Глава шестнадцатая.

Изменились не только деревья, но и время дня. В тот миг, когда отец Эл прошел мимо Векса и переступил через выложенные на траве камни, было утро, а он попал в ночь. Струйки лунного света лились на землю сквозь прорехи в металлической листве. От красоты лесной поляны у священника перехватило дыхание.

«Да,— подумал он,— Вот здесь я смогу встретиться с самым настоящим волшебством».

Но тут он вспомнил о своей миссии и огляделся по сторонам — нет ли где каких-нибудь следов семейства Гэллоуглассов. Подстилка из опавшей листвы была вся истоптана. Тут явно прошло много людей. Наклонившись и присмотревшись получше, отец Эл различил отпечатки больших и маленьких ног. Он не сомневался в том, что эти следы оставлены мужем и женой Гэллоуглассами и их детьми. Отец Эл выпрямился и, осмотревшись, тут же увидел две тропинки, расходящиеся в разные стороны. Одна из них была поуже, а другая — пошире. Взвесив все «за» и «против», священник решил, что все семейство, скорее всего, ушло по более широкой тропе. Идти по ней оказалось несложно. Под ногами лежала утрамбованная прошлогодняя листва, сучки уже были втоптаны в землю ногами тех, кто прошел здесь раньше, подлесок был примят. Значит, отстал отец Эл от Гэллоуглассов ненамного — на сутки, не более. И если он поспешит… Не мешкая, священник прибавил шагу.

Пройдя по тропе шагов двадцать, он случайно поднял голову и увидел дерево, на стволе которого темнела зарубка.

Отец Эл остановился и радостно улыбнулся. Как это предусмотрительно с их стороны — оставить для него знаки! Нет, конечно, они оставляли зарубки не для него — разве они могли догадываться, что кто-то последует в этот мир за ними? Несомненно, Гэллоуглассы просто хотели вернуться обратно к тому месту, где состоялось их перемещение в другое измерение, потому что только в этом месте миры соприкасались.

Миры?

Отец Эл снова обвел взглядом окрестности. Нет, ему определенно стоило пересмотреть это предположение. Серебряные деревья никогда не росли не только на Терре, но и ни на одной из планет, о которых ему когда-либо доводилось слышать. Вряд ли этот факт можно было считать окончательным и неопровержимым доказательством, но все-таки… У него появилась пугающая, леденящая кровь мысль — а в своей ли вселенной вообще он находится. Только теперь он впервые всерьез задумался о том, как будет возвращаться обратно.

Как ни странно, мысль о возвращении его не особенно заботила. Если бы Господь пожелал, чтобы он вернулся на Грамерай или на Терру, без сомнения, Он бы нашел потребные для этого средства. Ну а если бы Господь этого не пожелал — что ж, отец Эл давным-давно дал обет исполнять любую работу, какую бы ему ни ниспослал Бог, где бы ему эту работу исполнять ни пришлось. Желание уйти из жизни на родной планете не значило ровным счетом ничего в сравнении с обязанностью исполнить Божью волю.

Потому отец Эл отвернулся от дерева и пошел дальше в ту сторону, куда уводили зарубки. На ходу он насвистывал — правда, не сказать, чтобы от наилучшего расположения духа.

Вскоре он вышел на берег речушки и поочередно посмотрел в обе стороны. Вот ведь незадача! Зарубок больше не было! Ни одного дерева с зарубкой!

Ну конечно — Гэллоуглассы решили возвращаться обратно по берегу речки. Они-то знали, в какую сторону ушли. Речка сама по себе была вполне надежным ориентиром. Им нужно было только знать, возле какого дерева свернуть в лес.

Нужно было принять решение. В какую сторону они ушли? Влево или вправо? Вверх или вниз по течению?

— Приятная встреча при луне, прекрасный незнакомец…

Она восстала из воды. Темные кудри струились по плечам и покрывали грудь, но, увы, на этом исполнение ими роли одежды заканчивалось. Глаза у нее были большие, с поволокой, нос маленький, губы — пухлые, алые, а кожа очень бледная.

— Как мне повезло,— проворковала она,— что мне встретился господин, которому я могу составить компанию.

Красотка направилась к берегу. На счастье, бедра ее милосердно обернула речная тина. Отцу Элу удалось сосредоточить взгляд на ее лице. Тело его, увы, нарочито напоминало ему о том, что священники в конце концов тоже мужчины и ничто человеческое им не чуждо. Он сглотнул подступивший к горлу ком, облизнул пересохшие губы и пробормотал:

— Приветствую тебя, речная дама.

— Я не дама,— мурлыкнула красотка.— Я — прелестница, готовая удовлетворить все желания смертного мужчины.

С этими словами она обвила шею священника руками и прильнула к нему.

Образно говоря, тело отца Эла просто завопило в ответ на выброс гормонов, однако он решительно оторвал руки красавицы от своей шеи и отстранил ее.

Красотка в изумлении уставилась на него.

— Как же это? Не отрицай, что ты желаешь меня!

— Желаю,— признался отец Эл,— однако это было бы дурно.

Он сжимал руки красавицы. Опустив глаза, он разглядел между ее пальцами тонкие перепонки.

— Дурно, потому что ты смертный, а я — нимфа? — Красавица рассмеялась, обнажив маленькие, ровные, ослепительно белые зубы.— Да будет тебе! Такое часто случалось, и мужчины всегда оставались довольны!

Довольны — да, в этом отец Эл не сомневался, однако он знал много рассказов о том, как соблазны, в которые ввергали земных мужчин всякие нимфы и русалки, в итоге заканчивались смертью соблазненных. Ну, пускай не смертью, так уж непременно — тоской и отчаянием, от которых в конце концов разрывалось сердце. Почерпнув силы у этих воспоминаний, отец Эл объяснил:

— Это неправильно и не должно случиться. И не то важно, что я — человек, а ты — нет. Пойми, девушка, если ты позволяешь кому-то наслаждаться своим телом ради похоти, без любви, ты нарушаешь свою неделимость.

— Не-де-ли-мость? — Она озадаченно улыбнулась.— Это слово для смертных, а не для волшебного народца.

— Вовсе нет,— не теряя решимости, объявил отец Эл.— Это слово означает «целостность», целостность твоей души.

Красотка расхохоталась. Смех ее был на редкость мелодичен.

— Да ты, видно, шутишь! У фейри нет никаких душ!

— Ну, значит, есть личность, характер.— Отец Эл мысленно ругал себя на чем свет стоит за то, что забыл о такой элементарщине.— Нечто такое, что слагает только тебя, и больше никого. Индивидуальность. Непохожесть ни на кого, ни на одну другую речную нимфу.

Красотка перестала улыбаться.

— Нет… Ты, похоже, не шутишь.

— Нет, не шучу. Твоя личность, девушка, твое истинное обличье, скрытое и известное только тебе самой,— это и есть ты, самая настоящая ты. Твое представление о себе основано на том, во что ты глубже всего веришь, оно остается после того, как ты отбрасываешь все манерное, наносное, внешнее. Вот тогда, как на дне реки, ты видишь себя истинную.

— Что ж,— улыбнулась красавица-нимфа,— тогда я — прелестница, ибо глубже всего и важнее всего для меня — телесные утехи.

Она снова попыталась обнять священника.

Что ж, такое отцу Элу и прежде доводилось слышать, причем не от обитательниц водоемов. Он крепко сжал ее руки и пристально посмотрел ей в глаза.

— Это всего лишь оправдание, и я его не приму. Некий мужчина поступил дурно с тобою, когда ты была юна, нежна и ранима. Ты открыла ему свое сердце, позволила ему отведать своей тайной сути и тем самым сделала доступным и свое тело, ибо тебе показалось, что одно должно вполне естественно последовать за другим.

Красогка-нимфа в изумлении смотрела на священника. Вдруг она дернулась, попыталась вырваться.

— Не хочу больше тебя слушать!

— Придется выслушать,— решительно заявил отец Эл, крепко сжимая ее запястья,— Итак, этот молодой мерзавец, насытившись в полной мере твоими прелестями, покинул тебя и унес с собой частицу твоей тайной сути. Он, легкомысленный повеса, ушел своей дорогой, насвистывая и напевая и насмехаясь над тобой, а ты осталась в тоске и боли, ибо в твоей тайной сути осталась рана, которую нечем было залечить.

— Смертный,— почти вскричала красотка,— ты в своем уме? Я ведь нимфа!

И такое отцу Элу прежде слышать доводилось.

— Не имеет значения,— непоколебимо отозвался он.— Ни одно мыслящее существо не способно существовать, раздавая направо и налево частицы своей тайной сути. Ты должна понимать, что при таком поведении твоя тайная суть скоро истает, и тогда ты фактически перестанешь существовать, от тебя останется только оболочка. Именно это происходит с теми, кто дарит свое тело тем, кто их не любит и кого не любят они сами. Так нарушается целостность твоей тайной сути, ибо так уж мы устроены, что наша внутренняя суть и наше тело едины, и как только нарушается целостность чего-то одного, страдает другое. И когда ты открываешь для кого-то свое тело, а тайную суть не открываешь, целостность твоей сути также страдает.

— Тысячу раз со мной случалось такое,— процедила сквозь зубы нимфа,— но и внутри, и снаружи у меня все цело!

— Нет, ты ошибаешься. Всякий раз ты теряешь крошечную частичку себя, хотя тебе так хочется верить, что это не так!

— Да нет же, нет! Это в моей природе — одаривать мужчин прелестями тела, оставляя при этом нетронутой мою суть! Ведь я нимфа!

— Это могло послужить тебе слабым оправданием лишь в первый раз, когда твоя тайная суть впервые претерпела разрушение. Потом ты твердила себе: «Это все не важно. Я неизменна. Такова моя природа — отдаваться телом, но не душой, телесные радости — единственное мое желание». И для того чтобы себя самое в этом убедить, ты ищешь соития с любым мужчиной, какой встречается на твоем пути, но всякий раз твоя суть рвется и рвется еще сильнее, и тебе снова приходится убеждать себя в своей правоте, и ты отчаянно ищешь новых наслаждений, хотя в глубине своей знаешь правду: никаких наслаждений ты давно не испытываешь. Ибо это всего лишь оправдание.

— И что с того? — сердито надулась нимфа.— С чего это ты на меня ополчился? Почему заставляешь слушать тебя, когда я готова отвернуться. Не для того ли, чтобы оправдать себя самого за ту жаркую похоть, что загорелась в твоих очах при первом же взгляде на меня?

«Удар ниже пояса»,— с тоской подумал отец Эл.

— Ты права. Однако разве мое оправдание чем-то вредит тебе? Или мне?

Нимфа нахмурилась, пытливо взглянула в глаза отца Эла.

— Да нет… Мне это совсем не вредит. А вот тебе это вредно, ибо для тебя было бы куда естественнее крепче обнять меня и слиться со мною в порыве страсти.

— Ты видишь меня насквозь,— признался отец Эл.— Однако то, что «естественно», не всегда верно, девушка, ибо тогда частица меня оторвалась бы от целого, так же как и частица тебя.— Он вздохнул.— Заблуждение многих мужчин состоит в том, что суть женщины может пострадать от случайной связи, в то время как мужчине это не грозит. Увы, это всего лишь заблуждение. Мужчины, как и женщины, едины, и нельзя отдать частицу тела, не пожертвовав при этом частицей души. Мы также можем жестоко поплатиться за первую связь с женщиной, которая не питает к нам любви, и затем будем пытаться оправдать себя и заглушать боль того, первого удара попытками возлечь с каждой встречной. Многие мужчины любят похваляться своими подвигами, но надо понимать, что такие мужчины на самом деле — привидения, имеющие вид живых людей. И если у такого мужчины выведать истинную правду, то он признается, что на самом деле никакого восторга от своих похождений не испытывает, ибо соитие без любви сжигает душу, обращает ее в прах и оставляет привкус горечи.

— Наверное,— медленно проговорила нимфа,— ты так говоришь, ибо познал боль любви.

Отец Эл печально улыбнулся.

— Все молодые люди совершают одинаковые ошибки. Все падают в одну и ту же яму, хотя окружающие кричат во все глотки: «Обойди!» Я тоже когда-то был молод и не всегда носил облачение.

Красотка в страхе округлила глаза, отпрянула, быстро окинула отца Эла взглядом и прижала ладони к губам.

— Да ты… монах!

Он улыбнулся.

— А ты увидела во мне всего лишь мужчину?

Нимфа, тараща глаза, кивнула.

— Если бы ты присмотрелась повнимательнее, ты бы увидела, что по берегу ручья я шел не в поисках утех.

— Нет… Так оно и было,— сдвинув бровки, проговорила красотка.— Я поняла… Ну, ладно. Но если ты не за этим явился сюда, то за чем же?

— Видишь ли… Я разыскиваю мужчину и женщину — супружескую пару с тремя детьми,— неторопливо проговорил отец Эл.— Они вышли из этого леса некоторое время назад — возможно, тогда, когда светило солнце. Ты их не видела?

— Видела, и еще как видела,— проворчала нимфа,— Они меня пробудили от дневного сна. Эти людские детишки — они так шумливы…

— Мне ли не знать,— усмехнулся отец Эл. Ему доводилось читать проповеди в семейных церквях.— Не можешь ли сказать мне, в какую сторону они пошли?

Нимфа покачала головой.

— Я за ними не следила. Только глянула — смотрю, с ними женщина, и к тому же весьма хороша собой.— Похоже, вспоминать об этом нимфе было не очень приятно,— Я поняла, что тут мне делать нечего, хотя мужчина и мальчики были приятной наружности, вот я и возлегла снова на мое подводное ложе.

— О ложе ни слова! — Отец Эл сжал кулаки и поднял взгляд к верхушкам деревьев.— Так как же мне решить, в какую сторону идти?

— Если уж это для тебя так важно,— капризно протянула нимфа,— я бы, пожалуй, могла тебе помочь. Посиди-ка тут да подожди, а я быстренько сплаваю вдоль по ручью — быть может, сыщу хоть какие-нибудь их следы.

— О, сделай так, добрая девушка! — воскликнул отец Эл.— Я буду тебе так благодарен! Призываю на тебя благословение…

— О, молю тебя, не нужно! — Нимфа загородилась рукой.— Не называй своего божества, прошу! Подожди здесь, я скоро вернусь,— Она нырнула и исчезла под водой.

Отец Эл пару мгновений смотрел на воду, где расходились круги, затем вздохнул и, осторожно опустившись, уселся на берегу речушки. Да, он был уже не так молод, но все же достаточно молод для того, чтобы хорошо работать языком. Уговаривать и утешать он еще умел. Вот только вышел ли какой-то толк от его увещеваний? Вспомнит ли о них нимфа когда-нибудь? Может быть, и нет. Молодых трудно чему-либо научить, когда речь идет о сексе, а нимфа обладала вечной молодостью. И все же с ее стороны было очень любезно предложить ему помощь. Или просто она нашла уловку, благодаря которой смогла избавиться от занудного старикана?

Вот в таких раздумьях отец Эл ожидал возвращения нимфы, сидя на нависших над водой корнях. Чем дольше он ждал, тем сильнее ему казалось, что нимфа никогда не вернется.

Но вот вода реки прямо перед ним расплескалась, и нимфа встала во весь рост и отбросила с лица пряди волос.

— Они идут, о добрый монах. Идут по берегу ручья.— Она указала вниз по течению.— Но почему — это мне неведомо.

— Тысячу раз благословляю тебя! — вскричал отец Эл и поспешно поднялся на ноги. Нимфа в ужасе взвизгнула и с громким всплеском исчезла в реке.

Отец Эл пару мгновений грустно смотрел на разгулявшуюся рябь. Не осекся вовремя, оговорился. Что ж, оставалось надеяться, что нимфа поймет: благословил он ее из самых лучших побуждений. Просто забылся — вот и все.

Потом он отвернулся и, стараясь не думать о нимфе, углубился в подлесок — кусты, которыми порос берег речки. Он был полон радостных предчувствий в преддверии встречи с Гэллоуглассами.