Глава пятая. БУДНИ ПИГМЕЕВ.

Во время всех моих путешествий по Африке я гостил у пигмеев бамбути, живущих в лесу Итури. Из других африканских племен только масаи Восточной Африки интересовали меня так же сильно. Но с ними я провел гораздо меньше времени, чем с пигмеями, у которых каждый раз подолгу гостил. Жизнь бамбути так сливается с жизнью природы, что даже три долгих визита не смогли полностью удовлетворить мое любопытство.

Ни один пришелец из окружающего мира не в состоянии, проникнув в глубь Итури, вести образ жизни пигмеев — охотиться с полуметровыми луками и тонкими копьями на слонов и безошибочно ориентироваться во враждебном человеку хаосе джунглей. Пигмеи питаются кореньями, которых наши желудки не смогли бы переварить, пьют сырую воду, попробовав которую мы бы получили смертельно опасную болезнь, и с удовольствием едят все живое, попадающееся в лесу, — от гусениц и личинок муравьев до летучих мышей и змей.

Кто, кроме пигмея, может горстями загребать мед прямо из лесного улья, и при этом так, чтобы грабителя ни разу не ужалили разъяренные пчелы? Кто, кроме бамбути, ест мясо окапи и носит пояс из шкуры этого животного, так редко встречающегося, что всего пятьдесят лет назад в цивилизованном мире не верили в его существование и рассказы африканцев о нем считали баснями?

Если вы крепко сложены, обладаете железным здоровьем, стальным желудком и захватите с собой достаточное количество съестных припасов, вы сможете некоторое время жить с пигмеями, пользуясь их покровительством, но вы никогда не сможете жить подобно им.

Но беседа с пигмеями порой доставляет путешественнику горькое разочарование. Отвечая на вопросы, пигмеи нередко говорят то, что хочется услышать спрашивающему. Они делают это не из желания обмануть, а ради удовольствия собеседника. Так, натуралисту, стремящемуся открыть неизвестный науке вид животных, дружелюбно настроенные пигмеи рассказывают о фантастических зверях. Поэтому неудивительно, что окапи, которого пигмеи описывали как помесь жирафа и зебры, долгое время считали вымыслом, предназначенным доставлять радость белым гостям! Затем оказалось, что окапи действительно существует и описание его, данное пигмеями, исключительно точно. Очевидно, одни рассказы пигмеев вымышленны, другие правдивы. Нужно лишь уметь определить, где реальность, а где фантазия. Во всяком случае, о пигмеях, как и о других людях, лучше судить по их делам, чем по их словам.

Но для этого требуется время. Когда пигмеи знают, что за ними наблюдают, они не могут вести себя непринужденно, даже получив в подарок соль и пальмовое масло. Вы тоже будете чувствовать себя не в своей тарелке под изучающим взглядом марсианина, даже если он выложит перед вами кучу десятидолларовых бумажек. Но через некоторое время вы привыкнете к его присутствию и вернетесь к вашему обычному образу жизни, и тогда марсианин, если он не лишен наблюдательности, сумеет увидеть достаточно, чтобы, вернувшись на Марс, написать о вас книгу.

Пожив с пигмеями, я узнал о них больше, чем марсианин смог бы узнать обо мне.

Очень скоро различие между нами, на первый взгляд такое значительное, из-за которого бамбути вначале казались мне столь далекими, поблекло. Ведь мы отличались только особенностями поведения, определяемыми окружающей средой.

Внутренний мир пигмея, в сущности, такой же, как и мой. Он испытывает те же чувства, что и я, хотя иногда и по другим причинам. Мы оба испытываем страх. Он боится молний и крика совы, а я нет. Зато я боюсь слонов и боюсь заблудиться в лесу, а он нет.

Мы оба желаем удачной охоты, хотя преследуем различные цели. Его охватывает гнев, когда крадут антилопу из капкана, а я злюсь, когда кто-нибудь у меня за спиной перехватывает часть моей клиентуры. Мы оба не хотим умирать, хотя он считает виновниками смерти его близких невидимых злых духов, а я — невидимых вирусов или микробов. Мы оба любим своих жен, хвастаемся ими и ругаемся с ними, причем выражаем свои чувства почти одинаково. У пигмея обычно одна жена, но до женитьбы он ухаживает за разными девушками, так же как и наши парни. И я и бамбути любим музыку и танцы, но он ухитряется уделять им гораздо больше времени, чем я.

Вы можете сказать, что никогда не поймете того, кто добровольно мажет себя слоновым навозом. Но пигмеи делают это, чтобы их не почуял слон, когда они подкрадываются к нему. Цивилизованные же люди нередко тоже не брезгуют ничем ради наживы.

Может быть, я не могу смотреть на вещи глазами пигмеев и обонять запахи так же, как они. Например, не могу видеть в летучей мыши пищу или, почувствовав запах начавшей разлагаться от тропической жары туши убитого слона, радостно спешить на место пира. «Я ем мясо, а не запах, бвана», — объяснил мне как-то бамбути. Но я, так же как и он, чувствую голод, и это чувство определяет мои действия не в меньшей мере, чем его.

Сущность и моя и пигмея выражается в чувствах, и они — мост взаимопонимания, общепонятный язык. Чувства выражаются в обрядах и обычаях — своего рода их «одеянии», обусловленном окружающей средой и историей. Обычаи пигмеев, как и их одежда, прекрасно приспособлены к жизни в тропическом лесу, и когда я понял это, понял эмоции, скрывающиеся под этими обычаями, я почувствовал себя в Итури как дома. Мне казалось, я в гостях у друзей, которые, оставаясь сами собой, именно поэтому бесконечно интересны для меня. Мне довелось увидеть точную копию образа жизни наших предков. Ведь они отличались от бамбути лишь ростом, цветом кожи, у них было другое оружие и «ассортимент» кореньев и животных, служивших им пищей. Все это детали, не изменяющие общей картины.

Во время второго и третьего путешествий мне предстояло не только понять пигмеев, но и передать понятое в цветном фильме, предназначенном для цивилизованных зрителей. Снимая фильм о путешествиях, вы стремитесь прежде всего получить цветные уникальные кадры драматических эпизодов. Но в то же время от этих кадров должно веять теплотой и человечностью. Иногда этого легко достичь. Удачные кадры с носорогом или львом, бросающимся на оператора и, следовательно, на зрителей, живописны и драматичны и вызывают страх за оператора — глубоко человечное чувство.

Живя с пигмеями, можно получить массу уникальных и очень интересных кадров, но большей частью они будут столь своеобразными, что вряд ли тронут американского или европейского зрителя. Конечно, нетрудно изобразить пигмеев полуживотными или осмеять их, но ни то, ни другое не будет ни честным, ни правдивым.

Я путешествовал не ради развлечения и острых ощущений. Я хотел своими фильмами расширить кругозор зрителей и научить их лучше и глубже понимать как людей, так и животных. Подчиняясь требованиям Голливуда, я вводил в фильмы щекочущие нервы драматические «киногеничные» кадры. Пытаясь передать то, что искал сам, я старался помочь зрителю лучше понять жизнь мира, на первый взгляд очень далекого и чуждого.

Во время второго путешествия мне удалось заснять старого седобородого пигмея, произносившего монолог. Он просто стоял и говорил, обращаясь к группе пигмеев и к нам, а переводчик переводил мне речь старика. Но в этом не было необходимости: выразительная мимика и жесты пигмея блестяще иллюстрировали его горячую критику — кого-то или чего-то. Он был по горло сыт чем-то, он негодовал, он отказывался верить, что такая дрянь может существовать на свете. Предмет его критики был столь плохим, что вызывал смех, — и оратор смеялся. Он фыркал со смеху под полное одобрение аудитории. Он говорил без перерыва минут пять, не обращая внимания на жужжащий киноаппарат, и чувства, которые он выражал, поняли бы жители любой страны земного шара. Любой человек, взглянув на снимок оратора, понял бы, какие чувства его обуревают, чего я и добивался.

Старый пигмей говорил о своей жене. Она придиралась к нему, она ленилась, она не умела готовить пищу, она не имела ни малейшего представления о том, как воспитывать детей. Женщины?! Фу! Но, изливая свое негодование, пигмей внимательно смотрел по сторонам, следя, чтобы жена не услышала его речь. Иногда он на секунду замолкал, оглядывался и, убедившись в своей безопасности, продолжал филиппику.

Монтируя фильм, мы сначала никак не могли решить, куда же включить этот чудесный эпизод. У нас не было кадров, от которых естественно можно было бы перейти к пигмею, обличающему свою жену. Но потом, глядя на выражение лица пигмея и его жестикуляцию, мы поняли: он больше всего увлечен самим процессом критики. И мы решили подменить предмет его критики и отнести его речь к танцу, исполнявшемуся юношами рода. Мы демонстрировали танец, затем старого пигмея с его неодобрительными гримасами, затем опять танец и смонтировали кадры так, что когда пигмей оглядывался, желая проверить, не слышит ли его слов жена, зрителю казалось, будто он смотрит на танец. Потом пигмей снова поворачивался к зрителям и продолжал свои неодобрительные комментарии: они воображают, что знают, как надо танцевать? Фу!

Я думаю, никто из видевших «Великолепие первобытного» никогда не забудет старого критика танцев. Хотя мы и совершили подстановку, я не считаю, что мы обманули зрителей. Мы хотели показать пигмея, выражающего чувства, понятные любому человеку.

В фильме старик критикует танец охотников на слонов — самый интересный из танцев пигмеев. За день до этого охотники убили слона (о самой охоте я расскажу ниже) и принесли в деревню много мяса.

Женщины занялись приготовлением жаркого с приправой из различных кореньев и трав, а мужчины и дети окружили их и, наблюдая, как они хлопочут, весело переговаривались в предвкушении пиршества. Но вот мясо готово и разложено на большие листья. Мгновенно наступила полная тишина.

Я с ужасом смотрел, как огромные куски быстро исчезали в желудках пигмеев. Мне пришлось достаточно заниматься стряпней во время путешествий, я могу довольно точно определить на глаз вес мяса, и я уверен, что мужчины съели на этом пиру по семь-восемь футов слонового мяса, а женщины и дети лишь немногим меньше. Кожа на их животах туго натянулась, казалось, она готова лопнуть, и я понял, почему у пигмеев такие отвислые животы.

Когда пигмеи добудут мясо, они наедаются до отвала. Из-за тропической жары они не могут сохранять мясо про запас, и порой им приходится подолгу голодать.

Закончив пир, пигмеи пришли в очень хорошее настроение, но обильная трапеза сделала свое дело, и они один за другим ложились на спину и засыпали. Этой ночью танцев не было, а на следующее утро мы не слышали ни одной перебранки. И никто не пошел на охоту. Они отдыхали, дремали или разговаривали о вчерашнем пире.

Но к полудню пигмеи мало-помалу раскачались, и, так как хорошее настроение не покидало их, начались танцы. Танец должен был воспроизвести охоту на слона.

Мне посчастливилось — солнце стояло в зените, и освещение было превосходное. В глубине леса я не смог бы ничего заснять, ибо там царит постоянный сумрак, но поляну, где находился лагерь пигмеев, два или три часа в день освещали солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь небольшую «дыру» в густом пологе листвы. Это напоминало съемки на дне глубокого колодца, и я старался использовать каждый светлый час. Но нередко ничего «киногеничного» в эти часы не происходило. Поэтому можете представить себе мою радость, когда для танца охотников на слонов все необходимое соединилось, подобно тому как отдельные куски конструкторской головоломки соединяются умелой рукой. Полученные мною на этот раз снимки — одни из лучших в моей коллекции.

У меня было достаточно времени для подготовки, потому что пигмеи сначала соорудили модель слона. Любопытно было смотреть, как они делали это. Их «слон» был не выше, чем они сами. Две палки, воткнутые в землю, заменяли ноги «слона», большое бревно между ними — его туловище. Зато хвост приделали настоящий — он принадлежал слону, убитому накануне, и был великоват для бревна и двух палок. Но пигмеев это не смущало, ибо хвост слона имеет для них особое значение.

После убийства слона предводитель охотников всегда спешит, пока к туше кто-нибудь не прикоснулся, отрезать хвост, который затем забрасывает в чащу. Сначала я думал, что это подарок лесным духам, так как знал обычай пигмеев всегда уделять им часть своей добычи. Но позже мне рассказали о вредном магическом действии слонового хвоста: если какая-нибудь пигмейка увидит его, она станет бесплодной. Тем не менее у модели был настоящий слоновый хвост. Оказывается, для пигмеек опасно лишь лицезрение хвоста только что убитого слона.

Большие зеленые листья, прикрепленные к одному концу бревна, заменяли «слону» уши, а изогнутый стебель банана — хобот. Соорудив «слона» в центре поляны, охотники отошли к ее краю. Они вооружились тонкими прямыми копьями из твердой древесины с заостренными железными наконечниками, отшлифованными до блеска «точильными» гладкими камнями. Голову каждого охотника украшало перо попугая, прикрепленное к коротким волосам камедной смолой, или убор из перьев и цветов.

Глухо, в очень медленном темпе зазвучали барабаны. Сначала я даже не мог уловить никакого ритма, а просто слышал редкие приглушенные звуки. Но когда из лесу появились пять охотников во главе с Эдодо, я понял, как прекрасно эта музыка гармонирует со сценой, изображающей крадущихся охотников.

Охотники шли так, как обычно идут в лесу пигмеи, — бесшумно и скрытно. Вот вы смотрите на спокойную и непроницаемую стену из стволов, лиан и листьев. В следующий миг вы видите пигмея, стоящего у этой стены, все такой же неподвижной и сплошной. Пигмей мгновенно проник сквозь нее, не потревожив, как вам кажется, ни одного листа.

«Артисты» двигались осторожно, внимательно прислушиваясь и вглядываясь вперед, и казалось, они уже долго идут перед нашими глазами, хотя они сделали всего несколько шагов. Знаками они поддерживали связь. Затем Эдодо издал два звука, похожие на крик птицы, и все остальные охотники повернулись к нему. Они потеряли след слона и разошлись в разные стороны, осматривая землю и все время «переговариваясь» знаками. Эдодо первым нашел след, показал его остальным, и они возобновили преследование с Эдодо во главе.

Игра пигмеев была не менее выразительной, чем наших лучших актеров немого кино. Они играли настолько правдиво и убедительно, что зрителям невольно передавались их волнение и чувства. Каждый мускул «актеров» участвовал в игре. Их глаза, казалось, буравили воздух в поисках слона или опускались вниз и обследовали каждый миллиметр почвы. Лица их выражали волнение, скрытое желание увидеть слона и в то же время железное самообладание и крайнюю осторожность.

При виде свежего следа на их лицах промелькнули улыбки, выдававшие сдерживаемую радость, и пигмеи двинулись дальше. Барабаны забили быстрее: охотники уже не искали след, а быстро шли вперед.

Пригнувшись с копьями наперевес, охотники прокрались на поляну, сделали полкруга влево, затем вправо, показывая, что они прошли много миль по следу. Когда они направились к центру поляны, где стоял «слон», барабаны застучали чуть быстрее, и я почувствовал, как чаще забилось мое сердце.

Внезапно всех как будто пронзило электрическим током, я вздрогнул и чуть было не перестал крутить ручку аппарата. Барабаны громыхнули «бум», Эдодо резко выпрямился, махнул рукой товарищам и со страхом и ликованием вперил взор в чучело слона, которое в этот момент всем присутствующим казалось настоящим, живым гигантом, спокойно жующим листья и не замечающим маленьких врагов. Охотники замерли и несколько секунд, показавшихся мне бесконечно долгими, смотрели через плечо Эдодо на слона. Затем охотники отошли на семь или восемь шагов и стали взволнованно обсуждать план атаки. Барабаны звучали мягко, но в быстром темпе.

Охотники сгрудились, теснее наклонились друг к другу и оживленно переговаривались, жестикулируя и время от времени бросая взгляды на слона. Затем они растянулись полукругом и стали приближаться к слону с тыла. Эдодо, их предводитель, должен был первым поразить слона копьем, как это и полагалось на настоящей охоте.

Пигмеи убивают слона по-разному. Иногда они перерезают сухожилия задних ног гиганта, но чаще распарывают копьями его живот. Предводитель охотников, обмазанный слоновым навозом, подползает вплотную к животному сзади, с подветренной стороны, вскакивает на ноги, погружает копье в мягкий живот слона, вытаскивает его и убегает. Слон, затрубив от боли, бросается в погоню за обидчиком, но в этот момент сбоку к нему подбегает другой охотник и ранит его копьем. Слон поворачивается к новому врагу, но с другой стороны на него нападает третий, и так продолжается до тех пор, пока живот слона не окажется распоротым.

Гигант спасается от мучителей бегством и уходит в чащу. От ходьбы его внутренности вываливаются через разрезы в стенке живота, слон нечаянно наступает на свои кишки и так «потрошит» себя, пока, обессилев, не падает на землю. Пигмеи, дождавшись этого момента, приканчивают слона копьями.

Это драматическое событие и изображали охотники. Эдодо подкрался сзади к слону, но вдруг его глаза расширились от страха, как будто слон стал поворачиваться, и он стремглав бросился к лесу. Потом он опять начал осторожно, танцующими шагами приближаться к слону. Каждая черточка лица Эдодо и каждый мускул его тела красноречиво говорили о его волнении и опасностях, поджидающих его. И барабаны звучали в унисон с его движениями: громче и быстрее при наступлении, глуше и медленнее при отступлении.

Три раза Эдодо подкрадывался к слону и три раза убегал прочь. На четвертый раз он решился и бросился в атаку. С воинственным кличем он обеими руками погрузил копье в живот слона, выдернул его и бросился к лесу, а второй охотник в это время подкрадывался к слону справа. Один за другим охотники поражали копьями неподвижное чучело, пока зрителям не начало казаться, что оно извивается и поворачивается из стороны в сторону. Барабаны звучали громко, в предельно быстром темпе. Зрители кричали, приветствовали смелых охотников и смеялись.

Затем охотники, изобразив преследование раненого слона, бросились на него, яростно обрушили копья на чучело и опрокинули его. Барабаны громыхнули «бум», и все пигмеи разразились радостными криками. Охотники исполнили вокруг поверженного чучела победный танец. Сначала к ним присоединилось несколько мальчишек, а через пять минут под аккомпанемент барабанов плясали уже все зрители — энергично и весело. Плясали пигмеи не очень организованно и не очень красиво, но зато так самозабвенно, что я с восхищением наблюдал за ними.

Я выключил аппараты. Мы снимали танец охотников за слонами двумя аппаратами при прекрасном освещении. Хотя люди, монтировавшие «Великолепие первобытного», сильно сократили эту сцену, она остается одной из лучших в фильме. Я навсегда запомнил этот танец — самый драматичный и выразительный из всех, которые я видел в Африке. Если бы эти охотники и барабанщики совершили турне по США, они вызвали бы настоящую сенсацию. Сами того не ведая, пигмеи исполнили балетное представление в форме, наиболее понятной всем народам мира, и несомненно эти маленькие артисты пользовались бы большим успехом в любой стране.

День, когда пигмеи исполняли танец охотников за слонами, — один из самых удачных за время моих путешествий по Африке. Каждому удачному дню предшествовали недели терпеливого ожидания, длительных переходов, обсуждений и изучения. И почти каждый день я узнавал что-то новое, хотя с точки зрения Голливуда большая часть времени пропала даром. Я жил с пигмеями в их деревнях, чтобы дать им время привыкнуть ко мне, и наблюдал за их жизнью, слушал рассказы об охоте, о злых духах, о больших праздниках. Так я узнал, какие сцены наиболее заслуживают съемки, а без этого нельзя начинать работу.

В 1946 году мои успехи превзошли все ожидания. Для участия в съемке собралось, вероятно, самое многолюдное сборище в истории леса Итури. В этом мне очень помог Билл Динс.

Я встретился с ним в Стэнлевилле, где ждал багаж, без чего не мог начать путешествие по Конго, Уганде, Кении и Танганьике для съемок вагения, мангбеггу, ватусси, пигмеев и других племен, а также животного мира Африки.

Тем временем Арманд Денис снимал в других районах Африки. Вместе мы проехали много миль и засняли более чем достаточно эпизодов для монтажа фильма «Великолепие первобытного».

Билл Динс очень любил пигмеев и с радостью помогал каждому, кто относился к ним с симпатией. Он прекрасно знал жизнь обитателей Итури и дал мне много ценных советов, на что именно следует обратить особое внимание. Более того, он попросил знакомых ему пигмейских старшин собрать их сородичей в одном месте. «Их будет не меньше сотни, — сказал он мне, — поэтому захватите побольше пальмового масла, соли, сушеной рыбы и т. п.».

Я не застал Билла в его штаб-квартире в Бунин — он уехал в Ируму, но все мое «снаряжение» ожидало меня здесь, уже погруженное в однотонный автомобиль Динса. Мы последовали за Биллом, пересекли по понтонному мосту реку Итури, затем проехали километров десять по узкой лесной дороге и нашли Билла.

Из его лагеря мы пошли дальше пешком сквозь густую чащу. Иногда нам встречались расчищенные от подлеска участки, и над нами висел только полог верхних ветвей деревьев высотой до двухсот футов. Мы продвигались вперед медленно, потому что с нами шло около тридцати пигмеев с женами, несшими наши припасы и подарки. Трудно поверить, сколько могут нести крошечные, хрупкие на вид пигмейки. Лямки из лиан они надевают на лоб, как это делают индейцы-носильщики и все другие первобытные народы на земле. И к бедру почти каждой женщины был привязан ребенок, мерно покачивавшийся в такт шагов матери и глядевший широко открытыми глазами на окружающий его мир или дремавший.

Примерно после часа ходьбы мы вышли на небольшую площадку, где стояло десять или одиннадцать ульеобразных хижин. Очевидно, жители покинули этот лагерь — не было видно ни души, и всюду царил беспорядок.

Когда дичи вокруг становится меньше или когда около лагеря скапливается много гниющих отбросов, пигмеи покидают его и уходят на новое место. Постройка новой хижины занимает всего около часа, а домашней утвари у них так мало, что им нетрудно справить новоселье.

Поселение пигмеев в лесу нельзя назвать деревней в полном смысле этого слова, потому что оно временное и в нем живут лишь близкие родственники. Это семейные или скорее родовые поселения. Такие небольшие сообщества не нуждаются в вождях, и у пигмеев их нет. Часто один из охотников, самый умелый и добычливый, пользуется особым уважением, но не правами, как в некоторых других африканских племенах.

В следующем поселении, в нескольких милях от первого, живет другая семья. Семья А может иметь кровные связи с семьей Б, но они живут отдельно и охотятся в разных местах, обычно стараясь не мешать друг другу. Хотя эти семьи не составляют сообщества, подобного племени, между ними существуют определенные связи: девушки одной семьи выходят замуж за юношей соседней и т. п.

Пигмеи соседних поселений никогда не затевают серьезных ссор из-за охотничьих угодий. Каждое «племя» имеет в своем «владении» определенную территорию, где его члены живут, кочуют и охотятся. Милях в пятидесяти расположены уже земли другого «племени». Если члены соседнего «племени» нарушают границу, это приводит к столкновениям. Но представители каждого «племени» обычно строго придерживаются своей территории, и междоусобных войн у пигмеев не бывает, хотя в семьях иногда происходят поединки и даже вспыхивают распри.

На границах нет никаких условных знаков, но все пигмеи хорошо знают, где проходят эти условные линии. Более того, вам никогда не удастся уговорить пигмея, даже за щедрое вознаграждение, нарушить невидимую границу. Они говорят при этом не только о врагах, но и о злых духах и чудовищных зверях, населяющих незнакомую им часть леса.

Поэтому вы не сможете исследовать весь лес Итури. Вы не сможете переходить из владений одного «племени» на территорию следующего, как делали многие путешественники, впервые исследовавшие другие районы Африки. Если вы отправитесь в путешествие по Итури с какого-либо края леса, проводники-пигмеи будут сопровождать вас только до границы владений их «племени».

Вы окажетесь в непроходимой чаще в сердце экваториального леса, а ваши проводники откажутся сделать хоть шаг вперед, по ту сторону запретной линии. Если же вы пойдете сами, то нигде не увидите других пигмеев, готовых вести вас дальше. Район ваших исследований будет очерчен границами владений «племени» ваших проводников.

К счастью, территория, где живет одно «племя», обычно занимает тысячи квадратных миль, и если вы исследуете их, то узнаете о пигмеях и их жизни все, что вы хотели. И между «племенами» нет существенных различий. Во время каждого из моих трех путешествий я попадал к новому «племени», жил с тремя различными семейными группами, но я не могу сказать, чем они отличаются одна от другой.

По пути к месту съемок мы встретили еще два поселения, казавшихся покинутыми. Но, вероятно, в одном из них еще жили люди, хотя мы никого не заметили. Я увидел глиняные кувшины около очагов, где, по-моему, только что горел огонь, и спросил наших провожатых, не их ли это лагерь. Они ответили «нет» и не захотели продолжать разговор на эту тему. Возможно, обитатели хижин следили за нами из зарослей, а когда мы скрылись из виду, они вернулись в свои жилища.

После долгих часов, проведенных в сумраке леса, я наконец увидел впереди просвет среди деревьев. Поселения, мимо которых мы прошли, располагались на таких небольших полянках, что и на них до земли доходили лишь слабые отблески солнечных лучей, терявшихся в ветвях деревьев. Но на этот раз, выбравшись из чащи, мы, жмурясь и мигая от яркого света, оказались на такой большой поляне, которую я никак не ожидал найти в сердце Итури. На поляне стояли лишь отдельные высокие деревья, а ее диаметр был не менее двухсот футов. Я довольно ухмыльнулся и нежно поглядел на свой аппарат. Теперь он сможет полностью проявить свои способности.

Я провел на этой поляне много дней среди пигмеев, совершив за это время только одну поездку, чтобы пополнить припасы и немного отдохнуть от клаустрофобии[10], вызванной у меня густым тропическим лесом. Свою палатку я поставил у кромки леса. Здесь уже стояло около двадцати хижин, и сопровождавшие нас семьи пигмеев сразу же приступили к строительству своих жилищ.

Большую часть работ выполняли женщины. Некоторые пигмеи помогали своим женам, другие же только руководили их действиями. Женщины нарезали сочные молодые побеги, длиной каждый футов в восемь, а мужчины тем временем начертили на земле круги, определяющие величину основания хижин. Гибкие прутья были воткнуты толстыми концами в землю по кругу через фут один от другого. В одном месте оставляли отверстие пошире, предназначавшееся для «двери». Затем женщины согнули верхние концы прутьев, переплели их между собой и связали травой и молодыми лианами. Получились куполообразные, довольно прочные каркасы хижин.

Было уже слишком темно для съемок, но я ходил по поляне и намечал объекты для будущей работы. Мое внимание привлек один охотник, видимо считавший себя первоклассным архитектором. Хижину сооружала его жена, он же щедро давал ей советы и указания. Наблюдая за ним, я вдруг понял, что незнание чужого языка иногда нисколько не мешает понимать чувства других людей, особенно когда имеешь дело со столь эмоциональным народом, как пигмеи. Я не знал ни одного слова на его языке и все же точно понимал смысл его поучений.

«Нет, ты неправильно сгибаешь этот прут, нужно сделать вот так», — следовал пояснительный жест, и жена властного охотника выполняла его указание.

«Нет, нет, эти прутья слишком близко один к другому». — И она «переставляла» их.

«Здесь плохо связано. Ночью все развяжется и через дыру в хижину заберется леопард». — И она связывала прутья крепче.

Затем женщина стала обкладывать каркас снизу доверху листьями, подобно тому как у нас кладут дранку, что, по мнению мужа, делала совсем отвратительно. Здесь она оставляла отверстие, там неправильно укладывала листья и вообще работала из рук вон плохо. Не довольствуясь критикой ее работы, пигмей добавил несколько нелестных замечаний о ее «личных достоинствах» как женщины, матери и хозяйки. Она спокойно продолжала свое дело и, по моему мнению, работала очень проворно и хорошо. Но, конечно, наши мнения могли не совпадать, потому что мне не придется спать в этой хижине.

Вдруг пигмей наклонился вперед и отбросил в сторону большой лист, который его жена только что прикрепила в нужном месте. Это оказалось последней каплей. Пигмейка повернулась всем телом к мужу и «взорвалась». Из ее уст полилась огненная лава звуков, пронзительных, вылетавших молниеносно и полных яда. И опять мне не нужно было знать слова, чтобы понять ее.

«Хижина сооружена так же превосходно, как и всегда, а ты ни на что не пригодный лентяй, работаю только я, и работаю прекрасно, хорошо знаю свое дело, а ты только лезешь под руку и мешаешь мне, да что говорить, ты даже охотиться не умеешь!».

Я смог даже точно определить, когда она выкрикнула последнее оскорбление. В это мгновение пигмей съежился как от удара в больное место. Его глаза гневно сверкнули, и он разразился было ответной речью, но пигмейка схватила большую палку и начала размахивать ею перед его носом. Он в замешательстве отшатнулся и взглянул на меня. Тут ему, видимо, стало стыдно, и он удалился, бормоча что-то.

Женщина быстро закончила постройку хижины. Она плотно обложила каркас листьями и сделала это так искусно, что, по-моему, теперь обитатели хижины могли не бояться даже самого сильного ливня. Маленькая «дверь» была такой низкой, что, вероятно, я не смог бы даже проползти в нее на четвереньках, как это делают пигмеи. Позже я узнал, почему входные отверстия в хижинах такие узкие и низкие — иначе в жилище могут забраться злые духи.

Два гладких бревна, заменяющие лежанку, несколько кувшинов или горшков, оружие охотника — лук, стрелы, копье и иногда еще нож — вот и вся утварь пигмея. В хижине прохладно от сырой земли, и на ночь обычно разводят костер. Он же отпугивает хищников, а дым отгоняет насекомых.

В тропическом лесу насекомые постоянно тревожат человека, а леопарды нападают довольно редко. Тем не менее мне рассказывали (хотя и не очевидцы) о нескольких случаях, когда леопард забирался в хижину пигмеев и утаскивал ребенка. Сомневаться в правдивости этих историй нет оснований. Леопард — умное, молчаливое и хитрое животное, а когда голоден или загнан в угол, он способен на отчаянно смелые поступки.

На следующее утро на поляне собралось уже около семидесяти пяти пигмеев. В вечер нашего прибытия я слышал барабанный бой, разносивший весть о появлении в лесу бвана букуба — белого человека с большим количеством подарков. Хижины вновь прибывших заполнили бы поляну, а мне для съемок нужен был большой свободный участок. Поэтому я убедил пришедших пигмеев соорудить свои жилища на соседних полянах или расчистить в лесу новые участки. Хотя они не совсем поняли, зачем мне это нужно, они охотно исполнили мою просьбу.

На третий и четвертый день продолжали прибывать все новые и новые пигмеи. К пятому дню на большой поляне и соседних с ней расположилось в общей сложности около пяти сотен пигмеев — гораздо больше, чем было нужно для съемок, и они даже мешали друг другу. Билл Дине, обещавший собрать сотню пигмеев, был удивлен их многочисленностью и даже сделал примерный подсчет.

Хотя пигмеев собралось слишком много и не все могли участвовать в съемках, я решил никого не разочаровывать. Ведь некоторые из них прошли не один десяток миль сквозь чащу, чтобы помочь мне и получить за это подарки. Каждое утро я наделял ими вновь прибывающих. Это доставило мне несколько хороших кадров, но также сделало необходимой поездку для пополнения моих запасов.

Когда пигмеи выстраивались в очередь для получения подарков, они никогда не ссорились, не толкали друг друга и не ругались. Они вели себя спокойно, дисциплинированно и добродушно, соседи по очереди дружелюбно переговаривались, широко улыбаясь и причмокивая губами. Чтобы заснять эту сцену, я высыпал мешок соли на листья и наделял каждого пригоршней соли. Получив соль, пигмей немедленно отправлял ее в рот.

Хотя я старался уравнять порции, это не всегда удавалось, и иногда кто-нибудь получал значительно меньше соседа, но ни один «пострадавший» не жаловался. Пальмовое масло хранилось в больших пятигаллонных банках, и пигмеи сделали для него «пакетики» из больших листьев, которые они держали, сложив ладони лодочкой.

Большинство тут же выпивало масло и облизывало листья. Некоторые женщины переливали масло в глиняные горшки. Травы и зелень, приготовленные на этом масле, — одно из любимейших кушаний лесных жителей. Соль необходима всякому живому существу, а пальмовое масло очень богато витаминами, и организм пигмеев требовал именно этого, а их вкусы правильно отражали не только их желание, но и потребность.

При распределении подарков пигмеи держались с таким достоинством и спокойствием, что я невольно вспомнил об эпизоде из моего первого путешествия. Тогда у меня были соль и масло, но лишь несколько сигарет. Лесные жители любят курить, и, узнав об этом, я отдал им весь свой запас — одну неполную пачку. Каждый счастливец, получивший сигарету, ломал ее пополам и делился с соседом. Это делалось просто, как нечто само собой разумеющееся, ибо вся жизнь пигмеев подчиняется закону: все, добытое членом семьи, делится на всех.

Кроме подарков, розданных вначале всем пятистам пигмеям, активные «актеры» получили посбо, вернее, небольшую часть его. Посбо в Итури называется недельный паек проводников, носильщиков и вообще «постоянных» рабочих. Время от времени я «награждал» их солью и бананами, но этим и исчерпывалось «жалованье».

Пигмеи жили в привычной обстановке — в лесу и продолжали охотиться, собирать ягоды, коренья и зеленые листья, напоминающие по виду салат. Окончательный расчет, или матабиши, состоялся перед моим отъездом из Итури. Я не стал расплачиваться с каждым пигмеем, а дал каждой семье определенное количество сушеной рыбы, орехов и соли. Те, кто танцевал или «играл» в каких-либо других сценах перед аппаратами, получили больше.

Во время моего пребывания в Итури часто шли дожди, но, к счастью, обычно по ночам. Все же много дней пропало зря: небо было сплошь задернуто облаками, и я бесцельно бродил по лагерю или сидел в палатке и молился, чтобы оно стало чистым и голубым, а на поляне серый сумрак уступил место яркому дневному свету. Даже когда дождя не было, с листьев и ветвей, пропитавшихся влагой, почти постоянно капало. А с первыми лучами солнца, пробившимися сквозь облака, над поляной повисали клубы тумана. Линзы аппаратов запотевали, а одежда, обувь, постель и даже наши души постоянно оставались мокрыми.

Днем на мне скоплялось гораздо больше влаги, чем на обнаженных пигмеях, а ночью в насквозь промокшей пижаме я почти завидовал голым пигмеям, спавшим на двух гладких бревнах. Ночной костер наполнил хижину пигмея дымом, которым я, вероятно, задохнулся бы, но зато огонь немного подсушивал ее, а дым выгонял из хижины почти всех кровопийцев-насекомых.

Несмотря на все трудности, мы сумели заснять много эпизодов из повседневной жизни пигмеев и несколько особенно волнующих сцен, специально «разыгранных» для съемки. Мы засняли, как пигмеи строят хижины, как женщины с детьми, привязанными к их бедрам, собирают дрова, съедобные травы и коренья.

Матери никогда не кладут младенцев на землю даже на несколько секунд — в тропическом лесу слишком много любителей таких лакомых кусочков. Привязав к бедру одного младенца, женщина может выполнять любую работу — строить хижину, готовить пищу, собирать растения, ухаживать за садом «покровителя» — банту. Но если каждое ее бедро будет занято, это очень сильно стеснит ее движения.

Пигмейки никогда не едят крошечные «двойные» бананы величиной с человеческий палец. По поверью, от этого родятся близнецы, а большим несчастьем считается только бесплодие. Пигмейка не может растить сразу двоих младенцев, и поэтому в древности одного из близнецов убивали и хоронили под полом хижины, в которой он был рожден, или же клали в кувшин и относили в лес, где трупик становился добычей зверей.

Я заснял, как делают одежду из коры. Для приготовления «ткани» используется кора шести различных видов деревьев и девяти лиан. Выбор зависит от того, какие деревья растут по соседству и на каком из них кора в лучшем состоянии. Ее сдирают длинными полосами, мочат в воде и расплющивают на большом плоском камне, ударяя сверху камнями поменьше. Но действовать нужно осторожно, чтобы не продырявить кору, чтобы кусок был одинаковой толщины. В результате получаются широкие куски мягкой и прочной темно-коричневой «ткани», похожей на фетр. Многие пигмеи красят ее в тускло-пурпурный цвет, прокипятив с какими-то ягодами и кореньями.

Мужчины носят одежду из коры наподобие накидки, перетянув ее на груди «восьмеркой» лианами, пропустив между ногами и прикрепив нижний конец к спине. Когда кусок коры достаточно велик, такое одеяние сильно напоминает женские спортивные шаровары старого фасона. Одеяние женщин короче и нередко состоит из больших листьев, прикрепленных лианами спереди и сзади.

Однажды я пошел с женщинами в лес за пищей и увидел, как они выбирают себе «одежду». Заметив особенно большие и красивые листья, одна из женщин сорвала их, выбросила «износившиеся» и прикрепила на их место свежие. Другие последовали ее примеру, а некоторые, не довольствуясь такой «обновкой», заткнули за набедренную повязку маленькие красные цветы.

Одна из лиан, кора которой используется для изготовления одежды, по-английски называется «решетчатое фиговое дерево». Это могучий и грозный паразит. Он обвивает железное дерево, древесина которого самая твердая на земле, и взбирается вверх по его стволу. Лиана год от году лезет все выше и выше, становится все толще и толще, в конце концов она делается такой же толстой, как и ствол железного дерева, которое буквально задыхается «в объятиях» лианы. Через несколько лет на этом месте стоит огромное «решетчатое фиговое дерево», могучее и гордое, как будто оно выросло само.

Позже я увидел, как дети пигмеев играют в «лиану». Один ребенок, изображающий железное дерево, стоит в кругу других детей, исполняющих «роль» лиан. Они танцуют вокруг него, напевая и постепенно суживая круг. «Железное дерево» поет в ответ и пытается разорвать кольцо, остальные не дают ему сделать это. Мне никогда не удавалось увидеть, чем кончается игра и кто же побеждает в ней. По-моему, пигмеям вообще не нужна победа в игре, ибо внутри семей нет вражды и соперничества.

Снимая в Итури, я узнал, какие пигмеи замечательные артисты. Они прежде всего наслаждаются самим процессом игры и не пытаются, подобно нашим любителям, бить на эффект, превзойти друг друга или позировать перед аппаратом с самовлюбленным видом. Они действительно играют.

Я был уверен, что до них не дойдет смысл съемки и суть процесса фотографирования. «Фотографирование» — для большинства пигмеев понятие, лишенное какого-либо реального содержания. Пигмеи незнакомы с зеркалом и никогда не видят собственного изображения.

Сначала я боялся, что пигмеи не поймут моих целей, так как они незнакомы с театром, но они живо откликнулись на мое предложение сыграть несколько сцен. Самым трудным было повторить сцену моего прибытия в их страну. Для ее исполнения я отобрал примерно пятнадцать охотников с копьями, луками и стрелами и отправился с ними для съемок на берег Итури в то место, где она сравнительно широка. Специально для этой сцены мы раздобыли два каноэ.

Я плыл в одном из них с несколькими гребцами банту, а мой оператор в это время дрейфовал на плоту и снимал оттуда берег и приближающуюся к нему лодку. В плотной стене листвы мелькнуло чье-то лицо, исчезло и затем появилось еще раз. Вот пигмеи собрались и уселись в двадцати футах от берега, а затем выбежали вперед, охваченные любопытством и горя желанием рассмотреть чужестранца, приближающегося в каноэ. Один из них прямо перед объективом аппарата оборачивается назад, как бы для того, чтобы знаками поторопить остальных. При этом он ни разу не взглянул на аппарат или оператора, что лишило бы кадры правдоподобия.

Мы засняли целое «действие». Показали, как один из пигмеев дружелюбно протягивает мне руку и помогает выбраться на берег, засняли чащу Итури, реку, крупным планом пигмеев, пробирающихся среди стволов. Но все это выглядело бы как плохая подделка, если бы не прекрасная игра пигмеев.

Однажды Билл Динс перевел мне разговор стариков, вернее, смутные предания, сохранившиеся в их памяти, о межплеменных войнах в старое время. Я спросил пигмеев, не могут ли они изобразить бой между двумя враждующими родами, заканчивающийся поражением одного из них. Они охотно согласились и начали обсуждать между собой, как лучше «представить» войну.

Ради съемок сцену решили разыграть на поляне, а не в лесу. Тут же отобрали «актеров». Один старик, которому, вероятно, уже давно перевалило за семьдесят, жестоко страдающий от ревматизма, особенно настаивал, чтобы его включили в число «артистов», так как, по его утверждению, в юности ему пришлось не раз участвовать в подобных схватках. На следующий день старый воин с таким увлечением исполнял свою роль, что, казалось, он избавился от груза лет и своей болезни в эти часы битвы и торжества над врагом, часы мужества и славы. На поле «боя» он ни в чем не уступал молодым воинам и проявил не меньшее проворство.

Пигмеи играли с таким мастерством, что я даже испугался. И было отчего. Если бы вы видели выражение их лиц перед началом «боя», то были бы уверены, что это смертельные враги и ничего не доставит им большего удовольствия, чем убийство соперников. Счастливые, бескорыстные, добродушные лесные люди вдруг превратились в суровых и грозных воинов, готовых не колеблясь пролить кровь врагов.

С устрашающими криками, от которых мороз продирал по коже, они бросались друг на друга, стреляя из луков, и, казалось, целились точно в противника. Но ни один участник «битвы» не был даже оцарапан: все стрелы пролетали точно над головами пигмеев, иногда в нескольких дюймах от них. Я понял в тот день, почему Стэнли считал пигмеев самыми серьезными противниками из всех знакомых ему африканских племен, а арабские работорговцы не осмеливались приближаться к их стране.

Пигмеи блестяще «представляли» для меня любые сцены из их жизни: будь это охота на слонов, постройка хижины или обрядовые танцы. Но если бы я попросил их исполнить что-нибудь незнакомое им, они бы с треском «провалились», поэтому я даже при всем желании не смог бы сотворить никакой «подделки». Я не считаю «подделкой» воспроизведение сцен, действительно происходивших. Это неизбежно при съемках в лесу хотя бы из-за недостатка света. Случившееся в густом темном лесу, где снимать невозможно, приходится «переигрывать» на открытом месте.

Вначале я был вынужден несколько раз откладывать примерно на полчаса начало съемки из-за одного огромного дерева затенявшего поляну. Посоветовавшись с Биллом Динсом, я решил срубить его. Пигмеи оказались худшими лесорубами, чем артистами, хотя мы и снабдили их железными топорами. В конце концов они все же перерубили большую часть ствола. Я определил примерное направление падения дерева и занял с аппаратом удобную для съемок и в то же время безопасную, как мне казалось, позицию.

Двенадцать пигмеев обвязали ствол посередине длинной лианой и, ухватившись за свободный конец лианы, приготовились тянуть подрубленный ствол на себя. Когда он начнет падать под тяжестью собственного веса, они должны были отбежать от предполагаемого места падения. Я был футах в двадцати от него и надеялся заснять дерево падающим почти на объектив аппарата.

Несколько последних ударов топора, мощный рывок за веревку — и дерево начинает клониться. Я прильнул к аппарату и включил его, наблюдая, как ствол гиганта медленно, величественно опускается все ниже и ниже. Внезапно я понял, что собираюсь получить слишком хорошие кадры. Дерево падало прямо на меня, а не почти на меня. Я отшатнулся от аппарата и взглянул вверх. Кто-то закричал пигмеям, чтобы они тянули ствол сильнее к себе, — может быть, направление падения дерева несколько изменится. Но ствол был слишком тяжел, клонился слишком быстро, и ничто уже не могло повлиять на его падение.

Бежать было поздно. Я присел, закрыв голову руками, и успел подумать, что погибаю чертовски глупо. Небольшая ветка хлестнула меня по спине, и… все кончилось. Земля задрожала, трескались ломавшиеся сучья, на мне лежала лишь маленькая ветка. Я взглянул вверх и перевел дух. Небольшое дерево в десятке шагов слева от меня приняло на себя падающего гиганта и отклонило его ствол несколько в сторону — это и спасло меня. Мне очень посчастливилось, ибо везение обычно не балует исследователей.

Я провел много дней в Итури, и большая часть их сливается в моей памяти в один типичный день. Несколько эпизодов я запомнил особенно хорошо — танец охотников на слонов, сооружение висячего моста через реку (об этом я пишу немного ниже), охоту в лесу. Но сейчас мне хочется рассказать об обычном, будничном дне в Итури, таком дне, который я провел на поляне, наблюдая, слушая и снимая, пока было светло, сцены из повседневной жизни пигмеев. Таких дней было большинство.

Утром меня будил громкий голос главного охотника или старшины, объявлявшего «план на день» — кому, где и с каким оружием охотиться, что делать женщинам и т. д. Из хижин появлялись пигмеи, и все вокруг наполнялось их голосами. Обычно уже через несколько минут один или два голоса звучали особенно громко, гневно, выделяясь из общего шума. У какой-то хижины вспыхивала ссора. Раздавались проклятия и звучали взаимные обвинения.

Я натягивал сырую одежду, выходил из палатки и попадал сразу под легкий «душ» — с ветвей окружавших поляну высоких деревьев методически падали крупные капли. В нос ударял запах гниющей древесины, старого болота и аромат тысяч цветов. К вечеру я привыкал к этому сложному сочетанию, но сразу после сна, когда все чувства обострены, оно казалось особенно резким.

Скоро появлялись другие, более приятные запахи: дыма костра и приготовляемой пищи, и я невольно обращал взор на свой «очаг», холодный и мертвый. Все настолько сырое, что разжечь костер очень трудно, но мы все же кое-как ухитрялись развести огонь и приготовить себе завтрак. Пока он варился, я прислушивался к разгоравшейся ссоре — теперь к ней присоединились женщины, и их резкие, пронзительные голоса, казалось, проникали в каждую клеточку моего мозга.

Утро было сумрачное, серое, небо — сплошь задернутое пеленой облаков. Такая погода располагала к ссорам. Пигмеи, как и все эмоциональные люди, легко поддаются настроению. В дождливый или пасмурный день оно у них плохое, и казалось, все жители деревни встали не с той ноги. Пигмеи очень непосредственны и откровенны. Они не привыкли скрывать и подавлять свои желания, и если у кого-нибудь из них плохое настроение, то стоит слегка задеть этого пигмея, как он готов начать ссору. Обиженный не остается в долгу, и вспыхивает перебранка.

Ссорящиеся осыпают друг друга проклятиями. Кто-нибудь из друзей пигмея А вступается за него и говорит что-либо неприятное противнику — пигмею Б. Пигмей Б посылает его к черту, а пигмей А советует другу заниматься своими делами и не вмешиваться в чужие; тот обижается, и в результате вспыхивает новая перебранка. В этот момент в разговор вступает жена одного из спорящих, хотя она должна заниматься завтраком. Муж приказывает ей замолчать, она в ответ начинает кричать на мужа, обвиняет его, что он плохой отец своих детей, ленивый охотник-мазила и волокита. В результате вспыхивает новая ссора, нередко захлестывающая первую.

К этому времени уже никто не помнит, кто был зачинщиком. В первое время я пытался выяснить, что же послужило причиной такого скандала. Раз или два мне это удавалось, и я не мог поверить, что из-за подобного пустяка может возникнуть такой шум. Обычно главный скандалист уже через три минуты не помнит, из-за чего же все началось.

Но перебранка почти никогда не переходит в драку. Лишь раз я видел, как мужчина ударил другого, и еще один раз, как охотник схватил лук и послал стрелу вслед убегающему противнику.

Все эти ссоры скорее шумные, чем неприятные, но они порядком надоедали мне. Когда Биллу Динсу приходилось жить в лесу с пигмеями, из-за этих перебранок он ставил свою палатку поодаль от лагеря маленьких африканцев. Когда ссора продолжалась особенно долго и начинала злить меня, я напоминал себе, что пигмеи зато не знают различных язвенных заболеваний, неврозов, гипертонии или коронарного тромбоза.

Правила поведения в нашем обществе заставляют нас большей частью сдерживать раздражение из-за пустяков, в этом есть своя хорошая сторона, но есть и плохая. Пигмеям такие ограничения незнакомы. Они живут сравнительно маленькими семейными группами, и все члены каждой из них связаны взаимной глубокой привязанностью.

Завтракая под такой аккомпанемент, я утешал себя мыслью, что через несколько минут завтрак пигмеев также будет готов и все сразу стихнет. Завтракают пигмеи весьма основательно, ибо нередко им больше не приходится поесть в тот же день. За завтраком они иногда съедают не меньше, чем на описанном мною пиру.

Шум стихает, меняется тон голосов, и я могу, не выглядывая из палатки, точно сказать, в какой хижине завтрак уже готов. Постепенно поляну наполняют веселая болтовня и дружеские разговоры. Выйдя из палатки, я вижу двух самых яростных спорщиков: они сидят рядом на земле, широко улыбаются друг другу и макают вареные бананы в подливку из пальмового масла, налитую в общий котел.

«Пигмеи с детской непосредственностью переходят от плохого настроения к хорошему, от гнева к дружескому расположению», — утверждают почти все путешественники, побывавшие у них. Их обычно называют ребячливыми, счастливыми, беззаботными, и все эти определения до некоторой степени справедливы и в то же время поверхностны. Разве похожа на детскую забаву охота на слонов? Разве могу я назвать беззаботными охотников, двое суток идущих по следу с таким искусством, какое навряд ли встретишь где-либо еще на земле, и знающих, что в округе стало мало дичи? Когда в глазах пигмеев мелькает ужас при крике совы в сумерках, они не похожи на счастливцев.

По-моему, вернее было бы назвать их темпераментными, эмоциональными людьми. Проявления их чувств не подчинены какой-либо системе, и поэтому гнев у них может быстро уступить место дружелюбию. Вместе с потоком проклятий пигмей полностью изливает и свое раздражение, а его душу после этого уже ничто не мучит.

После завтрака пигмеи удовлетворенно вздыхают, шутят и оживленно обсуждают планы на день. Трое или четверо юношей берут луки и стрелы и начинают тренироваться в стрельбе. Целью служит большой лист какого-нибудь дерева на другом краю поляны. Еще слишком рано для съемок, и я убеждаю их повторить «тренировку» попозже. Вдруг я вспоминаю отрывок из объемистого труда Шебеста о пигмеях и прошу юношей продемонстрировать их искусство в стрельбе по подкинутому в воздух банану. Они с восторгом соглашаются и оказываются замечательными стрелками: почти в один и тот же миг плод пронзают три стрелы.

Начинается рабочий день. Охоты на крупного зверя не предвидится, и я решаю остаться в лагере снимать то, что удастся. Две или три группы охотников углубились в лес, следом для сбора съедобных растений отправляются женщины и старшие дети. Я брожу по поляне, наведываюсь в соседние небольшие лагеря, расспрашиваю, как устроились вновь прибывшие. И вдруг на одной прогалинке я с восхищением вижу пигмеев, кующих наконечники копий.

Обычно пигмеи предпочитают покупать железные изделия у банту, живущих у окраин Итури. Эти же пигмеи достали в деревне банту только железо и сами делали из него наконечники копий. Лесные жители не умеют плавить руду. Однако и банту постепенно забывают это искусство. Теперь они используют в качестве полуфабрикатов остатки сломанных автомобильных рессор. В 1937 году, путешествуя в глубине Итури, я не видел ни одного обломка рессоры, в 1955 году они уже были обычным «сырьем».

Работали пигмеи споро, умело, и на них было приятно смотреть. Наковальней служил большой плоский камень, а мехами — шкуры животных. Растягивая и отпуская «мехи», кузнецы раздували огонь и нагревали кусок железа до белого каления, затем каменной кувалдой наконечникам придавали нужную форму, затачивали их на другом камне и прикрепляли к тонким концам копий. Все они получились гладкими, правильной формы.

На другой полянке готовили яд для стрел. Я не смог определить, какие коренья они толкли, но обратил внимание на то, как тщательно они это делали. Осмотрев внимательно стрелу, я заметил в дюйме от ее острия зарубку, такую же, как и на дротиках охотников племени дживарос в Южной Америке. Назначение зарубки одно и то же — чтобы раненая обезьяна не могла сразу вытянуть вонзившееся в нее острие. Когда же она дергает сильнее, оружие ломается в месте зарубки, отравленное острие остается в теле, яд попадает в кровь животного, и оно умирает.

Вернувшись на большую поляну, я увидел там новое зрелище: двое мальчиков лет восьми-девяти с явным удовольствием боролись перед довольно многочисленной публикой. Зрители энергично подбадривали обоих вспотевших противников.

Когда схватка окончилась, несколько мальчиков решили поохотиться. Они взяли в хижинах луки и стрелы и, оживленно переговариваясь, скрылись в лесу. Иногда ребятам действительно удается убить более крупное животное, но чаще они возвращаются, наловив лишь лягушек и гусениц.

Около одной хижины я увидел мальчика и девочку, о чем-то беседовавших. Им было, вероятно, по одиннадцать — двенадцать лет. В таком возрасте постороннему трудно точно определить, сколько же им на самом деле лет. Пигмеи в этом возрасте перестают расти, и только их юный облик говорит о том, что это еще дети. К двадцати годам пигмейка может иметь уже четверо или пятеро детей.

За поведением девушек родственники следят не слишком строго, но после выхода замуж положение меняется, так как верность очень высоко ценится у пигмеев. Хуже прелюбодеяния считается только воровство дичи из чужого капкана. Лишь за эти преступления и может пострадавший убить обидчика. Но обычно в случае измены жены муж просто устраивает хорошую трепку ей и ее любовнику; последний, впрочем, может откупиться, заплатив штраф стрелами или копьем.

Поговорив, мальчик и девочка пошли в лес, и я отправился к другой группе хижин. Мальчик лет шести опрокинул кувшин с водой, пытаясь накинуть на него обруч, сделанный из лианы. Его мать, занятая приготовлением «ткани» из коры, увидела это, в гневе вскочила со своего места, схватила сук и, размахивая им, бросилась к сыну. Но он был проворнее ее. Завыв не своим голосом, мальчишка стремглав помчался к лесу. Пробежав за ним шагов пятнадцать — двадцать, пигмейка остановилась и кинула в сына сук, явно стараясь промахнуться. Затем она как ни в чем не бывало вернулась к своей работе, не обращая ни малейшего внимания на доносившиеся из лесу истошные вопли. Мальчик кричал так долго, что я уже собрался пойти за ним, найти и успокоить его, но в этот момент в лес отправилось несколько пигмеек из других хижин.

Громкий плач сменился сдержанным рыданием, затем все стихло.

Через несколько минут женщины привели мальчика на поляну. С опаской глядя на мать, он осторожно подошел к своей хижине. На него не обращали внимания, и он, успокоившись, подхватил брошенный обруч и стал играть с ним.

Пигмеи любят своих детей не меньше, чем представители любого другого народа. На каждую сцену гнева, разыгравшуюся на моих глазах, приходилась дюжина сцен, свидетельствовавших о глубокой любви, хотя пигмеи вообще редко выражают открыто свою любовь. Например, мужчины и женщины никогда не показывают на людях взаимной привязанности. После моих путешествий я пришел к выводу, что только в цивилизованном обществе обнимаются и целуются при посторонних…

В раннем детстве ребенок все время находится с матерью. Но затем у него появляются новые привязанности. Мать знает это и уделяет ему уже меньше внимания. Это и неизбежно: когда, первому ребенку исполняется лет двенадцать, у него уже есть несколько братьев и сестер, хотя половина новорожденных умирает. Детская смертность у пигмеев очень высока, однако колониальные власти и миссионеры говорят о росте численности пигмеев.

Рассказывая о взаимной привязанности родителей и детей в Итури, я невольно вспомнил одну комическую сцену, на первый взгляд как будто противоречащую этому утверждению. Трех- или четырехлетний ребенок напроказил. Мать шлепнула его. Отец вступился за сына и взял его на руки. Жена возмутилась поведением мужа и стала вырывать у него ребенка. Началось нечто вроде игры в перетягивание каната, причем последний заменял ребенок. Я испугался, что они разорвут его пополам, и подбежал успокоить их. От удивления они уронили ребенка, он тотчас же вскочил на ноги и отбежал на безопасное расстояние.

И все же пигмеи искренне, глубоко, сильно любят своих детей, хотя у них иные понятия об обязанностях родителей. Мы стремимся воспитывать своих детей, строим планы об их будущем, мечтаем о том, чтобы они стали преуспевающими членами нашего общества. Эти стремления чужды пигмеям. Они не планируют что-либо, кроме очередной охоты, и им не нужно думать о будущем их детей. Новое поколение будет жить подобно предыдущему, так же, как пигмеи живут уже много веков. Родителям не нужно беспокоиться о том, какое место в жизни займут их дети и как прокормить их, ибо они полноправные члены семейной группы, а она действует сообща, на коллективных началах, и все добытое делится поровну между всеми.

Так как у пигмеев почти нет специального, планомерного обучения детей, нет здесь и строгой дисциплины. Мальчики играют с маленькими луками, стрелами и копьями и постепенно учатся профессии следопыта и охотника. Девочки, помогая матерям, привыкают собирать съедобные растения и готовить пищу, делать «ткань» из коры и строить хижины. Их не учат специально всему этому, они сами постепенно узнают что к чему. А кроме знания трудовых навыков родителей какие еще знания и способности нужны детям? Им нужно еще только уметь бегать быстрее родителей, на тот случай, если отец или мать рассердятся всерьез.

В полдень солнечные лучи ярко освещают поляну, и я стараюсь не упустить возможности заняться съемкой. Я слышал, пигмеи любят перетягивать канат (вернее, лиану), и решаю снять это состязание, если только удастся уговорить их «поиграть». Обычно это нетрудно, когда речь идет о какой-нибудь игре. По правилам игры одна группа должна состоять только из мужчин, а другая только из женщин, и когда я начал отбирать двадцать пять мужчин и двадцать пять женщин, многие почему-то застеснялись. Однако когда началось состязание, у тех, кто не попал в число участников, был такой вид, как будто они наказаны неизвестно за что.

Я подумал, что хорошо бы сделать несколько снимков сверху, и попросил пигмеев помочь мне соорудить платформу высотой футов десять. Она получилась немного шаткой, но все же достаточно прочной, чтобы выдержать оператора с аппаратом. Свой аппарат я установил на земле и руководил действиями «киноактеров».

Состязавшихся разделял небольшой ручей. Сначала они всерьез старались перетянуть друг друга, но потом начали весело дурачиться, некоторые со смехом падали на землю, сбивая соседей. Наконец мужчины победили, и все громко приветствовали их. Я поблагодарил «актеров» и не поскупился на матабиши, щедро наградив всех солью.

Во время перетягивания каната члены одной команды выстраиваются в цепочку в затылок друг другу, и каждый обхватывает за талию стоящего перед ним. Вероятно, поэтому команды состоят только из мужчин или женщин. У пигмеев мужчины и женщины почти никогда не притрагиваются друг к другу на людях. Я не знаю причин этого обычая, так как не встречал у пигмеев ни случаев лицемерного жеманства, ни случаев притворной стыдливости.

Сватовство и брак у пигмеев — сложная процедура, и при выполнении ее приходится преодолевать многочисленные трудности. Это удивительно, если учесть, на какой сравнительно низкой ступени общественного развития стоят пигмеи. Обычно юноше нелегко найти будущую жену, ибо женщины играют очень важную роль в хозяйстве пигмейской общины. Некоторые женщины особенно выделяются своими достоинствами, но и независимо от этого большинство пигмеев смотрит на женщин как на главных работников и продолжателей рода.

Семейная группа, борющаяся за свои коллективные интересы не менее упорно, чем у нас отдельные индивидуумы за свои, не отпускает девушку в другую деревню без «замены». Так возникла система «женщина за женщину», называемая в кингвана кичуа-кичуа.

Шестнадцати- или семнадцатилетний юноша хочет жениться на тринадцати- или четырнадцатилетней девушке из соседней деревни. Возможно, ему понравилось ее лицо или фигура, но не последнюю роль играло и трудолюбие. Юноша добивается согласия отца девушки и платит ему выкуп. Но этого недостаточно, он должен превратиться в свата и уговорить какую-нибудь девушку из своей деревни выйти за юношу из деревни его невесты. Таким образом, ни одна из групп не проигрывает.

Все это не так легко устроить, как может показаться на первый взгляд. Некоторые группы очень немногочисленны, и в них не всегда есть подходящая невеста на выданье. В какой-нибудь группе несколько лет подряд могут рождаться преимущественно мальчики, и когда они подрастут, им трудно будет найти себе жену. Иногда банту берут себе в жены девушек из пигмейских поселений, расположенных недалеко от их деревень. Это тоже уменьшает число невест.

Предположим, юноша сумел преодолеть эти первые преграды — устроил брак согласно требованиям кичуа-кичуа, получил согласие отца девушки и уплатил ему выкуп — шесть стрел и копье, или восемь стрел и «отрез ткани» из коры, или четыре стрелы и кусок железа. Все довольны, и девушка уходит к своему мужу. Свадьбы пигмеи не празднуют, но до окончательного расчета еще далеко.

Когда жена родит первого ребенка, муж должен опять преподнести подарок тестю. Даже если она не родит по истечении года, но молодые живут счастливо, муж все равно должен добавить что-нибудь к выкупу за невесту. Если же жена окажется бесплодной или юная пара убедится в неудаче брака, пигмей может вернуть жену ее отцу и получить назад заплаченный за нее выкуп. Но «развод» затрудняет то, что ведь есть еще одна пара новобрачных, которые, может быть, не захотят расстаться.

Таким образом, хотя брак пигмеев можно назвать «пробным», очень веские причины способствуют его прочности. Только в случае полного бесплодия жены никто не будет протестовать, если муж вернет ее отцу или возьмет себе вторую жену.

Все это звучит по-деловому, кратко и сухо. Но пигмеи знают и настоящую любовь. Обычно личная симпатия при браке имеет не меньшее значение, чем хозяйственные соображения. А иногда любовь оказывается сильнее всего. Если влюбленные не могут устроить свой брак согласно требованиям системы кичуа-кичуа или если юноше нечем платить выкуп, он с согласия невесты похищает ее. Отец девушки пускается в погоню и приводит дочь обратно. Но юноша, если он достаточно настойчив, снова похищает ее.

После третьего или четвертого похищения родители юноши и девушки, убедившись в глубокой любви своих детей, договариваются между собой и откладывают «обмен» на будущее. Бедный юноша может вместо выкупа некоторое время жить в деревне девушки и работать и охотиться вместе с ее семьей, пока он не выполнит своих обязательств. Но такие случаи редки.

Даже прожив счастливо много лет с мужем, пигмейка сильнее привязана к своему роду, чем к роду мужа. Она, так же как и ее муж, знает, что ее родители в любое время с удовольствием примут свою дочь, и это ограничивает власть пигмеев над женами. Время от времени пигмей напоминает своей жене, кто глава семьи. Но если он бьет свою жену слишком сильно или слишком часто, или изменяет ей, или не добывает ничего съестного, или плохо обращается с детьми, пигмейка может бросить мужа и вернуться в родную деревню. Там ее с радостью примут и защитят от преследования, если только она не бросила мужа из-за пустяковой причины. В противном случае ее отошлют назад. Но обычно жена не бросает мужа без веских на то оснований.

Покинутый муж оказывается в незавидном положении. Его семья остается без главного работника, который сооружал хижины, собирал хворост, приносил воду, собирал съедобные растения, готовил пищу, смотрел за детьми, помогал ему ставить сети. Очень скоро он убеждается, что жена крайне необходима, и отправляется за ней. Он может добиться ее возвращения, заплатив дополнительный выкуп семье жены и пообещав исправиться.

Я слышал, что отдельные неразборчивые семьи, пользуясь этим обычаем, «доят» мужчин соседних деревень, заставляя своих девушек регулярно убегать от мужей. Но, как правило, этим обычаем не злоупотребляют, и он служит только сдерживающей уздой для слишком суровых и властных мужей.

Но вот солнце опустилось за верхушки деревьев, а еще примерно через час вернулись охотники с добычей: один из них нес убитую обезьяну, другой — змею, а трое — молодую антилопу. На большой поляне зазвучал смех, и я знал, что веселятся на всех соседних прогалинах, где разместились пять сотен моих друзей. Я невольно подумал: через несколько дней поблизости не останется дичи.

Пигмеи поделили добычу согласно правилам, действующим, вероятно, уже много сотен лет. Лучший кусок получил охотник, нанесший зверю решающий удар. Другой кусок мяса бросают в лес в дар духам. Если охотник, поразивший жертву, пользовался чужим луком, владелец его также получает лакомый кусок. Отдельно награждается владелец охотничьей собаки, если она участвовала в охоте. Затем берут свою долю другие охотники, а за ними отдельные члены семейной группы.

Перед ульеобразными хижинами зажглись костры, женщины и девушки занялись приготовлением ужина, а мужчины наблюдали за ними и оживленно переговаривались. Голодные дети поменьше просили есть, а старшие молча стояли вокруг костров, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу.

Как обычно, пигмеи разложили пищу на листья и ели до тех пор, пока горшки не опустели. Затем женщины стали мыть посуду, а мужчины решили отдохнуть. Некоторые растянулись на земле, другие прогуливались по поляне, третьи пошли посмотреть, как ужинаю я, четвертые отправились поболтать с обитателями соседних полянок. Это лучшее время дня. Никто не ссорился, не кричал. Велись только дружеские беседы.

Сумерки сгущались. Кто-то забил в барабан. К барабану присоединилась похожая на тростинку флейта. Группа юношей стояла, прислонившись к стволам деревьев. Некоторые размахивали руками и притоптывали в такт, но никто не начинал танца. Я терпеливо сидел, ожидая дальнейшего.

Вот один из юношей отделился от дерева, вышел вперед и начал пританцовывать, смеясь и хлопая в ладоши. К нему присоединился его сосед. Казалось, по поляне прокатилась волна веселья, и всех пигмеев охватило желание танцевать. Через мгновение на середину поляны выбежало пятнадцать танцоров. Размахивая руками, притоптывая, напевая и смеясь, они образовали круг. Барабаны забили веселее и ритмичнее, гул наполнил лес.

Когда всем весело и барабанщики знают свое дело, бамбути танцуют без перерыва четыре-пять часов. А если на небе полная луна, они могут танцевать всю ночь напролет, танцевать самозабвенно, в бешеном темпе, под несмолкающий грохот барабанов. Но в этот день танец продолжался всего часа два.

Вскоре совсем стемнело. В хижинах зажигали костры, чтобы «выжить» насекомых и отпугнуть ночных хищников. Пигмеи начали расходиться по домам, и поляна постепенно опустела.

Я сидел перед своей палаткой, наблюдая за красными отблесками костров и прислушиваясь к звукам джунглей. Ночью в лесу тихо, потому что смолкают попугаи и другие птицы и обезьяны. Лишь изредка зарычит леопард, зловеще и неприятно закашляет гиена или закричит сова. Однажды я не мог заснуть почти всю ночь, разбуженный жутким, душераздирающим, похожим на человеческий, криком лемура.

Наконец я вошел в палатку и, едва успев лечь, мгновенно заснул. Ночью я внезапно проснулся. Я лежал, напряженно вглядываясь в темноту, тревожно прислушиваясь и недоумевая, что же могло пробудить меня от крепкого сна. Не было слышно ни звука. Молчание, окутывавшее землю, было глубоким и безбрежным, как океан.

Я вспомнил, что я в сердце Итури, среди последних доисторических людей, и смешанное чувство благоговейного трепета и радости охватило меня.

Вдруг где-то далеко раздался глубокий, приглушенный вздох. Теперь, после двух недель жизни в лесу, я знал, что нас ожидает. Приближалась буря. Ее предвестник — порыв ветра, пробежавший в нескольких милях от нас по верхушкам деревьев, и разбудил меня. Я торопливо вылез из палатки проверить, хорошо ли она укреплена. Покачав колышки, я вбил поглубже ненадежные и, подергав веревки, заменил те, которые показались мне непрочными. Однажды такая ночная буря сорвала мою палатку, и я оказался в центре «всемирного потопа».

Вернувшись в палатку, я слушал, как вздохи превращаются в могучий рев. Ветки над моей палаткой тревожно зашептали друг другу, что идет большой, очень большой ветер. Они взволнованно вертелись по сторонам, пытаясь разглядеть его приближение, и вдруг он обрушился огромной, всесокрушающей волной. Не в силах противостоять ему, ветки ломались с болезненными стонами и падали вниз. Моя палатка рвалась из оков, она хотела умчаться с ветром в бескрайние просторы Африки. По соседству огромное дерево не выдержало ударов бури и рухнуло, и земля задрожала как во время землетрясения.

Вслед за ветром налетел дождь. По брезенту застучали крупные капли, как галька, подброшенная взрывом динамита. Брезент намок, стал пропускать воду, и я почувствовал на коже тоненькие струйки. На поляну с грохотом обрушивались потоки воды, стекавшие с кроны деревьев, и казалось, мы находимся у подножия водопада Виктория.

Вдали раздался раскат грома, медленно и величественно покатившийся по небосводу. С полминуты я слышал удаляющийся гул, но в нем не было ничего угрожающего. Затем я увидел молнию, а через несколько секунд услышал новый раскат грома. Гроза еще не дошла до нас. Я стал считать, сколько секунд проходит между вспышкой и раскатом. Их становилось все меньше и меньше, и, наконец, прямо надо мной сверкнула ослепительно яркая молния, и почти в то же мгновение раздался оглушительный рев, от которого, казалось, может расколоться земля.

Я выглянул из палатки и увидел, что поляна превратилась в озеро. В этот миг зубчатая молния прорезала тьму и метнулась вниз, к высокому дереву, возвышавшемуся над лесом. Я успел заметить, как молния коснулась верхушки, и ослеп на несколько секунд от яркой вспышки.

Слушая, как с треском падает гигант, увлекая за собой еще дюжину деревьев, я с радостью сознавал нашу безопасность. Самые высокие деревья заменяют в лесу громоотводы — именно на них обычно обрушивается разряд скопившейся в атмосфере электрической энергии.

Молнии и гром, дождь и ветер дружно обрушились на нашу поляну. Моя палатка и хижины пигмеев напоминали хрупкую проволочную плетенку, попавшую под кувалду кузнеца. Но когда перестали сверкать мощные электрические разряды, стих грохот атомных взрывов и яростный вой ветра, прекратился проливной дождь, оказалось, что мы лишь как следует вымокли — и только. А к этому все давно привыкли…

Гроза неслась дальше, и я снова считал секунды между блеском молний и раскатами грома. Одна, две, три… Ветер постепенно стихал, но дождь продолжался вовсю. Яркая вспышка, через четыре секунды гулкий раскат. Пять секунд… Когда промежуток увеличился до семи, я заснул.