ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ. ПЕРВИЧНОЕ ЗРЕНИЕ.

Когда я писал эту книгу, из моей головы не выходило замечание Хэпгуда о «развитой науке, которая существовала уже 100 тысяч лет назад». Что он подразумевал под «развитой наукой»? Мы твердо знаем, что наши предки-кроманьонцы не додумались ни до парового двигателя, ни до электрического освещения.

Возможно, Хэпгуд имел в виду нечто другое? В конце концов, Стоунхендж и Тиауанако свидетельствуют о развитой науке без высоких технологий.

В книге «Время останавливается» Кит Критчлоу приводит поразительные сведения о вавилонской математике. В частности, речь идет о вычислении сторон треугольников Пифагора. Удивительно, однако, невзирая на громоздкую систему счисления, вавилоняне без проблем возводили огромные числа вроде 18 541 в квадрат (результат превышает 343 миллиона). Тем не менее они не создали простейшей алгебры, позволявшей рассчитать длину гипотенузы прямоугольного треугольника.

Критчлоу приходит к выводу, что в древности люди обладали чем-то вроде «непосредственного восприятия основных отношений между числами»[164]. Другими словами, они попросту видели ответ, как мы с вами сразу видим, что дважды два равно четырем.

Это утверждение звучит абсурдно — но вспомним о шестилетнем Бенджамине Блите, который потратил 15 секунд на то, чтобы подсчитать, сколько секунд он живет на свете, и учел при этом високосные годы.

Британский вундеркинд-аутист Дэниэль Тэммет, способный моментально умножить, например, 377 на 795, объясняет: он «видит» форму, цвет, фактуру числа. «Когда я умножаю одно число на другое, я вижу две формы. Образ трансформируется, преображается, проступает третья форма. Это и есть ответ. Я вижу мыслеобразы. Я вычисляю не думая»[165]. Получается, что Тэммет «считает» правым полушарием мозга, которое работает с формами и фактурами. Способности Тэммета развились после эпилептического припадка, который случился с ним, когда ему было три года; должно быть, в результате припадка левое полушарие мозга повредилось, и правое стало доминировать.

Тот же ответ можно дать и на вопрос, который поднимался во второй главе книги: что «увидел» Роберт Грейвз, когда сидел в машине на крикетной площадке и внезапно понял, что «знает все».

Грейвз писал о «неожиданной детской уверенности в силе интуиции, суперлогике, которая прерывала все привычные ходы мысли и в мгновение ока перескакивала от проблемы к ответу»[166].

Этими словами он описывал интуитивную догадку, осознание правого полушария мозга, «взгляд с высоты». Увиденная с высоты, вся сложность и вся противоречивость человеческого опыта растворяется в простой целостности. Ученик Гурджиева Успенский пережил нечто похожее (по всей вероятности, под воздействием веселящего газа) и описал этот опыт в главе «Экспериментальная мистика» в своей книге «Новая модель вселенной».

Он пишет: «Все существует в единстве, все связано друг с другом, все здесь чем-то объясняется и, в свою очередь, что-то объясняет… Этот новый мир, с которым человек входит в соприкосновение, не имеет отдельных сторон, так что нет возможности описывать сначала одну его сторону, а потом другую…»[167].

Вот почему Грейвз пришел в замешательство, попытавшись описать пережитое: он старался найти «отправную точку», которой не существует. Продолжая искать ее, он упал с небес на землю, и озарение попросту исчезло.

Я предполагаю, что и Бенджамин Блит, и создатель «ниневийского числа» были способны взглянуть на мир с высоты по собственной воле, в то время как современный человек находится в том же положении, что и Грейвз, вернувшийся на землю. Все теперь отделено друг от друга, все разобщено.

В книге «От Атлантиды до Сфинкса» я рассказал про антрополога Эдуарда Холла, который на протяжении нескольких лет изучал североамериканских индейцев и поведал о том, как один из его студентов решил заснять на пленку детей на школьной спортплощадке. Посмотрев фильм несколько раз, студенты Холла ощутили некий неслышный ритм. Когда фильм увидел любитель рок-музыки, он поставил в качестве звуковой дорожки к фильму запись из своей коллекции. Дети словно бы танцевали под рок-музыку, как если бы их танцем руководил некий хореограф. Очевидно, они танцевали под некий ритм из собственного подсознания. По этой причине Холл назвал свою книгу «The Dance of Love» («Танец жизни»),

А Шваллер де Любич заявлял в книге «Sacred Science» («Священная наука»): «Всякое живое существо пребывает в контакте с ритмами и гармоническими вибрациями всех энергий вселенной»[168].

В книге «От Атлантиды до Сфинкса» я рассказал также о книге «The Infinite Harmony» («Беспредельная гармония») Майка Хейса, в которой он рассказывает о собственном открытии — связи между музыкой и кодом ДНК В то время ни я, ни Майк Хейс понятия не имели о том, что в 1976 году юнгианец доктор Мартин Шонбургер выдвинул ту же теорию в книге «I Ching and the Genetic Code» («И Цзин и генетический код»), написанной под влиянием доктора Мари-Луизы фон Франц. Ее же обсуждает специалист по тайцзи Грэм Хорвуд в книге «Tai Chi Chuan and the Code of Life» («Тайцзи-цюань и код жизни»).

Хейс посещал лекции по генетике Лестерского университета; узнав о четырех основаниях, которые складываются в триплеты (или РНК-кодоны) 64 способами, он вспомнил про И Цзин (Книгу перемен), которая описывает 64 гексаграммы, состоящие каждая из шести черт или двух триграмм по три черты. Эти черты бывают двух видов — целые и прерванные.

Хейс узнал также о том, что триплетные единицы РНК соединяются с другими триплетами, образуя молекулу ДНК. Иначе говоря, двойная спираль ДНК состоит из 64 гексаграмм, как И Цзин. Хейс спросил себя: знал ли о коде жизни Фу Си, легендарный создатель И Цзин? Он предположил по аналогии с Книгой перемен, что в ДНК есть восемь типов триграмм. Так оно и оказалось. Хейс осознал, что набрел на интереснейшую тему.

Хейса поразил и тот факт, что для производства протеина необходимо 20 аминокислот плюс еще две для позиций «старт» и «стоп» — итого 22. Хейс вспомнил, что Пифагор почитал число 22 священным, поскольку оно символизировало три музыкальные октавы. (В октаве семь нот: до, ре, ми, фа, соль, ля, си, еще одна нота до требуется, чтобы завершить октаву и начать следующую.) Кроме прочего, мистическим является и само число октав — три.

Пифагор, как мы знаем, считается первым из великих мистиков, интересовавшихся числами.

Древние египтяне шли на чудовищные ухищрения, шифруя доступные им знания. Мы уже знаем, что в высоте и основании пирамиды Хеопса зашифрованы размеры Земли. Майк Хейс отмечает, что в предкамере царской камеры имеется гранитный барельеф, площадь которого почти тождественна площади круга с диаметром, равным длине пола предкамеры. Более того, если эту длину умножить на число «пи», мы получим точное число дней в году — 365,2412 пирамидных дюйма. Судя по всему, архитектура древних египтян зиждилась на вере в числа, которые шифруют структуру вселенной.

Когда Майк Хейс изучал три мировые религии (он заинтересовался исламом в Иране), его поразила та роль, которую играли в этих религиях числа 3, 7 и 22. Число «пи», отношение длины окружности к диаметру круга, — это (приблизительно) 22, разделенное на 7. В книге «Беспредельная гармония» приводятся десятки примеров с числами 3, 7 и 22. Хейс называет эти и другие числа «герметическим кодом». Он доказывает, что герметический код — это код эволюции, некий принцип, лежащий в основе развития жизни и перехода на следующие эволюционные ступени.

Как можно видеть, замечание Нарби о том, что шаманы всего мира контактируют с духами посредством музыки, куда более глубокомысленно, чем кажется на первый взгляд.

Согласно Юнгу, И Цзин работает на принципе синхронности или значимого совпадения. Подобно Джереми Нарби, Юнг считает, что мы живем в «разумной вселенной» (в отличие от мертвой механической вселенной XIX века). Когда мы спрашиваем совета И Цзин (или той структуры, которая лежит в основе оракула) со всей серьезностью и подбрасываем три монеты, он дает нам сообразный ответ, указывая на одну из 64 гексаграмм. (Когда в 1951 году Юнг писал предисловие к переводу Книги перемен Рихарда Вильгельма, он тайно советовался с оракулом уже более 30 лет.).

Отсюда становится понятно, что именно подразумевал Хэпгуд под «развитой наукой» древности. Если бы Хэпгуд прочел книгу Нарби, он согласился бы с тем, что знания индейцев о свойствах 80 тысяч растений можно назвать развитой наукой, как и знания древних египтян, позволившие им зашифровать длину года (с точностью до четырех знаков после запятой) в прямоугольном гранитном барельефе.

Нарби, Эдуард Холл, Майк Хейс, Юнг и Шваллер де Лю-бич говорят фактически о том, что в природе есть множество важных знаков, которые мы не видим в упор.

Современный человек практически не в состоянии понять, почему он слеп. Мы видим то, что у нас под носом, и не можем увидеть нечто большее, как бы широко ни таращили глаза.

Есть еще один вид слепоты, описываемый Уильямом Джеймсом в его эссе «Об определенной слепоте в людях». Джеймс вспоминает о том, как пересекал в коляске горы Северной Каролины, смотрел с отвращением на недавно возделанные клочки земли и думал о том, сколь они уродливы. Он спросил кучера, что за народ живет в этих местах. Тот с готовностью отозвался: «Мы не чувствуем себя счастливыми до тех пор, пока не возделаем один из наших участков»[169]. Джеймс внезапно осознал, что для поселенцев всякий участок — это чья-то личная победа, и понял, что они прекрасны.

Мы ослепляем себя, когда смотрим на вещи, руководствуясь собственными предрассудками, иначе говоря, когда эти вещи становятся нам безразличны. Безразличие проистекает из убеждения, что мы уже знаем, что к чему. Джеймс был более чем уверен в том, что участки земли уродливы, он не понимал, что уродство, как и красота, — в глазах смотрящего.

Даже если мы осознаем этот факт, нам все равно не удастся понять, как древним египтянам или нашим предкам-кроманьонцам удавалось видеть мир иначе, чем видим его мы, и развивать свою науку. Уясним, что тут имеется в виду, рассмотрев следующий пример.

Одним из немногих людей, для которых «древнее видение» не являлось секретом, был поэт Гете. Узнав о том, что Гете думал о науке, мы поймем, что же такое наука на самом деле.

Чтобы облегчить понимание мыслей Гете, я расскажу о том, как узнал о его мировоззрении.

Я стал поклонником творчества Гете со времен моей юности, когда впервые прочел «Фауста» в старом издании «Everyman's Library». Мне было 16 лет, и история ученого, угнетаемого ощущением бессмысленности жизни, поразила меня до глубины души. Хороших английских переводов Гете немного, и со временем я стал охотиться за каждой такой книгой.

Несколько лет назад мне в руки попал перевод сочинения Гете «Очерк учения о цвете», однако я не знал, стоит ли его приобретать. Мне было известно, что Гете увлекался наукой на любительском уровне, и я считал, что он оставался не более чем любителем. Тем не менее я купил книгу, поставил ее на полку и забыл о ней.

Мне следовало бы предположить, что Гете нужно доверять целиком и полностью. Например, я знал о том, что благодаря ему была открыта межчелюстная кость. Эта кость в верхней челюсти, на которой держатся резцы, есть у всех животных. В 1780-х годах знаменитый голландский анатом Петер Кампер заявил, что человек — уникальное существо, поскольку в его челюсти межчелюстной кости нет. Гете, стоявший на стороне эволюционной теории задолго до Дарвина и Ламарка, был уверен в том, что это чепуха. Изучив горы черепов животных и людей, он в конце концов обнаружил межчелюстную кость у человека, пусть эта кость и уменьшилась до шва, соединяющего две половины челюсти. Когда Гете объявил о своем открытии, Кампер и другие ученые высмеяли его как любителя. Столетием позже ученый мир решил, что Гете был прав, а Кампер ошибался.

Однако в случае с цветом, думал я, Гете попросту не мог опровергнуть существующую теорию. Всех нас учили в школе тому, что белый цвет состоит из семи цветов радуги — красного, оранжевого, желтого, зеленого, голубого, синего, фиолетового. Ньютон доказал это, поставив простой эксперимент. Он проделал в ширме дырку, через которую проникал лучик света, и пропустил его через призму. Свет разделился на семь цветов. Убедительно, не правда ли?

Гете достал призму и решил повторить эксперимент Ньютона. Он немедленно столкнулся с аномалией. Когда Гете смотрел через призму на освещенный участок стола, стол не становился разноцветным. Он оставался белым, и только по краям были видны цвета радуги. Оказалось, что именно так обычно и бывает: цвета появляются лишь на границе или по краям чего-либо.

Гете взял лист бумаги, верхняя половина которого была белой, а нижняя — черной. Взглянув через призму на середину листа, он увидел, как на белой стороне появляются красный, оранжевый и желтый цвета. Но когда Гете сосредотачивался на черной половине, он видел там темные цвета спектра — голубой у самой границы, затем синий и фиолетовый. Порядок цветов не соответствовал тому, который наблюдается в радуге (красный, оранжевый, желтый, зеленый, голубой, синий, фиолетовый), он был другим: желтый, оранжевый, красный, голубой, синий, фиолетовый. Этот порядок явно нарушал установленный Ньютоном закон.

В итоге Гете пришел к выводу, который может показаться нам странным. Если посмотреть на небо в жаркий день, оно окажется синим над головой и все более светлым по мере того, как взгляд опускается к горизонту — свет проходит через все более плотные слои атмосферы. Но если бы вы наблюдали за небом, поднимаясь в ракете, небо становилось бы все более синим и темным, пока не превратилось бы в космическую тьму.

С другой стороны, когда солнце сияет прямо над головой, оно желтое. Стоит солнцу опуститься к горизонту, как оно краснеет. Если говорить о солнечном свете, атмосфера порождает три светлых цвета: желтый, оранжевый и красный. Если говорить о темноте (или космосе), атмосфера создает три темных цвета: голубой, синий и фиолетовый.

Упрощая, Гете говорит о том, что темные цвета (голубой, синий, фиолетовый) есть просветленная темнота, а светлые цвета — желтый, оранжевый, красный — есть затемненный свет.

Когда я дошел до этого места, мне захотелось вышвырнуть книгу в окно и забыть о ее существовании. В чем, спрашивал я себя, теория Гете превосходит теорию Ньютона? Какой от нее может быть прок?

Мой друг Эдди Кэмпбелл дал мне книгу «The Wholeness of Nature: Goethe's Way of Science» («Целостность природы: наука по Гете») Генри Бортофга, ученого, наставником которого был физик Дэвид Бом. Книга показалась мне настолько сложной, что я решил, что буду читать ее несколько лет, и купил собственный экземпляр, который простоял на моей полке около года. Наконец, я приступил к чтению и вскоре понял, что эта книга — одна из самых важных в моей жизни.

Бортофт излагает новые любопытные факты. Например, он рассказывает о том, что, когда Гете изучал цвета, он закрывал глаза и представлял себе то, что наблюдал. Он пытался увидеть цвета в правильном порядке внутренним зрением до тех пор, пока уведенное не совпадало с реальностью.

Гете пользовался тем, что я описал ранее как «эйдетическое видение». С какой целью? Дадим слово Бортофту:

«Для того чтобы наблюдать явление цвета так, как наблюдал его Гете, необходимо обладать более активным зрением, нежели то, каким располагаем мы. Термин «наблюдение» предполагает некоторую бездеятельность. Мы полагаем, что наблюдать — значит попросту открыть глаза на данный феномен… Для того чтобы наблюдать явление так, как наблюдал его Гете, нам нужно смотреть так, как если бы направление взгляда было противоположным, от нас к явлению, а не наоборот. Этого можно добиться, уделяя внимание зрению; тогда мы действительно увидим то, что наблюдаем, не ограничиваясь простым зрительным впечатлением. Мы словно бы погружаемся в процесс наблюдения. Так становится возможным воспринимать качество цвета».

Ботфорт описывает, как именно Гете воссоздавал цвета в своем воображении, и поясняет: «Цель — развить орган восприятия, который способен углубить наше понимание явления…»[170].

Гете называл это «активным зрением»[171]. Я полагаю, что в нем и кроется разница между древними и современными людьми. Древний человек был куда ближе к природе, а потому обладал более активным зрением.

Погожим летним утром (часы показывали половину седьмого) я сидел в постели и читал книгу Бортофга о Гете. Внезапно я понял, о чем он пишет. Я выглянул из окна в сад, увидел деревья и кусты и решил последовать совету Гете. Я попытался посмотреть на сад, используя активное зрение.

Так я понял, что обычно, окидывая сад взглядом, я вижу его пассивно, принимаю его как должное, ощущаю, что мне знакома каждая пядь садового участка. Теперь же я постарался отбросить все мысли, все предрассудки и попросту увидеть сад как чужое владение, словно бы оно попалось мне на глаза впервые.

Я немедленно почувствовал, что растворяюсь в природе. Трава, деревья, кусты внезапно показались мне более настоящими и живыми. Более того, они словно бы говорили со мной. У меня возникло странное чувство, будто я нахожусь в компании старых друзей, будто я пришел в клуб, где ощущаю себя как дома.

Я понял также, что Гете, как и многие поэты, обладал подобным восприятием с рождения. В «Фаусте» он говорит о природе как о «живой одежде божества»[172]. Его лирические стихотворения лучатся чудесной, бескрайней витальностью, напоминающей о поздних полотнах Ван Гога («Дорога с кипарисами» и «Звездная ночь»), на которых деревья словно бы превращаются в зеленые костры, чье пламя устремлено к небу.

Хорошо известна история о том, как Гете и поэт Шиллер ушли с довольно скучной научной лекции в Йене, и Гете заметил, что обязан существовать иной способ объяснять природу: не по частям и кусочкам, но как живую реальность, с переходом от общего к частному. На что Шиллер только пожал плечами и заметил: «Это всего-навсего фантазия»[173].

Он ошибался. Для Гете это была не просто фантазия: именно такую природу он видел, когда смотрел на деревья, цветы и траву. Они казались ему живыми, как если бы природа была в каком-то смысле живым организмом.

В качестве упражнения я предложу читателю взглянуть на сад, используя «активное зрение». Вместо того чтобы смотреть на него как на застывшую картину, как на пейзаж, попробуйте увидеть сад в беспрерывном движении — очень медленном, но все-таки движении. Попробуйте увидеть, что растения — живые существа, такие же, как насекомые или птицы.

Конечно же, у Гете, как и у всех нас, бывали периоды, когда он уставал и начинал смотреть на мир механически. Однако в те моменты, когда Гете открывался миру, он видел природу такой, какой ее рисовал Ван Гог.

Как отметил Бортофт, дело тут не в прикладываемом усилии. Необходимо прежде всего развивать орган восприятия.

Уильям Блейк сказал: «Если бы двери восприятия были чисты, все предстало бы человеку таким, как оно есть, — бесконечным»[174]. Олдос Хаксли цитирует эти слова в книге «Двери восприятия», повествующей о воздействии на автора мескалина, психоделического наркотика, с помощью которого Хаксли видел мир куда более реальным. Несомненно, об этом же пишет и Бортофт. Но если, как полагает Нарби, индейцы по-прежнему обладают этим «органом», у современного человека он атрофировался много столетий назад.

Восприятие через этот «орган» немецкий литератор Готфрид Бенн называл «первичным зрением»[175].

Человек утерял способность к такому восприятию, когда стал развивать механическое восприятие, чтобы не затеряться в стремительно усложнявшемся мире. Это отлично понимал поэт Вордсворт, как явствует из его оды «Откровения бессмертия». Ребенку все на свете внове, все его радует, все видится «сияньем и свежестью грез». Ребенок живет в настоящем, мир видится ему ярким и ясным. Затем над юным созданием «начинают смыкаться тюремные тени», жизнь становится все более трудной, требует все большего. Повзрослев, человек оказывается в состоянии вечной спешки, и «сиянье» исчезает при свете будней[176].

Что означает, конечно же, что взрослые уже не стремятся увидеть вещи такими, какие они есть. Когда ребенок смотрит любимую телепередачу, она поглощает его внимание настолько, что он зачастую не слышит, как ему что-то говорят. Все мы можем припомнить, с какой радостью внимали дождю, стучавшему по оконным стеклам. Писательница Лора дель Риво говорила мне, что часто сворачивалась клубком и повторяла: «Разве не прекрасно быть собой?» И действительно, быть собой прекрасно, если вы поглощены собой и не допускаете никаких «протечек». Взрослея, мы рассеиваем внимание, после чего принимаем выхолощенную версию окружающего нас мира за реальность. Так в нас появляется «определенная слепота».

Животные ведут себя по-другому. Они преспокойно живут в настоящем и обращают внимание лишь на то, что их интересует. Мы, «цивилизованные» люди, позабыли, как это делается. При этом мы даже не сознаем, чего себя лишаем, поскольку все вокруг привыкли думать, что таков порядок вещей.

Между тем выхолощенное и деградировавшее сознание «награждает» нас стрессом и заставляет волноваться по поводам, которые совершенно того не стоят. И когда временами в нас пробуждается настоящее сознание, например, когда мы уезжаем отдохнуть за город, мы решаем, что просто расслабились, и отказываемся понимать, что наше внимание нуждается в постоянной тренировке. Проблема в том, что мы, образно говоря, привыкаем дышать не в полную силу и в конце концов начинаем страдать от кислородного голодания.

По словам принстонского психолога Джулиана Джейнса, такое положение дел сложилось очень недавно. В книге «The Origin of Consciousness in the Breakdown of the Bicameral Mind» («Происхождение сознания в результате краха двуполушарного разума») Джейнс интерпретирует результаты «исследования разделенного мозга» в том смысле, что сознание современного человека неимоверно сократилось и мы фактически «обитаем» только в одном из мозговых полушарий — левом, которое отвечает за язык, логику и выживание в окружающем мире. Джейнс утверждает, что правая половина (отвечающая за интуицию, прозрения и чувства) фактически нам не принадлежит. Он говорит, что человек сделался «левополушарным» не далее как около 1250 года до н. э.

Во втором тысячелетии до н. э. средиземный регион сот трясали ужасные войны; в этих условиях прежнее, детское сознание уже не могло мириться с реальностью. Человек вынужден был сузить себя, стать более нервным, жестоким и беспощадным. (Напряжение делает нас жестокими.) В этом новом состоянии сознания человек утерял связь с богами и собственным глубинным «я». Около 1230 года до н. э. ассирийский тиран Тукулти-Нинурта приказал создать каменный алтарь, на котором изображен царь, преклонивший колени перед пустым троном бога. Все цари до него изображались сидящими рядом с богом на троне. Теперь бог исчез, и человек должен был полагаться только на самого себя.

Это интересная теория, и Джейнс защищает ее довольно убедительно, но, само собой, подтвердить ее фактами невозможно. Мы можем констатировать лишь, что нечто подобное произошло с нами в какой-то момент эволюции.

Книга Нарби «Cosmic Serpent» («Космический змей») вроде бы доказывает, что на перуанских индейцев «лево-полушарность» не распространяется. Подобно шаманам всего мира, они по-прежнему общаются со своими богами или по меньшей мере знают, как с ними связаться. Индейцы верят в то, что их наставником является космический змей, а Нарби предполагает, что этот змей на самом деле — молекула ДНК Возможно ли, чтобы собственная ДНК индейцев рассказывала им о свойствах растений? Может быть, они учатся непосредственно у природы, «живой одежды божества»?

Тут возникает еще одна любопытная проблема. Именно левое полушарие отвечает за вычисления, поэтому мы должны предположить, что это полушарие — математическое. Однако любой математик скажет вам, что математика основана на интуиции в той же мере, что и поэзия, и искусство. Вот почему слабоумным близнецам Оливера Сакса удавалось быстро находить огромные простые числа. Судя по всему, они видели эти числа так же, как Микеланджело видел статую в куске мрамора на каменоломне или Никола Тесла видел устройство безо всякого бумажного чертежа. Мы приходим к странному выводу: став «левопо-лушарным», современный человек отказался от существенной части рационального мышления.

Если учесть это обстоятельство, становится понятно, как наши далекие предки создали «развитую науку» без того, чтобы изобретать бетономешалки.

Все говорит за то, что развитая наука строится скорее на интуиции, чем на разуме. С этим согласится любой ученый. Вместе с тем немногие ученые осмелятся признать, что интуиция может послужить фундаментом для куда более продвинутой науки, нежели та, что мы имеем сейчас.

В этом смысле существовавшая 100 тысяч лет назад и обладавшая «развитой наукой» цивилизация, о которой говорил Хэпгуд, уже не кажется столь парадоксальной.

В мае 1996 года мне прислали книгу с пугающим названием «Экстрасенсорное восприятие кварков». Ее написал англичанин Стивен Филлипс, получивший степень доктора за исследования в области физики элементарных частиц и читавший лекции в университете Кейптауна.

Когда Филлипс учился в докторантуре Калифорнийского университета, ему случилось приобрести в лос-анджелесской книжной лавке сочинение теософа Уильяма Кингсленда «The Physics of the Secret Doctrine» («Физика Тайной Доктрины»), Перелистывая эту книгу, Филлипс был потрясен, когда наткнулся на изображение атома водорода с ядром, обозначенным тремя точками. Немногие ученые удостоили бы этот рисунок взглядом просто потому, что изображение не выглядело как атом водорода, в котором (как все мы знаем) один электрон вращается вокруг ядра, словно одна планета вокруг солнца. На схеме, приведенной в книге, имелось шесть кругов, из которых были составлены два «треугольника», и на каждом круге были обозначены по три «точки». Филлипс знал, что модель ядра водорода, предложенная в 1961 году Мюрреем Гелл-Манном, включала в себя три частицы, которые Гелл-Манн называл кварками. Филлипс подозревал, что каждый такой кварк можно разделить на три субкварка.

Перепечатанный Кингслендом рисунок впервые появился в книге «Occult Chemistry» («Оккультная химия»). Она была написана Анни Безант и Ч.В. Лидбитером, членами-основателями Теософского общества, считавшими, что благодаря йогическим практикам они могут на манер ясновидящих проницать суть материи. «Оккультная химия» была издана в 1908 году. К 1911 году Резерфорд, а вслед за ним и Бор описали общеизвестную ныне структуру атома, состоящего из ядра и электронов на орбитах вокруг него. Естественно, ни один ученый не принял «Оккультную химию» всерьез. Одного заголовка этой книги достаточно для того, чтобы физика передернуло.

Стивен Филлипс не был обычным физиком. Его отец был марксистом, а мать — медиумом. В детстве отец подарил сыну четырехдюймовый линзовый телескоп, а мать вручила «Тайную доктрину» мадам Блаватской. Поэтому Филлипс сохранил трогательную привязанность к теософии, даже став специалистом по суперструнам и кваркам.

Безант и Лидбитер проводили исследования, концентрируясь на различных «элементах», таких как золото, платина и алмаз, а также на сложных веществах вроде воздуха и соли. Часто они видели поначалу лишь серый туман, который «увеличивали» до тех пор, пока в нем не появлялись световые точки или «шары из мерцающих точек, которые раскачивались и перемещались будто под воздействием невидимого ветра». Эти точки соединялись затем в геометрические фигуры, причем одному элементу всегда соответствовала одна и та же фигура. Безант и Лидбитер называли их МПА — «микро-пси атомы». В них заключались ПФА, первичные физические атомы, первичные составляющие материи.

Любопытно, что Безант и Лидбитер описали различные формы атомов неона, аргона и криптона. Сейчас их назвали бы изотопами.

В книге «Экстрасенсорное восприятие кварков» весьма убедительно доказывается, что Безант и Лидбитер сумели распознать не только кварки, но и куда более микроскопические частицы. В 1980 году, когда вышла эта книга, про субкварки никто не слышал, однако в 1996 году ученые из Лаборатории Ферми близ Чикаго провели эксперименты, результаты которых говорят за то, что субкварки существуют.

После «Экстрасенсорного восприятия кварков» Филлипс издал еще более смелую книгу «ESP of Quarks and Superstrings» («Экстрасенсорика кварков и суперструн»), за которой последовал труд всей его жизни — «The Image of God in Man and Matter» («Образ Бога в человеке и материи»).

В ней Филлипс утверждает, что каббалистическое Древо Жизни следует рассматривать не как туманную символическую схему реальности, придуманную узколобыми мистиками, но как корректное с научной точки зрения описание фундаментальной математической реальности вселенной.

В каббале Древо Жизни — это не реальное дерево, а символическая ось, соединяющая небеса и землю (как центральный столб в жилище шамана). Число эманаций здесь — десять; может показаться, что оно противоречит шаманизму с его девятью или семью ступенями, но противоречие это кажущееся, потому что за вычетом базового уровня земли (Малхут) остается девять уровней.

Древо Жизни.

Стивен Филлипс в письме ко мне писал:

«В 1976 году, вернувшись в Англию, я погрузился в изучение тетрактиса Пифагора [треугольник, разделенный точками на девять маленьких треугольников]. По мере того как я углублялся в работу, все вставало на свои места. Я обнаружил, что именами Бога названы те отделы скрытых и формообразующих эманаций Древа Жизни, в которых зашифрованы числа космического значения, например, параметры групп 248 и 496, играющие большую роль в теории суперструн. Что замечательно, число 168, ядро числа 1680 (а именно столько круговых колец насчитал Лидбитер в витке ПФА), является числовым выражением еврейского слова, обозначающего физическую манифестацию сфиры Малхут. Так данные, полученные Лидбитером через ясновидение, получили независимое подтверждение. Когда все характеризующие свойства геометрического объекта числа оказываются связаны с именами Бога, это не может быть совпадением»[177].

Когда я писал эту главу и перечитывал книгу «Экстрасенсорика кварков и суперструн», мне попалось на глаза письмо, которое Стивен прислал мне несколько лет назад. Оно содержало отчет о мистическом опыте, который он пережил, когда был ребенком.

«В детстве я часто гулял по местному парку, но ни во что не играл, просто смотрел на насекомых и птиц. Когда мне было 9 лет, я сидел в роще и наблюдал за порхающими бабочками, за муравьями, которые тащили на себе травинки, передвигаясь на первый взгляд бесцельно, и тут меня осенила мысль: этот весьма деятельный мир будет существовать, невзирая на то что люди думают о смысле жизни. Пока эта мысль жила во мне, ощущение «я», отделенного от мира, начало исчезать. Цвета сделались ярче, звуки — громче, а потом потеряли всякое значение. Я был частью огромного муравейника, я пребывал внутри, а не снаружи. Затем я ощутил, что окружен любовью. Или нет, скорее это всепроникающая любовь была повсюду, и я ее даже не ощущал, потому что никакого «я» не было. Образы объектов никак не регистрировались в моем сознании, поскольку оно являло собой лишь море любви. Затем я внезапно осознал, что осознаю нечто. Я опять оказался в лесу с насекомыми. Ощущение радости не уходило от меня на протяжении нескольких часов»[178].

Я читал это письмо непосредственно после книги Нарби и был потрясен тем, что они говорят фактически об одном и том же. Наблюдавший за бабочками и муравьями Филлипс мог сидеть и в перуанском дождевом лесу. И вот что любопытно: осознав, что мысли людей о смысле жизни никак не влияют на целеустремленных и деятельных существ вокруг нас, Филлипс поначалу ощутил, что цвета и звуки усилились. Подобное явление можно назвать «эффектом Гете», ведь это не что иное, как внезапное пробуждение «активного зрения». Это ощущение быстро перешло в другое — единства природы, в которой растворилась собственная личность Филлипса. Интересно отметить, что ему было тогда всего девять лет — возраст, после которого «начинают смыкаться тюремные тени». Ощущение исчезло, когда вернулось самосознание, Филлипс «осознал, что осознает нечто». Левое полушарие вновь победило, чувство целостности природы пропало.

Т.Э. Лоуренс однажды описал схожий опыт. Он пережил нечто подобное, когда путешествовал с отрядом арабов: «Мы вышли в дорогу в один из таких ясных дней, когда лучи рассветного солнца пробуждают чувства, а разум, уставший от ночных размышлений, еще спит. В такое утро в течение часа или двух чувства и цвета окружающего мира воздействуют на каждого человека вполне непосредственно и по-своему, не фильтруясь через мысли и, следовательно, не становясь типичными. Они представляются существующими сами по себе…»[179].

Лоуренс говорил, что его проблемы идут от «кишащей мыслями натуры» — то есть левополушарного сознания. Мы опять видим, что левое полушарие действует как фильтр, подобно темным очкам. Без «кишащей мыслями натуры» мы бы видели все «таким, как оно есть, — бесконечным». Иначе говоря, обычные границы личности испарились бы.

Не следует недооценивать и замечание Филлипса о том, что он чувствовал, будто окружен морем любви. Подобный опыт дает ощущение природы как живой и доброжелательной силы.

Когда Нарби пишет о том, что перуанские индейцы различают свойства 80 тысяч растений, нельзя не вспомнить о великом бенгальском ученом Джагадисе Чандре Бозе, о котором я впервые прочел в книге Питера Томпкинса и Кристофера Берда «The Secret Life of Plants» («Тайная жизнь растений»). Бозе показал, что нет четкой границы между живой и неживой природой, и это — его величайшее достижение.

Бозе был сыном индийского чиновника. Он родился в 1858 году и проявил себя столь прилежным учеником, что отец отправил его в Англию, в Кембридж, где Бозе изучал физику, химию и ботанику. Получив место профессора физики в Калькутте, он столкнулся с завистью коллег (она преследовала его всю жизнь), как индийцев, так и белых, желавших, чтобы Бозе «знал свое место». Несколько лет он работал, не получая жалованья, однако, поскольку Бозе действительно был выдающимся ученым, власти в конце концов сдались. Он доказал свою гениальность, передав в эфир радиоволны до Маркони.

Бозе пригласили читать лекции в Королевской ассоциации Великобритании. Успех был столь велик, что Королевское научное общество рекомендовало правительству выделить Бозе грант в 40 тысяч фунтов, чтобы он мог создать исследовательскую лабораторию. И вновь путь Бозе преградили зависть и клевета индийских коллег.

В 1899 году Бозе заметил странный факт: когда он перегружал работой когерер, устройство для приема радиоволн, тот начинал работать хуже. Стоило когереру «отдохнуть», как он «восстанавливал силы». Бозе приступил к изучению границы между живой и неживой природой, в особенности его интересовали металлы.

Когда сэр Майкл Фостер, секретарь Королевского научного общества, нанес Бозе визит, тот показал ему некий график Выдающийся ученый разочарованно вздохнул:

— В этом нет ничего нового. Все это известно уже полстолетия.

— Как вы думаете, что это такое? — спросил Бозе.

— Это кривая мышечной реакции.

— Прошу прощения, — сказал Бозе, — но это кривая жестяной банки.

— Что? — завопил Фостер недоверчиво, вскочив на ноги[180].

Бозе показал ему аналогичные результаты, полученные при изучении других металлов — железа и меди. Он доказал также, что металлы обладают памятью. Металлическую поверхность можно обжечь кислотой, а затем отполировать, чтобы от «ожога» не осталось и следа. Однако тесты все равно покажут, где именно металл получил «ожог».

Следующий эксперимент Бозе поставил на листьях, показав, что их, как и людей, можно подвергать анестезии. Он даже применил наркоз к сосне, вколов ей хлороформ, и пересадил ее на новое место без того шока, который обычно делает подобную пересадку невозможной.

Бозе атаковали со всех сторон. Когда он ставил опыты над растениями и металлами перед Королевским научным обществом, ученого атаковал патриарх физиологии сэр Джон Бердон-Сандерсон, попросту отрицавший, что нечто подобное может происходить. Тогда один из учителей Бозе организовал демонстрацию в Линнеевском обществе, где опыты индийца вызвали фурор. Тем не менее из-за интриг результаты его исследований так и не были опубликованы Королевским научным обществом.

Но сломить Бозе не удалось. Он изобрел прибор, посекундно регистрировавший рост растения, а также аппарат, который при помощи светового луча усиливал «мышечные» движения растения в десять тысяч раз. Наконец, в возрасте 59 лет Бозе был возведен в рыцарское достоинство и смог открыть собственный исследовательский институт.

Он прожил еще 20 лет и все это время продолжал эксперименты, призванные показать, что в природе нет никаких «зазоров»: фауна, флора и так называемая «неодушевленная природа» плавно переходят одна в другую. В одной из лекций он говорил о «всеохватном единстве» вещей и добавлял, что ему довелось постичь истину, «провозглашенную моими предками на берегах Ганга 30 веков назад»: разнообразие природы основано на ее единстве[181].

В отличие от Гете Бозе удалось убедить своих коллег в том, что он не мечтатель, а ученый. И все-таки он разделил судьбу Гете в том смысле, что современники не были готовы воспринять его идеи. В результате один из величайших ученых XX века был фактически забыт.

Разумно спросить: как можно продолжить работу Бозе? Мы найдем ответ в книге Нарби «Космический змей». Ученый должен пытаться развивать в себе «взгляд шамана» или по крайней мере считать, что этот взгляд имеет право на существование. Специалист по металлургии сэр Роберт Остен признался Бозе, что сам пришел к выводу об одушевленности металлов, однако ученые Королевского научного общества высмеяли его, едва он об этом заикнулся. Бозе посчастливилось обладать тем, чего не было у сэра Остена: культурой, уходившей корнями в шаманизм.

Любопытно, что к подобному мировоззрению пришел в последние годы жизни и Чарльз Хэпгуд. Он выразил его в огромном предисловии к своей последней книге «Voices of Spirit» («Голоса духов»).

Отправной точкой для него стали работы Чандры Бозе. Хэпгуд очень много читал и однажды наткнулся на книгу Бозе «Response in the Living and Non-Living» («Реакция живых и неживых организмов»), В особенности его потряс опыт Бозе, в ходе которого становилось ясно, что металл в радиоприемном устройстве может «устать» после долгих часов работы. Хэпгуда поразило также одно наблюдение Бозе: если радиоприемник не использовать несколько дней, он становится «вялым».

Бозе добавляет: «Устройство начинает лениться, когда его недостаточно часто приводят в состояние возбуждения». В рабочее состояние его может привести «сильный шок»[182]. Хэпгуд справедливо решил, что эти выводы поразительны. В конце концов, «усталость металла» — это привычное явление, его можно объяснить и чисто механистически, но «лень металла» — совсем другое дело.

Далее Хэпгуд рассказывает о знаменитых экспериментах Клайва Бакстера, специалиста по детекторам лжи, которому в середине 1960-х годов пришло в голову присоединить детектор лжи к листьям драконника, росшего у него в лаборатории. Бакстер желал знать, не окажется ди электрическое сопротивление растения меньшим в момент, когда оно впитывает воду. К его удивлению, оно оказалось большим, совсем как у человека в состоянии возбуждения.

Бакстер решил поднести к листу горящую спичку и с ужасом увидел, что еще до того, как он чиркнул спичкой о коробку, самописец дернулся и вывел на бумаге дугу. Растение явно читало мысли Бакстера. Когда он зажег спичку без намерения поджечь лист, растение никак не среагировало.

Бакстер обнаружил, что растение тревожилось, когда мимо пробегала собака, ужасалось, когда он кидал живых креветок в кипящую воду, и на несколько секунд «падало в обморок». Оно реагировало даже на засохшую кровь на порезанном пальце. Бакстер доказал, что растения обладают сознанием.

Хэпгуд переходит к экспериментам священника Франклина Лера, который работал вместе с парапсихологом Дж. Б. Райном в Университете Дьюка и доказал, что растения, на которые молится группа людей, растут лучше, чем растения, обделенные молитвой. Когда группа Лера начинала проклинать растения, они чахли и быстро умирали, что доказывает эффективность «черной магии».

Хэпгуд всегда был больше практиком, чем теоретиком, потому он решил повторить эти эксперименты в колледже Кина. Вместо молитвы его студенты должны были думать о растениях либо хорошо, либо плохо. Опять же растения, попавшие в «зону любви», росли лучше, нежели растения, о которых студенты не думали вообще. Хуже всего пришлось растениям, попавшим в «зону ненависти».

Студенты Хэпгуда проводили эксперименты поодиночке, что привело его к любопытному умозаключению. Одна очень красивая девушка жаловалась на то, что не в состоянии ускорить рост растений любовью, зато ей отлично удавалось убивать растения, о которых она думала плохо.

Узнав ее получше, Хэпгуд понял, что тут к чему. Эмоции этой девушки были заряжены отрицательно, и ненавидеть у нее получалось куда лучше, чем любить. «Она с легкостью обращала свои психические силы против несчастных семян, а полюбить их не могла. Потому у них не было и шанса выжить… У меня сложилось впечатление, что в стародавние времена из этой девушки вышла бы отличная ведьма»[183].

Хэпгуд обсуждал свои открытия с йельским биологом Гарольдом Сэкстоном Берром, который обнаружил, что живые существа создают вокруг себя слабое электрическое поле и что, если прикрепить к дереву чуткий вольтметр, можно не только зафиксировать это поле, но и заметить, как оно меняет характеристики в зависимости от времени года, солнечной активности и погодных условий.

Когда у женщин начинается менструация, их электрическое поле становится более напряженным; одна женщина, испытывавшая трудности с зачатием, использовала эти знания для того, чтобы забеременеть.

Берр заметил, что икринка лягушки воспроизводит силовые линии, которые затем развиваются в нервную систему головастика, и заключил, что эти «поля» на деле определяют форму живых клеток подобно тому, как посуда, в которой застывает желе, определяет форму желе. Берр назвал их «L-полями» (от «life fields», «поля жизни»).

При помощи своего чуткого вольтметра Берр мог также диагностировать рак на ранних стадиях, когда опухоль можно удалить прежде, чем она разрастется.

Хэпгуд указывает на то, что поля жизни Берра «обладают свойствами, которые мы можем интерпретировать как целеустремленность, разумность, дух»[184]. В качестве примера он мог бы рассказать о плоском черве рода Microstomum, описанном зоологом сэром Элистером Харди.

Упомянутый червь употребляет в пищу полип под названием «гидра» из-за его жалящих капсул. Эти «бомбы» созданы природой для того, чтобы поражать хищников, однако, попадая в пищеварительный тракт червя, они не взрываются. По мере того как гидра переваривается, «бомбы» складируются на внутренней поверхности желудка, откуда группа клеток транспортирует их на кожу червя, где капсулы устанавливаются словно пушки, нацеленные вовне.

Плоский червь поедает гидру исключительно для того, чтобы обзавестись боеприпасами; когда количество капсул на его коже оказывается достаточным, он перестает питаться гидрами, даже если испытывает чувство голода. Ясно, что этим червем движет бессознательная, но целеустремленная сила.

Эдвард Расселл, последователь Берра, сделал не менее важный вклад в науку. Он отметил, что гипнотизер Леонард Равиц может замерять при помощи вольтметра Берра глубину гипнотического транса человека. Отсюда можно заключить, что разум способен воздействовать на L-поля тела. Равиц наблюдал также случаи, когда L-поля психически больных людей начинали «волноваться» до того, как у этих людей проявлялись симптомы их заболеваний.

Эдвард Расселл указал на то, что, если «поля мысли» («thought fields», Т-поля) могут оказывать воздействие на поля жизни, L-поля в каком-то смысле контролируются мыслями. Как говорит Хэпгуд, это все равно что сказать, что «мысль — движущая сила вселенной»[185].

Хэпгуд пришел к выводу о том, что материалистическая наука в определенном смысле переворачивает все с ног на голову. Мысль — это не порождение материи, напротив, в ней заключена причина существования этой материи. Берр и Расселл доказали главенство духа или, если угодно, сознания.

Далее Хэпгуд переходит к психометрии (которую, как мы помним, признавал полковник Фосетт) и рассказывает о том, как экстрасенс Питер Гуркос, взглянув на фотографии двух его сыновей, не только исчерпывающе охарактеризовал их человеческие качества, но и сообщил о том, что врач, к которому сын Хэпгуда обратился с жалобой на мигрень, не распознал раковую опухоль, из-за чего пациент чуть не умер.

Мировоззрение Хэпгуда все больше походило на шаманское в том смысле, в каком употребляли это слово Мануэль Кордова и Джереми Нарби. Он сделал цепочку интереснейших умозаключений. Хэпгуд задался вопросом: индейские танцы дождя и танцы кукурузы — это суеверие или же действенные обряды? Он размышлял: «Наши предки обладали таким же разумом, каким обладаем мы, на протяжении по меньшей мере 200 тысяч лет, а то и в десять раз дольше»[186]. Хэпгуд наблюдал за тем, как индейцы в поселении Таос-Пуэбло в Нью-Мексико часами танцевали на ужасной жаре, и решил, что, если бы обряд сводился к суеверию и был пустой тратой времени и сил, индейцы заметили бы это давным-давно. Его собственные эксперименты, в ходе которых растения буквально росли чужими молитвами, доказали, что человеческое сознание способно воздействовать на флору.

Любопытно, что, согласно замечанию Хэпгуда, люди, не отличавшиеся разумом от нас, появились по крайней мере 200 тысяч лет назад, а возможно, что и два миллиона лет назад. В 1997 году было сделано открытие в пользу этой гипотезы.

В ходе изучения древней озерной котловины Мата Менге на острове Флорес (он располагается к востоку от Явы и Бали) группа австралийских палеоантропологов нашла каменные орудия труда. Котловина, в которой Майк Морвуд и его коллеги из университета Новой Англии (Новый Южный Уэльс) обнаружили эти предметы, была заполнена вулканическим пеплом 800 тысяч лет назад, в эпоху Homo erectus, человека прямоходящего. Найденные поблизости кости животных подтверждают эту датировку. Однако Флорес — маленький остров, стоянки древних людей на нем неизвестны. Ближайшие стоянки имеются на острове Ява, обиталище «яванского человека», который также принадлежал к нашим далеким предкам, Homo erectus.

Для того чтобы добраться до Флореса, древние люди должны были перебираться от острова к острову, преодолевая вплавь десяток миль за раз. Расстояние вроде бы небольшое, однако Homo erectus считается лишь чуточку более развитым, нежели «возгордившаяся мартышка», как пишет Морвуд. Если человек прямоходящий мог плавать по морю, значит, он был способен и на большее. Более того, говорит Морвуд, для того чтобы организовать передвижение по воде довольно большой группы людей, нужно обладать по меньшей мере зачатками речи[187].

Другими словами, около миллиона лет назад наши предки уже были достаточно умны для того, чтобы организовать строительство плотов. И если Homo erectus еще не развили речь, не означает ли это, что они общались напрямую, на интуитивном уровне, посредством своего рода телепатии? Открытие Морвуда, судя по всему, лишний раз подтверждает предположения Хэпгуда касательно неисследованных возможностей человеческого разума.

Однажды с Хэпгудом случилось любопытное происшествие. Он сидел со своим другом Айвеном Сандерсоном, зоологом, в саду. Они обсуждали рассеивание облаков, и Сандерсон попросил Хэпгуда продемонстрировать рассеивание на огромном облаке, которое зависло у них над головами. «Это самый настоящий вызов, — сказал Хэпгуд. — Потерпеть неудачу будет унизительно»[188]. Для начала он решил потренироваться на маленьком облаке. Сосредоточившись, Хэпгуд пожелал, чтобы оно рассеялось. Несколько минут ничего не происходило. Затем облако стало уменьшаться в размерах и исчезло. Сандерсон сказал, что это совпадение, и попросил сделать новую попытку. К собственному удивлению, Хэпгуд рассеял еще два облака.

Это происшествие подстегнуло его размышления о древних людях. Долгие годы Хэпгуд боролся с огромными черными муравьями, которые каждый год по весне наводняли его кухню. Однажды он решил купить муравьиный яд, но тут пришла спасительная мысль: отчего не попробовать пообщаться с насекомыми? Хэпгуд заговорил с муравьями и по-дружески предложил им уйти, подчеркнув, что это в их же интересах.

На следующее утро муравьи исчезли. Позже, когда они появлялись вновь, Хэпгуд также уговаривал их уйти.

Женщина, которой он рассказал эту историю, жаловалась, что метод Хэпгуда не работает. Она пробовал говорить с муравьями, но их число лишь возрастало. Хэпгуд спросил, что именно она делала; женщина сказала, что приказывала муравьям убраться с ее кухни и называла их при этом «маленькими грязными коммунистами». Хэпгуд вынужден был мягко объяснить ей, что подобная метода обречена на провал.

В апреле 1964 года Хэпгуд узнал о еще одном явлении, которое заинтересовало его с научной точки зрения. Он посетил сеанс гипнотической регрессии, который провел психолог доктор Кеннет Лайонс. По команде Лайонса объект эксперимента, Джордж, вспомнил свой первый день в школе и описал его детским голосом во всех подробностях. На этом этапе Лайонс сказал Джорджу, что хотел бы отправить его в прошлую жизнь; Джордж вспомнил, что его звали Джеймсом и что в 1618 году он жил в Корнуолле. Он рассказал о том, как умер в лондонской тюрьме в возрасте 17 лет.

Хэпгуду этот сеанс показался настолько любопытным, что он пригласил Лайонса в колледж Кина. И он сам, и его студенты были восхищены Лайонсом. Эксперименты, в ходе которых люди вспоминали свои «прошлые жизни», длились два года. Хэпгуд отмечает: «Каждый раз люди, которых мы отсылали в прошлое, очень точно описывали социально-бытовые условия эпохи, в которой им якобы довелось жить»[189]. Один из студентов в деталях описал древний метод заготовки шкур. Девушка, которая не знала французского, заговорила на отличном французском, когда перенеслась сознанием в собственную прошлую жизнь во Франции. 16-летний подросток отправился по просьбе Лайонса в стамбульский дворец Топкапы, где была найдена карта Пири Рейса, и подробно его описал.

Тогда Хэпгуд задался вопросом: если людей можно отправлять в прошлое, может быть, они способны переноситься сознанием и в будущее? Он начал заниматься этой проблемой и получил замечательные результаты.

Студента по имени Джей попросили отправиться в будущую среду. Он достаточно подробно описал события этого дня, рассказав о меню в столовой, занятиях и заданиях. Лайонс спросил, где Джей находится, и тот сказал, что он приехал в аэропорт Кина, чтобы встретиться с пилотом из Монпелье, штат Вермонт. Этот пилот должен был пролить свет на загадочную авиакатастрофу, случившуюся год назад.

Настала среда; вечером Хэпгуд спросил Джея, как он провел день. Джей ответил, что побывал в аэропорту Кина, и описал свою встречу с авиатором из Монпелье, который рассказал ему об авиакатастрофе. Другие события среды в жизни Джея (классные задания и т. д.) почти совпадали с теми, о которых он рассказал под гипнозом в прошлое воскресенье.

Студент Генри был отправлен в следующий четверг. Он сказал, что собирается в соседний Брэттлборо с целью предаться возлияниям и собирается одолжить машину у друга. Будучи отправлен дальше в будущее еще на несколько часов, Генри сказал, что выпивает в ресторанчике в компании двух женщин, которые пытаются его охмурить и бранят своих мужей. Он отказался повторять их реплики, видимо, сочтя их чересчур неприличными. Генри рассказал о том, что прибыл домой в два часа ночи; залаявшая на него собака перебудила всех домочадцев.

В следующую пятницу Хэпгуд встретил Генри в студенческом клубе и сказал: «Я знаю, где вы были вчера ночью». — «Спорим, что не знаете», — сказал Генри. «Вы ездили в Брэттлборо». Генри посмотрел на него удивленно. Он удивился еще больше, когда Хэпгуд сказал ему, что он одолжил машину, отправился в ресторанчик и встретил там двух женщин. «Вы в курсе, что они мне говорили?» — спросил Генри в замешательстве. Хэпгуд засмеялся и сказал: «Нет, этого вы нам так и не рассказали»[190].

Генри рассказал, как вернулся домой в два часа ночи и собака, проснувшись, разбудила домашних.

Эксперименты с гипнозом заставляют сделать весьма далеко идущие выводы. Слово Хэпгуду: «Поле не зависит от материи, которой оно управляет. Магнит может притягивать железную стружку и формировать из нее узор. Если эту стружку выбросить и взять новую, магнит сформирует из нее тот же узор. Точно так же L-поле тела может пережить тело и управлять другими телами. Т-поля существуют бесконечно долго, пока существует создавшая их сила. Я говорю, конечно, о первичной силе творения»[191].

Скептик может возразить: «Даже если поля жизни и поля мысли существуют, они могут порождаться материей, подобно тому, как свет и тепло порождаются огнем». Другими словами эти поля не существуют отдельно от материи.

Этот довод, согласно которому материя первична, почти невозможно поколебать. Даже эксперименты Хэпгуда с гипнотической регрессией и отправкой сознания в прошлое можно объяснить материалистически: клетки хранят подобие подсознательной памяти. Можно также сказать, что участники эксперимента все это выдумали.

Однако к предсказанию будущего это рассуждение применить невозможно. С точки зрения материалиста, будущие события еще не произошли и не могут быть предсказаны сколь-нибудь точно. Поэтому появление Джея в аэропорту Кина или Генри в Брэттлборо не могут быть объяснены научно. Если мы верим Хэпгуду, нам не остается ничего, кроме как постулировать существование Т-поля (или чего-то в этом духе), свободного от ограничений времени. Шаманы всего мира примут это объяснение как самоочевидное, поскольку они знают, что будущее может быть предсказано; однако современные воззрения на реальность заставляют нас не верить ни во что подобное. Еще меньше мы знаем о том, как эти воззрения изменить.

Хэпгуда воодушевили бы эксперименты нейропсихиат-ра доктора Питера Фенвика из лондонского Института психиатрии. В середине 1990-х годов он подключал к добровольцам детектор лжи, после чего показывал им несколько страшных или веселых картинок. Фенвик обнаружил, что добровольцы начинают испытывать страх за три с половиной секунды до того, как увидят картинку.

В сентябре 2003 года Фенвик произнес речь на фестивале Британского научного общества в Солфордском университете. В частности, он сказал: «Сознание может существовать вне мозга, и его свойства куда лучше подходят под описание поля, а не мозговой активности». Он привел случаи, когда люди, у которых отказало сердце, рассказывали, что словно бы покидали собственные тела и видели, как врачи возвращают их к жизни. Он упомянул и о часто встречающемся «синдроме предсмертного совпадения», когда некто утверждает, что видел недавно умершего родственника либо ощущал, что этот родственник находится рядом. Как и Хэпгуд, Фенвик отметил, что молитва способна исцелять, оказывая положительный эффект на пациентов, страдающих сердечными заболеваниями или проходящих курс лечения от бесплодия.

Эдди Кэмпбелл, мой друг, познакомивший меня с работой Генри Бортофта, дал мне следующий совет: «Закрой дверь комнаты, в которой ты работаешь, сядь, склонись над клавиатурой компьютера. Прижми ладони к лицу так, чтобы взгляд оказался словно бы в туннеле. Смотри на клавиатуру и позволь глазам расфокусироваться. Если тебе повезет, твои глаза поймают картинку, как они ловят скрытое изображение на трехмерных картинках. Если тебе повезет по-крупному, ты увидишь на месте старой знакомой клавиатуры новую, очень странную. Именно так Гете описывал активное зрение — «восприятие вещи изнутри»[192].

Суть данного метода, кажется, совпадает с явлением, которое Нарби назвал «расфокусированием». Его цель — исчезновение нормального субъектно-объектного восприятия. Рассказывая о своем «мистическом» опыте, Стивен Филлипс описал этот процесс как совмещение субъекта и объекта.

Эдди Кэмпбелл считает, что «немецкая школа использовала активное зрение как научный метод, вероятно, начиная со Средних веков… Коперник увидел свою модель Вселенной в 1543 году, за три столетия до того, как появились наблюдения, подтвердившие его правоту».

Если эти рассуждения верны, мы вполне можем допустить существование «развитой науки» у народов, которые с нашей точки зрения были примитивными.