ЖИЗНЬ ФИЛИППО БРУНОЛЕСКИ, СКУЛЬПТОРА И АРХИТЕКТОРА ФЛОРЕНТИЙСКОГО.

Перевод и примечания А. Габричевского.

Многие, кому природа дала малый рост и невзрачную наружность, обладают духом, исполненным такого величия, и сердцем, исполненным столь безмерного дерзания, что они в жизни никогда не находят себе успокоения, если не берутся за вещи трудные и почти что невозможные и не доводят их до конца на диво тем, кто их созерцает.

О как бы недостойны и низменны ни были те вещи, которые вручает им случай, они сообщают им и достоинство и величие. Поэтому отнюдь не следует морщить нос при встрече с особами, не обладающими на вид непосредственным изяществом и красотою, каковой природа должна была бы, при появлении их на свет наделять тех, кому дала какое-либо дарование: и нет же сомнения в том, что под комьями земли кроются золотоносные жилы. И нередко в людях тщедушнейшего склада рождается такая необъятность духа такая прямота сердца, что, поскольку с этим сочетается и благородство, от них нельзя ожидать ничего, кроме величайших чудес; ибо они тщатся украсить телесное уродство доблестью своего дарования. Это явственно видно на примере Филиппо ди сер Брунеллески¹, который был роста тщедушного не менее, чем Форезе да Раббатта² и Джотто, но который обладал гением столь возвышенным, что поистине можно утверждать, что он был ниспослан нам небом, чтобы придать новую форму зодчеству, сбившемуся с пути уже в течение нескольких столетий. В течение этого времени люди тратили на зодчество без толку многие сокровища, возводя строения беспорядочные, плохие по замыслу, жалкие по рисунку, полные самых причудливых измышлений, красующиеся весьма невзрачно и еще хуже того орнаментованные. И вот, после того как земля в течение стольких лет не имела ни одного человека с великим духом и божественным разумом, небу было угодно, чтобы Филиппо оставил после себя миру самое большое, самое высокое и самое прекрасное строение из всех созданных не только в наше время, но и в древности, доказав этим, что гений тосканских художников хотя и был потерян, но все же не погиб. К тому же небо украсило его высшими добродетелями, из которых он обладал даром дружбы настолько, что никогда не было никого более нежного и любвеобильного, чем он. В суждении он был беспристрастен и там, где видел ценность чужих заслуг, не считался со своей пользой и с выгодой своих друзей. Он знал самого себя, многих наделил от избытка своего таланта и всегда помогал ближнему в нужде. Он заявил себя беспощадным врагом порока и другом тех, кто подвизался в добродетелях. Никогда попусту он не тратил времени, будучи всегда занят либо для себя, либо помогая другим в их работах, посещая друзей во время своих прогулок и постоянно оказывая им поддержку.

Говорят, что во Флоренции был человек самой доброй славы, весьма похвальных нравов и деятельный в своих делах, по имени сер Брунеллески ди Липпо Лапи. Был у него дед, которого звали Камбио, который был человеком ученым и сыном очень знаменитого в то время врача, по имени маэстро Вентура Бакерини. и когда сер Брунеллески взял себе в жены девицу, в высшей степени благовоспитанную, из благородного семейства Спини, он как часть приданого получил дом, в котором и он и его дети жили до самой своей смерти и который расположен против церкви Сан Микеле Бертельди³, сбоку, в закоулке, пройдя площадь дельи Али⁴. Между тем, в то время как он подвизался таким образом, и поживал в свое удовольствие, у него в 1377 году родился сын, которого он в память своего уже покойного отца назвал Филиппо и по случаю рождения, которого он задал пир, какой только мог. А затем он с величайшею тщательностью обучил его с детства основам словесности, в каковой мальчик обнаружил такое дарование и столь возвышенный ум, что нередко переставал о них думать, словно не стремился постигнуть в этой области большего совершенства, а устремлялся мыслями к вещам более полезным. Сер Брунеллески, который хотел, чтобы Филиппо, как и отец сделался нотариусом или, как прадед, – врачом, испытал от этого величайшее огорчение. Однако, видя, сын постоянно занимается искусными выдумками ручными изделиями, он заставил его выучиться считать и писать, а затем приписал его к ювелирному цеху, с тем чтобы он учился рисовать у одного из его друзей⁵. Что и произошло к великому удовлетворению Филиппо который, начав учиться и упражняться в этом искусстве, через немного лет уже оправлял драгоценные камни лучше, чем старые мастера этого дела. Он работал чернью и исполнял крупные работы из золота и серебра, как, например, некоторые фигуры из серебра вроде двух полуфигур пророков, находящихся на передней стороне алтаря св. Иакова в Пистойе⁶, которые считались прекраснейшими вещами и которые он исполнил для церковного попечительства⁷ этого города, а также барельефные работы, в которых он показал такое знание ремесла, что волей-неволей талант его должен был выйти за границы этого искусства. Поэтому, завязав сношения с некоторыми опытными людьми, он стал вникать при помощи воображения в природу времени и движения тяжестей и колес, размышляя о том, как их можно вращать и почему они приводятся в движение. И дошел до того, что собственными руками построил несколько отличнейших и прекраснейших часов. Однако он этим не довольствовался, ибо в душе его проснулось величайшее стремление к ваянию; а все это случилось после того, как в дни юности Донателло, который почитался сильным в этом искусстве и от которого ожидали очень многого, Филиппо стал постоянно с ним общаться и оба они из-за взаимных доблестей питали друг к другу такую любовь, что один, казалось, не мог жить без другого. Филиппо, который был в высшей степени одарен разнообразными способностями, отдавался многим ремеслам. Ему, например, было достаточно немного поупражняться, как уже в среде сведущих людей его стали считать прекраснейшим зодчим. Он это и показал во многих работах, которые исполнял при подновлении домов, как, например, на углу улицы Чаи, по направлению к Старому рынку, дома своего родственника Аполлонио Лапи, над которым он много старался, пока тот его строил⁸. То же самое он сделал при перестройке башни и дома делла Петрайа в Кастелло⁹. Во дворце, занимаемом синьорией, он наметил и разбил все те комнаты, где помещается контора служащих ломбарда, а также исполнил там и двери и окна в манере, заимствованной у древних, которой в то время не очень пользовались, так как зодчество в Тоскане было чрезвычайно грубым¹⁰. Когда же затем во Флоренции нужно было сделать для братьев Св. Духа статую кающейся Магдалины из липового дерева на предмет помещения ее в одной из капелл, Филиппо, который исполнил много маленьких скульптурных вещиц и хотел показать, что может достигнуть успеха и в больших вещах, взялся за выполнение означенной фигуры, которая, будучи закончена и поставлена на свое место, почиталась прекраснейшей вещью; впоследствии, при пожаре этого храма в 1471 году, она сгорела вместе со многими другими примечательными вещами. Он много занимался перспективой, применявшейся в то время весьма плохо вследствие многих ошибок, которые в ней делали. Он много потерял на нее времени, пока сам не нашел способа, благодаря которому она могла сделаться правильной и совершенной, именно путем начертания плана и профиля, а также путем пересечения¹¹, – вещь поистине в высшей степени остроумная и полезная для искусства рисования. Он настолько этим увлекся, что своею рукою изобразил площадь Сан-Джованни с чередованием инкрустаций черного и белого мрамора на стенах церкви, которые сокращались с особым изяществом; подобным же образом он сделал здание Милосердия, с лавками вафельщиков и аркой Пекори, а с другой стороны колонну св. Зиновия. Работа эта, снискавшая похвалы художников и людей, понимавших в этом искусстве, настолько его ободрила, что прошло немного времени, как он уже принялся за другую и изобразил дворец, площадь и лоджию синьории вместе с крышей пизанцев¹² и всеми постройками, которые видны кругом; работы эти явились поводом к тому, что проявился интерес к перспективе в других художниках, которые с тех пор занимались ею с великим прилежанием¹³. В особенности же он преподал ее Мазаччо, художнику в то время молодому и большому его другу, который сделал честь его урокам своими работами, как видно, например, по строениям, изображенным на его картинах¹⁴. Не преминул он научить и тех, кто работал в инкрустации, то есть в искусстве набора цветных сортов дерева; он настолько их воодушевил, что ему следует приписать хорошие приемы и много полезных вещей, достигнутых в этом мастерстве, а также много отличных произведений, которые в то время и на ряд лет¹⁵ потом приносили Флоренции славу и пользу.

Однажды мессер Паоло даль Поцца Тосканелли¹⁶ , возвращаясь после занятий и собираясь поужинать в саду с некоторыми из своих друзей, пригласил и Филиппо. Последний, слушая, как он рассуждает о математических искусствах, настолько с ним подружился, что выучился у него геометрии. И хотя Филиппо не был человеком книжным, благодаря опыту, которым наделила его природа, он давал такие правильные объяснения, что нередко ставил того в тупик. Продолжая в том же духе, он занимался Священным писанием, неустанно принимая участие в спорах и проповедях ученых особ; и это благодаря его удивительной памяти настолько пошло ему на пользу, что вышеназванный мессер Паоло, восхваляя его, говорил, что ему кажется, когда он слушает рассуждения Филиппо, будто это новый святой Павел. Кроме того, он в то время усердно изучал творения Данте, которые были им верно поняты в отношении расположения описанных мест и их размеров¹⁷; и, нередко ссылаясь на них в сравнениях, он ими пользовался в своих беседах. А мысли его только и были непрестанно заняты тем, что он сооружал и измышлял замысловатые и трудные вещи. И никогда не встречался он с умом, более его удовлетворяющим, чем Донато, с которым он по-домашнему вел непринужденные разговоры, и оба черпали радость друг от друга и вместе обсуждали трудности своего ремесла.

Между тем Донато в то время как раз закончил деревянное распятие, которое впоследствии поместили в церковь Санта Кроче¹⁸ во Флоренции под картиной, написанной Таддео Гадди, и пожелал узнать мнение Филиппо; однако он в этом раскаялся, так как Филиппо ответил ему, что он посадил на крест мужика. Тот ответил: «Возьми кусок дерева и сам попробуй» (откуда и пошло это выражение), как об этом пространно повествуется в «Жизнеописании» Донато. Посему Филиппо, который хотя и имел повод для гнева, но никогда не гневался на что-либо ему сказанное, молчал течение многих месяцев, пока не закончил деревянное распятие того же размера, но столь высокого качества и исполненного с таким искусством, рисунком и старанием, что, когда он послал Донато вперед к себе домой, как бы обманным образом (ибо тот не знал, что Филиппо сделал такую вещь), у Донато выскользнул из рук фартук, который был полон яиц и всякой снеди для совместного завтрака, пока он смотрел на распятие вне себя от удивления и от вида тех остроумных и искусных приемов, которыми Филиппо воспользовался для передачи ног, торса и рук. Фигура была скомпонована и сложена с такой цельностью, что Доне только признал себя побежденным, но и превозносил ее как чудо. Вещь эта находится ныне в Сан-Мариа Новелла, между капеллой Строцци и капеллой Барди да Вернио, безмерно прославляемая и в наше время¹⁹. Когда же этим самым обнаружилась доблесть обоих поистине отличных мастеров, мясной и полотняный цехи заказали им для своих ниш вокруг Ор Санмикеле две мраморные фигуры²⁰, но Филиппо, взялся сам для себя за другую работу, предоставил их но, и Донато один довел их до завершения. Вслед им, в 1401 году, имея в виду ту высоту, которой достигла скульптура, был поставлен на обсуждение вопрос о новых двух бронзовых дверях для храма и баптистерия Сан Джованни, так как с самой смерти Андреа Пизано²¹ не находились мастера, которые сумели за это взяться. Посему, оповестив об этом замысле всех находившихся в то время в Тоскане скульпторов, за ними послали и назначили им содержание и год времени на исполнение каждому по одной сцене; в числе были призваны Филиппо и Донато, которые, каждый порознь, должны были сделать одну сцену в соревновании с Лоренцо Гиберти, а также Якопо делла Фонте, Симоне да Колле, Франческо ди Вальдамбрина Никколо д'Ареццо²². Сцены эти, законченные в том же году и выставленные для сравнения, оказались все весьма прекрасными и отличными друг от друга: одна была хорошо нарисована и плохо сработана, как у Донато, другая имела отличнейший рисунок и была тщательно сработана, но без правильного распределения композиции в зависимости от сокращения фигур, как это сделал Якопо делла Кверча, третья была бедна по замыслу и по фигурам, как разрешил свою задачу Франческо ди Вальдамбрина; хуже всех были сцены у Никколо д'Ареццо и Симоне да Колле. Лучше всех была сцена, исполненная Лоренцо ди Чоне Гиберти. Она отличалась рисунком, тщательностью исполнения, замыслом, искусством и прекрасно вылепленными фигурами. Однако немногим ей уступала и сцена Филиппо, в которой он изобразил Авраама, приносящего Исаака в жертву. На ней же – слуга, который в ожидании Авраама, и пока пасется осел, извлекает себе из ноги занозу: фигура, заслуживающая величайших похвал. Итак, после того, как сцены эти были выставлены, Филиппо и Донато, которых удовлетворяла только работа Лоренцо, признали, что он в этом своем произведении превзошел их самих и всех остальных, сделавших другие сцены. И так они разумными доводами убедили консулов передать заказ Лоренцо, доказав, что это пойдет на пользу обществу и частным лицам; и это было поистине добрым делом истинных друзей, доблестью, лишенной зависти, и здравым суждением в познании самих себя. За это они заслужили больше похвал, чем, если бы создали сами совершенное произведение. Счастливые мужи, которые, ублажая друг друга, наслаждались восхвалением чужих трудов. Как несчастливы ныне современники наши, которые, принося вред, этим не удовлетворяются, но надрываются от зависти, точа зубы на ближнего.

Консулы попросили Филиппо, чтобы он взялся за работу вместе с Лоренцо; однако он этого не захотел, предпочитая быть первым в одном только искусстве, чем равным или вторым в этом деле. Поэтому он подарил Козимо Медичи, сделанную им из бронзы сцену, которую тот впоследствии поместил в старую сакристию Сан Лоренцо на лицевой стороне алтаря, где и находится поныне; сцена же, исполненная Донато, была помещена в здании цеха менял²³. После того как Лоренцо Гиберти получил заказ, Филиппо и Донато сговорились и порешили вместе покинуть Флоренцию и провести несколько лет в Риме, Филиппо – чтобы изучать архитектуру, а Донато – скульптуру²⁴. Филиппо это сделал, желая превзойти и Лоренцо и Донато в ту меру, в какую архитектура более необходима для человеческих нужд, чем скульптура и живопись. И вот после того, как Филиппо продал маленькое имение, которым он владел в Сеттиньяно, покинув Флоренцию, отправились в Рим. Там, увидав величие зданий и совершенство строения храмов Филиппо обомлел так, что казалось, будто он был себя. И так, предавшись измерению карнизов а то планов этих сооружений, он и Донато, работали без устали, не щадили ни времени, ни издержек. Не оставили они ни одного места ни в Риме, ни в его окрестностях, не обследовав и не измерив всего того, что они могли найти хорошего. А так как Филиппо был свободен от домашних забот, он, отдавши себя на достижение своим изысканиям, не заботился ни о еде, ни о сне единственной целью его была архитектура, которая в то время уже погибла, – я имею в виду хорошие античные ордера, а не немецкую и варварскую архитектуру, которая была очень в ходу в его время. А носил он в себе два величайших замысла: один из них – восстановление хорошей архитектуры, так как он думал, что, вновь обретя ее, он оставит по себе не меньшую память, чем Чимабуэ и Джотто; другой – найти, если это было только возможно, способ возвести купол Санта Мария дель Фьоре во Флоренции. Задача эта была настолько трудна, что после смерти Арнольфо Лапи²⁵ не нашлось никого, кто бы решился возвести его без величайших затрат деревянных лесов. Однако он об этом своем намерении ни разу не поделился ни с Донато, ни с кем бы то ни было, но не проходило дня, чтобы он в Риме не обдумывал все трудности, заключенные в Ротонде, с точки зрения способа возведения купола²⁶. Он заметил себе и зарисовал все античные своды и постоянно их изучал. А когда они случайно обнаруживали зарытые куски капителей, колонн, карнизов и подножий какого-нибудь здания, они принимались за работу и копали, чтобы добраться до самого, основания. Вследствие чего об этом стали распространяться слухи по Риму, и когда они, одетые кое-как, проходили по улице, им кричали: «кладокопатели», так как народ думал, что это люди, занимающиеся колдовством для нахождения кладов. А поводом к этому было то, что они однажды нашли древний черепок, полный медалей. У Филиппо не хватило денег, и он перебивался, оправляя драгоценные камни дня своих друзей – ювелиров. Между тем как Донато вернулся во Флоренцию, он остался в Риме один и с еще большим прилежанием и рвением, чем прежде, неустанно подвизался в поисках развалин этих строений, пока не зарисовал все виды строений, храмов круглых, четырех- и восьмиугольных, базилик, акведуков²⁷, бань, арок, цирков, амфитеатров, все виды храмов из кирпича, в которых он изучил перевязи и сцепления, а также кладку сводов; он обследовал все способы связи камней, замковых и консольных, и, наблюдая во всех больших камнях дыру, выдолбленную на середине постели, он установил, что это для железного прибора, который у нас называется «уливелла» и при помощи которого поднимаются камни. Он обновил его так, что им с того времени снова стали пользоваться. Итак, им было установлено различие между ордерами: дорийским, ионийским и коринфским, и эти изыскания его были таковы, что дух его приобрел в иной степени способность видеть в своем воображении Рим таким, каким он был, когда еще не был разрушен.

В 1407 году от климата этого города расстроилось здоровье Филиппо. Поэтому он последовал совету друзей изменить воздух и вернуться во Флоренцию, где во время его отсутствия многое пострадало в городских постройках, для которых он по возвращении дал много рисунков и много советов. В том же году²⁸ попечители Санта Мария дель Фьоре и консулы шерстяного цеха созвали совещание местных архитекторов и инженеров по вопросу о возведении купола; в числе выступил Филиппо и посоветовал приподнять здание под крышей и не следовать рисунку Арнольфо, но сделать фриз вышиной в 15 локтей и проделать большое слуховое окно в середине каждой грани, так как это не только разгрузило бы плечи трибун, но и облегчило бы постройку пола²⁹. И так были сделаны модели и приступили к их изготовлению³⁰. Когда спустя несколько месяцев Филиппо уже совсем поправился и однажды утром находился на площади Санта Мария дель Фьоре вместе с Донато и другими художниками, беседа шла о древних произведениях в области скульптуры, и Донато рассказывал, что, возвращаясь из Рима, он выбрал путь через Орвието, чтобы посмотреть на столь прославленный мраморный фасад собора, исполненный разными мастерами и почитавшийся в те времена примечательным творением, и что, проезжая затем через Кортону, он зашел в собор и увидел прекраснейший древний саркофаг, на котором были мраморные изображения³¹, – вещь в то время редкая, так как не было еще раскопано их такое множество, как в наши дни; и Донато продолжал в том же духе рассказывать приемы, какие мастер тот применил для исполнения этой вещи, и тонкость, которая в ней заключена, наряду с совершенством и добротностью мастерства. Филиппо же загорелся столь пламенным желанием ее увидеть, что прямо, в чем был, в плаще, капюшоне и деревянной обуви, не сказавши, куда идет, ушел от них, увлекаемый в Кортону желанием и любовью, которые он питал к искусству. А когда он увидел саркофаг и он ему понравился, он изобразил его в рисунке пером и вернулся с ним во Флоренцию, так что ни Донато, ни кто другой не заметили его отсутствия, думая, что он что-нибудь рисует или изобретает. И, вернувшись во Флоренцию, он показал рисунок гробницы, тщательно им воспроизведенной, чему Донато безмерно дивился, видя, какую любовь Филиппо питает к искусству. После чего он много месяцев оставался во Флоренции, где он втайне изготовлял модели и машины, все – для постройки купола, вместе с тем, однако водился и балагурил с художниками; как раз в это время разыграл он шутку с толстяком и Маттео³², и для развлечения очень часто ходил к Лоренцо Гиберти, чтобы помочь ему отделать то, или другое в его работе над дверьми баптистерия. Однако, услыхав, что идет речь о подборе строителей для возведения купола, он однажды утром надумал вернуться в Рим, ибо полагал, что с ним будут больше считаться, если станут вызывать его из отлучки, чем, если бы он оставался во Флоренции.

Действительно, пока он был в Риме, вспомнили о его работах и его проницательнейшем уме, обнаруживавшем в его рассуждениях ту твердость и ту смелость, которых были лишены другие мастера, упавшие духом вместе с каменщиками, обессилевшие и уж больше не надеявшиеся найти способ возведения купола и сруба, достаточно крепкого, чтобы выдержать остов и вес столь огромной постройки, – и вот было решено довести это дело до конца и написать Филиппо в Рим с просьбой вернуться во Флоренцию. Филиппо, который только этого и хотел, любезно согласился вернуться³³. Когда же по приезде его собрались попечители Санта Мария дель Фьоре и консулы шерстяного цеха, они сообщили Филиппо все затруднения, – от малого до великого, – которые чинили мастера, присутствовавшие тут же, вместе с ним, на этом собрании. На что Филиппо произнес следующие слова: «Господа попечители, не подлежит сомнению, что великие дела встречают на своем пути препятствия; в каком другом, но в вашем их больше, чем вы это, быть может, предполагаете, ибо я не знаю, чтобы даже древние когда-либо возводили купол столь дерзновенный, каким будет этот; я же, не раз размышлявший о внутренних и наружных лесах и о том, как можно безопасно на них работать, так ни на, что и не мог решиться, и меня пугает высота постройки не менее, чем ее поперечник; действительно, если бы ее можно было возвести на круге, тогда достаточно было бы применить способ, который употребляли римляне при постройке купола Пантеона в Риме, так называемой Ротонды, но здесь приходится считаться с восемью гранями и вводить каменные связи и зубья, что будет делом весьма трудным³⁴, Однако, памятуя, что храм этот посвящен Господу и Пречистой Деве, я уповаю на то, что, доколе он строится во славу ей, она не преминет ниспослать премудрость тому, кто ее лишен, и приумножить силу, мудрость и таланты того, кто будет руководителем такого дела. Но что же в таком случае могу я посоветовать вам, не будучи причастным к его исполнению? Сознаюсь, что будь оно поручено мне, у меня хватило бы смелости найти, не колеблясь, способ возвести купол без стольких затруднений. Но я для этого еще ничего не обдумал, а вы хотите, чтобы я вам указал этот способ. Но как только вам, господа, заблагорассудится решить, что купол должен быть возведен, вы будете принуждены не только испробовать меня, ибо одних советов моих, полагаю, недостаточно для такого великого дела, Но придется вам заплатить и распорядиться, чтобы в течение года в определенный срок собрались во Флоренции зодчие, не только тосканские и итальянские, но и немецкие, и французские, и всех других народ и предложить им эту работу³⁵ с тем, чтобы, после суждения и решения в кругу стольких мастеров, те принялись и передали ее тому, кто вернее всех попадет в цель и будет обладать лучшим способом и рассуждением для выполнения этого дела. Дать вам другой совет или указать вам лучшее решение я не умею. Понравились консулам и попечителям решение совет Филиппо; но они бы предпочли, если бы он это время приготовил модель и ее обдумал. Однако притворился, что ему до этого нет дела, и даже распростился с ними, говоря, что он получил письма, требовавшие его возвращения в Рим. Наконец консулы, убедившись, что ни их просьбы, ни просьбы попечителей недостаточны, чтобы его удержать, стали просить его через посредство многих его друзей, а так как он же не склонялся, то попечители, однажды, утром, именно 26 мая 1417 года, выписали ему в подарок сумму денег, которая значится на его имя в расходной книге попечительства. И все это, чтобы его ублажить³⁶, Однако он, непреклонный в своем намерении, все-таки уехал из Флоренции и вернулся в Рим, где непрерывно работал над этой задачей, подходя и готовясь к завершению этого дела и полагая, – в чем он, впрочем был уверен, – что никто кроме него не сможет довести его до конца. Совет же – выписать новых архитекторов – был выдвинут им не для чего иного, как для того чтобы они оказались свидетелями его гения или его величия, а отнюдь не потому, что он предполагал, что они получат заказ на постройку купола и возьмут на себя задачу, слишком для них трудную. И так протекло много времени, прежде чем прибыли, каждый из своей страны, те зодчие, которых вызвали издалека через флорентийских купцов, проживавших во Франции, Германии, Англии и Испании и имевших поручение не жалеть денег, чтобы добиться от правителей этих стран посылки самых опытных и хороших мастеров, какие только были в тех краях. Когда же наступил 1420 год, во Флоренции наконец собрались все эти зарубежные мастера, а также тосканские и все искусные флорентийские рисовальщики³⁷. Вернулся из Рима и Филиппо. И так, все собрались в попечительстве Санта Марии дель Фьоре в присутствии консулов и попечителей вместе с выборными представителями из наиболее рассудительных граждан с тем, чтобы, выслушав мнение каждого по этому делу, вынести решение о том, каким способом возвести этот свод. И вот, когда их позвали на собрание, было выслушано мнение всех и проект каждого зодчего, обдуманный им на этот случай. И удивительно было слышать странные и различные заключения по такому делу, ибо кто говорил, что от уровня земли заложить столбы, на которые опись бы арки и которые поддерживали бы тяжесть; другие – что хорошо было бы сделать купол из туфа, чтобы облегчить его вес. Многие же сходились на том, чтобы поставить столб посередине и возвести шатровый свод, как во флорентийском баптистерии Джованни³⁹. Немало было и таких, которые говорили, что хорошо было бы наполнить его изнутри землей и замешать в нее мелкие монеты, так, чтобы, когда будет закончен, было разрешено каждому, кто хочет, брать этой земли и таким образом народ в один момент растаскал бы ее без всяких расходов. Один Филиппо говорил, что свод может быть возведен без громоздких лесов и без столбов или земли, со значительно меньшей затратой на такое количество арок и, по всей вероятности, даже без всякого сруба, Консулам, попечителям и всем присутствующим гражданам, которые ожидали услышать какой-нибудь стройный проект, показалось, что Филиппо сказал глупость и они подняли его на смех, издеваясь над ним, отвернулись от него и сказали ему, чтобы он говорил о чем нибудь другом и что слова его достойны такого сумасшедшего, как он. На что, чувствуя себя обиженным, Филиппо возразил: «Господа, будьте уверены, что нет возможности возвести этот свод иначе, чем говорю я; и сколько бы вы надо мной ни смеялись, вы убедитесь (если только не пожелаете упорствовать), что другим путем поступать не должно и нельзя. Если же возводить его так, как я это задумал, необходимо, чтобы он круглился по дуге с радиусом, равным трем четвертям поперечника⁴⁰, и был двойным, с внутренними и внешними сводами, так чтобы можно было проходить между теми и другими. А на углах всех восьми скатов здание должно быть сцеплено зубьями в поперечном направлении и точно так же в продольном направлении опоясано венцом из дубовых балок. К тому же необходимо подумать о свете, о лестницах и о стоках, по которым вода могла бы уходить во время дождя. И никто из вас не подумал, что придется считаться с необходимостью внутренних лесов для исполнения мозаик и множества других труднейших работ. Я же, который уже вижу его построенным, знаю, что нет иного пути и иного способа возвести его, как тот, который я изложил». Чем больше Филиппо, разгоряченный речью, пытался сделать свой замысел доступным, так чтобы они его поняли и ему поверили, тем больше вызывал он в них сомнений, тем меньше они ему верили и почитали его за невежду и болтуна. Поэтому после того, как его несколько раз отпускали, а он не хотел уходить, приказали, наконец, слугам вынести его на руках из собрания, считая его совсем сумасшедшим. Сей позорный случай был причиной того, что Филиппо впоследствии рассказывал, как он не решался ходить по городу, боясь, как- бы не сказали: «Смотрите, вот этот сумасшедший».

Консулы остались в собрании весьма смущенные как слишком трудными проектами первых мастеров, так и последним проектом Филиппо, по их мнению, глупым, так как им казалось, что он запутал свою задачу двумя вещами: во-первых, сделать его двойным, что было бы огромной и бесполезной тяжестью; во-вторых, построить его без лесов. Филиппо же, потративший на работу столько лет, чтобы получить этот заказ, со своей стороны не знал, что делать, и не раз готов был покинуть Флоренцию. Однако, желая победить, должен был вооружиться терпением, так как достаточно видел на своем веку, чтобы знать, что мозги его сограждан не так-то уж прочно умеют удержаться на своем решении. Правда, Филиппо мог бы показать маленькую модель, которую и держал про себя, однако показать ее он не захотел⁴¹, зная по опыту малую рассудительность консулов, зависть художников и непостоянство граждан, благоволивших один – одному, другой – другому, каждый по своему вкусу. Да я этому не удивляюсь, ибо в этом городе каждый считает себя призванным знать в этом деле столько же, сколько испытанные в нем мастера, в то время как очень мало таких, которые действительно понимают, – да не в обиду им будет это сказано! И вот Филиппо стал добиваться порознь того, чего он не мог сделать на заседании, беседуя то с одним из консулов, то с одним из попечителей, а также со многими из граждан; показывая им части своего проекта, он привел их к тому, что они решили поручить эту работу либо ему, либо одному из иноземных зодчих. Воодушевленные этим консулы, попечители и выборные граждане собрались вместе, и зодчие стали обсуждать этот предмет, однако они все до единого были разбиты и побеждены рассуждениями Филиппо; рассказывают, что тогда-то и произошел спор о яйце, причем следующим образом: они якобы выразили желание, чтобы Филиппо во всех подробностях изложил свое мнение и показал свою модель так же, как они показали свои; но он этого не захотел и вот что предложил иноземцам и отечественным мастерами: тот из них сделает купол, кто сумеет стоймя утвердить яйцо на мраморной доске; этим путем обнаружат силу своего ума. И вот, взяв яйцо, все эти мастера пытались утвердить его стоймя, но никто способа не нашел. Когда же сказали Филиппо, чтобы он это сделал, он изящно взял его в руки и, ударив его задком (о мраморную доску), его поставил. Когда же художники подняли шум, что и они так же сумели бы сделать, Филиппо ответил, смеясь, что они и купол сумели бы поставить, если бы увидали модель и рисунок⁴². Так и решили поручить ему ведение этого дела и предложили ему сделать о нем более подробное сообщение консулам и попечителям.

И вот, вернувшись домой, он написал на листе свое мнение откровенно, как только мог, для передачи в магистрат в следующей форме⁴³: «Приняв во внимание трудности этой постройки, я нахожу, почтеннейшие господа попечители, что купол ни в коем случае не может быть правильным шаровидным сводом, так как верхняя его поверхность, на которой должен стоять фонарь, настолько велика, что нагрузка ее скоро привела бы к крушению. А между тем, как мне кажется, те зодчие, которые не имеют в виду вечность строения, этим самым лишены любви к грядущей славе своей и не знают, для чего они строят. Потому я и решился свести этот свод так, чтобы он имел изнутри столько же долей, сколько наружных стен, и чтобы он имел меру и дугу с радиусом, равным трем четвертям поперечника⁴⁴. Ибо такая дуга в своем изгибе поднимается все выше и выше, и, когда будет нагружена фонарем, они будут взаимно друг друга укреплять. Свод этот должен иметь в своем основании толщину в три и три четверти локтя⁴⁵ и должен быть пирамидальным, сжимаясь извне до того места, где он смыкается и где должен находиться фонарь. Свод должен быть сомкнут на толщине одного с четвертью локтя⁴⁶; затем снаружи должно возвести другой свод, который в основании своем имел бы толщину в два с половиной локтя⁴⁷ для защиты внутреннего свода от воды. Этот наружный свод должен точно так же сокращаться пирамидально в соответствующей пропорции, таким образом, чтобы он, как и внутренний, сомкнулся там, где начинается фонарь, имея в этом месте толщину в две трети локтя. На каждом углу должно быть по ребру – всего восемь – и на каждом скате по два, посередине каждого из них, – всего шестнадцать, ребра же три, расположенные посередине между означенными ребрами, по два с внутренней и внешней стороны каждого ската, должны иметь при своем основании толщину в четыре локтя. Оба эти свода должны круглиться один вдоль другого, пирамидально сокращаясь в своей толщине в одинаковой пропорции, вплоть до вышины глаза, замыкаемого фонарем. Затем следует приступить к постройке этих двадцати четырех ребер вместе с заложенными между ними сводами, а также шести арок⁴⁸ из крепких и длинных известняковых камней, прочно скрепленных процинкованными железными пиронами, а поверх этих камней наложить железные обручи, которые бы связывали означенный свод с его ребрами. Вначале кладка должна быть сплошной, без промежутков, вплоть до высоты пяти с четвертью локтей, а затем уже продолжать ребра и разделять своды. Первый и второй венец снизу должны быть сплошь завязаны поперечной кладкой из длинных известняковых камней, так чтобы оба свода купола на них покоились. Ана высоте каждых девяти⁴⁹ локтей обоих сводов должны быть проведены между каждой парой ребер маленькие своды⁵⁰,перевязанные прочным дубовым срубом, который бы скреплял ребра, поддерживающие внутренний свод; далее, эти дубовые перевязи должны быть покрыты железными листами, имея в виду лестницы⁵¹. Ребра должны быть целиком сложены из известняка и прочного песчаника, а также и самые своды – целиком прочного песчаника, причем и ребра и своды должны быть связаны друг с другом, вплоть до вышины двадцати четырех локтей, откуда уже может начаться кладка из кирпича или туфа в зависимости от решения того, кому это будет поручено, так чтобы это было как можно легче. Снаружи над слуховыми окнами нужно будет провести галерею, которая в нижней своей части⁵² была бы балконом со сквозными перилами, высотою в два локтя, в соответствии с перилами нижних маленьких трибун или которая, может быть, состояла бы из двух галерей, одной над другой, на хорошо изукрашенном карнизе и так, чтобы верхняя галерея была открыта. Вода с купола должна будет попадать на мраморный желоб, шириной в одну треть локтя, который будет выбрасывать воду туда, где внизу желоб будет сложен из песчаника⁵³. Нужно сделать восемь угловых ребер из мрамора на внешней поверхности купола, так чтобы они имели должную толщину и выступали над поверхностью купола на один локоть, имея двускатный профиль и ширину и два локтя и являясь на всем своем протяжении коньком, с двумя водосточными желобами по обе стороны; от основания своего до своей вершины каждое ребро должно пирамидально сокращаться. Кладка купола должна происходить, как описано выше, без лесов до вышины в тридцать локтей, а оттуда вверх – способом, который будет указан теми мастерами, кому это будет поручено, ибо в таких случаях учит сама практика».

Когда Филиппо это дописал, он утром отправился в магистрат, и после того, как он им передал этот лист, они все обсудили, и хотя они и не были на то способны, но, видя живость ума Филиппо и то, что никто из других зодчих не имел такого пыла, он же обнаруживал непреложную уверенность в своих словах, постоянно возражая одно и то же, так что казалось, что он, несомненно, воздвиг, по крайней мере, уже десять куполов, консулы, удалившись, порешили передать заказ ему, выразив, однако, желание хотя бы немного на опыте убедиться в том, как возможно воздвигнуть этот свод без лесов, ибо все остальное они одобрили. Судьба пошла навстречу этому желанию, ибо, как раз в то время Бартоломео Барбадори захотел построить капеллу Санта Феличита и сговорился с Филиппо, который в это время и без лесов построил купол для этой капеллы, находящейся при входе в церковь направо⁵⁴, там, где сосуд для святой воды, исполненный им же⁵⁵; точно так же в это же время он построил еще одну капеллу со сводами для Стиатты Ридольфи в церкви Сан Якопо, что на Арно, рядом с капеллой большого алтаря⁵⁶. Эти работы его и явились причиной того, что делам его больше поверили, чем его словам. И вот консулы и попечители, которых записка его и виденные ими постройки укрепили в их доверии, заказали ему купол и, после голосования, назначили его главным руководителем работ. Однако они не стали с ним договариваться на высоту большую, чем в двенадцать локтей, говоря, что они еще посмотрят, как будет удаваться работа, и что если она удастся, как он их в этом уверял, они не преминут заказать ему остальное. Странным показалось Филиппо видеть в консулах и попечителях такое упорство и такое недоверие; и не будь он уверен, что он один мог довести это дело до конца, он и не приложил бы к нему руки. Но, исполненный желания стяжать себе эту славу, он это взял на себя и обязался доги работу до конечного совершенства. Записка его была переписана в книгу, в которой проведитор⁵⁷ вел приходные и расходные счета на лес и мрамор, вместе с упомянутым выше его обязательством, и ему было назначено содержание на тех же условиях, на которых раньше оплачивались главные руководители работ. Когда данный Филиппо заказ стал известен художникам и гражданам, одни это одобряли, другие порицали каким, впрочем, всегда и бывало мнение черни, глупцов и завистников.

Пока заготовлялся материал, чтобы приступить к кладке, в среде мастеровых и граждан объявилась кучка, недовольных; выступая против консулов и строителей, они говорили, что с этим делом поспешили, что работа, подобная этой, не должна производиться по усмотрению одного человека и, что им можно было бы простить, если бы у них не было достойных людей, каковыми они располагали с избытком; да что это и немало не послужит к чести города, ибо, случись какое-нибудь несчастье, как это подчас бывает при постройках, они могут навлечь на себя порицания, в качестве людей, возложивших слит ком большую ответственность на одного, и что, принимая во внимание вред и позор, которые от этого могут последовать для общественного дела, хорошо было бы, дабы обуздать дерзость Филиппо, приставить к нему сотрудников. Между тем Лоренцо Гиберти достиг большого признания, испытав свой талант на дверях Сан Джованни; то, что он был любим некоторыми весьма влиятельными особами, обнаружилось со всей очевидностью; действительно видя, как росла слава Филиппо, они, под предлогом любви и внимания к этой постройке, добились у консулов и попечителей того, что Лоренцо был присоединен к Филиппо в качестве сотрудника⁵⁸. Какое отчаяние и какую горечь испытал Филиппо, услыхав о том, что сделали попечители, видно из того, что он готов был бежать из Флоренции; и не будь Донато и Луки делла Роббиа⁵⁹, которые утешали его, он мог потерять всякое самообладание. Поистине бесчеловечна и жестока злоба тех, кто, ослепленный завистью подвергает опасности чужую славу и прекрасные творения ради тщеславного соперничества. Конечно, уже не от них зависело, если Филиппо не разбил модели и не сжег рисунки и меньше чем в полчаса не уничтожил всю ту работу, которую он вел в течение нескольких лет. Попечители же, предварительно извинившись перед Филиппо, уговаривали его продолжать, утверждая, что изобретатель и творец этого строения он и никто другой; а между тем они назначили Лоренцо то же содержание, что и Филиппо. Последний стал продолжать работу без особой охоты, зная, что ему одному придется сносить все тягости, сопряженные с этим делом, а затем – честь и славу делить с Лоренцо. Однако, твердо решив, что он найдет способ, чтобы Лоренцо не слишком долго выдержал эту работу, он продолжал вместе с ним по тому же плану, который был указан в записке, представленной попечителям. Тем временем в душе Филиппо пробудилась мысль сделать модель, каковой до того времени еще ни одной не было сделано; и бот, взявшись за это дело, он заказал ее некоему Бартоломео, столяру, жившему около Студио⁶⁰. И в этой модели имевшей соответственно как раз те же размеры, что сама постройка, он выяснил все трудности, как, например, освещенные и темные лестницы, все виды источников света, двери, связи и ребра, а также сделал для образца кусок ордера галереи. Когда об этом узнал Лоренцо, он пожелал увидеть ее; но так как Филиппо ему в этом отказал, он, разгневавшись, решил в свою очередь сделать модель для того, чтобы создалось впечатление, что он недаром получает выплачиваемое ему содержание и что он тоже как-то причастен к этому делу. Из этих двух моделей та, которую сделал Филиппо, была оплачена в пятьдесят лир и пятнадцать сольдо, как это явствует из распоряжения в книге Мильоре ди Томазо⁶¹ от 3 октября года, а на имя Лоренцо Гиберти – триста лир за труды и расходы по изготовлению его модели, что проистекало от любви и милости, которыми он располагал, гораздо больше, чем от пользы и надобностями для постройки⁶².

Учение это продолжалось для Филиппо, на глазах которого все происходило, до самого 1426 года⁶³, ибо Лоренцо называли творцом наравне с Филиппо; досада же настолько завладела душой Филиппо, что жизнь для него была полна величайших страданий. Поэтому, так как у него были различные новые замыслы, он решил совсем от него отделаться, зная, насколько тот был непригоден для такой работы. Филиппо уж довел купол в обоих сводах до высоты в двенадцать локтей, а так как уже должны были быть наложены каменные и деревянные связи, и так как это было дело трудное, он решил поговорить об этом с Лоренцо, чтобы испытать, отдает ли себе тот отчет в этих трудностях. Действительно, он убедился в том, что Лоренцо и в голову не приходило думать о таких вещах, так как он ответил, что предоставляет это дело ему, как изобретателю. Филиппо понравился ответ Лоренцо, так как ему казалось, что этим путем его можно отстранить от работы и обнаружить, что он не был человеком того ума, который ему приписывали его друзья и благоволящие покровители, устроившие его на эту должность. Все каменщики, уже набранные для работы, ожидали приказания, чтобы начать возводить и связывать своды выше достигнутого уровня в двенадцать локтей, откуда купол начинает сходиться к своей вершине; а для этого они были принуждены уже строить леса с тем, чтобы рабочие и каменщики могли работать в безопасности, ибо высота была такова, что достаточно было взглянуть вниз, чтобы сжалось сердце и охватила дрожь самого смелого. Итак, каменщики и другие мастера ожидали распоряжения каким способом строить связи и помосты, но так как ни от Филиппо, ни от Лоренцо не исходило никакого решения, каменщики и другие мастера стали роптать не видя прежней распорядительности, а так как они будучи людьми бедными, жили только трудами рук своих и сомневались, хватит ли у того и у другого зодчего духу довести это дело до конца, они продолжали его, насколько им позволяло знание и умение, затягивая работу, заделывая и подчищая все то, что уже было построено.

В одно прекрасное утро Филиппо не явился на работу, но, обвязав себе голову, лег в постель и, непрерывно крича, приказал спешно нагреть блюда и материи, притворяясь, что у него болит бок. Когда об этом узнали мастера, ожидавшие приказа к работе, они спросили Лоренцо, что же им делать дальше. Он ответил, что приказ должен исходить от Филиппо и что нужно подождать. Кто-то сказал ему: «А ты разве не знаешь его намерений?» – «Знаю, – сказал Лоренцо, – но ничего не буду делать без него». А сказал он это, чтобы оправдать себя, ибо, никогда не видавши модели Филиппо и ни разу, дабы не показаться невеждой, не спросивши того о его планах, он говорил об этом деле на свой страх и отвечал двусмысленными словами, в особенности же зная, что он участвует в этой paci против воли Филиппо. Между тем, так как последний болел уже более двух дней, проведитор⁶⁴ и очень многие мастера из каменщиков ходили навещать его и настойчиво просили его сказать им, что же им делать. А он: «У вас есть Лоренцо, пускай, и он что-нибудь сделает», – и большего от него нельзя было добиться. Посему когда это стало известно, возникло много толков суждений, жестоко порицавших всю эту затею: кто говорил, что Филиппо слег от огорчения, что у него не хватило духа возвести купол и что, впутавшись в это, он уже идет на попятную; а его друзья его запали, говоря, что если это огорчение, то огорчение от обиды на то, что к нему приставили Лоренцо в сотрудники и что боль в боку вызвана переутомлением на работах. И вот за всеми этими пересудами дело не подвигалось, и почти что все работы каменщиков и каменотесов остановились; стали роптать против Лоренцо, говоря: «Получать жалование – мастер, но распоряжаться работами – не тут то было. А что если не будет Филиппо? А что Филиппо долго проболеет? Что он тогда будет делать? Чем же виноват Филиппо, что он болен?».

Попечители, видя, что они опозорены этими обстоятельствами, решили посетить Филиппо; явившись к нему, они сначала высказали ему сочувствие в недуге, а потом сообщили ему, в каком беспорядке обретается постройка, и в какую беду повергла их его болезнь. На это Филиппо ответил им словами, исполненными страсти, как от притворной болезни, так и от его любви к своему делу: «Как? А где же Лоренцо? Почему он ничего не делает? Поистине удивляюсь я вам!» Тогда попечители ответили ему: «Он ничего не хочет делать без тебя». Филиппо им возразил: «А я делал бы и без него. Этот остроумнейший и двусмысленный ответ их удовлетворил, и, оставив его, они поняли, что он был болен тем, что хотел работать один. Поэтому они послали к нему его друзей, чтобы они стащили его с постели, так как они намеревались отстранить Лоренцо от работы. Однако, придя на постройку и видя всю силу покровительства, которым пользовался Лоренцо, а так же, что Лоренцо получал свое содержание, не прилагая никаких усилий, он нашел иной способ его опозорить и вконец ославить его, как малосведущего в этом ремесле, и обратился к попечителям, в присутствии Лоренцо, со следующим рассуждением: «Господа попечители, если бы мы могли столь же располагать временем, отведенным нам для жизни, сколь мы уверены в том, что мы умрем, то не подлежит никакому сомнению, что мы видели бы завершение многих только начатых дел, в то время как они в действительности остаются незаконченными. Случай моего заболевания, через которое я прошел, мог лишить меня жизни и остановить постройку; посему, если когда-нибудь заболею я или, упаси его господи, Лоренцо, дабы один или другой мог продолжать свою часть работы, я полагал, что подобно тому, как вашей милости было угодно разделить нам наше содержание, точно так же следовало бы разделить и работу с тем, чтобы каждый из нас, подстрекаемый желанием показать свои знания, мог с уверенностью приобрести почет и оказаться полезным этому государству. Между тем трудными являются как раз два дела, за которые надо взяться в настоящее время: одно – это помосты, которые, дабы каменщики могли производить кладку, нужны внутри и снаружи постройки и на которых необходимо разместить людей, камни и известку, а также поместить краны для подъема тяжестей и другие подобные инструменты; другое – венец, который должен быть положен на уже построенные двенадцать локтей, который скрепил бы все восемь долей купола и завязал бы всю постройку так, чтобы вся тяжесть, давящая сверху, сжалась бы и стеснилась настолько, чтобы не было излишней нагрузки или распора, а все здание равномерно покоилось бы на самом себе. Итак, пускай Лоренцо возьмет одну из этих задач, ту, которая ему кажется более легкой, я же берусь без затруднений исполнить другую так, чтобы больше уже не терять времени». Услыхав это, Лоренцо ради своей чести вынужден был не отказываться от одной из этих двух работ и, хотя и неохотно, но решился взяться за венец, как за более легкое дело, рассчитывая на советы каменщиков и вспоминая, что в своде св. Джованни во Флоренции был каменный венец, который он мог заимствовать отчасти, если не целиком. Итак, один взялся за помосты, другой – за венец, и оба закончили работу. Помосты Филиппо были сделаны с таким талантом и умением, что о нем составили себе мнение поистине обратное тому, которое до того у многих о нем было, ибо мастера работали на них с такой уверенностью, втаскивали тяжести и спокойно ступали, как если бы стояли на твердой земле; модели этих помостов сохранились в попечительстве. Лоренцо же с величайшими затруднениями сделал венец на одной из восьми долей купола; когда он его кончил, попечители показали его Филиппо, который ничего им не сказал. Однако он вел беседу об этом с некоторыми из своих друзей, говоря, что нужно было сделать другие связи и положить их в обратном направлении, чем это сделали, что этот венец был недостаточен для того груза, который он нес, потому что он стягивает меньше, чем нужно, и что содержание, которое платили Лоренцо, было, вместе с заказанным ему венцом, брошенными деньгами.

Мнение Филиппо получило огласку, и ему поручи ли показать, как приняться за дело, чтобы построить такой венец. Тогда, так как у него уже были сделаны рисунки и модели, он тотчас же их показал; когда же попечители и другие мастера их увидели, они поняли, в какую они впали ошибку, покровительствуя Лоренцо, и, желая загладить эту ошибку и показать, что они понимают хорошее, они сделали Филиппо пожизненным распорядителем и главой всей постройки и постановили, чтобы ничего в этом деле не предпринималось иначе как по его воле⁶⁵; а чтобы показать, что они признают его, они дали ему сто флоринов⁶⁶, записанных на его имя по распоряжению консулов и попечителей 13 августа 1423 года рукой нотариуса попечительства Лоренцо Паоло и подлежащих выплате через Герардо ди мессер Филиппо Корсини, и назначили ему пожизненное содержание из расчета по сто флоринов в год⁶⁷. И вот, приказав приступать к постройке, он вел ее с такой строгостью и с такой точностью, что не закладывалось ни одного камня без того, чтобы он не пожелал его видеть. С другой стороны, Лоренцо, оказавшись побежденным и как бы посрамленным, был настолько облагодетельствован и поддержан своими друзьями, что продолжал получать жалование, дока зав, что он не может быть уволен раньше, чем через три года. Филиппо для каждого малейшего случая во время приготовлял рисунки и модели приспособлении для кладки подъемных кранов. Тем не менее, многие злые люди, друзья Лоренцо, все-таки не переставали приводить его в отчаяние, непрерывно состязаясь с ним в изготовлении моделей, каковые были сделаны даже неким мастером Антонио да Верцелли и другими мастерами, покровительствуемыми и выдвигаемыми то одним, то другим из граждан, которые этим обнаружили свое непостоянство, малую осведомленность и недостаток понимания, имея в руках вещи совершенные, и выдвигая несовершенные и бесполезные⁶⁸. Уже были закончены венцы кругом по всем восьми долям купола, и воодушевленные каменщики работали не покладая рук. Однако, понукаемые Филиппо более чем обычно, они из-за нескольких выговоров, полученных ими во время кладки, а также из-за многого другого, что случалось ежедневно, стали им тяготиться. Движимые этим, а также и завистью, старшие сплотились вместе, договорились и объявили, что это работа тяжелая и опасная и что они не хотят возводить купола высокой платы (хотя она и была им увеличена более, чем то было принято), думая таким способом отомстить Филиппо и на этом выгадать. Не понравилось все это попечителям, а также и Филиппо, который, обдумав это, однажды в субботу вечером решил уволить их всех. Получив свой расчет, и не зная, чем это дело кончится, им было не по себе, в особенности, когда в ближайший же понедельник Филиппо принял на постройку десять ломбардцев; присутствуя на месте и говоря им: «делай здесь так, а там – так», он настолько обучил их в один день, что они работали в течение многих недель. С другой стороны, каменщики, видя, что они уволены и потеряли работу, а к тому же еще так посрамлены, и, не имея работ столь выгодных, послали посредников к Филиппо: они-де охотно бы вернулись, заискивали перед ним, как только могли. Он продержал их в течение многих дней в неизвестности, возьмет их или нет; а затем принял вновь, на оплате меньшей, чем они получали раньше. Так там, где они думали выгадать, они потеряли и, мстя Филиппо, причинили сами себе вред и позор.

Когда же толки уже прекратились и когда при виде той легкости, с какой возводилось это строение, пришлось как-никак признать гений Филиппо, люди беспристрастные уже полагали, что он обнаружил такую смелость, которую, быть может, еще никто из древних и современных зодчих не обнаруживал в своих творениях, а возникло это мнение потому, что он, наконец, показал свою модель. На ней каждый мог видеть ту величайшую рассудительность, с какой им были задуманы лестницы, внутренние и наружные источники света во избежание ушибов в темных местах и сколько различных железных перил на крутых подъемах были им построены и рассудительно распределены, не говоря о том, что он даже подумал о железных частях для внутренних помостов на случай, если бы там пришлось вести мозаичные или живописные работы; а также, распределив в менее опасных местах водостоки, где закрытые, а где открытые, и проведя систему дыр и разного рода отверстий для отвода ветра и для того, чтобы испарения и землетрясения не могли вредить, он показал насколько ему пошли на пользу его изыскания в течение стольких лет, проведенных им в Риме. Принимая к тому же во внимание все, что он сделал для подноса, кладки, стыка и связи камней, нельзя было не быть охваченным трепетом и ужасом при мысли, что единый дух вмещает в себе все то, чего достиг дух Филиппо, который рос непрерывно и настолько, что не было вещи, которую он, как бы она ни была трудна и сложна, не сделал бы легкой и простой; и это он показал в подъеме тяжестей при помощи противовесов и колес, приводимых в движение одним волом, в то время как иначе шесть пар их едва ли сдвинули бы с места.

Постройка уже выросла на такую вышину, что было величайшим затруднением, однажды поднявшись, затем снова вернуться на землю; и мастера много терял и времени, когда ходили есть и пить, и сильно страдали от дневного жара. И вот Филиппо устроил так, что на куполе открылись столовые с кухнями и, что там продавалось вино; таким образом, никто не уходил с работы до вечера, что было для них удобством и величайшей пользой для дела. Видя, что работа спорится и удается на славу, Филиппо настолько воспрянул духом, что трудился не покладая рук. Он сам ходил на кирпичные заводы, где месили кирпичи, чтобы самому увидеть и помять глину, а когда они были обожжены – собственной рукой с величайшим старанием отбирал кирпичи. Он следил за каменотесами, чтобы камни были без трещин и прочные, и давал им модели подкосов и стыков из дерева и воска и такие же из брюквы; так же поступал он с кузнецами для железных частей. Он изобрел систему петель с головкой и крюком и значительно облегчил строительное дело, которое, несомненно, даря ему достигло того совершенства, какого оно, пожалуй, никогда не имело у тосканцев. Флоренция проводила 1423⁶⁹ год в безмерном благополучии и довольстве, когда Филиппо был выбран должность приора⁷⁰ от квартала Сан-Джованни на май и июнь, в то время как Лапо Никколини был избран на должность гонфалоньера правосудия⁷⁰ от квартала Санта-Кроче. В списке приоров занесено: Филиппо ди сер Брунеллески Липпи, чему не следует удивляться, ибо его так называли по имени его деда Липпи не по роду Лапи, как это следовало; так значится в этом списке, что, впрочем, применялось во множестве других случаев, как это хорошо известно каждому, кто видел книгу и кто знаком с обычаем того времени. Филиппо нес эти обязанности, а также другие должности в своем городе⁷², и в них всегда вел себя со строжайшей рассудительностью. Между тем он уже мог видеть, ›а свода начинали смыкаться около глаза, где должен был начинаться фонарь, и, хотя им было сделано и в Риме и во Флоренции много моделей и того и другого из глины и из дерева, которых никто не видел, ему оставалось только решить окончательно, какую из них принять к исполнению. Поэтому, собираясь закончить галерею, он сделал для нее целый ряд рисунков, оставшихся после его смерти в попечительстве, но ныне пропавших из-за нерадивости должностных лиц. А в наши дни в целях завершения постройки был сделан кусок галереи на одной из восьми сторон; но, так как он не соответствовал замыслу Филиппо, его, по совету Микеланджело Буонарроти, оставили и не достроили⁷³.

Кроме того, Филиппо собственноручно изготовил в соответствующих куполу пропорциях модель восьмигранного фонаря, которая поистине удалась ему на славу, как по замыслу, так и по разнообразию своему, и по своим украшениям; он сделал в ней лестницу, по которой можно подняться к шару, – это была божественная вещь; однако, так как Филиппо кусочком дерева, вставленным снизу, заткнул отверстие входа, никто кроме него не знал, где начало подъема⁷⁴. Хотя его и хвалили и, хотя он со многих уже сбил зависть и спесь, он все же не смог воспрепятствовать тому, что все мастера, какие только были во Флоренции, увидав его модель, принялись тоже изготовлять модели разными способами, вплоть до того, что некая дама из дома Гадди решилась состязаться перед судом с моделью, которую сделал Филиппо⁷⁵. Он же, как ни в чем не бывало, смеялся над чужой самонадеянностью. И многие его друзья говорили ему, что он не должен показывать своей модели никому из художников, как бы они от нее не научились. А он им отвечал, что настоящая модель – одна и что все другие – пустяки. Некоторые другие мастера поместили в свои модели части из модели Филиппо. Увидав это, он им говорил: «И эта другая модель, которую сделает тот, будет тоже моей». Все безмерно хвалили его, однако, так как не виден был вход на лестницу, ведущую к шару, ему ставилось на вид, что модель с изъяном. Тем не менее, попечители порешили заказать ему эту работу с тем уговором, однако, чтобы он им показал вход; тогда Филиппо, вынув из модели тот кусочек дерева, что был снизу, показал внутри одного из столбов лестницу, которую можно видеть и теперь, имеющую форму полой слуховой трубки, где с одной стороны проделан желоб с бронзовыми стременами, по которым, ставя сначала одну ногу, потом другую, можно подняться вверх. А так как он, состарившись, не дожил до того времени, чтобы увидеть завершение этого фонаря, он завещал, чтобы его построили таким, какой была модель и как он изложил письменно; иначе, уверял он, постройка обрушится, так как свод, имея дугу с радиусом, равным трем четвертям поперечника⁷⁶, нуждается в нагрузке чтобы быть более прочным. До своей смерти он так и не смог увидеть этой части законченной, но все же довел ее до высоты нескольких локтей⁷⁷. Он успел отлично обработать и подвести почти что все мраморные части, которые предназначались для фонаря и на которые, глядя, как их подвозили, дивился народ, как это возможно, что он надумал нагрузить свод такой тяжестью. Многие умные люди полагали, что он этого не выдержит, и им казалось большим счастьем, что он шел его до этой точки, а что нагружать его еще больше – значило бы искушать Господа. Филиппо всегда над этим смеялся и, приготовив все машины и все орудия, необходимые для лесов, не терял ни минуты времени, мысленно предвидя, собирая и обдумывая все мелочи, вплоть до того, как бы не сбились углы обтесанных мраморных частей, когда их будут поднимать, так что даже все арки ниш закладывались в деревянных лесах; в остальном же, как было сказано, имелись его письменные распоряжения и модели. Творение это само свидетельствует о том, насколько оно прекрасно, возвышаясь от уровня земли до уровня фонаря на 154 локтя, в то время как храмина фонаря имеет 36 локтей, медный шар – 4 локтя, крест – 8 локтей, а все вместе 202 локтя⁷⁸; можно с уверенностью сказать, что древние в своих строениях никогда не достигали такой высоты и никогда не подвергали себя столь великой опасности, желая вступить в единоборство с небом; ведь поистине кажется, будто оно с ним вступает в единоборство, когда видишь, что оно вздымается на такую высоту, что горы, окружающие Флоренцию, кажутся подобным и ему. И, правда, кажется, что небо ему завидует, так как постоянно, целыми днями стрелы небесные его поражают.

Во время работы над этим произведением Филиппо построил много других зданий, которые мы ниже и перечислим по порядку: он своей рукой изготовил модель капитула церкви Санта Кроче во Флоренции для семьи Пацци – вещь богатую и очень красивую⁷⁹, также модель дома фамилии Бузини для двух семейств⁸⁰ и далее – модель дома и лоджии детского приюта Инноченти⁸¹; своды лоджии были построены без лесов способом, который и поныне может наблюдать каждый. Говорят, что Филиппо вызвали в Милан, чтобы сделать модель крепости для герцога Филиппо Мариа⁸², и что он поэтому поручил заботу о постройке означенного детского приюта своему ближайшему другу Франческо делла Луна⁸³. Последний сделал вертикальное обрамление одного из архитравов, что архитектурно неправильно⁸⁴; и вот, когда Филиппо вернулся и накричал на него за то, что он сделал такую вещь, тот ответил, что заимствовал это от храма Сан Джованни, который построен древними. Филиппо сказал ему: «В этом здании одна-единственная ошибка; а ты ею как раз и воспользовался». Модель приюта, исполненная рукой Филиппо, простояла много лет в здании шелкового цеха, так как с ней очень считались для части постройки, оставшейся неоконченной; ныне эта модель пропала. Для Козимо Медичи он сделал модель обители регулярных каноников во Фьезоле⁸⁵ – очень на рядное, удобное, веселое и, в общем, поистине велико лепное архитектурное произведение. Церковь, перекрытая коробовыми сводами, очень просторна и сакристия удобна во всех отношениях, как, впрочем, и все остальные части монастыря. Следует принять во внимание, что будучи принужден расположить уровни этого строения на склоне горы, Филиппо весьма рассудительно использовал нижнюю часть, где он разместил погреба, прачечные, печи, стойла, кухни, дровяные и прочие склады, все как нельзя лучше; таким образом он в долине разместил всю нижнюю часть строения. Это дало ему возможность построить затем на одном уровне лоджии, трапезную, больницу, новициат, спальни, библиотеку и прочие главные помещения монастыря. Все это построил на свои средства великолепный Козимо Медичи, движимый как своим благочестием, которое он всегда и во всем проявлял к христианской религии, так и тем расположением, которое он питал к отцу Тимотео из Вероны, отменнейшему проповеднику этого ордена; к тому же, дабы лучше наслаждаться его беседой, он построил в этом монастыре много комнат для себя и проживал в них с удобством. Истратил же Козимо на эту постройку, как явствует из одной записи, сто тысяч скуди. Филиппо также нарисовал ль крепости в Вика-Пизано⁸⁶, а в Пизе – модель старого кремля. Им же был укреплен морской мост, и опять-таки он дал рисунок соединения моста с двумя башнями для нового кремля⁸⁷. Точно так же он исполнил рисунок укреплений гавани в Пезаро⁸⁸. А вернувшись в Милан, он нарисовал много вещей для герцога и для собора этого города по заказу его попечителей⁸⁹.

В это время во Флоренции начали строить церковь Сан Лоренцо, согласно постановлению прихожан⁹⁰, которые главным распорядителем постройки избрали настоятеля, человека мнящего себя сведущим в этом деле и занимавшегося архитектурой как любитель, для своего развлечения⁹¹. Уже начата была постройка кирпичных столбов, когда Джованни ди Биччи деи Медичи⁹² обещавший прихожанам и настоятелю построить на свой счет сакристию и одну из капелл, пригласил однажды утром Филиппо на завтрак и после всяких бесед спросил его, что он думает о начале постройки Сан Лоренцо и каково вообще его мнение. Уступая просьбам Джованни, Филиппо пришлось высказать свое мнение: не желая ничего скрывать от него, он во многом осудил это предприятие, затеянное человеком, который, пожалуй, имел больше книжной мудрости, чем опыта в такого рода постройках. Тогда Джованни спросил Филиппо, можно ли сделать что-либо лучшее и более красивое. На что Филиппо отвечал: «Без сомнения, и я удивляюсь вам, как вы, будучи главой этого дела, не отпустите несколько тысяч скуди и не построите церковного здания с отдельными частями, достойными, как самого места, так и стольких находящихся в нем славных могил, ибо с вашей легкой руки и другие будут изо всех сил следовать вашему примеру при постройке своих капелл; и это тем более, что от нас не остается иной памяти, кроме стен, которые свидетельствуют о своем создателе в течение сотен тысяч лет».

Воодушевленный словами Филиппо, Джованни решил построить сакристию и главную капеллу вместе со всем церковным зданием. Правда, принять в этом участие пожелали не более чем семь семейств, так как другие не имели средств; то были Рондинелли, Джинори, далла Стуфа, Нерони, Чаи, Мариньолли, Мартелли и Марко ди Лука, капеллы же их должны были находиться в трансепте храма. В первую очередь продвинулась постройка сакристии, а затем мало-помалу и сама церковь⁹³. А так как церковь была очень длинна, стали постепенно отдавать и другие капеллы прочим гражданам, правда, только прихожанам. Не успели закончить перекрытие сакристии, как Джованни деи Медичи умер и остался Козимо, его сын, который, будучи более щедрым, чем отец, и имея пристрастие к памятникам, закончил сакристию⁹⁴, первое построенное им здание; и это доставило ему такую радость, что он с тех пор до самой смерти не переставал строить.

Козимо торопил эту постройку с особым жаром; и пока начиналась одна вещь, он заканчивал другую. Но эту постройку он так полюбил, что почти все время на ней присутствовал. Его участие было причиной тому, что Филиппо закончил сакристию, а Донато исполнил лепные работы, а также каменные украшения маленьких дверей и большие бронзовые двери⁹⁵. Козимо заказал гробницу своего отца Джованни под большой мраморной доской, поддерживаемой четырьмя балясинами, посередине сакристии, там, где облачаются священники, а, для других членов своего семейства – отдельные усыпальницы для мужчин и для женщин⁹⁷. В одной из двух маленьких комнат по обе стороны алтаря сакристии он поместил в одном из углов водоем и рукомойник⁹⁸. Вообще видно, что в этом здании все вещи до одной сделаны с великой рассудительностью.

Джованни и другие руководители постройки в свое время распорядились, чтобы хор был в середине под куполом. Козимо это отменил по желанию Филиппо⁹⁹, который значительно увеличил главную капеллу, задуманную раньше в виде маленькой ниши для того, чтобы можно было придать хору тот вид, какой он имеет в настоящее время; когда капелла была закончена, осталось сделать средний купол и остальные части церкви. Однако и купол, и церковь были перекрыты только после смерти Филиппо¹⁰⁰. Церковь эта имеет длину в 144 локтя¹⁰¹, и в ней видно много ошибок; такова, между прочим, ошибка в колоннах, стоящих непосредственно на земле, без того, чтобы под них был подведен цоколь вышиной, равной уровню оснований пилястров, стоящих на ступенях; и это придает хромой вид всему зданию благодаря тому, что пилястры кажутся короче колонн. Причиной всему этому были советы тех, кто остался после него¹⁰², кто завидовал его славе, и кто при жизни его состязался с ним в изготовлении моделей; между тем некоторые из них были в свое время посрамлены сонетами, написанными Филиппо, а после его смерти они ему за это отомстили не только в этом произведении, но и во всех тех, которые перешли к ним после него. Он оставил модель и закончил часть канониката того же Сан Лоренцо, где он сделал двор с галереей длиной в 144 локтя^{103. П}ока шла работа над этим зданием, Козимо деи Медичи захотел построить себе свой дворец и сообщил о своем намерении Филиппо, который, отложив в сторону всякие другие заботы, сделал ему прекраснейшую и большую модель для этого дворца, каково и он хотел расположить за церковью Сан Лоренцо на площади. Искусство Филиппо проявилось в этом настолько, что строение показалось Козимо слишком роскошным и большим, и, испугавшись не столько расходов, сколько зависти, он не приступил к его постройке. Филиппо же, пока работал над моделью, не раз говорил, что благодарит судьбу за случай, заставивший его работать над вещью, о которой он мечтал много лет, и столкнувший его с человеком, который хочет и может это сделать. Но, услыхав решение Козимо, нежелающего браться за такое дело, он от досады разорвал свой план на тысячи кусков. Однако Козимо все-таки раскаялся, что не принял план Филиппо, после того как он уже осуществил другой проект¹⁰⁴, и тот же Козимо часто говорил, что ему никогда не приходилось беседовать с человеком, обладавшим большим умом и сердцем, чем Филиппо. Кроме того, Филиппо сделал еще модель очень своеобразного храма дельи Анджели для благородного семейства Сколари¹⁰⁵. Он остался неоконченным и в том состоянии, в каком его можно видеть в настоящее время, так как флорентийцы истратили деньги, положенные в банк для этой цели, на другие нужды города или, как говорят некоторые, на войну, которую они как раз вели с Луккой. На нее же они истратили те деньги, которые тоже были отложены Никколо да Удзано¹⁰⁶ для постройки храма Науки, как об этом пространно повествуется в другом месте¹⁰⁷. Если бы этот храм дельи Анджели был действительно закончен по модели Брунеллеско, он оказался бы одним из самых исключительных произведений Италии, хотя и в настоящем своем виде он заслуживает величайших похвал. Листы с планом и законченным видом этого восьмигранного храма, исполненные рукой Филиппо, находятся в нашей книге наряду с другими рисунками этого мастера¹⁰⁸.

Также и для мессера Луки Питти сделал Филиппо проект роскошного и великолепного дворца, вне Флоренции, за воротами Сан Никколо, и в месте имени Рушано¹⁰⁹, во многом, однако, уступающий тому, который Филиппо начал для того же Питти в самой Флоренции¹¹⁰; он довел его до второго ряда окон в таких размерах и с таким великолепием, что в тосканской манере не было построено ничего более исключительного и более пышного.

Двери этого дворца – в два квадрата, вышиной в 16, шириной в 8 локтей, первые и вторые окна во всем подобны дверям. Своды двойные, и все здание построено столь искусно, что трудно себе представить более прекрасную и великолепную архитектуру.

Строителем этого дворца был флорентийский архитектор Лука Фанчелли, который выполнил для Филиппо много построек¹¹¹, а для Леон-Баттисты Альберти – по заказу Лодовико Гонзага, – главную капеллу флорентийского храма Аннунциаты. Альберта взял его с собой в Мантую, где он исполнил целый ряд произведений, женился, жил и умер, оставив после себя наследников, которые до сих пор по его имени зовутся Луки. Дворец этот несколько лет тому назад купила светлейшая синьора Леонора Толедская, герцогиня флорентийская, по совету своего супруга, светлейшего синьора герцога Козимо¹¹². Она настолько расширила его кругом, что насадила огромнейший сад внизу, частью на горе и частью на склоне, и наполнила его в прекраснейшей разбивке всеми сортами садовых и диких деревьев, устроив очаровательнейшие боскеты из бесконечных сортов растений, зеленеющих во все времена года, не говоря о фонтанах, ключах, водостоках, аллеях, садках и шпалерах и бесконечном множестве других вещей, поистине достойных великодушного государя; но о них я умолчу, ибо нет возможности для того, кто их не видел, когда-либо вообразить себе все величие их и всю их красоту. И поистине герцогу Козимо ничего не могло достаться в руки более достойного могущества и величия его духа, чём этот дворец, который как будто в самом деле был построен мессером Лукою Питти по рисунку Брунеллески именно для его светлейшего высочества. Мессер Лука оставил его неоконченным, отвлеченный теми заботами, которые он нес ради государства; наследники же его, не имевшие средств его достроить, чтобы предотвратить его разрушение, были рады, уступив его, доставить удовольствие синьоре герцогине, которая, пока была жива, все время на него тратила средства, не настолько, однако, чтобы могла надеяться так скоро достроить его. Правда, будь она жива, она, судя по тому, что я недавно узнал, была бы способна истратить на это в один год сорок тысяч дукатов, чтобы увидеть дворец если не достроенным, то, во всяком случае, доведенным до отличнейшего состояния. А так как модель Филиппо не нашлась, ее светлость заказала другую Бартоломео Амманати113, отменнейшему скульптору и архитектору, и работы продолжаются по этой модели; уже сделана большая часть двора, рустованного подобно наружному фасаду. И вправду, всякий созерцающий величие этого произведения, поражается, каким образом в уме Филиппо могло вместиться столь великое здание, поистине великолепное не только в своем наружном фасаде, но также в распределении всех комнат. Я оставляю в стороне прекраснейший вид и то подобие амфитеатра, который образуют собою очаровательнейшие холмы, окружающие дворец по направлению к городским стенам; ибо, как я уже сказал, слишком далеко увлекло бы нас желание полностью об этом высказаться, и никто, не видавший этого собственными глазами, никогда не смог бы вообразить себе, насколько этот дворец превосходит какое бы то ни было иное царственное строение.

Говорят также, что Филиппо были изобретены машины для райка церкви Сан Феличе, что на площади в том же городе, на предмет представления, или, вернее, празднования Благовещения по обряду, совершавшемуся во Флоренции в этом месте, согласно древнему обычаю.

Это была поистине удивительная вещь, и свидетельствовала она о таланте и изобретательстве того, кто ее создал: действительно, в вышине было видно, как движется небо, полное живых фигур и бесконечных светочей, которые, словно молнии, то вспыхивали, то вновь потухали. Однако я не хочу, чтобы показалось, что я ленюсь рассказать, каково в точности было устройство этой машины, ибо дело это совсем разладилось, и уже нет в живых тех людей, которые могли бы говорить об этом как очевидцы, а надежды на то, чтобы это было восстановлено, уже нет, так как в этом месте уже больше не живут как прежде камальдульские монахи, а живут монахи ордена св. Петра-мученика; в особенности же потому, что и у кармелитов уничтожили такого рода машину, так как она оттягивала вниз матицы, подпиравшие крышу. Филиппо, дабы вызвать такое впечатление, приладил между двумя балками, из тех, которые поддерживали крышу церкви, круглое полушарие, вроде пустой миски или, вернее, таза для бритья, обращенное полостью вниз; это полушарие было сделано из тонких и легких дощечек, вправленных в железную звезду, которая вращала это полушарие по кругу; дощечки сходились к центру, уравновешенному по оси, проходившей через большое железное кольцо, вокруг которого вертелась звезда из железных прутьев, поддерживавших деревянное полушарие.

И вся эта машина висела на еловой балке, крепкой, хорошо обшитой опускались при помощи постепенно опускаемого блока из полости полушария на восемь локтей ниже уровня поперечных балок, несущих крышу, причем таким образом, что они были видны, но сами не закрывали вида тех ангелов, которые помещались по кругу внутри полушария. Внутри этого «букета из восьми ангелов» (так именно его называли) находилась медная мандорла, полая изнутри, в которой во многих отверстиях помещались особого рода лампадки в виде трубочек, насаженных на железную ось, которые, когда нажималась спускная пружина, все прятались в полость медного сияния; покуда же пружина оставалась не нажатой, все горящие светильники были видны сквозь его отверстия. Как только «букет» достигал положенного ему места, тоненькая бечевка опускалась при помощи другого блока, и сияние, привязанное к этой бечевке, тихо-тихо спускалось и доходило до помоста, на котором разыгрывалось праздничное действо, а на этом помосте, где сияние как раз и должно было остановиться, было возвышение в виде седалища с четырьмя ступеньками, в середине которого было отверстие, куда отвесно упирался заостренный железный конец сияния. Под этим седалищем находился человек, и, когда сияние доходило до своего места, он незаметно вставлял болт в него, и оно стояло отвесно и неподвижно. Внутри сияния стоял мальчик лет пятнадцати в облике ангела, опоясанный железом и ногами прикрепленный к сиянию при помощи болтов так, чтобы он не мог упасть; однако для того чтобы он мог встать на колени, этот железный пояс состоял из трех кусков, которые, когда он становился на колени, легко вдвигались друг в друга. И когда «букет» был опущен и сияние поставлено на седалище, тот же человек, который вставлял болт в сияние, отпирал железные части, связывавшие ангела, так, что он, выйдя из сияния, шел по помосту и, дойдя до того места, где была Дева Мария, приветствовал ее и произносил благую весть.

Затем, когда он возвращался в сияние и снова зажигались светильники, которые потухали во время его выхода, человек, скрывавшийся внизу, снова заковывал его в те железные части, которые его держали, вынимая болт из сияния, и оно подымалось, в то время как ангелы в «букете» и те, которые вращались в небе, пели, производя впечатление, будто все это было настоящим раем, в особенности же потому, что помимо хора ангелов и «букета» около скорлупы полушария еще был Бог-отец, окруженный ангелами, подобными упомянутым выше и поддерживаемыми при помощи железных приспособлений, – так, что и небо, и «букет», и Бог-отец, и сияние с бесконечными светочами, и сладчайшая музыка – все это поистине являло вид рая. Но этого мало: для того чтобы можно было открывать и запирать это небо, Филиппо сделал две большие двери в пять квадратных локтей каждая, имевшие снизу железные и медные валы, которые ходили по особого рода желобам; желоба же эти были настолько гладки, что, когда при помощи блока тянули за тонкую бечевку, прикрепленную с обеих сторон, дверь по желанию отворялась или затворялась, причем обе створки одновременно сходились и расходились, скользя по желобам. Таким устройством дверей достигалось, с одной стороны, то, что, когда их сдвигали, они вследствие своей тяжести шумели наподобие грома, с другой – то, что они, когда были затворены, служили помостом, чтобы одевать ангелов и приготовлять другие вещи, нужные внутри полушария. Итак, все эти приспособления и многие другие были изобретены Филиппо, хотя некоторые и утверждают, что их изобрели гораздо раньше. Как бы то ни было, хорошо, что мы о них рассказали, так как они совсем вышли из употребления.

Однако, возвращаясь к Филиппо, надо сказать, что слава и имя его настолько выросли, что за ним издалека посылал всякий, кому нужно было строить, дабы иметь рисунки и модели, исполненные рукой такого человека; и для этого пускались в ход дружественные связи и очень большие средства. Так, в числе других маркиз Мантуанский, желая заполучить его, весьма настоятельно написал об этом флорентийской Синьории, которая и отправила его в Мантую, где он в 1445 году¹¹⁴ исполнил проекты для постройки плотин на реке По и целый ряд других вещей по воле этого государя, который бесконечно обласкал его, говоря, что Флоренция столь же достойна иметь Филиппо своим гражданином, сколь и он достоин иметь своим отечеством такой благородный и прекрасный город. Точно так же и в Пизе граф Франческо Сфорца и Никколо да Пиза, которые были превзойдены им в некоторых фортификационных работах, хвалили его в его присутствии, говоря, что, если бы каждое государство имело такого человека, как Филиппо, оно могло бы считать себя защищенным и без оружия. Кроме того, и во Флоренции Филиппо дал проект дома семейства Барбадори, около башни семейства Росси в Борго Сан Якопо, который, однако, не был построен; а также он сделал проект для дома семейства Джунтини на площади Оньисанти, на берегу Арно¹¹⁵.

Впоследствии, когда капитаны гвельфской партии¹¹⁶ решили построить здание, а в нем залу и приемную для заседаний их магистрата, они это поручили Франческа делла Луна, который, начав работу, уже возвел постройку на десять локтей от земли и сделал в ней много ошибок, и тогда ее передали Филиппо, который придал дворцу ту форму и то великолепие, какие мы видим нынче¹¹⁷. В этой работе ему пришлось состязаться с названным Франческо, которому многие покровительствовали; таков, впрочем, был его удел в течение всей его жизни, и он соревновался то с одним, то с другим, которые, воюя с ним, его постоянно мучили и очень часто пытались прославиться его проектами. В конце концов, он дошел до того, что больше ничего не показывал и никому не доверял. Зал этого дворца ныне больше не служит нуждам капитанов гвельфской партии, так как после наводнения 1557 года, сильно попортившего бумаги Банка, господин герцог Козимо ради большей сохранности этих весьма ценных бумаг поместил их и самую контору в эту залу. А для того, чтобы управление партии, покинувшее залу, в которой помещается Банк, и перебравшееся в другую часть этого же дворца, могло пользоваться старой лестницей, была по поручению его светлости заказана Джорджо Вазари новая удобнейшая лестница, которая ныне ведет в помещение Банка. По его рисунку был, кроме того, сделан филенчатый потолок, который, согласно замыслу Филиппо, покоится на нескольких каннелированных каменных пилястрах.

Однажды постом в церкви Санто Спирито проповедовал маэстро Франческо Дзоппо, которого в то время очень любили в этом приходе, и усердно напоминал о монастыре, школе и церкви, сгоревшей в эти дни¹¹⁸. И вот старейшины этого квартала Лоренцо Ридольфи, Бартоломео Корбинелли, Нери ди Джино Каппони и Горо ди Стаджо Дати, а также множество других граждан добились у синьории расположения на постройку новой церкви Санто Спирито и проведитором¹¹⁹ назначили Стольдо Фрескобальди¹²⁰, который положил на это дело много забот, принимая к сердцу восстановление старой церкви, где одна из капелл и главный алтарь принадлежали его дому. Уже с самою начала, даже прежде чем были выручены деньги по смете на отдельные гробницы и от владельцев капелл, он из собственных средств истратил много тысяч скуди, которые были ему потом возмещены. Итак, после совещания, созванного на этот предмет, послали за Филиппо, чтобы он сделал модель со всеми частями, какие только возможны и необходимы для пользы и роскоши христианского храма; поэтому он приложи и все свои усилия к тому, чтобы план этого здания был повернут в обратном направлении, так как он во что бы то ни стало, хотел довести площадь перед церковью до берегов Арно так, чтобы все проходившие здесь по пути из Генуи или с Ривьеры, из Луджинианы, из пизанской или луккской земли видели великолепие этого строения. Однако, так как многие этому воспрепятствовали, дабы не разрушались их дома, желание Филиппо не осуществилось. Итак, он сделал модель церкви, а также обители для братии в том виде, в каком он существуют поныне¹²¹. В длину церковь имела 161 локоть, а в ширину – 54¹²², и расположение ее настолько прекрасно, что в отношении ордера колонн и прочих украшений нет произведения более богатого, более красивого и более воздушного. И поистине, если бы не зловредное влияние тех, кто, представляясь, что понимают больше других, всегда портят прекрасно начатые вещи, это здание было бы ныне самым совершенным храмом христианства; однако даже в том виде, каком существует, оно все же выше всякого другого по красоте и разбивке, хотя и не выполнено по модели в чем можно убедиться по некоторым наружным неоконченным частям, не соответствующим внутреннему размещению, в то время как, несомненно, по замыслу модели должно было быть соответствие между дверьми и обрамлением окон. Есть и другие приписываемые ему ошибки, о которых я умолчу и которых, думается, он бы не сделал, если бы сам продолжал постройку, ибо он все свои произведения доводил до совершенства с величайшей рассудительностью, осмотрительностью, талантом и искусством. Это творение его, как и прочие, свидетельствует о нем, как о мастере поистине божественном.

Филиппо был большим шутником в беседе и очень остроумным в ответах, в особенности же когда он хотел подразнить Лоренцо Гиберти, который купил имение под Монте Морелло, по имени Леприано; так как он на него тратил вдвое больше, чем получал от него дохода, оно стало ему в тягость, и он его продал. Когда же спросили Филиппо, какова лучшая вещь Лоренцо, он отвечал: «Продажа Леприано», – думая, быть может, о той неприязни, за которую он должен был ему отплатить. Наконец, будучи уже очень старым, a именно 69 лет, он в 1446 году, 16 апреля, ушел в лучшую жизнь, после многих трудов, положенных им на создание тех произведений, которыми он заслуживал) славное имя на земле и обитель упокоения на небесах. Бесконечно горевало о нем его отечество, которое узнало и оценило его гораздо больше после смерти, чем при жизни. Его похоронили с почетнейшим погребальным обрядом и всяческими почестями в Санта Мария дель Фьоре, хотя семейная усыпальница и находилась в Сан Марко, под кафедрой около двери, где имеется) герб с двумя фиговыми листьями и зелеными волнами) на золотом поле, так как его семья – родом из Феррарского края, а именно из Фикаруоло, вотчины на реке По, как о том свидетельствуют листья, обозначающие место, и волны, указующие на реку. Его оплакивали бесчисленные его друзья, художники, в особенности же самые бедные, которым он постоянно оказывал благодеяния. Итак, прожив свой век по-христиански, он в мире оставил по себе благоухание своей доброты и своих великих доблестей.

Мне думается, о нем можно было бы утверждать, что от времен древних греков и римлян до наших дней не было художника, более исключительного и отменного, чем он. И он тем более заслуживает похвал, что в его время немецкая манера была в почете во всей Италии и применялась старыми художниками, как это видно на бесчисленных строениях. Он же вновь открыл античные карнизы и вернул тосканский, коринфский, дорийский и ионийский ордеры к их первоначальным формам.

Был у него ученик из Борго а Буджано, по прозванию Буджано¹²³, который исполнил водоем в сакристии церкви св. Репараты с изображением детей, выливающих воду, а также мраморный бюст своего учителя, сделанный с натуры и поставленный после его смерти в соборе Санта Мария дель Фьоре, около двери направо от входа, там же еще находится и нижеследующая надгробная надпись, начертанная там по воле государства, дабы почтить его после смерти так же, как при жизни почтил свое отечество.

D. S. Quantum Philippus architectus arte Daedalea valuerit; cum huius celeberrimi templi mira testudo, tum plures machinae divino ingenio ad eo adinventae documento esse possunt. Quapropter, oh eximias sui animi dotes, sindularesque virtutes eius b. m. corpus XV Kal. Maias anno MCCCC XLVI in hac humo supposita grata patria sepeliri jussi

T 124.

(Насколько зодчий Филиппо был доблестен в искусстве Дедала,

Могут свидетельствовать как удивительный купол его.

Знаменитейшего храма, так и многие.

Сооружения, изобретенные его божественным гением.

Посему, ввиду драгоценных даров его духа и отменных его добродетелей, благодарное отечество распорядилось похоронить его тело на сем месте 15 мая 1446 года).

Другие, однако, дабы почтить его еще больше, прибавили следующую надпись:

Philippo Brunellesco antiquae architecturae instauratori S, P. Q. F. civi suo benemerenti (Филиппо Брунеллеско, возродителю древнего зодчества, сенат и народ флорентийский своему заслуженному гражданину) ¹²⁵.

Джованни Батиста Строцци сочинил вторую:

Кладя на камень камень, так, Из круга в круг, я сводом ввысь метнулся, Пока, взносясь за шагом шаг, С небесной твердью не соприкоснулся.

Учениками его были еще Доменико с Луганского озера¹²⁶, Джеремиа ди Кремона¹²⁷, который прекрасно работал в бронзе вместе с одним славянином, исполнившим много вещей в Венеции¹²⁸; Симоне, который, сделав в Ор сан Микеле Мадонну для цеха аптекарей, умер в Виковеро, где он выполнял большую работу для графа Тальякоццо¹²⁹; флорентийцы Антонио и Никколо¹³⁰, которые в Ферраре в 1461 году сделали из металла большого бронзового коня для герцога Борсо, и многие другие, о которых слишком долго было бы упоминать в отдельности. В некоторых вещах Филиппо не везло, так как, не говоря о том, что у него всегда были противники, некоторые из его построек не были закончены ни при жизни его, ни впоследствии. Так, между прочим, очень прискорбно, что монахи монастыря дельи Анжели, как уже говорилось, не смогли закончить начатый им храм, так как истратили на ту часть, которую мы видим сейчас, свыше трех тысяч скуди, полученных частью от цеха Калималы131, частью из Банка, куда деньги эти были положены, капитал истощился, и здание стоит неоконченным. Посему, как это говорится в «Жизнеописании» Никколо да Удзано132, тот, кто хочет оставить о себе память в этой жизни, сам должен об этом заботиться, пока жив, и ни на кого не полагаться. А то, что мы сказали об этом здании, можно было бы сказать о многих других, задуманных и начатых Филиппо Брунеллески.