Я УЧУ ЖИЗНИ ЧЕРЕЗ СМЕРТЬ.

Друг спросил:

Учишь ли ты умирать? Учишь ли ты смерти? Вместо этого ты должен учить жизни.

Он прав, я действительно учу людей умирать. Я учу искусству умирать, потому что тот, кто обучается искусству умирать, становится экспертом и в искусстве жизни. Человек, который соглашается умереть, становится достойным жить высшей жизнью. Лишь те, кто научился стирать себя, познали так же, как быть.

Это может показаться противоположными вещами, потому что мы принимаем жизнь и смерть как противоположные друг другу, противоречивые, но это не так. Мы создали ложное противоречие между ними, и это привело к фатальным результатам. Может быть, ничто не причинило столько вреда человеческой расе, как это противоречие, и это противоречие распространилось на все слои наших жизней. Если мы разделяем вещи, которые по своей сути одно, на отдельные, части — конечным результатом не может быть ничто иное, как создание шизофренического, ненормального человека.

Предположим, есть место, где живут сумасшедшие. Огромные трудности и проблемы возникли бы, если бы эти люди верили, что горячее и холодное не только отдельные, но и взаимоисключающие вещи — по той простой причине, что горячее и холодное не противоречат друг другу, это разные характеристики одной и той же вещи. Наш опыт горячего и холодного не абсолютен, он очень относителен. Это прояснит небольшой эксперимент.

Мы всегда находим горячие и холодные вещи. Мы также видим, что что-то горячее горячо, а что-то холодное холодно, — мы не можем считать, что нечто горячо и холодно в одно и то же время. Вернувшись домой, проделайте небольшой эксперимент. Возьмите кувшин с горячей водой, кувшин с холодной водой и кувшин, содержащий воду комнатной температуры. Положите одну руку в горячую воду, другую в холодную. Затем выньте обе руки и положите их в воду комнатной температуры. Одна рука почувствует, что вода холодная, а другая почувствует, что та же самая вода горячая. Горячая эта вода или холодная? Одна рука скажет, что она горячая, другая скажет, что она холодная. Какова на самом деле природа этой воды? Если в одно и то же время одна рука чувствует, что вода холодная, а другая чувствует, что вода горячая, тогда нам придется осознать, что вода не горячая и не холодная — чувства горячего или холодного относятся к нашим рукам.

Горячее и холодное — это степени одной и той же вещи — это не две разные вещи. Разница между ними в количестве, не в качестве.

Думал ли ты когда-нибудь о различии между детством и старостью? Обычно мы думаем, что они противоположны детство с одной стороны, старость с другой. Но в чем в действительности разница между детством и старостью? Разница только в годах, разница только в днях; разница не качественная, только количественная.

Например, есть ребенок пяти лет. Мы можем назвать его «пятилетним стариком» — что в этом неправильного? Когда мы говорим «пятилетний ребенок», это просто лингвистический оборот речи. Если мы хотим назвать его — как это делают в английском — «старым пяти лет», это также может значить «пятилетний старик». Одному старику семьдесят лет, а другому — пять. Какая разница? Если захотим, мы можем назвать семидесятилетнего старика семидесятилетним ребенком — в конце концов, ребенок вырастает в старика. Но когда мы смотрим на них по отдельности, они кажутся противоречащими друг другу. Кажется, что детство и старость противоположны друг другу, но если это так, ни один ребенок не может состариться. Как это возможно? Как могут противоположные вещи быть одним и тем же? Можешь ли ты когда-нибудь отметить день, в который ребенок становится стариком? или ночь? Можешь ли ты отметить на календаре, что в такой-то и такой-то день этот человек был ребенком, а затем в такой-то и такой-то день он стал стариком?

Фактически, проблема в том, что... Например, есть ступеньки, ведущие на террасу. Ты видишь нижние ступеньки и ступеньки наверху, но, возможно, не сможешь увидеть ступеньки в средней части. Может показаться, будто нижние и верхние ступеньки отдельны, далеки друг от друга. Но человек, который видит всю лестницу, откажется от такого определения. Он скажет: «Разница между ступеньками внизу и наверху — это только видимость, создаваемая средней частью ступенек. Самая нижняя ступенька соединена с самой верхней ступенькой».

Разница между адом и небесами не в качестве, разница только в количестве. Не думай, что небеса и ад противоположны, диаметрально противоположны друг другу. Разница между раем и небесами та же, что и между холодным и горячим, низшим и высшим, ребенком и стариком.

Разница такого же рода существует между рождением и смертью; иначе тот, кто рождается, никогда не смог бы умереть. Если рождение и смерть были бы противоположны друг другу, как рождение могло бы оканчиваться смертью? Мы можем достичь лишь той точки, которая нам присуща.

Рождение вырастает в смерть: это значит, что рождение и смерть — это два конца одной и той же вещи. Мы сеем семя, оно вырастает в растение, а затем становится цветком. Считал ли ты когда-нибудь, что цветок противоположен семени? Цветок вырастает из самого семени и становится цветком. Семени присущ рост. Рождение превращается в смерть. Бог знает, в результате какой глупости и в какие несчастливые времена в человеческом уме укоренилась идея о том, что жизнь и смерть дихотомны, что жизнь и смерть — это две отдельные вещи. Мы хотим жить; мы не хотим умирать — но не знаем, что смерть — это уже часть жизни. Как только мы решаем, что не хотим умирать, в это самое мгновение становится определенным, что наши жизни наполнятся проблемами и трудностями.

Все человечество стало шизофреничным. Ум человека разделен на части, фрагменты, и для этого есть причина. Мы приняли целую жизнь так, будто она состоит из частей, и мы натравливаем их друг на друга. Человек остался прежним, но мы создали у него внутри отделения и определили, что эти отделения противоположны друг другу. Мы сделали все это во всех сферах. Мы говорим человеку: «Не злись, прощай», не понимая, не принимая, что разница между гневом и прощением снова только в степени — как и между холодным и горячим, между детством и старостью. Мы можем сказать, что гнев, низведенный до самой нижней точки, есть прощение — между ними нет дихотомии. Но вековое представление человечества учит нас: «Избавьтесь от гнева и научитесь прощению», — как будто гнев и прощение — это такие противоположные вещи, что ты можешь избавиться от гнева и придерживаться прощения. Единственным результатом этого может быть только расщепление человека на фрагменты, и это приведет его к беде.

Все наши системы верований прошлого говорят, что секс и брахмачарья, безбрачие, противоположны друг другу. Нет ничего более ошибочного. Самая нижняя точка секса есть брахмачарья. Секс, падающий вниз, уменьшающийся, есть брахмачарья. Расстояние между ними не во враждебности и противоречии. Помни, в этом мире нет ничего подобного противоречию. Фактически, в мире и не может быть ничего подобного противоречию, потому что, если бы это было так, было бы невозможно объединить противоположности. Если рождение и смерть — это разные сущности, рождение следовало бы своим курсом, а смерть своим — они бы никогда не встречались. Точно так, как никогда не встречаются две параллельные линии, не происходило бы и встречи рождения и смерти.

Рождение и смерть переплетены, это два конца одного континуума. Когда я говорю это, на самом деле я хочу сказать, что, если бы человека нужно было спасти от безумия в ближайшем будущем, нам пришлось бы принять жизнь во всей ее полноте. Мы больше не можем себе позволить создавать разделенные части и стравливать их друг с другом.

Так странно, что, когда кто-то говорит: «Секс противоположен брахмачарье, поэтому давайте избавимся от секса», он сам будет, в конце концов, разрушен попытками избавиться от секса. Такой человек никогда не достигнет брахмачарьи. В попытках выбросить секс из своей жизни его ум останется прикованным только к сексу — и достижение брахмачарьи для него невозможно. Его ум вечно будет в огромном напряжении и затруднении — вот и его смерть. Его жизнь станет слишком обременительной. Он станет тяжелым и вообще не сможет жить — ни мгновения. Он будет в большой беде. Если ты смотришь на это таким образом, — а это факт, — тогда я хочу сказать, что секс и брахмачарья связаны друг с другом, в точности как связаны верхняя и нижняя ступеньки лестницы. Когда человек движется по лестнице вверх, он входит в брахмачарью. Брахмачарья — это не что иное, как секс, низведенный до самой нижней степени. Человек достигает точки, в которой чувствует, что все стало пустым, — достигает предельного края. Тогда в жизни нет противоречий, нет напряжения. Тогда в жизни нет беспокойства. Тогда мы можем жить естественной жизнью. Я говорю о том, как жить наиболее естественной жизнью во всех ее аспектах. Мы не живем естественно ни на каком уровне, потому что мы научились неестественным образам жизни. Если мы скажем человеку: «Ходи только левой ногой, потому что левая нога означает религию, праведность. Не ходи правой ногой, потому что правая нога символизирует неправедность...» Если бы человек поверил в это... и многие поверили бы, люди, готовые поверить в такие глупые идеи, находились всегда. Ты встретил бы людей, которые согласились бы, что ходить левой ногой праведно, а ходить правой неправедно. Тогда они стали бы отрубать себе правую ногу и пытаться ходить на левой. Они никогда не смогли бы ходить.

Мы можем ходить, только сочетая движения обеих ног. Нога не может ходить одна, сама по себе, хотя одновременно вперед движется только одна нога. При ходьбе сначала ты поднимаешь одну ногу, что может создать неверное впечатление, что ты идешь одной ногой. Но не забывай, что опорная нога, которая остается позади, не менее важна, чем та, которая в движении. В тот день, когда человек достигает брахмачарьи, в этом достижении опорной ногой является секс — таким же образом неподвижная правая нога служит инструментом для того, чтобы левая двигалась вперед. Левая нога не смогла бы двигаться без помощи правой.

Секс, который пришел в покой, становится опорой для поднимающейся брахмачарьи. Человек может сделать шаг в брахмачарью, только когда секс перестал двигаться. Выкорчевывая опору секса, разбивая ее, ты, несомненно, добьешься отторжения секса, но это не поможет достичь брахмачарьи. Напротив, человек останется висеть в промежутке — и таким образом в подвешенном состоянии оставили человечество многовековые учения. То, что мы видим в жизни вокруг, есть не что иное, как движения правой и левой ноги, правого и левого шага.

В жизни все взаимосвязано. Видимые разделения подобны нотам великой симфонии. Если ты что-нибудь выбросишь, ты окажешься в затруднении. Кто-то может сказать, что черный цвет означает зло. Именно поэтому никому не разрешается одеваться в черное на свадьбе; черное разрешается при чьей-то смерти. Есть люди, которые верят, что черное символизирует зло, а есть люди, которые верят, что белое символизирует чистоту. В символическом смысле эти разделения уместны, но, если кто-то скажет: «Давайте избавимся от черного, давайте сотрем черное с лица земли», помни, с удалением черного не станет и белого — потому что белизна белого выделятся только на черном фоне.

Учитель пишет на черной доске белым мелом. Не выжил ли он из ума? Почему он не пишет на белой стене? Конечно, человек может писать на белой стене, но буквы не будут выделяться. Белое проявляется благодаря черному фону; черное, фактически, позволяет белому выделяться. Помни, белое человека, который призывает к вражде с черным, неизбежно станет тупым, пресным. Человек, который против выражения гнева, — его прощение будет бессильно. Сила прощения лежит в гневе; только тот, кто может злиться, имеет власть и прощать. Чем яростнее гнев, тем великодушнее будет прощение. Сама сила гнева придаст блеск акту прощения. В отсутствие гнева прощение будет казаться совершенно тусклым, абсолютно безжизненным, мертвым.

Если секс человека разрушен — а есть средства разрушить секс, — просто помни, это не сделает его брахмачари, безбрачным, это просто сделает его бессильным. А между этими двумя вещами есть огромная разница. Есть способы расправиться с сексом, но человек не может стать брахмачари, расправившись с сексом, он может только стать бессильным. Трансформируя секс, понимая его, перемещая его энергию на высший уровень, человек, несомненно, может достичь брахмачарьи. Но помни, сверкание, которое ты видишь в глазах брахмачари, безбрачного, это сверкание самой сексуальной энергии. Энергия одна и та же, но она трансформирована.

Я хочу сказать что, то, что мы называем противоположностями, на самом деле не противоположно — порядок жизни очень таинствен. В этом таинственном порядке должны быть созданы противоположности, чтобы вещи могли существовать. Наверное, ты видел груды кирпичей, сваленные у строящегося дома. Все кирпичи одинаковые. Затем архитектор, инженер, чтобы сделать дверной проем, складывает кирпичи в противоположном порядке. Кирпичи одни и те же, но, строя дверной проем, он помещает их против друг друга, чтобы позднее они могли поддерживать друг друга. Он не смог бы сделать арку, если бы работал с одной стороны по направлению в другой — тогда дверной проем тут же развалился бы. Кирпичи, положенные только с одной стороны арки, не несут силы; нет сопротивления, чтобы их поддержать. Когда появляется сопротивление, создается сила. Все силы приходят в противостояние; вся энергия создается сопротивлением. В жизни принцип полярности стоит за созданием энергии, силы. Все кирпичи одинаковые, но их располагают один за другим, друг против друга.

Бог, божественный архитектор жизни, очень разумен. Он знает, что жизнь станет холодной и сразу же растворится, если кирпичи не положить друг против друга. Поэтому он поместил гнев напротив прощения, секс напротив брахмачарьи, и из-за этого сопротивления их друг другу создается энергия. Эта энергия есть жизнь. Он положил рядом, лицом друг к другу, кирпичи рождения и смерти, и таким образом через оба эти кирпича возник дверной проем жизни. Есть люди, которые говорят: «Мы примем только кирпич жизни, мы не примем кирпич смерти». Все в порядке. Делай, как знаешь. Но если ты не примешь смерть, ты умрешь в это самое мгновение, потому что тогда все оставшиеся кирпичи будут похожи друг на друга. Останутся только кирпичи жизни — и они тут же развалятся.

Эту ошибку повторяли много раз, и из-за нее человек страдал и испытывал боль последние десять тысяч лет. Он настаивал на том, чтобы помещать кирпичи с одной стороны; он не хочет противостояния кирпичей.

— Удалите одну полярность, — говорит он. — Если мы верим в Бога, мы не верим больше ни во что. Тогда мы не будем верить в самсару, повседневный мир. Если есть Бог, тогда не может быть самсары; тогда мы не можем принять повседневную жизнь. Мы не можем быть на рынке, мы не можем заниматься бизнесом — поскольку мы верим в Бога, мы станем монахами и удалимся в леса.

Этот человек хотел бы создать мир из кирпичей Бога. Можешь ли ты себе представить, к каким бы это привело последствиям, если бы по ошибке все мирские люди сошли с ума и стали монахами? С этого самого дня мир не сдвинулся бы ни на дюйм; с этого самого дня мир оказался бы в руинах.

Фактически, монах понятия не имеет о том, что он выживает, что его левая нога движется вперед потому, что кто-то, мирской человек, где-то там, на рынке, сидит в лавке. Одна нога укоренена там; вот почему нога монаха свободна двигаться. Само жизненное дыхание монаха исходит от мирского человека. Монах пребывает в иллюзии, что он живет сам по себе, но факт состоит в том, что все его питание приходит из повседневного мира. И все же он ходит и проклинает мирского человека; он продолжает ему говорить: «Отрекись от мира и стань монахом». Он не сознает, что таким образом он создает ситуацию глобального самоубийства — ситуацию, из которой он не сможет выбраться: он тоже умрет. Он думает использовать все кирпичи только с одной стороны.

Есть люди, которые говорят противоположное. Они говорят: «Бога нет, есть только этот мир и больше ничего. Мы верим только в материю». И, веря только в материю, они тоже пытаются создать собственный мир. Они тоже оказываются в беде. Они пришли в то место, в котором происходит глобальное самоубийство. Потому что, если существует только материя, а Бога нет, тогда все, что придает жизни аромат, что делает жизнь чарующей, что приводит ее в движение, что создает желание подняться, уйдет.

Если бы человек верил, что Бога нет, что нет ничего, кроме материи, какой был бы смысл в жизни? Тогда жизнь стала бы совершенно бессмысленной. Именно поэтому на Западе такие люди, как Сартр, Камю, Кафка и другие, столько говорят о бессмысленности. Сегодня все западные философы в один голос говорят, что жизнь бессмысленна. То, что однажды сказал Шекспир, внезапно обрело актуальность, и западные мыслители теперь повторяют это о самой жизни: «Сказка, рассказанная идиотом, полная звуков и ярости, ничего не значащая». Не может быть никакой важности, никакого смысла, потому что вы сложили вместе кирпичи материи и только материи. Смысл обязательно абсолютно пропадет. Точно так же, как полностью лишился бы смысла мир, в котором жили бы одни монахи, смысл исчез бы и из мира, населенного только мирскими людьми.

Интересно, что мирской человек выживает при помощи отрекшегося, а отрекшийся выживает при помощи мирского человека — таким же образом левая нога зависит от правой, а правая зависит от левой. На поверхности эта зависимость кажется противоречием, но глубоко внутри это не так. Обе ноги являются частями одного существа: одна укореняет его, другая приводит его в движение. Никто не может испытать всю истину жизни без правильного понимания этого противоречия. Человек, который в своем противостоянии настаивает на том, чтобы вырезать одну его часть, еще не стал достаточно разумным. Ты можешь распрощаться с одной половиной, конечно, но как только это произойдет, оставшаяся половина тоже умрет — потому что, безусловно, последняя половина получала жизненную энергию от первой и больше ниоткуда.

Я слышал: Два монаха были увлечены продолжительным диспутом. Один считал, что хорошо иметь с собой немного денег, которые могут быть полезны в случаях нужды. Его друг, другой монах, спорил: «Зачем нам нужны деньги? Мы отреклись, зачем нам нужны деньги? Только мирские люди имеют деньги». Оба приводили аргументы, чтобы поддержать свои воззрения, и, казалось, аргументы были правильными.

Величайшая тайна вселенной в том, что можно представить равное количество аргументов в пользу любого из противостоящих кирпичей творения, и этот диспут никогда не кончался, потому что количество кирпичей по обе стороны было равным. Каждый может указать: «Смотри, вселенная создана из моих кирпичей», тогда как кто-то другой может с этим поспорить: «Нет, вселенная состоит из моих кирпичей».

Жизнь так безгранична, что лишь очень немногие люди развиваются достаточно, чтобы увидеть, что вся структура состоит из противостоящих кирпичей. Остальные просто видят кирпичи, которые попадают в их поле зрения. Они говорят: «Ты прав, вселенная — это создание саньясы. Ты прав, Брахман является источником вселенной. Ты прав, вселенная состоит из атмана». Другие люди говорят: «Вселенная состоит из материи, и это не более чем пыль. Все постепенно обратится в пыль — прах во прах». Эти люди тоже могут показать те кирпичи, которые попадают в их личное поле зрения. Во всем этом деле ни теист, ни атеист не победят путем аргументов. Не смогут. Их утверждения исходят из дихотомизированного видения жизни.

Поэтому между этими двумя монахами продолжался великий диспут. Один стоял на том, что деньги необходимы, другой с ним не соглашался. Однажды вечером в большой спешке они прибыли к реке. Приближалась ночь. Один из монахов подошел к лодочнику, который привязывал лодку на ночь, и сказал:

— Пожалуйста, не привязывай лодку, перевези нас через реку. Приближается ночь, а мы должны достичь противоположного берега.

Извините, — сказал лодочник, но на сегодня я закончил и теперь должен идти в свою деревню Я перевезу вас утром.

— Нет, мы не можем ждать до утра, — сказали монахи. — Наш гуру, с которым мы живем и который научил нас, что такое жизнь, близок к смерти. Говорят, что к утру он умрет. Он позвал нас. Мы не можем оставаться здесь всю ночь.

— Хорошо, — сказал лодочник, — тогда я перевезу вас за пять рупий.

Монах, который выступал за то, что деньги нужны, рассмеялся и сказал:

— Что ты думаешь, мой друг? Имеет ли смысл носить с собой деньга?

Второй монах просто продолжал смеяться. Монах уплатил лодочнику пять рупий — он победил. Достигнув другого берега, монах снова сказал:

— Что скажешь, мой друг? Мы не смогли бы пересечь реку, если бы у нас не было денег. Второй громко расхохотался.

— Мы пересекли реку не потому, что у тебя были деньга, но потому, что ты смог с ними расстаться! Мы смогли пересечь реку не потому, что у тебя были деньги, но потому, что ты смог их отпустить.

И спор возобновился. Второй монах продолжал:

— Я всегда говорил, что монах должен иметь смелость отпустить деньги. Мы могли их отдать; вот почему мы смогли пересечь реку. Если бы ты продолжал держаться за них, если бы ты не выпустил их из рук, как бы мы смогли пересечь реку?

Поэтому проблема осталась прежней. Первый монах присоединился к смеху. Они пришли к своему гуру. Они спросили его:

Что нам делать? Это стало большой проблемой. Происшедшее сегодня ясно проиллюстрировало наши различия. Один из нас верит, считает, что мы пересекли реку, потому что у нас были с собой деньги, тогда как другой говорит, что мы не смогли бы пересечь реку без денег. Мы тверды в своих верованиях и кажется, что мы оба правы.

Гуру громко рассмеялся. Он сказал:

— Вы оба сумасшедшие. Вы совершаете ту же глупость, которую веками совершало человечество.

— Что это за глупость? — спросили они.

— Каждый из вас смотрит на одну сторону истины. Истина в том, что вы смогли нанять лодку и пересечь реку, потому что смогли выпустить из рук деньга, — но столь же верно и другое: вы смогли расстаться с деньгами лишь потому, что они у вас были. Конечно, истина в том, что вы смогли пересечь реку, потому что у вас были с собой деньги. Но столь же истинна и другая часть: если бы у вас не было денег, вы не смогли бы пересечь реку. Вы пересекли ее, потому что смогли расстаться с деньгами. Поэтому обе стороны правы. Между ними нет противоречия.

Мы создали такие дихотомии на всех уровнях наших жизней. Верование в одну из двух частей может произвести убедительные аргументы в свою поддержку. Это трудно, потому что каждый человек, в конце концов, имеет в своем распоряжении, по меньшей мере, минимальную часть жизни, чтобы рисовать на ней свои узоры, — он живет половину жизни; это немало. Этого более чем достаточно, чтобы спорить. Поэтому ничто не решается спором. Жизнь должна быть исследована и познана во всей своей полноте.

Я, несомненно, учу смерти, но это не значит, что я против жизни. Вот что это значит: смерть — это двери к познанию жизни, к осознанию жизни. Вот что это значит: я не вижу жизнь и смерть как противоположные друг другу. Назову ли я это искусством умирать или искусством жить — это одно и то же. Все зависит от того, как мы на это смотрим. Ты можешь спросить: «Почему ты не назовешь это искусством жизни?» Для этого есть причины.

Первая в том, что мы стали безмерно привязанными к жизни. И эта привязанность очень неуравновешенна. Я могу назвать это и искусством жить, но не буду, потому что ты слишком привязан к жизни. Если я скажу: «Приходи учиться, искусству жить», ты прибежишь, потому что захочешь усилить свою привязанность к жизни. Я называю это искусством умирать, чтобы ты мог восстановить равновесие. Если ты научишься умирать, тогда жизнь и смерть будут перед тобой в равной мере; тогда они станут правой и левой ногой. Тогда ты достигнешь предельной жизни. В этом предельном состоянии жизнь не содержит рождение и смерть, но у нее есть две ноги, которые мы называем рождением и смертью.

Конечно, если есть город, населенный самоубийцами, где никто не хочет жить, я не пойду туда говорить, об искусстве умирать. Там я скажу: «Учитесь искусству жить». И так же, как я говорю вам: «Медитация — это двери в смерть», я скажу им: «Медитация — это двери в жизнь». Я скажу им: «Приходите учиться жить, потому что, пока вы не научитесь жить, вы не сможете умереть. Если вы хотите умереть, я буду учить вас жить — потому что, научившись жить, вы научитесь также и умирать». Только тогда люди этого города придут ко мне. Ваш город прямо противоположен: вы живете в городе, где никто не хочет умирать, где каждый хочет жить, где люди хотят цепляться за жизнь так крепко, чтобы оттолкнуть смерть навсегда. Поэтому я вынужден говорить с вами о смерти. Это не имеет ничего общего со мной; из-за вас я называю это искусством умирать. Все время я говорил одно и то же.

Однажды Будда пришел в одну деревню. Было раннее утро, и солнце только собиралось появиться на горизонте. К нему подошел человек и сказал:

— Я атеист, я не верю в Бога. Что думаешь ты? Есть ли Бог?

Будда сказал:

— Есть только Бог. Нет ничего, кроме Бога.

— Но мне сказали, что ты атеист, — сказал человек.

— Наверное, тебе сказали неправильно, — сказал Будда. — Я теист. Теперь ты услышал это из моих собственных уст. Я величайший в мире теист. Есть Бог и ничего, кроме Бога.

Человек остался стоять под деревом, чувствуя себя неловко. Будда пошел дальше.

Днем к нему подошел другой человек и сказал:

— Я теист. Я абсолютно верую в Бога. Я враг атеистов. Я пришел тебя спросить, что ты думаешь о существовании Бога?

— Бога? Ничего подобного нет и никогда не было. Нет абсолютно никакого Бога.

Человек не мог поверить своим ушам.

— Что ты говоришь? — воскликнул он. — Я слышал, что в эту деревню пришел религиозный человек, и я пришел спросить, есть ли Бог. И это твой ответ?

— Религиозный человек? Верующий в Бога? Я величайший в мире атеист.

Человек остался в полном замешательстве. Мы можем понять замешательство этого человека — но Ананда, ученик Будды, был в еще более ужасном недоумении; он слышал оба диалога. Он пришел в большое беспокойство; он не мог понять, что происходит. Утром все было в порядке, но днем появилась проблема. «Что случилось с Буддой? — спрашивал себя Ананда. — Если утром он был величайшим в мире теистом, то днем сказал, что он величайший в мире атеист». Он решил вечером, когда Будда останется один, пойти к нему за разъяснениями. Но к вечеру Ананду ждал еще один сюрприз.

К тому времени, когда сгустились сумерки, к Будде пришел еще один человек и сказал: Я не знаю, есть ли Бог. Что ты скажешь? Что ты думаешь? Если ты не знаешь, — ответил Будда, — я тоже не знаю. Было бы лучше, если бы мы оба молчали.

Услышав ответ Будды, этот человек тоже смутился. Он сказал:

— Я слышал, что ты просветленный, и решил, что, наверное, ты знаешь.

— Наверное, ты услышал неправильно. Я абсолютно невежественный человек. Какое у меня может быть знание?

Просто попытайся прочувствовать, через что прошел Ананда. Поставь себя на его место. Видишь его затруднение? Когда наступила ночь и все ушли, он коснулся ног Будды и сказал:

— Не пытаешься ли ты меня убить? Что ты делаешь? Я почти потерял свою жизнь! Никогда еще я не был так расстроен и обеспокоен, как сегодня. Что ты говорил и делал целый день? Ты уверен в том, что ты сегодня говорил? Утром ты сказал одно, днем другое, а вечером третье в ответ на один и тот же вопрос!

— Я не давал этих ответов тебе, — сказал Будда. — Я давал ответы, соответствующие людям. Почему ты их слушал? Ты считаешь правильным слушать то, что я говорю другим?

— Это последняя капля! Как же я мог не слушать? Я был там, прямо рядом с тобой; мои уши были открыты! И может ли быть такое, чтобы я не слышал, когда ты говоришь? Я люблю слушать, как ты говоришь, не важно с кем.

— Но почему ты расстроен? Я отвечал не тебе!

— Может быть, но я в замешательстве. Пожалуйста, ответь мне прямо сейчас. В чем истина? Почему ты дал разные ответы?

Будда объяснил:

— Я хотел привести всех троих в точку равновесия. Человек, который пришел ко мне утром, был атеистом. Будучи только атеистом, он был неполон, потому что жизнь состоит из противоположностей.

Имей это в виду: действительно религиозный человек — и то и другое: атеист с одной стороны, верующий в Божественное — с другой. Его жизнь содержит оба аспекта, но он вносит гармонию между двумя противоположностями. Религия — и есть сама эта гармония. Человеку, который только верит в Бога, недостает религиозной зрелости. Он еще не достиг равновесия в своей жизни.

Поэтому Будда сказал:

— Я хотел привести его в равновесие со своей жизнью. Одна его сторона стала очень тяжелой, поэтому я положил камни на другую чашу весов. И кроме того, я хотел немного пошатнуть его, потому что он полностью уверился, что Бога нет. Его убеждение нужно было потрясти, потому что тот, кто достигает уверенности, умирает. Путешествие должно продолжаться; поиск должен продолжаться.

Человек, пришедший днем, был теистом. Мне пришлось ему сказать, что я атеист, потому что он тоже стал однобоким; он тоже потерял равновесие. Жизнь — это равновесие. Тот, кто достигает этого равновесия, достигает истины.

Я говорю, что ты должен научиться, искусству умирать, по той причине, что твоя жизнь стала однобокой. Ты очень твердо стоишь на чаше весов жизни, и таким образом все становится каменным. Жизнь затвердевает; равновесие утрачено.

Иди дальше. Пригласи и смерть. Скажи: «Приходи и ты ко мне в гости. Мы будем вместе». В тот день, когда жизнь согласится жить со смертью, она трансформирует твою жизнь в высшую жизнь. В тот день, когда человек приветствует смерть, обнимает ее, заключает ее в объятия, все кончено! В тот день клинок смерти исчезает. Клинок преследует нас в нашем бегстве от смерти, в нашем испуге перед ней. Когда человек приходит и обнимает смерть, смерть проигрывает, терпит поражение, потому что человек, который обнимает смерть, становится бессмертным. Теперь смерть не может ничего с ним сделать. Что может сделать смерть, когда человек сам готов исчезнуть?

Есть два типа людей — те, кого ищет смерть, и те, кто ищет смерти. Смерть ищет тех, кто бежит от нее. И есть те, кто ищет смерти, но она продолжает их избегать. Они ищут без конца, но не могут найти смерть. Каким человеком ты хотел бы быть? — тем, кто убегает от смерти, или тем, кто обнимает ее? Человек, избегающий смерти, будет всегда побежденным; вся его жизнь будет долгой историей поражений. Тот, кто обнимает смерть, тотчас же восторжествует над нею; поражения больше не будет; в его жизни больше не будет поражений. Тогда его жизнь станет триумфальным шествием.

Да, я учу самому искусству умирать. Я учу умирать, чтобы ты мог достичь жизни. Знаешь ли ты секрет? Человек, который учится жить в темноте, — в то мгновение, когда он тотально принимает темноту, для него темнота превращается в свет. Знаешь ли ты, что, если человек принимает яд с любовью, с радостью, как принимал бы нектар, — для него и яд становится нектаром? Если ты не знаешь, ты должен это открыть. Одна из самых глубоких истин жизни в том, что, если человек принимает яд с любовью, тот перестает быть для него ядом — он превращается в нектар. А человек, который принял саму темноту всем сердцем, находит, к своему изумлению, что темнота стала светом. Человек, который встречает боль с распростертыми объятиями, находит, что боли нет — для него остается только счастье.

Перед тем, кто принимает свое состояние возбуждения и соглашается жить в нем, распахиваются двери мира и безмятежности. Это кажется противоречивым. Помни, однако, что тот, кто говорит, что хочет достичь мира, никогда не станет мирным, потому что говорить: «Я хочу достичь мира» — значит, фактически, искать беспокойства. Человек беспокоен, как он есть, а есть еще некоторые люди, которые хотят создать дополнительное беспокойство, говоря: «Мы хотим быть мирными».

Однажды ко мне пришел человек. Он сказал:

— Я был в ашраме Раманы в Пондичерри и в ашраме Рамакришны — они полны лицемерия. Больше я там ничего не смог найти. Я ищу мира и нигде его не нахожу. Я бродил в поисках мира последние два года. Л в Пондичерри кто-то упомянул твое имя. Я пришел прямо оттуда. Я хочу мира.

Я сказал:

— Вставай и уходи сию жесекунду, иначе ты докажешь, что лицемер и я.

— Что ты имеешь в виду?

— Просто убирайся. И никогда не оглядывайся в эту сторону. Мне лучше себя спасти, пока и меня не назвали лицемером.

— Но я пришел найти мир, — сказал человек.

— Просто убирайся, — сказал я. — И позволь мне спросить тебя вот что: к кому ты ходил и спрашивал, как быть в агонии? Какой гуру научил тебя возбуждению? В какой ашрам ты ходил, чтобы научиться быть беспокойным?

— Никуда не ходил, — ответил он.

Тогда я сказал:

— Ты такой умный парень, ты даже можешь создать себе умственное беспокойство. Тогда чему мне тебя учить? Вспомни, как ты создал беспокойство, пойди по противоположному маршруту, и ты найдешь мир. Чего ты хочешь от меня? Никому не говори, что приходил ко мне, даже по ошибке. Я не имею никакого отношения к тому, что с тобой происходит!

— Пожалуйста, покажи мне способ найти мир, — сказал этот человек.

— Ты ищешь способов волноваться. Есть только один способ достичь мира: будь в мире с беспокойством.

Человек, который тотально принимает беспокойство, человек, который говорит: «Приди и живи со мной. Будь гостем в моем доме», внезапно находит, что беспокойство покинуло его. С переменой состояния нашего ума беспокойство уходит. Если человек принимает само беспокойство, его ум успокаивается. Как может продолжаться беспокойство, если ум настроен на мир?

Это беспокойство рождается из нашего подхода неприятия — неприятия даже самого беспокойства. Человек, который говорит, что не примет беспокойство, будет продолжать оставаться беспокойным, потому что само это его неприятие является причиной всего беспокойства. Человек говорит: «Я не приму беспокойство, я не приму страдание, я не могу принять смерть, я не могу принять темноту». Все в полном порядке, не принимай их, — но ты будешь постоянно окружен тем, что не принимаешь. Вместо этого посмотри, что происходит, когда ты принимаешь, соглашаешься с чем-то, с чем не хочет соглашаться больше никто. К своему великому удивлению, ты найдешь, что твой предполагаемый враг стал другом. Если ты пригласишь в гости врага, что ему еще остается, как только стать твоим другом?

Я обсуждал все это с вами все эти три дня по той причине, что я вижу, что вы пришли сюда, чтобы победить смерть. Наверное, вы подумали, что я открою вам какой-то трюк, чтобы вы никогда не умирали.

Друг написал мне письмо, в котором говорит:

Собираешься ли ты нам показать, как омолодить наши тела? Собираешься ли ты показать нам некий алхимический метод снова стать молодыми? Если это так, тогда стоит потратить деньги, чтобы сюда попасть.

Может быть, ты тоже пришел сюда с какой-то идеей. Если так, ты будешь разочарован, потому что здесь я учу искусству умирать. Я говорю вам: Умрите! Научитесь умирать. Зачем бежать от смерти? Примите ее, приветствуйте ее. И помните, я даю вам сам ключ к победе над смертью. Омоложение — это не ключ к победе над смертью. Независимо от того, насколько ты пройдешь процесс омоложения, все же тебе придется умереть. Тело обязательно умрет.

Омоложение может только немного отодвинуть смерть — смерти можно избегать немного дольше. Это значит только, что твои проблемы будут растянуты на более долгий срок. Вместо того чтобы умереть за семьдесят лет, может быть, ты сможешь умереть за семьсот. Страдание, с которым ты иначе мог бы покончить за семьдесят лет, растянется на семьсот — что еще? Трудности семидесяти лет распространятся на семьсот. Ссоры семидесяти лет продолжатся до семисот. Проблемы семидесяти лет продлятся семьсот — они будут такими растянутыми, приумноженными. Что еще, по твоему мнению, может случиться?

Может быть, это не приходило тебе в голову, но если ты действительно встретишь кого-то, кто даст тебе снадобье и скажет: «Выпей это и ты проживешь семьсот лет», ты скажешь ему: «Подожди минуту, позволь мне это обдумать». Я не верю, что кто-нибудь из вас выпил бы снадобье, которое растянуло бы его жизнь на семьсот лет. Что это значит? Это значит: «Я буду продолжаться, как я есть. Этому самому «я» придется жить семьсот лет». Это может стоить очень дорого; это может иметь очень серьезные последствия.

Если ученые когда-нибудь откроют, что человек может жить бесконечно — такое открытие возможно, это нетрудно, — помни, люди начнут искать гуру, чтобы он научил их, как побыстрее умереть. Точно как сейчас люди ищут гуру, который омолодил бы их тела, тогда люди будут искать кого-то, кто покажет им секрет, технику умирания, чтобы даже ученые не могли их спасти. Они попытаются обмануть правительство, чтобы спастись от жизни.

Мы не понимаем, что нет смысла в продлении жизни. Смысл жизни приходит в интенсивности, с которой человек живет. Одна индивидуальность может жить в это мгновение так тотально — как другой человек мог не жить в бесконечном количестве жизней. Дело в том, как ты живешь, а только человек, который не боится смерти, может жить — как иначе? Страх смерти заставляет человека вечно дрожать — он никогда не стоит спокойно, он все время продолжает бежать.

Не обращал ли ты внимания на то, что скорости в мире постоянно увеличиваются? Все становится скоростным. В одном смысле ракета лучше воловьей упряжки, потому что ракета может переносить нас быстрее — но зачем так настаивать на скорости? Может быть, ты этого не осознавал, но все стремления человека к скорости — это попытки бежать оттуда, где он есть. Там, где он сейчас, он так испуган, так боится, что хочет бежать. Он чувствует, что ему лучше отправиться куда угодно, но только не оставаться здесь.

Во всей Европе и Америке уик-энды стали головной болью. В эти дни люди устают больше, чем в какие-либо другие. Идея в том, чтобы прыгнуть в машины и умчаться — пятьдесят миль, сто миль, двести миль — бежать на место пикника, в горы, в холмы, на пляж. Мотив для такой спешки в том, что другие тоже бегут, тоже торопятся — они могут попасть туда первыми. Если их кто-то спросит, куда они хотят, они не знают. Однако определенно одно: они хотят уехать оттуда, где они есть, — из дома, от жены, от работы. Человек не способен жить; вот почему он столько бегает. Он хочет, чтобы его транспортные средства становились все более мощными, чтобы он мог бегать все быстрее. Спросите, куда он направляется, куда он хочет попасть, и ответом будет: «Не могу сказать сейчас; у меня нет времени. Я должен попасть туда побыстрее... мы должны приземлиться на Луне; мы должны приземлиться на Марсе». Всю свою жизнь мы бежим. От чего мы бежим? В чем страх? Страх в том, что, с одной стороны, мы не способны жить полностью, с другой стороны, непрерывно присутствует страх смерти. Обе эти вещи взаимосвязаны. Человек, который боится смерти, не сможет прожить свою жизнь; он останется перепуганным смертью. В чем тогда ответ?

Ты спрашиваешь меня: «Каков ответ? Каково решение?» Я говорю: прими смерть. Пригласи смерть и скажи:

«Приходи, я побеспокоюсь о жизни потом — сначала приходи ты. Позволь мне сначала покончить с тобой, чтобы дело было выяснено раз и навсегда. После этого на досуге я поживу. Позволь мне сначала позаботиться о тебе, и тогда я устроюсь и буду жить с комфортом». Медитация — это средство принять смерть с таким подходом. Медитация — это способ пригласить смерть. Таким образом, медитация — это ответ. Человек, который принимает смерть таким образом, немедленно приходит к остановке. Его скорость исчезает.

Ты никогда не замечал? Когда ты злишься и едешь на велосипеде, педали вращаются быстрее. Когда ты злишься и ведешь машину, ты сильнее жмешь на газ. Психологи говорят, что столкновения машин происходят не из-за плохих дорог, но из-за человека за рулем — что-то не так с человеком. Его зубы стиснуты в гневе, и он сильнее жмет на газ, и каким-то образом он желает этого столкновения. Его наполняет желание во что-нибудь врезаться. Жизнь кажется ему такой притупленной и бесполезной, и он хочет внести в нее немного волнения, немного сока — по крайней мере, врезавшись во что-то, если ничего больше. Он думает, что получит от этого некий трепет, почувствует себя лучше. Он чувствует, что был бы удовлетворен, если бы в его жизни что-то случилось, чтобы она не была сплошной пустой растратой.

Многие преступники в Европе и Америке говорили в суде, что ничего не имели против человека, которого убили, — они просто хотели, чтобы их имена попали в печать, а это было единственным способом. Имя хорошего человека никогда не появляется в прессе; ты видишь только имена убийц и преступников. Есть два типа убийц: те, кто совершает одно убийство по личным причинам, и те, кто совершает коллективное убийство, — политики. Лишь их имена печатают в газетах, остальных игнорируют. Хотя, возможно, ты и хороший гражданин, твое имя не попадет в газеты, но ударь человека ножом, и ты попадешь в газетные заголовки.

Преступники сознаются суду: «Этот человек не был моим врагом, я никогда раньше его не видел. Я только увидел его спину и вонзил в нее нож. Когда из жертвы брызнула кровь, я почувствовал удовлетворение, потому что наконец-то я сделал что-то такое, о чем будут говорить люди, и моя жизнь прошла не напрасно. Об этой истории пишут все газеты. Суды, большие судьи и адвокаты в черных мантиях обсуждают мое дело с большой серьезностью. Глядя на все это, я чувствую, что что-то сделал, что я не обычный человек».

Человек, который избегает смерти, который боится смерти, станет настолько разочарованным, печальным и скучающим, что он готов потакать себе во всем. Но единственное, чего он не делает, — это не приветствует смерть. Как только человек принимает смерть, приветствует смерть, в его жизни открывается новая дверь — дверь, ведущая в Божественное.

Слово «Умри» начертано на храме Бога, тогда как внутри бьет ключ жизни. Глядя на надпись «Умри», люди поворачиваются и уходят прочь. Никто не входит вовнутрь. Это очень умная, хитрая мысль, — потому что иначе, внутри были бы толпы, и там было бы трудно жить — поэтому на храме жизни снаружи висит табличка: «Умри». Те, кто пугается, увидев ее, убегают. Именно поэтому я говорю, что человек должен научиться умирать.

Величайший секрет жизни в том, чтобы научиться умирать, принимать смерть. Пусть прошлое умирает каждый день. Давайте умирать каждый день. Мы не позволяем вчерашнему прошлому умирать. Семидесятилетний старик поддерживает жизнь в счастливых воспоминаниях детства. Его детство еще не умерло. Он все еще носит в себе желание вернуться в детство. Человек слишком стар, чтобы ходить, прикован к постели, но его молодость еще не умерла. Он все еще думает о тех же вещах. Он все еще мечтает о звездах кино времен своей юности, хотя ни одна из них не осталась прежней к этому времени. Картины все еще движутся у него перед глазами; ничто не умерло. Фактически, наше вчера никогда не умирает. Мы никогда не набираемся храбрости умереть; мы никогда ничему не позволяем умереть, и вследствие этого все нагромождается. Мы не позволяем мертвому быть мертвым; вместо этого мы тащим его как тяжелый груз, и под его тяжестью становится невозможно жить. Вот один из ключей искусства умирать: пусть мертвое будет мертвым.

Когда Иисус проходил мимо озера, произошел прекрасный случай. Было раннее утро — солнце еще не взошло; горизонт только заалел. Рыбак закинул сеть в озеро, чтобы поймать рыбу. Только он стал вытаскивать сеть, как Иисус положил руку ему на плечо и сказал:

Мой друг, неужели ты проведешь всю жизнь, ловя рыбу?

Много раз раньше этот вопрос приходил в ум этого человека. Есть ли ум, в котором он не возникает? Конечно, рыба может быть разной, сети могут быть разными, озеро может быть другим, но, тем не менее, возникает вопрос: «Должен ли я провести всю жизнь за ловлей рыбы?».

Рыбак обернулся, чтобы посмотреть, кто задал ему этот самый вопрос. Он посмотрел на Иисуса. Он увидел его безмятежные, смеющиеся глаза, его лицо. Он сказал:

—Другого пути нет. Где еще я могу найти озеро? Где еще я могу найти рыбу, чтобы забрасывать свою сеть? Я спрашиваю себя: «Собираюсь ли я продолжать ловить рыбу всю свою жизнь?».

Тогда. Иисус сказал:

—Я тоже рыбак, но я забрасываю сеть в другой океан. Идем, следуй за мной, если хочешь, но помни, закидывать эту сеть может только человек, у которого достаточно храбрости, чтобы бросить старую. Оставь старую сеть позади.

Наверное, этот рыбак был действительно смелым человеком. Очень мало людей, настолько смелых. Тут же на месте он бросил свою сеть, полную рыбы. По крайней мере, у него в уме должно было быть желание вытащить уже пойманную рыбу, но Иисус сказал:

Только тот сможет забрасывать в океан новую сеть, у кого хватит храбрости выбросить старую. Оставь старую сеть прямо сейчас.

Рыбак отпустил сеть и спросил:

— Скажи мне, куда теперь идти.

— Кажется, ты смелый человек, — сказал Иисус. — У тебя есть потенциал, чтобы пойти в одно место. Идем со мной!

И они вышли на окраину деревни, и вдруг прибежал один человек. Он схватил рыбака и сказал:

— Безумец, куда ты идешь? Твой больной отец умер. Где ты был? Мы пошли искать тебя на озеро и нашли лежащую там сеть. Куда ты идешь?

— Пожалуйста, отпусти меня на несколько дней, чтобы исполнить последний долг перед моим отцом, — сказал рыбак. — Тогда я вернусь.

Слова Иисуса в ответ рыбаку чудесны. Он сказал:

—Дурак, пусть мертвые хоронят мертвых! Зачем тебе туда идти? Идем. Следуй за мной. Тот, кто мертв, уже мертв, так зачем беспокоиться о том, чтобы его хоронить? Это трюки, попытки оставить его в живых. Тот, кто теперь мертв, мертв навсегда. В деревне много мертвых людей. Они похоронят мертвого. Идем со мной.

Мгновение рыбак колебался. Наблюдая за ним, Иисус сказал:

— Может быть, я ошибся, думая, что ты оставил старую сеть позади.

Рыбак остановился на мгновение и пошел за Иисусом. Иисус сказал:

— Ты смелый человек. Ты можешь оставить позади мертвых, ты действительно можешь достичь жизни.

На самом деле, все, что умерло в прошлом, должно быть отброшено.

Вы сидите в медитации, но затем вы всегда приходите ко мне и говорите, что медитация никогда не происходит, продолжают приходить мысли. Мысли так не приходят: вот в чем вопрос, ты когда-нибудь оставлял их? Ты всегда продолжал их удерживать, в чем они могут быть виноваты? Если у человека есть собака, и он кормит, привязывает ее в доме, а затем внезапно отпускает на волю, выбрасывает;

Если бедная собака снова придет к этому человеку, виновата ли собака?

Все это время ты кормил собаку, гладил, любил, играл с ней, надевал на нее ошейник, держал ее в доме. Затем внезапно ты решаешь медитировать и велишь собаке убираться. Как это возможно? Бедная собака понятия не имеет о том, что случилось с тобой так внезапно, она некоторое время бродит вокруг и затем приходит к тебе снова. Она думает, что ты как-то подшучиваешь над ней, поэтому, чем больше ты ее выгоняешь, тем более она разыгрывается, тем больше она продолжает возвращаться. Она чувствует, что происходит что-то новое, может быть, хозяин в хорошем настроении, поэтому проявляет большой интерес к игре.

Ты приходишь и говоришь, что мысли не покидают тебя. Как они могут тебя покинуть? Ты вскормил их собственной кровью. Ты привязал их к себе; ты застегнул у них на шее ошейник со своим именем. Только скажи кому-то что, то, что он думает, неправильно, — он набросится на тебя: «Что значит неправильно? Мои мысли не могут быть неправильными!» Поэтому мысль с именным ошейником снова придет к тебе. Откуда мысли знать, что ты медитируешь? Теперь ты говоришь мысли: «Убирайся! Исчезни!» Мысль так не уйдет.

Мы питаем мысли. Мы питаем мысли о прошлом, мы продолжаем привязывать их к себе. Затем однажды, внезапно, ты хочешь, чтобы они оставили тебя. Они не оставят тебя за один день. Тебе придется перестать их кормить; тебе придется перестать их выращивать.

Помни, если хочешь отбросить мысли, перестань говорить: «Мои мысли». Как ты можешь отбросить то, что объявляешь своим? Если хочешь избавиться от мыслей, перестань проявлять к ним интерес. Как они могут уйти, пока ты не перестанешь ими интересоваться? Как еще они узнают, что ты изменился, что ты потерял к ним интерес?

Все наши воспоминания о прошлом — это мысли. Их целая сеть, и мы держимся за них. Мы не позволяем им умереть.

Пусть твои мысли умрут. Пусть умрет то, что умерло; не пытайся поддерживать в нем жизнь. Но мы продолжаем поддерживать жизнь...

Это тоже часть искусства умирать. Держи в уме и этот ключ: если хочешь научиться искусству умирать, пусть то, что умерло, будет мертвым. Пусть прошлое будет прошлым. Если оно больше не существует, отпусти его. Не нужно даже хранить его в памяти. Простись с ним, пусть оно уйдет. Вчера кончилось вчера; теперь его больше нет — и все же оно продолжает нас держать.

Еще один небольшой вопрос. Друг спросил:

Что такое ум, полный иллюзий? Что такое очень смятенный ум? Что такое ясность ума?

Это нужно понять, потому что это будет полезно и для медитаций, и для того, чтобы научиться искусству умирать. Он задал очень значительный вопрос. Он спрашивает: «Что такое смущенный ум?» Но здесь мы делаем ошибку. В чем ошибка? Ошибка в том, что мы используем два слова — смятение и ум, а истина в том, что нет такой вещи, как ум в смятении. Скорее, само состояние смятения и есть ум. Нет ничего подобного уму в смятении. Ум и есть смятение.

Ум не может стать мирным, сам по себе ум — это отсутствие мира. А когда смятения нет, дело не в том, что ум стал мирным, — тогда ум исчез.

Например, когда на море шторм, море беспокойно. Назовешь ли ты его «беспокойным штормом»? Назовет ли его кто-нибудь «беспокойным штормом»? Ты просто назовешь его штормом, потому что шторм — это другое название беспокойства. А когда шторм стихает, скажешь ли ты, что шторм стал мирным? Ты просто скажешь, что шторма больше нет!

Понимая ум, помни и то, что «ум» — это просто другое название смятения. Когда нисходит мир, это не значит, что ум стал мирным; скорее, ум вообще не существует. Появляется состояние не-ума. А когда ума больше нет, то, что остается, называется атман. Море существует, когда шторма нет. Когда шторм исчезает, остается море. Когда смятенный ум перестает существовать, то, что остается, и есть атман, сознание.

Ум — это не вещь, это лишь состояние смятения, хаоса. Ум — это не способность, не субстанция. Тело — это одна вещь, атман — другая вещь, а отсутствие мира между ними называется умом. В состоянии мира остается тело, остается атман, но ума больше нет.

Нет такой вещи, как мирный ум. Ошибка выражения вызвана языком, который мы создали. Мы говорим «нездоровое тело», «здоровое тело». Здесь все в порядке. Бывает, конечно, нездоровое тело, бывает и здоровое. С исчезновением нездорового тела остается здоровое. Но это не так в случае ума. Нет такой вещи, "как «здоровый ум», «нездоровый ум». Ум сам по себе — это нездоровье. Само его существование — это смятение. Само его существование — это болезнь.

Поэтому не спрашивай, как спасти ум от смятения, спроси, как избавиться от ума. Спроси, как ум может умереть. Спроси, как разделаться с умом. Спроси, как отпустить этот ум. Спроси, как сделать так, чтобы ум больше не существовал.

Медитация — это способ покончить с умом, расстаться с умом. Медитация означает шагнуть из ума. Медитация означает выйти из ума. Медитация означает прекращение ума. Медитация означает не находиться там, где есть замешательство. Когда ты выходишь из замешательства, замешательство успокаивается — потому что его создает само наше присутствие. Если мы выходим, оно прекращается.

Скажем, например, двое дерутся. Ты пришел со мной подраться, и борьба продолжается. Если я отступлю, как будет продолжаться борьба? Она остановится, потому что она может продолжаться, лишь, если я остаюсь ее частью. Мы живем на ментальном уровне; мы присутствуем как раз там, где беспорядок, где возникают проблемы. Мы не хотим оттуда выбираться и в то же время хотим принести туда мир. Там не может быть мира. Просто будь любезен, выйти оттуда, вот и все.

Как только ты выходишь, беспорядку конец. Медитация — это не техника приведения ума к покою; скорее, это техника, направленная на выход из ума. Медитация — это средство отвернуться; выскользнуть из волн смятения.

Другой друг задал вопрос, связанный с предыдущим. Хорошо будет понять и это. Он спросил:

Какая разница между «быть в медитации» и как «делать медитацию»?

Та же разница, которую я только что объяснял. Если человек делает медитацию, он пытается сделать смятенный ум мирным. Что он сделает? Он попытается сделать ум спокойным. Когда индивидуальность находится в медитации, она не пытается успокоить ум; вместо этого она выскальзывает из него. Если солнце слишком жаркое, мучительное, ты увидишь, как человек открывает зонт — снаружи на солнце можно раскрыть зонт — тогда человек может стоять в его тени или под защитой другой тени. Но зонт, однако, нельзя открыть внутри ума. Единственной защитой там будет мысль — а это ничего не меняет. Это будет все равно, что человек, стоящий на солнце с закрытыми глазами, думающий, что у него над головой зонт и ему не жарко. Но ему обязательно будет жарко. Этот человек пытается что-то сделать, остудить солнце. Он пытается делать медитацию. Есть другой человек. Когда снаружи солнце, он просто встает, заходит в дом и расслабляется. Он не совершает попыток остудить солнце, он просто уходит в тень.

Делать медитацию — значит совершать усилие, попытку изменить ум. Быть в медитации означает не делать никаких усилий, изменить ум, а просто беззвучно войти внутрь.

Ты должен принять во внимание различия между ними. Если ты делаешь усилие, чтобы медитировать, медитация никогда не случится. Если ты пытаешься сделать сознательное усилие — если ты сидишь, напрягаешь мышцы, ставишь целью успокоить ум любой ценой, — это не сработает, потому что, в конце концов, кто будет делать все это? Кто будет ставить цель? Кто, как не ты?

Ты, такой, каков ты есть, ты уже беспокоен, уже в смятении. Затем ты пытаешься успокоить себя? Это значит, добавить к своим головным болям еще одну. Ты сидишь прямо, готовый отвергнуть все. Чем более застывшим ты становишься, тем больше будет трудностей, и тем более напряженным ты станешь. Это неверный путь. Я прошу тебя медитировать, потому что медитация — это расслабление. Тебе не нужно ничего делать, просто будь расслабленным.

Обязательно пойми. Позволь, я еще поясню это на небольшой иллюстрации. Используй ее как окончательный критерий. Человек плывет в реке. Он говорит, что хочет достичь другого берега. У реки быстрое течение, и он бьет по воде руками и ногами, пытаясь переплыть реку. Он становится усталым, изнуренным, разбитым, но продолжает плыть. Этот человек совершает усилие. Плыть для него усилие. Делать медитацию — это тоже усилие. Есть другой человек. Вместо того чтобы плыть, он лежит на воде. Он позволил себе плыть вместе с рекой. Река течет, и он тоже течет. Он вообще не плывет, он просто дрейфует. Чтобы дрейфовать, не нужно усилия; дрейф — это «не-усилие».

Медитация, о которой я говорю, подобна дрейфу и не похожа на плавание. Наблюдай плывущего человека и лист, плывущий по реке. Наслаждение и радость плывущего листа просто не от этого мира. У листа нет ни проблем, ни препятствий, ни ссор, ни тревог. Лист очень умен. В чем его хитрость? Хитрость листа в том, что он сделал реку своей лодкой и теперь едет на ней. Лист готов и хочет двигаться туда, куда несет его река. В этом смысле лист сломил силу реки. Река не может причинить ему вреда, потому что лист не борется с рекой. Лист не хочет оказывать никакого сопротивления, он просто плывет.

Лист в полном согласии. Почему бы нет? Сейчас он не пытается быть в согласии с рекой, он просто лежит на воде; вот и все. Куда бы его ни несла река, пусть так и будет. Держи в уме плывущий лист. Можешь ли ты так плыть по реке жизни? Не должно быть ни малейшей мысли о плавании, ни малейшего чувства; не должно быть вообще никакого ума. Ты никогда не замечал, что живой человек может утонуть в реке, тогда как мертвый плавает на поверхности? Ты никогда не удивлялся, в чем тут дело? Живой человек тонет, но мертвый не тонет никогда. Он тут же поднимается на поверхность. В чем разница? Мертвое тело приходит в состояние не-усилия. Мертвое тело ничего не делает; оно не может даже желать. Тело поднимается на поверхность и плывет. Живой человек тонет, потому что живой человек прикладывает усилия к тому, чтобы остаться живым. Пытаясь это сделать, он устает, — а когда он устает, он тонет. Его топит его борьба, не река. Река не может утопить мертвого человека, потому что он не совершает никакой борьбы. Поскольку он не борется, нет вопроса о потере сил. Река не может причинить ему вреда. Поэтому он плывет по реке.

Медитация, о которой я говорю, подобна дрейфу, не плаванию. Тебе нужно просто дрейфовать. Когда я предлагаю расслабить тело, я подразумеваю, что ты должен позволить телу дрейфовать. Тогда человек не держит тело никакой хваткой; тогда он не приковывает себя к берегу тела — ты отпускаешь, ты дрейфуешь. Когда я предлагаю отпустить и дыхание, не цепляйся за берег дыхания. Оставь и его, дрейфуй с ним. Тогда куда идет человек? Если ты отпустишь тело, ты будешь двигаться внутрь; если та держишь тело, ты выйдешь наружу.

Как может человек войти в реку, если он держится за берег? Он может только выйти обратно на берег. Если он покидает берег, он попадет прямо в реку. Так и река жизни, поток божественного сознания течет у нас внутри, но мы хватаемся за берег, за берег тела.

Отпусти его. Отпусти и дыхание. Отпусти и мысли. Пусть все берега останутся позади. Куда ты теперь пойдешь? Теперь ты начнешь дрейфовать в потоке, который течет внутри. Человек, который позволяет себе дрейфовать в этом потоке, достигает океана.

Поток внутри подобен реке, и человек, который начинает в нем дрейфовать, достигает океана. Медитация — это своего рода дрейф. Человек, который учится дрейфовать, достигает Божественного. Не плыви; человек, который плывет, заблудится. Человек, который плывет, самое большее, оставит один берег и достигнет другого. Бедный человек после столь долгого плавания, самое большее, станет богатым — что еще? После столь долгого плавания человек, занимающий маленький стул, может быть, начнет сидеть на большом стуле в Дели — что еще произойдет?

Этот берег реки так же ведет тебя к реке, как и тот. Берег Дварки настолько же вне реки, как и берег Дели — никакой разницы нет. Пловец только достигает берега. Но как насчет того, кто дрейфует? Никакой берег не может ему помешать, потому что он позволил себе двигаться с потоком. Его понесет поток. Он обязательно понесет его и принесет к океану. Сама цель в том, чтобы достичь океана — река становится океаном, а индивидуальное сознание — Божественным. Когда капля теряется в океане, в абсолютном смысле жизни, в высшем блаженстве жизни, достигнута верховная красота жизни.

Вот предельное: искусство умирать есть искусство дрейфа. Человек, который готов умереть, никогда не плывет. Он говорит:

— Неси меня куда хочешь. Я готов!

Все, о чем я говорил эти три дня, сводится к этому. Некоторые друзья, однако, считают, что я отвечал на вопросы. Они снова и снова пишут: «Пожалуйста, скажи что-нибудь от себя. Ты просто отвечаешь на вопросы» — как будто на вопросы отвечал кто-то другой!

Проблема в том, что вешалка стала важнее одежды, которая на ней висит. Они хотят сказать: «Покажи нам одежду. Зачем ты беспокоишься о том, чтобы вешать ее на вешалку?» Но в любом случае, что я вешаю на вешалку? Что бы я ни хотел сказать, я повешу это на вешалку ваших вопросов. Именно таковы наши умы.

Я слышал:

Был один цирк. Каждый день владелец цирка давал обезьянам утром четыре банана и вечером три. Однажды утром случилось так, что на рынке оказалось недостаточно бананов, и он дал им три банана. Обезьяны вышли на забастовку. Они сказали:

— Это невозможно, мы хотим четыре банана по утрам.

— Я дам вам четыре банана вечером, — сказал владелец, — а сейчас возьмите три.

— Этого никогда не случалось раньше, — настаивали обезьяны. — Утром мы всегда получали четыре банана. Мы хотим четыре банана сейчас!

— В своем ли вы уме? — спросил владелец. — Вы все равно получите семь бананов.

Обезьяны настаивали.

— Нас не заботит твоя арифметика. Все, что нас заботит, — это получать четыре банана каждое утро. Мы хотим четыре банана сейчас!

Друзья продолжают и продолжают писать мне: «Пожалуйста, скажи что-нибудь от себя. Не отвечай на вопросы». Конечно, я буду говорить, но вопрос в том, о чем мне говорить? Вопросы просто служат вешалками; все, что я хочу сказать, я вешаю на вешалки. Говорю ли я или отвечаю на вопросы, какая разница? Кто будет отвечать?

Кто будет говорить? Но они чувствуют, что я должен говорить от себя, потому что каждое утро они получали четыре банана.

На каждом медитационном лагере обычно было четыре дискурса и четыре лекции, посвященные вопросам и ответам. На этот раз случилось так, что все лекции посвящены вопросам и ответам. Но это ничего не меняет. Имейте в виду арифметику семи бананов. Сложите их. Не нужно считать их один за другим, что утром четыре, а вечером три, или наоборот. Я дал вам все семь бананов. Если вы сбились со счета, то могли упустить это из виду. Вот почему в конце я сказал, что бананов семь. Я сказал все, что хотел сказать.