспрашиваю я. – Смотри, ты должна меня узнать.

Эффект превосходит все мыслимое: мадам становится абсолютно бесцветной даже под слоем краски, с губ ее невольно срывается: «Нет… Не может быть…».

– Ну что, будем и дальше торговаться? – тороплю я. – Или сойдемся на моей цене?

Трясущимися руками мадам вынимает кошелек.

– Сто… сто десять… Ваши сто двадцать, госпожа. И… еще сорок за перстень.

Я уже не пересчитываю, не веря удаче. Сложив и это в пояс, поворачиваюсь к зеркалу, желая поправить покрывало…

…и вижу в нем то лицо, что когда-то отражалось в зеркальном водовороте Круга Света. Те же точеные черты с налетом вечности, изумрудные глаза… и бледное зеленое пламя, окружающее черный агат.

Ай да Утугэль! Это значит, носящая эту подвеску любому видна в истинном облике? Ну, Волчара, не понимаю, почему ты до сих пор не шаман! Или… каковы же ваши шаманы, если простые Волки умеют ТАК смотреть!

– Мы в расчете, – говорю я как можно холодней и тороплюсь покинуть сцену. Уже по дороге, под поспешно наброшенным покрывалом, отцепляю подвеску и зажимаю в кулаке. Хватит с меня на сегодня локальных чудес…

…– Что так долго?

Лугхад сидит на крыльце и любуется звездами. Гитара, как всегда, рядом.

– Сам знаешь – у меня ничего не делается просто. На этот раз вышли… э-э… танцы с Волками.

– Сколько дали?

– Не вдаваясь в подробности – двести семьдесят новыми.

– Не бывает, – Он откидывает голову назад, волосы волной стекают с плеч. – Да, на такие деньги можно и прикид…

Совершенно не удивился. Ничего, это поправимо…

– Смотри, – я осторожно кладу Ему на ладонь Утугэлеву подвеску. – Подарили. Без объяснений. Сказали, ты все знаешь.

– Кто подарил?! – Его равнодушия как не бывало, даже, кажется, глаза начали светиться в темноте.

– Опять же если без подробностей – один Волк постмолодого возраста.

– Тогда еще ничего, – Он переводит дух. – Это знак Черной Луны. Очень сильная вещь… и небезопасная. Тебе лучше никогда его не носить.

Даже так?

– А можно подробнее, Лугхад?

– Не сейчас. Если честно, у меня уже слипаются глаза. Завтра утром, идет?

– Завтра так завтра, – соглашаюсь я. – Я тоже ужасно хочу уткнуться в подушку…