ГЛАВА 25. БОЕВАЯ МАШИНА ЛЮБВИ.

«Так повелось, что берем от сильнейших мы Лишь имена, да к прекраснейшим быструю страсть.» «Ты не Эррихпа?». Астез Торк

1.

В то утро Лараф проснулся грустным и недовольным. В самом деле – он уже второй день как гнорр, а… так и не испытал ничего, кроме страха и скуки!

По сути дела выходило, что эрхагноррат мало чем отличается от жизни в Казенном Посаде. Те же страх и скука.

И даже «жена» сбежала от него в другую спальню. «Тут что-то не так», – решил Лараф и, стащив с тумбочки книгу, раскрыл ее.

«Женщина – это то, чем овладевают. Женщина – единственная вещь, по-настоящему достойная обладания», – сообщила Ларафу подруга.

Лараф кивнул в знак согласия. Все это представлялось весьма актуальным.

Но только как, как обладать этими женщинами? Не далее, чем прошлым вечером он попробовал овладеть своей женой Овель. Но Овель, зашипев словно дикая кошка, едва не выцарапала ему глаза, возмущенно тараторя что-то про Зверду и про его жестоковыйность. Что уж говорить о других?

«Женщины – это стороны света, это ветры, цветы и сны», – разглагольствовала книга.

«Властелином над ними нужно становиться неспешно».

«Ну понятно, что неспешно», – Лараф почувствовал легкое раздражение. Ему хотелось конкретных рекомендаций. На поэзию ему было начхать.

«Первое направление – северное. Северная женщина – обладающая наибольшей властью. Ею следует овладеть в первую очередь», – говорила книга.

«Обладающая наибольшей властью? Кто бы это мог быть?» – спросил себя Лараф. «Неужто Зверда?» Со всей очевидностью, из всех известных ему женщин именно она обладала над ним наибольшей властью.

«Овладеть Звердой?» – от одной этой мысли Ларафу стало жутко и тоскливо, несмотря на то, что совсем недавно, стоя перед зеркалом в угаре самолюбования, он не исключал и такую возможность.

«Уж лучше вообще не обладать женщинами, если начать нужно непременно со Зверды», – пессимистически заключил Лараф.

Как вдруг ему в голову пришла спасительная мысль.

«Зверда – не женщина, поэтому она не может быть северным направлением. Зверда – оборотень, медведица и невесть кто еще!».

Но тогда кто же?

Перед мысленным взором Ларафа встало воспоминание о вчерашнем заседании Совета Шестидесяти. Эта… княгиня… с цепью Властелина Морей… Ну конечно же это она! Та самая «обладающая наибольшей властью»!

«А не будет ли это слишком?» – одернул себя Лараф, когда осознал, что на саму Сиятельную его похоть никогда не простиралась даже в самых смелых мечтаниях.

Но тут кстати вспомнились слова Зверды о Сиятельной. А Эри принес Лагхе приглашение на крюшон, подписанное никем иным как самодержавной владычицей варанской.

«На крюшон» он, конечно же, пошел. Хотя бы уж потому, что побоялся отказаться.

Тщательно раскрашенная и наманикюренная Сиятельная княгиня Сайла полулежала на низкой кушетке, улыбаясь Ларафу казенной улыбкой пресыщенной светской львицы.

– Как ты себя чувствуешь, мой раненый красавец? – поинтересовалась княгиня, благосклонно протягивая обе руки для поцелуя.

«Оказывается, мы с сиятельной княгиней на „ты“!».

– Немного лучше… Немного… Но голова еще дает о себе знать…

– Садись сюда, – она указала на место рядом с собой на кушетке.

Лараф сел.

– Я рада, что ты склонился к благоразумию насчет союза с баронами Фальмскими. И хотя твоя связь с баронессой Звердой успела меня изрядно замучить…

«Связь с баронессой Звердой? Неужели? Так она и с гнорром спала! Ай да медведи!» – пронеслось в голове у Ларафа.

Вдруг ему стала ясна причина ссоры с Овель. А еще спустя доли секунды он понял, что точно так же, как и с Овель, можно запросто поссориться и с Сиятельной.

Упускать женщину-Север ему не хотелось. Поскольку, судя по тому, что говорила его подруга, иного пути, в обход северу, не было.

«С северной женщиной нужно быть резким, напористым и нахальным», – вспомнилось Ларафу поучение книги.

«Начнем с нахальства», – решил он.

– Меня эта связь тоже замучила, моя лилия, – брякнул Лараф. – Меня тошнит от Зверды. Но за это время я успел выведать массу полезных вещей.

В глазах Сайлы блеснули искорки интереса.

– И этими вещами я с тобой поделюсь. Но раньше… Раньше я хотел бы попросить тебя об одном ма-аленьком одолжении.

– Каком одолжении, милый? – проскрипела Сайла.

– Будь так любезна, сними платье, – сказал Лараф, наслаждаясь бархатным баритоном варанского гнорра, то есть своим новым голосом.

«Этим голосом можно говорить любые наглые глупости, все они будут выглядеть умно и свежо!».

– Мое платье? – переспросила княгиня, изображая смущение.

– Именно, – подтвердил Лараф.

– Зачем?

– Я хочу взглянуть на твою умопомрачительную грудь.

– Разве у баронессы Зверды нет груди? – ревниво осведомилась Сиятельная.

– У баронессы? Бр-р-р-р, как женщина она меня не привлекает, – сказал Лараф. Его «бр-р-р» не было притворным. В нем звучала и могильная тоска Большой Работы, и ужас, испытанный тогда на просеке, перед лицом убийц из Свода и безобразных гэвенгов. – Я ее боюсь. Могу поклясться.

К удивлению Ларафа, Сайла тут же встала с кушетки и сняла платье.

Под платьем не было ровным счетом ничего. Лараф отметил неожиданную стройность фигуры Сиятельной. О шести массажистах, которые надрывались над этой фигурой денно и нощно, Лараф, конечно, не подозревал.

«Значит, нахальство дало результаты. Нужно, стало быть, прибавить резкости».

– А теперь ложись, моя лилия. Да поживее! – приказал Лараф, стараясь не думать о том, что будет, если Сайле не понравится такое обращение.

«Не думать» оказалось правильной тактикой. Поскольку Сайле очень даже понравилось такое обращение. Она покорно легла на кушетку.

– Раздвинь ноги. Я буду любить тебя так, как того требуют Уложения Жезла и Браслета, – заключил Лараф.

На самом деле, любить какими-либо иными способами, кроме тех, какие рекомендовала Опора Благонравия, он попросту не умел. В Казенном Посаде этого не умел никто, кроме Анагелы и ее ночного гостя.

– О! О! – взвыла Сайла и покорно исполнила приказание Ларафа, бесстыдно выставив на его обозрение свою жадную устрицу.

«Осталась суровость», – вспомнил Лараф, расшнуровывая гульф своих штанов. Но как ее проявить?

Лараф преклонил колени перед кушеткой, направил своего гиазира в нужном направлении и, положив руки на талию Сиятельной княгини, двинулся вперед.

Даже в этом положении Сиятельная не вызывала в нем значительного возбуждения.

Но гиазир Ларафа исправно делал свое дело и не спешил его оканчивать – до того, как пойти к Сиятельной на крюшон, Лараф самоудовлетворился в соответствии с тем советом, который некогда дал ему как раз на такой случай брат-кавалерист. Надо же – совет пригодился.

А вот возбуждение Сиятельной нарастало лавинообразно.

Закусив нижнюю губу, она протянула к Ларафу руки и начала ласкать его живот, блаженно подвывая и шепча какую-то альковную ерунду наподобие «Лагха, мой желанный, Лагха».

И тут Лараф вдруг понял, что следует делать, дабы проявить суровость.

Не останавливая движений своих чресел, он залепил Сиятельной звонкую пощечину. Не такую, какую давеча отвесила ему Овель, но тоже весьма тяжелую.

– За что ты бьешь меня, мой гиазир? – страдальчески запричитала Сайла, глядя на Ларафа затуманенным страстью взором.

– Уложения Жезла и Браслета запрещают разговоры и дополнительные ласки, – холодно отчеканил Лараф.

– Как это странно, спать с гнорром, – прошептала Сайла и ее глаза блаженно закатились.

– Как это странно, – сказала она и ее бедра совершили несколько непроизвольных, но совершенно невыносимых для самообладания Ларафа движений.

Определенно, ни Заячья Губа, ни, вероятно, Анагела, так не умели. Лараф почувствовал, что его мозг осветили многоцветные фейерверки удовольствия.

– Мне хорошо с тобой, – бросил Лараф, зашнуровывая штаны. – И я люблю тебя!

Эту фразу он прочел в одном из романов про Эр окс Эрра, которыми зачитывались его сестры. Он не знал, что она значит в точности, но помнил, что в той ситуации, в которой оказался он теперь, она совершенно необходима.

Сиятельная воистину сияла.

– Я два года ждала, когда ты скажешь мне эти слова, – княгиня так расчувствовалась, что даже перестала сосать свой палец, что она с удовольствием проделывала, пока Лараф завершал свой туалет.

– Сделал дельце – поцелуй тельце, – Лараф поцеловал Сайле руку.

Сайла захихикала. Каламбур ей понравился.

– Ну, мне пора идти. Работа не волк, – некстати добавил Лараф, само нахальство.

– Мой сладкий гнорр, я буду ждать тебя вечером, – Сиятельная послала вдогон Лагхе воздушный поцелуй.

Лараф закрыл за собой дверь и опрометью бросился к выходу из покоев Сиятельной. «По-лу-чи-ло-сь!» – выстукивало сердце в его груди.

Север.

Значит, восток, запад и юг ждут его!

2.

Овель, по уверениям подруги, отвечала за восточное направление.

С восточным ветром он намучился больше всего.

По мнению подруги, ключами к ней были «слабость, свежесть и обман».

В качестве демонстрации своей слабости, Лараф покаялся в связи со Звердой и признал свое поведение отвратительным.

Также он поклялся ей, как и Сиятельной, что больше никогда и ни за что…

Он говорил так жалостливо и, главное, так прочувствованно напирал на святость и нерушимость брачных уз, что Овель ничего не оставалось, как признать его правоту. И, стиснув зубы, признать, что неверность мужа – еще не повод для того, чтобы отказывать ему от ложа.

Для «свежести» Лараф облил себя и свою одежду «ласарской водой». Теперь от него за версту разило перечной мятой и жимолостью.

А в качестве обмана налил в кубок Овель молодого аютского, чьи афродизиатические свойства были известны даже младенцам.

В аютское, которое – если только было настоящим – природно имело розовый цвет, он добавил немного чернил из чернильницы. Так, что оно приобрело цвет обычного красного виноградного вина. И снова книга оказалась права. Овель ничего не оставалось, как покорно раздвинуть ноги.

Овель очень понравилась Ларафу. Вкус гнорра приходилось признать прекрасным.

«Восточное направление – твое благоприятное направление», – поощрила Ларафа книга.

Но книга была категорически против того, чтобы Лараф останавливался на достигнутом.

«Твой член нужен тебе не только для того, чтобы писать», – отчитала книга Ларафа и он начал поиски Запада.

Женщину-Запад он нашел на вечерней гулянке у Сиятельной. Ею оказалась дама Первого Ранга госпожа Элия.

Дама была похожа на пышечку, облепленную сахарной пудрой.

Помимо страсти к пудре, Элия отличалась невообразимой глупостью, имела взбалмошный нрав и любила музыку.

Лараф пропел ей на ухо первый куплет из песни «Ой, где цветики срывала, там теперь чертополох».

Госпожа Элия смеялась до упаду. Лараф неряшливо овладел ею в комнате прислуги прямо во время ужина, поскольку ключом к ней была «стремительность и угождение».

Затем была женщина-Юг. Все знаки, на которые указала ему подруга, разложились так, что южным направлением ведала служанка Овель по имени Ниэла.

На Ниэлу у Ларафа не оставалось сил. Так ему, по крайней мере, казалось поначалу. Но когда Ниэла, проявив неожиданную сметливость, склонила его к Задней Беседе, а затем – к Первому Сочетанию Устами, Лараф посмотрел на эту связь по-другому. Что может быть слаще нарушения Уложений? Только особо злостное нарушение Уложений, милостивые гиазиры.

Так прошли три дня. А когда утром четвертого Лараф снова открыл книгу, то увидел картинку.

Одноосная колесница, запряженная вместо лошадей мужчиной и женщиной. Мужчина и женщина были голыми и бесстыжими. Они не находили нужным художественно прикрывать свои причинные места ладонями.

Лараф задержался взглядом на огромном колесе колесницы, каждая спица которого представляла собой длинный фаллос.

В возке стояли два сосуда, похожие на те, в которых на маслобойнях хранится соевое масло. Лараф знал, что вместо масла в сосудах хранятся любовь и власть. В левом – любовь. В правом – власть. Хотя и не спрашивал себя, откуда ему это известно.

«Боевая машина любви», – гласила подпись под рисунком.

3.

– Наш Лоло как с цепи сорвался! – хмыкнула Зверда, когда гнорр под изобретенным на скорую руку предлогом скрылся с приема у Сиятельной в обществе Дамы Второго Ранга Стигелины.

Самой Сиятельной, к счастью, в этот момент не было поблизости. Зверда смекнула, что Лараф наверняка прекрасно рассчитал время, чтобы окончить со Стигелиной как раз к возвращению княгини.

– Вы как всегда правы, моя баронесса. Днесь наблюдал, как он горничную естествует. И откуда только силы берутся! – пробасил Шоша.

– Силы не его, а гнорра. И где он теперь, кстати – ума не приложу!

– А вы меньше прикладывайте, моя милая. Подозреваю, ваш Лагха уже пророс цветком в Проклятой Земле Грем. Шипастым таким репяхом.

– А если не пророс?

– Что за наивные предположения?

– Предположения нисколько не наивные. Вы же сами говорили – этого врага нельзя недооценивать.

– Недооценивать-то может и нельзя. Но и переоценивать не должно. Что случается с семенем души после развоплощения? – с менторской интонацией спросил Шоша. – Правильно, моя баронесса. Семя души улетает. Фьють – и улетело!

Шоша помахал руками наподобие птицы. Зверда громко засмеялась, но никто за столом не обратил на них внимания. Дворцовый люд был поглощен своими делами – опьянением, флиртом, обсуждением неожиданного темперамента гнорра, наконец.

Очень скоро Лараф и Стигелина вернулись к обществу.

На лице Ларафа лежала печать утомления, три капельки пота блестели на лбу. Госпожа Стигелина тоже казалась усталой и довольной. Только ее щедро завитой парик чуть съехал на затылок. Впрочем, никто кроме Зверды не обратил на это внимания.

– Не знаю даже, что он будет делать, когда всех тут переимеет? В Харрену поедет, что ли? – меланхолически предположил Шоша.

– Начнет заново. По второму кругу, – строго сказала Зверда. – Какая Харрена? Ему и тут будет дел по горло. Я уж постараюсь.

Шоша бросил взгляд в сторону окна. Наконец-то, как они и ожидали, месяц затянуло тучами.

– Ну что, нам пора, – шепнул Шоша, прихватывая баронессу под локоть. – А то прадедушка наш Санкут там подзалежался.

– Авось, не скис еще, – сверкнула своими крепкими белыми зубами Зверда.

Они вышли. Вино и обильно заправленные специями блюда незаметно вскружили голову обоим. И Зверде, и Шоше.

Они не заметили, что почти сразу вслед за ними из-за стола поднялся пар-арценц Опоры Вещей Альсим, также известный в Пиннарине как чиновник Дома Недр и Угодий Ера окс Ланай.

4.

Выйдя вослед Зверде и Шоше из дворца, Альсим накинул на плечи грязный плащ, покрытый латками, и нахлобучил на голову шапку из енота. От нее за версту разило псиной и житейской неустроенностью.

Шапка спускалась прямо ему на глаза. Длинный мех бросал на лицо беспорядочные тени, так что прохожим, идущим ему навстречу, казалось, что человек в плаще дряхл, одышлив и вдобавок зарос грязью и щетиной. Хотя Альсим по-прежнему оставался холеным, гладко выбритым и молодцеватым.

Походка Альсима тоже изменилась и стала разболтанной и шаркающей. Он подобрал у обочины дороги палку – вышел неплохой посох.

Спина Альсима ссутулилась, а плечи, казалось, стали уже.

Живот втянулся, грудная клетка как-то просела.

Выражение лица стало сонным и недовольным.

Никто из знакомых не узнал бы теперь в нем ни Еру окс Ланая, ни Альсима. Кроме особо глазастых офицеров Свода, знающих толк в искусстве перевоплощения.

Почти десять лет своей службы в рядах Свода Альсим, тогда еще молодой эрм-саванн, провел в службе Наружного Ведения. Он прошел путь от простого «хвоста» до начальника плеяды – звена из восьми человек, занятых слежкой за теми, кто сохраняет, создает и продает Измененные Вещи.

Он знал, как, используя опыт, природный артистизм и общую для всего человеческого рода невнимательность к окружающим, общую практически для всех привычку принимать первое впечатление за истину в последней инстанции, становиться кем угодно – беременной матроной, иностранным купцом, сутенером, выжившим из ума бродяжкой.

Правда, в последние годы ему не представлялось стоящих возможностей использовать свои умения.

Пар-арценцу Опоры Вещей было как-то несолидно ковылять по столичным улицам с галантерейным лотком на груди, выслеживая обладателя приворотного перстня. Для этого у него имелась свора молодых эрм-саваннов службы Наружного Ведения.

Но случай с баронами фальмскими был совершенно особым.

Альсим был первым, кто заподозрил в Зверде гэвенга. Правда, слово «гэвенг» ему все еще ни о чем не говорило. Но чуждую магию он почувствовал сразу и со всей однозначностью. В отличие от Лагхи, он прекрасно отдавал себе отчет в том, какую реальную опасность таит в себе пребывание Зверды и Шоши в Пиннарине.

Он видел, как силы гнорра убывают с каждым днем, как все его попытки образумить его натыкаются на враждебную холодность со стороны Лагхи. Он видел, что Зверде удалось не только уполовинить силы гнорра, околдовать его тело, но и внушить ему доверие и любовь. И сколько бы не твердил Альсим о своекорыстии баронов Фальмских, гнорр оставался высокомерен и отрешен, как всегда.

Все, что происходило в Своде и во дворце с тех пор, как странное судно принесло в гавань Пиннарина фальмское посольство, его очень и очень расстраивало.

Альсим вызвал Эгина в Пиннарин, лелея призрачный расчет на то, что вдвоем, когда его трезвость и опыт будут помножены на жизненную силу и удачу Эгина, они смогут убедить Лагху.

Или хотя бы убить Зверду.

Поскольку приходилось признать, что убить Зверду, а заодно с ней и Шошу, при помощи тех сил, которыми он располагал как пар-арценц, он попросту не в состоянии.

Из отряда, который он в тайне от Лагхи выслал против баронов, когда те возвращались из Старого Ордоса, не уцелел никто. А если уцелел, то отчего-то не считал возможным выходить на связь.

Альсим был склонен объяснять эту неудачу кознями пар-арценца Сонна, как на это указывали некоторые обстоятельства.

Заподозрить Зверду и Шошу в том, что они вдвоем уничтожили хорошо обученных офицеров? Нет, Альсим считал их всего лишь опасными колдунами. А Зверду еще и удачливой шлюхой. «Но воины из них никудышные! Толстяк Шоша гроша ломаного не стоит без своего змееживого бича», – негодовал Альсим.

В любом случае, факт провала операции был налицо: Зверда и Шоша прибыли в Пиннарин целыми и невредимыми.

А Лагху как будто подменили! Мало того, что на его груди теперь едва различимо теплится «пятно Урайна», так он еще и в рассудке повредился!

Вчера, например, когда Альсим пришел к нему доложить о жутком положении, в котором оказалась Опора Вещей после того, как во время землетрясения разорвалась Комната Шепота и Дуновений, что грозило в ближайшем будущем превратить столицу Варана в заповедник говорящих духов с катунцами, серным дождем и прочими прелестями, он просто выставил его вон!

Делая вид, что не узнает Альсима, гнорр назвал его «дружком» и заявил, что у него неотложное дело! Что он, видите ли, идет играть в шары вместе с Сиятельной и госпожой Канной!

Гнорр идет играть в шары, отложив в сторону меч магической власти, который самое время сжать покрепче, пока ветры из нижних миров не вырвали его вместе с руками!

Все это привело Альсима к крайне рискованному решению. Убить Зверду самому и сделать это как можно скорее.

Тем более, что в последнее время видение белой медведицы, которая, жутковато похохатывая, посасывает сладкий компот из фарфоровой чашки, буквально не давало ему уснуть.

Альсиму казалось, что под медвежьей мордой, которую он полагал аллегорией, подброшенной его рассудку сном, он может различить женские черты. И эти черты принадлежали баронессе Зверде.

5.

Пройдя через весь город, бароны фальмские, а вместе с ними и Альсим в обличье старика-попрошайки, оказались на окраине.

Альсим знал это место.

Оно называлось Пустырем Незабудок.

«Какого Шилола они здесь забыли?» – спросил себя Альсим и затаился за грудой строительного мусора. В последние дни на Пустырь Незабудок целыми подводами свозили с Желтого Кольца всякий хлам. В городе велась кропотливая расчистка улиц.

Зверда и Шоша, казалось, что-то искали. И, судя по всему, никак не могли это «что-то» найти. Оба были недовольны.

Бароны отличались неуживчивым нравом – это Альсим помнил. Поэтому, когда они начали ругаться, он не удивился. Ругались они столь громогласно, что многое из того, о чем говорилось, Альсим прекрасно слышал.

Он был уверен: бароны не видят его.

Как человек, опытный в слежке, он мог сразу определить, искушен ли человек в искусстве наблюдения или нет. Судя по тому, что за весь путь Зверда обернулась лишь однажды, бароны не принадлежали к числу искушенных.

Он не боялся быть раскрытым. Заподозрить Зверду или Шошу во владении Взором Аррума пар-арценцу не хватило смелости. Бароны казались ему легкой добычей.

– Вы же клялись мне, Шоша, что запомнили место так же хорошо, как имя своей кормилицы! – громко негодовала Зверда, испепеляя Шошу взглядом.

– Клялся. И я, шилолова дыра, его действительно запомнил! – возражал озадаченный Шоша.

– И где оно?

– Мне кажется, где-то здесь, – Шоша сделал неопределенный жест, очерчивающий значительную территорию.

– Где именно? – язвительно поинтересовалась Зверда.

– Здесь. Или, может, здесь. Вы что, не видите, эти муравьи натаскали сюда столько мусора! Его не было, когда мы прадедушку вашего прикапывать изволили! За последние два дня здесь все совершенно изменилось! Тех камней, что я приметил, уже нет! Здесь теперь не пустырь. Здесь теперь мусорка! Но я точно помню, что где-то недалеко от этой осинки…

– Допустим, что где-то недалеко. А где именно? Что прикажете, мне все здесь перекопать?

– Перекопать могу и я, – виновато буркнул Шоша.

– Много вы перекопаете, гиазир магдорнская черепаха! – презрительно шикнула Зверда и стала раздеваться, готовясь к трансформации.

Ей было очевидно, что с задачей отыскания гроба прадедушки ни она, ни Шоша не справятся в человеческом обличье. Придется искать нюхом и чутьем медведицы. Так и гроб отыщется быстрее, и откапывать будет легче.

– В конце концов, чей это прадед, мой или ваш? Вот вы и выкапывайте, раз так! – подбоченился Шоша.

– Ах вот какой вы кавалер… Еще муж называется! – обиженно взвыла Зверда.

– Ну ладно-ладно. Я вам помогу… – сдался Шоша и расстегнул свою куртку. – Трансформация так трансформация. Но имейте в виду, раз так – завтра нам придется уехать.

– Имею. Сама не дура, – огрызнулась Зверда, поеживаясь на холодном зимнем ветру. Она была совершенно обнаженной.

«Они что там, трахаться собрались?» – встревожился Альсим, который слышал лишь обрывки разговора, из которых не складывалось ничего занимательного.

Он видел, как разделся барон Шоша.

Когда барон и баронесса остались нагими, Альсим уже не сомневался в том, что сейчас ему предстоит зрелище любовной схватки. «Может, на диком Фальме так принято?» – подумал Альсим.

Он сжал рукоять своего «облачного» клинка.

Все складывалось идеальным образом для нападения. Бароны пребывали в первозданной наготе. А их одежда и, главное, оружие лежали на земле.

Альсим помедлил, решив дождаться, пока бароны не займут самую невыгодную для себя позицию. А именно – пока они не улягутся на одежду. Это было его роковой ошибкой.

Как бы в подтверждение хода мыслей Альсима Зверда бросила красноречивый взгляд на Шошу и встала на четвереньки.

«Прекрасно, прекрасно!» – мысленно откомментировал Альсим, сбрасывая с плеч плащ и снимая шапку.

Теперь вся эта стесняющая свободу движений маскировка была ни к чему. Он вынул из ножен «облачный» клинок. Сейчас он зарежет баронов Маш-Магарт как поросят.

Но когда он вернулся к наблюдению, он заметил, что Шоша, вместо того, чтобы обнять Зверду, тоже встал на четвереньки рядом с ней. Его мужское достоинство комично болталось между толстых мохнатых лягвий. Выражение же лица у барона было неуместно серьезным и сосредоточенным.

Альсиму стало смешно. Вспомнились рассказы о женщинах диких народов Юга, которые уверены, что можно забеременеть от морского ветра и которые становятся вот так же на берегу и… но додумать свою мысль до конца Альсим не успел.

Потому что в следующий момент правильное белое тело Зверды как будто взорвалось. И частички этого тела словно рассеялись плотным, тяжелым туманом.

Этот туман стал стремительно уплотняться, снижаться, завихряться. Казалось, сама почва над местом взрыва как-то просела, потом вздыбилась и пошла волнами, как будто была не почвой, а густой, вязкой жидкостью. Туман закружился вихрем и начал слипаться: клочок к клочку, кусочек к кусочку.

Тут взорвалось и тело Шоши.

У Альсима пересохло во рту и, как показалось, кровь во всем теле потекла медленней. Стало жарко. Сразу вслед за тем – холодно. Дыхание потеряло ритм, рассудок – способность контролировать происходящее.

Самым же странным было то, что это очевидно магическое действо не выглядело магическим действом с точки зрения любых критериев Свода!

Альсим был уверен, что будь при нем Зрак Истины – он бы безмолвствовал так же, как если бы через него смотрели на снежную бабу, разорвавшуюся от того, что в нее попала стрела из стреломета! Магия, которая выглядит как магия, но определяется как природное действо? Это невозможно! Это абсурд!

Вдруг вспомнился один престарелый колдун, который, перед тем как Альсим отправил его на смерть, предсказал ему его собственную гибель.

«Ты, молодой-неженатый, умрешь еще хуже, чем я, – шамкал колдун. – Место, где тебя коснется твоя смерть, будет глупым, поражение – полным, а перед смертью ты увидишь то, чего не может быть».

Тогда он рассмеялся вещуну в лицо. Тогда он был победителем. Он был молод и самонадеян.

А теперь, теперь, когда перед ним из грязи и мусора, из взрыва и тумана выросла огромная белая медведица с лучащимися льдом глазами, та самая медведица, что являлась ему во сне, он думал иначе.

«Место смерти и впрямь глупое, – согласился Альсим. – Пустырь Незабудок, что за название!».

Медведица-Зверда сразу заметила человека, прячущегося за грудой мусора, поскольку искристый блеск «облачного» клинка Альсима не заметить было невозможно. «Опасность», – пронеслось в мозгу у баронессы.

Она хрустнула суставами и напрягла мышцы, удостоверяясь, что трансформация прошла успешно. Бросив косой взгляд на Шошу, трансформация которого была в самом разгаре, она прыгнула в направлении Альсима.

Последнее жизненное усилие Альсима исторгло из «облачного» клинка вращающийся пламенный шар величиной с тыкву. Рывком высвободившись из области близкодействия меча, шар с огромной скоростью ринулся к Зверде.

Но страх Альсима перед тем, «чего не может быть», перед магией без магии, перед полным и окончательным поражением, предсказанным ему еще тридцать лет назад, лишил его возможности направить шар верно.

Зверда играючи увернулась от смертоносного летуна и в один гигантский прыжок настигла Альсима.

Шар, врезавшись в молодую осинку, испепелил дерево в мгновение ока.

Но Зверда не видела этого. Ее огромные острые когти уже рвали грудь Альсима и превращали его лицо в кровавое месиво. Это лицо показалось Зверде знакомым, но ей было лень ворошить свою память в поисках точного соответствия. Главное, знакомый незнакомец был мертв, а его меч, теперь безопасный, тихо шипел, словно раскаленная сковородка, которую вынесли под дождь.

Когда трансформация Шоши окончилась, дело было уже сделано. «Как всегда, всю грязную работу приходится делать мне», – фыркнула Зверда.

Медведица опустила к груди Альсима свою длинную морду и лизнула кровь. На вкус кровь была кисленькой, вроде еловой хвои.

6.

– Мы уезжаем, – выпалила Зверда, ввалившись в гостиную гнорра.

– Когда? – Лараф сонно таращился на Зверду.

– Сегодня. Сейчас. Я зашла с тобой попрощаться.

Лицо Зверды было озабоченным и мятым. Чувствовалось, что настроение у нее – не из лучших.

– А я?

– А ты остаешься.

Лараф посмотрел на Зверду умоляюще. Оставаться в Пиннарине одному было страшно.

Как-то само собой разумелось, что во время его эрхагноррата Зверда все время будет находиться где-то рядом. Вовремя сообщать о неприятностях. Давать добрые советы. Рассказывать о каверзных опасностях и о том, с кем нужно подружиться и что сказать…

И хоть Лараф боялся ее, пожалуй, больше, чем кого-либо в своей жизни, он также отдавал себе отчет в том, что эта женщина-медведица, эта ведьма с ледяной душой, эта шлюха с аристократической осанкой – его единственная верная союзница. Не считая книги, конечно.

– Госпожа Зверда… Я прошу вас… Останьтесь. Здесь одни психи, все кругом какие-то придуренные. Не столица, а странноприимный дом. В Своде все через пень-колоду… Вчера говорили о каких-то бунтах в Урталаргисе… Слышали вон, ночью пар-арценца зарезали на мусорке, Альсима… Мне теперь надо какое-то расследование назначить…

– Слышала-слышала, – кивнула Зверда. На мгновение она задумалась над тем, стоит ли посвящать Ларафа в то, что произошло вчера вечером на Пустыре Незабудок. И решила, что посвящать не стоит. – Вот и назначил бы расследование! Пошли человек пять за его домом следить, опроси кто и где видел его в последний раз, награду назначь за ценные сведения, ну, все честь по чести! Ты же сам хотел этой власти, правильно?

– Правильно, – Лараф потупил глаза. – Мне нравится эта власть. Я только пока не научился ее правильно направлять.

– Научишься!

– Научусь… Когда-нибудь. Если раньше не зарежут, как того Альсима, – Лараф, казалось, совсем пал духом.

– Разве тебе не нравится быть гнорром?

– Кое-что мне нравится. Но не все. Например, кабинет гнорра в Своде. Ну, мой кабинет… Просто ужасен!

– Не могу взять в толк, что в нем ужасного?

– В нем самом – ничего. Просто я боюсь высоты, – признался Лараф. – Как подумаешь, что там, за куполом – больше ста саженей…

– Ничего, привыкнешь, – отмахнулась Зверда.

Проблемы Ларафа ее волновали мало. Сегодня у нее было полно собственных. Первое место среди них занимал вопрос, как устроить так, чтобы ненароком не превратиться в медведицу, стоя на сходнях собственного корабля с видом на пиннаринский порт и кабинет гнорра.

Энергия ее гэвенг-формы таяла прямо на глазах. Каждая минута времени была на счету.

– Понимаете, мне кажется, эта власть, которая у меня… что она ненастоящая! – вдруг выпалил Лараф.

– Что значит «ненастоящая»?

– То и значит. Вот если бы она была настоящая, я бы вам сказал таким властным голосом: «Баронесса, я приказываю вам остаться!» И вы остались бы.

Зверда не удержалась и расхохоталась так, что едва не перегнулась напополам.

– Вот видите, – зло сказал Лараф. – Я не могу вам приказать. Я даже задержать вас в Пиннарине не могу.

– Выбрось эту дурь из головы, – Зверда похлопала Ларафа по плечу. – Но, главное, даже не думай о том, чтобы пытаться задержать меня в Пиннарине или приказывать мне. Поскольку тогда мне придется оторвать тебе голову. Точно так же, как я ее оторвала Альсиму.

Про Альсима Зверда все-таки ввернула. Для должной убедительности.

Подействовало. «Эта дурь» мгновенно вылетела из головы Ларафа. Вместе со способностью соображать. Лараф замолчал и погрузился в гнетущую пучину эмоций.

– Не грусти, мой сладкий. Когда будет нужно, я свяжусь с тобой. Это будет скоро. А пока готовь экспедицию на Фальм. Это твое главное дело. Если что – книга тебе поможет, – сказала Зверда примирительно.

– А я?

– Что «я»? – несмотря на то, что прошло уже четыре дня, Зверда так и не смогла привыкнуть к Ларафу в теле гнорра. Для нее эта подмена, как ни крути, все-таки выглядела несусветной. «Пожалуй, если душу речной выдры пересадить в тело коршуна, и то будет выглядеть естественней», – признавала Зверда.

– Как я смогу с вами связаться?

– Точно так же, как ты связался со мной в первый раз.

Лараф вспомнил свою первую Большую Работу и по его спине поползли мурашки. Тогда, помнится, медведица снесла ему голову. Он своими ушами слышал, как захрустел его сломанный хребет. Хороша связь… Уж лучше тогда связываться по почте!

– Только, пожалуйста, оставь это средство на крайний случай, – Зверда сразу поняла, что так испугало Ларафа. – На самый крайний. Видишь ли, когда ты в первый раз позвал меня тогда, из Казенного Посада, меня едва не разрезало на ленточки. Это было неожиданно и ужасно не вовремя. Своими заклинаниями ты вытащил меня из ванной и заставил стать медведицей. Ты меня чуть не убил!

– Но я не хотел!

– Может и не хотел. Но только твои семиконечные звезды были больше похожи на каракатиц. Большую Работу нужно выполнять тщательно, особенно в том что касается начертания знаков. Ну-ка, нарисуй в воздухе семиконечную звезду.

При помощи указательного пальца Лараф изобразил что-то, отдаленно напоминающее требуемое.

– Я всегда говорила, ты безнадежный идиот, – тяжело вздохнула Зверда.

Лараф бросил на баронессу затравленный взгляд.

Теперь он был совершенно уверен: стань он хоть приемным сыном Тайа-Ароан, хоть царем бесконечного пространства, хоть Владыкой Диорха, как Эррихпа Древний, отношение к нему Зверды не изменится ни на ноготь! Он едва не заплакал от злости и обиды.

– Ладно, не будь таким нежным. Показываю в последний раз, как нужно рисовать правильно. Запомни и делай так же.

Одним росчерком руки Зверда начертила на пыльной столешнице под носом у Ларафа семиконечную звезду с идеально правильными, узкими лучами. «Такая же, как в книге!» – ахнул Лараф.

Тогда Зверда взяла его руку в свою и проделала ту же процедуру рука в руке.

– Понял?

И тут Ларафа осенило. Он в два счета повторил движение. Его пыльная звезда на столе была только чуть-чуть хуже!

– Хвала Шилолу! – Зверда закатила глаза. – Потренируешься тут без меня. И, кстати, скажи Ниэле, что из твоей страсти к ее вислым телесам вовсе не следует, что пыль в гостиной можно не вытирать! Кстати, на твоем месте, я казнила бы кого-нибудь для острастки.

– За что? – Лараф сглотнул воздух.

– Например, за измену Князю и Истине. Или за потворство пораженческим настроениям. Начала бы с какого-нибудь недотепы из Свода.

Лараф кивнул. Мол, за потворство так за потворство.

Вдруг его взгляд упал на золотой медальон, усыпанный крупными сапфирами. Медальон украшал высокую грудь Зверды. От него веяло чем-то ужасно государственным. Побрякушка просто зачаровала Ларафа, что не укрылось от проницательной баронессы.

– Хочешь знать, что это? – спросила она.

Лараф кивнул.

– Эту штуку мне подарила Сиятельная сегодня утром. Я теперь – Друг и Союзник Народа Варана. Шоше тоже такую дали. У нас таких две.

С этими словами Зверда в последний раз улыбнулась Ларафу и быстро пошла к двери.

– Госпожа Зверда! – крикнул ей вслед Лараф.

Но Зверда не обернулась.