Земляки по разуму.

Олег Анатольевич Готко. Земляки по разуму. (народно-фантастический роман).

Часть первая: ЗАЩИТНАЯ РЕАКЦИЯ.

Воскресенье, 22 мая 1988 года.

— У-у, козел! — смело заявил Семен Саньковский и отхлебнул портвейна из бутылки. — Пошел вон!!!

Было солнечное утро, берег речушки и голоса друзей за спиной. Возможно, поэтому вопль прозвучал не как вызов на дуэль, а, скорее, как добрый совет.

Несмотря на это, два глаза неопределенного цвета продолжали упрямо таращиться на него. В них не читалось даже намека на пацифизм. Вонючее животное не скрывало намерений проверить на прочность костяные наросты, именуемые также «рогами». Почему для этой цели оно изо всех подходящих объектов выбрало именно его, для Семена было полнейшей загадкой чужой души, скрывающейся в потемках тела, покрытого грязно-белой шерстью. Дожив до двадцати пяти лет, он понятия не имел об «инстинкте территории», присущем в равной степени как львам, так и козлам.

Саньковский вознамерился было повторить возлияние, но не секрет, что козлам плевать на добрые советы. За мгновение до того, как рога вошли в непосредственный контакт с интимной частью тела, Семен успел-таки закупорить пальцем горлышко и даже замахнуться, демонстрируя завидную защитную реакцию…

Окружающий пейзаж кувыркнулся, и небо на ничтожный промежуток времени оказалось под ногами. Сделав пол-оборота, оно повисло над головой, звеня и покачиваясь огромным голубым колоколом.

Отнюдь не супермен, но не лишенный толики самоуважения Саньковский лежал на спине, пришпиленный земным притяжением, как бабочка иголкой. Ему не было никакого дела ни до жужжания пчел, ни до уносимого ветерком пуха сбитых им одуванчиков. Зеленая травка, отчетливо попахивающая навозом, его тоже интересовала мало. От удара ныло то, что каннибалы нежно называют «филейной частью», а от соприкосновения с земной твердью перехватило дыхание.

Выпучив красивые синие глаза, Семен пытался глотнуть воздуха и был похож на перепуганную сосиску, увидевшую дурной сон. В общем, было самое время его добить, однако даже козлы добрее людей.

— Живой, тореадор-самоучка? — послышался вопрос. Если в нем и присутствовала нотка волнения, то она полностью сглаживалась расстоянием. Тень вдруг закрыла Солнце, и тот же голос подтвердил диагноз. — Живой! Поднимайся, орел с вертикальным взлетом!

Тень материализовалась коренастым Димкой Самохиным, протянула руку и рывком поставила Семена на ноги. Мученически скорчив другу благодарную рожу, тот выгнулся, помассировал поясницу и покосился на бутылку в левой руке. Несмотря на катаклизм, уровень жидкости там не уменьшился, но это было слабым утешением.

— Хлебни чуток, чтобы столбняк прошел, — посоветовал практичный Димка и направился к импровизированному столу, где и размещались остальные зрители.

Не считая Самохина, свидетелей позора Саньковского было трое. Длинный, чья банальная кличка заменяла ему как описание внешности, так и биографию, да две девушки, с которыми познакомились здесь же, на берегу. Им было лет по двадцать, и они отличались друг от друга только степенью упитанности и именами.

Вышеописанному происшествию предшествовал визит приятелей к Семену, с целью выманить семью на природу. Однако жена Саньковского от вылазки отказалась наотрез, сославшись на мигрень, магнитную бурю и неблагоприятное расположение звезд. Ее вера в астрологию заслуживала отдельного разговора и была незыблема, как законы мироздания, хотя и отдавала атавизмом. Супруга аргументировала ее тем, что она — единственное, вселяющее в нее уверенность в завтрашнем дне. Не став уточнять, на какой именно день легли неправильно звезды, а справедливо рассудив, согласно афоризму: «Баба с воза — кони в курсе дела», Семен захлопнул за собой входную дверь и отправился наслаждаться природой и портвейном. И делал это весьма успешно, пока не забрел на чужую территорию.

— Ну, мужики, не будем отвлекаться, — Димка сел, поджал ноги и взял стакан. — Жили бы мы в Испании, например, так мы бы этих козлов одной левой!

Семен был парень незлобивый, но сейчас скрипнул зубами. Его душа жаждала реванша, однако выбор козлов отпущения был сильно ограничен.

— Согласен, — кивнул долговязый, сидевший напротив, — век живи, век учись!

— Золотые слова! Сенька, иди сюда! Послушай, что умные люди говорят!

Саньковский продолжал стоять на том же самом месте. Метрах в десяти о нем тихо сплетничали камыши, окаймляющие тихий омут, а шагах в пяти, нагло повернувшись задом ко всему миру, жевал травку козел. Он был привязан к иве, росшей у подножия холма. Склоны возвышенности были разграфлены микроскопическими огородами. На самом верху за густыми зарослями смородины можно было рассмотреть побеленные известью стены древней избушки. С хозяйкой — бабкой Грушей — они познакомились еще раньше, когда та привела животное на пастбище.

Мутным оком окидывая весь этот пейзаж, Семен раздумывал, что будет эффектнее: подкрасться к козлу и отвесить здоровенного пинка или подняться к бабке и потребовать возмещения морального ущерба. Быть такого не могло, чтобы в этой глухомани не гнали самогон!

Пропитанная идиотизмом дилемма казалась ему довольно сложной. Прилив крови к коре головного мозга спровоцировал перемещение центра тяжести, и тело начало раскачиваться, как одинокая пальма под бризом на берегу теплого острова.

— Мальчики, — заволновалась одна из девчонок, не сводя с него тревожного взгляда, — по-моему, он опять что-то задумал!

Димка бросил ленивый взгляд на далекий остров.

— Вот уж не думал, что раскачивание на ветру — признак усиленной умственной деятельности!

— А вдруг он опять к козлу полезет?.. Покалечится и что мы его жене скажем? — выдавил из себя еще одну здравую мысль Длинный. Сегодня он был в ударе.

— Сделайте что-нибудь! У меня нехорошее предчувствие!

— Ирка, перестань корчить из себя ведьму, — посоветовала подруге та, что была более упитанной, — лучше порежь хлеб.

— Предлагаю выпить за то, чтобы продолжение поединка было менее плачевным или более удачным! — Самохин относился к жизни более оптимистично, чем она того заслуживала, и остальным советовал делать то же самое по мере возможности. — Take it easy![1].

— Ой, он уже начал идти! — взвизгнула Ира.

— Не визжи. Такой походкой он далеко не уйдет.

И правда, движения Семена напоминали бальный танец с тенью. Следуя дружескому совету, он на ходу отхлебнул вина и швырнул бутылку в речку. Бултыхнувшись, та начала покачиваться, издевательски подмигивая ему солнечными зайчиками.

— Я так больше не могу! Ленка, идем со мной! — Ира решительно поднялась. — Ребята, почему вы сидите?

— Не такой он придурок, каким кажется, — отмахнулся Димка.

Тяжело вздохнув, Лена встала и последовала за подругой.

— Козел, конечно, козел, но и Семен ведет себя, как баран, — констатировал факт Длинный и проводил взглядом фигуры девушек. — А Ира эта очень даже ничего…

— Только нервная очень.

К тому времени, когда к нему подошли девушки, Саньковскому уже и самому начало казаться, что перед решающей схваткой не мешало бы освежиться, потому как дилемма была решена в пользу козла. Он быстро дал себя уговорить, и его под руки, как жениха русалки, препроводили к воде. Козел проблеял вслед что-то презрительное.

— Боже, какой позор… — пробормотал Семен, оттолкнул сестер милосердия и рухнул лицом в воду.

«Утопиться, что ли?» — лениво подумалось под водой, но через несколько секунд, когда в легких исчерпался кислород, этот способ самоубийства показался донельзя пошлым. Отфыркиваясь напоенным верблюдом, Саньковский выполз обратно на берег.

И тотчас раздался душераздирающий визг. На сей раз девушки завопили разом, словно узрев водяного. Димка с Длинным вскочили, как укушенные, но причины никто из друзей не понял. Правда, с головы Семена свисали водоросли, но не это же, в самом деле, признак губернатора подводного царства. Козел тоже таращился на недоумка, но атаковать, похоже, не собирался.

— Что случилось?

Девушки на секунду умолкли и синхронно ткнули пальцами перед собой. С недоумением глядя на них добрыми глазами, Семен поднялся на ноги. Пошатываясь и пьяно улыбаясь, он принялся стягивать с тяжелой головы мокрую зелень. Неожиданно рука наткнулась на нечто холодное, мягкое и пульсирующее — живое. И это сидело у него на голове. Инстинкт самосохранения моментально сошел с ума.

Саньковский запрыгал камлающим шаманом, яростно тряся башкой. Друзья подошли поближе, а подруги шарахнулись назад. Под аккомпанемент несмолкающего визга Димка и Длинный тупо смотрели на конвульсивные пляски, но понять ничего не могли.

— Убедительно прошу вас заткнуться и объяснить в чем дело! — велеречиво обратился к дамам Длинный, но орущий дуэт игнорировал просьбу.

Ответ явился сам собой в тот момент, когда неожиданно с головы Семена слетел серый ком и с противным звуком шлепнулся наземь.

— Ух, ты! — не веря своим глазам, воскликнул Самохин. — Осьминог!

Тварь, мерзко извивающаяся на такой обыкновенной траве, и в самом деле была сильно похожа на осьминога. Неожиданно она замерла, и на людей уставился круглый беспощадный глаз. Время от времени его затягивала мутно-белая пленка.

— Мужики! Это точно осьминог! Вот уж не думал, что в нашей речке водятся настоящие осьминоги! — Димкиному восторгу не было границ. Он радовался так, словно повстречал родного брата-близнеца, с которым его еще в детстве разлучила злая судьбина.

Остальные были настроены менее жизнерадостно. Семен медленно, но с завидным упорством приходил в себя. Два жестоких потрясения в течение десяти минут — это уже слишком даже для флегматика. То козел, то осьминог — Природа достала его до печенок. Хмель проходил, оставляя только злость и обиду. Вот этому представителю родной фауны он и предъявит вексель, а заодно докажет всем остальным, что случай с козлом — лишь досадное недоразумение!

Саньковский настороженно посмотрел на зрителей.

Девчонки выдохлись и молча пятились. Длинный, воспользовавшись тишиной, поинтересовался у Димки насчет ядовитости осьминогов. Получив довольно уклончивый ответ, он решился было подойти поближе к твари, но тут та шевельнулась и от нее поползло щупальце. Вытягиваясь пиявкой, оно влажно поблескивало на солнце и шевелило присосками. Под глазом, откуда-то из складки кожи появился клюв и раздался скрипящий звук.

Друзья опешили, а Семен счел момент подходящим, чтобы привести приговор Природе в исполнение.

— Так ты, гадина, напугать меня решила? — просипел он, когда осьминог поднял над собой два щупальца и начал раскачивать ими из стороны в сторону. — Сопля членоногая! Сейчас я тебе покажу, где должно зимовать ракам с осьминогами и в какой позе!!!

Разъяренный герой асфальта занес ногу для удара. Тварь подпрыгнула, и одно из восьми щупальцев обмоталось вокруг щиколотки.

И всё.

Димка видел, как зависнув на секунду на ноге, осьминог был отброшен в сторону. Шлепнувшись оземь, он сжался в комок и покатился к воде. Мутная пучина поглотила тварь, и только круги на невозмутимом зеркале омута говорили о том, что увиденное — отнюдь не галлюцинация.

— Вы видели? — обратился Самохин к остальным на всякий случай.

— Ты лучше на него посмотри, — предложил Длинный, указывая на Саньковского.

Тот лежал, подогнув под себя правую ногу.

Димка нагнулся над ним и похлопал по щекам. Адекватной реакции не последовало. На глазах Иры заблестели слезы.

— Я так и знала, что это плохо кончится, — всхлипнула она.

— Не ной, ради Бога, а лучше принеси водки! — рявкнул Димка. У него уже начала болеть рука, а голова приятеля лишь моталась из стороны в сторону.

Рядом присел Длинный и начал неумело искать пульс. Нащупав, он принялся считать, шевеля узкими губами. Дойдя до ста тридцати двух, он спохватился, что не засек время. Однако результат и так был ясен. Саньковский несомненно был жив, но пребывал в глубоком обмороке.

Самохин влил приятелю в рот подоспевшую водку и добился тихого мычания.

— Как самочувствие? Нормально?

Из горла Семена вырвался нечленораздельный хрип. Обладая буйной фантазией, его можно было считать утвердительным. Глаза открылись и бессмысленно полезли из орбит. По телу пробежала судорога, и оно попыталось опереться на конечности, но потерпело фиаско. Бессильно завалившись на левый бок, Саньковский снова перестал подавать признаки жизни.

Длинному все это сильно напоминало обычную агонию. Было самое время подыскивать добрые слова для некролога, но тут появилось еще одно действующее лицо.

— Привет, сосед! Ты чего такой скучный? — пнул Семена рыболов-любитель Василий Рында, привлеченный женским визгом и непонятной суетой.

— Он… э-э, заболел, — буркнул Димка.

Рында наклонился.

— Да он же пьян в стельку! — не без зависти мигом определил он болезнь. — И это в одиннадцать часов утра да еще в наше безалкогольное время…

— А вдруг эта штука его ужалила? — перебил Длинный, обращаясь к Самохину. — Давай его лучше в больницу, а? Вдруг этот осьминог ядовитый?

— Осьминог?! — обвис челюстью Василий. — Да тут у вас у всех солнечный удар! Какие осьминоги? Поменьше бы вы, ребятки, злоупотребляли на жаре, а? Если для вас слишком много, то можете поделиться. Я с приятелями с удовольствием вас выручу.

Два мужика, стоящие несколько поодаль, согласно кивнули. Один из них подмигнул Лене.

— Ну и что ты там скажешь? — пропустил добрый совет мимо ушей Самохин. — Что его укусил осьминог?! Не в Японии же живем, черт побери!

— Мм… — протянул Длинный, лихорадочно подыскивая контраргумент. Он, конечно, не верил, что в Стране Восходящего Солнца осьминоги кидаются на аборигенов, как собаки, но эту интуитивную догадку сейчас словами подтвердить не мог. — Тогда его лучше домой…

— Я не знаю, о каких осьминогах вы здесь толкуете, но скажу одно. Дурных и пьяных Бог бережет, — снова вмешался Василий. — Или вы с его женой не знакомы?

— А что жена? — буркнул Длинный. — Жена — не осьминог, не укусит!

— Какой бы она ни была, — поддержал друга Димка. Ему не улыбалось продолжать веселиться в компании полутрупа, пусть даже знакомого.

Рында одарил их скептическим взглядом, размышляя над тем, насколько соседу было бы лучше, если бы его половина была не только осьминогиней, но еще и царевной-лягушкой.

— Как хотите, мужики, — сказал он. — Можете тараканить его в больницу, домой или сразу в вытрезвитель, а мы с девчонками еще посидим. Правда, красавицы?

Ира с опаской поглядела на обманчиво-тихую заводь и поклялась пить в будущем только в более цивилизованных местах. Она отрицательно покачала головой, но подруга сказала:

— Только пойдем к озеру, хорошо?

— Как скажете, — весело согласился Василий и улыбнулся своим приятелям. — Не стойте, как столбы! Помогите дамам собраться.

Через пару минут они ушли к озеру, в которое через полкилометра впадала речушка. Димка вздохнул и окончательно взял инициативу в свои руки.

— Длинный, бери Сеньку на спину и иди, а я здесь все уберу, — он скомкал клеенку, швырнул ее в сумку и сгреб в кучу отходы.

Когда все догорело, Самохин догнал маленькую полупохоронную процессию. Когда полутруп сопровождают, это ведь можно назвать процессией, не так ли?

***

Мария возвращалась домой от подруги. Ей было двадцать три года, и была она женой Семена Саньковского. Кроме мужа, эта женщина обладала также мускулистой фигурой, на которой оставили след регулярные посещения секции тех, кто метает ядра.

Третий день стояла ужасная жара, которую она не переносила. Воздух был раздражающе плотен, а раскаленный асфальт податливо всасывал острые каблуки белых австрийских туфель. Да еще новое платье стесняло движения. Все это и в отдельности могло довести кого угодно до белого каления, а тут еще эта дура! Безмозглая лоховка, для которой журнал «Крестьянка» — последнее откровение в мире моды. Нашла же, идиотка, перед кем устраивать выставку моделей!

— Нормально! — прорычала Мария, цитируя вычеркнутую из списка подругу. — Очень нормально!!!

Ярость затмила предупреждение звезд, а ведь те верно вещали, что лучше в этот день посидеть дома и не рыпаться. Именно из-за них она не пошла загорать с мужем, но потом от скуки решила сходить к подруге, черти бы ее взяли!

При воспоминании о супруге Мария зашипела взбесившейся кошкой и ускорила галоп. Случайный прохожий шарахнулся в сторону.

— Этот урод там отдыхает! — забормотала она себе под нос. — Развалился в тени! под кустом! и попивает холодное пиво! Если снова надерется, сволочь, вышвырну с балкона!..

С этой мечтой Саньковская влетела в сырую прохладу подъезда. Каблуки простучали по лестнице на третий этаж копытами рысака, которому еще далеко до живодерни. Зазвенели ключи, дверь скрипнула и отворилась. В то же мгновение ее ноздри расширились, фиолетовые глаза обернулись драконами и полыхнули жутким пламенем.

— О, эта вонь! Снова!

Аллергия супруги на перегар была проклятием как для Семена, так и для его приятелей, но любящему сердцу он приказать в свое время не смог. В данный же момент эта напасть вообще не имела для него принципиального значения. Его тело лежало на диване в том же положении, в каком было оставлено верным Димкой. Ноги в перепачканных глиной ботинках бросались в глаза, как вспышки электросварки.

Итак, тело лежало и даже слегка похрапывало, не подозревая, что тихий час подошел к концу. Злобное сопение женщины трудно спутать с затишьем перед бурей, но, тем не менее, так оно и было. Приближался ураган с традиционным женским именем Мария. Такова уж странная привычка синоптиков, из чего следует, что и у них есть жены, тещи и прочие составляющие семейной жизни.

— Семен! — пронесся первым шквалом крик.

И жалобно звякнули стекла. И нежнейшим малиновым звоном дал о себе знать богемский хрусталь, любовно выставленный в чешской стенке.

— Семеннн!!

И полетел в открытую балконную дверь правый ботинок. И хрустнул хлипкий польский стул, на который жена свалилась, не удержав равновесия при попытке стащить бесчувственное тело с дивана, укрытого тончайшим турецким покрывалом.

— Семенннннн!!! — одно эхо рыка супруги заставило бы любого здравомыслящего капитана крепко-накрепко принайтовить себя к грот-мачте и тихо молиться, чтобы та не сломалась.

Безответственное же тело шлепнулось на пол и лишь тогда открыло мутные очи. Тусклым взором оно обвело комнату, крякнуло и вскинуло руку.

— Что?!! — окончательно взбесилась верная половина. — Глазки мне строить?!

Рука требовательно закачалась, игриво шевеля пальцами. Во всяком случае, именно так Мария расшифровала странные жесты. Нервное переутомление — тот еще дешифровальщик!

Железный обруч стиснул горло. От накатившего бешенства она не могла произнести ни слова. Подобную стадию непогоды бывалые морские волки называют «глазом урагана». Вокруг буря, а в самом центре — тишь да гладь. Однако минутное молчание было таким же обманчивым, как и спокойствие в центре урагана.

— Ааааааа!!! — прорвался наконец воздух из легких. — Хочешь, чтобы тебе ручку подали?!! Уронили бедного мальчика на пол, и он начал валяться!!! Несчастненький ты мой, а по ребрышкам?!! Как оно? Я ведь тебя предупреждала!!!

Операция эта, производимая остроносой туфлей, была весьма болезненна. Тело Семена изогнулось в немыслимом мостике и неуклюжим пауком забегало по квартире, пытаясь увернуться от карающей туфли и переворачивая мебель.

— Ага! Так ты, оказывается, еще и гимнаст?! — еще пуще разбуянилась стихия.

Она бушевала и бушевала, круша ребра несчастной жертвы. Звон стекла слился в одно сплошное дребезжание. Прошло не менее двадцати минут до того момента, когда муж пулей вылетел из подъезда и забился в густые заросли кустарника, спугнув кота.

Мария, успокоившись, так и не смогла понять, почему благоверный все время двигался в скорченном виде. Ранее за ним ничего подобного не замечалось.

***

Пришло время, и Семен очнулся.

И жутко удивился. У него еще никогда не было такого похмелья. Такого сказочного похмелья. Если быть точным, то сейчас этого самого похмелья не было вовсе.

Тело как будто плавало в невесомости. Голова была ясной, как никогда.

— Ах, — потянулся он, не открывая глаз, — приятно чувствовать себя человеком.

И открыл глаза.

И удивился пуще прежнего. Его окружал зеленоватый полумрак.

«Хм, вечер уже… Сколько же это я проспал? — Саньковский автоматически поднял к глазам левую руку, где носил часы, и увидел щупальце. И тупо изумился. — Неужели я приволок эту гадость домой?».

Он сделал отбрасывающее движение и снова поискал взглядом часы. И опять наткнулся на щупальце. После еще одной попытки избавиться от конечности, с ней опять не произошло никаких кардинальных изменений. Вторая рука тоже оказалась щупальцем. Оно было, словно язвами, покрыто розовыми присосками…

И ноги! Они ничем не отличались от рук!!!

Было от чего запаниковать. Обманчиво-мягкое похмелье превращалось в жуткий кошмар. У него не было ни рук, ни ног. Сплошь одни щупальца. Даже больше, чем нужно. Спрашивается, как ему теперь узнать время?..

Страшная догадка обожгла мозг. Он утонул, и душа переселилась в проклятого, мерзкого, отвратительного осьминога! Теперь всю жизнь придется влачить существование в теле кошмарной студенистой твари!!! Зачем он, идиот, к нему полез? И ведь экологи предупреждали, что Природа насилия над собой не прощает! Интересно, сколько живут осьминоги?..

Боже, какой дурацкий вопрос! Ведь это сон… Всего лишь сон! Во сне умереть невозможно. Вернее, никому не может присниться собственная смерть, а уж тем паче — жизнь после нее! Во сне нужно стремиться к свету…

Семен немного успокоился и начал делать членами плавные движения. Полумрак постепенно рассеивался. Вода или что бы это ни было становилась прозрачнее.

«Сон какой-то слишком реальный…» — подумал Саньковский, когда в глаза ударил яркий свет заходящего Солнца.

Моргнув, он огляделся. И ужас окончательного понимания истины начал сжимать холодными, прямо-таки ледяными клещами сердце. Или то, что было сейчас его сердцем.

Перед ним на волнах раскачивалась бутылка. Та самая, которую он давным-давно, еще в первой жизни бросил в речку. Она дождалась его воскрешения…

Потеряв сознание, Семен снова ушел под воду. Очнувшись на дне речном, он едва не заплакал. Черт, ведь никто и никогда не говорил ему: «Не пей, Сеня, осьминогом станешь…» При воспоминании о прошлом защемило в бессмертной душе.

Саньковский снова всплыл. На берегу, где довелось скончаться, не было даже козла. Однако Семен рискнул выбраться из воды только тогда, когда Солнце спряталось за горизонт. Выбрасывая перед собой непривычные конечности, он некоторое время растерянно ползал по траве. Затем поднатужился и начал передвигаться, пытаясь шагать на упругих щупальцах. Чужое тело немилосердно шаталось из стороны в сторону. Ногоруки разъезжались куда хотели и стремились жить своей жизнью, клюв же пахал землю. Ему хотелось плакать и каяться, но даже козлу в его положении было бы ясно, что уже слишком поздно…

С этими мыслями Саньковский снова отключился.

***

Понедельник, 23 мая 1988 года.

Холод. Собачий холод и темная мгла. Так восприняли рецепторы нового тела условия внешней и чужой среды. Семен знал, что это ночь, и дрожал в образе осьминога.

«А говорят, что все земноводные твари — хладнокровные… Или холоднокровные? Один черт, разница небольшая. Будь я хладнокровным человеком, то можно было бы сказать, что у меня зуб на зуб не попадает», — размышлял он, стараясь подавить черный страх, который время от времени глистой-удавом стискивал внутренности. Еще Семен пытался утешиться мыслью, что в случае примерного поведения ему скостят срок пребывания среди земноводных и в следующей жизни снова сделают человеком…

Такие размышления должны были более приличествовать какому-нибудь ламе, нежели молодому строителю коммунизма, зародившемуся под бдительным прищуром КПСС. В конце концов, Саньковский задумался над этим и испытал приступ ничем неоправданной надежды.

«Так, так, — перескочили мысли на другие рельсы, — откуда я этой мистики набрался? От Машки, что ли? Ведь я не индус, не ислам, да и Библию никогда не держал в руках. Какие, к черту, инкарнации некрещеных младенцев? Тут что-то другое…

Начнем сначала. Откуда появился осьминог? Ответ: из воды. Где я очнулся? В воде. Вывод: я все-таки осьминог, потому что пришел в себя под водой. Бред, ведь если в школе не врали, то речных осьминогов не бывает… А я? Придурок ты, Сеня, несчастный… Стоп! Попробуем опять с самого начала.

Данный осьминог — реальность. Такая же, как и тот факт, что я сейчас в его теле. Напрашивается наглый вывод, что эта тварь, в которую меня занесла нелегкая, тварь совсем не простая. А откуда берутся все непростые твари в наше время? Либо мутация под влиянием радиации, либо…».

Семен был чужд как предрассудков, так и понятия «скальпель Оккама». Пользуясь воспоминаниями о последних страницах газет, кроме которых уже давно ничего не читал, он наконец-то с легкостью пришел к потрясающему, единственно верному, как всякое великое учение, выводу, что он — жертва инопланетян.

— Так вот он какой — первый контакт двух цивилизаций! Очень близкий и весьма непосредственный! Махнула, сволочь, со мной телами и будь здоров, шевели ластами! Можешь их даже склеить от счастья!!!

Не на шутку разволновавшись, Саньковский принялся тщательно исследовать окрестности. Тела, его родного тела, которое сейчас пребывало под гнетом подлого инопланетянина, нигде не было.

«Стоп! Конечно! Как же мог Димка оставить меня валяться на холодной земле! А вдруг, — ему стало не по себе, — они подумали, что я умер? И закопали?!»

Он еще никогда не умирал, но воспоминание о наваливающейся тьме, в которой… которая вращалась, как водоворот, и засосала его, было ничем не лучше настоящей смерти. И поведение его наверняка было соответствующим. Не приходилось сомневаться, что навыки по оказанию первой помощи у приятелей были такими же, как и у него, то есть, равнялись нулю.

«Брр! Такого не встретишь даже у Эдгара По. Похороненные живьем инопланетяне… Так им, конечно, и надо, но все же…».

Семену представилось, как он собственноручно, точнее, собственнощупальцеобразно производит эксгумацию в неверном свете молодой Луны. Пытается проникнуть в свое тело через рот и, возможно, через нос, а пришелец отчаянно сопротивляется. Пищевод сотрясают конвульсии, выворачивающие желудок, щупальца победителя проникают все глубже и глубже в свой собственный кишечник… Гадость какая!

«Могильного холмика не видно. Похоже, что сейчас мое тело в постели, около теплой Машки…».

Саньковский хрюкнул от удовольствия, вообразив, как супруга пытается изнасиловать того, кто привык сношаться исключительно с осьминожками. Однако, стоп! А вдруг это он захочет ее? Это же вполне возможно и тогда Землю заполонят маленькие осьминоги в обличьях мерзких зеленоватых ребятишек… Мало ли на что способна инопланетная генная инженерия!

От острого приступа ксенофобии его затрясло. Цель нашествия стала ему кристально ясна. Он! Только он один может и должен спасти родную планету и цивилизацию! Избавить жену от сожительства с проклятым пришельцем, в конце концов. Защитить семью — нормальная реакция на инопланетян!

На какое-то время Семен забыл, что осьминог пока что он сам.

Действительность быстро расставила все по своим местам. Куда с такой рожей соваться, ведь это даже не свиное рыло?! Как он объяснит, что пришелец оккупировал его тело? Но, с другой стороны, надо попытаться, ведь не барахтаться же в этом болоте до конца света!

Не вызывал сомнений тот факт, что осьминожья шкура одинаково хорошо чувствует себя как в воде, так и на суше. Это был громадный плюс. Оставалось лишь вспомнить географию родного города. Пощелкав клювом, Саньковский прикинул, что, по самым приблизительным расчетам, до теплой Машки не менее пяти километров. Черт его знает, с какой максимальной скоростью удастся перебирать щупальцами, но впереди целая ночь!

В очередной раз подавив в себе малодушное и, скорее всего, несбыточное желание утопиться, когда представил то, что его ждет, Семен приподнялся на членах. Тишину украинской темноты простреливало неистовое кваканье лягушек, а небо заволакивали тучи. Ночь дышала тревогой, потому что ему этого хотелось.

Неудачно попытавшись сплюнуть, Саньковский довольно резво поковылял на полусогнутых щупальцах в ту сторону, где должен был быть его дом.

Верить в это ему тоже хотелось.

***

Новое тело ломило от боли. Ничего подобного никогда не испытывал тот, кто родился под далекой звездой. Поведение аборигенов было настолько агрессивным и негуманным, что Тохиониус уже всерьез начал подумывать, что угодил на планету Стрджа. Именно сюда, должно быть, переселились души тхариузоков — легендарных злобных существ, которые не давали нормально жить его предкам в древних мифах родной планеты.

Сбившись с курса по вине головотяпов-технарей, подсунувших ему списанный гравитокомпас, он, пилот обыкновенного грузового корабля, был вынужден просить помощи у местной формы жизни. Первая же попытка вступить в контакт с разумными, на первый взгляд, существами потерпела крах. Одно из них драконозавром, которые еще водятся на Ракшусе, набросилось на него и Тохиониус ничего не смог с собой поделать.

Все то, что случилось в дальнейшем, было просто. В том смысле, что происходило на уровне инстинктов. Дикий ужас высвободил их из-под опеки разума. В результате древней защитной реакции, испокон веков применявшейся его народом при встрече с хищниками, он был заточен в тело, совершенно непригодное для мало-мальски нормального существования. В голове до сих пор не укладывалось, как это удалось аборигену, но факт оставался фактом — тот смог разгадать его маневр. Остальным же варварам захотелось повеселиться. Они гурьбой отволокли злосчастную тушу, в которую превратился, к своему Храму. Там свирепая жрица едва не лишила его и этого паршивого убежища для несчастной души…

Тохиониус горестно помотал головой. Теперь он на своей шкуре убедился, что виной всему физиология — наука родной планеты давно доказала, что разнополые существа не могут жить в мире. Новое тело-тюрьма, к сожалению, в сексуальном плане явно отличалось от хозяйки Храма. Дикая, кровожадная планета! Недаром же этот сектор космоса не рекомендуется для полетов…

Такие вот мысли бродили в бывшей Семеновой голове, лежащей в кустах. Грудь же и туловище были в крестах, оставленных на коже ногтями «свирепой жрицы» семейного очага.

Чужое солнце поднималось над негостеприимной планетой. Безжалостные лучи пробивались сквозь тучи, заливая нещадным светом все вокруг. Нужно было спасаться и делать это, не медля ни секунды.

Всю ночь Тохиониус, испытывая тихий ужас, сканировал доставшееся тело. Особенно поражал воображение мозг. Огромные размеры и при этом КПД, стремящийся к нулю. Некоторые центры не функционировали вообще, а другие тлели еле-еле. Судя по всему, варвары едва только ступили на первую ступень эволюции. Что ж, это хоть как-то оправдывало их существование. Усилием воли, благо чужое сознание ничем не давало о себе знать, ему удалось заставить работать нужные нервные центры и создать между ними связи, необходимые для освобождения…

И вот пришло время. Инопланетянин с легкостью подчинил примитивные центры управления четырьмя конечностями, сориентировался в пространстве и бодро зашагал к месту обмена.

К сожалению, встрече состояться было не суждено. Они разминулись буквально на несколько минут. Виной тому была передышка, которую Семен позволил новому, но измученному марш-броском телу в скверике неподалеку от родного дома. Там он долго с удивлением разглядывал щупальца, которые, несмотря на опасения, не стерлись по дороге.

***

Маскируясь среди кустов, травы, поломанных ящиков и прочего хлама, в изобилии украшавшего двор родного дома, где на первом этаже располагался гастроном, Саньковский упрямо шел вперед. Недалеко от подъезда он неожиданно наткнулся на очень знакомый предмет, при виде которого человеческое сердце облилось бы кровью. Это был его, Семена, правый ботинок.

«Чертов космический пират, — подумал он, — так ты чужим добром швыряться! Привык, босяк, без ботинок по космосу шляться и тут начинаешь свои порядки устанавливать! Ну, погоди! Я тебе устрою прием в чужом монастыре!!!».

Закончив гневную тираду, Семен взял в клюв ботинок и понесся к подъезду подобно ласточке, строящей гнездо. Он успел юркнуть в желоб водосточной трубы, не без сожаления выпустив обувь, когда дверь подъезда открылась и оттуда выползла соседка. Вздыхая и охая, древняя бабка со второго этажа двигалась так медленно, что Саньковский не удержался от соблазна и ужом проскочил между ее ног, не забыв прихватить ботинок.

Старушка молодо взвизгнула, и вслед понеслось:

— Чур тебя, нечистая сила! Куда смотрит санэпидемстанция?!!

— Что случилось, Матвеевна? — поинтересовались с какого-то балкона.

— Огромадная крыса! Да как шастнет у меня…

Диалог заглушила закрывшаяся дверь. На одном дыхании Семен взобрался на третий этаж и только тут сообразил, что ключей у него нет. Что такое не везет и как с ним бороться?!! Чертыхнувшись, он пополз вниз. Единственной надеждой был дикий виноград. Лозы тянулись почти до самой крыши.

Бабки по-прежнему обменивались впечатлениями о хамском поведении современных крыс. «Вот когда они были молоды, те не позволяли себе…».

Саньковский швырнул ботинок в сторону и нагло, мстительно и медленно, снова прополз между башмаков Матвеевны. «Я тебе покажу, как меня с крысами путать!» — злорадствовал он, наслаждаясь произведенным эффектом. Затем, подхватив символ возвращения домой, покарабкался по винограду наверх. Листва надежно укрывала его, хотя Семен и так был уверен, что сейчас до него никому нет дела.

В доме тем временем захлопали окна. Любопытные жильцы наперегонки интересовались тем, что приснилось старушке на сей раз.

— А-а!!! — вопила та. — Змея! Огромаднейшая змеюка!.. Куда смотрят змееловы?!!

Осьминог достиг своего балкона. Дверь, как всегда, была открыта. Он проскользнул в комнату. Несмотря на визг и вопли сторонницы стерильности подвалов, с которых в дни ее молодости начиналось социалистическое общежитие, Машка спала.

Саньковский забрался на стол и осторожно водрузил на полированную поверхность ботинок. Он был дорог ему, как вторая веха новой жизни. Первой была бутылка, но такого памятного знака сейчас Семен не пожелал бы и злейшему врагу.

Жена спала одна, и в душе он испытал немалое облегчение, но, правда, с примесью понятного разочарования. Коварного лазутчика нигде не было видно. Немедленная месть откладывалась на будущее.

«Неужели они меня в больницу отволокли? А ботинок? Сувенир любящей жене?».

Семен чужим нутром чувствовал, что здесь что-то произошло, но спросить было не у кого. Машку будить не хотелось. Спросонья она может и не сообразить, кто к ней пришел. Нужно было ждать и думать о том, как дать ей понять кто есть кто. И первым делом, конечно, нужно было убраться со стола.

Сползая по ножке, Саньковский вдруг заметил сломанный стул. Его обломки мигом подсказали, что здесь произошло нечто серьезное. Мелкая потасовка с ломанием мебели или что похуже? Дышит или нет?

Не на шутку разволновавшись, он направился к дивану и взобрался на одеяло. Все-таки дышит! Семен влюбленным глазом вытаращился на суженную.

На улице послышался шум подъехавшей машины. Она долго разворачивалась, затем злобно взвыла двигателем, чихнула и затихла.

— Принимайте товар! — раздался громкий голос. — Рыба! Еще живая!

Ото всех этих безобразных звуков благоверная заворочалась. Ей всегда действовали на нервы механические звуки, будь то будильник или ремонт у соседей. Вдруг внизу грохнул железом о железо раскрытый люк, и Мария открыла глаза.

И увидела огромный, бесцветный, гипнотизирующий её глаз.

***

Водитель автомобиля с гордой надписью желтыми буквами на синей цистерне «ЖИВАЯ РЫБА» сидел в кабине и искоса посматривал на грузчиков. К половине девятого утра те еще не успели опохмелиться и, в свою очередь, недовольно глядели на него. И тоже исподлобья. В их глазах без труда читалось: «Какая разгрузка с самого утра?! Твоя рыба все равно дохлая и числится живой только по той простой причине, что еще не завонялась. Караси, блин, третьей свежести!».

— Ну, мужики! Давайте веселее! Не стоять же мне до обеда! — наивно, исключительно по молодости лет, которых ему было никак не больше двадцати, воззвал к ним водитель.

— Постоишь, никуда не денешься! — процедил один из грузчиков сквозь редкие, прямо-таки антикварные зубы. Его напарник — неулыбчивый толстяк, лишь молча сплюнул, давая понять, что с незваной рыбой он церемониться не будет.

— Мне же еще в два магазина заехать надо! — приврал водитель.

— Слышь, Живая Рыба! — снова заговорил низенький и тощий владелец стоматологического чуда. — Не рыбой единой жив человек, понимаешь? У нас тут еще кой-какие дела есть. Правда, Жора?

С этими словами он потащил толстяка в подсобку. Оставшись в одиночестве, Живая Рыба уже открыл было рот, чтобы высказать мнение обо всех их делишках, как вдруг гневные слова застряли в горле в одночасье. Этому в немалой степени способствовал оглушительный визг.

Он высунулся из кабины, поднял голову и увидел, как нечто пролетело по небу и плюхнулось аккурат в открытый люк машины.

Борец за право живой рыбы быть вовремя зажаренной с ошалелым видом вылез из кабины и успел заметить, как некто извивающийся, темный, потусторонний… До отказа раскрытыми глазами он смотрел вслед длинному, блестящему чешуей телу, которое выползло из цистерны и рвануло прочь.

Когда снова появились грузчики, Живая Рыба все еще стоял, переводя безумный взгляд с люка на балконы дома и время от времени встряхивая головой.

— Ты чего это? Гимнастику делаешь, да? — поинтересовался у него тощий, демонстрируя личный вклад в стоматопатологию. — Я же тебе, Жора, говорил, что у-шу — гимнастика для всех!

— Тут та-акое было… — протянул водитель свистящим шепотом, — длинное, ползучее, летучее…

— Какая, к черту, у-ша, Жорик? — усомнился Жора в истинности слов напарника и мрачно хмыкнул. — Не понимаю, как в таком состоянии разрешают за руль садиться?

— Пьяный за рублем… Нет, за рубежом или… — начал было цитировать историческую фразу тощий, но запутался в целях жизни и умолк.

— Нет, на пьяного не похож, — хмурый взгляд оценивающе окинул водителя, а затем напарника. — Совсем не похож. Наркоман, наверное.

— Мельчает молодежь, — родил соболезнование Жорик и сплюнул сквозь многочисленные щели, которые и были, собственно, его зубами.

Обоих родители нарекли Георгиями, и они не могли не встретиться в этой жизни.

***

Гремя пустой тарой в авоське, Димка следовал в гастроном. Он собирался выгодно обменять ее на две бутылки пива для общей профилактики организма. Страдать на работе от отсутствия любимой жидкости не хотелось.

Семена Самохин заметил в тот момент, когда собирался подкурить. С первого же взгляда тот показался странным и необычным. Присмотревшись внимательнее, он сообразил, что приятель шагает в одном ботинке. Да и одежда сидела на нем не так, как всегда, и была сильно повреждена.

— Сенька, куда путь держишь? — любопытство было не самым основным Димкиным пороком, но постоянно давало о себе знать.

Прошло несколько секунд, прежде чем Семеновы глаза наткнулись на него. А когда друг его увидел, то реакция последнего оказалась более чем удивительной. Он замер, весь сжался, а глаза забегали по сторонам.

Димка, неизвестно почему, но неожиданно почувствовал себя виноватым.

Тохиониус же с ужасом понял, что сейчас за него снова возьмутся, и вряд ли ему удастся пережить в этом теле еще один сеанс пыток. Чувствуя себя не в своем теле, как в чужой «тарелке», он был далек от того, чтобы идентифицировать себя с этой тушей, абсолютно схожей видом с остальными полуразумными обитателями, как и от родной планеты. Прямым следствием этого была невообразимая путаница в мыслях.

— Ты себя нормально чувствуешь? — был следующий вопрос.

Пришелец растерялся еще больше. Если перед ним враг, то почему не нападает? И что ему делать, если тот не нападет? Нападать самому? Тхариузок их знает, эти местные традиции!

Губы неприятеля зашевелились снова и в голосе опять были вопросительные интонации. Еще вчера, пребывая в плену, он немного выучил повадки этих полуживотных. По логике вещей, сейчас должен последовать удар. Бежать? Куда? Или сделать движение головой, как это иногда делали они в схожих ситуациях?

— Идешь со мной на пиво, в последний раз спрашиваю? — агрессивно вопрошал Самохин, подстегиваемый комплексом вины.

Голова приятеля неуверенно кивнула.

— Ну и хорошо, — Димка потащил друга за собой. — Да, здорово тебе вчера досталось, ты уж извини. Как там Машка? Не сильно обиделась?

Существо, которое снова его куда-то тащило, опять о чем-то спрашивало. В звуках, которые оно издавало, не было тех ноток, от которых хотелось стать невидимым. На этот раз Тохиониус решил покачать хранилищем мозга из стороны в сторону. Поведение аборигена было абсолютно алогичным, словно тот напрочь забыл о том, что произошло вчера.

Вскоре незадачливый пришелец испытал еще большее потрясение.

Когда он оказался в толпе молящихся внутри ритуального строения, то те приняли его за своего. Тохиониус испытал несказанное облегчение, сообразив, что обмен информацией между варварами и их богами тут поставлен из щупальцев вон плохо. Молились аборигены, правда, тоже в высшей степени странно. Они размахивали руками и орали слова обращения к богам друг другу в лицо. За особо удачные вопли жрецы в белых халатах выдавали им вознаграждение.

У инопланетянина возникла догадка о том, что произошло с ним вчера. Его, — как же это называется у примитивных рас? — ах, да, причащали к религии. Из этого следует, что бояться теперь больше нечего.

Погрузившись в оптимистические размышления, Тохиониус не заметил, как рядом появился его «крестный».

— Идем, — сказал Димка и, видя, что слова отскакивают от друга, как горох от стенки, снова потащил за рукав.

Пришелец безропотно подчинился и так же покорно взял в руку дар местных богов, который вымолил ему новый знакомый. Становилось понятно, что тот во вчерашнем не виноват. Просто традиции — страшная сила…

Самохин затащил того, кого продолжал считать другом, за угол. Откупорив бутылку пива, он посмотрел на Семена и укоризненно покачал головой.

Тохиониус же таращился на священную жидкость и понятия не имел, что с ней делать, кляня себя за то, что никогда не интересовался историей чужепланетных религий, но одновременно и сознавая, что это ему сейчас вряд ли бы помогло — сколько богов, столько и традиций. Взять, к примеру, этих, с Чмандры…

Мысль до конца он додумать не успел, потому как Димка тяжело вздохнул, отдал ему свою бутылку, а его взял себе и принялся возиться с пробкой.

Послушно взяв бутылку, Тохиониус, разумно полагая, что ему никогда не разобраться в местных нравах, с удивлением определил, что внутри находиться жидкость. И, судя по запаху, явно не для питья. Даже эти, с Чмандры, и те бы такую гадость глотать не стали. Тогда для чего ее ему дали? Элементарно! Почему бы не предположить, что это было сделано для того, чтобы неофит совершил утренний обряд омовения? Будет в высшей степени логично использовать ее по прямому назначению!

Подняв голову, Димка в ужасе замер с открытой бутылкой и ртом в том же состоянии. Как зачарованный, он смотрел на приятеля, который лил пиво себе на голову. Никогда раньше за Семеном подобного не замечалось и от этого лучшему другу рехнувшегося захотелось завыть.

Тохиониус поливал чужую башку, как заботливый садовник клумбу. Блаженное выражение лица даже неопытному глазу многое сказало о состоянии психики, пошатнувшейся в результате интоксикации организма ядом осьминога после укуса.

— Совсем крыша поехала, — выдохнул Самохин и попятился. — А Длинный об этом спрашивал… Вот что значит предусмотрительность!

Удаляясь достаточно медленно, чтобы не насторожить спятившего, по макушку накачанного неведомыми подводными алкалоидами, он завернул за угол и оказался около служебного входа в гастроном.

Прислонившись к кабине, там стоял водитель машины «ЖИВАЯ РЫБА» и пялился в небо. Заметив новое лицо с дикими глазами, он повернулся к нему и спросил:

— Видел, да?

Димка на всякий случай кивнул. Сегодня был не самый удачный день, чтобы противиться Провидению. С другой стороны было понятно, что и у Провидения сегодня тоже не самый лучший день.

— Я тоже, а мне никто не верит…

«Еще один псих», — ни на секунду не усомнился в первоначальной догадке Самохин, но вслух произнес нейтральным тоном:

— Да, такое не каждый день увидишь…

Водитель посмотрел на него с интересом, от которого Димке стало не по себе. Он даже зажмурился, потому что отступать было некуда. За спиной все еще слышались хлюпающие звуки.

— Что, по-твоему, это могло бы быть? — поинтересовался у него псих, вообразив, что у них есть общая тема.

— Все, что угодно, — Самохин решил тянуть время в надежде на непредвиденный случай, который поможет выбраться из идиотской ситуации: «Черт, какой точный эпитет!».

Случай этот не заставил себя долго ждать и явился в образе двух грузчиков. Однако непредвиденность по природе своей обладает одним несомненным качеством, а именно — полной непредсказуемостью.

— Еще один наркоман, — ткнул в Димку пальцем толстяк. — Откуда их столько?

— Да гони, Жора, этих наркоманов отсюда, — посоветовал второй вместо ответа на вопрос, над которым бьются социологи. — Вечно им что-то мерещится. Всякое длинное, ползучее…

Самохин растерянно хлопал ресницами. Понедельник — день не простой, но нельзя же, чтобы до такой степени! Неужели осьминог укусил не только одного Семена?..

— Вас тоже покусал осьминог? — спросил он у народа, понимая, что никогда уже большим придурком чувствовать себя не будет.

— Какой осьминог?! — возмутился низенький грузчик.

— Точно, это был он! — завопил водитель. — Чешуйчатый, летучий…

— А ну, пошли вон отсюда! — толстяк двинулся на них, поигрывая пудовыми кулаками.

Димка от всей души пожалел, что вчера его не укусил осьминог.

***

Славик Крейдман исподлобья покосился на бабку. Человек уже пятый год посещает школу, а она все еще провожает его туда, как первоклашку. В ответ бабушка отрешенно улыбнулась то ли ему, то ли своей собаке. Та металась вокруг них на поводке, делая безуспешные попытки цапнуть кого-нибудь из немногочисленных прохожих. После каждой неудачи, она яростно облаивала ускользнувшую жертву.

«Вот тоска с этой старушенцией», — подумал Славик и с вздохом переложил портфель из правой руки в левую.

Неожиданно Жулька запуталась у него в ногах и жалобно заскулила. Славик оторвал глаза от потрескавшегося асфальта и удивленно посмотрел по сторонам. Чего могла испугаться эта наглая псина? И тут же сам встал, как вкопанный, открыв рот от восторга.

Прямо на него шел необыкновенный дядька и поливал себе голову пивом. Оно шипело, пузырилось и хлопья пены ползли медузами по лицу.

— Ба, смотри! Человек-амфибия! — не веря до конца в происходящее, пропищал он.

Варвара Моисеевна тоже остановилась и подслеповато прищурилась на прохожего. Она в молодости видела этот фильм, но до сих пор считала, что все это — выдумки. Теперь правда предстала перед ней воочию.

— Ихтиандр, — тихонько позвала она встречного. Тот был похож на того артиста, как две капли пива, а он так ей нравился двадцать лет назад! Мелко перекрестившись, она повторила громче. — Ихтиандр, господи помилуй, ты все-таки вернулся?!

Тохиониус не обратил на аборигенов внимания. От проклятой жидкости тело стало кошмарно неудобным. Бессмысленный шерстяной покров на хранилище мозга слипся, эпидерму стянуло, а органы зрения заливали выделения подкожных желез. Он взболтал остатки жидкости, мужественно вылил их за пазуху и швырнул бутылку в кусты. Тхариузок их знает, возможно, местным организмам без этого обряда не обойтись!

Со стороны он теперь был похож не на Ихтиандра, а на великомученика, собственноручно поджегшего свой костер.

***

Горелов шел на работу через местный парк имени Культуры и Отдыха. Раньше он как-то не успел заметить, что пришла весна, а тут вдруг вокруг зазеленели деревья, над зеленой травкой запорхали бабочки и защебетали птицы. Будь он не старшим лейтенантом милиции, а каким-нибудь ботаником-энтомологом, вернувшимся с Крайнего Севера, то сей факт наверняка взволновал бы его до глубины души и быстрые, деловые шаги замедлились бы, нервные вдохи стали бы глубже, глаза веселее…

Однако Природа не на того нарвалась. Вполне возможно, по той простой причине, что нигде, кроме родного города, Горелов не бывал, а во флоре и фауне разбирался слабо и уверенно мог отличить только кошку от вороны и одуванчик от старушки. Сейчас же в нос лезли уголовно не наказуемые запахи, издавали трели абсолютно незнакомые, скажем даже больше, ни разу не проходившие по делу свистуны, и трава, в отличие от хулиганов, наливалась жизненными соками, а не водкой. Душа, правда, делала хилые попытки откликнуться на зов природы, но участкового инспектора ждала работа.

Что-то еще чирикало внутри, когда Горелов открыл дверь своего кабинета. Затхлый воздух приятно щекотнул одичавшие было ноздри. Заняв рабочее место, он огляделся. Все было так же, как и вечером в пятницу. Или утром. Или днем. Солнечные лучи едва проникали наискось сквозь на совесть запыленные стекла. В скудном лейтенантском воображении те придавали кабинету вид средневековой камеры пыток. Алые отсветы на глянцевой поверхности сейфа превращали железный ящик в жаровню, где было самое место пыточному инструменту. Дыбу временно заменял в высшей степени неудобный стул для посетителей…

Непостижимо, но факт — Горелову нравилась его работа. Общество вбило ему в голову, что он является частичкой огромного каленого клейма, призванного выжечь язвы социума. Ощущение это, данное старшему лейтенанту вместе с погонами для познания реальности, придавало сил для борьбы с рутиной. И он боролся, думая, что делает это небезуспешно. Нужно отметить, что самообман и не такое выделывает с человеком.

Итак, Горелов огляделся, окончательно превратился в милиционера, и работа не заставила себя ждать. Дверь приоткрылась и одновременно с вопросом «Можно?» раздался заливистый лай. Тут же в камеру пыток проникла черная с коричневым собачонка на тоненьких ножках, зато с большими ушами. Следом вошла пожилая женщина.

Расправив плечи, участковый важно кивнул, снял фуражку и пригладил куцую стрижку. Сочтя кивок за приглашение присесть, женщина опустилась на стул, оставив дверь неплотно прикрытой. Собачонка запрыгнула к ней на колени и зарычала на фуражку. На в меру бородавчатом лице посетительницы выделялся достойный нос и блестели капельки пота.

Человеку, как правило, неведомо будущее. В этом отношении милиционеры ничем не отличаются от обычных людей, отчего тоже страдают комплексом неполноценности. Горелов не был исключением из правила и, ни сном ни духом не ведая, какую оплошность совершает, принялся благожелательно рассматривать начало рабочей недели. После выходных первые посетители обычно не вызывали никаких чувств, кроме любопытства. Возможно, загляни в кабинет это еврейское лицо вечером, и тогда его жизнь обернулась бы по-другому, а наглая собачонка навсегда забыла бы рычать на униформу. Однако есть такое народное мнение, что от судьбы не уйдешь.

— Ну? — задал он гениальный милицейский вопрос.

Сиплые вздохи приобрели более здоровое звучание, и женщина обрушила на участкового горькие жалобы:

— Нормальные коты, должна я вам сказать, у нормальных гоев нормальных мышей ловят, а эти мечтают о корейской кухне и положили голодный глаз на мою Жулечку! Травят ее черным зверем и меня, я вам точно говорю, таки тоже когда-нибудь сожрут. Клянусь, сожрут с потрохами! Глаза у Лешки огромные, черные. Вечно голодный — какой-то ужас! Всё пропивают, на закуску ни гроша ни остается. Там, в Монголии — все такие. Лешка ее оттуда, эту ведьму узкоглазую, привез. Еще хвастал, это я вам говорю, что дочка самого главного шамана. Это ихний колдун, если вы не знаете!..

На протяжении страстного монолога, от которого побледнел бы не только простой экстрасенс, но и сам Мерлин, Горелов был лишен возможности вставить хотя бы словечко. Когда у женщины прерывалось дыхание и начинало казаться, что грядет пауза, тут же в дело вступала Жулька и звонко облаивала старшего лейтенанта, решетки на окнах и крашенный половой краской сейф. Прямо на его глазах камера пыток превращалась в сумасшедший дом, где Горелов чувствовал себя отнюдь не главврачом, но простым клиентом. Это было обидно и ему начала изменять железобетонная, как совсем недавно и наивно полагал, выдержка. Лицо пошло красными пятнами, а пальцы с тупо подстриженными ногтями выбивали на столе все более быструю, пулеметную дробь. Наконец, когда пальчики непроизвольно поползли за ключом от сейфа, где лежало табельное оружие, запас воздуха у одной снова иссяк, а вторая отвлеклась, разглядывая незаполненные бланки допроса.

— Фамилия?! — гаркнул Горелов.

— Чья? — от всей души удивилась женщина.

— Её! — участковый ткнул шариковой ручкой в собаку. Уши той мгновенно прижались к черепу, а верхняя губа задралась, демонстрируя клыки.

— Позвольте, а она здесь при чем?

— Откуда я знаю? — Горелов пожал плечами. Попытка разрядить обстановку явно не удалась, потому что не каждой свидетельнице дано понять милицейский юмор. Он постоянно забывал об этом. — Говорите вашу.

— Цугундер.

— Это, по-вашему, фамилия? — его настроение начало улучшаться.

И посетительница, и собака удивительно синхронно окинули участкового ледяными взглядами, в которых сквозило заполярное презрение.

— Шутки здесь неуместны.

«Тут ты, бабушка, надвое гадала!», — подумал он, веселясь во всю, и переспросил канцелярским тоном:

— Цу-гун-дер, да?

— Да, — гавкнула в ответ одна из них.

— Имя, отчество?

— Варвара Моисеевна.

«Тоже неплохо», — мелькнуло у Горелова, и последовал следующий вопрос, попахивающий самоубийством, но, как говорят французы, его обязывал мундир:

— На кого жалуетесь?

— Кот, генерал! — Варвара Моисеевна снова перешла на ненужные нежности. Могло показаться, что за возможность жаловаться она простила бы и человекообразную обезьяну при условии, что та будет кивать, соболезнуя, и что-нибудь чиркать на листе бумаги. Бедная женщина все еще не извлекла из жизни урок, что в ее положении проще было бы пойти в зоопарк. — Настоящий бандит! Нет, чтобы за кошками гоняться, так он все норовит мою Жулечку — девочку мою, загнать в угол. Извращенец, я вам точно таки скажу, проклятый! И вообще — шпион. Пропадает где-то целыми неделями! Я так подозреваю, только между нами, что он, тварь подзаборная, от них к главному шпиону бегает… Забыла, как это называется. И доставляет красным кхмерам донесения! Приходит весь ободранный и как начинает на Жулечку шипеть! Особенно в марте! Никакого спасения!..

Старлей зверел не по минутам, а по секундам. Всякие к нему приходили и видал он разных, но никто так нагло не приплетал красных кхмеров, — что за звери, черт побери, такие?! — к шаманам и черным котам. Глаза затуманились пленкой транса, а ключ от сейфа сам прыгнул в ладонь, когда совершенно неожиданно грядущее смертоубийство предотвратила собака.

В самом разгаре словесного водопада Жулька спрыгнула с колен хозяйки, поджала хвост и начала бочком пробираться к двери. Посетительница захлебнулась словесным поносом и бросилась за пострадавшей от кошачьего шовинизма собачонкой, но около двери перехватить ее не успела.

Протиснувшись в щель, Жулька очертя голову бросилась вон.

Тишина была внезапной, как явление ангела. Неожиданные повороты сюжета милиционерам обычно не нравятся, но сейчас Горелов пожал бы лапу дьяволу или расцеловал бы Бабу-Ягу, если бы знал, кто из них надоумил псину убежать в коридор. Он не подозревал, что виновник еще более фантастичен, чем десант пингвинов на Правобережную Украину. Единственным оправданием косности мышления было то, что не каждый участковый может записать в благодетели пришельца.

А дело было так.

Незамеченным пробравшись в кабинет, Семен-осьминог присосался к днищу стула, на котором восседала Варвара Моисеевна. Неприятности с женой его кое-чему научили. Спасать цивилизацию оказалось не так просто, как хотелось. Люди, даже родные, слишком закоснели, утеряв в обыденности бытия чувство опасности, и все необыкновенное, хотя и очевидное, воспринимали как личное оскорбление. Он с горечью вспомнил брезгливую мину на лице супруги, когда та вытряхивала одеяло. Присоски не смогли удержать тело на гладкой ткани, и довелось испытать аэродинамические качества новой шкуры. Слава Богу, все обошлось… Но, черт побери, спасать Человечество все равно было необходимо! И Семен решил прибегнуть к крайним мерам. Все надежды сосредоточились на участковом, с которым учились когда-то в параллельных классах.

Терпение, с которым Саньковский хотел было дождаться конца визита посетительницы, лопнуло довольно быстро. Осторожно высунувшись, он явился пред карие собачьи очи. Жулька его не подвела, и это вселило в него оптимизм. Выждав еще с полминуты, Семен начал медленно перетекать на еще теплый стул, а уже оттуда покарабкался на стол.

И там его ожидало фиаско.

Горелов еще не настолько пришел в себя, чтобы встретиться с разумным головоногом. Сказать по правде, он за всю свою жизнь не пришел бы в себя настолько, как того от него требовалось. При виде выпученного ока, он бросился к сейфу, открыл его в рекордное для закрытых помещений время и вытащил пистолет. В побелевших от ярости глазах читалось только одно — чертова кукла, сидела полчаса, лапшу на уши вешала, а потом смылась вместе с паршивой сучкой и подсунула ему вот это!

— Сволочь! Убью! Руки вверх!!! — участковый щелкнул предохранителем, подошел почти вплотную и приставил оружие, как ему хотелось того думать, к темечку.

Семен растерялся, а затем испугался. Еще никогда черная неизвестность небытия не смотрела на него своим загадочным и страшным глазом. Древние и чужие инстинкты пробудились от универсального для Вселенной вопля ужаснувшегося сознания и начали действовать. Одно из щупальцев выстрелило в лицо Горелову, и снова черный водоворот всосал в себя сознание Саньковского…

***

Когда пришелец вышел, как ему казалось, на финишную прямую, и на холме забелел домик неизвестной ему бабки Груши, начали отказывать чужие ноги. Новое тело было измождено до предела. Оно не теряло сознания только потому, что своего у него не было. Его шатало из стороны в сторону, наклоняло вперед и выгибало назад.

Тохиониус в отчаянии принялся помогать ногам руками. Он никогда не сталкивался с трудами Руссо, но со стороны это было похоже на поход под девизом: «Назад, к природе!» Еще его, как и троглодита, мало заботил внешний вид, который также был ужасен. Кошки шарахались прочь, а собаки тоскливо выли вслед человеку, который прошел сквозь огонь, воду и медную мясорубку.

Исключительно благодаря нечеловеческому упорству, ему посчастливилось добраться до искомой полянки. Отдышавшись, он огляделся. Кроме почти белого и странного животного, которое, поймав его взгляд, начало рыть копытом землю, никого не было. Никогда в жизни Тохиониусу еще не приходилось испытывать большего разочарования. Обнаружение неисправности в гравитокомпасе не шло ни в какое сравнение с фактом пропажи родного тела.

Стараясь не приближаться к явно недружелюбной особи, пришелец почти добрел до воды и свалился. Силы были исчерпаны начисто. Ему оставалось только лежать и смотреть на речку. Безысходность ситуации заставляла делать это с вожделением.

Безжалостная, чужая и такая же враждебная, как и вся планета, звезда припекала голову и эффект не заставил себя ждать. Вскоре Тохиониусу начало казаться, что вот сейчас, с минуты на минуту, гладкая поверхность заволнуется, пойдет кругами и из-под воды вынырнет цель его поисков. Однако время шло и все оставалось по-прежнему. Он смежил веки и вырубился…

Очнувшись после обморока, Тохиониус было подумал, что умереть здесь, на месте ритуальных сборищ, будет слишком уж по-аборигенски. Затем, окончательно сориентировавшись в реальности, он ужаснулся как мыслям, так и положению своего тела. Существовал фактор, который ему просто нельзя было упускать из виду, и время здесь играло решающую роль. Отчаяние и только оно заставило его пустить в расход неприкосновенный запас энергии, хранящийся в клетках тела автохтона.

Оно неохотно пришло в движение. Сантиметр за сантиметром расстояние между ним и водой начало сокращаться. Минула вечность, прежде чем прохладная вода вернула тело к жизни. Промедление было смерти подобно, и Тохиониус заставил его нырять в поисках своего вчерашнего хозяина, но того нигде не было. Девственная пустота необитаемых миров царила на дне омута. Мысль о том, что всё навсегда потеряно здесь, потрясла пришельца до глубины души.

Выбравшись из воды, он принялся обшаривать берег. Рассеянно накручивая круги, галактический неудачник размышлял, куда мог подеваться проклятый абориген, ведь вряд ли сознание того правильно оценило происшедшее. Поверить в это было еще труднее, чем в утрату надежды всей жизни. Не могли же они его, тут Тохиониус задрожал мелкой дрожью, съесть?! Он принялся было вспоминать признаки каннибализма в первобытнообщинном строе и незаметно для себя забрел на территорию, находящуюся под опекой козла. Его внимание было привлечено стуком копыт, а когда обернулся на звук, новая смертельная опасность была уже в двух шагах.

Глаза козла горели мечтой. Нет сомнений в том, что она обязательно исполнилась бы, будь тело Семена вчерашним нетрезвым бревном, которое так позорно потерпело поражение от бородатого камикадзе. Однако так уж устроен мир, что все в нем течет и меняется. Сейчас козлу предстояло схватиться с чуждой формой жизни, обладающей реакциями не в пример заторможенным интеллигентам.

Катализированные рефлексы оказались на высоте. Пальцы впились в морду агрессивного копытного брата драконозавра. Контакт длился не более секунды…

***

— Так ты, Вовка, говоришь, что оно извивалось, как клубок змей? — Димка посмотрел на водителя.

— Да! Правда, если ты говоришь, что это был осьминог… — Вовка начал жестикулировать, дабы нагляднее вспомнить увиденное. Машину повело на встречную полосу.

— Держи руль! — завопил Самохин. — Ты в городе, а не в колхозе!

Водитель выровнял автомобиль и благодарно посмотрел на нового знакомого, который снова спас ему жизнь — первый раз тот посоветовал удалиться от пьяных грузчиков на максимальное расстояние.

— И оно вылезло у тебя из цистерны?

— Ну! Сначала оно влетело туда откуда-то сверху, а потом начало убегать…

«Допустим, что насчет влетания ты загнул», — подумал Димка, и тут его осенило:

— Ты рыбу откуда возишь?

— Из «Светлого Луча». У нас, в Ставках пруды, где ее разводят. Вот я и привез ночной улов, — обстоятельно объяснил Вовка, не понимая, к чему клонит собеседник.

Самохин же самодовольно улыбнулся. Все сходилось. Пруды совсем рядом с озером. Ночью пьяные колхозники просто не заметили, кого их угораздило выловить. Если ему удастся поймать живого речного осьминога, то это будет наилучшим доказательством того, что тот имеет прямое отношение к странному поведению Семена. Это докажут в любой лаборатории, куда он сдаст его на исследование. Черт с ней, с работой! Отгул за прогул!

— Давно все это было?

— Да полчаса назад!

— Значит, он не успел далеко уйти! Разворачивайся, поможешь мне его найти!

— А грузчики?

— Поставим машину немного в стороне, так они и не заметят.

Вовка вздохнул, но развернулся, потому что отказывать было неудобно. Через десять минут они снова были во дворе гастронома.

Жориков нигде не было видно.

— Только будь осторожен, — предупредил Димка, приступая к поискам. — Как только его заметишь — зови меня.

— А вдруг он улетит от крика?

— Если ты не перепутаешь его с вороной, то не улетит.

Их ждала неудача. Обшарив двор гастронома и несколько соседних, они не обнаружили никого, способного держаться на воде, за исключением бродячих котов и кошек. У Вовки, правда, несколько раз замирало сердце, когда вспугивал голубей и воробьев, но вместе со стаей птиц осьминог в воздух не поднимался. В конце концов, Самохин пришел к логическому выводу, что тот попытается вернуться в свое логово. Ему не составило труда убедить водителя, что «у этих тварей чувство направления дай Бог каждому». Вовка согласился даже на большее — отвезти его туда, где Димка впервые увидел чудище речное.

— Его логово наверняка в той заводи, ведь недаром говорят, что в тихом омуте черти водятся! — разглагольствовал по дороге Самохин.

Через семь минут они прибыли на место, где их ждал сюрприз.

Остановившись у небольшой ложбинки, препятствовавшей дальнейшему продвижению, осьминоголовы прошли с десяток метров, огибая холм, и увидели Семена. Тот чуть ли не в обнимку лежал около нокаутированного козла.

— Все-таки Семен его победил, — изумленно констатировал Самохин, рассматривая поверженного друга. — Честно говоря, не думал, что он такой мстительный…

— Кто кого? — недоуменно поинтересовался Вовка — Живая Рыба.

— Друг это мой. Я про него тебе уже рассказывал.

— Который себе пивом голову поливал?!

— Угадал с первого раза, — вздохнул Димка. — А вчера он с этим самым козлом один на один вышел, но проиграл… И сегодня все-таки свернул ему шею!

— Упрямый боец, — в Вовкином голосе прозвучали зависть и невольное уважение. Сам он вряд ли бы один вернулся туда, где уже не повезло. — А он живой?

— Что ему сделается?! Разве не слышишь, как сопит?

Живая Рыба нагнулся.

— Точно сопит. Что теперь делать будем? Нырять в засаду на осьминога или, может, отвезем его в город? — с этими словами он перевернул Семена и отшатнулся. Лохмотья рубашки не скрывали огромных кровоподтеков на ребрах и изодранной груди. Грязное расцарапанное лицо бледностью напоминало посмертную маску, а желтые белки под полуприкрытыми веками навевали не самые веселые мысли. — Слушай, а может он уже на ладан сопит, а?

Самохину очень хотелось поймать осьминога, потому что в противном случае пришлось бы потерять веру в друга. С другой стороны, друг, в которого хотелось верить, валялся у ног и налицо был риск потерять его самого. Врожденное чувство долга проснулось и забормотало о милосердии, которое нужно проявлять к ближним, юродивым и нищим духом.

— Ладно, — выдавил он из себя. — Грузим тореадора в катафалк.

Вовка на «катафалк» не обиделся. Во всяком случае, виду не подал.

— А где его ботинок? Надо бы поискать, — предложил он.

— Да этот придурок с самого утра в одном ботинке щеголяет, несмотря на погоду, — отмахнулся брат милосердия и, взяв бесчувственное тело за не совсем обутые ноги, поволок его по траве к машине.

***

Тохиониус уже вполне адаптировался к новой шкуре и теперь наблюдал, как его прошлое тело снова куда-то поволокли. Это в корне опровергало все предыдущие измышления, но факт оставался фактом.

«Как они об этом узнают? — задался вопросом незадачливый путешественник. — Нет, все-таки у этих аборигенов мания таскать чужие тела. Одно утешение, что у нас этим не болеют. До чего сумасшедшая планета!».

Он поднялся на все четыре ноги, отряхнулся и начал с любопытством, погубившем в свое время не одного кота и нынче угрожающем одному бывшему головоногу, рассматривать свое очередное тело. Удивительное дело, но сейчас находиться в вертикальном положении было гораздо удобнее, чем в предыдущем варианте.

«Вот она — раса, которая неминуемо исправит кровожадную оплошность эволюции!» — с надеждой подумал Тохиониус, ничуть не удивляясь тому, что коварные аборигены привязали конкурента к дереву.

Дальше было так. Отчаянно дергая веревку, пришелец уже почти дотянулся до тхариузокового узла, но тут начали мешать рога. Он начал разочаровываться в эволюции, потому что, как уже было сказано, принадлежал к гермафродитам.

***

В кабине «ГАЗ-53» тело Семена начало слабо мычать и подергивать задней правой ногой. Нокаутированный козел потихоньку возвращался к жизни. Подоплека сего факта была неизвестна как Живой Рыбе, так и верному другу.

Заметив шевеление потенциального покойника, Вовка начал боязливо коситься на Грозу Козлиного Племени.

— Слышь, давай его к фельдшеру отвезем, а? — предложил он.

— В твой «Солнечный Зайчик»?

— В «Светлый Луч». Тут совсем недалеко.

Димка был уже почти готов согласиться, но вдруг поморщился и идею забраковал:

— Нет, не стоит. Начнутся всякие расспросы. Кто, откуда, зачем, а у него семья… Везем домой, пусть жена над ним колдует.

— А она у него ведьма?

— Можно и так сказать.

— Ну, как знаешь…

***

Мария была дома, но счастливой из-за того, что на работу нужно идти только после обеда, себя не чувствовала. Истерика уже прошла, но веко нет-нет да и подергивалось. Перед глазами продолжал стоять утренний кошмар и ботинок…

Ботинок, который вчера собственноручно вышвырнула в окно, сегодня, словно неразменный пятак, опять красовался на столе. Неужели кто-то забросил его обратно с такой невероятной точностью? И вместе с той тварью, которая хотела ее задушить? Если это проделки Семена!..

Да нет, она догадывалась об истинной причине, но не хотела ее признавать, несмотря на простоту. И ботинок, и чудовище были проделками полтергейста. Если даже нет, то в лучшем случае — кара Божья за избиение родного мужа. Три года они почти счастливо прожили в браке, и никогда еще с ней такого не случалось, а ведь звезды предупреждали… И теперь мстили за непослушание.

Голова зудела от единственного, но классического вопроса: «Что делать?».

Если это — полтергейст, считай, пропала квартира. Начнутся пожары, битьё посуды и прочие бытовые ужасы…

Ежели это — Божья кара, то тогда еще не все потеряно. Можно пойти в церковь и поставить свечку потолще за невинно избиенного супруга. В конце концов, почистить ему ботинки или даже купить модные туфли. Приласкать его, утешить всем телом… — мысли приходили одна праведнее другой.

И тут в дверь позвонили.

«Вот сейчас все выяснится, — содрогнулась Саньковская. — Если за дверью никого нет, то, значит, точно полтергейст!».

Лежа на диване, Мария медлила, ведь не каждый человек ждет в гости буйного духа, и тут в замочной скважине заскрежетал ключ. Дверь со скрипом отворилась, и что-то тяжелое рухнуло в прихожей. Затем звякнул упавший ключ и прозвучало короткое хриплое блеяние. Дверь хлопнула и в тишине послышалась непонятная возня.

Все похолодело внутри у Саньковской.

***

Семен вынырнул из тьмы и несколько мгновений удивленно смотрел перед собой. Когда понимание ситуации пришло к нему, то его лицо расплылось в улыбке, а из груди вырвался вздох облегчения. Его не пристрелили, как земноводную собаку. Более того, перед ним на столе валялся осьминог. Подумав, он пришел к выводу, что это — старший лейтенант Горелов собственной персоной.

— А ведь был однокашником, — пробормотал Семен, взвесив в руке пистолет. — Боже, что с людьми жизнь делает!

Его грудь начала распирать бурная радость. Дрожащими руками сунув пистолет в кобуру и застегнув ее ремень на себе, Саньковский принялся ощупывать человеческое тело. Убедившись, что это не сон, ведь ему никогда не снились пистолеты, равно как и автоматы с гаубицами, он пустился вприпрыжку по кабинету.

— Ну! — выкрикивал Семен. — С таким телом! Все проблемы! Решим!

Успокоившись, он взялся строить планы на ближайшее будущее. Происшедшее было ему на руку, но неясным оставалось одно. Что начнет вытворять бедолага Горелов, когда очнется в образине осьминога, и где шляется его собственное тело? Пораскинув человеческими мозгами, Саньковский пришел к выводу, что победа не за горами, хотя орать о ней все еще рано.

Участковый по-прежнему не подавал признаков жизни. Поискав глазами сумку, куда можно было бы его упаковать, Семен ничего подходящего, кроме сейфа, не обнаружил.

— Делать нечего — придется эвакуировать отсюда извращенного по натуре товарища за пазухой, ведь не нести же сейф на вытянутых руках, ей-богу!

Он заправил форменную рубашку в казенные брюки, засунул под нее килограмм десять однокашника и поежился от щекотки. Образовался симпатичный «трудовой мозоль» имени Горелова, которому деваться оттуда было некуда.

— Мент за пазухой! Ор-ригинально! — воскликнул Семен и задумался, но не о том, что слишком часто начал говорить сам с собой, а совсем о другом.

Может быть, на этом и остановиться? Ведь это тело покрепче прежнего, а из этого вытекают сплошные плюсы — жену на место в случае необходимости, конечно, поставить будет легче, работа тоже непыльная, сиди да плюй в потолок, слава Богу, осьминоги к участковым не каждый день на прием ломятся. Настоящего же Горелова засадить в аквариум и подкармливать золотыми рыбками. Ему такой расклад, а в этом можно не сомневаться, понравится больше всех! Такой сюжет даже Пушкину с его разбитым корытом не снился!..

Идея эта привлекала все больше и больше, вот только был у нее один минус — вдруг Машка не захочет признать законного супруга в новом обличье? Ей же ничего не докажешь, тем более, что любое объяснение сильно смахивает на чушь несусветную… А жаль!

Саньковский запер кабинет и направился домой. Никто из коллег Горелова ему не повстречался. На улицах города Семену тоже сопутствовала удача. Оказавшись во дворе своего дома, новый суперучастковый решил действовать по обстоятельствам и смело поднялся на третий этаж.

***

Когда полтергейст проблеял в третий раз, Мария нашла в себе силы выглянуть в прихожую. Глазам открылось зрелище, от которого сердце задергалось в бешеном ритме. На полу лежал грязный и оборванный муж. Все клятвы и зароки моментально вылетели у нее из головы.

— Лучше бы это был полтергейст, — прошептала она и начала принюхиваться. Воняло черт знает чем, но не перегаром.

«Трезвый и в таком состоянии! Что же ему довелось пережить?! Бедненький! И это все из-за нее!!! Выгнала суженного в ночь, туман, дождь, снег и слякоть…» — Мария смахнула набежавшую слезу. Чувство ее вины было безмерным и со временами года не считалось.

Кратко возблагодарив звезды и, особенно, путеводную Полярную, за то, что помогли мужу добраться домой живым, Саньковская взвалила его на плечи и поволокла в ванную комнату. Родного и любимого необходимо было срочно раздеть, отмыть и вылечить.

Не успела Мария уложить тело в ванную, как в дверь позвонили. Это было в высшей степени некстати. Беспомощный муж всем телом взывал о помощи и даже начал подергивать правой ногой. Электронный звонок снова зачирикал. Мария вздохнула, смахнула еще одну слезинку и пошла открывать.

За дверью оказалось двое незнакомцев в белых рубашках с синими галстуками и в коротеньких, до колен, синих же штанишках.

— Мы есть представители молодежной христианской организации, которая просвещать, — с сильным акцентом представился один из них.

— Миссионер, — уточнил другой.

— Ну и что?

— Мы говорить о Боге нашем Иисусе Христе, о доброте в каждом из вас…

От слов о милосердии к ближнему Саньковскую начало поташнивать. Из ванной послышалось приглушенное блеяние.

— Я занята! — довольно недружелюбно буркнула она и попыталась закрыть дверь.

— О, мы понимаем, но вы должны прочитать это, — с этими словами один из миссионеров проворно сунул ей в руки толстую книжку в черном переплете.

— Не хочу, — попыталась отвергнуть Мария Библию. Ей даже в голову не пришло, что держит лучший рецепт для изгнания полтергейста, бесов и прочей нечисти.

— Вы должны! — сказали хором представители молодежной христианской организации, пятясь и не желая признать, что мечут бисер перед свиньей.

В ванной что-то загремело.

— Я сказала — не хочу! — рявкнула Саньковская и захлопнула дверь, так и не избавившись от книги. — Нашли время, идиоты! Вместо того, чтобы по Африке бродить, они здесь дурью маются!

Зло бросив Библию на тумбочку в углу, она поспешила к мужу.

В ванной супруг неуверенно стоял на четвереньках и облизывал кран. На полу пузырился разлитый шампунь.

— Эх, Сеня-Сенечка, прости дуру! — нежно пробормотала Мария и открыла кран.

Когда в морду козлу ударила холодная вода, он перепугано заорал, шарахнулся назад и безумными глазами вытаращился на незнакомую женщину.

— Что с тобой, дурачок? — неуверенно спросила Саньковская. До сего дня ей никогда не приходилось видеть у Семена такого выражения лица.

Мокрый козел потряс несуществующей бородой и сделал попытку боднуть «жену в законе», но поскользнулся, шарахнулся челюстью о чугун и затих. Засучив рукава, Саньковская перевернула бесчувственное тело, и тут снова защебетал звонок.

— Опять черти этих миссионеров принесли! — в сердцах прорычала Мария, вытерла руки и пошла открывать. — Я им сейчас почитаю молитву! Отходную, черт побери!

На сей раз на пороге оказался непропорционально толстый милиционер.

— Привет, — улыбнулся он и сделал попытку вторгнуться в квартиру.

— Совсем охамели! — возмутилась хозяйка, пресекая наглое поползновение на редкость смелого блюстителя закона. — Отожрал пузо и прет им, как танк! Чего надо?!

Семен, на радостях от встречи с супругой запамятовавший о внешнем облике, сообразил, что он — это не он и его «привет», по крайней мере, признак дурного тона.

— Гражданка, я приношу свои извинения, — залебезил Саньковский, лихорадочно подыскивая какую-нибудь вескую причину, чтобы проникнуть в собственную квартиру, — но к нам поступила жалоба на то, что из окон вашей квартиры вылетают всякие тяжелые предметы…

Мария вспомнила утреннего монстра, потупилась и посторонилась.

— Лейтенант Горелов, участковый, — хвастливо представился Семен, сбросил туфли и прошел в комнату.

«Странный какой-то участковый», — мелькнуло у Саньковской. На мгновение ей показалось, что живот лейтенанта неестественно шевельнулся. Как-то сам по себе.

— Мм, — начал было Семен, уверенно плюхнувшись на диван, но тут же обозвал себя болваном и спросил. — Как вас зовут?

— Мария.

— Просто Мария?! — уточнил муж, мысленно возмутившись: «С первым-встречным и — Мария!».

— Мария Константиновна Саньковская, — послушно призналась загнанная в угол жена.

— Значит так, Мария Константиновна, — войти в роль представителя закона ни для кого не составляет труда, как говорится, была бы возможность, — на вас поступила жалоба, что сегодня около половины девятого утра из вашего окна вылетел очень странный предмет и травмировал голову гражданке Панфиловой. В результате этого оная вышеупомянутая гражданка угодила в поликлинику с сотрясением мозга и нарушенной координацией движений…

Семен врал и злорадствовал, наслаждаясь властью, которую давало ему это тело: «Будешь знать, как мужем швыряться направо и налево!» Слушая извиняющийся лепет о случайно забытом в пододеяльнике валенке, столь нехарактерный для Машки, он был на верху блаженства. К сожалению, как и все хорошее, это состояние не продлилось долго. На горизонте замаячила тучка — осьминог начал шевелиться. Приятную беседу пора было заканчивать.

— Кто может подтвердить ваши слова? Может быть, муж?

— Его не было дома, — быстро ответила Мария, слегка смутившись тому обстоятельству, что участковый безоговорочно принял весь бред о валенке. Странный он, ой, странный!..

— И где же он сей-ча-ас? — задал Саньковский самый главный вопрос. Последний слог пришлось выкрикнуть, когда осьминог ущипнул его клювом.

Подозрения Саньковской росли, как снежная лавина. Какое тебе дело, где мой муж? Шарахнула Матвеевну по голове я, а он здесь абсолютно ни при чем! Она как раз собралась было выпалить это серой ищейке, но тут из ванной послышался гулкий грохот.

Очнувшись, козел чудом вывалился из странной белой поилки и начал, охваченный приступом клаустрофобии, изо всех сил рваться на свободу. Делал он это единственным доступным козлам способом — лупил в закрытую дверь чужой башкой.

От неожиданности и Семен, и Мария подпрыгнули.

— Что это? — посерел Саньковский, автоматически считая удары.

— Где? — прикинулась бледной идиоткой жена.

Пятый, шестой, седьмой…

— Стучит!

— Ах, это… — Мария неопределенно махнула рукой, — муж гвозди забивает.

«Чего?! — мысленно заорал Семен и подумал самое страшное. — Так он здесь совсем освоился! В моем доме гвозди забивать?!! Так он скоро, чего доброго, еще и мебель начнет переставлять! Ну, сейчас я этого мерзавца выведу на чистую воду!».

Он хлопнул себя по животу, что тоже не ускользнуло от внимания бдительной хозяйки, и вскочил на ноги. Горелов перестал проявлять естественное любопытство, если это было оно.

Девятый, десятый…

— Я хотел бы с ним поговорить, — дрожащим от ярости голосом сказал Саньковский. — Где он?

— В ванной, — созналась жена, подавив желание поинтересоваться, что там у участкового с животом. Она понимала, что иначе ей от этого подозрительного зануды не избавиться. Вот только, что там ее кретин в самом деле делает?..

Двенадцать, тринадцать… И тишина.

Семен рывком открыл дверь в ванную и увидел свое тело. Его передернуло от сочувствия. Разбитый лоб превратился в кровавое месиво из лоскутов кожи, грязи и волос. Черт, доверь кому-нибудь свою шкуру, так он сразу превратит ее в половую тряпку!

— Что это?! Я тебя спрашиваю!!!

— Мой муж, — глотая слезы, ответила несчастная женщина.

— И часто он у вас гвозди головой заколачивает? — нашел в себе силы пошутить Саньковский, не припоминая за собой подобных подвигов.

— Бывает, — со вздохом соврала Мария.

Ей хотелось разрыдаться и броситься на грудь искалеченному мужу, которому вчера, похоже, нанесла не только физическую, но и психическую травму. Теперь становилось понятным как странное его поведение, так и дикие гримасы. Кажется, душевная боль мучила родного всерьез. Ну и пусть! Пускай он будет душевнобольным, она все равно не станет любить его меньше! Нужно что-то делать, чтобы хоть как-то искупить вину!

Саньковская морожеными глазами посмотрела на толстого защитника правопорядка, который истуканом стоял над душой.

— И что вы с ним потом делаете? — тут же последовал дурацкий вопрос.

— Перевязываю, — процедила она, едва сдерживая себя.

— Приступайте, — добродушно разрешил Семен, рассчитывая на то, что бинтов в квартире, скорее всего, нет.

И не ошибся. Скрипя любящим сердцем, жена попросила его присмотреть за контуженным, а сама помчалась в ближайшую аптеку.

Оставшись один, Саньковский воспрянул духом. Пришло время совершить обратный обмен, благо все ингредиенты были в наличии. Однако радость его быстро померкла, а глаза засветились тоской, когда посмотрел на изувеченное тело и представил, каким будет самочувствие в случае удачи. Однако делать было нечего.

Он вытащил ошарашенного горе-милиционера из-за пазухи. Горелов бессмысленно уставился на самого себя и не шевелился. Было похоже, что он не обладал гибким сознанием человека, готового выжить в любых условиях и телах. Шок сделал обыкновенного обезумевшего участкового инертной игрушкой судьбы.

— Понимаешь, лейтенант, тут столько всякого накручено, что сразу и не расскажешь. Договоримся так, когда захочешь сказать «да» — щелкнешь клювом, «нет» — моргнешь глазом. Хорошо?

Горелов испуганно моргнул, но потом отчаянно защелкал клювом, имитируя голодного птенца.

— Вот и хорошо, — Саньковский задумался на минуту, а затем приступил к удобоваримым, с его точки зрения, объяснениям. — Случилось так, что мое тело, — он кивнул на окровавленную голову, — поменялось сознанием с тем телом, в котором сейчас ты. Пока понятно?

Старшему лейтенанту было более чем непонятно, как это могло произойти, но в теперешнем состоянии оставалось принимать факты такими, как они есть. В том, что такая чертовщина возможна, он уже убедился на собственной шкуре, которая и рассказывала ему эту галиматью. Горелов скрипнул клювом от злости, которая пришла на смену столбняку, а потом щелкнул.

— Совсем хорошо, — у Семена словно гора с плеч упала. Он никогда не ожидал от однокашника, а тем более — милиционера, такой сообразительности. — Потом случилось так, что я в теле этого осьминога, который ты, поменялся им с тобой. Это сомнений у тебя не вызывает?

Горелов моргнул и начал жалеть себя.

— И вот сейчас я сделаю так, что будет восстановлен статус-кво. Если этот козел начнет сопротивляться, сделай так, чтобы он далеко не ушел. Понятно?

Клюв щелкнул.

Обеспечив таким образом тылы, Семен взялся приводить в чувство свое тело.

Козел открыл глаза и жалобно заблеял. Ему было больно. Незнакомые запахи ударили в ноздри. Вокруг не было даже травки, чтобы пожевать и успокоиться. Он повертел головой и вдруг заметил чужака на недопустимо близком расстоянии от себя. Вскочив на подкашивающиеся конечности, животное, как это и было завещано ему предками, попыталось боднуть.

От удивления поведением пришельца глаза Семена полезли на лоб. Неужели за целые сутки этот инопланетный сверхосьминог не удосужился выучить русский язык? Возможно потому, что ничем не напоминает негра преклонных годов?.. Неужели их там не обучают элементарной конспирации? Блеет, как козел, и бодаться лезет… Как козел?!! Неужели это не конец злоключений?..

Саньковский бросился в комнату и прибежал обратно с горшком герани. Завидев зелень, козел потянулся к горшку всем непослушным телом. Такого издевательства над желудком, который, он надеялся, все же когда-то снова будет принадлежать ему, Семен вынести не смог. Он хрястнул керамикой по черепу — все равно тот уже битый, и отнес декоративное растение на место.

Горелов на всем протяжении абсолютно загадочного эпизода щелкал, как арифмометр, требуя объяснений.

— Понимаешь, этот пришелец… Этот козел…

***

Майору госавтоинспекции Вуйко А.М. до колик в животе хотелось сделать пакость. Мелкая подлость перед самым обедом была для него чем-то вроде аперитива. Он шел по улице и с надеждой вертел маленькой птичьей головой по сторонам. Нарушителей правил дорожного движения, как назло, не было видно. Неужели сегодня не повезет? Куда подевались все лихачи? Должен же кто-то куда-то спешить или нет? Долгий жизненный опыт давал все основания верить в аксиому, что у лихачей перерыва на обед не бывает.

И тут его сердце замерло, а затем радостно забилось. ГАЗ-53 с синей цистерной «ЖИВАЯ РЫБА» на всех парах обгонял вишневые «жигули». Восторг майора объяснялся тем, что посередине проезжей части тянулась сплошная белая полоса. Он улыбнулся автомобилю так, как никогда не скалился родной жене.

***

— Гони, Вовка, — выдохнул Самохин, едва отделавшись от бесчувственного приятеля, — гони, а то вдруг прозеваем возвращение осьминога и тогда все коту под хвост.

— Какому коту? — удивился Живая Рыба.

— Из которого потом суп варят, — туманно пояснил Димка и повторил. — Гони!

И тот нажал на акселератор. Они гнали до тех пор, пока чертовы «жигули» не вылезли из переулка и теперь ползли под бампером, нагло виляя задом из стороны в сторону.

— Баран, — шипел Вовка, — или ехай, или сопли жуй!

— Обгони ты его, ведь все равно встречных нет.

Водитель включил поворот и пошел на обгон. Неожиданно «жигули» тоже увеличили скорость. В окошко высунулась женщина и игриво помахала рукой.

— Коза, — классифицировал ее Вовка и как водителя, и как представительницу половины рода человеческого, из которой, в основном, и получаются вредные тещи.

— Но симпатичная… — протянул Самохин и неожиданно гаркнул. — Дура!

— Баба за рулем — хуже черной кошки, перебегающей дорогу с пустыми ведрами, — изрек водитель свою непререкаемую истину, притормаживая.

Впереди был перекресток. Не успел Вовка занять свою полосу, как из-за угла, словно черт из коробочки, выскочил майор ГАИ и пронзительно засвистел в любимый свисток.

— Свистнул бы ты себе… — ругнулся Живая Рыба и припарковался у обочины.

Отдав честь, майор представился:

— Старший инспектор Вуйко. Ваши документы?

Вовка сунул ему права, и потянулась обычная в таких случаях канитель.

***

Саньковский двумя руками тащил за шиворот упирающегося козла. Прохожие провожали парочку удивленными взглядами, но милицейская форма спасала от излишних вопросов. Большинству людей было ясно — раз милиционер, значит, пьяного тащит в трезвый пункт назначения. Неясно им было другое — где в наши трудные времена можно было с самого утра вот так набраться? Некоторые козлу завидовали, некоторые плевались вслед, но в целом были безразличны как к торжеству правосудия, так и к неудаче ближнего своего. С ними, спешащими по своим делам, резко диссонировали представители молодежной христианской организации, выделяющиеся не только одеждой, но и чужеземным говором.

— Oh, Jesus! Do you see him, Jim? — остановившись, взволнованно спросил один миссионер у своего коллеги, внося разнообразие в тотальное равнодушие города. — Poor man! We have to help him!

— Yes, I see, John, — ответил тот и добавил, — By the way, we have a deal to speak Russian in this country, isn`t it?

— Sorry, Jimmy,[2] — пробормотал Джон и тут же с горячностью добавил. — Мы все равно должны давать ему надежду!

— Тогда давай ее! — благословил Джим.

Семен волок свой крест, когда совершенно неожиданно перед ним возник прохожий, молча ткнул ему Библию, осенил крестным знамением и смешался с толпой.

— Изверги, до чего озверели, — неодобрительно пробормотала вездесущая Матвеевна и задала небу риторический вопрос: — Куда ты смотришь, Господи?

Уловив набожность старушки, Джон и ее осенил крестным знамением.

— Мне нравится этот страна, — радостно произнес он, вернувшись к Джиму. — Разве я не говорить тебе, что здесь непочатый рай работы? Я правильно сказать?

— Совершенно верно, Джонни.

— Дай, Джим, мне на счастье лапу мне! — вдохновенно воскликнул Джон, вдохновленный свыше душой поэта, и они пожали друг другу руки.

***

Земляне медленно, но упрямо шли к цели. Горелов смирно сидел за пазухой, размышляя о превратностях жизни. Выбившийся из сил козел, покорившись своей участи, признал право Семена помыкать им.

«Береженого — Бог бережет». Именно так растолковал Саньковский вручение ему Святого Писания. Намек был слишком прозрачен и он продолжал путь, выбирая наиболее малолюдные переулки, однако с судьбой разминуться не удалось.

Поворачивая за очередной угол, Семен нос к носу столкнулся с другим милиционером. Тот, благодушно расстегнув китель, нежно нес объемистый живот. Только чудом Саньковскому удалось придержать козла за углом и замереть. С точки зрения балета, его поза была не лишена некоторого изящества.

Глаза майора Вуйко А.М., — увы, а это был он, — от счастья полезли на лоб. Ему такая удача и не снилась — нарушитель перед обедом, а разгильдяй после трапезы. Милицейское сердце замерло и…

— В каком виде вы позволяете себе разгуливать по улицам? А?!! — завизжал он, мстя за секундный испуг, испытанный от внезапности столкновения со скупым милицейским счастьем.

Семен бросил на свой внешний вид взгляд, исполненный самокритики. В одной руке была Библия, а другая придерживала козла, который начал проявлять любопытство. Ничего такого, из-за чего стоило бы так нещадно напрягать голосовые связки, он не заметил и пожал плечами.

— Что вы себе позволяете?!! — зациклился майор. В уголках рта уже выступила пена, а слюни обильно летели во все стороны. Однако и это его до конца еще не удовлетворило. Для достижения полного экстаза, он ткнул разгильдяя пальцем в отвисший живот. — Сейчас же приведите себя в надлежащий вид!!!

Горелов от тычка зашевелился и клювом расстегнул пару пуговиц. Убрав в сторону галстук, он высунулся, и на майора глянуло нечто такое, чего тот так и не сможет забыть до конца жизни.

Отшатнувшись, Вуйко А.М. осекся на полуслове и почти сразу сообразил, что ему воочию явился солитер. Нет, не солитер, а эта, которая еще похуже… Сальмонелла! Ее недавно по телевизору показывали, но ему и в голову не могло прийти, что на самом деле она такая глазастая! Как этому охламону удалось пройти медкомиссию?!

Саньковский, зажав подбородком книгу, начал торопливо запихивать осьминога обратно и козел получил полную свободу действий. Не теряя ни секунды, он смело выглянул из-за угла и увидел очередного врага. Редкому козлу так везет! В который раз за сегодняшний день чувствуя себя счастливым, он покорился инстинкту и пошел в атаку. Из последних сил разогнав тело, животное-камикадзе врезалось в брюхо майора и свалилось. Уважаемый работник ГАИ тихо охнул, завалился на правый бок, и его тут же стошнило.

Семен с осуждением, смешанным с благодарностью, посмотрел на свое тело. В ответ оно гордо дернуло головой, мол, знай наших.

— Что бы я без тебя делал? — пробормотал он козлу, принимаясь за майора. — Что я вообще без тебя могу?..

Ловко орудуя двумя галстуками, Саньковский заткнул майору рот и связал руки. После этого ремнем спеленал ноги и отволок протестующую тушу в подъезд девятиэтажного дома, где и пристроил в камере мусоропровода. Тут, по замыслу архитекторов, сведущих в уголовном жаргоне, и было майору самое место.

Совершив мелкое хулиганство, Саньковский осмотрелся по сторонам. Лишние свидетели сейчас были абсолютно ни к чему. К счастью, двор был пуст и даже в окнах не маячили любопытные зеваки.

Тяжело вздохнув, Семен поднял козла и продолжил путь на свою маленькую Голгофу. Нет, не зря ему презентовали Библию! Всем мессиям приходится сталкиваться с людским непониманием, фанатизмом и тупостью как фарисеев, так и обыкновенных майоров.

По дороге Саньковскому пришло в голову, что пришелец не только негодяй, но еще и несусветный дурак. Променять шило на мыло! Его почти здоровое тело на вонючую шкуру вздорного козла. Если в этом и заключался коварный план… Да нет, вряд ли станет оккупант так извращаться, даже если он и с другой планеты. Тут нечто другое и это надо выяснить.

Склоняясь от одной точки зрения к другой, одолеваемый то манией величия, то паранойей, Семен был уже на окраине города, когда ему повстречалась женщина, выгуливающая собаку. Ничтоже сумняшасе, он не обратил никакого внимания на эту колоритную деталь пейзажа, как вдруг та расплылась в улыбке:

— Вы просто молодец! — Цугундер своего «Ихтиандра» в изувеченном не признала. — Вот бы и Ваську-соседа так же кто разукрасил!..

— Какого Ваську? — опешил Саньковский, пораженный такой непосредственностью.

— Как же?! Я же вам рассказывала! — на больную тему Варвара Моисеевна готова была вещать днем и ночью. Можно выиграть в лотерею, но нельзя заставить молчать взволнованную женщину. — Вы верите в Бога?! О! А они все пропивают…

У Семена было сто шансов из сотни узнать всю жуткую подноготную жизни соседей мадам Цугундер, если бы не Горелов. Тот моментально узнал этот голос. Вот она — причина его трансформаций! Все! Все началось из-за этой кошмарной бабушки!!!

Экс-гомо рывком высунулся из-под рубашки и присосался щупальцем к носу старушки, каннибальски щелкая клювом.

— У-у! — загундосила женщина, — у-у-утпу-усти!

Трудно быть героем, мессией и простым человеком одновременно. Саньковский не знал, смеяться ему или плакать, зато Жулька сообразила все мгновенно. Она вспомнила уроки, преподанные ей соседским котом, и покарабкалась на ближайшее дерево, активно помогая себе развесистыми ушами. Там она и попыталась замаскироваться среди листвы, отчаянно жалея, что шерсть у нее не цвета хаки.

Наконец, Горелов насладился местью и убрал конечность. Семен, улыбаясь, продолжил путь к цели. Он старался не думать, что может сделать с ним благодарный участковый, когда придет в себя в буквальном смысле этого слова.

В отличие от него, Варвара Моисеевна знала, что она предпримет для того, чтобы наглый поступок милиционера не остался без последствий. Вслед Саньковскому понеслись истеричные вопли:

— Хулиган! Жулечка! Мы будем жаловаться твоему начальству! Жулечка, слезь к маме!

***

— Сколько же можно? — печально блеял Тохиониус, валяясь на злополучной полянке и с ненавистью глядя на узел. — Сколько?..

Тхариузок сожри его ментальность! Проклятая любознательность! Идиотская, неистребимая страсть к познанию нового! Неужели нет никакого выхода из кошмарного лабиринта проблем и неудач?!

Ответа, как и просвета среди мрачных туч, затянувших горизонты будущего, не было.

***

Бабка Груша пропалывала огород. Она уже порядком устала за семьдесят лет, и ей было жарко. Сделав еще несколько взмахов, старушка остановилась и оперлась на тяпку, подставив морщинистое загорелое лицо ветру. К сожалению, ветер этот был только в ее воображении.

Вздохнув, бабка Груша открыла глаза и привычно посмотрела по сторонам. И насторожилась. Что-то было не так. Она еще раз огляделась и замерла взглядом в низинке, где пасся ее козлик. Тот почему-то травку не щипал, а лежал, неестественно разбросав копыта в разные стороны. Ей стало не по себе.

— Неужто помер? — пробормотала старушка, мелко перекрестилась и позвала срывающимся голосом. — Боби-ик!

Козел, названный так в честь давно сдохшего кобеля, на ее зов никак не отреагировал. Такого она за ним ранее не замечала. Неужели и вправду издох?

Семенящей походкой бабка Груша устремилась вниз по склону. Ей не хотелось верить в худшее, ведь с утра Бобик был живее всех живых…

***

«Ну вот, опять куда-то потащит, — обреченно подумал инопланетянин, когда над ним склонилось искаженное непонятной гримасой лицо аборигенки. — Еще одна жрица. Убила бы меня сразу, что ли?.. А то только измываются, мучают, пытают… Проклятая планета, на которой суждено погибнуть нам обоим. О, судьба-злодейка!..».

— Бедный Бобичек! — сказала бабка Груша Гамлетовским тоном, приготовившись расстаться с последним близким ей существом. Заметив, как на звук голоса открылся глаз, она заметно повеселела. — Так ты живой, хороший мой?!

Когда чужое тело присело около него, Тохиониус внутренне сжался. Бежать было некуда, а защищаться он не мог, потому что это тело обладало мозгом еще более примитивным и неразвитым, чем предыдущее. С ним ему ничего сделать не удалось. Продать же подороже свою жизнь за счет костяных наростов, пришельцу даже на ум не взбрело. В конце концов, он был обыкновенным пилотом грузового корабля.

Вопреки инопланетной логике, никто никуда тащить его не собирался. Аборигенка принялась поглаживать ему голову и что-то нежно ворковать. Тохиониус расслабился. Такое с ним здесь случилось впервые. У него опять даже на секунду не возникло сомнений, что ей известна его сущность. Сам того не замечая, он начал подмурлыкивать, чем вызвал еще большую ласку. В его космической душе зашевелилось чувство благодарности. Ему начало казаться, что слова чужого языка становятся понятными. В них была доброта, понимание его проблем и что-то еще, присущее только этой женщине…

Время шло и между пришельцем и землянкой возникало взаимопонимание.

***

— Don`t worry, — Самохин хлопнул Вовку по плечу, что должно было означать: «Плюнь ты на этот штраф, всех неприятностей не переживешь!».

Живая Рыба в ответ только раздраженно дернулся. С каждой минутой он все глубже погружался в пучину меланхолии. Недавний энтузиазм развеялся, как дым над водой. После инцидента с майором прошло уже минут тридцать, а они все еще стояли на том же самом месте. Вовка наотрез отказался от участия в дальнейшей погоне за осьминогом. Его со страшной силой тянуло в родной колхоз и хотелось как можно быстрее покинуть проклятый город, где на каждом углу водятся инспектора ГАИ и постоянного ждешь контрольного свистка в спину.

— Ну, даст Бог, когда-нибудь увидимся, — с плохо скрытой надеждой, что этого никогда не произойдет, пробормотал водитель и протянул новому знакомому руку, прощаясь. — Извини, если что не так…

«Не так» было все, но Димка понимал, что требовать сейчас больше ничего нельзя. Живая Рыба, в принципе, и так сделал слишком много. Не его вина, что все так получилось.

— Ве happy![3] — он пожал мозолистую руку.

Поплевав синим выхлопом, машина укатила. Можно было бы, конечно, проехаться на ней до колхоза, а оттуда пройтись пешком, но выслеживать агрессивную ядовитую тварь в одиночку желания не было. Самохин сплюнул и поплелся на работу. Лучше поздно сегодня, чем завтра с утра.

***

— Живой, Бобик, живой! Поешь травки, вот какой сочный подорожник! А хочешь, я тебе одуванчиков нарву? Все будет хорошо. Мы с тобой еще перезимуем, старенький ты мой…

Тохиониус прислушивался к звукам чужой речи, анализировал их и вскоре сам начал строить в уме простые фразы. Местная цивилизация представала перед ним в новом свете. Здесь были не только дебилы, подсовывающие мерзкую жидкость для омовения, и жрицы, зверски терзающие плоть, но и такие вот аборигенки, как эта. Все это было немного непонятно, странно, но не так ужасно, как показалось вначале.

Поднапрягшись, он завибрировал голосовыми связками и произнес:

— Спасибе-е!

Бабка Груша давно привыкла разговаривать с козлом, но еще ни разу тот не отвечал ей. От неожиданности она открыла рот и отдернула руки. Поначалу ей подумалось, что произошел обман чувств вследствие пережитого, но Бобик, продолжая невозмутимо смотреть на нее, снова открыл пасть и понес непонятное:

— «А» в квадрате плюс «Бе-е» в квадрате равняется «Це-е» в квадрате…

«Чертовщина какая-то, помилуй мя, Господи!» — заскулила мысленно старушка и вскочила на ноги, как молодая. Метнувшись к дереву, чтобы отвязать скотину и отвести в стойло, дабы там та пришла в себя, она замерла на полпути. Мысль о том, что придется ночевать в непосредственной близости от козла, в которого, не иначе, как бес вселился, испугала не на шутку.

Несколько минут бабка Груша топталась на одном месте, раздираемая противоречивыми желаниями, и тут ее неожиданно окликнули:

— Эй, бабка, твой козел?

— Ме-мой… не мой. Не немой, — растерянно забормотала она, хлопая глазами при виде милиционера, держащего за шиворот искалеченного паренька. При всем при этом, тот, спрашивая, указывал почему-то не на Бобика, а именно на этого паренька. Боже, а может у нее просто солнечный удар?..

— Так твой или нет? — милиционер тряхнул телом в руке.

Голова несчастного закинулась назад, и неожиданно он преобразился.

Что это? Его хозяйка стоит рядом с посторонним козлом! На его территории! Променяла! Его!!! На этого облезлого, которого-то и настоящим козлом назвать — непозволительный комплимент?!!

Не секрет, что мало на всей Земле найдется козлов, которые по утрам регулярно смотрятся в зеркало. Настоящий Бобик тоже не был исключением из этого правила. Мобилизовав самые последние резервы, остававшиеся в теле, он бросился вперед, на супостата.

Потрясенная недавними событиями бабка Груша вдруг увидела, как милиционер натравил на ее козла своего увечного типа. Немой, говорящий — какая разница!!! Бобик был и остается её козлом! Не раздумывая, она грудью встала на его защиту. Столкновение оказалось неизбежным и участники без памяти свалились на землю.

— Дурдом, — устало прокомментировал поведение обеих жертв Семен.

Вынув Горелова из засады, он посадил его в траву. Затем подошел к козлу, который лежал с закрытыми глазами и на всякий случай не подавал признаков жизни, и легонько пнул.

— Если и это не ты, то я сойду с ума, — пробормотал Саньковский.

— Не я это, — подтвердил козел.

— Так я и знал, что ты глупее, чем кажешься. Слава Богу, хоть удосужился русский выучить…

Он отвязал пришельца, посоветовав тому далеко не убегать, и той же веревкой связал бабку. Немного подумав, взял ее на руки и перенес в ближайшую ложбинку. Старушке было лучше не видеть того, что должно было произойти в самом недалеком будущем.

— Кто меня за язык тянул? — совсем по-человечески расстроился Тохиониус. — Так глупо выдать себя!

Широко раскрыв козлиные очи, он неприязненно наблюдал за действиями чужака. Униформа наводила на мысль, что перед ним лицо официальное. Только это и удерживало законопослушного инопланетянина от немедленной расправы с наглым обидчиком добрых аборигенок.

«Нет, пожалуй, это неизлечимо. Похоже все начинается сначала… — думалось ему. — Как же вырваться из этого заколдованного круга?».

И тут его внимание привлекло шуршание травы. Опасаясь новой неведомой опасности, Тохиониус осторожно скосил глаза и тут же им не поверил. Трава расступилась, и от радости у него перехватило дыхание. Там было его тело. Наконец-то!

Пришелец бодро вскочил на четыре ноги.

— Эй, вы разве не знаете, что инициатива наказуема? — крикнул Семен, — Ну-ка, не лезьте поперед батьки в пекло! Сейчас сядем рядком и все толком обсудим.

Горелов похолодел от страха и попытался спрятаться от козла, который вдруг принялся его обнюхивать и чуть ли не облизывать. «Не стану я с козлами ничего обсуждать, — мысленно завопил он. — И целоваться тоже!».

Саньковский оттащил Тохиониуса в сторону и обратился к Горелову:

— Перед нами стоит трудная задача — вернуть все на круги своя. Поэтому прошу подавать свои предложения в установленном порядке. Итак?

Из клюва Горелова вырвался каркающий звук, а Тохиониус восторженно проблеял что-то на своем родном языке. И то, и другое мало напоминало нечто конструктивное. Невеселый взгляд Семена упал на Библию, которую все еще держал в руках.

***

Восьмидесятикилограммовым перышком Мария взлетела на третий этаж. Сердце бешено стучало в многолитражной груди, а сумка ломилась от мотков бинтов, ваты, флакончиков йода и упаковок анальгина, когда она открыла дверь.

Её встречала мертвая тишь. Квартира оказалась пуста, как и голова хозяйки. Некоторое время ни в одном из этих заповедных мест не наблюдалось ни единой мыслишки. И вдруг Саньковская содрогнулась, словно в нее через озоновую дыру шарахнул электрический разряд.

— Похитили! — прошептала любящая и несчастная женщина, сделав огромные глаза.

И участковый — быдло! — был-то поддельный, а она, дура, таки недоглядела. Сама, черт побери, отдала ему в руки собственное счастье. Или несчастье, не суть важно! Эх, дура! Ведь было же во вчерашнем астрологическом прогнозе на неделю нечто тревожное, грозящее бедой, а она…

Мария быстро окинула взглядом комнату, стараясь угадать, не украли ли чего-нибудь еще. Долго искать не пришлось. Исчез ботинок — неужто последнее напоминание о муже?.. Получается, что ничего, кроме супруга, им нужно не было? А зачем он кому-то понадобился? Боже, какой кошмар!

Она интуитивно догадалась, что Семен понадобился чужим не иначе, как для какого-то бесовского ритуала или эксперимента! Не дай Бог, для мистического обряда сатанистов, с которыми его угораздило связаться! Не зря он был в последнее время сам на себя не похож!

Пребывая в крайней степени возбуждения, Саньковская швырнула сумку в угол и выбежала вон. Искать! Они не могли далеко уйти! Найти и удавить сволочь, которая позарилась на ее… на ее!.. На часть ее самой!

Не то ведомая пресловутой женской интуицией, не то по счастливой случайности, но минут через пятнадцать бестолковых метаний по улицам Мария заставила удачу ей улыбнуться. Приветливый этот жест выразился в приглушенном мычании.

Настороженный слух уловил необычные для двора девятиэтажного дома звуки, и Саньковская замерла, зашевелив ушами. Двор был безлюдным, даже дети и те не галдели, пользуясь случаем, а если точнее, то их тоже не было — школы и детские садики поглотили подрастающее поколение похитителей и сатанистов…

Когда приступ мизантропии миновал, Мария с легкостью установила источник звука и ринулась в ближайший подъезд. Ей представлялся истерзанный муж, молящий о помощи с кляпом во рту и изнывающий на чудовищном вертеле. В подъезде было пусто, но мычание стало громче и к нему добавились еще какие-то странные звуки.

Майор Вуйко А.М. лежал там, где был брошен Семеном. Скорчившись китайским иероглифом плодородия, он был присыпан различными отбросами. Кроме них, одежду украшали остатки его же сегодняшнего обеда. Если бы не милицейский китель, Мария на этого забулдыгу не обратила бы ни малейшего внимания.

— Ты чего, майор? С продовольственной мафией к консенсусу не пришел, да? — брезгливо морщась, невзначай поинтересовалась она, освобождая того от кляпа и многочисленных узлов.

— В Сибирь, в Магадан, в тундру — белым медведям намордники одевать! Упеку! Гада! — принялся изрыгать проклятия майор, едва обретя возможность сообщить белому свету о заветной мечте. — Он у меня узнает, как бодаться! Олени ему быстро рога обломают!

— Кто тебя боднул? — насторожилась молодая женщина, застыв над ним статуей его свободы.

— Пьянь немытая, будь она проклята! С разбитой башкой! Я его все равно найду! И упеку! На всю катушку за нападение при исполнении! — клялся матерью и ближайшими родственниками Вуйко А.М., лихорадочно расстегивая ремень на ногах. — Я ему устрою брачные игры!

— А не было ли с ним, случайно, такого толстого участкового с животом, как у беременного гермафродита?

— Соли… — тьфу, черт! — сальмонелла там у него, — подтвердил майор.

— Они! — похолодела Саньковская. Само Провидение подослало ей этого майора.

— Какая мерзость! — тот сорвал с себя испоганенный китель и швырнул на кучу мусора. — Ну, спасибо тебе!

Нет, просто так — за «спасибо», она его не отпустит!

— Погоди, я тоже ищу их, — вцепилась жена Семена в рукав форменной рубашки и начала быстро, сбиваясь и глотая слова, рассказывать о своих злоключениях, приплетая к ним как звезды, так и полтергейст.

Поначалу у Вуйко А.М., старого служаки, закралась было мысль, что сегодня ночью в местной психбольнице случился массовый побег, но постепенно он отказался от заманчивого умозаключения. Слишком уж складно эта баба все излагала.

— И что ты предлагаешь? — спросил майор, когда Саньковская закончила.

— Идем их искать! Наша встреча была предопределена на небесах… — произнесла та фразу, истинный смысл которой в данный момент был, к счастью, скрыт как от нее самой, так и от собеседника.

— Куда искать? — Вуйко А.М. с отвращением посмотрел на одежду, от которой несло помойкой. — Я думаю, что мне сначала надо переодеться…

— Дело не терпит отлагательств. Идем! Я чувствую, что они не могли далеко уйти!

И они пошли.

Фортуна сегодня была на удивление благосклонна к Марии. Майор же чем-то приглянулся Немезиде. Только древней мифологией можно объяснить тот факт, что они уже через несколько минут наткнулись на гражданку Цугундер и рябину с собакой.

— Помогите, люди добрые! — жалобно обратилась она к ним, обернувшись ужасающе синим носом.

— Боже мой, кто это вас так? — ужаснулась Мария.

— Двое их было, — словоохотливо пустилась в объяснения Варвара Моисеевна. — Одного я знаю — участковый. С утра такой вежливый был…

— Это они! — не обманулась в своих ожиданиях лидер поисковой группы.

— …а второй — урка. На ногах стоять не мог. И вдруг как высунется что-то у милиционера из-под рубашки да как вцепится мне в нос! Я вам точно говорю! Огромное такое! Сплошной ужас, а Жулечка, ласточка моя, на дерево вспорхнула и ко мне возвращаться боится. Не узнает, наверное…

— Куда они скрылись? — прорвался в конце концов майор сквозь плотное заграждение ненужных подробностей.

— Туда, — женщина махнула рукой в сторону холмов за городом. — Мы там часто теплыми днями с Жулечкой…

Не ожидая окончания бесконечного предложения, Вуйко А.М. потащил спутницу в указанном направлении. В его жирной груди клокотала жажда мести. Теперь и он поверил, что сможет удовлетворить ее в самом ближайшем времени.

— А как же моя собачка?

— Загримируйся, дура! — злобно посоветовал он и разъяренно забормотал. — К черту собачек, к черту кошечек, к черту курочек-рябок! К чертям собачьим, кошачьим и куриным!

На высоких каблуках Саньковская едва поспевала за ним.

***

— Итак, — обратился Семен к очень немногочисленной, но весьма разношерстной аудитории. — Что мы имеем?

Все имели черт знает что и были этим явно недовольны. Вопрос этот ответа совсем не требовал, но начинать с чего-то было нужно. Он продолжил, надеясь в процессе словоизвержения наткнуться на какую-нибудь идею:

— А имеем мы, уважаемые, двух людей, осьминога и козла, которые в данный момент не совсем нормальные люди и совсем уж ненормальные козел и осьминог… Парадокс, но так и есть!

Саньковский умолк. Идея не явилась. Пожевав губами, он обвел тоскливым взглядом остальных, и тут его внимание привлекла подергивающаяся голова козла. Тот являлся сейчас пришельцем и будто приглашал отойти в сторонку и поговорить о том, что известно только им двоим.

«Угу, дожился, — подумал Семен, сплевывая и направляясь навстречу пожеланиям скотины. — Еще вчера я был готов его убить, а сейчас у нас с козлом состоится задушевный разговор. Свихнуться можно, если не брать во внимание объективных факторов!».

— Я не знаю, кто ты, — заговорил Тохиониус, — но только не удивляйся…

«Чего тут удивительного? Эка невидаль — говорящий козел! В свое время не одному устроили аутодафе! Жизнь — сплошная видимость! Я сам всю ночь был мыслящим осьминогом… — молча парировал Саньковский, все же не решившись высказать желчные замечания вслух. — Благодаря тебе, звездный козлик!».

— Дело в том, что случилось ужасное недоразумение. Мне трудно это объяснить, потому что еще не владею вашим языком в совершенстве…

— Тогда слушай меня, — землянин взял инициативу в свои руки. — Я — тот, с кем ты поменялся телами первым. Затем я поменялся им с этим телом, а его владелец находится в твоем…

— Как тебе это удалось?! — Тохиониус не на шутку разволновался. Он уже много думал о том, почему его тело вышло из-под контроля и не находил этому научного объяснения. Присущий его народу механизм самозащиты предусматривал лишь кратковременный контроль над телом врага. Одновременно «я» контролировало и собственное тело, а когда чужое сознание меркло в результате разбалансировки обороняющимся последовательности электрических импульсов, которые, собственно, и есть сознание белкового организма, оно спокойно возвращалось в свое тело. В данном случае произошло нечто другое. — Расскажи, как это произошло?

— Понятия не имею. Он попытался приставить к моей, то есть, твоей голове оружие…

— Он тебя напугал! То же самое произошло и в нашем случае, — укоризненно, как показалось Семену, сказал пришелец и принялся размышлять дальше, сопоставляя новые факты. Значит, способность проникать в чужое сознание — дар не его, Тохиониуса, сознания, а каждого организма, организованного в достаточной степени высоко. И хищники родной планеты, и животное, в котором находится теперь, к этому явно не расположены. Доказательством этой гипотезы служил мозг аборигена, с которым он немного поработал. В случае с животным было только одно отличие, а именно то, что ему не удалось удержаться в теле аборигена. Впрочем, как и тому самому при столкновении с ним. — Как же нам теперь вернуться в свои тела?

— Знал бы, так не спрашивал…

— Понимаешь, все, что произошло, считалось нашей наукой невозможным…

— Нашей до сих пор считается.

— Есть одна неувязка. Я не смогу вырваться из тела этого животного… — Тохиониус принялся знакомить Семена с основными выводами размышлений.

Тот некоторое время с интересом слушал разглагольствования козла, но не понимал, какой от них может быть практический толк. Его сознание, не его сознание — все это ему вскоре надоело и Семен, возможно, потому, что сейчас был милиционером, порядком отупел от всей этой зауми. Результат происшествия был перед ним налицо. И какое лицо! Разбитый лоб, впавшие небритые щеки, ввалившиеся глаза. А тело, а руки!..

— Давай перейдем к делу, — перебил он инопланетянина. — Есть такое мнение, что если ты попал в козла, то можешь оттуда и выбраться, что бы там ни говорил!

— Но как?!

— Включим эти твои защитные механизмы. У нас есть два тела, которые ими обладают, так? Включаются они, как я понял, если кого-нибудь из них напугать, верно?

— Да, ты прав, — Тохиониус поневоле удивился цепкости ума аборигена. Не такие уж они примитивные, но об этом и многом другом у него еще будет время поразмышлять. Если повезет…

— Тогда приступим, — тут внимание Саньковского было отвлечено козлом в его теле. Тот выходил из нокаута, а это было нежелательно, так как снова мог начать бросаться на окружающих. Все должно было идти по плану, где его телу отводилась другая роль.

Чувствуя себя приблизительно Иоанном Грозным в момент его последней встречи с сыном, он вынул пистолет из кобуры и направился к козлу. Нет, Семен не собирался пристреливать загнанного козла. Стрелять в свое собственное тело в данной ситуации было гораздо хуже самоубийства. Тихонько подкравшись сзади, Саньковский вздохнул в том смысле, что, мол, вот так и становятся мазохистами, и опустил рукоятку пистолета на и без того изувеченную голову. Тело беззвучно рухнуло.

Горелов, наблюдавший за этим телесным истязанием, понял происшедшее по-своему и отпрыгнул подальше от беды. Однако не тут-то было. Терпение дурака в его теле явно истощилось. Это участковый с ужасом понял, когда тот снял пистолет с предохранителя и направился к нему, прицеливаясь.

Звонко грохнул выстрел.

Вопреки ожиданиям Семена, который решил план воплотить в жизнь немедленно, Горелов-осьминог, как ошпаренный, бросился к воде. Слишком пугливая натура блюстителя закона не дала разойтись инстинктам, хотя, вполне возможно, что они вообразили, будто в воде спастись проще.

Саньковский прыгнул наперерез. Щупальце мелькнуло перед самыми глазами и хлестнуло по лицу. Черные змеи спиралей увлекли за собой в бездонную пропасть…

С каждым перевоплощением период беспамятства становился все короче и короче. Привыкнуть можно ко всему, и Семен очнулся через несколько минут. Открыв глаз, он огляделся. Масштаб окружающего изменился. Все было большим и снова непривычным. Хмыкнув, он уверенно пошевелил щупальцами, и в тот же момент тень закрыла солнце и нечто огромное, бесформенное начало падать на него, когда подкравшийся пришелец выпустил из пасти человеческое тело с козлом внутри.

И снова тьма.

Тело ломило от тупой боли. Ныла каждая мышца, и слегка поташнивало. Саньковский открыл глаза и даже не смог обрадоваться, увидев себя так, как это положено от рождения.

Справа от него козел в теле со многими щупальцами готовился атаковать пришельца, по-прежнему считая того чужаком. Это зрелище вызывало слезы умиления. Никогда в жизни животное еще не было настолько догадливо. Черт его знает, что оно ощутило, когда пришелец, гремя копытами, бросился на него, но с места не сдвинулось. Если бы Горелов был при памяти, то это был бы достойный урок для советской милиции. Так или иначе, но и без его участия тела соприкоснулись.

«Все, конец…» — осознал Семен Саньковский и пополз к воде, кряхтя от боли. Ему было необходимо освежиться. Издалека до него долетел голос жены. Не задумываясь, он поставил себе диагноз: «Мания преследования»…

***

Вторник, 24 мая 1988 года.

Славик потянулся над партой и дернул Таньку за косичку, чтобы заинтересовать.

— Ну, ты! — фыркнула та. — Перестань!

— А я вчера человека-амфибию видел! — шепотом выпалил он.

— Врешь, — равнодушно отреагировала на сенсацию Танька.

В пятом классе в подобные сказки уже не верил никто.

— А еще наша собака залезла на рябину!

— Так не бывает.

— Бывает! Я сам ее оттуда снимал!

— Крейдман! — вмешалась в их разговор учительница русского языка и литературы. — Что это ты там такое интересное рассказываешь? Иди к доске и поделись со всеми!

— Да я это… Ничего, Мария Константиновна. Просто собака моей бабушки на дерево вчера залезла…

В классе засмеялись.

— Ну да? — кисло удивилась Саньковская и покривила душой. — Да быть такого не может!

— Может! — воскликнул Славик и с жаром начал бороться с людским недоверием.

Убедить ему никого не удалось. Дома он не мог не пожаловаться бабушке…

***

Конец мая 1988 года.

По городу поползли слухи.

Говорили разное. Про огромных змей и мафию, наркоманов и крыс-мутантов, приплетая сюда также земноводных и чертовщину. Один рыбак даже набрался наглости и заявил, что своими глазами видел, как из озера взлетала «тарелка», но эта чепуха у публики поддержки не получила.

Семен Саньковский неделю зализывал раны. Иногда по ночам он просыпался от жутких кошмаров и начинал нервно себя ощупывать. Тогда супруга недовольно ворочалась и сквозь сон тоскливо бормотала:

— Совсем ты, козел, за пьянками голову потерял!

Фраза эта, естественно, повергала мужа в ужас. Семен в панике вскакивал и бежал в коридор. Там, начищенный до блеска, стоял символ его возвращения — правый ботинок. При виде талисмана ему легчало, и он снова проваливался в сон.

Невинный Горелов стараниями майора Вуйко А.М., не поверившего в старлеевскую галиматью с перевоплощениями, лишился квартальной премии и едва не загремел с работы за неуважение к начальству, старушкам преклонных лет и Цугундер В.М. лично. Еще его замучили медкомиссиями. Сальмонеллы, естественно, не обнаружили, но нервы попортили крепко.

— Да на тебе можно в космос лететь! — заявил главврач, подписывая заключение.

Горелов себя в роли ракеты-носителя не представлял, но разве человек знает свое будущее?..

Вовка-водитель все так же возит живую рыбу, время от времени косясь на открытый люк — не вылезет ли из него еще какая тварь. Иногда ему что-то мерещится, и он беспокойно ворочается в кабине, убеждая себя в том смысле, что «не все то золото, что блестит…».

Бабка Груша свела Бобика к попу и служитель культа брызгал на него святой водой последнего разлива. Лечение возымело действие. Теперь тот больше не разговаривает, не бодается и лишь задумчиво щиплет травку, как и положено уважающему себя козлу.

А Тохиониус улетел, прихватив с собой Библию. (Что могли бы подумать об этом миссионеры, осталось неизвестным, как и их дальнейшая деятельность на ниве религиозного просвещения диких атеистов). Это и в самом деле его космический корабль стандартной фантастической формы был спрятан в мутных водах озерца, где ловят рыбку колхозники и браконьеры. Он поклялся себе еще раз почтить нашу планету присутствием, но даже не догадывался, что произойдет это через очень короткий, по космическим, естественно, меркам, промежуток времени. А именно тогда, когда пробьет час исполнится его самому сокровенному желанию.

Часть вторая: ИСПОЛНЕНИЕ ЖЕЛАНИЙ.

Воскресенье, 1 сентября 1991 года.

— Пришло время кукарекать, мужчина!

Приговор прозвучал, когда последняя карта заняла свое место. Увы, это была не взятка Семена. Он снова продул в «петушка» на желание и тяжко вздохнул.

Все взгляды были прикованы к нему. В глазах жены, по обыкновению, читалась откровенная насмешка. Длинный с нетерпением ждал исполнения любимого циркового номера и только Димка Самохин тихо и привычно ему сочувствовал, но кукарекать вместо него не собирался. Пауза между последним словом и предстоящим делом слишком затянулась.

Саньковский поднялся из-за стола. На его лице проступала подавленность несправедливостью происходящего. Ощущая напряженной спиной взгляды потенциальных бройлеров, он побрел к балкону импровизированного инкубатора, где звезды будут свидетелями его позора.

Прохлада летней ночи мазнула по лицу, разгоряченному напитками и горечью поражения. Сквозь виноградные лозы прорывались лучи света и звуки музыки из квартиры соседа. Людям там было так весело…

— Двенадцать раз, как куранты! — с хохотом напомнил в спину Длинный.

«Веселится Васька, а я здесь в окружении настоящих друзей… — горестно подумал Семен, принимая позу оперного певца. — А ведь все могло бы быть совсем не так! Эх, если бы я мог улететь с балкона, растаять в ночи невидимкой и витать среди братьев-облаков…».

— Эй! Публика в нетерпении!

Саньковский поежился от крика и посмотрел на звезды. Никто не предлагал ему обменять душу на исполнение желаний. Мефистофели перевелись, как мамонты, а сам он упустил шанс остаться осьминогом. Вот те точно не кукарекают, хотя и не без клюва…

— Не спи! Замерзнешь! — родил еще один совет Длинный.

Проклиная его нетерпение и собственное невезение, Семен набрал в грудь побольше воздуха и разразился воплем:

— Ку-ка-ре-ку!!!

— Громче!

Далекие миры были равнодушны к страданиям кукарекающего индивидуума. Саньковскому сделалось неуютно, как в нетопленной сауне.

***

Понедельник, 19 августа 1628 года до н. э.

Седой воин умирал. Жизнь уходила из могучего некогда тела вместе с солнечным светом. Он прожил славную жизнь и сейчас спокойно ждал, когда душа предстанет перед тем богом, который ее позовет…

Это — последний закат. Вокруг толпятся родственники и соплеменники. Ему плевать на лицемерные соболезнования. Сквозь них легко читается зависть, ведь свои раны он получил в битве, на которую у окружающих нет шансов. Они слишком трусливы, чтобы выйти один на один с медведем. За исключением, может быть, Бубела, но тот — безнадежный дурак…

Это была достойная драка. И он победил. Медвежьим жареным мясом и крепким вином будет отмечен его уход из племени. Никто не посмеет сказать, что вождь не позаботился о тех, кого оставлял.

— Пить… — адский огонь разожгли медвежьи лапы, распоров живот.

Мелькание рук, отблески костра на лоснящейся жиром коже. Они уже едят мясо. Нетерпеливые стервятники… Звезды. Яркие звезды поведут его душу…

Мысли вождя путались, но он еще успел заметить посланную за ним птицу, родившуюся из падающей звезды.

***

Воскресенье, 1 сентября 1991 года.

Хорошее настроение, с которым проснулся, Василий Рында пронес через весь день. Душевный подъем не покидал его и сейчас, поздним вечером. Он находился в окружении ближайших друзей и их жен, которых собрал у себя, чтобы отметить событие.

Нет, сегодня был не день его рождения. Не было это воскресенье и днем его свадьбы, а уж, тем более, похорон. В свои тридцать два Василий был холост, здоров и счастлив, что и доказал лишний раз, взяв в руки бокал и воссияв улыбкою над столом. Свою историческую речь он начал приблизительно так:

— Мужики! И вы, — легкий поклон в сторону Иры и Лены. — Я пригласил вас всех, чтобы убедить в том, что наконец-то сбылась вековой давности мечта простого великобританского мужика!

Костя весело подмигнул жене, давая понять, что высокопарностью стиля Васька не уступает средневековым трубадурам. Впрочем, Лене, как и всем присутствующим, об этом было уже давно известно.

— Я имею в виду сказать, что мне удалось-таки создать Машину Времени!

— Ура! До дна! — отреагировал Мишка логическим завершением тоста. Он уже успел изрядно принять еще до того, как оказался в гостях.

Васькин попугай, которого величали Гилланом, перестал рассеянно щелкать семечки и поддержал гостя заздравной руладой. Птица не соображала, что от такой здравицы может скиснуть молоко в холодильнике.

Василию пришлось выпить, чтобы успокоить обоих. Остальные его поддержали. Зубы уже готовы были впиться в закуску, как Мишка снова подал голос:

— Между первой и второй — пуля не пролетает!

Гиллан повернулся к нему правым глазом и отчетливо произнес любимую фразу:

— Заткнись, плешивый!

Женщины прыснули, а Рында разлил вино и продолжил речь:

— Вот она! — он указал на странное сооружение из кресла и металлического ящика величиной с телевизор, которое стояло в углу единственной комнаты. Его внешний вид ничем не выдавал того, что оно стоило Василию трех лет напряженной работы. — Вы будете единственными свидетелями прыжка во времени и…

— Что ты там плетешь? — перебил хозяина Мишка, обиженно косясь на заморскую птицу и приглаживая волосы. — Давай не будем отвлекаться и примем на грудь ударную дозу, чтобы…

— Остаться крепкими в пространстве и времени! — продолжал упрямо гнуть свое Василий.

— Так ты, значит, в самом деле куда-то собрался? — нетрезвый гость был сильно удивлен окончанием тоста. — А мы?

— Если все получится, то клянусь, что исполню все ваши желания! — великодушно предложил гений-самоучка. — Загадывайте!

Тут даже Костя посмотрел на него растерянно. Он был реалистом и поэтому, сосредоточившись на бокале, принялся ждать команды, чтобы его опустошить. Фантастики, которой отдавали Васькины слова, его друг не уважал, а в исполнение желаний и вовсе не верил. Остальные тоже не слишком поняли, о чем идет речь. Впрочем, молчание длилось недолго. Женщины, как самые сообразительные, быстро закусили, повернулись друг к другу и заговорили о косметике, ценах и тому подобной чепухе. Мишка с тоской посмотрел на портвейн в бокале и брякнул:

— Бургундского хочу!

— И все? — разочаровался Рында, словно рассчитывал, что приятелю понадобится шапка Мономаха, как минимум.

— Побольше! — уточнил гурман.

— А что, больше никому ничего?..

На него никто не обратил внимания, и эйфория в глазах изобретателя начала линять. Он не оказался исключением из правила и не избежал удела гениев быть непонятыми.

— Слышишь, Васька, мне долго ждать? Ты ведь сам предложил… А где мое бургундское? — бормотал Мишка. — Нету…

Гиллан безучастно грыз семечки. Если и были у него заветные желания, то он их тщательно скрывал. Василий с грустью посмотрел на птицу своего счастья и поплелся к Машине Времени. Усевшись в кресло, Рында принялся колдовать над панелью управления. Легонько касаясь пальцами сенсоров, он задал программу вмонтированному в недра компьютеру.

— Готово! — торжественно произнес Василий, когда осталось только нажать кнопку запуска.

Как и вся панель, та была расположена на горизонтальной поверхности ящика в непосредственной близости от индикаторов. На них красными огоньками пылал год, когда, по его расчетам, бургундского было завались. Слезы обиды туманили глаза хронопервопроходца, и он не заметил небольшой неточности в показаниях.

Люди, которым не дано было его понять, на крик души даже не обернулись, и лишь Мишка что-то проблеял, разводя перед собой руками. Ира и Лена, затронули актуальную тему осенней моды и зациклились на ней, перебивая друг друга. Костя, уже с пустым бокалом, склонил голову к завывающему магнитофону и погружался в нирвану вместе с одноименной группой, созерцая плавные движения золотых рыбок в зеленоватой воде аквариума. Один его глаз, впрочем, зорко следил за тем, чтобы никто без ведома не лез к бутылке.

Тоскливая и отвратная картина должна была остаться в памяти путешественника во времени. Палец неуверенно завис над кнопкой и тут за окном раздалось истошное кукареканье. Оно Рынду добило окончательно.

— Прощайте, уроды! — патетически выкрикнул Василий и вдавил красную кнопку.

Моментально перед глазами полыхнул ослепительно-белый шар. Так как в целях экономии энергии аккумуляторов Машина Времени была подключена к городской сети, то сразу же за вспышкой последовала темнота и тишина. Огненные спирали еще несколько секунд поддерживали у Рынды уверенность в том, что он продвигается сквозь пространственно-временной континуум. Когда же они начали блекнуть, в окружающей его тьме раздался душераздирающий вопль.

***

Понедельник, 19 августа 1628 года до н. э.

Расталкивая толпу, к смертному одру вождя протолкался Бубел, наделенный недюжинной силой. Невнятно бормоча и пузырясь слюнями, он схватил кувшин вина, стоящий у ног умирающего, и сделал несколько жадных глотков. Красные капли покатились по неопрятной бороде, придав лицу кровожадное выражение. Удовлетворив жажду, юродивый наклонился над вождем и зашлепал губами.

— Он умер! — дурак обернулся к толпе и потряс кувшином, разбрызгивая вино. — Слышите! Он мертвый и его душа передаст желание Бубела на небо, ха-ха! Бойтесь Бубела!

Словно в ответ на вопль, по телу вождя пробежала судорога, и в то же мгновение нечто огромное тяжело шмякнулось на него сверху. Дурак увидел выражение благоговейного ужаса на лицах соплеменников. Победно заржав, он снова обернулся к покойнику.

И тут увидел то, что упало с неба. Его руки опустились. Ему стало обидно до слез, ведь он просил совсем другое. Кувшин с костяным звуком соприкоснулся с поверхностью божьего дара и исчез. Он пропал вместе с никчемным подарком, оставив после себя сверкание молнии и раздавленный труп в тлеющей шкуре.

— Боги поняли свою ошибку! — обрадовался Бубел и захохотал полуночной птицей.

Племя шарахнулось от него в разные стороны.

***

Воскресенье, 1 сентября 1991 года.

Вялый свет звезд все расставил по своим местам. Рында горестно вздохнул. Осточертевшие современники никуда не подевались, и это говорило о неудаче.

Имитируя петуха, за окном продолжали надрывать голосовые связки. Чертыхаясь и кляня на все лады хозяина, Костя волчком вертелся на полу, пытаясь первым схватить упавшую бутылку. Он не без оснований опасался, что в этой чернильно-черной неразберихе какой-нибудь идиот обязательно зацепит ее ногой или иной частью тела. Едва его руки нащупали нечто похожее на цель поисков, раздался пронзительный визг:

— Змея!!!

Разочарованно вздохнув, он отпустил ногу супруги и продолжил поисковую деятельность. Не прошло и минуты, как незадачливый муж сам заорал от боли, когда насмерть перепуганная жена принялась топтать его руку. Лена ничуть не сомневалась, что убивает, по крайней мере, анаконду. Ира тоже, на всякий случай, дергала конечностями, внося свою лепту в дело местного столпотворения. В конце концов, ей удалось заехать бормочущему Мишке в лоб. Это заставило того щелкнуть челюстями, прикусить язык и тоскливо завыть голодным койотом.

Смирившись с тем, что ему не удалось никуда, а если можно так сказать, то и ни в когда не уехать, Васька пробрался к электрическому счетчику. Свет вспыхнул мгновенно, благо пробки были автоматические и уже успели остыть. Задремавший Гиллан, а он был единственный, кому положено чувствовать себя в джунглях, как дома, и наоборот, захлопал крыльями и недовольно каркнул нецензурно, но по-птичьи. Такова была его реакция на Лену, которая продолжала топтаться с ошалелым видом рожающей обезьяны.

Тут в углу, где все еще тлела едким дымом обшивка кресла исчезнувшей Машины Времени и валялся оплавленный электрошнур, затрещали искры. Воздух сгустился, начал пластоваться в мутно-жемчужный комок, который вдруг разродился Васькиным изобретением. Ящик занял свое место с ювелирной точностью, будто никуда и не исчезал.

От новой неожиданности все остолбенели окончательно. Костя перестал растирать растоптанную руку, Мишка завывать, а девушки автоматически, как тормозные колодки, взвизгнули. Наполовину оглохший попугай едва не свалился с жердочки.

Только долг хозяина и право изобретателя подвели Рынду к абсолютно загадочному, хотя и напоминавшему сосуд, артефакту, величественно возвышавшемуся на Машине Времени. С опаской протянув руку, Василий дотронулся до него. Ничего не произошло. Объект не шарахнул его молнией в ответ и всем видом не отличался от любой другой посудины, изобретенной Человечеством для хранения жидкостей еще в доисторические времена.

Подавив в себе недоверие, Васька взял его в руки, заглянул внутрь и моргнул. Ему показалось, что перед лицом мелькнула бесплотная тень, но размышлять о призраке отца Гамлета, которой та могла оказаться, ему не позволил резкий винный запах, ударивший в нос.

Рында глянул на остальных. Все смотрели на него, и только Костя рыскал взглядом по сторонам, не оставляя надежды отыскать бутылку согласно народной мудрости о синице в руке.

— Ну? Что? — Мишкины очи загорелись надеждой. — Бургундское?

— А дьявол его знает! — Василий пожал плечами. Честно говоря, он ни черта в происходящем не понимал и даже не мог выдвинуть какую-нибудь догадку о том, откуда взялся кувшин с вином.

Женщины переглянулись. К Васькиным фокусам им было не привыкать, Те хоть их и пугали иногда, но обычно были безобидными, как и он сам. Вот и сейчас, сообразив, что вряд ли кто помешают дальнейшему перемыванию косточек мадам Диор, они возобновили священный базар. Происходящее было отодвинуто на задний план и предано забвению.

— Давай я попробую, — самоотверженно предложил Мишка, делая попытку оторвать зад от стула и не скрывая того, что она заранее обречена на неудачу.

— Обойдемся без профессионалов, — не без иронии пробормотал Василий. Сделав глубокий предварительный вдох, он присосался к тяжелому кувшину.

Вкус содержимого был выше всяких похвал. То ли путешествие сквозь века придало вину крепости и нежный букет, то ли неизвестные хроноэкспортеры были редкими гурманами и держали перед потомками марку на высоте, но когда Рында оторвался от напитка и сладко-сладко облизнулся, его здорово шатнуло.

— Ну?! — взвыл от нетерпения Мишка, видя, что дегустатор не падает замертво. — Бургундское или нет?!

— Не ёрзай! — дурманящая жидкость из глубины веков здорово сглаживала горечь научно-технической неудачи, и Васька хмелел прямо на завидущих глазах приятеля. Он сделал еще несколько глотков и резюмировал. — Наверное, оно.

— Отдай! Это я бургундское заказывал, а ты можешь себе еще достать, — Мишка перешел к активным действиям и освободил Рынду от емкости.

— Дурак, это не оно! — попытался тот охладить его пыл.

— А что тогда? — более осторожная половина Мишкиного сознания снова заподозрила неладное. — То ты говоришь, что это оно, то не оно…

— Это… это… — Васька пощелкал пальцами в поисках нужного слова, посмотрел на потолок и определил. — Это — амброзия!

— Чего? — сморщился Мишка. Этого слова он не знал, а звучало оно достаточно подозрительно, чтобы не спешить принимать жидкость с таким названием внутрь.

— Ты пьешь или нет? — вмешался в диалог Костя.

Происходящее все-таки привлекло его внимание, а разговор со стаканом, бутылкой или даже ведром вина, находящегося в чужих руках, он воспринимал как личное оскорбление. Вино оно и есть вино, как его не называй. Плюнув на невесть куда запропастившийся портвейн, сторонник решительных действий теперь шалел при виде кувшина, интуитивно определив, что выпивки там никак не меньше ведра.

— Нет, Кот, жду твоих указаний, — огрызнулся Мишка, отверг все сомнения и припал к источнику.

— Амброзию еще олимпийцы пили, — Рында был человеком начитанным и в нетрезвом виде любил щегольнуть не только высокопарностью слога, но и эрудицией.

— Спортсмены, что ли? — равнодушно поинтересовался Кот, с болью в душе считая подергивания Мишкиного кадыка. Как тот глотает!

— Боги с Олимпа. Один Зевс там чего стоил!

— Слушай, а ты еще один кувшинчик можешь?.. — Костя чувствовал, что терпение лопнет задолго до того, как приятель утолит свою проклятую жажду. До чего ненасытная утроба… а он его еще другом считал!

— Еще? — переспросил Васька, ощущая себя всесильным, хроническим волшебником. — Это нам как раз тьфу!

— Не плюй в кувшин!

— Так его еще нет!

— Ну так давай! Действуй, напрягайся, а не тяни резину, не трави душу, не…

— Даю! — Василий ткнул пальцем в красную кнопку.

На этот раз свет не погас, и он успел вовремя зажмуриться.

***

Понедельник, 19 августа 1628 года до н. э.

Лица были искажены страхом — нормальная реакция на путч, поддержанный свыше. Несколько плакальщиц с распущенными волосами, которые ничего не видели, так как стояли позади всех, вяло взвыли, но быстро умолкли, никем не поддержанные. Им был не чужд дух коллективизма.

Выпученные глаза мертвеца, разверстый в немом крике рот…

Бубелу было наплевать на то, что наполнило льдом желудки мужчин и женщин. Дурак не ведал страха и смутно начал сознавать, что его обманули. Возможно, боги и поняли свою ошибку, но явно не спешили ее исправлять. Надо же, вместо того, чтобы сделать его настоящим воином, эти недостойные уважения и жертвоприношения небожители стащили из-под носа кувшин с вином.

— Арр! — зарычав от обиды, Бубел схватил лежащую в изголовье вождя секиру. Пригнувшись в боевой стойке, он оскалился на загорающиеся звезды в недоброй улыбке.

Дальнейшее не заставило себя долго ждать. В безоблачном небе сверкнула тихая молния и через несколько секунд последовал глухой удар. Мертвое тело содрогнулось. От очередного сотрясения глаза мертвеца вылетели из орбит и повисли около ушей на тоненьких ниточках-нервах.

Бубел отреагировал мгновенно.

Со свистом рассекая воздух, секира резко опустилась…

***

Воскресенье, 1 сентября 1991 года.

Стоя на балконе, Семен видел вспышку и внезапную темноту у соседей. Это не помешало ему продолжать зловредно кукарекать, войдя в раж. Вскоре захлопали окна и несколько недоброжелательных голосов в разной тональности и каждый в своем стиле посоветовали заткнуться поздней пташке.

Он сделал паузу. Пересохшие губы искривились в вымученной улыбке. Длинный тут же не преминул напомнить, что ему осталось кукарекнуть еще пять раз. Саньковский ничем не мог помочь сонным «жаворонкам» — долг чести есть долг чести.

— Ку-ка-ре-ку!

***

Горелов — старший лейтенант до мозга костей — уныло слонялся по коридору родного отделения. Не то, чтобы ему не нравились ночные дежурства, просто ни с того, ни с сего сегодня его начали снова одолевать воспоминания. С тех пор, как он побывал в чуждой личине пришельца, прошло три года и если первое время его верными спутниками были кошмары, то со временем жуткое прошлое поросло быльем новых забот. И вот сегодня опять!

С трудом оторвавшись от призывающего к медитации потолка, в роскошном узоре трещин которого мерещились щупальца и подмигивающие козлы, Горелов постарался развеять дурное настроение. Он в сотый раз напомнил себе, что, согласно статистике, серьезные преступники работают по ночам. Хотелось верить, что именно сегодня ему посчастливится задержать пару-тройку из их числа по горячим следам, но, как известно, лейтенанты предполагают — хулиганы действуют. Вызовы, когда милицию просили утихомирить мужа-алкаша или прогнать завывающих малолеток из-под окон были на сегодня основным уделом.

В 23:08 телефон зазвонил опять.

— Алло! Дежурный третьего отделения Горелов! — азартно сообщил старлей неведомому респонденту.

Он горел желанием узнать о крупном ограблении, потому как о настоящем серьезном убийстве мечтать давно перестал, но тут же был жестоко разочарован просьбой унять очередного придурка. Записав адрес, детектив-горемыка положил трубку и решил сходить по вызову сам. Совсем не мешало размяться и проветрить голову. Тем более что место было неподалеку от дома, а там и перекусить можно.

Не медля ни минуты, старший лейтенант выразил младшему сержанту — своему напарнику по дежурству, — уверенность, что преступлений в их тихом городе ночью состоится не больше, чем предыдущей. После чего сплюнул три раза через левое плечо и оставил того висеть на телефоне.

Нет, Горелов не был суеверным. Просто за левым плечом в этот момент оказалась Доска ударников уголовного розыска, где ему места до сих пор не нашлось.

Милиционер шел по ночному городу и дышал свежим воздухом, в котором свет звезд трансформировался в запахи неведомых ему цветов. Профан в ботанике, впрочем, не забывал чутко прислушиваться к тишине в маниакальной надежде, что вдруг где-то зазвенит разбитое стекло сберкассы, взвоет неожиданно сигнализация универмага или, на худой конец, отчаянно завопит кто о помощи. Однако стекла не звенели, сигнализация не то скромно, не то нагло помалкивала, а заблудшие алкаши, скрываясь в кустах, провожали его взглядами, полными презрения. Острая нужда в блюстителе закона не появлялась и складывалось впечатление, что никому, за исключением буйных, он в родном городе не нужен…

Горелову в это верить не хотелось.

***

Откукарекав положенное, Семен вернулся в комнату и занял место за столом. Криво улыбаясь, он нацедил себе в стакан самодельного виноградного вина.

— Еще разок сыграем, а? — радостно предложил Длинный.

Саньковский пожал плечами и опрокинул стакан внутрь. Если его и мучила жажда, то только не реванша.

— Есть предположение, — сказал Димка, пнув ногой приятеля, — что мы засиделись.

— Э-э… может быть, — в свое время вытянутый гомо сапиенс кичился ненавязчивостью, но в последние дни напрочь о ней забывал.

— Поздно уже. Мы, наверное, пойдем, — Самохин поднялся из-за стола.

Семен не скрыл радости в виду ее отсутствия и снова пожал плечами. Заслышав слова прощания, Мария вздохнула с облегчением и загремела грязной посудой, убирая со стола.

Она и раньше не отличалась разговорчивостью с приятелями мужа, а теперь терпела эти посиделки раз в неделю исключительно ради того, чтобы сделать ему приятное. Такое поведение объяснялось серьезными опасениями, что все эти страшные сны и бредовые рассказы супруга об обмене телами — следствие неблагоприятного расположения звезд. В этом местные астрологи были единодушны. Единственное, на что у них не было конкретного ответа, так это на вопрос: расположились ли звезды так еще в день рождения Семена — случай безнадежный, или же только в последнее время. В любом варианте, как посоветовал самый популярный в городе экстрасенс, для того, чтобы это пагубное влияние нейтрализовать, ей нужно стараться излучать положительные эмоции.

Прямым следствием доброго совета и была неслыханная жертва со стороны Марии — она смирилась с употреблением слабоалкогольных напитков прямо на ее глазах. Сама, конечно, этой отравы не пила и не теряла надежды, что вскоре этот кошмар закончится. На этот счет астрологи тоже были единодушны — стоит лишь дождаться появления сверхновой в созвездии Девы.

Натянув кроссовки, Самохин посоветовал вечное:

— Don`t worry, be happy…

Длинный же пробормотал нечто прощальное и дверь захлопнулась. Семья осталась в одиночестве и тишине. Неожиданно из-за стены послышался невнятный крик. Семен хмуро глянул на супругу. Веселье у соседей продолжалось.

***

Понедельник, 19 августа 1628 года до н. э.

Относительно высокая скорость электронов, даже отечественных, достойна удивления. По чистой случайности несчастный Бубел угадал секирой по кнопке запуска. Цепь замкнулась и компьютер, благо изменений в программе не произошло, автоматически отправил себя в будущее за тот ничтожный промежуток времени, пока бронзовое лезвие корежило лицевую панель, вторгаясь в недра.

Электрический разряд отбросил дурака в сторону окаменевшей толпы, а сама секира канула в будущее, гася на хронотрассе как кинетическую, так и потенциальную энергию…

***

Воскресенье, 1 сентября 1991 года.

Одурев от запаха озона, Кот разочарованно вскрикнул. Вместо заказанного кувшина ему подсунули непотребный топор.

— Шарлатан! — обиженный в лучших чувствах приятель отвернулся от изобретателя и отобрал кувшин у радостно жмурящегося Мишки. — Нет пророка в своем отечестве!

С появлением рубящего предмета женский разговор подошел к своему логическому завершению.

— Лен, похоже, что наши мужики уже здорово набрались, — сказала Ира.

— Да, Васькины фокусы начинают выходить за пределы, — согласилась подруга. — Наверное, пора собираться домой…

Потрясенный Рында на окружающих внимания не обращал. Он рассматривал акт вандализма неведомого луддита, не верил своим глазам и быстро трезвел.

Почти нематериальная тень сидела в углу. Она ждала, когда ее призовут, и с интересом рассматривала разноцветных рыбок в аквариуме, который стоял на поломанном телевизоре. Не замечая ее, рыбки деловито поклевывали кусочки клея там, где начала отклеиваться этикетка. Именно в их царство перепрятал хитроумный Мишка портвейн приятеля.

На всякий случай.

***

В доме светилось только два окна.

Горелов стоял во дворе и не слишком мучительно размышлял, в котором из них должен проживать псих. Из подвала вылез кот и прошипел что-то неодобрительное по его адресу.

— Брысь! — отреагировал он, отвлекшись от разглядывания.

Только благодаря этому страж порядка не заметил, как на фоне одного из освещенных прямоугольников нарисовалась темная фигура и перегнулась через поручни балкона. После этих, достаточно суицидальных движений, она обрушила вниз водопад жидкости, вмиг превратившей форменную рубашку в грязную и вонючую тряпку. Послышался звук отрыжки и плотная тень, вновь обретя достоинство, удалилась.

У Горелова, человека и милиционера, пропали последние сомнения. Он бросился в дедуктивно вычисленный подъезд и взбежал на третий этаж. Из-за нужной двери доносился тихий наркоманский говор. Чтобы не спугнуть «птичку в малине», как говаривало непосредственное начальство, старлей не стал высаживать дверь, как делал это в мечтаниях, а просто позвонил.

***

— Ты не говорил, что кто-то еще должен прийти, — сказал Костя, оторвавшись от кувшина.

— Никто и не должен, — отмахнулся Васька, дергая двумя руками топорище.

— Мишка, открой.

Тот в ответ отрицательно покрутил головой. Зеленоватый цвет лица говорил о том, что не открывать дверь он настроен в высшей степени серьезно.

Звонок снова задребезжал.

— Тогда я сам, — Костя аккуратно поставил кувшин в угол за телевизором и направился в коридор.

— Лен, идем по домам, — Ира поднялась с дивана. — Не нравится мне все это.

— Сейчас пойдем…

— Ух, ты! — донеслось из коридора, когда Кот увидел милиционера, размалеванного под индейца. Общее выражение краснокожего лица сказало опытному глазу, что тот забыл, где закопал томагавк. — Каким ветром?

— Старший лейтенант Горелов! — буркнул не то делавар, не то апачи и строго взглянул на него из-под бровей и козырька.

— Проходи, — пожал плечами Костя и сообщил приятелю о прибытии официального лица. — Васька, с вещами на выход!

— Прекратить безобразие! — палец милицейской команды повис в тишине комнаты.

По привычке ее нарушил Гиллан, страдающий идиосинкразией на командный тон:

— Заткнись, плешивый!

Старлей автоматически приподнял фуражку и провел рукой по едва наметившимся и мокрым залысинам. Он растерялся, пытаясь сообразить, откуда попугаю известно, что они у него есть и этим немало разрядил обстановку.

Васькины гости заулыбались. Костя налил в бокал портвейна и поднес Горелову. В глаза тому тут же бросились свежие ссадины на руке дающего. В извилинах моментально зародилась лавина подозрений, и милиционер пришел в себя. Плюнув, в переносном, конечно, смысле, на последнюю рубашку, с мечтой о которой родился, и следуя прихотливым путем своих ассоциаций, старший лейтенант открыл рот и заставил всех изумиться простым конкретным вопросом:

— Почему никто не кукарекает?

У публики отвисли челюсти. Горелов повеселел и принялся ковать железо наручников, которые заплачут по белым ручкам присутствующих.

— Где труп психа?! — голос зазвенел торжеством справедливости.

Немые сцены знамениты своей тишиной. Даже попугай не рискнул нарушить торжественности момента. И тут послышались приглушенные удары.

В милицейском воображении звуки сомнений не вызвали и идентифицировались элементарно — кого-то били. Или добивали?..

Милиционер на тропе справедливости гораздо страшнее индейца, вырывшего томагавк. Костя в этом моментально убедился, когда старлей оттолкнул его в сторону и бросился в комнату. Тут же послышался хруст, когда изобретатель уселся на свое детище, стараясь прикрыть телом боевую секиру. Он здраво рассудил, что контуженые мысли неисповедимы, как Уголовный кодекс.

Не обнаружив никого, кто хотя бы отдаленно напоминал жертву, за исключением своего отражения в зеркале, Горелов пытливо вгляделся в лица присутствующих. Увы, его взгляд был лишен рентгеновской проницательности. Лица были как лица и на их лбах не светились преступные замыслы, равно как и раскаяние вплоть до явки с повинной. Такие лица бывают у рецидивистов и невинных младенцев. Горелов по-новому переосмыслил выражение «избиение младенцев», но не успел открыть рта, чтобы поделиться теологическим открытием, как снова раздался стук.

Его барабанные перепонки, определяя источник звука, отреагировали со скоростью стука. Жертва находилась за стеной. Там, где тоже были освещенные окна.

— Ира, ты посмотри, какие симпатичные разводы на рубашке оригинального покроя, — заметила Лена. Ей хотелось продолжить разговор о «высокой моде».

Подруга открыла было рот, но Горелов не дал ей завершить несложное движение.

— Где? Кто? Кого? — три категорически-казенных вопроса слились в один выстрел.

— У соседей… — промямлил Василий, ерзая на Машине Времени. Сидеть было ужасно неудобно, потому что топорище немилосердно упиралось между лопаток.

— Козел трехзвездочный! — обиделась на неджентельменское поведение старлея Ира.

Горелову даже в голову не пришло объяснять разницу между милиционером и гусаром. Крутнувшись на каблуках, он выбежал из квартиры и лишь с лестницы крикнул со знанием дела:

— Я тебе покажу козла! Ты еще козлов не видела!

***

Даже во сне Семена преследовало чувство неудовлетворенности собой. Прижатый любящей супругой к стене, он метался под одеялом в меру ограниченных возможностей и слабо постанывал. Проклятый комплекс неполноценности принял во сне облик диких и голодных зверей. Они вырвались из клеток в зоопарке на волю и гнались за ним. Чем дальше Саньковский бежал, тем страшнее становилось. Свора совсем диких собак динго, которым было плевать, что он — не кенгуру, вкупе с абсолютно подлыми гиенами гнали жертву от здания террариума, где та могла как бы укрыться, к дальнему и глухому углу. Свирепые львы с развевающимися гривами скакали наперерез верхом на бешеных слонах с белыми глазами. Семен выбивался из сил, но инстинкт самосохранения сдаваться не хотел и заставлял бежать к позеленевшим кирпичам высокой стены, летящей навстречу. Никогда раньше он не был так близок к смерти, как сейчас. Да, вот сейчас брызнет его кровь, выжатая из тела острыми клыками…

— Нет!!! — замычал Саньковский, отчаянно колотя кровоточащими кулаками по беспощадной кладке.

И вдруг кирпичи начали медленно рассыпаться в пыль, открывая дубовые доски потайной двери. Слишком медленно и очень поздно. Горячее дыхание опалило затылок, и он знал, что это не иллюзия…

Семен с бешенством отчаяния забарабанил в дверь. Она не поддавалась. Сердце разрывало грудь. Воздух в скафандре, где он только что себя обнаружил, подходил к концу. Распластавшись на люке в ожидании неминуемого конца, жертва подсознания была не в силах уйти в иную реальность и лишь зажмурилась перед смертью. И неожиданно с той стороны люка послышался какой-то звук. Кто стремился помочь ему!

Саньковский принялся благодарно скрести замшелые доски. На большее не хватало сил. И тут дверь выгнулась от страшного удара, отбрасывая его прочь, и послышалось злобное улюлюканье. В проломе показалась тысяча крысиных морд. Это было уже явным перебором отравленного алкоголем мозга. Нужно было срочно что-то предпринимать…

Покрытый холодной испариной, Семен пришел в себя в кровати. С трудом веря в чудесное спасение, он медленно отодвинулся от жены и прислушался к тишине. От ударов по стене болели руки. Едва сердце начало замедлять бег, как снова послышались кошмарные звуки. Ужас опять протянул из темноты липкие щупальца. Жуткая ассоциация почти свела с ума, но в последний момент он сообразил, что это звонят во входную дверь. Время для визита не совсем удачное, но…

Звук электронной трели снова заполнил комнату. Теплая Машка заворочалась. Нужно было снова что-то делать. Мысль о том, что вот это и называется жизнью, энтузиазма не вызвала.

Сбросив одеяло с потного тела, Саньковский в непосильном прыжке преодолел крутое бедро жены и поплелся к двери. Щелкнув выключателем и замком, он мгновенно очутился тет-а-тет со старым «приятелем».

Горелов тут же не замедлил ткнуть его рукой в грудь и ворваться в прихожую с криком:

— Где труп?

От этого позеленел бы и более закаленный в психическом отношении человек. Семен моментально взгрустнул о том, что зря не засадил психа в аквариум, когда была возможность. А ведь…

Не дав помечтать, милиционер приставил к его копчику холодный ствол пистолета. Предстательная железа Саньковского тут же горько пожалела о том, что она не пяточный нерв.

— Признаваться! — выкрикнул Горелов, пинком открыл дверь и умолк, потрясенный увиденным.

На диване в неглиже сидела Мария и сонно таращилась на свет, тщетно пытаясь сообразить, что происходит в родных пенатах. Понять это и в самом деле было непросто, потому как в ярком прямоугольнике двери на нее надвигалось туловище о двух головах. Поначалу ей пришло в голову, что это очередная идиотская шутка муженька, раздобывшего себе на всякий случай запасную башку. Однако, присмотревшись, она различила фуражку, а затем признала знакомую рожу псевдоучасткового, который уже однажды покушался на целостность ее семьи.

Саньковская вскочила и бросилась вперед с неожиданным криком:

— Банзай!

— У него пистолет! — самоотверженно тявкнул Семен и тут же был отброшен супружеской рукой в сторону, как белый шарф камикадзе.

***

Понедельник, 2 сентября 1991 года.

Слегка пошатываясь, Вовка — Живая Рыба одолел три ступеньки главной усадьбы колхоза «Светлый Луч». Было раннее утро, и никто не обратил внимания на некоторую разрегулированность его вестибулярного аппарата ввиду неоригинальности зрелища.

— Здоров будь! — не глядя на вошедшего, буркнул Петро Дормидонтович — председатель всея колхоза и окрестностей.

В ответ послышалось нечто неразборчивое, что при желании можно было принять за приветствие.

— Тебе, Вовка, чего? — хмуро поинтересовался он.

— Ехать… или не ехать?.. — выдавил из себя тот.

— Вот в чем вопрос! — заученно закончил за него председатель — большой любитель телеспектаклей — и поинтересовался: — Да ты, браток, никак вчера подгулял, а?

Вовка всем телом сделал неопределенное движение, показывая, как он вчера гулял.

— Но ехать сможешь?

— Угу.

— Тогда подгоняй машину под загрузку и с Богом!

Пустые глаза Живой Рыбы мигнули, переваривая полученную информацию. Убедившись, что желаемое совпало с действительным, он осторожно развернулся и покинул кабинет.

Через полтора часа «ГАЗ-53» с цистерной «ЖИВАЯ РЫБА» подкатил к колхозной бензозаправке. Наблюдая за водителем, заправщица тетя Клава пришла к выводу, что недолго осталось тому бродить по белу свету.

Вялыми и неуверенными движениями Вовка долго ковырялся в двигателе, после чего, явно не отдавая себе отчета в том, что делает, открыл бак и с опаской сунул туда заправочный пистолет.

— Даю пять литров! — предупредила заправщица, заранее морщась и готовясь отказать обычной просьбе молодого парня добавить еще пару литров, чтобы он мог вечером погонять на мопеде.

Просьбы, однако, не последовало, и это было лишним подтверждением правильности поставленного диагноза — Вовка, похоже, и сам не надеялся дожить до вечера. «Совсем плохой», — подумала сердобольно тетя Клава и добавила на пульте два литра. Широкий этот жест остался со стороны водителя без внимания.

— Вот горе-то в семье будет, — пробормотала добрая женщина, наблюдая, как живой труп, забравшись в кабину, принялся выезжать с территории АЗС.

Как молодая гончая, машина отчаянно рыскала из стороны в сторону, грозя снести все преграды на любом выбранном пути. Только чудом она выбралась на дорогу и скрылась в клубах пыли.

— А председатель-то наш — настоящий зверь! В таком состоянии и заставлять работать! — разочаровалась в начальстве тетя Клава и подвела неутешительный итог. — Разве это жизнь?..

***

По первым понедельникам каждого месяца у майора Вуйко А.М. — злостного работника ГАИ, — уже давно вошло в привычку инспектировать пункты госавтоинспекции, вынесенные за пределы городской черты. Наглые шофера называли их «мусорниками», но в такие дни жестоко расплачивались за неуместное буйство фантазии.

Гордо неся перед собой живот, где, в основном, и размещалось нежно взлелеянное чувство собственного достоинства, майор покинул родной дом в полдевятого утра и направился к ожидающей его машине. Обменявшись приветствием с водителем, он плюхнулся на переднее сидение желто-синей «Волги» и благодушно махнул рукой, давая добро на нетерпеливое желание сержанта тронуться. Вуйко А.М. не сомневался, что день будет удачный и его ждет масса приятных неожиданностей. Настроение было в высшей степени азартное, словно он уже видел подрагивающий поплавок любимой удочки.

Первый сюрприз пролился бальзамом на майорскую душу при выезде на трассу районного значения. Прямо перед носом «Волги» на недозволенной скорости прошмыгнул «ГАЗ-53», резанув по опытным глазам, заменяющим радар, знакомой надписью «ЖИВАЯ РЫБА».

— Фас! — рявкнул Вуйко А.М., учащая пульс.

Водитель отжал сцепление и сунулся было вперед, но тут из пелены пыли выпрыгнул «УАЗ-469» цвета хаки. Сержанту пришлось резко затормозить, и майор едва не расквасил себе нос.

Тихо ругнувшись, Вуйко А.М. поднял голову и начал беззвучно проклинать все армейские маневры на свете, так как вслед за головной машиной потянулась бесконечная колонна грузовиков аналогичного цвета. Совсем неожиданно ему пришло в голову, что, возможно, из-за таких вот мелочей и становятся нормальные люди пацифистами.

— Уйдет, гад! — подражая героям советских боевиков и так же чуть не плача, простонал майор, ерзая на мягком сидении и рискуя похудеть.

— Может, сирену включить, а? Или по рации передать?! — тоже вошел в роль охотника водитель.

— Какая рация, дурак?! — возмутился начальник, ведь добыча принадлежала ему и только ему. — Догонять надо! А за сирену хвалю!

Сирена взвыла, но никакой положительной реакции, за исключением издевательских улыбок пыльных лиц, со стороны Советской Армии не последовало. Впрочем, изредка из кабин высовывался кулак с характерно торчащим средним пальцем — этакий адаптированный вариант «перста божьего», что тоже престиж вооруженных этим сил в глазах милиции не поднимало.

Три томительных минуты майор изнывал от нетерпения, но, как известно даже эскимосам, беспросветных случаев не бывает. В данном случае концом местной разновидности полярной ночи оказался разрыв между ракетным заправщиком и походной кухней. Водитель до отказа выжал акселератор и «Волга» вырвалась на свободную полосу движения, провоцируя ДТП, КГБ и ГКЧП.

От воя сирены раздувалась голова, но Вуйко А.М. было не до таких мелочей — легавая взяла след.

***

Семен проснулся далеко не с первым лучом солнца, но ничуть этому не удивился и совсем не огорчился. Он пребывал в законном отпуске и поэтому просто потянулся во весь рост, а затем попытался определить, что его разбудило.

Это не мог быть очередной кошмар, потому что…

— Му-ы!

Неясный и чуждый родному дому звук прервал стройный ряд мыслей. Это не могла быть жена, потому что…

— Мны-у-у!

Мычание повторилось, и Саньковский поежился под одеялом. Воображение услужливо подсунуло образ терзаемой хищниками коровы.

— Мария? — нерешительно позвал он.

— У-у-у! — мычание стало громче и перешло в заунывный вой.

Это было уже слишком. Семен принюхался, но, хотя и витал в комнате неприятный запашок, зверинцем не пахло. На периферии сознания забрезжило неясное воспоминание, но усилием воли он прогнал его прочь и вскочил. Откуда взяться волкам в его квартире?

Натянув трико, Саньковский осторожно вышел из комнаты и не поверил глазам. Привязанный к холодильнику собственными подтяжками, на кухне сидел милиционер. Пребывал он в этом состоянии уже давно, о чем свидетельствовало изжеванное до половины кухонное полотенце, служащее кляпом. Его униформа источала тошнотворную вонь. При виде хозяина жертва сделала попытку подпрыгнуть вместе с табуреткой и холодильником.

Все встало на свои места.

Сморщив нос, Семен вспомнил ночное происшествие, которое было похуже всякого кошмара, и признал в пострадавшем Горелова, но, в отличие от него, встрече не обрадовался. Его привлекла записка на кухонном столе. Не обращая внимания на ожесточенные попытки ночного гостя вступить в общение, он взял листок в руки. Со свойственной жене лаконичностью там было написано: «Только попробуй развяжи! Завтрак на плите!!!».

— Ты что ж, мой друг, мычишь? — поинтересовался Саньковский у жалобных глаз Горелова, которые были красноречивее Цицерона. — Опять хочешь в Париж?

В ответ тот замычал так требовательно, что в холодильнике задребезжали кастрюли.

Добрые отношения с супругой были для Семена гораздо важнее мычания заурядного лейтенанта. Пожав плечами, он показал ему записку, всем видом демонстрируя свое понятие о супружеской верности.

— Эйфелю — башню, а мне — Машку.

Горелов с таким положением дел был не согласен и сменил диапазон, принявшись голосовыми связками взывать к милосердию.

— А я здесь при чем? — стараясь не опуститься до злорадства, рассудил Саньковский. — Не шлялся бы по ночам с холодным пистолетом!

Милиционер закатил глаза и сделал вид, что теряет сознание.

— А завтракать мы будем немного позже, — сообщил заложнику Семен, подкурил сигарету и направился на балкон.

Вслед понеслись оскорбительные звуки, но и они не возымели желательного Горелову эффекта. В запавших глазах старлея заблестели слезы и он снова принялся жевать полотенце.

***

— Привет, сосед!

— Здоров, Семен!

Удостоив друг друга хмурыми взглядами, они отвернулись и принялись задумчиво пыхтеть сигаретами. Если проблема Саньковского и не вызывала у него побочных ассоциаций, то у Рынды дела обстояли значительно сложнее. Ему с самого утра было не по себе из-за в высшей степени неприятного ощущения, что за ним следят. Сказавшись на работе больным, он уже несколько часов шатуном бродил по квартире и пугал попугая.

— Как самочувствие? — после длительной паузы, понадобившейся Василию для изобретения вопроса, спросил он соседа.

— Никак, — вздохнул Семен, тупо размышляя о том, что Машка надумала сделать с пленным милиционером. По опыту он знал, что жена способна на многое, но фантазия отказывала.

— Небось попил он вам кровушки? — попытался зайти с другого края Рында, которому хотелось простого человеческого общения.

— Кто?

— Мент, кто же еще? Он ведь от меня к тебе пошел.

— А-а, ну да, — поспешил согласиться Саньковский, не желая развивать щекотливую тему. — Как пришел, так и ушел…

В вялом диалоге снова воцарилась пауза. Семен щелчком выбросил сигарету.

— Слушай, а зачем ты ночью кукарекал? — почти отчаянно поинтересовался Василий.

— Просто так. Выпили немного, ну и…

— То-то я смотрю, что ты какой-то уставший. Не желаешь здоровье поправить?

— Зачем? — трезвость Семена в это солнечное утро была неподкупна, как охрана султанского гарема.

Он улыбнулся себе, оценив тонкое сравнение.

— Брезгуешь, значит, — разочаровался в соседе Василий и весь его внутренний мир затянули грозовые тучи.

— Ну-у, отчего же… Просто думаю.

— Ну и дурак!

Саньковский посмотрел на соседа. Он не любил выглядеть по утрам дураком в чужих глазах. Да и кто такая эта охрана султанского гарема? Обыкновенные евнухи!

— Хм, в самом деле, — быть дураком и евнухом одновременно — бремя, слишком тяжелое для того, у кого уже камнем на душе лежит связанный милиционер. — Сейчас зайду!

— Жду! — с облегчением сказал Василий и скрылся в комнате.

Там царил хаос, как в Кабинете Министров после очередной революции. Временное веселье канувшего в Лету праздника сменилось диктатурой будней. Лишь один древний кувшин, который так никто и не смог осилить до дна, гордо возвышался над кладбищенской идиллией пустых бутылок.

Задумчиво его рассматривая, Рында начал жалеть о приступе великодушия и проклинать несдержанный язык. Кто знает, сколько там осталось вина?.. Однако и самому захлебываться амброзией не совсем прилично…

Он обхватил посудину и встряхнул. Жидкость приятно хлюпнула, и звук волной передался животу, обещая наполненную равномерность согласно закону сосудов, которые вот-вот начнут сообщаться.

Это не могло не радовать.

Осторожно поставив кувшин на место, Рында попытался придать неубранному столу божеский вид и тут боковым зрением заметил нечто такое, отчего желание выпить в одиночестве невероятно усилилось.

В косых лучах солнца, пронзивших стекла, перед ним отчетливо рисовался почти прозрачный шар. Его образовывали замершие и хорошо видимые пылинки. Словно наэлектризованные, они подчинялись странному энергетическому полю. Определение выдал тренированный в электронике мозг, но это было все, что тот смог сделать.

Василий попятился и моргнул. Наваждение не исчезло.

— Мама… — естественно, произнес он. — Клянусь, я…

Клятвы ему закончить не успелось, так как в голове родился чужой голос с непривычным отсутствием интонаций: «ЧТО… МЕНЯ… ЖДЕТ…».

— Дорога дальняя и казенный желтый дом, — автоматически и немного по-цыгански ответил изобретательный сын своей матери скорее самому себе и закрыл глаза, божась покойной старушке, что «больше ни капли…».

Когда Рында отважился вернуть себе возможность видеть, то пыль привычным столбом снова кружилась в воздухе. Тут же во входную дверь нетерпеливо позвонили. Разогнав пылинки руками, он отправился открывать. Ему было заранее неудобно перед гостем, но симптомы были слишком настораживающими, чтобы делиться информацией о них с первым-встречным.

***

Дико взвизгнув, ошалевший полосатый кот успел-таки спасти вставшую дыбом на единственной шкуре шерсть, когда во двор гастронома ворвалась машина с надписью «ЖИВАЯ РЫБА». Угрожающе завывая обещанием страшной мести, животное шмыгнуло в ближайший подвал. Автомобиль же взревел последним тираннозавром и заглох. Через какое-то время дверь кабины открылась и оттуда выскользнула длинная тень. При виде ее кота наверняка разбил бы паралич, но сегодня у него был счастливый день.

Прошло еще несколько минут прежде, чем из подсобки выполз грузчик, разбуженный шумом. Щурясь от яркого света, он с недоумением воззрился на открывшийся пейзаж.

— Эй! Разве мы сегодня рыбу заказывали?

— Какую рыбу, Жорик? — донесся из подсобки хриплый голос продавщицы, пахший скандалом и очередью за колбасой.

— Живую, мать её! — подобно акыну — «что вижу, то и пою», — ответил владелец антикварных зубов и виртуозно сплюнул сквозь все многочисленные щели сразу.

— Пусть увозит ее к чертовой бабушке! И без нее вони достаточно! — категорически ответил голос из недр гастронома. — Накладную я ему все равно не подпишу!

— Слышь, шоферчик! — Жорик вплотную приблизился к машине. — Алло!

Водитель его не слышал. Широко раскрытыми глазами он смотрел в никуда, и судьба накладной его явно не интересовала.

— Эй, мужичок! Снова обкурился, да? — недружелюбным тоном обратился к нему работник контейнера и тачки. — Оглох, что ли?

Ответом была тишина. Было похоже, что сегодня водитель совсем обнаглел, а этого Жорик не любил. Дабы пробудить интерес к своей мелкой персоне, он потянул его за рукав. Тело подалось вперед и лбом соприкоснулось с рулевой колонкой. Раздался неприятный костяной звук.

— Помер, придурок! — во весь голос догадался грузчик и бросился в подсобку. Новость стоила того, чтобы обсудить ее с напарником и выяснить, кто же отгонит машину подальше от гастронома.

— Чего орешь, как оглашенный? — в дверях выросла необъятная фигура продавщицы, выращенной специально для того, чтобы надежно закупоривать черные ходы и выходы перед незваными гостями. — Кто помер?

Издалека послышалось завывание сирены.

— Убийство, — уже шепотом сообразил не в меру догадливый Жорик и ловко протиснул тощее тело в микроскопическую щель между косяком и необъятным бедром. За годы работы маневр был отшлифован до совершенства.

— Какое убийство?! — тоже едва слышно ахнула продавщица.

— Передозировка наркотиков, — уверенно ответил грузчик из-за спины и снова сплюнул. — С наркоманами всегда так, а этот на игле уже давно сидит…

Никем не замеченная тень медленно ползла вверх по виноградным лозам.

***

— Скажи мне как сосед соседу, — начал Василий, нарушив клятву и опрокинув стаканчик амброзии, придавшей мышлению четкость, а окружающему — видимость целесообразности. — А…

— Скажу! — угостившись, Саньковский отнюдь не собирался разыгрывать перед добрым человеком пленного партизана. — Все, что угодно!

— Так вот, скажи мне…

— Скажу! — продолжал настаивать на своем гость.

— Все, что угодно?

— А ты откуда знаешь?!

— Сие не суть важно, — отмахнулся Рында, рискуя быть заподозренным в телепатии. — Ты веришь в привидения?

Семен нахмурился. В голосе хозяина чудился подвох, ведь выпили совсем немного. Поэтому он переспросил:

— В чьи привидения?

— В любые, — раздраженно ответил Василий, сожалея о том, что проболтался. — Я ведь не спрашиваю о леших, домовых и инопланетянах!

— В инопланетян верю! — ошарашил сосед. — О привидениях врать не стану. Честно скажу — не знаю, не видел…

— А инопланетян? Видел, слышал, нюхал?! — в голосе Рынды отчетливо прозвучали истерические нотки. К нему в голову впервые закралась идея, что из них двоих он не самый законченный псих. Не просто так его сосед по ночам кукарекает! Ой, не просто так!

— Хм, видел, — презрительно протянул Семен, наполняя стаканы. — Я, как бы это понятнее тебе растолковать… им был!

У Васьки пропали последние сомнения в своей нормальности. Нужно было срочно избавляться от психа и попытаться во всем разобраться самому. Энергетическое поле — всего лишь энергетическое поле, хотя и с неприятным голосом.

— Хочешь, расскажу? — предложил Саньковский, зацепившись затуманенным взглядом за останки Машины Времени.

— Да ладно, в следующий раз. Давай выпьем!

— И ты! Тоже! — тоскливо заныл Семен, вдруг ощутив на плечах многотонную глыбу никому не нужного знания, которое, вдобавок, обволакивало удушливой пеленой чужого неверия. — И ты не веришь…

Гость явно впадал в состояние депрессии и Рында с ужасом находил все новые и новые подтверждения догадке. Резкая смена настроения от беспричинной веселости до меланхолической прострации, навязчивая идея…

— Верю, — сказал он, вспомнив вычитанный совет не перечить психически неуравновешенным типам, дабы не провоцировать вспышку буйства. Отставив стакан в сторону, хозяин напряженной улыбкой дал понять Саньковскому, что готов внимать любому бреду.

Наивный гость поверил оскалу, благодарно кивнул и начал рассказ издалека — с того момента, когда бабка Груша привязала козла к дереву на полянке, где они отдыхали…

Он говорил, и Василий, частично будучи свидетелем, без труда определил его заболевание как следствие солнечного удара. «Хм, а говорят, что во всем водка виновата», — подумал Рында, но со временем поневоле увлекся «историей болезни» и лишь под конец в его глазах снова проснулось недоверие.

— Не веришь? — споткнулся о его взгляд Семен.

— В говорящего осьминога? — фыркнул Васька. — Ты сообщал об этом SETI[4]? И кто может это подтвердить?

— Ха! — нехорошо вскрикнул Семен, отчего у Рынды побежали по спине мурашки — а не забывай о правилах поведения с психами! — и ткнул пальцем в него. — Ты его знаешь!

— Кого?

— Горелова! Мента, который вчера к тебе заходил! Это же он!

— Сейчас все брошу и пойду его искать! Сходил бы лучше сам, а?

— Не нужно его нигде искать! Он у меня дома к холодильнику привязан!

Услышав такое, не трудно было догадаться, что бедный милиционер не знал правил поведения с буйными. Василий понял, что жизнь психиатров — не сахар, и похолодел. Его глаза примерзли к секире, которая по-прежнему торчала из Машины Времени. Зря он ее вчера оттуда не выдернул! Ох, зря! От каких же мелочей зависит благополучие человека!..

Саньковский отхлебнул вина и уже открыл было рот, чтобы довести до сознания собеседника причину привязанности Горелова к холодильнику, как случилось неожиданное. Воздух прямо перед лицом сгустился в серый пыльный комок и раздался чужой голос:

— ЗДРАВ!

От испуга Семен выронил стакан, и кроваво-красная лужа расползлась у его ног. Вчерашний пистолет у копчика не шел ни в какое сравнение с этим голосом и шаром, который начал медленно вращаться. Он исказил перспективу, заставив лицо соседа разъехаться по окружности выпученными глазами, которые уравновесила уродливая нижняя губа. Васькины волосы превратились в ореол из черной шерсти над по-ослиному вытянувшимися ушами. Все выглядело так, словно Саньковский смотрел на него сквозь каверну в стекле, которого не было и не могло быть.

Такое выдержат редкие нервы.

Семен шарахнулся назад, когда шар начал наваливаться на него, грозя удушить, и непроизвольно махнул руками. Дикий, животный ужас владел им, когда расплылся по бесконечной и совершенной поверхности, становясь немыслимо цельным и одновременно — разрозненными атомами, мечущимися в жуткой пустоте, внутри и снаружи которой был он и… не было его… и никого…

***

Не добившись от водителя «ГАЗ-53» ничего путного и не обнаружив никаких признаков алкогольного опьянения, инспектор Вуйко А.М. пузырился ядовитой пеной. Да и были у него на то причины. При допросе выяснилось, что шофер сам больше всех удивлен как фактом превышения скорости, так и своим присутствием во дворе гастронома по улице Зеленой. Загадочная амнезия напрочь лишила его воспоминаний с той самой минуты, как он вышел из дому утром и за много километров отсюда…

— Но как ты здесь все-таки очутился?! — бесился майор. — Я сам лично, да и сержант не даст соврать, видел тебя за рулем!

— Этого не могло быть…

— Но что-то ты должен помнить! Вот ты вышел из дому и…

— Ничего не помню, — упрямо ответствовал Вовка — Живая Рыба и пугливо озирался по сторонам. Больше всего ему хотелось осенить себя крестным знамением, но никак не делиться с милицией воспоминаниями. Хоть и были они смутными, но от этого не менее жуткими.

— Ты что, эпилептик?

— Да я третий год — ни капли! — обиделся Вовка, начиная жалеть об этом прискорбном факте.

— Тогда иди отсюда, — хмуро буркнул Вуйко А.М. — Машина будет находиться на штрафплощадке до выяснения.

Живая Рыба, расставшись с правами с плохо скрываемой радостью, вздохнул с облегчением, чем окончательно испортил майору настроение. Повернувшись спиной, он ушел, от души надеясь, что весь сегодняшний кошмар подошел к концу.

***

Больше всего на свете Горелову хотелось исчезнуть. Выскользнуть не только из хитросплетения чертовых пут, но и стать практически невидимым эмбрионом, чтобы начать все сначала. Проклиная себя, свое невезение и тех, для кого не существует ничего святого, старший лейтенант одновременно пытался утешиться тем, что в следующий раз он двести раз подумает прежде, чем нарушит инструкции… Прежде, чем решится на что-нибудь вообще, но… В следующее мгновение на него накатывало бешенство и жажда мщения. Он еще даст понять уродам, что значит связать советского милиционера!.. на кухне!.. его же подтяжками!..

Утренней росой слезы жалости к самому себе выступали на красных глазах. Горелов переставал дергаться на табуретке и начинал тихо стонать. Он раскачивался и бился покаянной головушкой о холодный ящик холодильника. Со временем в его душе свила себе гнездо зависть к «Днепру-2М». У кого, как не у этого белого террориста по-настоящему холодная голова, как и завещал Феликс Эдмундович, а вместо сердца — электрический мотор… Кто завещал органам внутренних дел электромотор вспомнить, правда, не удавалось. От этого заложник отчаивался все больше и больше, одновременно начиная испытывать к холодильнику уважение за верность долгу и заветам, смешанное с чем-то, очень похожим на обожание. Говорят, что нечто подобное и называется «Стокгольмским синдромом».

Короче говоря, к тому времени, когда начали стучать в стену, участковый был на том участке, где проходит грань помешательства. Мощные глухие удары вернули ему надежду, но не былой разум. Старлей, вслушиваясь в их четкий, тамтамный ритм, начал улыбаться.

Закрыв глаза, Горелов вспомнил себя маленьким голым дикарем. Высокий костер мечет в твердое ночное небо огненные копья, а вокруг Отца пляшет родное племя и все любят его — сына вождя Гори Ясно. Когда-нибудь он вырастет и будет мудро править своими подданными, а потом женится на Лариске с третьего этажа, в которую тайно влюблен с восьмого класса…

Страшный грохот рушащихся камней штопором выдернул пробку его сознания из бутылки атавистических мечтаний и вернул в кошмарную действительность. Милиционер дернулся в паутине подтяжек и попытался затекшими и скрученными за спиной руками нашарить пистолет. Если верить опытам Павлова, это был условный рефлекс настоящего чекиста на внешний раздражитель. Неизвестно, были ли среди павловских подопытных подружек милицейские овчарки, но пистолета у Горелова не было точно.

Этот обескураживающий факт заставил его окончательно очнуться и узнать последние новости. Они были неутешительными. Он по-прежнему сидел на кухне, табуретка была его эшафотом, холодильник — лечащим врачом, а из гостиной доносились голоса.

— Может, ты и прав. Как говаривал неизвестный тебе Байрон: «Если у тебя нет возможности бороться за свободу у себя в комнате, так борись за нее у своего соседа!» Кажется, я с цитатой немного соврал, но в данном аспекте это не суть важно, — молол чушь, от которой начали вянуть милицейские уши один из голосов.

Это была явно не спасательная команда, посланная ему на помощь. Командира спасателей звали не Байроном, а как-то по-другому. Как именно, Горелов вспомнить не успел, потому что тут заговорил второй.

— Где? — прозвучал вопрос, и внутренности участкового похолодели, словно он хлебнул фреона. Голос, его задавший и когда-то звучавший гораздо добрее, сейчас изменился почти до неузнаваемости.

— Черт его знает! Зря мы упустили того идиота…

— Кого?! — рычание сочилось жаждой крови.

Горелов зажмурился. До его слуха откуда-то снизу долетела игра на пианино. С удивлением он признал «Прощание славянки» и погрузился в пучину меланхолии. Милиционер не догадывался, что эта музыка звучит похоронным набатом не по нему, а по Советской власти, с которой прощалась соседка Саньковского — Матвеевна.

— Мм… Значит, ты говоришь, — снова заговорили в комнате, — что он — это то, что было тобой… Или он — это ты, каким хотел бы стать?.. Да, крепка амброзия!

— Где?!

— Да на твоих же глазах вылетел в окно! Правильно, ты не видел, потому что тебе стало нехорошо. Я только одного не понимаю, разве это повод, чтобы рубить стены? Особенно, если в кармане ключ…

— Рубить стены?

— Он еще удивляется! Я только предложил посмотреть на связанного, а ты тут же за секиру и давай ею махать!

— Где?!!

— Ты же сам про холодильник говорил.

— Холодильник?

— Да. Это такой белый ящик!

В комнате загремело, и незнакомый Горелову голос взвыл от боли:

— Поосторожнее, пальцы отдавишь!

— Здесь нет!!! — и шаги начали приближаться к кухне.

Смертный час простого советского милиционера пробил. Отбросив прочь все сомнения в этом, тот в меру возможностей принял стойку «смирно» и вытаращил глаза. Тут же загрохотала в прихожей сорванная с петель дверь в гостиную, и перед его бессмысленным взором возник припорошенный красноватой пылью однокашник. В руках он держал громадный топор.

— Нашел! — проревел палач голодным каннибалом.

Посторонившись, он дал Горелову возможность лицезреть сообщника. Разумом старлей понимал, что вряд ли будет возможность сообщить приметы обоих куда следует, но все же сфокусировал зрачки на бандитских рожах.

«Блондин, рост средний — сантиметров 175–176, лицо овальное, нос с горбинкой, искривлен на градусов 5–6 относительно оси влево, глаза голубые, красивые, блестящие… Уже пьяный, наверное! Проклятый Саньковский! И в школе у меня все неприятности были из-за него! И Лариска…».

Тут профессиональные мысли были оборваны:

— Вонючий!

Рында тоже втянул ноздрями воздух и резюмировал:

— Не стоило из-за такой вонючки стены ломать…

— Вонючий. Живой. Что теперь, мой господин?

Ваську так назвали впервые в жизни. Это навело его на мысль, что Семен о своих перемещениях не врал. Только инопланетянин может обратиться к соседу «господин». Надувшись, как индюк, он изрек вердикт:

— Развяжи и пусть катится ко всем чертям!

Горелов не поверил ушам. Эти убийцы собираются его отпустить! Его, единственного свидетеля их грязных делишек?! Сумасшедшие!

Пока его освобождали от пут, он ошарашено моргал, поглядывая на выщербленное лезвие топора. Когда помогли встать, его осенила догадка. Эти якобы милосердные ублюдки наверняка уготовили ему нечто похуже смерти или просто не хотят прикончить его здесь! Мертвый индеец — хороший свидетель! Здесь! Обои берегут, сволочи, ведь кровь плохо смывается. Коварные злодеи… но за него отомстят!

— Я не сделаю ни шагу вперед! — почти твердо заявил Горелов, собрав воедино всю оставшуюся наглость, когда ему представилась возможность говорить внятно.

— Катись отсюда! — цыкнул Васька, открыв холодильник и вынимая оттуда бутыль с недопитым вином. Облизнувшись, он добавил. — Брысь, кому говорят, ведь тут и на двоих пить нечего.

— Сквозь бури светило нам солнце свободы и Ленин великий нам путь!.. — дурным голосом затянул старлей.

— Да уберешь ты отсюда этого ужаленного осла или нет?! — завопил Рында подобно помещику. — Я бы лучше «Боже, царя храни!» послушал.

Милиционер даже не успел признаться, что не знает слов антисоветской песни, как оказался на лестничной площадке без подтяжек и с чужим правым ботинком в руке. Дверь за ним с грохотом захлопнулась. В подъезде пахло сыростью, кошачьей мочой и отвалившейся штукатуркой. Во рту был привкус кухни.

«Кажется, я и в самом деле остался живым и свободным свидетелем… Нет, мстителем! Пистолет!!! Скорее домой за отцовским охотничьим ружьем!».

Сжимая непотребный ботинок, Горелов вышел на улицу. От яркого света заломило в глазах, и он зажмурился. Когда ему снова удалось их открыть, груженная авоськами Мария была уже в пяти шагах от него. Она неслась вперед разъяренным паровозом, на ходу информируя жертву о том, что сделает с ним и мужем в ближайшие три минуты.

«Подлые убийцы! Лучше бы они меня под танк бросили…» — пережив все, что может пережить человек, оказавшийся перед раненым медведем с поломанным ружьем в руках, старлей швырнул в женщину ботинком и бросился наутек.

— Держи гада! — заорала Саньковская, хватаясь за нос.

Горелов мысленно показал ей язык. Сейчас он завернет за машину, выйдет на финишную прямую, а там уж поминай как звали… но вернется! Обязательно вернется!!!

***

Вместо того чтобы свирепствовать на трассе, Вуйко А.М., корча мрачные рожи, бродил вокруг злополучного автомобиля «ГАЗ-53» по одной ему известной траектории. Делал он это очень упрямо и монотонно. Сержант за рулем «Волги», наблюдая за ним, погрузился в сон. С одной стороны он, как водитель, сочувствовал незадачливому колхознику, а с другой — не обладал мертвой хваткой начальника.

— Черт побери! — бормотал майор сержантскую колыбельную песенку и время от времени постукивал ногой то по одному колесу, то по другому. Если машиной владели экстрасенсы-злоумышленники, лишившие водителя памяти, то они все равно должны были оставить какие-нибудь следы, и он обязан их обнаружить. Руководствуясь этими честолюбивыми побуждениями, Вуйко в пятнадцатый раз заглянул в кабину и поднял резиновый коврик. Там по-прежнему не валялись улики. — Ч-черт побери!

И тут совершенно внезапно ленивую тишину двора навылет пронзил вопль:

— Держи гада!

Вздрогнув от неожиданности, майор отвернулся от кабины и увидел две вещи: нечто темно-серое, карабкающееся по винограду на балкон третьего этажа и бегущего человека. В строгом соответствии с увиденным, мысли разделились на потоки, оживив иссушенные загадкой извилины:

1. — Кот, наверное. Сожрет сегодня чью-то сметану, майором буду! Ловко лезет, бестия. Я бы тоже в такую жару холодной сметанкой не побрезговал…

2. — Виноград-то какой! Винца бы домашнего кружечку!.. А лучше — две! Глядишь, в голове бы посветлело…

3. — Ба, знакомые все морды! Разболтанный разгильдяй! И снова позорит внешним видом наши доблестные ряды! Ко мне!!! Стоять на месте!!! Может, приказать вслух?..

Действующих русел, слава Богу, было не очень много, и победила привычная тяга к порядку. Вуйко А.М. храбро шагнул навстречу бегущему и рявкнул:

— Стой! Раз-два!

Горелов послушно остановился. Сержант поднял заспанное лицо и ехидно улыбнулся в том смысле, что «попался, голубчик, а старик не в духе, ох, не в духе!».

— Вы что себе позволяете? В каком виде вы позволяете себе разгуливать по улицам, а? А?!!!

Бегун открыл рот, чтобы попытаться высветить криминогенную обстановку, из которой сбежал, но вовремя сообразил, что еще несколько секунд промедления и проклятая фурия оставит его без гениталий, как и обещала. Он уже знал, что слово у нее не расходится с делом. Только поэтому лейтенант виновато вздохнул, словно заранее извиняясь, и позволил своему кулаку войти в непосредственный контакт с челюстью надоедливого и принципиального майора. В глазах наблюдательного сержанта возникло выражение, словно это ему врезали по лошадиной морде, а Вуйко А.М. тихо шмякнулся на асфальт и молча сомкнул вежды.

Как в сказке, не оглядываясь, Горелов рванул вперед.

***

Седой воин с умилением смотрел на своего бога. Да и как иначе, ведь тот дал ему новое тело — молодое и здоровое, был добрым и любил выпить, как и положено хорошим богам. Как славно, что вшивые соплеменники не забыли снабдить его добрым старым вином…

— Ты можешь толком объяснить происшедшее? — спросил Рында, скривившись от глотка кислого вина.

— Не знаю, мой господин, — преданно улыбаясь, ответил вождь.

— Ты — не Семен. Или все-таки Семен?

— Семен, Семен, — радостно осклабился тот. — Господин щедрый. Дал мне тело, дал мне имя. Господин добрый — спас вонючего бога! Когда я буду сражаться с дьяволом?

— С каким дьяволом? — с каждой минутой Васька все больше запутывался в сетях первобытной логики.

— Которого ждем. Он связал вонючего бога. Ты освободил его. Когда придет дьявол, я буду драться с ним!

— Так, так, так. Подожди, дай мне разобраться, — Рында закурил и задумался. Это уже была не первая попытка понять происходящее, и он начал строить логическую цепочку. — Вчера — Машина Времени — кувшин…

— Я умирал, — сообщил вождь. — Медведя голыми руками…

— Заткнись! Бургундское — секира…

— Моя секира.

— Твоя? Но она же древняя, а из этого следует, что ты не можешь знать мой язык!

— Не знаю, мой господин. Меня научила птица, которая принесла сюда. Она лежит там, убитая секирой. Ты не любишь птиц?

— У тебя не язык, а помело. Ты можешь помолчать?

— Могу. Мы ждем дьявола в тишине, да?

— Молчать!!! — Васька устало провел рукой по лицу. — Значит, так. Машина Времени, она же птица, потому что падала сверху из-за разницы уровней — все-таки стартовала с третьего этажа, принесла тебя черт знает откуда… Даже не тебя, а нечто нематериальное, — он отхлебнул вина и со зверской гримасой продолжил: — Этот придурок что-то плел об электронной природе сознания… Тогда выходит, что твой испущенный дух, оказавшись в мощном электромагнитном поле в тот момент, когда кто-то из твоих благодарных соплеменников поставил на Машину кувшин, был перенесен сюда и приобрел… Хм, скажем так, способности к самообучению. Тогда все сходится. Ты — это то энергетическое поле, которое так напугало меня. И Семена. Ну да, он же сказал, что только испуг помогал пришельцу переселяться. Ха! Теперь ты — здоровый дух в здоровом теле, а он — своя собственная душа! Лихо заверчено! Его нужно срочно найти!

— Кого? — воину не пристало прислушиваться к мыслям богов, о чем ему уже неоднократно давали сегодня понять. Его дело выполнять приказы, а не то отберут тело. Он схватил секиру и замер в полной боевой готовности. — Приказывай!

— Поле… Духа… Тьфу, бред какой! Все-таки Семен был нормальным. Даже более нормальным, чем я сейчас. Вот и не верь после этого людям! — Рында снова хлебнул вина. — Ту тень, которой ты был, пока не воплотился… О, черт! — он взвыл от отчаяния, глядя на тупую готовность, написанную на лице, которое недавно принадлежало соседу. Даже думать об этом не хотелось, но нужно было что-то делать. Вот когда бы пригодился знакомый мистик, хотя они все и теоретики. — Сядь, чего ты вскочил?

Однако вождь продолжал стоять и Василий заметил, что сейчас тот смотрит куда-то поверх его головы.

— Эй, ты там привидение увидел или что? — горько пошутил он, не веря, что оно само может появиться здесь так вовремя, хотя с улицы и долетали невнятные вопли.

— Дьявол идет, — вполголоса проинформировал его воин.

— Какой дьявол? Ты с ума со… — Рында осекся, когда встретился взглядом с огромным и единственным глазом жуткого существа, заползающего в форточку.

— Шемен, Шемен… — зашипел дьявол. — Извини, что напугал твоего друга, но не могу ждать. Нужна помощь.

— Свят, свят, свят. Так он и про осьминога не наврал!

— Я убью его, господин! — завопил вождь, повергая Тохиониуса в шок.

— Неужели ты меня забыл, Шемен?! — пришелец сжался в комок и попытался удрать обратно в форточку.

— Подожди! — завопил Васька.

Тохиониус без сил распластался на столе.

— Еда? Снять с неё кожу? — подобострастно спросил вождь, с ужимками профессионального официанта любовно поглаживая широкое лезвие секиры.

— Не надо. Супа из него все равно не получится, — Рынде есть земных осьминогов не доводилось, но он был уверен, что по вкусу те должны напоминать сваренную галошу. Следуя этой логике, не стоило обольщаться, что инопланетяне вкуснее. Хотя, не укусишь — не узнаешь, а на вкус и цвет, как известно, товарища нет. Вот австралийские аборигены, например, пауков едят.

— Не дьявол? Не еда?

— Что с тобой, Шемен?

— Это не Семен, — отвлекся Васька от горестных размышлений относительно продовольственной программы коренных жителей далекой теплой страны и не без ехидства добавил, — по твоей, кстати, милости.

Осьминог так по-человечески недоумевающе посмотрел на него, что землянину до мозга костей стало стыдно. Еще в нем проснулась жалость к пришельцу, похожему сейчас с большой, конечно, натяжкой на беспомощного котенка.

— Шемен…

— В такого бога мы не верили, — уточнил на всякий случай проголодавшийся вождь.

— Заткнись! — посоветовал Рында, а затем вытащил из холодильника консервированных килек. — На, рубай! Тоже дары моря, — и обратился к осьминогу, потому как спиртное серьезно снизило барьер восприятия ненормальной реальности, как среды обитания. — Так чего ты от моего соседа хотел?

— Воды. Емкость с водой. У меня будет ребенок… Нужно много воды…

Василий свистнул и едва не расхохотался, но вовремя вспомнил о серьезности обстоятельств. Роды, кажется, только у кошек — дело простое и незатейливое.

— Надеюсь, ты сам себе акушер, — пробормотал он.

В этот момент вождь, по простоте древней души воспринявший совет буквально, рубанул секирой по консервной банке, и всех окатила волна томатного соуса.

— О! Мой бог!

— Ничего. Сейчас я отнесу нашего гостя к себе, а ты пока останься. Попей, поешь и почувствуй себя, как дома. Теперь ты здесь хозяин.

— Господин подарил мне хижину! — обрадовался экс-покойник и тут же хитро прищурился. — А дьявол?

— Никого не убивай, я скоро вернусь, — с этими словами Рында сгреб тяжелого осьминога в охапку и удалился сквозь пролом, слегка напоминающий Триумфальную арку. На ощупь кожа инопланетянина была горячей и сухой, как нос больной собаки.

Проводив их взглядом, вождь принялся дегустировать пищу богов. После первой же проглоченной рыбки он еще раз с удовлетворением отметил, что у праведной жизни есть свои преимущества. После второй удивился тому обстоятельству, что еще не встретил ни одного соплеменника. Неужели только ему повезло прожить жизнь так, что теперь не придется больно мучиться за цельно истраченные годы?..

Размышления первобытного философа были прерваны не самым приятным образом, а именно пронзительным воплем. Он вытер скользкие руки о штаны, вскочил и схватил секиру. Неслышными шагами, которые не раз позволяли вплотную подобраться к дичи, вождь пошел на звук. У него не было сомнений в том, кто его издает.

— Семен! — рык Марии, разозленной неудачной погоней, был поистине ужасен. — Если ты живой, то сейчас об этом пожалеешь!!! Что за бардак? Дверь! О, Боже, стена!

Вождь внезапно вынырнул перед ней из-за угла, сжимая над головой огромный топор. Саньковская выронила авоськи. Из-под локтя вывалился подобранный на улице ботинок и начал валяться под ногами.

— Сеня, ты что? Я же просто просила тебя его не выпускать. Посмотри, что он со мной сделал, — её голос утих децибел на пятнадцать, и она вывернула голову, демонстрируя припухлость левой ноздри.

Еще так недавно любящий её муж продолжал надвигаться.

— Ты что, Сенечка?! — взвизгнула Мария так, что у самой заложило уши. — Брось топор, идиот!!!

Секира просвистела над её головой и вонзилась в стену, обрушив вешалку.

— Псих!!! Что я тебе сделала?!!

Тот с каменным лицом выдернул оружие из стены. Изрядный кусок штукатурки рухнул на пол, подняв тучу белой пыли. Плавным движением занеся секиру для следующего удара, вождь двинулся вперед. Только сейчас Марии удалось разглядеть подозрительные пятна на одежде и лице мужа. Женские нервы дрогнули, и она испугалась по-настоящему, всё и сразу сообразив.

«Он же милиционера убил! — ужаснулась Саньковская, опрометью ретируясь из родной квартиры. — И съел!!!».

По всему выходило, что во дворе она столкнулась с привидением, которое исключительно благодаря своему нематериальному статусу и смогло уйти от преследования. Если в этом умозаключении и была логика, то несколько потусторонняя, что для Марии, верящей даже в гороскопы, было довольно простительно.

Вождь опустил оружие и самодовольно улыбнулся. Дьявол оказался труслив, как женщина.

***

Когда военная автоколонна миновала городок, от нее отделился грязно-зеленый «ГАЗ-66» и запылил по грунтовой дороге в направлении колхоза «Светлый Луч». В кабине сидел толстый и потный прапорщик Пуголовец по кличке «Помидор» и водитель — рядовой первого года службы Смыга. В кунге, над которым торчали пучки антенн и другие аксессуары запакованной туда аппаратуры, подпрыгивал на ухабах и отчаянно матерился дембель — сержант Колесо, но до него никому не было дела.

От раскаленного мотора в кабине воняло подгоревшим маслом. Помидор, недавно контуженный учебной гранатой, тупо смотрел на топографическую карту. Та прыгала в руках, и ему никак не удавалось совместить красный крестик пункта назначения с окружающей местностью.

— Какой идиот сказал, что карты правду говорят? — риторически бормотал он, время от времени смахивая с носа мутные капли пота.

Смыга потел молча. Это были первые учения в его жизни. Граната, угодившая в голову непосредственного командира, тоже была первой, которую держал в руках. В недалеком будущем ему светила гауптвахта, и он завидовал тем верующим, которым убеждения не позволяют брать оружие в руки.

Вдалеке блеснуло на солнце озеро. На карте оно значилось как «оз. Кучерявое». Почему, к примеру, не «Лысое» или «Плешивое» продукт аэрофотосъемки не объяснял. Времени же гадать у Помидора не было.

— Во! — гаркнул он, заглушая рев двигателя, и определил водителю новое направление.

Рядовой послушно вывернул руль, и машина лихо запрыгала по пересеченной местности. В результате маневра затылок Колеса украсился еще одной шишкой, а внутренности кунга огласила еще одна нецензурная тирада.

Проехав не более трех километров, «ГАЗ-66» остановился в тени небольшой рощицы на берегу, и в кабине наступила благословенная тишина. Тут же заскрипела дверца кунга, и оттуда вывалился красный и злой, как черт, дембель.

— Салага! За такую езду надо руки выдергивать!

Смыга молча пожал плечами, а прапорщик удовлетворенно протянул:

— Да ладно тебе, Колесо. Не шуми, а подготовь аппаратуру к работе.

— К работе? — возмутился тот. — От работы кони дохнут, особенно некормленые!

— Что ты все о жратве да о жратве! Подготовь аппаратуру, а потом уж набивай утробу…

— Работа — не волк…

— Я сказал — всё!

Сержант ругнулся вполголоса, а потом заорал, срывая зло на салаге:

— Ты чего расселся, стажер, мать твою! Думаешь, я один буду с этим металлоломом возиться, да?!

***

Семен Саньковский парил в безоблачном поднебесье. Ему не потребовалось много времени, чтобы сообразить — желание исполнилось. Теоретическая подоплека происшедшего интересовала счастливчика меньше всего. Мечта сбылась — и баста! — он растворился в небесной синеве.

Новое жизнеобразование, если можно так назвать переплетение силовых полей, составляющих энергетическую оболочку, зародившуюся в результате столкновения астрального тела вождя и электромагнитного поля Машины Времени, было послушно каждой мысли Семена. Стоило ему наметить место, где хотел бы быть, как тут же воздух начинал свистеть в том, что заменяло органы слуха, и он оказывался там, подобно Ангелу Непредвиденного. Пролетая над линиями электропередач, Саньковский чувствовал себя намного лучше, чем во время поглощения кулинарных шедевров жены.

Вот и сейчас, зависнув в тридцати метрах над поверхностью Земли, Семен улыбался. Ему было немного щекотно, когда время от времени сквозь него пролетали голуби и вороны, и он похихикивал. Кроме птиц, его радовала раскинувшаяся панорама — еще никогда и никому из людей не доводилось охватывать одним взглядом пространство в 360 градусов вокруг себя. Вот опостылевший город, а вот то самое озерцо и речушка, на берегах которой впервые повстречался с Тохиониусом. Только благодаря осьминогу со звезд он обрел потрясающую способность перевоплощаться…

Саньковского одолела ностальгия по ушедшим временам. Незаметно для себя он подумал о том, как было бы здорово…

Подумано — сделано.

На берегу озера бродили военные. На взгляд Семена, делать им было там совершенно нечего и они лишь портили пейзаж своим присутствием. Он приблизился и повис в тени коренастого дуба метрах в пяти от их машины.

— Что за чертовщина? — донесся до него сердитый и растерянный голос. — Салага!

— А?

— Бе! Ты заземление установил?

— Так точно!

— Ни хрена не понимаю! Где Помидор?

— Не могу знать.

— А что ты можешь? Зови его сюда!

Салага заорал прапорщика, и Семен увидел, как к машине подошел, лениво похлестывая себя по голенищу прутиком, толстый военный лет сорока. Кличка была ему к лицу. Саньковский переместился в пространстве так, чтобы были видны внутренности кунга. Оттуда снова послышалась ругань.

— В чем дело? — в голосе командира скуки было гораздо больше, чем воды в озере.

— А я откуда знаю? — нагло ответил сержант. В его желудке злобно заурчало.

— Опять жрать хочешь?

— Не мешало бы, конечно. И почему опять? Скажем прямо — давно пора!

— И ты поэтому меня звал?

Семен электромагнитно хмыкнул. Конечно, по своей природе все прапорщики недоверчивы, но этот мог бы дать фору самому Фоме Неверующему.

— Нет, конечно.

— Так какого черта?!

— Сам посмотри.

Помидор забрался внутрь кунга.

— О! О! Что за чертовщина? — язык военных небогат, но на удивление конкретен. — Неужели началось?

— Угу, — не стал спорить сержант. Чувствовалось по тону, что он все равно понятия не имеет о том, что должно было начаться. Еще было понятно, что и знать об этом дембель не желает.

— Или, быть может, помехи?..

— Хм…

— Заземление?

— Ага.

— Радиационный фон повышен, заметил?

— Угу.

— Хрен в дугу! Откуда это безобразие?

— Знал бы — не звал бы…

Саньковский, догадываясь, что это именно он является «чертовщиной», получал немалое удовольствие от наблюдения за суматохой военных.

— Та-ак, — протянул Помидор, выбросил прутик и принялся щелкать тумблерчиками, самозабвенно нажимать кнопочки и вертеть верньерчики. Его блекло-синие глаза удивленно следили за показаниями приборчиков, которые менялись по непонятной ему системе. Несмотря на все эксперименты, помехи на экране осциллографа упрямо не исчезали.

Тихо гудел преобразователь, свистели цикады. Прапорщик вытер лоб грязной портянкой.

— Ни хрена не понимаю, — подсказал сержант самым проникновенным голосом, на который был способен.

— Ни хрена не понимаю, — послушно согласился Помидор.

— Идем, пожуем, — продолжал гипнотизировать его дембель.

— Идем…

Саньковский с отвращением смотрел, как они вскрыли банки с сухим пайком и принялись дружно чавкать. В памяти всколыхнулись воспоминания о том, как сам служил. Он от души пожалел, что сейчас не в состоянии плюнуть им в банки и удалился восвояси. Что это за место, Саньковский еще не знал, но оно должно было быть наверняка лучше этого. Там лица людей светятся добротой, а не той печатью, которая лежит на жующих мордах.

Никто из бойцов не заметил, что помехи исчезли. Погруженный в транс Помидор послушно жевал тушенку. Колесо не мог надивиться своему только что обнаруженному таланту убеждать ближних. И лишь Смыге кусок переставал лезть в горло при мысли о том, что впереди полтора года учений, помех и прапорщиков.

***

— Только рыбок не ешь!

Воды в столитровом аквариуме было вполне достаточно, и Василий бережно опустил туда беременного брата по разуму. Он совсем не удивился, когда тот протянул ему бутылку портвейна.

«Какое благородство», — умилился Рында, принимая дар из щупальцев, и гостеприимно поинтересовался:

— Тебе налить?

Тохиониус отрицательно покачал головой и затих в нежной прохладе. Осмелевшие рыбки разноцветными снежинками вились перед его глазом.

Взвесив бутылку, Васька пришел к выводу, что его присутствие здесь излишне, и удалился сквозь стену, бросив напоследок:

— Если будет нужно чего — свистнешь!..

***

Хлопнув дверью, Мария оказалась среди грязно-белых стен подъезда. Испуганная, а поэтому еще более разъяренная. Ее всю трясло. Тело прямо корчила жажда рвать и грызть все, что попадется на глаза, за исключением свихнувшегося мужа. Скрипнув резцами, когда в памяти некстати всплыл анекдот о «позе бобра», она с трудом справилась с желанием впиться в перила. Приведя себя в относительный порядок и дав дыханию выровняться, Саньковская степенно сошла по лестнице и вышла во двор.

— Девушка, вы не могли бы… — услышала она жалобный голос и оглянулась.

Около машины-цистерны «ЖИВАЯ РЫБА» на коленях, как у алтаря под открытым небом, стоял милиционер. Молодой, но от этого не менее противный, он усиленно обмахивал грязной фуражкой лежащее тело.

— Чего надо? — рыкнула Мария, аки львица, оставшаяся после охоты на носорога с носом.

— Вот… Не могли бы вы… Лежит, сотрясение, удар, солнечный — тьфу! — нешуточный! Не дай Бог! — растерявшись, сержант залепетал полную околесицу.

От его беспомощности ей малость полегчало, и Саньковская подошла поближе.

— Так чего тебе надо?

— Не мне, а ему, — извиняясь и извиваясь мышцами лица, пробормотал сержант. — Водицы бы майору, а?

— Кому-кому?! А ну, перестань мельтешить шапкой!

Мария наклонилась, пристально всматриваясь в обрюзглое лицо.

— Шиш ему! — ее губы змеились брезгливой улыбкой. — Как ни встречу, так вечно мой муж с ума сходит!

Милиционер был сражен такой логикой, но не сдался и снова воззвал доверчиво к милосердию. Он просто был не приспособлен сам оказывать услуги медбрата.

— Ни за что! Вечно твой майор где-то валяется, а я ему помогай! Хватит! Полежит немного и сам очухается, свинья жирная!

— Да как ты смеешь! — Вуйко А.М. открыл очи и отверз уста.

— А я что говорила! — с этими словами Саньковская оставила сержанта оправдываться перед майором, почему тот ее не арестовал.

— Демократия, гласность… — лепетал он и беспомощно разводил руками.

— Мать!.. Демократию!.. Ссылку!.. Олени!.. Шушенское!.. Намордники!..

Мария завернула за угол и сокрушенно пробормотала:

— Мне бы ваши проблемы!..

В глазах предательски защипало.

***

Едва Рында оказался на половине соседа, как по ушам ударила звуковая волна близкого взрыва небольшой бомбы. Сквозь вуаль пыли он разглядел дикаря, перепачканного соусом.

— Надеюсь, что закуску ты сожрал не всю, а? Кстати, что за шум?

— Дьявол!

— Окстись, что тебе повсюду черти мерещатся! Неужели недаром говорят, что тупее неандертальца обезьяны нет?

— Дьявол в обличье женщины. Я ее прогнал. Не убил, как ты просил, мой господин.

— О-о, — озадаченно протянул Василий. Он мигом сообразил, чем это грозит настоящему Семену в случае, если тот сможет вернуться к привычному образу жизни. Хотя, похоже, тот не очень-то спешит это делать. — Лучше бы убил…

— Я догоню! — вождь звучно шарахнул себя по груди рукой и с готовностью взял секиру в положение «на караул!».

— Поздно, гвардии динозавр. Придется пить портвейн. Даром звезд грех пренебрегать, пусть даже и из-за жены твоего тела.

«Богу виднее», — здраво рассудил вождь и протянул руку к наполненному стакану.

— Хочу поздравить тебя! — провозгласил тост Рында. — Ты — первый, кому удалось испугать жену Семена!

— Тебя обманули, о мой господин! — едва пригубив напиток, тут же вскричал старый воин, в прошлой жизни напугавший немало жен и мужей. — Это отрава!

— Не обращай внимания, — устало буркнул Васька и понес совсем уж непонятное для ушей доисторического собутыльника. — Издержки серийного производства. Сухой закон. Нам, богам, все равно — лишь бы с ног косило…

Уставшие боги — тоже боги. Вождь бережно взял своего на руки и отнес сквозь пролом обратно, где и уложил на диковинное ложе. Затем вернулся и улегся у белого гудящего ящика, положив под голову секиру. По его скудному разумению, следующий дьявол должен был появиться оттуда.

***

Не ведая о печальной участи как жены, так и майора Вуйко А.М., Семен плыл по воле ветров и мыслил о вечном. В частности также и о том, что может заменить такому причудливому созданию, как он, эффект опьянения. До сих пор, правда, и так все было прекрасно, но как быть, если вдруг захочется выпить? Ведь скука и тоска — необходимое и достаточное условие существование разумного индивидуума! Молния вместо бутылки пива?.. Вариант рисковый, к тому же попахивающий садомазохизмом, а то и самоубийством. Висение в трансформаторной будке? Или вращение в турбине ближайшей электростанции?

А если?..

Саньковский похолодел всем тем, чем был.

А если ему захочется женщину?!

От неожиданной этой мысли он застыл в воздухе и начал медленно терять высоту обманутым воздушным шариком. Именно обманутым, потому что понятие «надутый» трансформировалось в свой синоним.

Что же такое получается? Ни выпить путем, ни… А тот гад будет наслаждаться медовым месяцем с Машкой?!!

Как и многих других, Семена мысли о вечном ни к чему хорошему не привели. Мечты — мечтателям, а комфорт и жён тем, кто это любит, кому это положено и принадлежит по праву.

Он подумал и…

***

Вождь сладко спал в теле Семена. Ему снилось родное племя, закат над бескрайней степью и темная, манящая полоска леса там, где за холмами утром поднимается Солнце. Был во сне и дым костра, и сочное полусырое мясо, и внуки, и запах шкур зверей, которых убил… Там была свобода.

Он открыл глаза и подумал, что если бог выдал новое сильное тело, то почему бы ему не отправить его обратно, к своим. Разве он не заслужил этого, изгнав дьявола?

Вскочив на ноги, воин схватил оружие и побежал в пещеру Всемогущего. Там, в здоровенном прозрачном кувшине плескалось уже два одноглазых чудища. Как и подобает бесстрашному бойцу, охотник победил страх и подергал плечо господина.

— Чего тебе? — сонно поинтересовался тот.

— Проснись, боже мой.

Васька пробормотал нечто неразборчивое.

— Заткнись, плешивый, — подсказал хозяину Гиллан.

— Я хочу домой, — сказал вождь, бросив искоса взгляд на еще одного странного божка птичьего племени.

— Чего-чего? — Рында удивленно открыл глаза.

Тот быстро изложил ему простые соображения, жестикулируя секирой в непосредственной близости от головы бога.

— Ностальгия, значит, — фыркнул Васька. — А стену кто ремонтировать будет?

— Шемен, — вклинился в разговор Тохиониус и поднял щупальце, привлекая к себе внимание.

— Ага, Семен отремонтирует, — не без сарказма пробормотал сосед Саньковского. — Только пришельцу может взбрести такое в голову…

— О чем речь? — теперь из аквариума торчало уже двое щупальцев.

Рында в двух словах попытался растолковать осьминогу всю кутерьму с развороченной Машиной Времени, амброзией, переселением душ и бредовой в этом контексте просьбой Лжесемена.

Горячая его речь была прервана внезапно вздыбившейся шторой.

— О! А вот и он сам! Легок дух на помине!

Все обернулись на материю, принявшую форму шара. Зависнув на мгновение над аквариумом, штора ринулась на вождя. Первобытная реакция была отменной. Секира наотмашь рубанула очередного дьявола. Лезвие, не встретив сопротивления, брызнуло искрами, а в воздухе завоняло паленой шерстью. Воин пошатнулся, пытаясь сохранить равновесие, но не удержался и вошел в контакт. Его глаза расширились от инстинктивного ужаса, и он рухнул, как подкошенный.

— Ну вот, — огорченно покачал головой Василий, — кто теперь мне зашьет шторы?

— Я помогу, — щелкнул клювом пришелец.

— А иголку ты держать умеешь? То-то! Лучше испить сообрази.

— Испить?

— Нету, значит, — Рында вздохнул, вспомнив, что и амброзия закончилась еще утром. — Нет, ничто не вечно в этом мире, даже чудеса…

Он поискал глазами бессмертную душу пришельца из прошлого, но и той, как обычно, не было видно. Сосед, если, конечно, все вернулось на круги своя, валялся, разбросав оружие и конечности. Послать в магазин было некого.

***

Мария бесцельно бродила улицами родного города. Перед глазами стоял топор и безумные глаза мужа. Надежда, что со временем все образуется, которая до сегодняшнего дня тлела в ее груди, таяла под этим взглядом. Напор фактов был неумолим. Семен съехал с катушек и, надо думать, это надолго. Счастье, что он не погнался за ней, хотя, конечно, утешительного для сохранения семьи в этом мало. Если так пойдет и дальше, то рано или поздно супруг ее прикончит и зажарит.

Она поежилась, вспомнив, что мечтала приучить его к сыроедению.

Хочется ей того или нет, но необходимость сдачи Семена на руки кудесникам в белых халатах со смирительными рубашками созрела. Пусть он демонстрирует свои причуды в более подходящем для этого доме…

Саньковская с тяжелым вздохом опустилась на подвернувшуюся скамейку.

— Надо звонить, надо звонить… — забормотала она как заклинание и вдруг почувствовала чужую руку на плече.

Ее нервная система дала сбой. Завизжав, Мария вскочила, вытянув перед собой скрюченные пальцы, готовые вцепиться в глаза кого бы то ни было.

Ошарашено осклабившись, перед ней стоял Димка Самохин.

— Привет, — выдавил он из себя.

Мария с трудом расслабила окаменевшие мускулы.

— Что случилось? Почему ты здесь… такая, — Димка не нашел подходящего слова и таращил большие глаза.

— Две копейки.

— Потеряла? — что-то в глазах жены друга не нравилось Самохину все больше и больше. Отступив на шаг, он попытался ее утешить. — Don't worry…

— Дай две копейки!

— Зачем?

— Позвонить, — почти простонала Саньковская.

— Куда?

— Понимаешь…

Постепенно, слово за слово, но Димке удалось вытянуть из нее всю историю об утреннем Семене-маньяке и каннибале.

— Милиционера? Убил и съел? — растерянно поинтересовался он.

Мария кивнула.

— Может быть, мне попробовать с ним поговорить? Я же все-таки не милиционер… а Семен уже как бы сыт.

Женщина посмотрела на Самохина, словно тот уже стоял над Ниагарой, а на его шее болтался кирпич от пирамиды Хеопса.

— Ты это серьезно? Вдруг он решит тебя засолить?

— Don't worry! Be happy! Дай мне шанс!

— По-моему, он тебе не нужен. Уже.

— Он — мой друг!

— Да?! А мне что прикажешь делать?

— Ну, не знаю… Можно пойти ко мне. Посидишь там, пока…

— Нет, я пойду к матери.

— Какой?

— Своей! — рявкнула Мария, вспомнив, что Димка частенько выпивал с ее мужем. — Позвонишь мне туда, — она продиктовала телефон и добавила без задней мысли. — Если сможешь!..

***

Сквозь дыру в стене послышался звонок. Василий затушил сигарету, от которой во рту стало еще противнее, и пнул ногой соседа. Тот перевернулся на спину, но признаков возвращения в сознание не подал. Подхватив его под руки, он потащил Семена домой. В том, что это был Саньковский, сомневаться не приходилось, так как дух вождя уже оклемался и нянчился с новорожденным, натянув на себя штору для видимости. Переход в прежнее качество охотник воспринял как наказание за дерзкую просьбу и теперь зарабатывал баллы у рыбьего бога. В его положении выбирать не приходилось.

Звонок заливался всеми трелями ада.

Уложив бесчувственное бревно тела на диван, Рында на цыпочках, опасаясь, что именно ему придется отвечать за дела не в меру шумного духа, направился в прихожую. Под ногами предательски загрохотала выбитая дверь в гостиную.

Трели умолкли. Теперь терять было нечего, и Василий рывком открыл дверь. На пороге стояли два знакомых лица.

— Вам чего?

— Семена, — сказал Димка. — Или его уже забрали?

— Куда? — удивился Рында.

— Туда, — Самохин идиотски подмигнул и ткнул пальцем за плечо.

— Нет. Милиции здесь, слава Богу, еще не было, — буркнул Васька и сам удивился этому факту.

— А можно на Семена глянуть? — влез в разговор Длинный.

— Ты, ей-богу, как будто в зоопарк пришел!

— Да нет, почему же…

— А он все еще с топором? — перебил друга Димка.

«Началось, — подумал с тоской Рында. — Все-таки было бы лучше и спокойнее, если бы Машка отсюда не вышла… А что будет, когда сюда со своей сворой заявится этот больной старлей!..».

— Какой топор? О чем вы?! Спит себе мужик, отдыхает и видеть никого не хочет!

— Идем отсюда, Димка, — дернул приятеля за рукав Длинный. — Померещилось истеричке, а мы, как последние дураки…

— А в чем дело, мужики? — решил проявить вполне позволительное в данных обстоятельствах любопытство Василий. — И при чем здесь топор?

— Мария сказала, что Семен рехнулся и на нее с топором бросался…

— Да ну? — постарался искренне удивиться он. — В таком случае, совсем непонятно, кто из них рехнулся. Вы же видите, на мне — ни царапины.

— Что ж, передавай ему от нас привет, — попрощался Самохин.

— И соболезнования, — добавил Длинный.

***

Горелов был вне себя от ярости. Перерыв весь дом, он убедился, что ружье отец взял с собой на охоту. Вопросом, что можно делать на охоте без ружья, старлей себя не утруднил и лишь тихо матерился, стоя под душем.

Переодевшись, он обнаружил на столе записку матери о том, что ему звонили с работы. Махнув рукой, мол, семь бед — один ответ, «тигр в клетке» мерил комнату шагами, напрягая мозг в поисках пути справедливого отмщения. Что ему нужно предпринять, чтобы снова почувствовать себя полноценным милиционером? Что?!!

В голову лезла всякая чепуха вроде того, чтобы и самому схватить топор да крышку от кастрюли побольше и средневековым рыцарем броситься на врага. Вскрыть его замок набором ворованных отмычек и отобрать пистолет, заодно нацепив на эту сволочь наручники.

— Донкихотство, — цедил Горелов сквозь зубы, извращая идею Сервантеса, и продолжал метаться по квартире.

В конце концов, его взгляд и мгновенный выбор упал на нож и темные очки. Как ни странно, но они лежали рядом. Об очках не известно ничего, но нож на кухонном столе, говорят, к неприятностям.

***

Случайность это или нет, но старшей подругой и ближайшей соседкой Марииной матери была Варвара Моисеевна Цугундер. Внук ее — Славик — уже второй год ходил в школу самостоятельно и она безвылазно сидела у соседки, перемывая кости последним новостям. В этом сезоне было модным ГКЧП и путчисты.

Дело шло к вечеру и старушки оживленно чесали языками, предвкушая очередной пузырь «мыльной оперы» на родном телевидении, когда в дверь позвонили. Жулька, мирно дремавшая на половичке, лениво взлаяла, дублируя сигнальную систему. Наталья Семеновна сделала удивленные глаза и пошла открывать.

Там была дочь, и ее глаза светились в полутьме. Сообразительная собака на всякий случай забилась поглубже в темный угол коридора, а пораженная видом родного чада мать воскликнула:

— Что стряслось, дорогуша?

Мария с ходу выложила ей правду-матку и разрыдалась, не в силах более сдерживаться. Не секрет, что материнское сердце редко напоминает камень, подруга тоже не ударила имевшимся лицом в грязь, и квартира тут же наполнилась завываниями трех женщин, не считая собаки, чьи голосовые связки сам Бог устроил для этого вида вокальной деятельности наилучшим образом.

Когда первые слезы иссякли, а всхлипывания стали более напоминать пьяную икоту, нежели выражение горя, Варвара Моисеевна родила мудрую мысль, что с ней случалось нечасто:

— Надо спасать семью!

— Надо, — согласилась мать, никогда не затрагивавшая больную тему в беседах с соседкой, и тут же нахмурилась озадаченно. — А как же сериал?

Варвара Моисеевна на секунду растерялась, но ее выручило пророческое видение. Воспользовавшись неожиданно прорезавшимся даром, она предсказала с точностью до часа:

— Его повторят завтра утром!

— Доживем ли? — усомнилась подруга-пессимистка.

— Но спасать-то надо, Семеновна!

— Мм, — мать наткнулась на взгляд дочери, и мычание как рукой сняло. — Конечно!

— Всем умыться и вперед! — скомандовала отважная Варвара.

— У-у него топор! — выдавила из себя Мария.

— А у нас Жулечка! — не сдалась храбрая женщина. — Жулечка, ко мне!

Собака опасливо посмотрела на хозяйку. Происходящее не соответствовало просмотру сериала, хотя эффекты были схожими, и это настораживало.

Варваре Моисеевне, однако, нельзя было отказать в лицемерии. Выражение лица излучало как обычное радушие, так и еврейскую доброту. Виляя обрубком хвоста, Жуля выбралась из-под вешалки и подошла к ней.

Не более чем через десять минут спасательная экспедиция отправилась к цели. Как и положено, ее возглавляла теща Семена. За ней, продолжая всхлипывать, тащилась Мария, а замыкала процессию Цугундер с сучкой на руках.

Жулька мечтательным взором провожала деревья. Она не была знакома с творчеством Владимира Семеновича, но, похоже, что и в ее собачьей душе рождались стихи. Ей мнилось, что лучше деревьев могут быть только деревья, на которых еще бывала. Завидного размера уши слегка трепетали, подобно крыльям Пегаса, а сквозь зубы вырывалось задумчиво-лирическое повизгивание — она даже не подозревала о той героической роли, которую ей уготовили.

Медленно, но неуклонно маленький отряд приближался к обители «буйного дурака». Все трое были достойными преемницами тех женщин, батальон которых пытался оборонять Зимний дворец от озверевшей матросни. Разница заключалась лишь в том, что никто в том злополучном батальоне ни сном ни духом не ведал о существовании рабыни Изауры. В противном случае, история, возможно, сложилась бы иначе…

Кто знает?

***

Друзья еще немного потоптались перед закрытой дверью, затем синхронно пожали плечами и симметрично развели руками.

— No problem, — неуверенно пробормотал Самохин.

— Угу, — глубокомысленно подбил итоги Длинный. — Идем на пиво, что ли?

Они дружно развернулись, но тут из сумерек лестничной клетки родилась темная фигура и зловещим голосом произнесла:

— Где пистолет?

От неожиданности Димка попятился, а Длинный икнул. В руке у бандита блеснуло лезвие ножа.

Давно известно, что инстинкт самосохранения есть даже у червяков. Следуя стратегии выживания, приятели перьями под порывом ветра взлетели на этаж выше и заняли круговую оборону. Местный экстремист, правда, за ними не погнался, чем их немало не только удивил, но и порадовал. Вместо этого он зло сплюнул и решительно позвонил в квартиру Саньковского.

— Как она могла перепутать этого урода с Семеном? — чуть слышным шепотом спросил Длинный у друга.

— Все из-за черных очков, — предположил тот. — Я тоже знакомых в очках редко узнаю…

— А нож с топором?

— У страха глаза велики, — Самохин поучительно поднял указательный палец. — Народ врать не станет.

***

— Я назову его Фасилиясом, — поделился Тохиониус сокровенной мыслью с духом вождя. — Пусть малыш никогда не забудет доброго человека, с которым свела его нелегкая…

— Очень добрый бог, — согласился тот, — но я хочу домой.

— Иди и скажи ему, что мы с тобой придумали, — пришелец потянулся в тесном аквариуме и легонько шлепнул первенца по клюву. — Кому сказано, не ешь рыбок!

Тот недовольно пискнул.

— Да, так я и сделаю, — воздух шевельнулся и дух исчез, чтобы появиться на половине Семена в тот момент, когда снова прозвучал звонок.

Василий сидел на кухне и делился впечатлениями о жизни с остатками портвейна. Услышав, что опять пожаловали гости, он недовольно зарычал.

— Открывай, господин. Не бойся дьявола. Мы справимся, — дружелюбно известил его призрак вождя.

— Тебя еще здесь не хватало, самоуверенный параноик, — простонал вполголоса Рында и в который раз споткнулся о проклятую дверь. — Да неужели здесь некому убрать эти проклятые дрова?! — и щелкнул замком.

— Отдай табельное оружие!!! — чуть не плача и размахивая ножом, завопил очередной посетитель.

— Ты кто? — окаменел от неожиданности Васька.

— Старший лейтенант Горелов! — оттолкнув его, милиционер ворвался в квартиру.

Вождь, в отличие от Рынды, сразу признал этот голос. Действуя из лучших побуждений, он выдернул из-под Семена покрывало. Тот упал на пол и глухо застонал.

— Вонючий бог! — услышал Горелов и попятился. Прямо на него, подобно ковру-самолету, летело по воздуху турецкое покрывало. На ходу оно давало советы. — Возьми новую шкуру и больше не воняй!

Беспомощно взмахнув ножом, лейтенант подогнул ноги и как бы нечаянно завалился назад. Глухой звук сопроводил соприкосновение его головы с твердой поверхностью двери. Черные очки отлетели в сторону.

— Не одного меня она доконает, — равнодушно резюмировал Василий.

Разжав кулак Горелова, он отобрал нож и направился обратно на кухню, по дороге раздавив очки.

— Что за шум, — неожиданно даже для самого себя подал голос Семен. — Хозяин домой вернулся, а вы!..

Последние слова застряли у него в горле, когда глаза увидели, во что превратилось то, куда он вернулся. Домом это могла бы назвать только слишком наглая свинья.

— Боже мой, Машка меня убьет! — переполняясь тихим ужасом, пробормотал он.

Это была его первая достаточно трезвая мысль. Вторая была о том, что еще не поздно вернуться в уникальное самообучающееся тело, обладающее актуальным качеством невидимости. Пораскинув мозгами и взвесив все «за» и «против», Семен все же нашел в себе мужество не поддаться трусливому порыву.

— Если у нее хватит духу вернуться, — усомнился Васька, завернув на голос, и попросил вождя поведать историю о диаволе в женской личине.

Тот послушно рассказал, не забыв упомянуть и о том, что исчадие ада долго не хотело уходить по доброй воле.

— Кранты! Вот и доверяй людям после этого! А с этим что? — Саньковский кивнул на тело Горелова. — Тоже вам доверился? Просили же его не развязывать!

— Обморок. Пистолет какой-то искал, — лаконично ответил сосед. — Ты не брал?

— Пистолет? — Семен двумя руками схватился за голову и тут в дверь снова позвонили. — В ванную его!

Стараниями Васьки тело Горелова, не приходя в сознание, перекочевало поближе к унитазу.

— Ну, я пошел! — бросил он и исчез.

Звонок неистовствовал, и одновременно дверь начали пробовать на прочность ногами. Такое начало не предвещало ничего хорошего. Выход же существовал исключительно через вход, как и было в свое время отмечено в классике рок-музыки.

Семен, следуя советам не то йогов, не то эскимосов, набрал полную грудь воздуха, медленно выпустил его сквозь зубы и рванул дверь на себя.

По ту сторону ада расцвели встревоженные лица друзей.

— Живой!!! — заорал Самохин и бросился на шею приятелю. На него запрыгнул Длинный. Такого избытка чувств Саньковский не выдержал, и все трое повалились на пол.

— Раздавите, черти, и сведете весь эффект к нулю, — прокряхтел не подозревающий о своем воскрешении из мертвых.

Вняв ему, товарищи расползлись по прихожей.

— Помогите убрать, раз уж пришли.

— А где маньяк? — Длинный начал опасливо озираться по сторонам. Первая радость общения схлынула, и он пожалел, что не убедил Димку отправиться попить пива.

— Обезврежен, — похлопал его плечу Семен и взялся за веник.

Гости принялись ставить на место дверь. Больше всего их воображение поражала дыра в стене.

***

Когда спасательная экспедиция достигла дома по Зеленой, 35, день близился к логическому завершению. Майор Вуйко А.М. был уже доставлен домой, где тихо постанывал под соболезнующие восклицания супруги, никогда не видевшей его в таком состоянии. В своем сотрясенном мозгу он строил страшные планы мести всем обидчикам, а события тем временем шли своим чередом.

Около всеми забытой машины с живой рыбой сидел кот, привлеченный соблазнительным запахом. На всякий случай животное делало вид, что не размышляет, как бы ему побыстрее поужинать.

Жулька показала ему язык. Он притворился, давая понять, что плевать хотел на клоунские ужимки никчемной шавки, чем обидел ее до глубины романтической души. После этого псине ничего не оставалось, как вытянуть язык еще дальше, будто ей стало жарко, и устало завыть.

— Фу, Жуля, фу! — одернула ее хозяйка. — Конспирация должна быть тихой.

Никем не замеченные, женщины подобрались вплотную к двери и замерли, прислушиваясь. Изнутри доносились приглушенный говор, шарканье и похлопывание.

— Сам с собой разговаривает, — догадалась Варвара Моисеевна. — Сосед мой тоже так. Напьется до чертиков, узкоглазую выгонит и начинает то с собой, то с котом разговаривать…

— Ключ! — трагическим шепотом оборвала излияния Наталья Семеновна.

Дочь послушно дала ей ключ, и тот заскрежетал в замке.

Этот звук подействовал на Семена, как пароходный гудок на обезьяну — очень заинтересовал, в общем.

— Что? — вскинулся Длинный. — Маньяк?!

— Жена, — одними губами прошептал тот.

— Лучше бы маньяк!.. Что будем делать?

— К соседу. Быстрее!

Друзья нырнули в пролом. В тот же момент на пороге возникла теща и залаяла. То есть, загавкала не она, а Жулька, но Саньковскому было не до таких тонкостей восприятия.

«Боец молодой вдруг поник головой…» — мелькнуло у него, и он сделал то же самое.

Выпучив глаза, Наталья Семеновна ощупывала зарубину на стене. Мария недоверчиво смотрела на мужа и лихорадочно размышляла о том, как далеко от него находится топор. Вдруг Варвара Моисеевна протолкалась вперед и недоверчиво протянула:

— Ты никогда не говорила, что твой зять — Ихтиандр!

— Не нервничай, все хорошо. У тебя просто нервное переутомление, — обернулась к подруге Наталья Семеновна и скомандовала зятю. — Семен, не стой, как пень! Принеси стул!

— Я же тебе про него рассказывала… — вякнула Варвара Моисеевна.

— Да, конечно, я помню, — пробормотала теща Саньковского, более занятая не воспоминаниями о сплетнях седой древности, но размышлениями о стоимости предстоящего ремонта. — Это же надо было такую дырищу продолбить! Рассказывай, несчастье, как до такой жизни докатился?!

Семен шестым чувством догадался, что буря его минует, но что рассказывать, решительно не знал. Не правду же, в самом деле?

***

Василий нежданным гостям не удивился, раскосоглазым национальным меньшинством не обозвал, а лишь кивнул в сторону пролома:

— Началось, да?

Самохин кивнул и предложил чем-нибудь закрыть дыру. Они быстро передвинули шкаф.

— Что это?! — подал голос Длинный, наткнувшись на аквариум.

— Еще одна парочка дружков нашего Семена, — пояснил Васька равнодушно. — Ума не приложу, где он их себе находит… Вы с ними незнакомы?

— Мм… — промычал Димка и внезапно почувствовал, как его волосы встают дыбом. У Длинного наблюдалась та же картина. Выпученные глаза не красили простое вытянутое лицо.

Предвосхищая вопрос, Рында сказал:

— А это уже мой дружок. Он, знаете ли, чуток невидимый, но говорящий. Чересчур зарядился, вот и шалит. А вы присаживайтесь, присаживайтесь, — небрежным движением он набросил остатки шторы на клетку, где Гиллан отчаянно вычесывал блох из-под крыльев.

— Ну, семейка, — ошарашено изрек Длинный. Пива ему хотелось все больше и больше, о чем он и сообщил. — Выпить ничего нет?

— Извини, амброзия еще утром кончилась…

Самохин тем временем пристально разглядывал аквариум.

— Кажется, я их знаю. Один из них наверняка тот, который грызнул Семена давнишним летом.

— Отойди от них, — всполошился Длинный.

— Ничего, ничего. Все нормально, — каркнул Тохиониус, отправив его в ступор, и прошипел. — Пора, Фасилий!

Димкины зубы разжались, и челюсть повисла спущенным флагом.

— Это он говорит?!!

— Кто же еще? — фыркнул Васька. — Неужели я похож на чревовещателя?

— Пора, пора, — прошелестело в воздухе. — Домой!

— И это он?!

— Это невидимка. Кстати, мужики, с транспортом не поможете?

— Машина нужна? — вернулся в общество Длинный, когда речь зашла о простом и понятном.

— Да. Есть у вас кто-нибудь с машиной?

Самохин вспомнил о цистерне с живой рыбой во дворе и ее водителе.

— Есть, если еще не уехала, а что?

— Да надо это барахло, — Рында махнул в сторону покореженной конструкции, — к озеру отвезти. И остальных тоже.

— Зачем?

— Много будешь знать…

— Во многия знания — многия печали, — вставил цитату Тохиониус. Знакомство с Библией не прошло даром.

Сделал он это абсолютно зря, потому как Святое Писание из уст пришельца снова повергло Длинного в неадекватное состояние.

— Вы собирайтесь, а я пойду искать водителя, — промямлил Димка и удалился, оставив Длинного хлопать глазами.

«ЖИВАЯ РЫБА» по-прежнему воняла во дворе, но Вовки-водителя нигде не было видно. Самохин залез в кабину и улыбнулся. Ключи торчали в замке зажигания.

Он нетерпеливо посигналил, спугнув голодного кота, и начал ждать, откинувшись на сидении водителя.

***

Ежась под взглядом жены, достойным Торквемады, Семен конвульсивно излагал нечто неправдоподобное:

— Понимаешь, дорогая, сосед зашел — стена упала…

На лицах женщин еще читалось неудовлетворенное здоровое любопытство, когда послышались скребущие звуки.

«Только этого не хватало!» — ужаснулся Саньковский и уронил буйну головушку на грудь, покорный судьбе.

— Чего пригорюнился? — ласковым удавом поинтересовалась теща. — Рассказывай, рассказывай!

Зять даже подумать не успел о том, что сейчас Горелов сам все доложит, как в дверь ванной загрохотало.

— Открывайте, суки! — в перерывах между ударами орал милиционер, обнаруживший своё табельное оружие в мусорном ведре.

Фразу не извиняла даже закрытая дверь, о чем Семена проинформировали шесть разгорающихся глаз, породнивших присутствующих с одним большим драконом. Не подозревая об этом, старлей выдал еще один нецензурный набор слов, а затем, абсолютно неожиданно для себя, заботал по фене. Споткнувшись на трудном слове «штемпы», он растерялся и душераздирающе завыл. Жулька, которой тоже было пакостно на душе, тут же подхватила припев.

— У-у-у! — свободным волком в закрытом помещении изливал душу Горелов, восседая на «Белой скале» унитаза.

— Ав-ав-ав-у! — второй скрипкой в интонации ми-минёр вела партию вундеркинд от собачьего племени.

— Молчать! Кода!!! — рявкнула, придя в себя, Наталья Семеновна. В молодости она зналась с местными лабухами и имела нежный слух.

Собака послушно поджала обрубок хвоста и умолкла на полувзвыве, а волк позорный судорожно передохнул и снова заговорил по-русски и жалобно:

— Патроны! Патроны где?

— Кто там у тебя? — сурово спросила теща.

Саньковский пожал плечами с таким видом, словно и сам этого не знал. Мария же пощупала припухший нос и нахмурилась. В душу впервые закралось подозрение, что зря приписала мужу склонность к людоедству, ведь ботинок был весьма и весьма материальным. Из этого следует, что и беглеца пальцем не проткнешь.

— Вот мы сейчас и посмотрим, — сказала она и отодвинула щеколду.

Горелов открыл дверь, наткнулся на дракона и раскаялся в том, что избрал нелегкий путь стража правопорядка. Гораздо проще было бы работать асфальтоукладчиком или гробокопателем.

Варвара Моисеевна снова протолкалась сквозь семью и опять узнала новое лицо.

— Есть правда на свете! — воскликнула она, норовя вынуть скрюченным пальцем глаз своего старого обидчика. — Наташа, я тебе про него тоже рассказывала! Жуля, за мной!

Ее истошные вопли и брызги слюны слились с речитативом Марии, которая, овладев правым ухом лейтенанта, зло приговаривала:

— Патрончиков тебе, патрончиков!!!!

Через несколько минут запасной китель Горелова был приведен в полную непригодность, а сам он, подавленный как морально, так и физически, был с позором низвергнут вниз по лестнице. Его боевой дух был сломлен навсегда. Родина потеряла еще одного сына-милиционера — от человека остался мусор.

Амазонки, к громадному облегчению Семена, ограничились всего лишь одним жертвоприношением. Стресс был снят, а элегическое настроение закрепил просмотр южных страстей по телевизору. И лишь Жулька, забытая всеми, всю серию рычала в уголке, пережевывая кусок штанины с лампасами.

Закрыв за гостями-спасателями дверь, Мария исподлобья посмотрела на мужа. Под этим взглядом надежды Саньковского на предстоящую семейную идиллию развеялись, как перья из порванной подушки. Почти без предупреждения, супруга бросилась на него. Нервишки Семена уже давно были на пределе и…

Два разных человека упали на пол, и в квартире воцарилась благословенная тишина. Издалека снова донеслось «Прощание славянки».

***

С целью вычеркивания из памяти эпизода с нечистой силой Вовка — Живая Рыба полдня пил с горя по отобранным правам, а потом радуясь, что может себе это позволить. К вечеру он набрался до того счастливого состояния, когда хочется петь песни.

— Улыбнитесь каскадеру!!! — хрипло призывал везунок своих коллег, бредя синусоидой в сторону родной деревни.

Время от времени Вовка даже пытался убедить их остановиться, но делал это не очень уверенно, догадываясь, что остальное Человечество его не понимает. Никто, ну, абсолютно никто не хотел улыбаться каскадеру. «Земляне», — с нескрываемым презрением бормотал он и гордо плевал им вслед до тех пор, пока его не обогнала машина, в которой признал родную.

— Стой, каскадер! — заорал Живая Рыба и бросился вдогонку.

Даже сквозь туман алкогольных паров ему было ясно видно как настоящее, так и будущее. Кто-то угнал машину со штрафплощадки, куда определил ее майор, и теперь это спишут на него как пить дать. Только он сам может и должен предотвратить ужасную ошибку…

Доказывать, что ты не верблюд, не хочется никому.

***

— Кто бы мне сказал… — мечтательно обратился дембель Колесо к тучке, приятно одинокой на фоне заката, — на кой черт мы здесь торчим?

— Приказы не обсуждают, боец, — тут же нравоучительно откликнулась та голосом вездесущего Помидора.

— Но все-таки…

Сумерки взрезал свет фар.

— Приведи себя в порядок, — посоветовал прапорщик. — Сейчас тебе все расскажут.

Честно говоря, он и сам не знал, на кой черт они здесь торчат. «Следите за обстановкой. С вами свяжутся», — таков был приказ, после чего ему сунули в руки чертову карту с дурацким крестиком. Судя по всему, в приближающейся машине и должны были находиться эти самые связные.

Действительность, однако, обманула ожидания. Неизвестный автомобиль остановился в трехстах метрах. Присмотревшись к нему, Помидор не поверил глазам. Он точно знал, что машин, развозящих живую рыбу, в части нет. Разве что потребовалась для маскировки… Но неужели все так серьезно?

Подтянувшись и расправив плечи, прапорщик направился к прибывшим, четко печатая шаг. Постепенно походка его стала непечатной, а затем он аналогично выругался. Из машины вылезли до тошноты гражданские лица. Сплюнув, Помидор вернулся к бойцам, где и расслабился в горизонтальном положении.

— Кто там? — спросил Колесо.

— Отбой, — буркнул прапорщик. — Смыга?

— Я.

— Головка от кинескопа. Ты мой пистолет почистил?

— Так точно.

— И смазал?

— Так точно.

— А автоматы?

— Так точно.

— Что за человек! Связал два слова и на них зациклился, — тоскливо протянул сержант. — Смыга!

— Я.

— Ты родину любишь?

— Так точно.

— А она тебя?

— Так… — начал было идеальный рядовой, но потом обиделся и отвернулся.

И снова тишина, но ненадолго.

Совершенно неожиданно зеркальная поверхность озера вспучилась и из глубин пред ясные очи обалдевших бойцов Советской Армии явился космический корабль Тохиониуса. Элегантно поблескивая рыбой, валяющейся на крыше, он поднялся метров на десять и поплыл по воздуху к автомобилю-цистерне.

«Якобы с живой рыбой! Ну и голова у моего командования!» — сообразил проницательный Помидор, заодно восхитившись предусмотрительностью непосредственного начальства. Раздувшись от гордости за оказанное доверие, он зычно скомандовал окаменевшим подчиненным:

— Оружие к бою! За мной! Смыга, ты куда засунул пистолет?!! Убью, салага!!!

Оружие отыскалось в кабине машины, и они все пошли в атаку, не подозревая, что это и называется попыткой развязать звездные войны.

***

Фраза о том, что жизнь человека зависит от мелочей, скорее всего, не будет оригинальной. В случае с Длинным банальный кирпич, который, к примеру, обычно падает сверху, заменил аквариум. С точки зрения евгеники, вариант с падением на его голову столитровой бадьи был бы, несомненно, лучшим, но все получилось так, как случилось.

Итак, когда приготовления к отбытию закончились, то оказалось, что Длинному в кабине места нет. Не сильно настаивая на участии в поездке, он остался ждать Самохина дома у Васьки. Меньше всего его интересовали вопли, долетающие из квартиры Саньковского, и все внимание вытянутый природой индивидуум посвятил заморским разноцветным рыбкам. На этом с ним можно проститься.

Василий же и Димка, не считая представителей инопланетного разума, прибыв к озеру, помогли Тохиониусу с отпрыском в трехлитровой банке выбраться из машины. Прошло еще несколько минут, и объявился вождь. Он догнал их самоходом как раз вовремя, чтобы услышать вопли атакующей Советской Армии с одной стороны и хриплый индейский клич возмущенного провокацией Живой Рыбы с другой.

— Шухер! — адекватно отреагировал Рында как на появление дискообразного летательного аппарата, так и на фигуру прапорщика, который сильно смахивал на карикатуру плаката «Родина-мать зовет!».

Повторять стартовое слово Самохину дважды не пришлось. Они швырнули Машину Времени в грузовой люк космического корабля и метнули ей вслед секиру. После этого, не мешкая ни секунды, нырнули в ближайшую ложбину.

И им было на что посмотреть.

Тохиониус, которого отчаянно храбрые бойцы попытались подстрелить из обыкновенного автомата Калашникова, довольно быстро сообразил, что лирическая часть очередного визита на Землю скоропостижно подошла к концу, и начал стремительно набирать высоту. Такое поведение не могло не разочаровать военных и на какое-то время они растерялись. Всех выручил водитель автомобиля «ГАЗ-53», появившийся на сцене военных действий как нельзя более своевременно. Прильнув к родной цистерне, он лишний доказал, что пьяным не только море по колено, но и космос до лампочки.

К сожалению, его экстаз был недолгим.

Преодолев по-пластунски несколько десятков метров, Димка с Василием оказались свидетелями почти сюрреалистической драмы, когда запыхавшийся Помидор вцепился в Вовку — Живую Рыбу.

— Предатель!!! Кому Родину продал?! — заревел прапорщик влюбленным слоном, тряся водителя, самоотверженно рвавшегося к рулю. — Ты мне ответишь!!! За все! Ответишь! Сначала аэропланы на Красной площади, а теперь черт знает что на доверенном мне участке обороны!!!

— Пусти, каскадер, — ныл Вовка, не желая адаптироваться к чужой реальности, где проживал невменяемый защитник Отечества. Он отчаянно не хотел понять, что матери их обоих родили в понедельник.

— Ты куда меня послал?! — взбеленился Пуголовец. — Колесо! Смыга! Обыскать задержанного!

Не прошло и минуты, как Живая Рыба затих в цепких руках. Его ноздри затрепетали от ужаса, уловив в теплом воздухе гнилостный запах колоний Крайнего Севера. Воспоминание о том, что совсем недавно Украина стала независимой державой, его мало утешило.

***

— Нечего бояться, нечего бояться! — шептал в трансе первобытный дух, увидев из космоса Землю и пылающее в непроницаемой, проколотой звездами тьме косматое белое Солнце.

Тохиониус не обращал на него внимания и возился с Васькиным изобретением, подсоединяя его к генераторам корабля, чтобы увеличить мощность. Машина Времени от секиры пострадала не так сильно, как можно было бы предположить, и сейчас он был благодарен нелепой прихоти случая, зашвырнувшей его на сумасшедшую планету. Фасилияс вполне мог бы погибнуть, не выдержав тягот и лишений перелета, а Машина Времени давала возможность подождать, пока он наберется сил, и без опоздания прибыть в пункт назначения. На пути мечты была всего одна закавыка — этот новый знакомый автохтон мог все перепутать, хотя видимых причин не доверять ему не было. Бесплотный дух доказывал это и рвался домой — в прошлое…

Наконец все было готово. Тохиониус мысленно исполнил обряд очищения, попросил прощения у наследника, если вдруг что будет не так, и опустил щупальце на кнопку запуска. В тот же момент несколько спутников-шпионов, мирно дремавших на своих орбитах, зарегистрировали всплеск электромагнитного излучения в созвездии Девы. Пара-тройка усталых операторов служб слежения ошарашено прошептали: «Сверхновая!», но их надежды не оправдались. Впоследствии этой же вспышкой местный астролог попытался объяснить Марии Саньковской странности в поведении мужа, и ему повезло больше.

— Нечего бояться… — продолжал заниматься аутотренингом фантом охотника, наблюдая за адскими завихрениями на обзорных экранах, — абсолютно нечего…

Теперь космический корабль висел над темной половиной планеты. Тохиониус ощупывал взглядом показания приборов. Вопреки опасениям, они, похоже, работали нормально.

Он перевел дыхание и посмотрел на экраны. Куда бы он ни кинул глазом, нигде не было и намека на искусственное освещение. В эфире также была мертвая тишина. Там не прослушивалось ничего, кроме естественного фона планеты. Она перестала излучать в метровом диапазоне и это окончательно убедило его в том, что Машина в самом деле как-то управилась со временем.

Радостно щелкнув клювом, инопланетянин в третий раз решил приземлиться.

***

Вторник, 20 августа 1628 года до н. э.

Если верить фон Дэникену, древним вождям то и дело приходилось, превозмогая брезгливость, пожимать конечности залетным пришельцам и закатывать в их честь роскошные банкеты с вином, плясками и девочками, чтобы продемонстрировать свой гуманоидный образ жизни. Такое существование, как доказали палеопсихиатры, чревато не только стрессами, но и зарождением разнообразных нездоровых культов. К ним можно отнести как желание кроманьонцев забиться в пещеры, откуда те не выбрались до сих пор, так и пирамиды фараонов, где эти параноики надеялись укрыться от осточертевших инопланетян.

Как бы то ни было, но когда здоровенный лещ звучно огрел спящего у костра Бубела чуть пониже спины, тот заорал не своим голосом, разбудив все племя. Рыба после падения из ионосферы была очень горячей.

— Что случилось? — завопили на все лады воины племени, хватая оружие и оглядываясь в поисках коварных врагов, которые решили воспользоваться смертью их вождя.

На стоянке царила суматоха. Плакали перепуганные дети, визжали, разбегаясь, женщины и только дурак грустно смотрел на небо и бормотал:

— Опять эти тупые боги все перепутали…

Достигнув апогея, кутерьма начала стихать. С неба шлепнулось еще несколько странных рыбин, не причинив, впрочем, никому вреда, а враги так и не объявились. Тревога оказалась ложной, несмотря на то, что рыба многим показалась настоящей. На Бубела цыкнули, и племя снова погрузилось в свои общинно-родовые сны.

Однако, как говорится, лиха беда начало. Среди филологов бытует мнение, что поговорку «Дуракам закон не писан» изрек один из старейшин именно этого племени после того, как сородичи выяснили, что же произошло на самом деле.

А было так — едва дождавшись тишины, Бубел проскользнул мимо часовых и растворился в окружающем стоянку лесу. Он единственный из всего племени заметил огромное круглое пятно, которое чернее звездного неба пролетело над непричесанными головами и опустилось среди деревьев. В руках варвар сжимал любимую дубину и не сомневался, что сумеет втолковать богам то, что от них требуется.

***

— О! Вот и наш дурак! — воскликнул вождь, завидев Бубела на одном из экранов. — Я дома!

Тохиониус беспечно открыл шлюзовую камеру, предоставляя духу полную свободу действий. Огромное счастье родительских обязанностей притупило чувство опасности, и он начал возиться с малышом, не подозревая о том, что отсутствие излучения в метровом диапазоне отнюдь не является главным признаком доброты землян.

Бубел неслышно подобрался к месту посадки, покрепче сжал дубину и задумался. Бить по голове было некого. Это слегка нарушало планы, но терпения ему было не занимать. Никто так долго не мог просидеть в засаде, как он. Вспомнив об этом, дурак мечтательно улыбнулся и тут же был вознагражден. Естественно, совсем не так, как хотел.

Черный блин, спустившийся с неба, зажужжал, и перед ним разверзлась пещера. Ее стены пылали отблесками последнего костра, вокруг которого греются дураки после жизни. Это было ясно даже Бубелу. Еще до него дошло, что душа вождя всё не так поняла или намеренно исказила его просьбу богам. Возможно, он бы еще многое сообразил, но додумать ему было не суждено.

— Бубел! — неожиданно прозвучал зов, и варвар попятился, подчиняясь инстинкту.

Под ногами захрустели сучья. Лес взорвался жутким хохотом филина. Ему стало стыдно, и он остановился, упершись спиной в дерево.

— Бубел, иди сюда! — в бледном свете стен пещеры заколыхалась неясная тень. — Иди ко мне! Я — твой вождь!

У Бубела было свое представление о том, как выглядит его вождь. Дурак побледнел — плохо дело, когда злые духи знают твое имя…

— Откуда ты знаешь мое имя, проклятый?

— Нечего бояться!

Теперь голос прозвучал ближе, хотя варвар мог бы поклясться, что к нему никто не подходил. Страх ледяными клещами сжал безумное сердце.

— Пусть погаснет огонь, — поставил Бубел условие.

Он не убежал только потому, что вовремя вспомнил, как легко ему удалось избавиться от никчемного посланца богов, укравшего кувшин. Дубина, конечно, была похуже секиры, которую тоже слямзил вороватый курьер, но Бубел в силу оригинальности мышления не сомневался, что не такой страшный черт, каким его представляют себе сородичи.

Свет в пещере погас.

— Не боги горшки обжигают, — прошептал доисторическую поговорку варвар. — Они только воровать их мастаки. Вы еще узнаете Бубела!

Собрав все свое бестолковое мужество, он рванулся вперед.

***

Понедельник, 2 сентября 1991 года.

— Фамилия?

— Не имеете права! — заныл привязанный к дереву Вовка, щурясь от света фар, направленных в лицо.

— Молчать! — Помидор видел перед собой не просто подлого предателя, но, может быть, еще и зашифрованного пособника гекачепистов. Все это, как ни крути, обещало третью звездочку с последующей прибавкой к зарплате. Кроме того, в распаленном азартом воображении замаячила премия за проявленную бдительность. — Фамилия, ренегат?

— Перечепыгора, — неохотно возразил Живая Рыба, лихорадочно пытаясь сообразить, что говорить дальше, дабы доказать лояльность.

— Пиши, Смыга. Имя, отчество?

— Владимир Карпович.

— Чем докажешь?

Вовка растерянно заморгал.

— Так в водительских правах написано…

— Колесо, пойди, принеси документы и глянь, не валяются ли там еще какие вещдоки преступной деятельности.

Дембель с уважением, что было не в его характере, посмотрел на Помидора, кивнул и ушел.

— Смыга, записал?

— Так точно.

— Молодец, писарем будешь. Итак, продолжим. Род занятий?

— Водитель.

— Пиши, Смыга, пиши. Что водим, кому возим?

— Живую рыбу.

— Не пиши, Смыга, потом писарем будешь. Что значит «живую рыбу»?

— Ну, рыбу, которая еще не завонялась.

— Ага, пиши. Адреса, явки?

— Чего?

— Куда возишь?

— А-а, гастроному.

— Дурак, мне клички не нужны! Адрес и фамилию! Быстро!

Вовка протрезвел до такой степени, что до него дошло, в руки к кому попал. Маньяки цвета хаки! Ну и денек, а?! Черти, милиционеры, военные! И неизвестно, кто из них хуже! А ведь ехать сегодня никуда не собирался… И понесла же его нечистая сила в город!..

— Ну! Отвечать! Раз-два! — потребовал прапорщик.

Перечепыгора набрал в грудь побольше воздуха и отчаянно завопил:

— Помогите!!!

Услышав крик, вспугнувший относительную тишину над озером, Самохин переглянулся с Васькой. Тот согласно кивнул и прошептал:

— Надо уносить отсюда ноги.

— Как?

— Как приехали, так и уедем, лишь бы она завелась. Не помнишь, там бензин еще есть?

— На донышке, — горестно вздохнул Димка.

— Рискнем?

— Давай посидим, пока полностью стемнеет, а потом…

— Потом эти черти вызовут подмогу и споют нам последнюю военную песенку. Знаю я этих дебилов! Ползи за мной!

***

Вторник, 20 августа 1628 года до н. э.

По сигналу вождя Тохиониус включил свет, и Бубел окаменел, увидев перед собой хищный клюв демона.

— Брось дубину, дурак! — очень цивилизованно заорал дух, но было уже поздно.

Считается, что мир первобытных был во многом черно-белым. Так это или нет — оставим на совести историков-археологов, а в племени Бубела считали, что если спасти свою жизнь не представляется возможным, то лучше умереть в бою. Варвар был истинным сыном своего племени. Почувствовав себя в ловушке, когда за спиной, зашипев змеей, закрылась дверь, он дико заревел и пошел в последнюю атаку.

Вождь мысленно попятился и оказался в дальнем углу. Наблюдать оттуда, как рушится первоначальный план, было гораздо удобнее. Если, согласно задумке, Тохиониус должен был обезвредить дурака с помощью электрошока, то сейчас родительский инстинкт заставил его забыть об этом. Он бросил его тело вперед, чтобы защитить тельце Фасилияса от занесенной дубины…

Как нетрудно догадаться, в дело снова вступила древняя защитная реакция. Все, как это было уже не раз, произошло мгновенно.

Через десять минут пришелец, более привычный к подобным метаморфозам, пришел в Бубела и нежно снял с груди свое тело грубыми пальцами.

— Надеюсь, тебе это тело подойдет, — обратился он к вождю, с трудом ворочая непослушным языком и явно имея в виду не то, которое держал в широких ладонях.

Тот молчал, пораженный мужеством Бубела. Он знал о его храбрости, которой надо бы слагать песни, но не ожидал, что она зайдет так далеко.

— Да или нет? У нас мало времени. Скоро он очнется.

— А нельзя ли… Ну, вылечить его, что ли, а? Я так никогда бы не смог… На медведя — да, но на бога?!

— А что будет с тобой? — Тохиониус был поражен.

— Звезды, — мечтательно прошептал дух, — возьми меня к звездам! А его вылечи. Он обязательно станет вождем. Великим вождем! Ты можешь сделать это?

— Почему бы и нет? — инопланетянин принялся обследовать мозг Бубела.

Несколько тромбов, оставшихся от давней травмы — какой-то детской драки, мешали нормальному кровообращению. Прибегнув к одному ему известному методу нейрохирургии, Тохиониус избавил от них чужой мозг и почувствовал себя гораздо лучше.

— Все в порядке! — порадовал он вождя.

— Слава богу! — искренне воскликнул добрый дух.

Теперь им оставалось только ждать пробуждения героя.

Пришло время и Бубел вернулся в себя. В нос ему ударил запах хвои. Он заворочался, вспомнив страшный сон, в котором дрался с демонами и даже сам стал одним из них. Ничего приятного в таких мемуарах не было, и варвар открыл глаза, одновременно ощупывая себя. Молодое, сильное тело было при нем и грубовысеченное лицо расплылось улыбкой.

— Всего лишь сон — духи водили мою душу по своему царству, — пробормотал Бубел да так и замер с открытым ртом.

Вокруг был лес, а на небольшой полянке зловеще лежала серебристая лепешка, блестя каплями росы в первых лучах Солнца.

— Ох и дурак же я был! — воскликнул варвар бесспорную истину.

***

Пророчество духа сбылось. Бубел завоевал свое право быть вождем. Племя, убедившись, что свалившиеся на головы не то боги, не то демоны ничего плохого не замышляют, перестало их бояться, а дети охотно играли с малышом Фасилиясом. Тохиониус на отпрыска не мог нарадоваться и тут ему впервые пришла в голову мысль, что его потомок — инопланетянин. С его, конечно, точки зрения, ведь Фасилияс родился на Земле, живет среди землян и о своей настоящей родине имеет самое смутное представление. Он поделился этими соображениями с духом вождя.

— Родину не выбирают, — выдал тот очередной афоризм, оторвавшись от чтения Библии, потому что заботы сородичей теперь его мало забавляли. — Когда мы полетим к звездам?

— Скоро, — отвечал пришелец лет пять.

И день этот наступил, когда он решил, что Фасилияс уже достаточно взрослый для дальнего перелета.

— Мы летим к звездам? — с надеждой спросил экс-вождь, которого в последние месяцы около племени удерживали только солнечные батареи корабля. В дождливые дни его потребность в энергии удовлетворял генератор. Если бы не это, то он уже давно улетел бы сам. Один.

— Сначала к Фасилию.

— Ты думаешь, что он до сих пор ждет?

— Ему не надо ждать.

— Мы к нему надолго? Неужели без этого нельзя обойтись?

— Я обещал вернуть Машину Времени, — прочирикал пришелец с ноткой нетерпения. Ему тоже хотелось как можно быстрее похвастаться первенцем перед однопланетянами.

Провожать их пришло все племя. Попрощавшись с ним, они скрылись в недрах корабля, и тот бесшумно взмыл в небо. Бубел долго смотрел с благодарностью вслед исчезающей точке. Кем бы ни были Те, Кто Исполняет Желания, он больше никогда не попрекнет Их украденным кувшином…

***

Понедельник, 2 сентября 1991 года.

Самохин усердно шуршал травой вслед за Васькой, а Помидор тем временем продолжал терзать ни в чем не повинного Вовки. Дембель Колесо, обыскавший машину, вернулся к командиру с мыслью, что не мешало бы сварить ухи.

— Давай документы! — повернулся к нему прапорщик.

Сержант отрицательно покачал головой. Ни водительских прав, ни дополнительных улик ему обнаружить не удалось.

— Где валюта? — взялся за шпиона неунывающий Помидор с другого конца.

— Что? — осатанел Вовка, уяснив себе окончательно, что шьют ему нешуточное дело.

— Куда сребреники прячешь, Иуда? — пискнул Смыга, немало поразив начитанностью сослуживцев.

Живая Рыба тупо на него посмотрел, и тут его уши уловили звук родного мотора.

— Машина! — закричал он. — Держи вора!!!

Вдали вспыхнули фары.

— Берем сообщника! Вперед! Стрелять по ногам! — мгновенно переключился отец-командир. Теперь-то уж премия была ему гарантирована. — От меня еще никто не уходил!!! Ура-а!

— Колеса не трогать! — внес в команду шкурную коррективу дембель, показал Смыге кулак и поплелся за прапорщиком.

«ГАЗ-53» рычал, газовал, но с места не двигался. До ушей Василия долетели вопли атакующих.

— Сними машину с ручного тормоза, придурок! — завопил он Димке и в эту секунду воздух над озером засверкал и рассыпался белыми вспышками электросварки.

— Огонь! — хрипло заорал полуослепший Помидор, неожиданно оказавшийся меж двух огней, и принялся с колена палить по НЛО. — Не дайте им отбить мою премию!

Сержант Колесо, у которого уже вторую неделю в ожидании дороги домой было чемоданное настроение, тут же залег в складку местности и перестал подавать признаки жизни. Только он один по достоинству оценил несказанную доброту второго шпиона, который мог прихлопнуть его во время обыска. Береженного, как известно, Бог бережет, а посему, закончив импровизированную дембельскую молитву, Колесо сквозь полуприкрытые веки принялся наблюдать за чертовщиной вокруг.

Поведение салаги многое сказало опытному глазу. Сержанту, как дважды два, было понятно, что тот оказался не таким уж дураком, каким хотел казаться. Рядовой мигом сообразил, что лучше уж живая рыба на земле, чем шпионы в небе, и теперь выпускал очередь за очередью в удирающую машину. Пули прошивали цистерну насквозь, приводя ее в полную для дальнейшей эксплуатации негодность и фаршируя рыбу свинцом.

— Накрылась уха, черт побери! — сокрушенно пробормотал сержант и с трудом подавил в себе желание пристрелить салагу. Помогло ему в этом отнюдь не человеколюбие, а опасение выдать противнику свое местонахождение.

***

— Жми! — хрипел Василий, скрутившись калачиком где-то под сиденьем.

Жалобно звякнуло ветровое стекло и на Рынду посыпались осколки. Это лучше всяких воплей побудило Самохина выжимать из машины все возможное. Он трясся на ухабах и от страха получить пулю в мозжечок. Почему-то именно эта область головы вызывала у него серьезные опасения, а также ассоциацию с неприятным глаголом «размозжить».

Будь на его месте Длинный, то наверняка непременно забрызгал бы своими мозгами лобовое стекло, когда шальная пуля прошуршала в волосах над макушкой Димки и пробила солнцезащитный козырек, но ведь жизнь человека зависит от мелочей…

Никто из них не видел космического корабля, внутри которого Тохиониус, ошарашенный такой громкой встречей, непонимающе разглядывал обзорные экраны. За минувшие годы, прожитые среди относительно добрых дикарей, он основательно отвык от сознания того факта, что цивилизованные люди хотят его смерти. Жизнь в племени здорово расслабила и вот опять на экранах метались тени с недружелюбными намерениями. Единственным утешением было то, что Василия среди них не было. Может быть, произошла ошибка со временем прибытия?

Пришелец посмотрел на хронометр. Тот показывал 2 сентября 1991 года.

— Черт побери! — совсем уж по земному ругнулся Тохиониус, а когда, пробитый пулей, погас один из экранов, сообразил, что встреча вряд ли состоится. Ему стало жалко отпрыска, оставшегося без крестного отца, но делать было нечего.

— Ожидание слепоте подобно! — поддержал вождь волевое решение. — Летим к звездам!

Головоног проделал конечностями несколько стандартных манипуляций, и корабль послушно взмыл вверх. Оказавшись в Пространстве, Фасилияс восхищенно крякнул.

— Звезды, я иду к вам! — прошептал довольный дух.

***

— Ха! Как мы их! — Помидор, дрожа от возбуждения, трясущейся рукой загнал в пистолет новую обойму.

— А что будем делать со шпионом? — объявившийся из засады сержант махнул рукой в том направлении, где скрылся в сумерках изрешеченный «ГАЗ-53». — Устроим погоню?

— Ушел, гад! Но это временно и мы обойдемся без догонялок! Не перевелись еще Павлики Морозовы на земле русской! Они его быстро вычислят, только скажи — «Надо!».

— А с этим?

Тело «этого» безжизненно висело на веревках, впившихся в кожу, и с реальностью его связывали только тоненькие ниточки зрительных нервов.

— Теперь спасения ждать ему неоткуда! Запоет разбойник у нас соловушкой!

И Вовка не подвел. В результате его лебединой песни Петр Дормидонтович был за уши оттянут от жаренных в сметане карасей, которых имел на ужин, для опознания государственного преступника.

— Господи! — возопил он. — Да какой же из него шпион!!! Где машина, обормот?

Перечепыгора что-то нечленораздельно промычал.

— Значит, так, — сказал, как отрезал, председатель, скучая за карасями, — беру на поруки!

— А как же дирижабль? — снова проявил эрудированность Смыга.

— Не знаю, сопляк! Я лично его не запускал и сигналов не подавал!

Мысль о том, что Петр Дормидонтович тоже заодно со шпионами, даже ретивому Помидору показалась немножко фантастической. К его сожалению, времена обострения классовой борьбы, имевшие место полвека назад, безвозвратно минули, и ему вряд ли удастся убедить вышестоящее руководство, что в этой отдельно взятой деревне зреет заговор. Призрачная премия таяла под мощным крестьянским напором председателя колхоза.

«Или все-таки стоит попробовать?» — подумал прапорщик, наблюдая, как Вовка Перечепыгора был препровожден домой в полуневменяемом состоянии.

— На жалость бьет, паскуда! — глаза Помидора блеснули пролетарской ненавистью, а рука потянулась к кобуре. С большим трудом он сдержал свой естественный порыв. — Мы еще увидим кто кого!

***

Через три километра машину пришлось бросить. Настороженно прислушиваясь к затихающей стрельбе и молясь, чтобы преследователи сбились со следа, Самохин и Васька побрели к городу. Вопреки логике, погони не было.

— Пропала машина!

— Да и черт с ней, все равно колхозная!

— Машина Времени, идиот!

— Машина… Чего?

— Времени!

— Неужели ты смог? — сразу поверил Рынде Димка.

— Угу.

— Как?

В Димкином голосе звучала искренняя заинтересованность. Именно ее так не хватало Ваське вчера вечером. Несмотря на то, что Машина работала немного не так, как от нее ожидалось, он все же постарался объяснить Самохину основной принцип действия.

— Понимаешь, — заговорил Василий после продолжительной паузы, — я исходил из того, что пространство — обратная сторона времени, и для того, чтобы его преодолеть, требуется развить скорость. Отсюда напрашивается вывод, что для того, чтобы попасть в прошлое, нужно затормозить! Время летит и мы все на гребне его волны. Оно несет нас вперед, из постоянного настоящего в туманное будущее. Я смог затормозить процесс. Машина Времени — своеобразный хронопарашют. Тормознув, она моментально ушла в прошлое…

— А как же обратно?

— Тут есть неясности, но у этой инопланетной многоножки получилось. Да и у самой Машины тоже…

— Тогда не переживай, — Самохин хлопнул его по плечу, — ты можешь построить еще одну. Я тебе помогу.

— Если бы ты знал, сколько это стоило, не считая трех вложенных в нее лет!

— Take it easy, — Димка посмотрел на небо, которое затягивали тучи, — может, они еще вернутся.

— Как же, жди…

— Don't worry…

***

Сентябрь 1991 года.

По городу снова поползли слухи.

Разное и жуткое болтали старушки во дворах и очередях. Про отравленную живую рыбу, которую контрабандой доставлял с Марса шустрый директор гастронома по улице Зеленой, и свихнувшегося террориста, уложившего полбатальона голубых беретов перед тем, как подорваться на колхозном минном поле. Некоторые плохо информированные вносили путаницу, убеждая народ, что береты были зеленые, а террорист — вовсе даже не палестинец, а наш, свой и местный тракторист, геройски выдержавший пытки и опосля просто передавивший бандитов обыкновенным трактором…

В общем, как и следовало ожидать, пальба наделала много шума, но ни премии, ни, тем более, звездочки прапорщик Пуголовец не получил. Полководцы, ознакомившись с его докладом, многозначительно покрутили пальцами в надлежащем месте и предоставили прапорщику недельный отпуск в санаторий, специализирующийся на болезнях головы. Их тайная надежда, что он оттуда не вернется, полностью себя оправдала. Сержант Колесо был срочно демобилизован, а рядовой Смыга переведен в другую часть со строгим наказом держать пасть на замке, дабы не смущать незрелые солдатские умы бредовыми россказнями…

Мария же Саньковская, с ужасом убедившись, что рассказы мужа — чистая правда, да еще сделав это на собственном опыте, полюбила его еще крепче. О прошлом, впрочем, она старалась ему не напоминать.

После ремонта квартиры Семен частенько засиживался у соседа, играя в шахматы и с улыбкой слушая Гиллана, который таки умудрился зазубрить несколько специфических инопланетных выражений. Крякая и шипя, птица постоянно продолжала совершенствоваться в их произношении. Попугай, в отличие от хозяина, верил, что настанет день, когда они ему пригодятся.

Василий Рында пить и изобретать бросил, устроившись в кооператив по ремонту бытовой телерадиоаппаратуры. Он посчитал, что так ему будет спокойнее…

Горелов был дисквалифицирован в постовые и целыми днями торчал на перекрестке с видом на демонтированный памятник Ленину. Мимо него четыре раза в день проходил майор Вуйко А.М. и с чувством глубокого, естественно, удовлетворения, наблюдал, как лично ему четыре раза в день отдают честь. Бальзам щедро лился на старые раны и ему было совсем не лень делать изрядный крюк в надежде, что однажды разгильдяй зазевается и тогда…

Жулька старой девой проводит дни у телевизора в компании неразлучных подружек. Деревья теряют листву и с каждым днем привлекают ее все меньше и меньше, а сериалы нравятся все больше и больше. Собака научилась душевно подвывать в самые слезоточивые моменты, и тогда после фильма кто-нибудь из старушек шел к холодильнику и отрезал ей кусочек дешевой колбаски…

«ГАЗ-53», пиная ногами и отчаянно матерясь, все-таки починили, и Вовка снова возит на нем живую рыбу. Пройдя двухмесячный курс иглотерапии, Перечепыгора уже не просыпается с кошмарным ощущением, что он — ежик-гермафродит…

Длинный занялся разведением рыбок и тоже стал по-своему счастлив.

…Был теплый вечер бабьего лета, когда его навестил Самохин. Полюбовавшись на пару мечехвостов, вокруг которых суетился радостный хозяин, он невзначай поинтересовался:

— Осьминогов разводить не собираешься?

Друг посмотрел на него с упреком. Сумасшедший вечер часто ему вспоминался и сейчас он тоже не хотел портить себе настроение картиной аквариума, где извиваются щупальцами кошмарные монстры.

— Жаль, перспективное дело, — вздохнул Димка, достал сигареты и вышел на балкон. — Обидно, что о них никто никогда не узнает…

— Узнает… — был голос в сумерках.

И было звездное небо, куда ушел охотник и воин — первый вождь-космонавт, и откуда снова нежданно-негаданно когда-нибудь свалятся на головы беспечных землян дезориентированные инопланетяне…

Ведь земляков не выбирают, не правда ли?

Часть третья: ГИДНЕППИНГ.

Суббота, 29 февраля 1992 года.

— Я обещал, — сказал Семен Саньковский в ответ на сонное, но, тем не менее, требовательное бормотание жены, карабкаясь через ее тело.

— Много обещать — поломается кровать, — со знанием дела и с тревогой за старый диван фыркнула Мария, грузно переворачиваясь на бок.

Дверной звонок снова защебетал ранней пташкой, подтверждая народную мудрость, что людям старше семи лет суждено выспаться исключительно на том свете. Часы показывали 07:52.

— Никак ты на рыбалку собрался? — вместо приветствия спросил Семен у старого приятеля Димки Самохина, пышущего морозом на пороге.

— А ты, я смотрю, с самого утра хамить навострился? — Димка размотал шарф, скрывавший большую часть навсегда смуглого лица, и ехидно добавил. — Или опять твоей звезды что-то нашептали?

Саньковский подтянул клетчатые трусы. Этот жест придал ему храбрости, и он выпалил громким шепотом:

— Так паршиво они еще никогда не складывались. Она говорит, что это не гороскоп, а какой-то ужас!

— Конечно, — презрительно хмыкнул приятель, расстегивая полушубок. — Не то Юпитер с Девой загулял, не то Телец не в тот Дом вломился… Туфта все это! Ведь договаривались же пойти на рыбалку!

— А вдруг клевать не будет или я провалюсь под лед?

— Я тебя спасу. Кстати, рыбы гороскопов не читают, — оптимизм в голосе Самохина соответствовал выражению светло-серых глаз. Там читалась уверенность, что большую рыбу можно поймать даже с круглым идиотом. — Don't worry, be happy!

Семен постоял, задумчиво играючи резинкой трусов. Ему потребовалось некоторое время, дабы прийти к достойному первого-встречного султана выводу, что утренний друг — лучше двух вечерних жен и к тому же лишен ненужных предрассудков.

— Где наша не пропадала! — усугубил верное решение Димка, дружески толкнув его. — Я к Ваське заходил, так он уже ушел.

— К какому Ваське?

— К твоему соседу, естественно. Он нам уже лунки рубит. Придем, сядем, сообразим на троих, поймаем золотую рыбку, загадаем желания…

— Тише ты! — шикнул Семен, мысленно облизываясь нарисованной перспективе.

— Понимаю, — Самохин приложил руку к сердцу под вязанным синим свитером. — Здоровым женам — здоровый сон!

— Ты не против, если я все свое к тебе в мешок сложу?

— Тогда ты его и понесешь!

— Согласен, — Саньковский цыкнул зубом и пошел собираться.

Приятель проводил его грустным взглядом. Он не то, чтобы гордился своим неверием во всякую чертовщину и гадания как на кофейной гуще, так и на куриных внутренностях, но старался жить, не заглядывая в будущее. В свое время это помогло ему пережить такое сногсшибательное событие, как знакомство с будущей женой Семена. Тогда, в пятницу, 13 апреля, он насчитал чертову дюжину голодных и черных кошек, перебежавших ему дорогу к старому приятелю. И остался жить, хотя любой суеверный человек на его месте повесился бы сам, не веря, что это — простое совпадение. Иногда, правда, Самохин жалел, что вся эта дикая стая не перешла дорогу Марии, но делал это отстраненно, как неживой.

— Ну что, ты уже готов? — невзначай поинтересовался Семен, по-прежнему рассекая по квартире в трусах.

— Я сам нахал, — тут же нашелся Димка, — но таких, как ты, не стану искать днем с огнем, а вечером со свечкой!

С недавних пор Самохину пришло в голову оставить след если не в истории, то хотя бы в кладезе народной мудрости — вот он и молол всякую чушь, пытаясь усовершенствовать поговорки и надеясь на удачу. На советы друзей не плевать в колодец Димка гордо отвечал, что не родился еще тот, кто его переплюнет.

— А ты знаешь, что сегодня — 29 февраля?

— И к тому же суббота, — согласился Самохин тоном, далеким от восхищения собственной осведомленностью. — Думаешь, это повод тебя искать?

В ответ Семен лишь покосился на жену. Наконец, он собрался, оделся и осторожно прикрыл за собой входную дверь. Его поведение свидетельствовало о том, что он переходит не просто порог своей квартиры, но и своеобразный Рубикон.

— Я к тому, — произнес Саньковский уже на улице, — что сейчас по Зодиаку знак Рыб и он завершает год…

— Думаешь, рыбы об этом знают? — перебил его приятель, явно не желая понимать, что ему хотят втолковать.

— При чем здесь рыбы? — насторожился Семен.

— Откуда я знаю? — возмутился Самохин, начиная догадываться, что тот призрак взаимопонимания, благодаря которому они стали друзьями, сейчас улепетывает черт знает куда.

Не очень оживленный разговор сменила мертвая тишина. Они шли, снег поскрипывал под ногами и каждый думал о своем. В голове у Саньковского вертелось жуткое определение «Дни мертвых», которым, по слухам, древние греки обозначали конец каждого месяца. Это само по себе ничего доброго не сулило, а високосный год, благодаря которому сегодняшний день не был началом хотя бы календарной весны, еще более усугублял мрачное восприятие действительности. Более же атеистически настроенный Димка пытался связать воедино рыбалку и созвездия Зодиака. Он исходил из того, что в каждой небесной шутке есть доля чертовой правды, ведь влияют же на клев фазы Луны, погода и пятна на Солнце!

Когда они дошли до перекрестка при въезде в город, Самохин, пытаясь отвлечься от бесполезных мыслей, толкнул друга:

— Смотри!

Тот с готовностью задрал голову в небо, но ничего не увидел. Серые тучи надежно скрывали от него все знаки Зодиака.

— Ты чего? Метеорита ждешь? — поинтересовался грустно Димка и невесело добавил. — Должен тебе сказать, что метеоризм — это не профессиональное увлечение астрономов, а нечто совсем другое…

— А тебе какое дело?

— Да никакого. Просто смотрю и думаю — кто это не поленился и слепил снежную бабу прямо в центре перекрестка.

— Ах, так ты о ней?!

— Нет, об астрономах.

— Думаешь, это они?

— Нет, метеорит.

Семен снова с готовностью задрал голову:

— Где?

Самохин был человеком воспитанным, но сейчас с трудом сдержался, чтобы не выругаться.

— Да о бабе я! О бабе!!!

— Так зачем ты мне голову астрономами и метеоритами морочишь?! Баба как баба!

— Все! Молчу! Идем быстрее, а не то все рыбы превратятся в созвездия, соцветия и совокупления!

Саньковский искоса посмотрел на друга, но решил не уточнять, что он имеет в виду. У него не было настроения ломать голову над загадками, которыми тот разговаривал. Двадцать девятое февраля — загадка само по себе.

В молчании друзья миновали снежную бабу, не заметив как легких облачков пара, вырывающихся из-под бледно-розовой морковки, так и тоскливого взгляда мороженого окуня, которым она их проводила.

***

Старший лейтенант Горелов мерз уже часа полтора, но не сдавался. Более того, он даже в мыслях не допускал, что его великолепный план сорвется из-за такого пустяка, как несовершенство человеческого тела. Честолюбивому менту не приходило в голову также и то, что он будет не первым, кто погибнет за идею.

— План в самом деле хорош! — сказал отец, прощаясь с ним и выбрасывая окурок. — Но не настолько, чтобы мерзнуть больше трех часов!

Толкуя услышанное по-своему, Горелов согревался не только сознанием высокого предназначения. Время от времени он прикладывался губами к тоненькой трубочке. Та, в свою очередь, была опущена в бутылку с водкой, находящуюся во внутреннем кармане. Глоточек-другой огненной воды взбадривал его посредством всасывания. Поначалу было ужасно противно и в горле возникали кратковременные конвульсии, но постепенно это прошло. Когда мимо него проследовали двое, беда была совсем в другом — водка имела несчастье закончиться. Такого оборота не смогли предусмотреть ни Горелов, ни отец, оказавший огромную помощь на заключительной стадии подготовки плана.

Именно поэтому старший лейтенант едва не завыл вслед двум фигурам. Его промороженное сердце облилось переохлажденной кровью. Не может быть, чтобы эти двое не прихватили на рыбалку пару-тройку бутылок водки! Он уже облизал было онемевшие от водки губы, но мысль о том, что все может сорваться из-за такой мелочи, запечатала их снова. Он, как и библейский герой, считал, что сам избрал свой имидж.

В принципе, ноги Горелов еще чувствовал, в желудке тоже было тепло, и беспокоили только руки. Все это время они были разведены в стороны и отданы на растерзание Деду Морозу, плевать хотевшему на приближение весны. Немного водки, конечно же, не помешало бы, хотя с каждой проходящей минутой милиционер склонялся к тому, чтобы все скорей бы уже началось или закончилось…

Итак, снежная баба стояла, тяжело дышала перегаром, и ее раздирали противоречивые желания.

***

— Ты только посмотри! Какая чудная фауна! — проскрипел Кар, не отрывая оптических присосок от обзорного экрана.

— Ого! А ведь ты не желал сюда заглянуть! Дохлый, мол, номер! Тухлая звездочка! — укоризненно пробулькал Грык и в этих звуках было восхищение собой.

— Да, ты был прав, чтоб у меня не росли бородавки на дыхательном клапане! — согласился Кар, выразив свою искренность самой страшной на Понго-Панче, откуда оба были родом, клятвой.

Бородавки были делом нешуточным. Они определяли принадлежность к полу, который главенствовал над остальными шестью и нес ответственность за политику планеты в делах как внутренних, так и внешних. К счастью или несчастью для Вуйко А.М. лично, но бородавки у Кара росли, а внешняя политика Понго-Панча привела к тому, что за ним сейчас следили.

Ничего об этом не подозревая, бравый майор ГАИ шел на рыбалку той же дорогой, которой совсем недавно с аналогичной целью проследовали Самохин и Саньковский. В теплых ватных штанах и необъятном, здорово побитом молью полушубке он был более чем похож на Колобка, у которого, благодаря удачной мутации, проросли маленькие ножки. В правой руке Вуйко А.М. нес пешню, чтобы долбить лед, а во второй небольшой чемоданчик, где хранились всевозможные рыболовные принадлежности, заодно служащий стулом для солидного зада.

Именно пешня привлекла внимание Грыка на обзорном экране космического корабля, висевшего в невидимом состоянии в ста метрах над Землей.

— Кар, а что это у него в руках?

— Кто ее — эту неизвестную науке фауну, знает? — риторически проблеял тот и предложил наиболее простой вариант удовлетворения любопытства коллеги. — Давай совершим посадку и ты сам у нее это выяснишь, а?

— А вдруг это оружие?

— Хм, тогда, конечно… — Кар был не только в меру туп, что изрядно облегчало Грыку существование, но и совершенно непредусмотрителен. Он и раньше не сомневался, что коллега умнее его, но ведь не до такой же степени! Наглая демонстрация интеллекта со стороны Грыка была ему ужасно неприятна и Кар обиженно замолчал.

В недружелюбной тишине они продолжали висеть над относительно безлюдным городом.

***

Неспешным уверенным шагом Вуйко А.М. продолжал идти по направлению к озеру и прекрасному расположению духа. В его возрасте он уже и сам не мог сообразить, чем собирается заниматься. В том смысле, что грань между хобби и работой стиралась с каждым прожитым годом. И на озере, и на трассе ему нравилось ловить. Разница заключалась только в том, что при ужении рыба не дышала на него перегаром в отличие от шоферов, и не совала взяток, оскорбляя несоответствием между спросом и предложением. К тому же, на рыбалке он мог сидеть на видном месте, а не в засаде, и это, с оглядкой на комплекцию, было фактором немаловажным.

— Эй, майор! — неожиданно оскорбил слух невнятный окрик.

Вуйко А.М. оглянулся по сторонам. Ни слева, ни справа равно как позади и впереди никого, хотя бы отдаленно напоминающего другого майора, не было. Из этого следовало, что обращаются к нему. По зрелом, правда, размышлении можно было прийти к выводу, что и эта догадка лишена смысла, потому как обращаться к нему было некому. Заблудившись мыслью в парадоксах, майор наткнулся взглядом на снежную бабу, обмотанную красными тряпками а-ля пьяный тореадор и нелепо торчащую посреди проезжей части.

— Непорядок! — констатировал он факт и тут же брызнул слюной в припадке мании величия. — Это что, пародия?!

Даже эхо не было ему ответом, и Вуйко А.М. пригляделся к бабе внимательнее, но милицейский жезл у той отсутствовал. На смену мании величия пришла мысль о полезности данной скульптуры в этом неожиданном месте. Едва она тяжело заворочалась в голове, как была послана в нокдаун старой детской шуткой:

— Толстый дурак понюхай табак!

Майор, несомненно, мог считаться толстым, но нынешнее тугодумие было более обусловлено странностью происходящего, нежели объективными причинами низкого интеллектуального уровня. Не веря своим ушам, он все же подозрительно оглядел закрытые по случаю зимы окна ближайших домов. Они были пусты, как глаза еще не пойманной рыбы. Все вокруг дышало нереальностью и сильно походило на галлюцинацию.

Как и полагается в подобных ситуациях, Вуйко аккуратно поставил чемоданчик на снег, закрыл глаза и ущипнул себя за нос. Красный от мороза, тот стал жутко бордовым. Майор ойкнул от боли и открыл глаза.

В окружающем континууме пространства-времени ничего не изменилось. Пожав плечами, он нагнулся за чемоданчиком.

— Старый козел!!!

Неприкрытая ненависть этих слов заставила замереть в неудобном положении. А.М. никогда не нюхал табак, но сейчас ему отчаянно захотелось это сделать.

***

— Эй, а что он делает сейчас? — не без ехидства проклокотал Кар. Он заранее придумал ответ, должный вернуть ему уважение к самому себе.

— Богу своему молится, — не задумываясь, ответил Грык.

Кару стало не по себе до такой степени, что едва не подавился дыхательным клапаном. Он тут же заподозрил коллегу в одном из смертных грехов, так как угадывать мысли на Понго-Панче могли только самки первой гильдии, но был не настолько глуп, чтобы высказаться сразу и решил затаиться до следующего цикла половой активности.

— Какому такому богу? — вместо этого поинтересовался Кар. — Вполне может быть, что он заметил нас и…

— Если бы ты был внимательнее, дорогой мой Кар, то мог бы сообразить, что коэффициент преломления в данной среде… — Грык сделал паузу и зачастил цифрами и научными терминами, должными объяснить, почему фауна не могла их заметить, но Кар пропустил все это мимо мембран. Его привело в ужас обращение «дорогой».

«Надо же, подлец, как ловко он скрывал… она скрывала свою сущность, а ведь еще немного и мне пришлось бы тереться с ним бородавками! Приклеенные они у него, что ли?».

— …видишь это странное сооружение на пересечении… мм… Условно назовем эти плоские прямые «улицами». Так вот, на пересечении их я лично вижу самое недолговечное, что вообще можно себе представить!

— Почему? — спросил Кар, одновременно опасаясь и желая обнаружить новые подтверждения своим догадкам.

— Только ты мог задать этот вопрос! — довольно мяукнул Грык, переплетая от удовольствия парочку свободных оптических присосок на длинных подиях. — Эта фигура как две капли Н₂О смахивает на представителя здешней фауны и слеплена из нее же, то бишь, воды, но в твердом состоянии.

— Но почему сооружение недолговечно? — продолжал упорствовать напарник, пытаясь вопросами замаскировать в свете открывшихся фактов истинные мысли.

— Если бы ты был еще более сообразителен, чем я пожелал тебе совсем недавно, то мог бы, проанализировав угол наклона оси этой планеты к плоскости эклиптики, прийти к выводу, что вскоре температура в этом районе изменится и Н₂О перейдет в жидкое, а то и газообразное состояние, сведя к нулю все эстетические потуги данной фауны.

— Неужели они настолько тупы?! Тогда они нам ни к чему!

— И опять ты не прав! Взгляни на эти сооружения вокруг! Они сделаны из добротного материала, полученного искусственным путем. Уже одно это говорит о сложных технологиях, недоступных примитивным племенам, как, например, на Неанжертале.

— Получается, что данный вид фауны не доминирует на этой планете, — сделал напрашивающийся сам собой вывод Кар. От непосильного напряжения хордового мозга его красивое и бесцветное в спокойном состоянии тело, слегка напоминающее трехметровый гофрированный мешок, отороченный бахромой щупалец, побурело. — Возможно, это одомашненный вид, выведенный для охраны настоящих хозяев?

— Великолепно, коллега, великолепно, — Грык игриво изогнулся.

Кару тут же сделалось неуютно, потому что в сексе был ортодоксом. Он непроизвольно сменил окрас на зеленый — признак нешуточного волнения, — и выдавил из себя:

— Что «великолепно»?

— То, что твоя мысль даже в голову мне не могла прийти. И знаешь почему?

— Почему? — такое признание напарника сбило Кара с толку.

— Потому, что во Вселенной, к счастью, существует закон неравномерности развития особей одного вида. Некоторые это называют эволюцией. Тебе знаком этот термин?

— Пфф, — испустил воздух Кар, всем видом демонстрируя, что его дело и тело маленькое, а термины пускай зубрят головастики.

— Так вот, о местной фауне можно сказать то же, что и о любой другой во Вселенной — среди них, как, впрочем, и среди нас, — при этих словах несколько оптических присосок нагло вытаращились на Кара, — индивидуумы развиваются. Кто, естественно, больше, а кто, само собой, меньше!..

— То есть, ты хочешь сказать, что эта наблюдаемая особь тупее своих соплеменников?! — с негодованием взвизгнул Кар, одновременно совершая волнообразные успокоительные движения телом абсолютно нездорового цвета. — А вдруг они все такие?

— Не тебе о том судить, — отрезал Грык, — а тупость в данном случае — понятие сугубо относительное.

— Сугубо относительно кого?! — кому угодно могут надоесть бесконечные неопределенные намеки. Пора было выяснить все до конца и остальных трахей.

— Посуди сам. Разве ты стал бы ваять фигуру самого себя из твердой Н₂О, чтобы она исчезла бесследно в самом ближайшем времени? Ваять нужно на века, тысячелетия! — Грык патетически окрасился, затем на мгновение, достаточное для грубого анализа сказанного, задумался и с нехорошим всхлипом изрек. — Хотя ты, конечно же, стал бы!

— Ну-ну, вернемся лучше к фауне, — оскорбления Грыка окончательно вернули Кару душевное равновесие. Самка первой гильдии не стала бы унижать возможного партнера. А если бы она не считала его своим партнером, то разве провела бы с ним столько времени?!!

— М-де, на чем мы там остановились? Ах, да! Теперь я с полной уверенностью могу сказать, что длинный предмет у фауны — определенно оружие.

— Откуда ты узнал? — не поверил коллега.

— Это же элементарно. Если он молится богу, то это значит, что идет на охоту. А какой идиот пойдет на охоту без оружия?!

— Ты что?! — Кар не на шутку обозлился. — Снова имеешь в виду меня?!!

— Ты меня поражаешь, но, к сожалению, опять не своей сообразительностью, — туманно извинился Грык и неожиданно воскликнул. — Смотри!

Инопланетяне прильнули к обзорным экранам.

***

Зажав в руке пешню, майор, по мере возможности стараясь копировать отважного Чингачгука далекого детства, сжался в комок и еще раз внимательно огляделся. Ничего нового глазам не открылось. Пейзаж стоял на своем.

Это однозначно не радовало. Из опыта работы в ГАИ Вуйко А.М. твердо знал, что снежные бабы не разговаривают. Следуя зачаткам дедуктивных способностей, свойственных каждому, даже если угораздило родиться майором, он пришел к выводу, что какая-то сволочь спряталась за этой кучей снега.

Еще раз оглянувшись, почтенный дядя, движимый отнюдь не дружелюбными побуждениями, шмякнулся на пузо и по-пластунски совершил круг почета вокруг снежной бабы.

Никого.

С трудом приняв вертикальное положение, он едва не выколол себе левый глаз о торчащую морковку, символизирующую нос. Чертыхнувшись, майор сделал шаг назад да так и замер с открытым ртом. Там, где по логике вещей должны быть угольки, были настоящие, живые глаза.

— Чего вытаращился, дурной кабан? — поинтересовалась снежная баба пьяным голосом.

Вуйко А.М. в ответ смог лишь закрыть и открыть рот, уподобляясь тем, кого собирался сегодня ловить.

— Теперь посмотри налево! — скомандовал Горелов.

Майор послушно повернул голову и наткнулся на черную кожу руки, изящно свернутую в кукиш.

— А теперь посмотри направо!

Левая рука тоже не порадовала разнообразием.

— Ну, как тебе, а?

«Кукиши как кукиши, видал я такие. Вот только почему они черные, если ты весь белый?» — хотел было поинтересоваться инспектор ГАИ, но вдруг при всем том ералаше, который творился в голове, сообразил, что над ним издеваются. Так с собой поступать он не позволял никому вот уже добрых двадцать пять лет работы в милиции, будь это человек, зверь или даже ожившая снежная баба!

— Руки вверх! — рявкнул майор и взял пешню в положение «на изготовку». — Предъявите ваши документы!

В ответ на бессмысленное требование послышался хохот.

— Ты бы еще у Деда Мороза паспорт потребовал!

— Так ты — Дед Мороз?!

— Да! И у меня есть для тебя подарочек! — хмель пробудил у Горелова спящую фантазию. — Повернись ко мне задом, а к северу передом!

— А где тут север? — совершенно потерявший ориентиры в реальности Вуйко А.М. завертел головой.

— Там, где у тебя будет нос! Кругом!

— Ага, конечно, — он выполнил привычную команду, однако внутри было такое чувство, словно бы чего-то для полного счастья все же не хватает.

— Закрой глаза!

Майор закрыл глаза и блаженно улыбнулся. Не хватало именно этого. В воздухе разлился дурманящий аромат новогодней ёлки.

***

Едва друзья вышли за пределы городской черты, как Семен неожиданно остановился и с упреком посмотрел на Димку.

— Ты чего? — поинтересовался тот, тоже останавливаясь.

— Из-за тебя я забыл попрощаться со спящей женой!

— Со спящей-то зачем прощаться? — Самохин сделал круглые глаза. — Она ведь и проснуться может!

— Ну, она же у меня не Спящая Красавица, — возразил Семен, с трудом догадываясь, что имеет в виду.

— И что ты предлагаешь? — не без соболезнования спросил приятель, понимая, что Саньковскому не мудрено сломаться после всего пережитого за последние годы. Инопланетяне, жена и теща — все это слишком для одного человека.

— Давай вернемся, и я поцелую ее на прощание…

— Какое прощание? Все равно больше трех-четырех часов там не высидим!

Однако Семен был непреклонен, и Димка пустил в ход последний козырь:

— Возвращаться — плохая примета!

— Ты же говорил, что в приметы не веришь! — резонно парировал Саньковский и этим добил Самохина окончательно.

— No problem, — только и смог выдавить тот из себя.

Проходя мимо снежной бабы, они услышали как с ней общается мужик неопределенной наружности.

— Видишь, — Димка толкнул друга, — что бывает от постоянного недопивания.

— По-моему, наоборот, — фыркнул тот.

— Ничто не заменит нам простого человеческого общения! — менторским тоном процитировал Самохин Диогена. Во всяком случае, он был твердо убежден, что цитирует именно того. — Вот ведь хочется человеку общаться, но не с кем…

— Была бы у него жена…

— Кому и снежная баба жена! Спорим, он называет ее в приступах интимной нежности Снежной Королевой?

— Подожди-ка, — по мере приближения к человеку, которому нравилось крутить любовь с холодными женщинами, Семену начало казаться, что лицо это ему знакомо. — Точно, я его знаю!

— Верю, потому как ты — человек предусмотрительный и успел завести знакомства на тот случай, если и сам дойдешь до этой стадии любви.

— Заткнись! Этот мужик совсем не извращенец…

— Все так говорят о своих знакомых. Да и в самом деле, что же тут извращенного — сам слепил, сам, хе-хе, пообщался!

— Цыц! — на лице Саньковского проступила растерянность.

— Почему я должен молчать? Ты же не снежный человек! Йети — они другие…

— Если ты замолчишь, дурья башка, то тоже услышишь, что она ему отвечает!

— Ты рех… — Димка заткнулся на полуслове, так как до него долетели слова, от которых за километр несло серьезным нарушением сексуальной ориентации: «…ко мне задом, а к северу передом!» Побледнев, он шепотом спросил: — А кто этот толстяк?

— Майор ГАИ.

— С ума сойти! Водителей ему мало!

— Смотри!

Самохин снова посмотрел и увидел такое, что ему самому захотелось пообщаться с кем-нибудь в белом халате… или просто закукарекать.

***

— Вот еще фауна! — Кар довольно хрюкнул и от возбуждения пошевелил бородавками.

— Эти наверняка возвращаются с охоты! — безапелляционно заявил Грык.

— Откуда ты знаешь?

— Шевелить нужно не только щупальцами, — посоветовал тот в ответ. — Разве ты никогда не летал со мной?

— Допустим, летал…

— Значит, тебе должны быть знакомы ритуалы дикарей. Видишь, первая фауна молится о ниспослании богатой добычи, а эти уже возвращаются с дичью, чтобы часть принести в жертву. Возможно, для того, чтобы бог послал им здоровый аппетит.

— Неужели они настолько дикие, что не могут съесть ее без вмешательства свыше?

— У каждой религии свои тонкости. Да, кстати, о вмешательстве свыше. Не пора ли нам немножко снизиться и сделать то, зачем сюда прибыли, а?

— Ты собираешься снизойти до их уровня?! — возрадовался очевидной глупости напарника Кар.

— Нет, я хочу поднять их до твоего, — злорадно чавкнул воздушным клапаном Грык и потянулся к панели управления.

— Я думаю, что… — начал было Кар, но привести напарника в восторг тем, что и ему знаком мыслительный процесс, не успел. Вместо этого он только и смог промямлить. — Никогда бы не подумал, что есть места в этой Вселенной, где существуют живые Боги!..

— Великолепно… — хмыкнул не менее потрясенный Грык и дал бортовому компьютеру команду на снижение.

Прямо на их оптических присосках внизу разыгрывалась божественная трагикомедия. Происходящее не лезло ни в какие разумные рамки и ставило под сомнение все предыдущие выводы Грыка, делая из него, к великой радости Кара, вполне созревшего в половом отношении идиота.

***

Едва майор повернулся спиной, как сердце в груди Горелова задергалось, предупреждая хозяина, что наступил его звездный час. Тот понял это по-своему.

Кованный кирзовый сапог взломал хрупкий снег и припечатался к заду патриота ГАИ, необъятному, как само понятие «родина».

— Ах! — удовлетворенно вырвалось у Горелова, восхищенного как собой, так и тем, что План сработал. И тут же упал, так как устоять на одной, порядком затекшей ноге, не было никакой возможности.

— О!

— О!

— О! — вырвалось у всех остальных представителей Человечества и если майор издал свой звук сдавленно-обиженным тоном, то Семен и Самохин не испытали ничего, кроме чистого, как родниковая вода, удивления.

Димка переглянулся с Саньковским, но понял, что тот вряд ли объяснит происходящее. Глаза приятеля не были похожи на глаза человека, испытывающего мистический экстаз — выражению взгляда, устремленного вверх, вообще не было названия. Когда Самохин проследил за ним, то от падения вниз его челюсть удержал только плотно намотанный шарф.

Из неба, из воздуха, из ниоткуда над ними проявлялся огромный, переливающийся всеми цветами радуги бочонок, поставленный на попа.

— Красиво, правда? — пробормотал Димка, придя в себя. — Лихую тачку оторвал себе твой залетный дружок!

— Ну… — только и смог выжать из себя Семен, которому еще пять минут назад казалось, что все эти истории с пришельцами давно закончились и никогда больше не повторятся, потому как и до сей поры не лезли ни в какие законы теории вероятности. А если и лезли, то с трудом, как пьяный альпинист в гору.

Майор на небеса не смотрел с детства. Все эти бездонные голубые глубины и аморфные безвольные облака, которые плевать хотели на ПДД, в этой жизни интереса для него не представляли и наоборот — пинающиеся снежные бабы заслуживали самого пристального внимания. Именно поэтому его реакция была более адекватна происходящему с собственным задом.

Сжав в руках пешню, майор поднялся и двинулся на обидчика. На лице читалась решимость превратить снасть в орудие возмездия.

Расслабившись, Горелов валялся мороженой лягушкой на асфальте и понимал, что ничего более грандиозного в жизни совершить уже не сможет. «Унизить майора ГАИ и умереть!» — девиз был просто великолепен. На узких губах играла улыбка до тех пор, пока он не открыл глаза.

Разъяренный Вуйко А.М. злобно пыхтел и надвигался подобно паровозу. Горелов понял, что еще немного и на его могиле будет красоваться надпись: «Он унизил майора ГАИ и умер!» Последнего шанса избежать такой эпитафии упускать было нельзя. Лейтенант сделал попытку увеличить расстояние между собой и экс-жертвой и тут с ужасом осознал, что молодых своих силенок не рассчитал. Конечности, продолжительное время находившиеся в холоде и неподвижности, потеряли всякую чувствительность и спасать его не могли и не хотели…

Страшные глаза майора нависли над ним и заслонили весь мир, превратившись в два сверкающих ненавистью солнца. Встреча с ними убила волю к сопротивлению и только желудок, куда был нацелен блестящий наконечник пешни, судорожно сокращался, словно понимал, что ничего подобного ему уже никогда не доведется делать…

Никогда — слово, короткое как смерть…

Удара Горелов не почувствовал. Кошмарные глаза начали медленно удаляться вверх. Не без оснований подозревая, что начался предсмертный бред, он потерял сознание.

Подобно архангелу Михаилу с той лишь разницей, что у того было копье, а не пешня, майор ГАИ медленно возносился живым на небо. Димка, провожая его шалым взглядом, толкнул Саньковского и поделился внезапной мыслью:

— Слушай, а, может, это прилетел не твой дружок?

Вслед за майором от земли, словно пушинка, оторвался бесчувственный Горелов. Следя за вознесением, Семен пожал плечами и флегматично произнес:

— Может и не он…

И тут Димка, оценив расстояние между ним и останками снежной бабы, бросился бежать, дабы сделать его максимальным. Это не была трусость. Просто нечто гораздо более древнее, чем дружба и само понятие «человек», отключило сознание, заставило поочередно сокращаться мышцы ног и бежать, бежать, бежать…

Забившись в подворотню, Самохин с мукой в глазах проследил за тем, как исчезли в неестественном сиянии и подошвы Семеновых ботинок, и прошептал:

— Вот тебе, дружок, и рыбный день…

***

Инопланетяне, нежно-розовые от постигшей их удачи, развалились в силовых коконах с видом завоевателей Вселенной и наблюдали, как уменьшается на экране планетка, где так удачно провели время.

— Знаешь, Кар, — нарушил тишину Грык, — я не верю в приметы, но всегда, чтобы мне сопутствовала удача, приземляюсь на линии терминала… И не было еще такого случая, чтобы мне не повезло!

— А разве, само по себе, это не примета? — лениво поинтересовался тот. Дело сделано и пусть теперь напарник разглагольствует, сколько хочет.

— Нет, коллега… ТАК она рождается!

Потрясенные этой мыслью, оба надолго замолчали.

— Кар, — заговорил Грык, после плотного сеанса еды мороженных чаучамов, — постарайся включить экраны внутренних камер. Мне хотелось бы понаблюдать за этой новой фауной.

— Для тебя — хоть звезду СХ-127Р с неба! — откликнулся Кар. — Я заранее предвкушаю, какую сенсацию мы произведем! Никто на Понго-Панче еще не видел столь экзотической фауны! Всего четыре конечности, но, несмотря на это, они разумны!

— В некоторой степени, Кар, в некоторой степени! Не нужно так горячиться. Для начала включи ту камеру, где находится тот странный экземпляр, которому они молились.

— Нет проблем, — исполняя просьбу, Кар с сожалением присвистнул воздушным клапаном. — Как жаль, что один из них убежал…

— Ничего страшного, мой друг, ничего страшного, — оптические щупальца Грыка потянулись к засветившемуся экрану. — Какая нам разница — одной легендой больше, одной меньше…

***

— Ничего себе, какое КПЗ отгрохали… — бормотал с регулярностью будильника Горелов, валяясь на одной из нескольких жестких плоскостей, украшавших стены тесного овального помещения.

Исследовав живот, он уже убедился, что тот ничем не напоминает скворечник. Это сбивало с толку и наталкивало на мысль о существовании вышнего правосудия, противную всякому милиционеру.

— Ничего себе… — в последний раз пробормотал лейтенант, погружаясь в дрему.

От долгих размышлений уже начинала болеть голова, а так, как он в совершенстве знал традиции внутренних органов, то на скорое объяснение своего нахождения в достаточно странном месте, даже не надеялся.

***

Зачисление в лик святых Семен воспринял так же равнодушно, как и появление незнакомых пришельцев. Странная эта индифферентность объяснялась погружением в безысходный фатализм, навеянный воспоминанием о предсказаниях гороскопа. Единственное, о чем он отстраненно сожалел, пребывая в начале черной полосы жизни, так это о том, что не успел попрощаться с женой. Это проявлялось в том, что время от времени Саньковский вскакивал и грустно бродил по камере, зажав руки под мышками, даже не пытаясь развеселить себя тем, что хоромы ему достались как американскому президенту после инаугурации. Вопрос относительно того, зачем кому-то понадобилось сажать его сюда, жертва внеземного произвола старалась себе не задавать, чтобы окончательно не потерять присутствия духа и лишь с тоской посматривала на вещмешок с провизией. Кто их знает, сколько его продержат здесь живым?..

Никогда раньше Семен с такой отчетливостью не понимал, что весна для него может и не наступить.

И она не наступила.

***

Вуйко А.М. бегал кругами, подобно озабоченной белке в колесе. Очень толстая и злая белка размахивала пешней, стараясь нагнать страху на любых врагов. Такое поведение подсказывал майору его инстинкт самосохранения, а в том, что за этими мягкими и лиловыми стенами враги, не было ни малейшего сомнения. Кто же еще мог спасти жизнь такому ничтожеству, как Горелов?! Только банда таких же ублюдков, как и он сам!

Пешня с чавкающим звуком вонзалась в бесившие его стены, но не оставляла на них ни малейшего следа. Все было против майора.

В конце концов, Вуйко А.М. рухнул на пол, но не сдался. Зажав снасть между ног, он вытаращился на мерзкое голубоватое сияние, льющееся с выгнутого потолка, погрозил ему кулаком и принялся бормотать дежурные, но любимые проклятия:

— Вы у меня еще попинаетесь!.. Все вы станете у меня снежными бабами!.. В Магадане снега много!.. Медведи, олени, рога, копыта…

***

— Итак, уважаемый Кар, что вы скажете теперь? — не без ехидства поинтересовался Грык, закончив наблюдать за добычей.

— Я думаю, что это будет сенсация! По моим расчетам, мы прибудем домой аккурат к началу девятого цикла половой активности, и они будут нашей потрясающей рекламой!!! — довольно прочавкал Кар и почесал бородавки. — Особенно, этот неудовлетворенный охотник! Наши конкуренты подобострастно отдадутся нам, чтобы лишь быть упомянутыми в списках половых связей.

— Пфуй, Кар, нельзя же всю жизнь думать только об этом!

— Возможно, что и нельзя, но, если очень хочется, то можно, — покрывшись фиолетовыми пятнами, надулся Кар.

— Ладно-ладно, коллега, разве можно быть таким фиолетовым… Ну вот, уже лучше. Смотрите на жизнь розовым телом. В одном вы несомненно правы — гиды из них получатся весьма и весьма экзотические.

Да, именно гиды. Планета Понго-Панч специализировалась на туристическом бизнесе и старалась предоставлять клиентам максимум удивительного, дабы те не жалели о затраченных усилиях и средствах. Аборигены превратили ее в жемчужину Галактики, собрав на ней невиданную флору и фауну и создав фантастические ландшафты. Одним из рекламных трюков и было создание копий разнообразных форм жизни, наблюдающихся в Галактике, которые должны были сопровождать туристов на прогулках. Однако искусственное всегда остается подделкой, какой бы искусной копией оно ни было. К такому выводу пришел правящий пол, когда резко упала посещаемость. Было решено не только изменить внешний вид планеты, но и послать несколько экспедиций в самые глухие уголки Галактики на предмет поиска оригинальных форм жизни, которые смогли бы занять места гидов.

Естественно, что никто из землян не предполагал, какая развеселая судьба им уготована. Впрочем, что касается Кара и Грыка, то они также находились в абсолютном неведении относительно того, во что вляпались. Будущее казалось гиднепперам[5] таким же прекрасным, как цикл половой активности…

И экипаж, и земляне летели в мрачные глубины космоса.

***

Несмотря на то, что инопланетная радуга уже давно растаяла в сером небе, Димка выходить из укрытия не торопился. Черт его знает, где они прячутся, думал он, памятуя о неожиданном появлении «бочонка».

Тем временем на улице начали появляться прохожие. Они поглядывали на него с недоумением, которое могло через какие-то три часа перерасти в подозрение. В самом деле, стоит в подворотне сжавшийся в комок тип с удочками, а на лице такое выражение, как будто у него только что клюнул и сорвался обратно в канализационный люк крокодил, как минимум…

Люди приближались к остаткам снежной бабы и… с ними ничего не происходило. Они удалялись целыми и невредимыми, твердо ступая по земле. Это наталкивало на определенные выводы, и Самохин решился-таки попытать счастья в этой лотерее.

Едва он вышел из-за угла, настороженный и готовый к самому худшему, как его внимание привлек пожилой мужчина. Причиной было то, что тот не прошел мимо кучки снега, а остановился рядом с ней.

Димка замер и стал ждать, что будет дальше.

Мужик не стал испытывать его терпения. Он нагнулся, подобрал сиротливую морковку и откусил от нее кусочек. Затем, пугливо оглядевшись, принялся задумчиво жевать. Вид двигающихся челюстей пробуждал аппетит и только сейчас Самохин вспомнил, что все съестные припасы улетели в космос заодно с Семеном и бутылкой водки.

— Не было печали — черти водку откачали, — злобно сплюнул Димка, кляня себя в душе за то, что не догадался потащить приятеля с собой в укрытие. Насколько тогда бы все было проще, а так он понятия не имел, как жить дальше. — А теперь что делать?..

Отец Горелова, а это был именно он, выплюнул пожеванную морковку, выбросил огрызок и пошел, понурив голову и через каждые пять шагов пожимая плечами. Его тоже донимали вопросы, на которые не было ответов.

***

Едва корабль вышел за орбиту Земли, как уроженцы Понго-Панча швырнули его в подпространство, а затем вздремнули несколько часиков, дабы восстановить силы организмов, ведь не роботы же они в конце концов.

Первым очнулся Кар. Окончательно освободившись от пут сна, он вспомнил, что летит домой, где его ждет цикл половой активности. Довольное хрюканье разбудило Грыка. Тот лениво пошевелил всеми десятью подиями и поинтересовался:

— Как там существует наша фауна?

— Сейчас посмотрим, — живо откликнулся Кар и безошибочно включил нужные экраны.

Фауна поживала так себе. «Большой охотник», к примеру, издавал ритмичные душераздирающие звуки, которые показались бы обитателю одной из планеток, где довелось побывать Грыку, вернейшим признаком агонии. На всякий случай, просто, чтобы убедиться, что тот обитатель в данном случае совсем не прав, он угостил фауну разрядом вихревого тока.

«Большой охотник» живо вскочил, держась за выступающую часть лица. Из блестящих органов пока непонятного назначения, находящихся чуть повыше и по обе стороны этой части, потекла жидкость. Грык присосался к экрану внимательнее, но никаких особых признаков ухудшения состояния данной особи не заметил. Мешало, правда, искусственное покрытие, под которым находилась значительная часть её тела, но даже Кар бы догадался, что отобрать его значило серьезно травмировать психику добычи.

— С этим, похоже, все в порядке. Не мешало бы перекусить, а, Кар?

— Согласен, хотя мне, признаться, эти мороженные чаучамы порядком надое… — напарник внезапно замолчал и с ужасом выпучил присоски на Грыка. — Вдруг наша фауна подохнет с голоду, ведь лететь нам не меньше пятнадцати оборотов их планеты вокруг оси?!

— Не должна.

— Думаешь?

— Угу, в отличие от некоторых, — Грык презрительно цыкнул клапаном.

Кар, утешенный мыслью, что самки всех гильдий… самые лучшие самки и подсамцы всех гильдий никуда от него не денутся, пропустил последние слова мимо мембран. Зажав жвалами порцию чаучамов, он просто поинтересовался:

— Почему?

— Почему думаю? — Грык чуть не подавился от наглой неуместности вопроса.

— Почему не подохнет?

— Это же примитивно, но тебе поясню. Один из них возвращался с охоты и направлялся к дежурному, который исполнял роль бога, чтобы разделить с ним добычу. Из этого вытекает, что она у него есть, не так ли?

— Согласен, но…

— Никаких «но». Какое-то время они, в принципе, могут перебиться и без еды…

— Я же и говорю, что если не подохнут, то потом поубивают друг друга. Сытый голодному не товарищ, а голодный голодному — тем более!

— Не булькай! Я имею в виду, что они могут обойтись без пищи какое-то время, а дома мы им что-нибудь подберем согласно их физиологии… Если, конечно, не сможем синтезировать их пищу здесь.

— Но…

— Что еще? Тебе не достаточно моих пространных объяснений?

— Как же он поделится добычей с остальными?

— Так это абсолютно другое дело, — Грык пощекотал участок тела и тот начал быстро розоветь. — Мы сведем их вместе.

— Как бы они не поранили друг друга…

— Сытый голодному не товарищ? Поедят и подружатся.

— Так ведь дикие же особи! — усомнился Кар, тоже поласкав себя. — Охотник как раз и пытался сделать это с дежурным по религии, если ты не забыл!

— Да нет. Возможно, ему не понравилось благословение, хотя я тебе скажу, что ритуал и сам по себе был весьма необычен. Зачем молиться богу, чтобы потом нанести ему увечье? Быть может, таким образом охотник требовал, чтобы добыча была обильной?

— Не хотел бы я быть их божеством, — просипел Кар, заглотал последний кусок чаучама и смачно икнул. Пища приятно холодила внутренности.

— Ничего страшного, мы примем меры, — Грык не обратил внимания на последние слова коллеги, и следующая фраза того повергла его в панику.

— Ты хочешь, чтобы я стал их богом?!! — оптические присоски Кара судорожно вытянулись, а клапан зловеще пожелтел.

«Рехнулся, бедняга, — подумал Грык, — а все от неумеренной половой активности», — но вслух сказал:

— Да ты что, Кар, мы с тобой еще не один цикл покувыркаемся!

Эта неосторожная фраза тут же пробудила у напарника старые подозрения.

— В каком смысле?

Грык решил не уточнять и попытался вернуть разговор в старое русло:

— Мы разоружим их!

— Тогда, конечно… Ну да, даже наверное… Иначе, как же… Вполне очень возможно… Весьма и скорее всего… — пробормотал окончательно сбитый с толку Кар и умолк, настороженно наблюдая за действиями напарника, пока тот манипулировал различными сенсорами, а затем последовал его примеру и тоже приник к экрану.

На всякий случай он еще некоторое время предостерегающе посапывал, но вскоре события на экране заставили забыть о потенциальном извращенце.

***

Майор растирал укушенный неведомой, но однозначно подлой тварью нос и размышлял, не ядовита ли она, как неожиданно из стены выпрыгнул хлыст. Обмотавшись вокруг его последней пешни, он исчез вместе с ней.

— Ворьё! — завопил Вуйко А.М. — Я найду на вас статью! И поверьте ветерану госавтоинспекции — вам мало не покажется! Вы еще узнаете!..

Чем грозит ворью знакомство с Уголовным кодексом майор сообщить не успел, так как на его глазах одна из вогнутых стен растаяла в воздухе, и он оказался нос к носу с невеселым Семеном Саньковским.

— Прощай, дорогая, — от неожиданности сказал тот и Вуйко А.М. с ужасом сообразил, куда занесла его нелегкая.

— Сумасшедший дом… О, горе мне! — взвыл ветеран. — Неужели ЭТО награда за мою службу — беспорочную, как ночная сорочка девственницы?!

Услышав о незапятнанной комбинации, Саньковский невольно сделал похожий, но более масштабный вывод: «Космический дурдом для буйных… Но ведь я никого и пальцем не тронул. Наверное, меня взяли сюда в качестве санитара. А майора давно было пора определить в подобное заведение!».

— Ха-ха!!! — истерически заржал Семен и этим окончательно добил майора.

Упав на задницу, Вуйко моментально нашел множество подтверждений коварной шутке судьбы. Полное отсутствие мебели, если не считать дурацких полочек, где нормальному человеку и полежать невозможно, странная форма и поведение стен, отсутствие дверей и окон, а также бесчеловечный хлыст… Он начал худеть и погружаться в трясину кошмара, где по самым приблизительным подсчетам ему и предстоит провести остаток жизни вместо того, чтобы мирно получать пенсию и удить рыбку.

— Проклятая рыба!!!

От этих слов, от которых за версту несло манией и водобоязнью, Семен смеяться перестал. Он подумал, что нет ничего смешного в том, что за землянами должен ухаживать землянин. Откуда собратьям Тохиониуса, — в том, кто послал к Земле этот корабль, сомнений, вопреки предположению Самохина, у него уже не возникало, — знать, что нужно спятившему уроженцу Земли? Ему надлежит радоваться счастливому случаю, благодаря которому у него, Саньковского, появился шанс лично познакомиться с кем-нибудь из членов земных правительств. Не может же быть, чтобы целый госпиталь снарядили только ради придурковатого майора. Его просто подобрали за компанию с Гореловым — тоже существом, далеким от всякого представления о норме… а Землю спасать надо! Это логично!

Проникшись простой логикой, которой руководствовались неведомые благодетели, Саньковский приказал себе забыть на время о родной жене, которая, возможно, никогда так и не дождется прощального поцелуя. Сейчас на первом месте должна стоять судьба родной планеты и нужно показать, что они не ошиблись, избрав его на роль санитара.

— На что жалуетесь? — ласково спросил он у майора, пересилив черную меланхолию и брезгливость.

— Пенсия… — чуть не плача, выдавил тот из себя, — сэкономили, сволочи…

— Неужели такая маленькая? — самозваный медбрат растерялся, потому что денег у него с собой не было, и утешить прибавкой плачущего больного никак не мог, а это, как понимал Семен, чревато вспышкой буйства.

Саньковский попятился, и припадок не заставил себя долго ждать. Майор подобрался и стал похожим на больного бешенством добермана. В глазах засверкали злобные огоньки. С каменным лицом он пошел прямо на санитара.

Глядя на него во все глаза, Семен не мог не вспомнить, что клятву Гиппократа еще не давал, а поэтому взял и прямым ударом в лоб уложил психа отдыхать.

— Благодарю! Но было бы лучше, если бы я занялся им лично.

Саньковский оглянулся.

Вместо инопланетянина за спиной стоял Горелов. Узнав однокашника, тот замер и по его лицу пробежала судорога.

— За что?!! — Горелов зажмурился и понял, что на сей раз влип основательно, потому как каждая встреча с Саньковским не приносила ему ничего, кроме неприятностей. Примета, ставшая традицией, заставила его обреченно вздохнуть.

— На что жалуешься? — автоматически поинтересовался Семен.

— Это и есть вышняя справедливость?!!

— Чья?

— А-а, — махнул рукой Горелов и сделал попытку забиться в угол.

Тем временем, майор начал приходить в себя. События медленно восстанавливались в памяти до того момента, который убедил его, что шутить здесь с ним не намерены.

— Я не хотел его убивать, — жалобно проскулил Вуйко А.М., принимая сидячее положение и осторожно массируя лоб. — Я совсем никого не хотел убивать…

— Ну да! — с жаром возразил Горелов, горестным жестом апеллируя к Семену, который, как ему начало казаться, не имел против него ничего личного. — Он просто хотел меня пешней пощекотать!

— Приношу свои извинения… Погорячился, с кем не бывает, — майор понимал, что один и в дурдоме не воин. Закатают укольчик и — будь здоров!

— А если я сейчас погорячусь?! — это была первая в жизни лейтенанта очная ставка, и он свой шанс разоблачить преступника упускать не собирался. Ему хотелось убедиться если не в существовании ада, то хотя бы в том, что Саньковский не будет препятствовать набить морду старому врагу.

Наблюдая за истцом и ответчиком, Семен с ужасом начал догадываться о своей ошибке. Не было никаких собратьев Тохиониуса, госпиталя и высокого призвания служить людям!.. Был только…

Тут свет в помещении начал меркнуть. По мере того, как он угасал, стены наливались чернотой, пока вдруг не замерцали сколами кусков антрацита, сваленного в кучу. Люди не сразу поняли, что это звезды. Миллионы и миллиарды звезд. Вокруг и сверху… и больше ничего…

Чтобы не упасть от внезапного приступа головокружения, Семен и Горелов вцепились друг в друга, словно родные братья во время раздела имущества покойного родителя. Майор же, которому вцепиться было не в кого, да и вряд ли он рискнул бы это сделать, снова автоматически принял горизонтальное положение.

— Где мы? — провыл тоскливо Вуйко А.М., когда померкли все звезды и опять появились стены.

— В космосе, вестимо, — Семен открыл для себя банальную правду и не замедлил поделиться ею с ближними. — Нас похитили!

— Зачем?

— Я знаю, экспериментировать на нас будут, — ляпнул Горелов и мрачно хохотнул. — Лучше бы я проснулся в КПЗ!

— Кто? — спросил майор, постарался сесть и сам себе ответил. — Сволочи. Пешню отобрали, эх!

— Почему ты меня не убил? — тупо поинтересовался лейтенант, но сам себе не ответил.

— Разве тебе не все равно? — пожал плечами Вуйко А.М. — А я даже завещания не написал старухе… Все на потом откладывал! Вот и дооткладывался!

— Куда летим-то, мужики, а? — продолжал допрос Горелов, словно этот стиль разговора помогал ему сохранять связь с кошмарной реальностью, где вдруг оказался. — Летим-то куда, Семен?

— В созвездие Рыб, — по наитию брякнул тот.

— А почему не на Марс? — упрямо не желал сходить с ума лейтенант.

— Жена так сказала, — признался Саньковский и тут же поправился. — Вернее, предсказала…

— Я так и думал, что она у тебя ведьма, — с горечью сказал Горелов, вспомнив события прошлого лета, прямым следствием которых и был План, претворенный им сегодня в жизнь.

— Тогда дайте попить, — жалобно попросил майор.

Семен и Горелов непонимающе посмотрели на него.

— I want to drink. Do you understand? — зачатки английского, подхваченные Вуйко А.М. от любимого внука, дали о себе знать, лишний раз доказывая, в каком глубоком потрясении находится майор ГАИ, никогда в жизни в контактах с иностранцами не замеченный.

— Of course, sir! — рявкнул лейтенант и вытащил из-за пазухи пустую бутылку водки. — Please, my major!

Глядя, как непринужденно перешла милиция на английский, Семен тоже поднапрягся и произнес:

— Don't worry, be happy![6].

Затем метнулся за вещмешком и выудил оттуда бутылку водки, которую прихватил с собой запасливый Димка.

— О, соса-соlа! — мечтательно закатил глазки Горелов.

— Vodka, durak! — непроизвольно вернулся к родному языку Вуйко А.М. и потянулся к бутылке.

По этому поводу можно заметить, что водка даже на Земле и не такое с людьми вытворяет.

***

На душе у Самохина было паскудно и тухло. Так, словно бы он съел дохлое земноводное, и его мерзопакостная туша разлагалась в нем.

— Привет Дмитрий! Чего это ты в такую рань? — отвлек его от астрально-гастрономических дум вопрос отца Длинного, открывшего дверь, к которой привели Димку ноги.

— На рыбалку собирался, дядь Саша…

— А я вот все никак не выберусь. Да ты проходи, — дядя Саша посторонился.

Длинный сидел у огромного аквариума, и во взгляде было нечто, роднившее его с молодым индейцем, который с восхищением рассматривает свои первые десять скальпов, висящих у входа в вигвам.

— Привет, — недовольно буркнул он в ответ на приветствие, не отрывая глаз от серебристых пузырьков, вырывающихся из аэратора.

— Семена украли! — выпалил Самохин в расчете на то, что хотя бы эта новость должна отвлечь приятеля от созерцания резвящихся в аквариуме рыбок.

— Кому он нужен?

Расчет не оправдался.

— Инопланетяне…

— Опять?

— Это другие. Они взяли его и еще двоих… И мою бутылку водки.

— Тогда Семен не пропадет, — Длинный скосил глаза на нежелательного собеседника. — Неужели в детстве ему мама не говорила, что плохие знакомства до добра не доведут?

— Откуда я знаю, что она ему говорила?!

— Так почему ты пришел ко мне? Думаешь, я знаю, что за чушь она молола ему в детстве? — глаза возвратились к рыбкам. — Ответ отрицательный.

Димка вздохнул. Разговор не клеился. Душа камнем ворочалась в груди.

— Слушай, а у тебя нет рыбки, которая исполняет желания?

— А какое у тебя желание?

— Хочу быть вместе с Семеном!

— Тебе что, больше выпить не с кем?

— Не твое дело! Есть рыбка или нет?

— Нет, конечно. Я тебе не Пушкин.

— Он-то здесь при чем?

— А я?

Диалог окончательно зашел в тупик. Они некоторое время еще помолчали. Тоскливо кляня себя за то, что пошел на поводу у животного ужаса, Димка вдруг поймал себя на том, что тоже не может оторвать взгляда от разноцветных бликов в зеленоватой воде. Тряхнув головой, он спросил безо всякой надежды получить ответ положительный:

— Сходишь со мной?

— Куда? К инопланетянам?

— Нет, идиот! К жене Семена.

— Зачем?

— Предупредить ее, чтобы не ждала мужа к обеду…

— Думаешь, он к ужину вернется?

— Кретин, его похитили навсегда!!!

— Тогда зачем врать хорошей женщине?.. — Длинный хмыкнул. — Это они тебе так сказали?

— Ничего они мне не говорили! Идешь со мной или нет?!!

— Пожалуй, нет, — приятель с досадой цыкнул зубом, давая понять, что Самохин надоел ему хуже горькой редьки.

— Вот так всегда, — тот горестно вздохнул, словно отпустил душу на покаяние. — Что ж, на «нет» и суда нет…

Димка был уже на пороге комнаты, когда Длинный сказал:

— Постой, я тут…

«Решил, что друга в беде бросать негоже и передумал», — подумал за него Самохин, но последовавшее продолжение повергло его в оторопь.

— В общем, я тут стишок сочинил. Хочешь послушать?

Молчание пораженного громом было истолковано как давно снедающее его желание.

— У него немного длинноватое название, — отсутствующим тоном сообщил Длинный перед тем, как приступить к декламации.

«Почему бы и нет? — лениво подумал Димка. — У длинноватого идиота и название должно быть соответствующим. Хочется верить, что это в самом деле стишок, а не поэма…».

— Итак, «Ожидание весны в аквариуме»[7], — торжественно объявил поэт.

Самохин послушно кивнул.

Что-то нынче весна холодна: То ли дождь, то ли снег идет… Как ни выглянешь из окна: Только пасмурно дни напролет… А так хочется теплого солнышка! Трелей птиц и деревьев в цвету… Я же эту весну до дондышка Стал бы пить, позабыв суету… Собирая пыльцу на ходу… Чем я хуже бабочки?!!

— Ну, как тебе? — слегка стесняясь и кося левым глазом на аквариум, поинтересовался Длинный, не наблюдая у слушателя благодарной реакции.

Рыбки восхищенно открывали рты и в ожидании весны нетерпеливо ворочали плавниками. Складывалось впечатление, что они всерьез отнеслись к обещанию Длинного и теперь ждут, когда плавники превратятся в роскошные крылья.

— П-пыльцу, говоришь? — Самохин икнул и смылся из поля зрения Длинного, как последняя бабочка-однодневка.

***

— Хочется думать, что результаты твоих исследований дадут обнадеживающие результаты, — мечтательно произнес Кар, понаблюдав за таинственными действиями Грыка и не менее загадочным поведением чужеземной фауны, — но лично я не понимаю что, зачем и как ты все это делаешь…

— Много будешь хотеть — бородавки шерстью зарастут, — отшутился напарник, довольно розовея.

— Не тебе меня брить, — автоматически отбрил его Кар. — Скажи нормально, что происходит?

— Хм, фью, происходит… Понимаешь, я путем наблюдений, размышлений и умозаключений прихожу к выводу, что у нашей фауны присутствует чувство юмора. И, должен заметить, весьма и весьма оригинальное чувство юмора!

— С чего ты взял?

— Одно наличие дежурных по религии уже кричит об этом. На мой взгляд, это один из самых действенных приемов для снятия стресса после неудачной охоты, который когда-либо мне встречался в исследованной части Галактики!

— Ну и что?

— В свою очередь, это говорит о том, что эта фауна стоит на гораздо более высокой ступени развития, чем мы предполагали раньше…

— Ты намекаешь на то, что за нами возможна погоня? — из всей путаницы относительно ступеней, развития и юмора Кар усек только одно — добыча не такая уж дикая, а воспоминание о той легкости, с которой представитель фауны намеревался изувечить себе подобного, просто приводило в ужас. Он посинел при мысли о том, что «Большой Охотник» может сделать с теми, кто на него не похож.

— Нет, о погоне волноваться и так синеть не стоит. Те несколько спутников, которые я заметил около планеты и которые вряд ли засекли нас, опасности не представляют.

— Спутники?! Ты хочешь сказать, что у них есть спутники? Почему ты не сказал об этом раньше?!! Ведь нам запрещено иметь дело с цивилизациями, которые вышли за пределы атмосферы!

— Атмосфера, ноосфера! Чушь все это! Поверь мне, в нашей работе без риска не обойтись!

— А если?..

— Никаких «если». Вспомни, какая встреча ждет нас дома! Мало того, что мы открыли самую экзотическую по своему строению фауну, но еще и сумели захватить ее! К тому же, как ты уже наверняка успел заметить, она может дышать нашим воздухом. Только что, делая глубокое зондирование, я обнаружил обширные резервы памяти, которые таит в себе мозг аборигенов. Они могут запомнить как угодно много языков! А их голосовые связки! Необходимость в разработке громоздких ретрансляторов, как это было с этими полуживотными с Троглоды, отпадает начисто. Представляешь?

Если быть честным, то Кар всего этого не представлял, но, памятуя золотую заповедь сородичей: «Те хороши, с кем хорошо кончается», в том смысле, что не стоит спешить с выводом, пока партнер шевелится, возражать не стал.

— Сейчас, я так понимаю, они принимают пищу, да? — поинтересовался он вместо этого.

— Я думаю, что ты прав.

Кара ужасно нервировала идиотская привычка коллеги при каждом удобном случае вставлять свое надменное «я думаю», но сейчас пришло время поставить его на место.

— Так может ты додумаешься произвести анализ этой пищи, пока они ее не сожрали? — довольный Кар свернулся спиралью в коконе.

— Ты намекаешь, что они такие же обжоры, как и ты? — не дал ему Грык всласть насладиться торжеством одинокой мысли. — Что же, думаю, может, ты и прав, хотя, конечно, и по-своему…

Напарнику ничего не оставалось, как засопеть клапаном, который от злости приобрел восковый цвет.

***

— О! Го! — одобрительно крякнули Горелов с майором, когда импровизированный стол был накрыт.

— Ум! Гу! — промычали они единогласно через пять минут, когда водки в бутылке осталось на донышке.

Семен с улыбкой смотрел на собутыльников. Алкоголь примирил его как с тем, что в их роли выступали милиционеры, так и с тем, что он летел в созвездие Рыб.

«В сущности, совсем неплохие мужики, — подумалось Саньковскому, — а я еще хотел Горелова в аквариум засадить…».

— Хорошо летим, а? — поинтересовался он у парочки, чей конфликт, казалось, был исчерпан навсегда.

— Вот так летел бы и летел… — мечтательно отозвался лейтенант и добавил, покосившись на обретенного друга-пенсионера. — И честь свою никому отдавать не надо.

Майор посмотрел на него, затем, придав лицу официальное выражение, торжественно произнес тоном, которым короли давали своим фаворитам привилегию не снимать шляпу в присутствии августейшего лица:

— С этого дня можешь никому не отдаваться! Я имею в виду честь!

— Спасибо, отец родной! — чуть-чуть прослезился Горелов. — Давай споем!

Они обнялись и затянули народную песню украинских органов внутренних дел:

Кабан самогону не пив! Кабан свою жінку любив! Люди! Не вбивайте свиней! Бо вони краще людей!

При воспоминании о Марии, Саньковскому слегка взгрустнулось, но он переборол себя и припев завопил вместе со всеми:

Людина може вкрасти, може вбити — Кабан цього не може зробити! Люди! Не вбивайте свиней! Бо вони краще людей!

Крик душ был оборван на очень высокой и патетической ноте самым неожиданным и в высшей степени неприятным образом. Из стен выпрыгнуло с десяток хлыстов, и теплая компания даже не успела глазом моргнуть, как водка исчезла вместе с закуской. Пораженные коварностью, пленники так и замерли с открытыми ртами, с ужасом ожидая, когда и сами сгинут с глаз друг друга долой, но не дождались.

— Сволочи! — прошипел майор подколодным удавом.

И снова ничего не произошло, однако никто уже не смог вернуть себе то беззаботное состояние эйфории вселенского братства, в котором пребывали всего несколько минут назад. Им дали понять, что веселье в этом месте не более уместно, чем в камере смертников.

У Семена на глаза навернулись ностальгические слезы, когда подумал, что неведомые хозяева отношением к спиртному сильно напоминают родную жену.

— Не переживай, — майор по-отечески положил руку ему на плечо.

Саньковский вздрогнул и обернулся. Их глаза встретились, и он прочитал во взгляде Вуйко А.М. глубокое понимание.

— Не переживай, — повторил тот, — слезами горю не поможешь. Согласно теории Эйнштейна, мне внук рассказывал, даже если мы и вернемся из этой передряги живыми, то все равно наши родные и близкие уже будут на кладбище. И, к сожалению, не в качестве посетителей, эх!.. И твоя жена, и моя, и его…

— Я холост, — буркнул Горелов, ни на кого не глядя.

— Неважно, — отмахнулся майор. — Главное, нужно надеяться на то, что Человечество не вымрет и мы сможем найти себе новых…

— Не хочу новых! — психанул Саньковский, стряхивая руку, на пальцах которой поблескивал жир Димкиной тушенки. — Хочу Машку-у-у!!!

— Ну, знаешь, тебе ничем не угодишь, — вздохнул психоаналитик-самозванец и умолк.

«Останется ли Машка верна мне до самого конца?» — немного успокоившись, принялся гадать Семен, чтобы отвлечься от суровой и унылой действительности.

Тишина не нарушалась ничем и никем. Всё вокруг дышало зловещим молчанием Великого и Чужого Космоса.

***

— Фью! Не удивительно, что у этой фауны такое оригинальное чувство юмора, — засвистел закипающим чайником Грык, когда результаты анализа пищи аборигенов загорелись на мониторе.

— Что-нибудь необычное?

— Еще бы! Мало того, что форма их тел несовместима с разумной деятельностью, так у них еще и весьма и весьма странный метаболизм!

— Ну да?! — фыркнул Кар. — А тебе не приходило в пищевод, что форма должна соответствовать содержанию?

— Но не до такой же степени! Ты только послушай! Их обмен веществ основан на этиловом спирте, который в большей или меньшей степени является ядом для всех кислорододышащих существ без исключения!

— Вот это да! И они льют его в пищевод? — Кар даже съежился, представив себе эту пытку. — Может быть, в твои расчеты вкралась ошибка?

— Надо подумать…

Кар впервые видел коллегу неуверенным в своих выводах.

— А чего тут долго думать? Давай возьмем кого-нибудь да и препарируем, а?

— Вот этого как раз и нельзя делать ни в коем случае… Вдруг умрет? Мы просто будем снабжать их всем необходимым, благо синтез их пищи не представляет собой ничего сложного, а на Понго-Панче пусть ученые сами разбираются, что к чему…

— Не согласен!

— Никто твоего согласия не спрашивает!

— Подумай, а что, если ты все-таки ошибся насчет этилового спирта и они умрутвсе?

— Хорошо, я проведу повторный анализ, — поколебавшись, решил Грык.

Надо ли удивляться, что и повторный анализ «Русской водки» подтвердил первоначальный? Компьютер еще раз выдал, что в стеклянной емкости находится раствор Н₂О и этилового спирта с незначительными примесями других, но не менее ядовитых элементов.

Растерянно повертев в воздухе щупальцами, инопланетяне решили оставить все как есть. Таким вот образом, сами о том не подозревая, они превратили корабль в первый межзвездный пилотируемый кабак, где им досталась роль официантов.

***

Димка уныло брел в места не столь от Длинного отдаленные. Туда, куда уже сегодня заходил, когда весь день был впереди и ничто, как обычно, не предвещало кошмара.

«Так паршиво они еще никогда не складывались… Вдруг под лед провалюсь… Пыльца…».

Проклятые звезды, где живут кретины, заставляющие просыпаться древние инстинкты и бросать друзей на произвол судьбы! Жуткая картина тающих в сером небе Семеновых ботинок вновь встала перед глазами. Долго, еще очень долго — всю оставшуюся жизнь будет она его преследовать в кошмарах, а уж они-то будут сниться регулярно… После просмотра фантастических боевиков с участием милиционеров. Ха-ха! Фантастических?! Что может быть нереальнее того, что произошло сегодня на его глазах? Воскрешение из мертвых? Об этом говорят вот уже скоро две тысячи лет и сегодня он, простой Димка Самохин, готов согласиться, что говорят это не зря. Сегодня он готов был согласиться с чем угодно…

— Привет, — легкомысленно улыбаясь, открыла дверь Саньковская. — А Семен где?

— Э-э… — открыв рот, Димка тут же захлопнул пасть, подумав, что негоже, вот так, с пылу, с жару обрушивать на соломенную вдову ужасные новости.

— Ну?! Где этот рыболов-спиртсмен?

— Понимаешь…

— Чего это я должна понять? — улыбка Марии, в отличие от Чеширского кота, растаяла первой.

— Мм… случилось нечто такое….

— Что случилось?!! — пресловутая женская интуиция наконец-то заставила Саньковскую сорваться на крик.

— Даст Бог, он еще вернется… Не надо так беспокоиться… — слова утешения даже самому Димке казались совершенно идиотскими. — Может, все обойдется…

— Откуда вернется?! Что обойдется?! — заорала Мария, уже зная ответ — бросил, гад!

— Инопланетяне….

— Что? — выдохнула она с изрядной долей облегчения, немало удивив Самохина. — Снова осьминогий друг? Я ему отростки-то повыдергаю!

— Н-нет, кто-то другой. Его, Горелова и еще одного толстого майора ГАИ…

— Вуйко А.М., что ли?

— Не знаю, не знаком… — сказал Димка, потому что давно и напрочь забыл об эпизоде с «ЖИВОЙ РЫБОЙ», затем поднял очи горе и развел руками.

Сердце — ее нежное женское приспособление для перекачки крови, правильно истолковав жесты, подсказало, что приятель мужа не врет, и рухнуло в пучину отчаяния, откуда так нелегко вынырнуть. Мария сделала несколько шагов назад и, если бы Димка не схватил ее за отвороты махрового халата, тоже наверняка бы последовала примеру внутреннего органа.

— Ну-ну-ну… — как заведенный, бормотал он, волоча всхлипывающее тело к дивану. — Он так хотел с тобой попрощаться, словно чувствовал…

— Он чу-увствовал… о-он!.. А я кому говорила?.. Кому?!! — взвыла вдруг Саньковская волчицей, дающей стае сигнал к атаке.

Самохин шарахнулся назад.

— А?!! — но не было стаи, как не было и Семена.

К этому моменту уже слишком много световых лет отделяло его от любимой и любящей жены, чтобы он мог услышать ее упреки…

***

Воскресенье, 30 февраля 1992 года.

Вопреки расхожему мнению теории вероятности Вселенная полна совпадений. Можно сказать даже проще: она набита ими битком и примеров тому множество — метеориты сталкиваются с планетами, когда совпадает время и место их пребывания в пространстве, кометы наоборот, с редким постоянством посещают звездные системы, не совпадая с планетами, что является доказательством «от обратного», и, наконец, сами планеты, которые, нащупав свою орбиту раз и навсегда, мчатся по ней, не делая ни шага влево, ни шага вправо, словно им грозит расстрел. Единственное, что они изредка себе позволяют, так это устроить «парад планет». Если отбросить всякие псевдонаучные теории, это тоже ничто иное, как случайное совпадение их положений в пространстве и времени.

Однако сейчас речь идет не о планетах, кометах и прочей мелкой «шушере», а о том, что пока на безутешной Земле, потерявшей лучших своих представителей, Мария Саньковская предавалась отчаянию, на одной из космических баз за огромное количество парсеков от нее бушевал скандал. Случилось так, что туда наконец-то добрался отважный, но невезучий пилот грузовой «тарелки».

— Дадут ли мне в конце концов нормальный гравитокомпас, который не забросит меня к тхариузоку на кулички, а приведет туда, куда я захочу, или нет?! — шипел на весь склад Тохиониус и яростно щелкал клювом. — До каких пор я буду здесь торчать? Тем более что мой друг, — он выбросил щупальце в ту сторону, где по его расчетам витал незримый дух вождя, — и мой детеныш, — еще одно щупальце метнулось в другую сторону, — скучают! Вам понятно это выражение?! Скучают! Они ждут, им нечем заняться, нечем развлечься и некуда пойти в ваших девяти стенах, а я, — пилот шлепнул себя по голове, благо щупальцев хватало, — с вами как клювом о стенку! Нет на вас Марии!

Управляющий складом с ужасом таращился на собрата, который вел себя так, словно то ли сошел с ума, то ли ему в самом деле позарез необходим новый гравитокомпас. Он бы сам дорого дал за то, чтобы побыстрее отыскать проклятую деталь, пока сюда не заявилась неизвестная, но, если верить тональности упоминания, кошмарная Мария.

— Но…

— Никаких «но»! Где это видано, чтобы я на присосках вымаливал никчемную железку уже которые сутки? Мне стыдно смотреть в глаза своему экипажу! — продолжал распекать его Тохиониус. Он уже здорово научился имитировать состояние агрессивности, такое свойственное новым знакомым. Ведь и в самом деле на этой базе было нечем развлечься.

При повторном упоминании об экипаже управляющий еще раз вздрогнул. Он уже был свидетелем того, на что способно кошмарное невидимое существо, подобранное пилотом в тех неведомых далях, куда его занес неисправный гравитокомпас. Это было еще одним стимулом, чтобы избавиться от него. Уловив паузу в гневном монологе, управляющий попытался крякнуть в оправдание следующее:

— Но, уважаемый, вот уже которые сутки и Тахикардиус, и я прилагаем все усилия, чтобы отыскать столь необходимый вам прибор. Вынужден, кстати, напомнить вам, что именно ваш, гм, скучающий отпрыск развлекался с нашим компьютером. Следствием этого было то, что он, выражаясь фигурально, единым махом побивахом все данные о том, что хранится в трех из девяти секторов нашего склада…

— Да я сейчас тем же махом ожерелье ему из ваших клювов сделаю! Не сметь все спихивать на моего Фасилияса! Откуда малыш мог знать, что у вас отсутствовал пароль, запрещающий доступ к данным!..

В одном из секторов загрохотало и оттуда на магнитокаре вылетел Тахикардиус. В щупальцах он сжимал массивную упаковку. Тохиониус, играя роль справедливо возмущенного родителя, которой брезгует только кукушка, прервался и тот факт, получило бы тоскующее чадо новое украшение или нет, остался неизвестным.

— Нашел! Я нашел!!! — завопил Тахикардиус на весь склад, подобно одному неизвестному ему чудаку, который в свое время с тем же криком выскочил из лохани в чем мать родила. Счастливый головоног не знал слова «эврика», но радости от этого было не меньше.

— Ну, вам повезло, — сдержанно и с внутренним смыслом произнес Тохиониус, подхватывая упакованный гравитокомпас. — Эй, вождь! Идем отсюда. Инцидент исчерпан и наша миссия здесь завершена.

— Неужели? — как все старики, первый вождь-космонавт был недоверчив. И любопытен. — А куда?

— На корабль. Там я все-таки заменю гравитокомпас и мы полетим в такое место…

— Давно пора, — проворчал дух внутренним голосом, — а то все звезды да звезды… Надоели!

— Не переживай! Мы полетим туда, где вода, падая с радуги, не долетает до земли; где звезды, зажигаясь в пещерах, превращаются в золотистые облака! Где… Да что там говорить, мы полетим на Понго-Панч — жемчужину Скопления Солнечных Зайчиков!

Вот и не верь после этого в совпадения.

***

Пятница, 42 февраля 1992 года.

К тому времени, когда фауна прибыла на Понго-Панч, она немножко похудела и сильно запухла. Больше всего ее измучило отсутствие воды, а также низкая температура, которая поддерживалась такой же, какой была тем далеким субботним утром 29 февраля. Правда, исключительно благодаря морозцу, они имели сосульки, заменявшие водный рацион.

Пленники, получавшие по бутылке водки и банке тушенки на брата каждые 24 часа, заросли щетиной и с тихой ненавистью смотрели друг на друга, когда стены неожиданно исчезли и тюрьма оказалась залита светом чужого солнца.

— Слезай, приехали, — злорадно пробормотал Горелов, щурясь и продолжая буравить взглядом Семена, виновного во всех его несчастьях.

Ощущение братства, посетившее их в первые сутки полета, больше не возвращалось. Пораскинув умишком, старлей снова пришел к старому выводу и теперь был уверен, что ничто во Вселенной не заставит его изменить показаний в случае, если они потребуются. Именно сейчас ему показалось, что время этого случая пробило, и теперь он следил за Саньковским, чтобы тот не убежал. Профессия и натура снова сплавились в нем в единое целое. Надо думать, это произошло благодаря длительному подогревающему действию спиртного.

— Ну, сейчас начнется… — неопределенно, но с оттенком обреченности вякнул Вуйко А.М. из своего квазиугла. Что должно начаться, он не знал, но интуиция старого работника органов подсказывала, что случай для этого подходящий. Ситуация, в которой оказался, прямо-таки кричала о том, что сейчас что-то неминуемо начнется. В таких ситуациях что-то непременно начинается…

Даже и конец.

— Типун тебе на язык, папаша, — несколько фамильярно пожелал Горелов.

Майор тоже был виноват в его несчастиях, но неприятности с начальством научили философически относиться к майорам, которых до сих пор насчитывал три вида. К первому виду принадлежали «товарищи майоры», за ними по старшинству шли просто «майоры», а заключали список «эй, майоры!». Вуйко же А.М. не вписывался ни в одну из этих категорий и, кажется, претендовал на принадлежность к четвертой, доселе никем не изученной — «ай ну тебя, майор, тьфу!».

Грамм после трехсот суточной нормы Горелов иногда склонялся к мысли, что если препарировать мозг Вуйко, то можно узнать немало интересного. Например, то, чем тот думает. К счастью для майора, мечты оставались мечтами.

Семену Саньковскому хотелось блевать при одном взгляде на спутников. Преодолению психологической несовместимости не могла помочь даже водка, но для похитителей, впрочем, как и для подавляющего большинства Человечества, славянская душа была полнейшей загадкой и они понятия не имели об опасности, нависшей над экзотической фауной с этой стороны.

В данный момент Семен сидел, тупо разглядывал открывшийся ландшафт космодрома, зеленое небо и взвешивал в правой руке неизменную бутылку водки, размышляя, кому из коллег по несчастью запустить ею в голову. Его ничуть не удивляло, что ландшафт, как таковой, полностью отсутствует и подменен круглой площадкой, огороженной высокой белой стеной. Так же ему были неинтересны змеящиеся по этой стене жемчужные полосы, которые могли обозначать все, что угодно, начиная от нахального «Добро пожаловать!» и заканчивая банальным, но инопланетным «Не лезь, дурак, а то больно будет!».

«А может не стоит? — мелькнуло внезапно у Семена. — Это же последние земляки по разуму, которых вижу… Может быть, лучше напиться и размозжить первому попавшемуся голову или что там у них окажется подходящим для этой цели?! А потом… Потом трава не расти и вообще, хоть потоп! Потому как это — не жизнь!».

Заложив таким образом моральные основы для подвига камикадзе, Саньковский сорвал с горлышка пленку и уже было приготовился к приведению в исполнение первой части плана, как внезапно майор завизжал молочным поросенком:

— А-а, сальмонелла!!!

И все они впервые увидели одного из тех, кем были похищены.

***

Во время полета вождь отчаянно хандрил и даже Фасилияс, который развлекался завязыванием себя в узел, не мог его развеселить. Источая тоску, дух висел у иллюминатора и вспоминал былые деньки.

«Хреновая мне досталась судьбина — какой был я крутой мужик, а медведь все равно меня задрал… Мог бы умереть спокойно, — ан нет! — и тут не повезло… Попал на небо, шаман — скотина, чего только не обещал, а тут тоже шиш!.. Ни медведей, ни баб… Звезды, звезды, звезды-ы-ы…».

— Ну, чего ты воешь, а? — подобрав щупальца от жуткого звука, спросил сердобольно Тохиониус. — Чем тебе жизнь не нравится?

— Это у тебя жизнь, — вздохнул вождь, — а у меня посмертное существование…

— Некоторые существуют и при жизни, так что тебе грех жаловаться, — философски изрек пилот-родитель, наблюдая за резвящимся отпрыском.

— То есть как это — существуют при жизни? — сентенция была неудобоварима для электромагнитного сознания.

— Хм, просто. Бродят, спят, жуют…

— Везучие, — почти простонал дух. — Ты только представь себе — могут блудить, спать, жевать, эх!

— Их преследуют неприятности, голод и противоречивые желания!

— Это как тебя?

— Но-но, полегче, — Тохиониус щелкнул клювом, — думаешь, что если невидимка, то все можно?

— А что ты мне сделаешь? — расхохоталась бледная тень.

— Высажу к тхариузокам, вот там и будешь выть на ближайшую звезду, — не растерялся собеседник, стараясь не задумываться о технической стороне дела.

— И ты, Тохиониус, — голосом Юлия Цезаря простонал горестно вождь и умолк.

— Ладно, не обижайся. Вот прилетим, там развеселишься…

— Ага! Что ты понимаешь в веселии, гермафродит несчастный, — послышалось искреннее соболезнование.

— Ты бы при ребенке потише, а?

— А, ну вас, — дух мысленно сплюнул и медленно поплыл к генераторам, чтобы подзарядиться. Это было последним удовольствием. Он уже больше не верил, что когда-нибудь сможет порадоваться еще чему-нибудь или прижать к своей груди какую-нибудь, но женщину.

«Сигануть и вправду в вакуум, да и раствориться там ко всем чертям, что ли? — в сотый раз подумал он и в сотый же раз ответил себе. — Нет, пусть уж хоть и посмертное, но все-таки существование… Чем эти ихние тхариузоки не шутят! Вдруг там и в самом деле рай для таких, как я? Тем более, говорит, что там я смогу встретить кого-то, хоть издалека, но подобного мне… А если… Если это будет подобная?!».

От этой мысли, родившейся в результате поглощения первых волн энергии, вождь заметно повеселел и к многоногой семейке вернулся в самом радостном расположении условного тела.

— Эй, долго еще лететь?

— Как говорят у вас на Земле, тут бабушке гадать и гадать…

— То есть как это? Ты же поставил новый прибор!

— Вот я и говорю — где гарантия, что он исправен?

— Ох и племя у вас! Нет на вас Бубела! Уж он-то порядок быстро навел бы! — начал было вождь с гордостью за бывших соплеменников, но затем переключился на старое. — Впрочем, оно и понятно — какое семя, такое и племя!..

Тохиониус молча схватил узел из Фасилияса и поволок в детскую каюту. Негоже малышу находиться в одном помещении с квазисексуальным альфа-маньком, которого в космос брать явно не стоило, тхариузок бы сожрал то, что от него осталось!

Вернувшись, он достал Библию и углубился в чтение Книги Исхода.

***

Понедельник, 87 февраля 1992 года.

Презентация фауны имела огромный успех. За максимально короткий срок приток туристов на Понго-Панч вырос до невиданных размеров. Транспорт с трудом справлялся с обслуживанием клиентов, при виде которых любой приверженец антропоморфизма окончательно сошел бы с ума. Среди них были все относительно разумные обитатели ближайших звездных систем, начиная с инфракрасных теней Сармана и заканчивая многотонными глыбами голубых поликораллов Ушавна, где всегда перешептываются волны. Гости прибывали, восхищались, млели от неземного восторга, испускали ультракороткие волны, вспыхивали факелами мю-мезонов на вершинах серебряных гор, пили озон из платиновых чаш облаков, в общем, развлекались, как могли и как умели. Имена Грыка и Кара были у всех там, где находились органы коммуникации, в результате чего Скопление продолжало полниться слухами.

После недолгой гипнодрессировки новоиспеченные гиды, которым было суждено вызвать такой неслыханный ажиотаж, были распределены по местам работы согласно выявленным наклонностям. Горелова оставили в космопорту, дабы встречать прибывающих, а заодно и регулировать очередность посадок и взлетов многочисленных кораблей. К счастью для туристов, на самом деле этим занимался компьютер, а землянин просто кричал: «Вира! Майна!» Это что-то ему смутно напоминало, но времени на ностальгию не было, тем более, что отдания чести никто от него не требовал.

Вуйко А.М. был назначен сидеть и пояснять желающим смысл и великое значение обелиска — древнейшего памятника искусства местной цивилизации, смысла и назначения которого так и не удалось узнать местным ученым. И он сидел, и объяснял, и проклинал ватные штаны, но попросить другие стеснялся. Предстать же перед представителями иных цивилизаций без штанов майор позволить себе не мог.

Семен Саньковский, некоторое время ломавший голову над тем, муж ли он еще или уже вдовец, и в конце концов пришедший к неутешительному выводу, что вряд ли кто в ближайшем будущем умудрится его соблазнить, тоже всей душой отдался новой работе. Он не сожалел, что не разбил бутылку о голову первой попавшейся «сальмонеллы», потому что как наиболее коммуникабельный был определен на маршрут № 5, который заслуженно считался гвоздем турпрограммы Понго-Панча. Фанатические мысли на время отпустили его душу на покаяние под напором новых впечатлений.

Даже в белом горячечном бреду Саньковский вряд ли смог бы увидеть кроваво-черные танцующие скалы, фосфоресцирующие гейзеры, превращающие небо в калейдоскоп невероятных огней, и еще миллион чудес, среди которых бродил теперь с группами не менее абстрактообразных существ. Для общения с ними в его память было заложено более десятка основных языков Скопления Солнечных Зайчиков. Единственным неудобством для туристов было то, что каждый новый вопрос к гиду они должны были начинать с приветствия — ключевого слова, которое переключало сознание Семена на нужный язык. Если в группе находились представители нескольких разноязычных планет, а такое случалось сплошь и рядом, то диалоги приобретали несколько клинический характер. При этом казалось, что клиенты поголовно страдают редкой формой склероза и им просто не под силу упомнить, здоровались ли они с гидом или нет. К сожалению, их юмор настолько отличался от земного, что никто, кроме Саньковского, внимания на это не обращал.

Вот так, потихоньку, время и шло. С очередной группой туристов, которые таращились на своего экстравагантного гида, чем могли, Семен подошел к знаменитому обелиску. Завидев еще одно оригинальное существо, толпа окружила майора, норовя пощупать, пощекотать усиками или хотя бы нюхнуть столь похожую и одновременно отличную от их гида особь.

— Щекотно!!! — завопил Вуйко А.М., недружелюбно пиная ногами всевозможные конечности, тыкающиеся в самые неожиданные места.

— Добрый день! А это и в самом деле ваш собрат? — поинтересовалась у Семена неразлучная пара Условных Кузнечиков, как он их окрестил.

— В принципе, да, но степень нашего братства приблизительно такая же, как у вас с троюродным дедушкой вашего соседа.

— Добрый день! — не давая пискнуть никому из остальных, не унимались Чертовы Кузнецы, как он их тут же перекрестил. — Что значит «троюродный дедушка моего соседа»? И какое отношение он имеет к вам?

— Седьмая вода на киселе, — несколько раздраженно прочирикал гид в ответ и отвернулся.

Его внимание тут же было привлечено странными рожами, которые корчили лицо майора. Было в них нечто, мягко выражаясь, тревожное, так как щекотать его уже перестали, а других видимых причин для подобной клоунады не наблюдалось.

«Не спятил ли, часом, наш старичок?» — подумал Семен.

— Добрый день! — снова в унисон начали Хреновы Зануды, но реакция Саньковского на безобидное приветствие оказалась для них неожиданной.

— Для кого добрый, а для кого не очень! — огрызнулся он и направился к сородичу, понимая, что тот хоть и майор, а все же тварь божья.

По дороге Семен отрывал от себя наиболее липучих зевак, от клейкой секреции которых на комбинезоне оставались пятна. Когда ему удалось, наконец, протолкаться к Вуйко А.М., тому уже успели сказать магическое слово. Потный майор тут же устало забормотал вколоченный в него текст, одновременно ухитряясь закатывать глаза под лоб, махать импровизированным веером и тыкать указкой в загадочные черточки, ямочки и выпуклости, украшающие основание обелиска. Чувствовалось, что он просто с ума сходит от жары и находится на грани того, чтобы заняться эксгибиционизмом.

— Привет, старик!

— Перед собой вы видите один из древнейших, а если точнее, то самый древний и загадочный артефакт местной цивилизации, уцелевший с незапамятных времен, — начал Вуйко А.М., с ходу переключившись на русский язык. Программа у него была попроще и ничего, кроме текста об обелиске, говорить было не положено. Как ему удалось сделать перевод на русский было абсолютно непонятно. — Несомненным доказательством этого является то, что…

— Эй, это же я, Семен!

Майор опустил из-под брови левый глаз, в котором сверкнуло на мгновение старое доброе и милицейское подозрение, а затем расплылся в радостной улыбке.

— Здравствуй, дорогой!

— Только не надо «здравствуй»! — замахал руками Саньковский, протестуя.

— Тогда прощай! — обиделся земляк и вернул глаз обратно в засаду.

— Да я не в том смысле…

— А, ну да, конечно, — сообразил Вуйко А.М., — но все равно — дорогой! А то как ни гляну по сторонам — сплошная сальмонелла!

Несмотря ни на что, он не признавал за инопланетянами права на собственные названия. Они для него были, есть и останутся навсегда только «сальмонеллой», кем бы не притворялись!

— Как ты здесь? Как здоровье?

— Нормально. Как говорится: «Бог терпел и нам велел», — с наигранной бодростью ответил майор, потом вздохнул и совсем другим тоном добавил: — Эх, терпел бы Он среди таких ублюдков, то запел бы совсем по-другому…

— Может, ты и прав. Он вообще много чего говорил, — сказал Семен, шаря критическим взглядом по красному лицу собеседника, где время от времени скатывались со лба крупные капли пота. — Тебе не сильно жарко в этих штанах? Или тебе не выдали комбинезон?

— Предлагали, — тяжелый вздох отверг предположение, — но я, старый дурак, побрезговал… Да и понимаешь, не хотелось расставаться с единственным воспоминанием о доме. Что там говорить? Вот мы все о грустном да о грустном! Давай отпустим их пока попастись, а сами тяпнем по соточке, а?

— Так жарко ведь, — усомнился в здравости идеи Саньковский.

— Ничего, — оживился Вуйко А.М., наблюдая в его глазах отсутствие более принципиальных возражений и интуитивно чувствуя замаскированное согласие, — клин клином вышибают! Тем более что на этой планете отсутствуют вытрезвители, а у меня в хате кондиционер!

— Ну, давай! — гид повернулся к подопечным и на добром десятке языков предложил им поразвлечься самим в меру сил и воображения.

— Эх-х! — сладостно протянул майор, стоя под сводами пещеры со всеми удобствами, доставшейся ему в качестве жилища, и довольно потер руки. — Вздрогнем сейчас, а?

И они вздрогнули так, что через полчаса под их ногами содрогалась и шаталась вся планета.

— А ты, — ик! — молодец, Семен, — А.М. дружелюбно толкнул Саньковского, — ада-ада-даптировался!

— Да и ты, дядя, тоже неплохо устроился, — ответил тот комплиментом на комплимент.

— Жалко, третьего с нами нет. Разбросала нас сальмонелла чертова! Ты хоть встречаешь его иногда?

— Иногда, да.

— И как он там, где ты его встречаешь?

— Встречает.

— И что?

— Кто?

— Он?!

— Регулирует, — неопределенно отмахнулся от надоевшего вопроса Семен, — а что?

— Честь отдает?

— Не видел.

— Тоже мужик! Уважаю!

Вуйко шустро наполнил самодельные бокалы из сувенирных яиц неведомого залетного зверя и предложил:

— Выпьем за тех, кто не с нами!

— А мы не с ними! Святое дело!

Они выпили и вдруг майор, некоторое время углубленно рассматривавший не то посуду, не то яйцо, страшным голосом произнес:

— Ха! Был бы я помоложе, а нас побольше, мы бы с вами их!.. Вот где они все у нас были бы! — он сжал кулак и емкость, жалобно хрустнув, прекратила существование.

— Если бы да кабы, — Семен к революционному порыву старого большевика отнесся скептически, сознавая, что ему и так неплохо. Сомнения в душевном здоровье собутыльника, прибитые водкой к позорному столбу, даже не шелохнулись.

— Слышь, Семен, перепей мне комбинезон, а? — резкой сменой темы А.М. решил замаскировать провал идеи организации коммунистического подполья на Понго-Панче.

— А ты чего? Сам у них взять не можешь?

— Это ниже моего достоинства! — гордо изрек Вуйко и звонко хлопнул себя по животу.

— Понимаю, — пробормотал Саньковский, воспитанный в традициях уважения к чужим принципам, даже если они такие выпуклые, и начал стягивать комбинезон. — А вдруг отправят на Северный полюс?

— Не отправят. Там туристов мало!

— Тогда бери, пользуйся!

Вот так майор избавился от ватных штанов.

***

Когда звездолет выскочил в обычное пространство, Тохиониус с удивленным удовлетворением констатировал, что они находятся там, куда стремились, а именно в окрестностях Понго-Панча.

— Ну да? — не поверил невидимый боец своего фронта и не без сарказма поинтересовался. — Ты это серьезно?

— Абсолютно.

— Так почему мы еще висим в этой осточертевшей тьме? Заходи на посадку!

— Остались мелкие таможенные формальности.

— О-о, формальности! — взвыл вождь, в племени которого не существовало даже зачатков бюрократии.

— Не вой, а лучше спрячься куда-нибудь. У меня на тебя никаких документов нет, космополит, — холодно посоветовал Тохиониус, увидев на обзорном экране корабль таможенников.

— Я никогда ни от кого не прятался! — оскорбленный неуместным предложением, вождь обиженно раздулся силовыми линиями и стал занимать в пространстве места в два раза больше, туманя пилоту зрение и создавая помехи аппаратуре.

— Ладно, ладно, извини. Просто помолчи и этого будет достаточно. У них не настолько острое зрение, чтобы засечь тебя.

Продолжая недовольно ворчать, вождь забрался в кувшин, стенки которого все еще отдавали родным запахом амброзии, и предался воспоминаниям.

К счастью, таможенные формальности для тех, кто решил посетить Одинокую Жемчужину, как не без претензии переводилось название планеты, были сведены к минимуму. Уже через два часа они приземлились в центральном космопорту.

— Убей меня Бог! Кого я вижу! — едва выбравшись наружу заорал дух, плюнув на конспирацию и свое нелегальное положение. — Вонючий Бог!!!

— Кто? — удивился Тохиониус. — Не может этого быть!!!

— Это тебя не может быть! — тоном закостенелого антропоморфиста отрезал вождь и сгустком невидимой контрабанды ринулся вперед.

***

Долгий день клонился к вечеру и смертельно уставший Горелов мечтал о стакане неизменной водки — чертов Саньковский не додумался прихватить на рыбалку бутылочку коньяка! — ужине и койке. Он вздрогнул и не поверил органам чувств, когда подкатившийся к нему осьминог закрякал по-русски:

— Какая неслыханная радость! Мы так рады встрече!

— Кто это мы? — опешил регулировщик, наблюдая перед собой одинокое и смутно знакомое создание.

— Ты не узнаешь меня, Вонючий Бог? — промурлыкал вождь, обволакивая его энергополями. — Хм, ты уже стал не таким вонючим!

Тут к ним подоспел Фасилияс.

— Как тебя зовут? — не дав раскрыть рта, спросил он без лишних церемоний.

— Го-горелов, — ответил бывший лейтенант, чувствуя, что еще чуть-чуть и потеряет сознание.

— Ты мне не рад, земляк? — подозрительно спросил вождь, не делая скидки на то, что он — невидимка.

— Р-рад, — продолжая заикаться, ответил Горелов, отстраненно и тупо размышляя о том, что любая обезьяна ему землячка больше, чем эти говорящие земноводные.

— А остальные тоже здесь? — задал Тохиониус волнующий его вопрос. Ведь если они здесь, то шансы избавиться от занудного духа значительно увеличиваются.

— Какие остальные?

— Шемен, Димка, Фасилий…

— Семен бродит где-то, а майор там, у обелиска сидит…

— Какой майор?!

— Наш, милицейский, — выдохнул Горелов и упал, наконец-то расставшись с явно бредящим сознанием.

***

— Давненько не виделись, Грык, — проскрипел Кар, вернувшись из отпуска, посвященного девятому циклу половой активности. В скрипе слышались нотки глубокого удовлетворения.

— Рад видеть тебя, Кар, — нимало не поголубев, соврал Грык, сидя в рабочем гнезде.

— И я тоже. Могу ли я спросить, насколько ты был активен?

— Можешь, — великодушно ответил напарник и порозовел от воспоминаний.

— Вижу, вижу, что и тебе отдых удался, — ярко-алые пятна выразили доступную Кару степень радости по поводу того, что коллега тоже был не самым пассивным из участников цикла. — Невыразимо приятно быть национальными героями, не так ли?

— Именно невыразимо, друг мой, — оптические присоски добродушно свернулись в кочерыжки, дабы целомудренно не выдать истинных чувств по отношению к самодовольному тупице. — Особенно тогда, когда вся нация сплошь пассивна, правда?

«На что он опять намекает?» — кольнуло подозрение Кара, но нежелание портить себе настроение заглушило тень былых обид, и он задал давно подготовленный коварный вопрос, который в любых обстоятельствах мог бы сойти за экспромт. Как известно, экспромты сбивают спесь с выскочек туманного пола.

— Что бы нам совершить еще такого этакого, чтобы следующий цикл был еще более приятен, чем этот?

— Не знаю, коллега, я даже как-то еще и не думал об этом, — протянул Грык и поерзал в гнезде, дабы придать телу задумчивое положение.

Именно этот ответ и нужен был Кару. Он уже было собрался добить напарника идеей, рожденной в мучительных размышлениях среди редких пауз половых актов, как вдруг тот неожиданно продолжил:

— Не знаю, возможно ли что-нибудь еще более прекрасное, нежели этот цикл… Мм-м! А относительно того, что бы мы могли еще предпринять для вящей славы Понго-Панча, то тут и думать нечего.

— Неужели? — растерялся Кар. — Ты имеешь в виду, что мы могли бы еще раз слетать за этой фауной?

— Не просто слетать, — щупальца Грыка разлетелись веером, призывая быть внимательным. — Но могу ли я прежде задать тебе вопрос?

— Сколько угодно, — пробормотал напарник, изумленный количеством сыпавшихся из Грыка вопросов: «Где он их берет?».

— Ты думал о том, что произойдет, когда эта знаменитая нынче фауна начнет стареть?

— Пусть самки пятой гильдии думают — у них головы больше, — брякнул Кар недавно выученную новую шутку.

— Пфуй, — скривился всей хордой Грык. — А если серьезно?

— Ну, к тому времени мы привезем еще, ведь никто, кроме нас не знает, где находится эта планета!

— Неужели тебе не приходило в голову, — взвыл Грык и тут же утешил себя тем, что так оно и есть, — что чем чаще мы будем туда летать, тем опаснее будет становиться это мероприятие?

— Опаснее?

— Конечно! Ведь мало-мальски разумные цивилизации имеют тенденцию к развитию. Блестящим доказательством этого, несмотря на отдельных представителей, и является Одинокая Жемчужина!

— Мне хочется верить, что там у них «отдельных представителей» больше, — Кар почел за благо пропустить намек мимо мембран.

— Ты можешь верить во что угодно. Даже в древних богов, которые будто бы оставили нам знаменитый артефакт!

— Это не тема для дискуссий!

— Эта тема может стать нам единственным воспоминанием о родине, когда нас захватят и превратят в гидов, ведь мы для них экзотика не в меньшей степени, чем они для нас! Но и это еще не самое худшее!

— А что еще?! — Кар полиловел от волнения. Грык рисовал довольно мрачные перспективы, а повода не доверять еще не дал.

— Нас могут выследить свои же, и тогда — прощайте, секс-звезды!

— Что же делать?!!

— Сегодня утром я проконсультировался с Трахом…

— Не тот ли это ученый, который проводил гипнодрессировку?..

— Именно. Так вот, я узнал у него о способе размножения нашей фауны.

— Да ну, — скептически перебил Кар. — Для того чтобы набрать полный комплект необходимых полов потребуется слишком много времени. Это я и называю неоправданным риском.

— Не перебивай старших!

— Молчу-молчу, а то по бородавкам получу.

— Так вот, этой фауне для размножения нужны всего два пола.

— Какой примитивизм!

— К сожалению, те, кого мы захватили — сплошь самцы. Так сказал Трах. Однако и здесь есть свой плюс. Нам остается лишь привезти для них самок, понимаешь?

— И что тогда? — Кару была недоступна тайная и явно мистическая связь между теоретизированием какого-то Траха и десятым половым циклом.

— Как что?! Сенсация! Фауна будет размножаться здесь, под нашим присмотром и каждый новый экземпляр будет делать нас героями, неужели непонятно?

— Когда летим? — Кар таки ничего не понял, но инстинктивно сообразил, что слава его в ближайшем будущем не померкнет. — Надеюсь, мы успеем возвратиться к началу цикла…

***

— Получается, что вас подло похитили, не спросив согласия? — возмутился Тохиониус, выслушав рассказ Горелова. — Это же вопиющее нарушение всяческих принятых в Галактике норм!

— Когда похищают, то обычно согласия не спрашивают, — резонно заметил Горелов. Теоретически эту проблему он изучал в школе милиции, а практика только утвердила его в истинности утверждения.

— Позор!!!

Горелов пожал плечами. Ему было уже давно не привыкать к тому, что в его согласии обычно никто не нуждался.

— Ты тоже не сильно интересовался моим согласием, волоча меня сюда, — хмуро пробормотал он и похлопал по маленькому диванчику, чавкающему под его тяжестью. Обивка сильно напоминала мох, но была ярко-бирюзового цвета.

— Но ты же был без сознания!

— Это еще не причина, — Горелов осторожно покачал головой, стараясь не ушибить ее о потолок слишком маленькой для человека кают-компании. — Может, я всю жизнь без сознания?

— О! — притворно восхитился осьминог, подозревая, что над ним издеваются, но сбить себя с толку не дал и продолжил. — И вы — высокоразвитые агрессивные существа вели себя как арестованные дикари?!

— Но-но, о дикарях-то полегче, — вставил свой пятак вождь, — тоже мне умник выискался!

— Я не то имел в виду, — извинился Тохиониус.

— Нет, мы вели себя как задержанные интеллигенты. Молчали и сопели в две дырочки, — со знанием дела хмыкнул Горелов. — Да и что мы могли сделать? — его глаза беспокойно забегали, ощупывая тесное, словно в гробу, пространство.

— Го-горелов, поиграй со мной, — Фасилияс персидской княжной вспрыгнул ему на колени.

— Брысь, слизняк, — он брезгливо отшвырнул его прочь.

Тот шмякнулся о потолок и мячиком запрыгал по полу, визжа:

— Ух, ты, как весело!

— Совсем невесело! — рявкнул Тохиониус. — Надо что-то делать!

— Надо, — решительно согласился Горелов и снова потерял сознание.

— Эй, смотри! Ему опять нехорошо, — забеспокоился о земляке вождь.

— Ему-то как раз и хорошо, — отмахнулся осьминог сразу тремя конечностями. — Он снова вернулся в свое привычное состояние благодаря приступу клаустрофобии.

— Это не смертельно? — встревожился за новую игрушку Фасилияс.

— Для нас — нет!

— А для него?

— Спроси у вождя — сильного духом, — посоветовал ребенку Тохиониус и задумался о том, что долг платежом красен. Как бы это выкрасить Семена в новый цвет?

***

Была теплая ночь. Одна из тех, которые еще нередко встречаются и на Земле.

Майор и Семен сидели у пещеры и любовались отсветами далеких вулканов, парящих у самого горизонта. Они были одни, и это наполняло их тихой благостью. Все клиенты расползлись кто куда в поисках новых впечатлений.

— Чудно, — пробормотал Саньковский, кивнув на небо, украшенное праздничными гирляндами незнакомых созвездий и подумал: «Сколько же у них знаков Зодиака? Вот где Машке было бы раздолье — гадай, сколько влезет!».

— Проклятый беспросветный праздник, — не согласился Вуйко А.М. — Как ты думаешь, где наше Солнце?

— Там, — по обыкновению уверенно ответил Семен, ткнув пальцем в небо. Ни он, ни собеседник не понимали в астрономии ни бельмеса и на роль родного светила была хороша любая звезда.

Майор повернул голову в указанном направлении и задумался о превратностях судьбы. Неизвестно, сколько бы он так сидел и мучился, если бы вдруг краем глаза не заметил злодейские тени, крадущиеся во мраке.

— Чертова сальмонелла! Нигде от нее покоя нет!

— Сам ты сальмонелла, — ответила одна из теней. Та, что была подлиннее.

От такой, еще не слыханной им на Понго-Панче наглости майор опешил.

— Ты слышал? — он толкнул Саньковского локтем.

— Что? — сонным голосом спросил тот.

— Голос.

— Какой?

— Знакомый.

— Меня тоже, как перепью, галлюцинации преследуют…

— Привет, мужики, — перебила его тень. — Не ждали?

— Перед собой вы видите один из древнейших… — гнусаво затянул Вуйко А.М., но моментально опомнился. — Горелов? Ты?!

— А то! — тень материализовалась бравым лейтенантом.

— А ты говорил — галлюцинация!

— Ну, погорячился, — Семен сбросил остатки дремы и поинтересовался у невесть откуда взявшегося земляка. — Кто там еще с тобой?

— Это я, Семен… Как удачно, что все вы здесь сегодня собрались!

— Тохиониус! — воскликнул Саньковский. — Вот уж кого не ожидал здесь увидеть!

— Взаимно, — расчувствовался на миг осьминог, но тут же взял себя в щупальца. — Тише! С нами еще вождь.

— Так почему его не видно?

— Он же электромагнитный, неужели забыл?

— О, конечно! Привет, вождь!

— Привет, — радостно ответил дух. Он помнил свое взятое напрокат тело. — Давай снова махнем телами, а?

— Ша, расчирикались, — цыкнул Тохиониус, — не до этого сейчас.

— И я говорю — давай тяпнем по рюмашке за встречу, а? — оживился майор. — Мы с Семеном уже часа три трезвые сидим.

— Тихо, тхариузок овладей вашими матьями! — гаркнул осьминог. — Нужно еще раз обсудить план побега.

— Еще раз? — удивился Саньковский и повернулся к майору. — Неужели мы с тобой уже его обсуждали?

— Это мы его обсуждали, — внес поправку Горелов.

— А кто собирается бежать?

— Вы!

— А ты?

— Молчи и слушай, — вмешался в этот на диво содержательный диалог Тохиониус, терпение которого истощалось не по минутам, а по секундам.

— Без Горелова не побегу, — заупрямился Семен. — Как же это так? Мы там, а он опять здесь!.. Не по-людски как-то…

За эти слова Горелов опять простил ему все.

— Заткнись!!! — мощное щупальце запечатало Саньковскому рот. — Через двадцать минут Фасилияс и корабль будут в этом районе. Наша задача обозначить место посадки. Он нажмет кнопку, а все остальное выполнит компьютер. Пока все понятно?

Если не считать мычащего Семена, требующего внести окончательную ясность относительно Горелова, все молча кивнули.

— Обмануть таможню — дело элементарное…

— Таможня дает добро! — любитель советских боевиков не мог не блеснуть эрудицией, в результате чего еще одно щупальце устремилось к майору и лишило его права голоса. Тот почувствовал себя депутатом, которому выключили микрофон. Обида тут же черной кошечкой затаилась в душе, чтобы при первой же возможности перебежать дорогу «сальмонелле».

— …и если не случится ничего непредвиденного, то я уверен, что смогу вытащить вас отсюда. А теперь собирайте и тащите сюда все, что может гореть! Мы будем разжигать сигнальные костры. Еще раз напоминаю о необходимости соблюдать тишину!

— А водка не горит, — злорадно проинформировал его Вуйко А.М., едва щупальце предоставило ему такую возможность. — Разбавляют гады потому что!

Тохиониус не обратил на это внимания и нырнул в темноту. Спустя несколько минут заполыхали четыре кучки, сложенные из обломков майорской мебели, превратив площадку у подножия обелиска в некое подобие партизанского аэродрома. Когда порывы ветра раздували пламя, обелиск чертиком выпрыгивал из тьмы, угрожающе скалясь древними письменами.

Присмотревшись к ним, Тохиониус неожиданно уловил в их орнаменте нечто знакомое. Он подошел поближе и убедился, что зрение его не обмануло. Спугнув вертящегося рядом Горелова, осьминог вынул из складки тела бластер. В ночи засверкали вспышки, превращая никому, кроме него, неизвестные письмена в совершеннейшую абракадабру.

— Ты мстишь им за нас? — догадался Горелов. — У тебя нет еще одного пистолета, хотя бы Макарова?

— Твое дело следить за появлением Фасилияса, — огрызнулся Тохиониус. — Или нет?

— Да, — согласился тот, задрал голову вверх и тут же заорал. — Летит!

Неразлучная пара Условных Кузнечиков, завидев отблески огня там, где остались гиды, встревожилась не на шутку. Вдруг случится так, что редкостные особи не справятся с огнем и погибнут? Со всех своих четырнадцати ногорук они бросились к обелиску.

— Добрый день! — запищали Условные Кузнечики и едва не сломали пару пар конечностей, наткнувшись на космолет, куда грузили гидов.

— Спокойной ночи! — издал издевательскую трель Семен и, довольный произведенным эффектом, последним вошел внутрь корабля, продолжая хохотать.

Взрыв неестественных, с точки зрения клиентов, звуков вверг Условных Кузнечиков в панику. Наблюдая взлет, один из них нашарил в левой пазухе трансивер, который выдавался каждому желающему полюбоваться красотами Одинокой Жемчужины, и начал свистеть в микрофон, вызывая патрульную службу.

***

Случилось так, что только один корабль находился в это время над ночной стороной планеты. С ним-то и попытался связаться дежурный космодрома, растерянно меняя цвета своего тела подобно хамелеону, усаженному в беличье колесо около светомузыкальной установки.

— «Вимера», «Вимера», вызывает база! «Вимера», «Вимера», вызывает база!

— База? Это — «Вимера», — недоуменно ответил Кар, даже не пытаясь строить догадок о том, зачем они кому-то понадобились.

— «Вимера»! — в хрипе дежурного прозвучало облегчение. — Примите сообщение!

— Какое?

— Информационное!

— А оно у вас? — недоверию Кара не было границ.

— Да!!! — облегчение в голосе дежурного приобрело оттенок отчаяния.

— Что-нибудь срочное? — по одобряющему знаку Грыка Кар изо всех сил тянул время. Тот не без оснований надеялся, что по мере удаления от родной планеты они угодят в какую-нибудь электромагнитную бурю и та решит проблему этих никчемных переговоров.

— Похищен гид маршрута номер пять и родственная ему фауна! Объявлена общепланетная тревога!

— Что?! — завопил Грык, вырывая у напарника микрофон. Они оба отлично знали, какой гид был на маршруте номер пять.

— Это какой-то гиднеппинг! — потрясенно выдавил из себя Кар. — Проклятые завистники! Потом они скажут, что отбили его у кого-то и станут новыми национальными героями! Я этого так не хочу оставлять!..

— Как это произошло? — Грык не терял времени, чтобы попытаться сообразить, кто бы это мог быть.

— В секторе 13/1313 пара туристов заметила неопознанный летающий объект, куда грузили гидов. По их свисту, те сопротивлялись. Это произошло три миллионных меридиана тому назад. Вам приказывается приступить к поиску злоумышленников. Дополнительные данные будут сообщены позднее!

— К поиску приступаю. Я — «Вимера». Конец связи, — выплюнув микрофон, Грык круто развернул корабль имени любимой самки пятой гильдии и врубил аппаратуру обнаружения на полную мощность.

— Вот они! — простенал Кар, от избытка чувств роняя на обзорный экран капли оптической секреции.

— Вытри сопли! — приказал Грык, устремляясь в погоню за далекой серебристой звездочкой.

***

— За отца, сына и Простого Духа! До дна!

Майор, не забывший прихватить с собой ящик пусть и разбавленной, но дармовой водки, лихо опрокинул в себя порцию напитка, от которого какая-нибудь сальмонелла скукожилась бы, как гусеница в ацетоне. Он словно помолодел за последние полчаса лет на двадцать. С другой стороны, вполне возможно, что на старости лет у него проснулось второе дыхание способности общаться не только с себе подобными. Как бы то ни было, но Вуйко А.М., преодолев плотные слои атмосферы, на седьмом небе чувствовал себя весьма вольготно как в прямом, так и в переносном смысле.

— Ай да майор! — несколько истерически хохотнул Семен, еще до конца не веря, что все завершилось благополучно. — Скажи, друг Горелов?

«Друг Горелов» молча глотал водку и общаться не желал. В его голове вертелась всего одна мысль, да и та была перепугана собственной невероятностью: «Этого не может быть!».

Вождь млел, витая над столом. Дерзкая акция словно вернула его к той, уже потусторонней для него жизни и сейчас электроны быстрее бегали по орбитам квазитела. Невзирая на отсутствие у себя погон, он быстро почувствовал в майоре родственную душу лидера и приступил к выяснению отношений.

— Эй, майор! Как тебя зовут?

— Вуйко А.М., майор ГАИ, — официально представился тот, когда выпили все желающие и способные к этому.

— Слышь, это звучит как-то неудобоваримо и слишком длинно. Давай попроще, по-человечески…

— Анатолий Михайлович… Можно просто Михалыч, — согласился польщенный майор, почувствовав себя человеком.

— И меня зови просто — Потрошителем Медвежьих Животов, — не менее радостно сообщил вождь. — Жалко, что не могу выпить с тобой на брудершафт, но ведь это не станет на пути нашей будущей дружбы непреодолимым барьером, правда?

— Ты совершенно, абсолютно прав, мой здоровый душок! Но нельзя ли и тебя называть как-то покороче?

— Запросто. Зови меня Потрошителем!

— Хм, если ты не против, я буду звать тебя Джеком.

— А что значит это имя?

— По-моему, то же самое…

— Никаких проблем, Михалыч!

— О, а вот и наш сальмонеллез! — завидев приближающуюся семейку спасителей, переключился майор. — Как там наши дела?

— Я вижу, вы подружились, — удовлетворенно заметил Тохиониус, издалека расслышав задушевную болтовню майора и вождя. — Дела наши просто великолепны! Еще часика полтора и можно будет сигануть в подпространство, где нас и поминай как звали! Потом еще неделька-другая и вы дома!

— Эх, дом, родная хата! Увижу ль я тебя прежней, как берег дальний?.. — бессовестно переврав смутно знакомую ему строфу, пустил слезу Михалыч. Она была, как и положено, мужской, скупой и даже жадной.

— А кто может этому помешать? — поразился Тохиониус такому беспросветному пессимизму.

— Чертов Эйнштейн! — еще раз осторожно всхлипнул Михалыч.

— Неужели мы кого-то забыли? — забеспокоился Джек-Потрошитель, воспринявший страдания нового друга слишком близко к тому, что заменяло сердце.

— Нет, будь он проклят! — утробно провыл Вуйко, шарахнул кулаком по столу и дико хохотнул, вспомнив разносторонне образованного внука, с которым проводил слишком много времени. — Е равняется m помноженному нас в квадрате! Еврейские штучки!

— Никогда бы не подумал, что ты — антисемит! — поразился Семен. Звон бутылок отвлек его от бесплодных попыток расшевелить Горелова, продолжающего страдать своей дурацкой мыслью.

— Я — антисемит?! — возмутился Михалыч. — Да что б ты был таким интернационалистом, как я! Скажи, Горелов!

— Этого не может быть! — наконец-то расстался тот со своей мыслью и тут же начал беспокоиться о том, что будет думать дальше. Ничего путного в голову не приходило.

— О чем это вы? — на всякий случай спросил Тохиониус. Смысл разговора от него ускользал, как вода из щупальцев.

— Да так, о графе из паспорта, — мрачно сверля взглядом Семена, пробормотал майор.

— Брось, Михалыч! — вождь попытался переключить внимание на себя. — Налей еще по одной. Мне ужасно нравится, как вы пьете!

— Ты снова прав, Джек! — восхитился обретенным приятелем тот и взялся за бутылку. — Пятьдесят раз по пятьдесят за дорогую моему сердцу троицу!

— А водки хватит? — Горелову было просто необходимо о чем-нибудь беспокоиться, чтобы не ощущать в голове вакуума вкупе с подстерегающей организм клаустрофобией.

— Это всего по пять бутылок на брата, — мощный, не уступающий щупальцам, аналитический ум Тохиониуса мгновенно вычислил объем яда, который собирались выпить за его здоровье.

— Присоединяйся, сальмонелла! — Михалыч сделал широкий жест.

— Я бы с радостью, но не могу… Метаболизм, понимаешь?

— Ну, тогда выздоравливай побыстрее! Эх! Хороша!

***

«Вимера» с каждой секундой догоняла звездолет Тохиониуса. Кар прожорливым взглядом поедал увеличивающуюся звездочку до тех пор, пока она не оказалась прямо под ними.

— Я думаю, — резанул слух Грыка напарник, — что уже пора готовить гравимагнитную ловушку!

— Я думаю об этом уже давно!

— Так почему же мы ее не готовим?

— Рано еще!

— Как бы нам не опоздать!

— Спешка нужна только при ловле чаучамов!

— О, а не подкрепиться ли нам? — продемонстрировал коллеге Кар еще один чудный образчик своего понимания взаимопонимания.

— Как ты можешь думать об этом сейчас?

— Я об этом не думаю. Я…

— Я не сомневался, что тебе незнаком этот процесс.

— …об этом беспокоюсь и делаю это всегда!

— Внимание! Го-отовсь!

— Что? — встрепенулся Кар, настроившись было отстаивать свою пищеварительную точку зрения, но ответа так и не дождался, потому что в следующий момент Вселенная сошла с ума.

***

Закусив водку чем-то совершенно непотребным из запасов Тохиониуса, майор натолкнулся взглядом на Библию и впал в задумчивость. Выражение лица при этом у него не изменилось и по-прежнему выражало крайнюю степень брезгливости.

«Чем я хуже этой сальмонеллы? Ишь, спас нас из вавилонского плена и воображает себя Моисеем. Да если бы тот был хотя бы капельку похож на тебя, то Бог сам бы стал антисемитом!..».

Он резко встал из-за стола и пошатнулся.

— Что с тобой, Михалыч? — встрепенулся сердобольный Джек-Потрошитель.

— Где тут у вас руль?

— Какой руль?

— Штурвал, «баранка», пульт управления! Что-нибудь, что можно нажимать или вертеть, черт побери! — мысль заставляла майора нервничать и жирела на новых аргументах, которые подсовывало воображение, как тесто на дрожжах. Михалыч понимал, что вряд ли ему удастся спокойно уснуть, если не докажет себе, что он «не хуже». Прецедент уже имел место в жизни, и тогда его долго мучила бессонница. — Веди, друг!

— Зачем оно тебе надо? Наливай да пей!

— Не твое дело! Веди! — приказал Вуйко тоном, каким в старые добрые времена лаял на тупоголовых сержантов. — И аукай, а то тебя плохо видно!

— Тогда — ау! — послушно сказал Джек. — Ау!

Навострив уши, Михалыч пошел на голос. Выйдя на финишную прямую, он обратился к духу с сокровенным, но не очень связным:

— Вот ты, Джек, сам подумай! Моисей сорок лет таскал племя по пустыне, потому что дома его ждала теща, а меня жена дома уже никогда не дождется. Я не хочу видеть поваленный временем крест на ее могиле! Или еще хуже — стоянку для машин там, где было кладбище, на котором ее двести лет назад похоронили, понимаешь меня?

— Как никто другой!

— То-то! — майор внезапно осознал себя стоящим у панелей, усыпанных сотнями кнопочек, рычажков и тумблеров. — Куда тут нажимать?

— Чего ты хочешь, Михалыч?

— Не знаю, но зато я знаю, чего не хочу! Что тут вертеть, вращать и ворочать?

Вождь, которого всю последнюю жизнь техника интересовала меньше всего, честно в этом признался.

— Ты должен был учиться, учиться и еще раз учиться, — укоризненно покачал головой Вуйко и потянулся к красной кнопке, которая привлекла его своим цветом.

Если за мгновение до того, как майор коснулся панели управления Машины Времени, нашедшей убежище на корабле Тохиониуса, всем, даже преследователям, казалось, что хэппи энд неминуем, то он легким мановением руки доказал, что это не совсем так.

***

Суббота, 29 февраля 1992 года.

— Тоже мне друг! — рвала и метала Мария упреки на повинную голову Димки Самохина, прилагая все усилия, чтобы сегодняшний день был черным не только для ее семьи. — Да я тебе после этого даже фонарный столб стеречь не доверю!

Димка прятал глаза и занимался мазохизмом, то есть, самоедством.

— Ну, скажи мне теперь, что я должна делать?! Выйти на улицу голой?!

— Не знаю, — с лицемерным покорством соврал Самохин, подумывая о самоубийстве, дабы несчастная женщина не брала грех смертоубийства на себя. В том, что она на это пойдет, он не сомневался, справедливо полагая, что похороны пусть и не мужа, но все же здорово ее успокоят. Иначе зачем было еще придумывать такой сложный ритуал? Ясное дело, что это — пережиток матриархата…

— Так я сама знаю! — осенило Марию. — Собирайся, пойдешь со мной!

— Куда? — Димка поднял голову, наткнулся на взгляд красных глаз и понял, что несмелые мысли покончить счеты с жизнью вовсе не говорили о том, что он хочет умереть. В памяти всплыло бессмысленно-тоскливое: «Почему я не бабочка?».

— Там ты все узнаешь! — немножко злорадно пообещала Саньковская и начала переодеваться, плюнув на его присутствие.

От соседей снизу доносились звуки расстроенного пианино. Играли «Прощание славянки».

— Я не хочу на кладбище! — выдавил из груди Самохин, сидя на диване с оторопелым видом сексуального маньяка, который понял, что его собираются изнасиловать.

Он не хотел верить ни глазам, ни ушам. Неужели ему суждено унести с собой в могилу воспоминание о розовом кружевном бюстгальтере невероятных размеров в качестве самой сокровенной тайны?!

— На кладбище? Ха, размечтался! Кладбище — твоя несбыточная мечта! Сначала ты пойдешь со мной туда, где тебе вправят мозги раз и навсегда!

— Может, не надо, а? — робко пробормотал Димка, шокированный как стриптизом, так и собственной фантазией.

— Надо! Там я без тебя никак не обойдусь! — отрезала Мария, натягивая джинсы.

«А бабочка крылышками бяг-бяг, бяг-бяг, а за ней Мариюшка с ножичком — вжик-вжик, вжик-вжик…».

— Идем! — подала команду Саньковская.

В ее голосе не было и намека на христианскую любовь к ближнему своему, несмотря на то, что в серванте на почетном месте стояла Библия, ставшая в этом сезоне модной книгой. Самохин поднялся и пошел едва ли быстрее, чем двигались миллионы приговоренных к своим лобным местам. Местам, на которые не продаются билеты…

Если бы кто-нибудь сейчас поинтересовался его мнением о народных приметах, то он вряд ли бы не согласился, что тринадцать кошек цвета сегодняшнего дня — страшная сила.

***

Пятница, 13 февраля 1 234 513 года до н. э.

«Вимеру» завертело и швырнуло во временной колодец. Она находилась слишком близко к звездолету Тохиониуса, энергии генераторов которого хватило на то, чтобы потащить ее за собой. Однако, по достижении точки-миллисекунды назначения, набранной игравшимся с Машиной Времени Фасилиясом, хроногравитационный водоворот расшвырял их в разные стороны. Автопилот Тохиониуса едва не съехал с верньеров, пытаясь избежать столкновения с Понго-Панчем, а Грык и Кар выжили только благодаря невероятной эластичности тел, расплывшихся сейчас безобразными лепешками.

— Какое счастье, что я не успел позавтракать, — первым оценил Кар светлую сторону происшедшего, пытаясь придать телу нормальный вид.

— Что бы это могло быть? — простонал Грык, обращаясь в большей степени к самому себе.

— Завтрак. Он мог бы быть, но что-то мне помешало, — пояснил напарник и потащил к экрану свое тело, принявшее вид гофрированного мешка, испившего фиолетовых чернил «Радуга».

— Что там? — Грык тоже пополз.

— Я их не вижу…

— Я тоже, — процедил сквозь клапан коллега, растерянно рассматривая звезды. — А больше ты ничего не видишь?

— Ты думаешь, у них были сообщники и они недалеко? — тело Кара постепенно приобретало страшно нездоровый оттенок. Ему становилось не по себе, и он ничего не мог с этим поделать.

— Ничего не знаю о сообщниках… Более того, я не вижу ни одного знакомого созвездия, — признался Грык.

— Ведь мы же совсем недалеко от светила Жемчужины!

— В этом-то и все дело! Кажется, только оно и осталось на месте…

— Давай вернемся домой, — взмолился напарник, осознавший вдруг, как ему надоело быть героем. — Разобраться во всем можно будет и там!..

— Возможно, так оно будет вернее, — впервые согласился Грык с предложением коллеги.

Выполнив поворот на сто восемьдесят градусов, «Вимера» устремилась к родной планете.

***

— Что это было? — кряхтя и морщась, поинтересовался майор, поднимаясь.

— Ты у меня спрашиваешь? — удивился Джек. — Я думал, ты знаешь, что делаешь…

— Я тоже так думал…

— Что происходит? — в проходе показался разъяренный Тохиониус. Зол он был по-настоящему, потому как если кто-то входит в роль, то зачастую приобретает присущие ей черты. А осьминог воспроизводил земную агрессию уже неоднократно.

Из кают-компании послышались асинхронные стоны Семена и Горелова, которым довелось совершить несколько сальто-мортале в тот момент, когда не собирались ничего совершать.

— Мм… — никогда не страдавший от избытка скромности майор вдруг застеснялся говорить правду и лихорадочно попытался придумать оправдание, не роняющего его достоинства.

— Михалыч избавил нас от погони, — не моргнув глазом, благодаря его отсутствию, изрек Джек, поддерживая престиж друга на должном уровне.

— Разве была погоня? — поразился Тохиониус, направляясь к экранам.

— Какое же похищение без погони? — тоном режиссера, которому не дают денег на съемку погони, возмутился Вуйко.

— Как же тебе это удалось? — осьминог сочился недоверием.

— Очень просто. Я нажал это, — майор указал на кнопку и подумал: «И этот допрос тебе еще отрыгнется, сальмонелла».

— Тогда еще полбеды, — расслабился Тохиониус и вдруг замер с открытым клювом.

На экране прямо на него шел в лобовую атаку чужой корабль. Секунды холодными улитками поползли по его коже. Они ползли и ползли, волоча за собой мгновенную смерть, а Тохиониус, словно загипнотизированный, безмолвно смотрел на экран.

Первым неладное почуял дух. Ему не потребовалось много времени сообразить, что его слова оказались пророческими. С быстротой, свойственной молодым народам, он заорал с непринужденностью дикаря:

— Нажимай!

Майор послушно ткнул пальцем вперед и вниз.

***

Ослепленные чудовищной вспышкой в Пространстве там, где еще мгновение назад находился корабль гиднепперов, Грык и Кар судорожно дернулись в коконах. Когда перед оптическими присосками растаяли разноцветные круги, они присосались к экранам, ожидая града осколков, который вспыхнет фейерверком в силовом защитном поле «Вимеры».

Однако время шло и ничего не происходило.

— Стопроцентная аннигиляция, — первым подал голос Грык.

— Трусы, — согласился Кар, — такую фауну погубили… Съем-ка я чаучам за упокой их душ.

— Смотри, не подавись, — лениво предостерег напарник.

В голове Грыка начала брезжить смутная догадка о том, что происходит. И с ними в том числе.

***

Понедельник, 26 февраля 2 473 010 года до н. э.

Несколько раз моргнув, Тохиониус повернулся к товарищам и сказал просто и от души:

— Большое спасибо!

— Тяпнем по соточке, а? — неуверенно предложил Михалыч, снова поднимаясь. Он так и не понял, в чем дело, но уточнять у сальмонеллы, за что та его благодарит, побрезговал. — Повод-то какой!

К сожалению, предложение никто не поддержал. Тохиониус мысленно проклинал свою рассеянность, которая запросто могла стоить жизни и ему, и отпрыску, а вождь, переполнившись блаженством, приник к экрану. Сейчас послежизненное существование совсем не казалось ему пресным и однообразным.

— Вы чем здесь развлекаетесь? — хором поинтересовались Саньковский с Гореловым, потирая очередные синяки и шишки. — Это американские горки или летающая тарелка?

— Это космический корабль! — возразил осьминог. — Вы бы лучше, чем ныть, пошли и тяпнули с Михалычем по соточке, пока я проложу курс.

— Стоит ли? — усомнился Семен, поглаживая наметившуюся бородку. Последние потрясения вернули ему не только надежду увидеть Машку, но и воспоминание о том, что он давал ей какие-то обеты.

— И не сомневайтесь, молодой человек, — категорически заявил майор. — Приказ даже такого капитана даже на космическом корабле — закон!

— Ну, если вы так ставите вопрос…

Михалыч, Горелов и Джек последовали за ним в кают-компанию, а Тохиониус, оставшись один, вытаращился на экраны. Изображенное там вызвало смутное беспокойство. Какое-то время он никак не мог сообразить, в чем дело, но потом догадался наложить на изображение карты звездного неба местного сектора.

Результат совершенно сбивал с толку. Большинство созвездий были непохожи сами на себя. Они будто немного размазались, изменив расстояние между своими альфами, бетами и гаммами. Согласно древней земной книге все происходящее говорило о том, что Апокалипсис уже случился и спешить им некуда…

Тохиониус крякнул и вспомнил о Машине Времени, однако на индикаторе у той горели нули. Это значило, что корабль находится в том же времени, как и до героических действий майора. По зрелом размышлении, он списал все на неисправность световодов, выводящих внешнюю информацию на экраны. После истории с гравитокомпасом его мнение об отечественной технике сильно упало.

Отвернувшись от экранов, Тохиониус принялся за вычисления курса к звезде, которая больше всего напоминала ему земное Солнце.

***

Суббота, 29 февраля 1992 года.

Вопреки предчувствиям, Димка дожил до вечера, но судьбе за это благодарен не был.

В 18:40 Мария доставила Самохина к своей матери и веско произнесла, вытолкнув его на середину комнаты:

— Вот!

Наталья Семеновна, несколько растерявшаяся от столь стремительного развития событий, вздрогнула. Содрогнулись также ее неразлучная подруга Варвара Моисеевна и мечтательная Жулька, которые привыкли к медленной последовательности мыльных опер.

Когда первый испуг прошел, все присмотрелись к Самохину.

— Что?!

— Говорит, Семена луноход забрал, — лаконично сообщила Саньковская, считая, что этим сорвала все покровы с тайны своего внезапного появления.

— В милицию, что ли, забрали? — не врубилась теща Семена. Нацелив на Димку нос, она приказала. — А ну, дыхни! Раз-два!

Самохин дух испустить был готов уже давненько, но только не по команде. Он отшатнулся и покачал головой. То, что предлагали, было слишком банально и унизительно. Кроме того, ему не понравился этот нос.

— Да нет, мама, — невольно выручила его Мария. — Это были настоящие инопланетяне!

— О! НЛО! — догадалась Варвара Моисеевна с проницательностью, свойственной исключительно избранным народам. — Ух, ты, как интересно! Я про такое читала. Где же он? Пусть заходит и расскажет, как это случилось!

— Для особо сообразительных повторяю, что Семена выкрали пришельцы, и я его нигде не прячу! А этот придурок видел, как это произошло, — не выдержав нервного перенапряжения, Саньковская залилась слезами.

— О! — вполне доступным ей звуком выразила Варвара Моисеевна восхищение таким крутым поворотом сюжета. — Молодой человек, как вас зовут?

— Дим… Дмитрий.

— Очень приятно, — она искренне была рада новому знакомству, несущему свежую информацию, для распространения которой родилась. — Какие они из себя?

Самохин по понятным причинам замялся, но тут снова с совершенно неожиданной стороны к нему подоспела помощь.

— Палка, палка, огуречик — вот и вышел человечек! А ему добавим ножек — получился осьминожик, — с дикой улыбкой и пластмассовым выражением глаз Мария пропела песенку, как нельзя лучше описывающую внешность пришельца, как она его помнила.

— Это и в самом деле были осьминоги? — перехватило дыхание у Варвары Моисеевны. — Дмитрий, вы обязаны рассказать нам все!

Димка собрался с духом и в двух словах поведал об утреннем происшествии. Варвара Моисеевна внимала, затаив дыхание, Жулька — развесив уши, а Наталья Семеновна — капая успокоительное безутешной дочери, в результате чего Мария успокоительного перебрала.

— Что же делать? — выпалила теща Семена.

— Как что? — поразилась ее тупости Варвара Моисеевна, перебирая ногами от возбуждения. — Нужно звонить!

— Куда? — устало всхлипнула Мария, погружаясь в оцепенение.

— Как куда?!! — энергичная старушка из славного рода Цугундеров начала подозревать, что молодая яблоня выросла совсем недалеко от старой. — В Байконур! В Плесецк! На мыс Канаверал!!! У них там ракеты, космонавты!.. Пусть догоняют!

Потрясенные ее находчивостью и тем, что такая простая идея до сих пор никому не пришла в голову, все замерли. Наталья Семеновна открыла было рот, но сделала это по привычке.

Наблюдая такую немую сцену, Жулька почувствовала неладное и спрыгнула с излюбленного места в уголке старого кресла. Медленно проковыляв к балкону, она нащупала взглядом созвездие Рыб и тихонько завыла.

***

Вторник, 33 февраля 2 473 010 года до н. э.

— Пусть они и все поголовно сальмонеллы, — изрек Михалыч однажды утром, проснувшись и обнаружив, что запасы водки иссякли, — но все мы должны признать, что их водка была хороша ввиду своего наличия как минимум!

— Сколько майора не пои, а он остается милиционером, — хмуро скаламбурил Семен и скорбно хмыкнул, давая понять, что в жизни разочаровался окончательно.

— Ты чего, заболел? — забеспокоился Горелов, который день уже испытывая внутри головы странные всасывающие ощущения. Это не было похоже ни на похмелье, ни на приступы клаустрофобии, потому как находиться в малолитражном пространстве уже привык.

— Да нет, просто задумался…

— Перестань, от этого лысеют, — посоветовал друг и пригладил пышную шевелюру. — Проблему с Эйнштейном нам решит Машина Времени, а…

— А кто нам решит проблему с водкой? — перебил майор. — Вот слушаю я вас, молодых, и только диву даюсь, что за сквозняк в ваших нестриженых головах! Какую чепуху вы мелете вместо того, чтобы просто спросить у нашего общего сальмонеллеза, может ли он синтезировать нам хоть немножко водки или нет!

— Бесполезно, — покачал головой Семен, сочувственно глядя на лицо Михалыча. Оно сейчас сильно смахивало на гротескные рисунки язвенников времен «сухого закона», висевшие на стендах «Наши пьяницы». — Мало того, что у него нет оборудования, так он еще и Библии начитался, а там, как известно, написано, что пьянство — грех.

— Какой идиот ее ему подсунул? — простонал Вуйко раненым браконьером.

Саньковский целомудренно промолчал и искоса посмотрел в угол, где вождь от безделья штудировал вечную книгу.

— Что же нам делать? — не хотел сдаваться майор. Минуту назад ему показалось, что печень, поссорившись с желудком, начала пинать последнего ногами.

— Мыслящие люди уже много лет ищут ответ на этот вопрос…

— И что, не нашли? — опередил Михалыча Горелов.

Он сообразил, что если не поинтересуется, то его никогда не причислят к категории «мыслящих людей».

— Да вроде нет…

— А как ты думаешь, найдут? — вакуум в лейтенантской голове начал терять свою стерильность.

— Прилетим — узнаем, — пробормотал майор, которого тошнило не только от неконкретности темы, и снова погрузился в пучину желудочных колик и прочих страданий, порожденных похмельным синдромом.

Его стенания отвлекли Джека от Библии, но утешить друга тот ничем не смог. От бессильного желания помочь вождю захотелось вспороть брюхо Большой Медведице, но по зрелом размышлении он прогнал эту грешную мысль.

***

Пятница, 13 февраля 1 234 513 года до н. э.

«Вимера», словно разделяя жуткие подозрения Грыка, которые с каждой секундой становились похожи на не менее жуткую правду, опасливо приближалась к Одинокой Жемчужине. Ничто, кроме знакомых очертаний материков, не напоминало родную планету. Не было ни веселых огоньков многочисленных спутников, ни громады Орбитальной Таможни…

И никто не летел навстречу.

— База! База! Я — «Вимера»! Ответьте! — тщетно надрывался Кар, давясь микрофоном. Он уже час безуспешно пытался добиться взаимности у Великого Безмолвия. — База! База! Я — «Вимера»! Ответьте!

База молчала как проклятая.

— Что же это, Грык? — захныкал напарник, цветом тела напоминающий завядшую цветочную клумбу. — Почему они молчат? Может быть, обиделись?

Его коллега тоже молчал. Он не проронил ни звука до тех пор, пока «Вимера» не совершила посадку посреди выжженной равнины, кое-где украшенной гигантскими обломками скал.

— Грык! Это ведь не космопорт! Почему мы здесь?!!

— Потому что он будет здесь через миллион лет…

— Какой миллион лет?! Ты сбрендил!!!

— Нет… Ты же помнишь, какое у нашей фауны было оригинальное чувство юмора?

— Она-то здесь при чем?.. Давай перекусим, — нейтральным тоном обратился Кар к напарнику.

— Ты спрашиваешь, при чем здесь они? Я отвечу тебе, — Грык не обратил внимания на предложение. — Только от таких извращенных существ можно было ожидать такой подлой шутки!..

— Какой шутки? О чем ты?!

Один из родителей когда-то сказал Кару, что если тот будет много и часто напрягать мозг, то плохо кончит. Он всегда следовал этому совету в отличие от Грыка, которому, скорее всего, подобного никто не советовал. Ему стало жалко обделенного коллегу, начавшего «плохо кончать» прямо на его оптических присосках.

— Помнишь вспышку? Это была не аннигиляция…

— Ты сам это сказал.

— А теперь я тебе говорю, что это была не аннигиляция!

— Что же тогда? — Кар усомнился в диагнозе, так как, по его мнению, логика в речах коллеги присутствовала.

— Это было перемещение во времени!

— Что ты несешь?! — Кара придал дыхательному клапану отвисшее положение, потому что термин «перемещение» описывал одно из таинств полового цикла. — С кем это я перемещался? С тобой?! Это довольно пошлое предположение…

— Да. Кстати, это не пошлое, а прошлое…

— Что? — возмущению Кара не было границ. — Да я с тобой на одном полу…

— Идиот! Они зашвырнули нас в прошлое!!!

— В прошлое? А где же остальные?

— Какие остальные?

— Ну, участники девятого полового цикла, кто же еще! Ведь в прошлом последним был девятый цикл, разве нет?

— Экий ты маньяк! До него еще миллион лет!

— Вот ты заладил — миллион лет, миллион лет… Что?! В самом деле?!! — взвыл Кар, когда до него наконец дошла страшная правда, потому что даже такой сумасшедший, как Грык, не стал бы шутить половыми циклами. — Как же им это удалось? Ведь никто в нашем Скоплении не располагает подобной технологией… За что?!

— Это были существа не из нашего Скопления, разве непонятно? Это были их собратья. Мы недооценили…

— Это ты! Ты недооценил их опасности! Я же тебе говорил, что не стоит лететь к той планете!

— Сейчас это уже не суть важно. Я не знаю, как они нас выследили, но… Теперь мы здесь и приговорены к самому страшному — к одиночеству.

— Одни… И ни одного подсамца, ни единой самки на тысячи лет вперед и вокруг… — Кар расплылся на сухой почве, пожелтел и потерял сознание.

— Но мы будем бороться, — продолжал Грык, впав в истерическое состояние. — Мы обязаны предупредить потомков о грозящей опасности и сделать все возможное, чтобы проклятая фауна была уничтожена до того, как доберется до нас с тобой! Время — штука хитрая и мы еще посмотрим кто кого!!!

Квакающий голос далеко разносился над пустынной равниной. Результатом этого было то, что в одной из подземных нор заворочался огромный Джаг, разбуженный ритмичной вибрацией воздуха.

Он медленно высунул на поверхность плоскую голову и приник мембранами к почве. Близорукие глаза, расположенные на кончике пасти, обшарили пространство вокруг. Обоняние подсказало, что близятся сумерки и наступает время охоты.

Джаг бесшумно скользнул в нору и по многочисленным ходам устремился к беспечной добыче.

***

Четверг, 53 февраля 2 473 010 года до н. э.

— Вижу Землю! Земля в экране!!!

Вопль веселого Фасилияса ворвался в кают-компанию, переполненную печалью и скукой, в один из долгих периодов бодрствования, которые по привычке именовали «днем».

— Нужно говорить — Терра, и не в экране, а в иллюминаторе, — лениво и безрадостно поправил Саньковский.

И ему, и всем остальным Тохиониус уже поведал о неладах со звездами. «Права была Машка, черт бы их побрал!» — подумал тогда он и не изменил мнения до сих пор.

— Почему? Ведь вы все земляне?! И у нас нет иллюминатора…

— Была когда-то традиция такая. Когда кто-то залазил на мачту и видел землю, то он был обязан орать — Терра Инкогнита! Понял? — Семен с сомнением, так как и сам был не слишком уверен в том, что говорит, посмотрел на Фасилияса и добавил: — А из песни слов не выкинешь…

— Ага, — почти по-взрослому щелкнул клювом тот и вприпрыжку помчался обратно в рубку.

— Что будем делать, уважаемые космонавты?

— Будем верить в лучшее. Неважно в «когда» мы попадем, водка или вино были на Земле всегда, — Горелов из кожи лез, борясь за звание «мыслящего человека», потому что ему очень нравилось это выражение. К тому же звание «старший лейтенант» не шло с ним ни в какое сравнение.

— И жизнь зародилась не в воде, а в спирте? Оригинальная идейка, — тускло улыбнулся Семен. — Михалыч, а ты что скажешь?

— Лучше бы, конечно, в светлое будущее, которое мы строили, — мечтательно протянул майор. — Каждому по потребностям…

— Можно будет мне поиметь чужое тело? — заслышав о потребностях, смущенно поинтересовался Джек-Потрошитель.

— Чем тебе твое не нравится? Ведь не болит ничего, — удивился Михалыч.

— Женщины, — признался тот, переходя в инфракрасный диапазон, — не хватает… мм, простого человеческого… м-м… особенно женского тепла…

— Если сможешь, возьмешь мое, только потом все расскажешь, — предложил Горелов. Он не был сторонником ущемления плоти, но ему хотелось мыслить подобно философу-отшельнику. Хотя бы какое-то время.

— О, Вонючий Бог! Твоей доброте нет границ!

— А может, возьмешь мое? — у Вуйко случился приступ ревности. — Чем оно хуже?

Вождь растерянно запульсировал в видимом диапазоне туманным призраком, не желая обидеть товарища.

— Потенция у тебя не та, старичок, — расхохотался Саньковский, выручив духа из неудобного положения.

— Да я и тебя, и его, и… — разозлился майор.

— Ну-ну, не петушись. Никто не хотел тебя обидеть.

— И вообще, прелюбодействовать — грех! — продолжал обижаться Михалыч.

— Женюсь! — донеслось из-под потолка.

Горелов лениво зааплодировал в ответ на храброе, но безрассудное решение. Он уже додумался до того, что только плохая жена может сделать мужа философом.

— Прошу тишины! — никто не заметил, как в кают-компании появился Тохиониус. — У меня есть, что вам сообщить!

Все повернулись к нему, потому как было в нечеловеческом голосе нечто такое, от чего неровно забились сердца, а души и дух замерли от дурного предчувствия.

***

Пятница, 13 февраля 1 234 513 года до н. э.

Кар пришел в себя от усиливающихся сотрясений почвы.

— …должны создать точную карту того сектора Галактики, где находится их планета, указать нашим современникам курс туда, чтобы они смогли найти ненавистную фауну и обезвредить! Мы изменим будущее, — вещал Грык, размахивая полевым станнером, — оно принадлежит нам!..

***

Запах пищи становился все сильнее. Извиваясь длинным телом, Джаг ввинчивался в перепаханный за многие охоты грунт. Скоро, очень скоро он вынырнет на поверхность недалеко от границы своих охотничьих угодий, и добыча будет легкой и питательной. Скоро!

***

— Грык, — обесцвеченным голосом позвал бесцветный Кар. — Грык!

— Чего тебе? — недовольно цыкнул клапаном тот, прерываясь на полуслове.

— Ты ничего не чувствуешь?

— Ненависть и святое желание отмщения бушуют во мне! Твой прах стучит в мое сердце! Что я еще должен чувствовать? Голод?

— Почва…

— Что?

— Она сотрясается!

— Сам ты сотрясаешься! Это у тебя от волнения и скоро пройдет. К тому времени, когда я придумаю как…

— Она сотрясается все сильнее и сильнее! Здесь что-то не то!

— У тебя просто вибрационные галлюцинации. Съешь что-нибудь.

— По-моему, это землетрясение и нам лучше взлететь, — Кар напрягся и двинулся к кораблю.

Мгновением позже, на том месте, где он валялся, в воздух выстрелил пыльный гейзер.

Так поначалу померещилось Грыку, но в следующую секунду он разглядел очертания ужасного монстра. Вороненой сталью сверкнули хитиновые пластины. Они жутко заскрежетали, и этот звук слился со щелчком пасти, усеянной кривыми клыками, когда Джаг шлепнулся на поверхность во всю длину семиметрового тела.

Проявляя подвижность сперматозоида, Кар уже вовсю мчался к «Вимере», едва касаясь предательской почвы родной планеты.

— Подожди меня! — завопил Грык, лихорадочно раздумывая в кого пальнуть — в Кара, чтобы тот не угнал корабль, или в монстра, который хотел Кара же сожрать.

Победила многолетняя привычка к напарнику и одна из хвостовых пластин Джага разлетелась на молекулы, обнажив внутренности, пульсирующие под тонкой зеленой пленкой. Такой поворот событий заставил хищника выбросить ускользающую жертву из крохотного мозга, который был просто не в состоянии выдержать одновременно целых две мысли, и переключиться на никчемную букашку, сделавшую ему больно.

Джаг юлой крутнулся на месте и кинулся на того, кто бросил вызов ему — хозяину этих охотничьих угодий. Блестящие агатовые глаза надвигались на добычу, гипнотизируя и лишая последних сил. На обнаженном фрагменте тела вздулся и лопнул волдырь, разбрызгивая лохмотья густой и вонючей жидкости. В воздух взметнулась псевдоподия, увенчанная клубком извивающихся щупальцев.

Все они были нацелены на Грыка.

— Стреляй! Беги! Стреляй! — донесся издалека визг напарника.

Противоречивость советов словно бы включила сознание Грыка. Присоска приникла к оптическому прицелу, и станнер снова содрогнулся в щупальцах. Слева от виляющего противоприцельным зигзагом чудовища закурилась раскаленная почва.

Грык не успел подумать, что промахнулся последний раз в жизни, как вдруг мембраны едва не лопнули от пронзительного воя. Это еще один Джаг выбросил свое тело из-под земли и вцепился в первого. Судя по всему, он тоже считал эти охотничьи угодья своими.

— Кар! — задребезжал Грык, не слыша напарника. — Кар, не закрывай люк, я уже бегу к тебе!

В этот момент первый Джаг изловчился и вцепился в хвост конкурента. Пыль стояла столбом и в ее апокалиптических клубах два Джага заглатывали друг друга, явно собираясь превратиться в символ.

Это зрелище парализовало Кара. Забившись в кокон, он зациклился на одной мысли: «Куда я попал?!», а инстинкт заставлял щупальца бегать по панели управления, изолируя «Вимеру» от ужасов внешнего мира.

***

Суббота, 55 февраля 2 473 010 года до н. э.

На Земле и в самом деле царил коммунизм, с той лишь небольшой, но существенной поправкой, что был он первобытнообщинным. Перефразируя Михалыча, галактические бродяги попали в светлое прошлое.

— Как же это, а? — ни к кому особо не обращаясь, вопрошал Михалыч, разглядывая стайку австралопитеков на обзорном экране. — Куда же это годится, а?

— Кнопки надо было меньше нажимать, — мстительно припомнил ему Семен все свои синяки и шишки. — Знаешь, что сказали чукче, когда запускали в космос? Чтобы он не гавкал, как Стрелка, и ничего руками, как ты, не трогал!

— Так я, значит, чукча? — угрожающе начал Михалыч, и попытался встать во весь рост, но низкий потолок тут же напомнил ему о своем существовании.

— Слушайте меня все! — призвал к тишине Тохиониус, шевеля щупальцами в непосредственной близости от ртов слушателей. — Я тут думал, и мне пришло в голову…

— Интересно, куда тебе еще могло прийти, — таки раскрыл пасть Вуйко, которого прямо снедало противоречивое желание не то дать кому-нибудь по морде, не то получить самому, — если ты весь — сплошь голова! Если бы не я, вы бы все сейчас были в плену или на том свете! Скажи, Дже…

Щупальце запечатало рот майора, но с духом поделать ничего не смогло.

— Подумаешь, — фыркнул тот, неожиданно для майора бросая его под танки. — На том свете! Ты подумай о том, что вместо нормальной женщины всем нам придется довольствоваться какими-то полуобезьянами! Вряд ли кто может позавидовать такой свободе!

— Вы выслушаете меня или нет?! — начал сатанеть, то есть тхариузеть, Тохиониус. — Не будь вы земляками моего отпрыска, то…

Михалыч промычал что-то вызывающее, но назревающая ссора была прервана испуганным воплем Горелова.

— А-а! Смотрите! — заорал тот и начал тыкать пальцем в обзорный экран.

Там во всю свою прыщаво-волосатую ширь расплющилась морда не в меру любопытного пращура. Казалось, что он смотрит в глаза каждому. С ненавистью.

— Какая гадость, — захныкал Фасилияс.

Тохиониус нажал клавишу и стальные пластины скрыли от них безобразную рожу. Все вздохнули с облегчением, но не успел осьминог раскрыть клюв, как неугомонная человекообезьяна снова дала о себе знать. От ударов дубины по корпусу в углу задребезжали пустые бутылки.

— Включи защитное поле, — стараясь перекричать грохот, заорал Семен.

— Дурак! — неожиданно завопил Тохиониус, когда Михалыч укусил его за присоску.

— Сам дурак! — обиделся Саньковский. — Я дело говорю.

— Извини, я не хотел тебя обидеть, — прошипел подбитым паровозом Тохиониус и погрозил щупальцем майору. — Это может убить его.

— Ну и черт с ним, — майор облизнулся. Он жаждал крови. — Одним ублюдком меньше!

— Нельзя, — помотал головой Саньковский. — Тохиониус прав.

— Тебе нравится эта мерзкая морда? — ехидно поинтересовался Михалыч, надеясь услышать утвердительный ответ и броситься в драку.

— Его смерть нарушит причинно-временную связь. Нам лучше продолжить в другом месте.

— Какая связь? Что ты мне мозги морочишь? Сейчас дам по морде сначала тебе, а потом — ему!

— Есть такая вероятность, что ты собираешься набить морду своему прямому предку.

— Что?!! — заревел майор. — Мой предок? Ты на что намекаешь?! Я долго терпел тебя здесь, но всякому терпению положен свой конец!

— Так ведь все произошли от обезьян, — ответил Семен, защищаясь от несправедливого упрека. — Я готов принести свои извинения, если ты произошел немного позже и от кого-то другого.

Михалыч, услышав об извинениях, остыл и задумался над тем, что ему наплели. Тохиониус сбежал от осточертевших землян в рубку и тихонько совершил взлет.

В кают-компании воцарилась благословенная тишина.

***

Пятница, 13 февраля 1 234 513 года до н. э.

Монстры были слишком увлечены друг другом, чтобы обращать внимание на улепетывающую добычу. Бежать по следу напарника было опасно, потому что еще одна тварь, реагирующая на вибрацию почвы, уже могла стремиться туда. Сообразив это, Грык бежал к кораблю по большой дуге, надеясь, что ему повезет не наткнуться на третьего хищника.

Такой маневр привел к тому, что Кар, мало-мальски придя в себя и вытаращившись в обзорный экран, его там не увидел. Настроившись на похоронный лад, он с грустью смотрел на пелену пыли, за которой Джаги доедали невезучего коллегу.

Из этого элегического настроения его выдернули огоньки, которые начали вспыхивать на схеме охранного силового поля. Непрошеный гость теперь рвался внутрь! Оттопырив клапан, Кар сотворил щупальцами непристойный жест: «На-ка, пощекотайся!» Это огоньков не погасило, но принесло моральное удовлетворение.

Тем временем пыль осела, и присоскам Кара открылось скорбное зрелище ошметков хитиновой оболочки. От коллеги не осталось даже бородавок.

Кар прокаркал эпитафию и от нахлынувшей тоски завязался в бурый траурный бантик:

— Что же со мной будет теперь?

От апатии, которую местные сексологи через миллион с лишним лет опишут как состояние отношения к сношению после удачного полового цикла, его пробудили яростные вспышки по периметру защитного поля. В сгустившихся сумерках они казались глазами, заглядывающими в самую глубину души.

— Еще один!

Ослепленный разноцветными кругами в оптических присосках, Кар был потрясен силищей хищника. Ему и в голову не могло прийти, что это Грык, отчаявшись объясниться древним шифром, начал лупить по «Вимере» из станнера, установив его на предельную мощность. Прежде чем не медля ни секунды взлететь, как подсказывали вибрирующие внутренности, Кар решил прозреть и разглядеть монстра, когда тот успокоится. Все-таки ему с ними жить…

— О-у-у! — взвыл он, включив прожекторы.

Грык, казалось, целился прямо в него.

— Убери пушку! — заорал Кар в интерком.

Если честно, то сейчас он был более настроен иметь дело с монстром, потому что разъяренный и воскресший напарник не радовал.

Станнер опустился, и через несколько секунд над коконом Кара навис Грык. Он был зол, как ядерный реактор.

— Меня могли сожрать!!!

— Меня тоже! — резонно возразил Кар. — А все потому, что ты совершил посадку не там, где следовало!

— Где же я должен был ее совершить? — растерялся коллега от того, что «яйцо» собралось учить «курицу».

— На линии терминала!

— Так ведь родная планета?!

— Она будет родной только через миллион лет, — экстремальная ситуация заставила сдвинуться мозги Кара, и сейчас он вещал разумные мысли одну за другой.

— Кажется, я начинаю верить в приметы… — Грык без сил опустился в кокон. — Что теперь еще остается делать?..

И тут Голос Свыше, родившийся из ниоткуда, прошептал в мертвой тишине:

— КРЕСТИТЬСЯ НАДО!!!

***

Суббота, 55 февраля 2 473 010 года до н. э.

— Понимаете, — начал наконец ученый монолог Тохиониус, приземлившись в очередной раз в горах Кавказа, — Вселенная — это огромный океан времени. Так говорил Василий Рында, и не верить ему у меня оснований нет, так как Машина Времени работает. Звезды и планеты похожи на группы островков, около которых проносятся волны времени. Как известно, в закрытом пространстве волны значительно выше. И когда уважаемый Михалыч, избавляя нас от погони, шарахнул по красной кнопке, мы находились к звезде значительно ближе, чем в тот момент, когда он же шарахнул по кнопке еще раз. Я думаю, что немалую роль здесь играет гравитация звезд, около которых континуум пространства-времени искажается. По-моему, именно поэтому мы «запоздали» к своему времени, своему объективному времени, в то время, как Машина находится сейчас в своей объективной нулевой точке своего же субъективного настоящего. Вот!

Тохиониус замолчал, и в его глазе была надежда, что хотя бы остальные поняли объяснение. К сожалению, она не оправдалась, и первым дал это понять неугомонный майор.

— Так почему бы не нажать кнопку еще раз?

— Дело в том, что мы не знаем «когда» находимся, а компьютер машины считает, что сейчас именно тот год нашего настоящего, куда вы хотите попасть.

— Так надо втолковать ему, что это не так! — как милиционер до мозга костей Михалыч был уверен, что «втолковать» можно что угодно и кому угодно. Его логика не допускала исключений из этого правила, будь то «сальмонелла» или какой-то «деревянный» компьютер. Он поискал глазами что-нибудь тяжелое.

— Все не так просто. Мы не имеем точки отсчета, и отправляться в будущее вот так, с бухты-барахты… Это… мм, немного рискованно.

— Почему? — удивился майор в очередной раз. — Ведь мы все равно должны туда попасть!

— Живые или мертвые, — буркнул Горелов, сделав уже несколько шагов по лестнице, ведущей к исполнению мечты. У него даже начало складываться впечатление, что выражение «умные люди ничему не удивляются» майора не касается.

Тохиониус одобрительно крякнул и обратился к Михалычу:

— Дело в том, что воспользовавшись МВ и разминувшись как с вашим, так и с моим настоящим, мы рискуем существовать исключительно внутри этого корабля до тех пор, пока нас не подхватит та волна, которая определяет это настоящее. Будущего, как реальности, просто нет…

— Ага-а, — протянул окончательно сбитый с толку милиционер со стажем и замолчал к большому облегчению Тохиониуса, который уже сам начал путаться в своей теории.

— Что же делать? — подал голос Джек, предварительно убедившись, что никому не помешает выразить созревшие мысли. — Надеюсь, что сейчас самое подходящее время… Ну, пока вы думаете… Мне кажется, вы меня понимаете… Ау, Горе…

И вдруг его перебил Голос Свыше, родившийся из ниоткуда и прошептавший:

— ЕСЛИ КАЖЕТСЯ — КРЕСТИТЬСЯ НАДО!!!

***

Пятница, 13 февраля 1 234 513 года до н. э.

— Что это было? — одновременно поинтересовались друг у друга Грык и Кар.

Тишина не ответила им.

Первым сообразил Кар:

— Значит и на нашей планете были когда-то живые боги!

— Да, — согласился Грык, думая совсем о другом, — мысль здравая…

— Еще бы! — согласился напарник, сотворив десять древних ритуальных движений всеми конечностями.

— Это мы, коллега!

— В каком смысле?

— В живом! Мы должны создать нечто такое, что и за миллионы лет предупредит нас же и укажет место обитания проклятой фауны.

— Да, и я знаю, что это будет, — проворковал Кар, потрясенный как догадкой, так и величием замысла. — Нас будут почитать не только как героев, но и как богов!

— Это будет тот самый обелиск, Кар!

— Однако, — напарник тяжело заворочался в коконе, — почему же мы не смогли прочитать начертанное нами?

— Потому что мы еще не начертали! — отмахнулся Грык от коварного вопроса. — Понял?

— Понял, — согласился напарник, у которого, похоже, начался обратный процесс размягчения мозгов. Наверное, именно об этой наследственной опасности и предупреждал предок.

И они, подыскав подходящую скалу, начали созидать самое непонятное в истории Одинокой Жемчужины творение искусства.

***

Суббота, 55 февраля 2 473 010 года до н. э.

Осенив себя крестным знамением по примеру Горелова, еще не разучившегося моментально выполнять простые команды, все уставились друг на друга.

Благоговейное молчание первым нарушил Джек-Потрошитель:

— Кто это был?

— Бог! — трепетным голосом неофита ответил Горелов. В глазах засверкали огоньки истинной веры.

— Который? — попытался уточнить вождь, потому что его пантеон богов в последнее время значительно расширился.

— Бог-Отец! — пояснил Горелов и добавил. — Есть еще Бог-Сын и Святой дух.

— А, это тот, который един в трех лицах, — хмыкнул Джек. — Знаю, читал.

— Я тоже, — опасливо озираясь по сторонам, пробормотал Тохиониус, — но так до конца и не поверил…

— Зря! Ну-ка, выпустите меня отсюда! — сказал вождь.

— Зачем?

— Да вы только представьте, как Ему скучно с этими обезьянками!

— Но ведь сын, Святой Дух…

— Очень мне хочется на этого духа глянуть! Я ему покажу, что такое настоящий Дух!

— Во дает! — восхитился Семен. — Эй, Тоха, где мы находимся?

— Ну-у, согласно вашей географии, — осьминог пообщался с компьютером, куда заносил все нужные и ненужные данные, и сказал. — На горе, именуемой Араратом.

— Ух, ты! Святое место! — поразился совпадению Вуйко. — Да и кто бы мог подумать, что мне на старости лет суждено убедиться в существовании Бога! Ребята, я хочу быть Моисеем как самый старший из вас!

— Именно! — оборвал его мечтания Семен. — Теперь у нас есть точка отсчета!

— Как? Неужели ты точно знаешь день, месяц и год, когда мне вручат десять заповедей? Или знаешь дату прибытия сюда Ноя?

— Мойшич, иди к черту! — Саньковский ткнул пальцем в Библию. — Рождество Христово — ноль лет! Плюс-минус пять-шесть годков, неужели не ясно?

Михалыч обиделся на «Мойшича», а Горелов шептался с вождем о чем-то своем и на вопрос отреагировал только Тохиониус.

— Ну и что? Ноль относительно чего?

— Относительно знамения, конечно же! Что ты, Тоха? — подал голос вождь. — В небе же вспыхнула днем яркая звезда!

— Это была Сверхновая! — победоносно воскликнул Саньковский. — Поехали!

— А не грозит ли это парахронизмом? — Тохиониус боялся поверить в то, что у них есть надежда выбраться отсюда.

— Вы еще долго будете заниматься своим анахренизмом или все-таки выпустите меня отсюда? — вождю до смерти надоело переливание из пустого в порожнее.

— Выпустить его? — Тохиониус беспомощно посмотрел на остальных.

— Да, — ответил за всех Горелов.

— А что там у нас насчет причинно-временных связей? — ехидно спросил майор.

— Именно поэтому и выпускать, — пояснил мысль Горелова Семен. — Без Духа, который немало способствовал непорочному зачатию, никакого Рождества не выйдет… А нашему Джеку просто смерть как хочется кого-нибудь зачать!

Дух первого вождя-космонавта, а также Джека и Потрошителя Медвежьих Животов покинул их, чтобы стать Святым. Тохиониус вздохнул ему вслед с облегчением, Горелов перекрестился, а майор показал бывшему приятелю на прощанье язык и, перестав хотеть быть Моисеем — шляться по пустыне сорок лет не шутка, возвратился к теме:

— Так получается у нас что-нибудь или нет?

— Конечно, — радостно крякнул осьминог. — Я думаю, что смогу вычислить параллаксы созвездий и тогда…

— Тогда у нас сейчас дома созвездие Рыб, — дал астрономическую справку Семен и поклялся, что больше никогда не пойдет на рыбалку под этим созвездием.

***

Дух плыл над планетой, шаря взглядом и остальными органами чувств по сторонам. Безрадостные горные пейзажи сменялись аналогичными равнинными, но, кроме безмозглых животных, никто не попадался. Если бы не Голос, он бы уже давно плюнул на все и вернулся.

Вождь увидел Его в тот момент, когда начал было склоняться к мысли, что и у электромагнитных полей бывают галлюцинации. Привыкший к панибратскому обращению с богами, он сказал просто:

— Привет, Батя!

— Какой я тебе батя, нехристь? — лениво поинтересовался Тот, не поворачивая головы и продолжая сидеть во всем своем великолепии.

Великолепие это, нужно сказать, было убогим, потому как Он был еще нецивилизованным и развлекался варварским зрелищем — в райских кущах двое австралопитеков-гладиаторов со знанием дела лупили друг друга увесистыми дубинками.

— Духовный, черт побери! — поразился такой откровенной тупости Дух.

— Но-но, не богохульствуй, а не то они тебя сейчас дубинками так отделают!.. — пригрозил Он, кивая на дерущихся во славу Божию. — Это — моя гвардия!

— Ты дай мне тело с дубинкой, и я покажу твоей гвардии, где раки зимуют! — нагло заявил Дух, которому искусство боя на дубинках было хорошо известно.

— Тело, говоришь? — Он сделал вид, что впервые заинтересовался его присутствием. — Что сегодня у нас? Пятница?

— Вроде бы…

— Тогда пошли искать глину — по пятницам я люблю лепить что-нибудь.

— Только мне сделаешь тело не такое уродливое, как у них, а по тому образу и подобию, которое я закажу, — поставил условие Дух, когда они оказались на берегу озера, которое потомки назовут Кучерявым. — Да и тебе не мешало бы сменить обличье, а то похож на помесь обезьяны с котом! Сфинкс какой-то! Я ведь должен стать твоим святым духом!

— Ладно, — согласился Он. — Заказывай!

Дух изложил основные требования и параметры Семена Саньковского. Бог умылся грязью и приобрел удивительное сходство с персонажем рассказа, а затем еще немного поковырялся в глине и сказал:

— Готово!

— Вот это? — засомневался Дух, глядя на то, что получилось.

— Внутрь полезай, — приказал Он и вдул Духа. — Нарекаем тебя… Ну, к примеру, Адамом! Нравится?

— Так я и знал.

— Я тоже. Пройдешь испытательный срок, а потом и в Святые… — Всевышний поднапрягся и тоже перевоплотился. — Ничего. Скажем так, даже удобно.

Адам встал и недоверчиво пощупал тело. Убедившись, что все на месте, он цыкнул зубом:

— А баба где? Я без нее не могу.

— Какая баба?! Ты же дубину хотел!

— Сам ты Дубина! Ева, кто же еще!

— Тьфу, зануда! — Он занервничал и выдернул у Адама ребро. — Сейчас я тебе сделаю!..

И сделал.

С тех пор и пошла поговорка: «Семь раз подумай, а потом делай».

***

Суббота, 29 февраля 1992 года.

В вечернем небе сверкнуло, и на высоте птичьего полета над озером Кучерявым повис космический корабль.

— По-моему, приехали! — сообщил Тохиониус.

— Наконец-то! — выпалил майор и радостно вскочил, чтобы тут же сдавленно охнуть. Потолок снова напомнил ему, что он еще не дома.

— Кто-то должен пойти на разведку, — сказал Семен, ни на кого не глядя.

— Зачем? — спросил Горелов, приподнимаясь. — На все воля Божья! Я иду домой, а там будь что будет! Открывай!

С легким жужжанием открылся люк и внутрь ворвался морозный вихрь.

— Привет, мужики! — сказал он. — Ох, и заскучал же я за вами! Сколько тысяч лет, сколько тысяч зим!

— Кто это? — встрепенулся Михалыч и набил еще одну шишку.

— Святой Дух! — простонал, узнавая, Тохиониус. Он уже и думать забыл об этой проблеме и вот!..

— Какое сегодня число, Джек? — задал Саньковский самый насущный вопрос.

— Суббота, двадцать девятое февраля тысяча девятьсот девяносто второго года от Рождества Христова. Семь часов вечера, — четко отрапортовал тот. — Подходит?

— Еще бы! — завопил Семен. — Ура-а!!! Свобода!!! Я тебя люблю!!!

Он первым спрыгнул на лед. В темно-синем небе подмигивали и ежились от мороза звезды. За спиной тихо гудели генераторы, поддерживая корабль над хрупкой поверхностью.

— Ну что? — донеслось изнутри.

— Родина!

— Тогда подвинься!

Поплотнее замотавшись в хламиду из инопланетных тканей, которыми снабдил всех Тохиониус, незадачливый рыбак шагнул в сторону.

Тохиониус делал вид, что играет с Фасилиясом, и с нетерпением ждал, когда же пассажиры освободят салон. Нервные клетки горели, как свечки.

Однако и это было еще не все. Он понял это, когда услышал о желании вождя продолжить путешествие по Галактике. Прощаясь с земляками, тот сказал:

— Понимаешь, Горелов, быть Святым Духом — сплошное занудство. От самой своей вездесущности с ума сойти можно… Так что больше я сюда не ездок!

— Я тебя никогда не забуду, — клятвенно пообещал Горелов и прослезился.

Он сказал бы что-нибудь еще, но помешал Тохиониус.

— Слушай, чем тебе, Джек, родина не нравится? — воззвал тот к совести Святого Духа. — Вот Фасилияс от нее без ума!

— Ну и пусть остается, — вождь был непреклонен. — Пожил бы он здесь с мое!..

Однако и осьминог был упрям. Завязался жаркий диалог и под его шумок майор Вуйко А.М., вдохнув свежего воздуха и отбросив всякую фамильярность, никем не замеченный проскользнул к пульту управления. Его сердце скребла черная кошка отмщения.

Скользнув взглядом по консолям, он быстро отыскал чертову кнопку, которая по-прежнему нагло краснела, и приподнял крышку панели. Внутри была расчудесная картина проводов, блестели контакты и желтели усеянные микросхемами-насекомыми платы. Восхищенный майор почувствовал прилив луддизма, еще раз пожалел об отсутствии дорогой сердцу пешни и принялся за дело.

Брызнули искры, затрещали разряды, полыхнули оранжевым процессоры, и Вуйко А.М. зажмурился от удовольствия. Вдохнув едкого дыма, он чихнул и пробормотал:

— Будешь знать, чертова сальмонелла, как распускать щупальца!

Из недр Машины Времени повалили клубы дыма, и он плеснул внутрь воды. Там что-то зашипело в агонии и громко треснуло.

Прощание славянину удалось на славу.

***

«Пыльцы бы цианидной глотнуть…» — мечтательно подумал Димка в 19:58, когда Варвара Моисеевна решительно направилась к телефону.

— Алло, девушка! Байконур, пожалуйста! Да, да, он один такой… Спасибо, — с видом отчаянного рубаки она подмигнула Наталье Семеновне и принялась накручивать номер. — Байконур? Добрый вечер! Мне Сергея Петровича?! Какого Сергея Петровича? Я звоню в Байконур! Фамилия такая? Что вы мне голову… Какая кошелка?.. Старая… — Варвара Моисеевна растерянно положила трубку и в этот момент в дверь позвонили.

— Кого там еще черт принес? — несчастным тоном пробормотала Наталья Семеновна, направляясь к двери.

— Не открывай! — прошипела подруга тем шепотом, который раздается на явочной квартире за секунду до провала.

— Почему? — тоже невольно переходя на шепот, спросила хозяйка.

— А вдруг… — старушка сделала страшное лицо, — вдруг его там пытали и сейчас эти планетяне-едряне прилетели за нами?

Самохин, в позе усохшего дуба стоящий посреди комнаты, дернулся и зажмурился. Такое даже ему не приходило в голову. Теща Семена замерла, как будто ее тоже поразили гром и молния.

— Истину говорю, возвращаются петлюровские времена, — вещала пифия и все, даже выжатая сегодняшними событиями Мария в своем оцепенении, начали верить, что пришельцы, похитившие Семена — посланцы покойного Петлюры, завербовавшего их еще в гражданскую. — Я вам дам живого примера! На днях встречаю на лестнице прямо в этом подъезде черного кота, а он-то и раньше слыл извращенцем!.. И вот, как меня увидел — хвост трубой, зенки бесовские вылупил и пасть открыл! Одним словом, страшный, как отсутствие денег! Я думала, что он просто пошипит и провалится в тартарары со своим хозяином, ни дна ему, ни покрышки! Жулечка тоже перепугалась, я ее прижимаю и шепчу, мол, нечего бояться, он, кажется, тебя не заметил… И тут это отродье ка-ак рявкнет: «ЕСЛИ КАЖЕТСЯ — КРЕСТИТЬСЯ НАДО!» От неожиданности я, конечно, мою девочку и уронила. Жулька мне соврать не даст — хромает с тех самых пор!..

В дверь начали звонить без перерыва. Словно желая подтвердить кристальную честность хозяйки, Жулька подстреленной волчицей завыла на созвездие Рыб. Шатнувшись, словно под порывом ветра, Димка тронулся с места, обошел загипнотизированную мистическими видениями подружки Наталью Семеновну и проследовал в коридор, где было темно, как у негра внутри.

— Не включай свет, идиот! — ультразвуком взвизгнула Варвара Моисеевна. — Сначала посмотри в глазок!

За дверью стоял бродяга, одетый в страшную рвань.

— Ну что?

— Бомж какой-то. Улыбается. Пьяный, наверное, — доложил Самохин результаты наблюдений.

— Один? — срываясь с театрального хрипа на рычание, спросила Цугундер.

— Да.

— Тогда открывай, ты все-таки мужчина…

Димка рванул дверь на себя и зажмурился, в очередной раз приготовившись к смерти.

— О, а ты что здесь делаешь? — поинтересовался нежданный гость голосом Семена.

Самохин понял, что у него случилось нервное переутомление и медленно повалился на пол, с трудом успев поинтересоваться у Господа, за какие грехи тот над ним так изгаляется…

***

Март 1992 года.

— Где рыба? — не обращая внимания на пышную бороду апостола, грозно спросила супруга майора Вуйко А.М. и тут же всплеснула руками. — Боже, он еще и ватные штаны пропил!!!

Последовал бурный диалог, прерываемый мычанием майора, которому, с точки зрения жены, была грош цена. В конце концов, он на нее обиделся и несколько дней играл в молчанку, рискуя похудеть еще больше, чем за время полета. Она же проявила снисхождение к его басням только тогда, когда майор написал подробный рапорт в местное отделение КГБ. Именно это вездесущая организация, согласно Декрету времен гражданской войны, и должна была ведать всеми потусторонними явлениями — как-то: спиритизмом, полтергейстом и летающими блюдцами. В результате этой докладной за Вуйко А.М. в течение трех месяцев велось пристальное наблюдение как самими кагебистами, так и психиатрами, съевшими в своем деле собаку.

Горелов, несмотря на обещания майора восстановить его в прежней должности, из милиции ушел и поступил в семинарию. Когда об этом узнал его отец, то ему приснился страшный сон. Он увидел сына идущим по улице в длинной серой рясе с погонами старшего лейтенанта, причем к правой руке наручниками была прикована чадящая кадильница, а сам он страшным голосом пел: «Кабан самогону не пив!..».

Святой Дух, не изъявив желания принимать участия в грядущем Страшном Суде даже в роли адвоката Человечества, смылся вместе с Тохиониусом, у которого таки не нашлось аргумента против заявления, что именно благодаря вождю он с Фасилиясом жив и на свободе.

Семен, поведав о приключениях жене, теще, Жульке и ее хозяйке, на вопрос Марии, мол, почему не захватил тело первого же гиднеппера, укоризненно сказал:

— Я ведь поклялся тебе, что больше никогда не буду этим заниматься!

— Вот это любовь! — мечтательно вздохнула Варвара Моисеевна, а девственница с большими ушами грустно взвыла.

Длинный, на которого Димкина реакция на стих произвела неизгладимое впечатление, музу от себя попытался прогнать. Из-за этого плавники у рыбок в узорчатые крылья, естественно, не превратились, но Самохин утешил его мудрой, к тому же на русском языке, сентенцией: «Лучше уж золотые рыбки в аквариуме, чем бабочки в голове!».

Еще нужно добавить, что Грык и Кар, сотворив обелиск, на достигнутом не успокоились и до глубокой старости, лишенной прелестей циклов половой активности, всю свою и «Вимеры» энергию тратили на проклятия с длинной волны 21 см. Как результат их беззубых угроз наши радиотелескопы ловят странные помехи и ученые ломают головы над их происхождением…

Редкие уроды все-таки эти гиднепперы!

***

Весна 1992 года.

И наступила наконец-то весна!

Слухи по городу на этот раз не поползли только по одной причине — никто не поверил Варваре Моисеевне, которая плела несусветную ахинею о похищенных милиционерах, говорящих котах и покойном Петлюре. Если бы она определилась на чем-нибудь одном — тогда другое дело, а так…

Один старый энкаведист в приватном разговоре намекнул ей, чтобы язычок свой она прикусила, иначе ждет ее дорога дальняя в тундру неотапливаемую. Такая перспектива заставила гражданку Цугундер переосмыслить свои моральные ценности и прийти к выводу, что люди ее доверия не стоят, так как чересчур увлеклись сериалами.

Часть четвертая: МАРИНОВАННЫЙ ТИГР.

Пятница, 13 мая 1994 года.

— Во имя Отца, Сына и Святаго Духа! Аминь! — взревел отец Агафоний басом, хорошо поставленным в семинарии, и тщательно окропил святой водой последнего разлива дверь и крыльцо двухэтажного особняка, где стоял.

Толпа за спиной послушно подхватила последнее слово его откровений.

Громогласное «Аминь!» привлекло внимание Марии Саньковской, проходившей мимо. Она возвращалась с почтамта, где заказным письмом получила ответ от малого предприятия «Кассандра» на запрос относительно дальнейшей судьбы. Как женщина нетерпеливая, Мария там же его и прочитала.

И расстроилась.

В специально для нее распечатанном гороскопе говорилось о предстоящих ей тяжких испытаниях, причем смутно намекалось на возможность трагического исхода. Несмотря на то, что гороскоп был за прошлый месяц, внутренний голос подсказывал, что пророчества, как и преступления против Человечества, срока давности не имеют. К тому же, о случаях, подтверждающих пророчества о Конце Света, кричали на всех углах завернутые в саваны и бритые предтечи мессии.

Вероятно поэтому, заслышав торжественное окончание молитвы, Саньковская вздрогнула, остановилась и обернулась на голос, тяжело дыша. В плаще было довольно жарко.

Ей сразу же бросился в глаза поп, в котором с некоторыми колебаниями признала полузабытого врага семьи Горелова. На ее вкус, усы и гишпанская бородка на постаревшем лице смотрелись довольно нелепо, однако это Мария ему простила безо всякого ущерба для здоровья и чуть-чуть удивилась. В свое время до нее долетали слухи о его пострижении, но она сомневалась, что из милиционера может получиться что-нибудь путное. И вот, поди ж ты!..

Она даже не подозревала, что тому же самому за спиной не верят два иностранца в потрепанных коротеньких штанишках.

— It's impossible! — воскликнул один из них, присмотревшись к отцу Агафонию и моментально забыв о том, что в этой стране они договорились общаться исключительно на языке туземцев. — What a miracle!

— Where? — второй, страдающий фрагментарным склерозом не в меньшей степени, оживленно повертел головой по сторонам. Он все еще не привык к чудесам, несмотря на то, что страна, куда сослала его воля Всевышнего, была богата ими, как ничем другим.

— Do you recognize this man? This holy man!

— Oh, yes! I'm can't believe it! We gave the Holy Book to policeman some years ago, but now…

— Of course! You never believe me when I'm say that this country have a Chance![8].

На этом беседа двух миссионеров, наделенных по-своему удивительной памятью, оборвалась. Оба с благоговейным ужасом подумали, что Священное Писание может сделать с тем, кто до этого в жизни не читал ничего, кроме Уголовного Кодекса, а Саньковская вздрогнула еще раз. В ее обыкновенной памяти немедленно всплыла вражеской подлодкой народная примета, гласящая, что встреча с попом не сулит ничего хорошего. Мелко перекрестившись и скрутив в кармане красного плаща кукиш, она двинулась дальше. Ей суждено было сделать всего несколько шагов, как снова пришлось содрогнуться.

— Добрый день, Машенька!

Вглядевшись в лицо, от которого остались одни бородавки и грустный нос, Мария только по невеселой собаке, которую держали на руках, признала в старушке, перебежавшей ей дорогу, Варвару Моисеевну.

— Добрый, — ответила Саньковская, начиная проклинать сам факт наличия сегодняшнего дня. Пятница сама по себе — день счастливый только для Робинзона, но никак не для нее. Похоже, что гороскоп уже начал оказывать тлетворное влияние на судьбу. Вот именно в такой день и должен наступить конец света. — Тринадцатое, черт побери! — прошептала она в сердцах.

— Что, а то я пропустила? Неважно. Как ты похорошела! — зачирикала Цугундер. — Давно тебя не видела. Где-то со второй свадьбы твоей матери!

Мария злобно глянула на старушку.

— Она, наверное, пишет тебе чаще, чем мне? Как уехала к мужу, так от нее чаще, чем раз в неделю весточки не дождешься! Я ведь почти каждый день ей пишу — половина пенсии на одни конверты уходит! Вот и сегодня напишу о нашей встрече… Ты не знаешь, что там за шум?

С первой секунды встречи Мария с нетерпением мечтала сказать слова прощания, но, наткнувшись на мученический взгляд собачьих глаз, неожиданно для себя самой переменила решение. Даже ей, как человеку, далекому от ветеринарии, было понятно, что ни Жулька, ни ее хозяйка ни черта в происходящем не понимают и сами вряд ли поймут. Вздохом сопроводив мысль, что от судьбы не уйдешь, хотя и очень хочется, она посмотрела по сторонам, желая побыстрее найти конкретный ответ на вопрос по сути дела.

Вместо попа, отодвинутого толпой на задний план, она увидела высокого здоровяка с пожилым крестьянским лицом. В руках у него блеснули никелем ножницы и перерезали розовую ленточку.

— Первый в нашем городе акционерный банк «Дормидонтыч» объявляется открытым! Ура, господа! — пояснил смысл происходящего его голос.

— А-а-а! — весело взревела толпа корреспондентов, отцов, а также сыновей города и прочей шушеры.

— Банк открыли! — завопила Мария на ухо Варваре Моисеевне, стараясь быть услышанной.

— Банку?! — недоверчиво переспросила та, пытаясь придать голосу достаточное количество децибел. — Раскрыли? Или откупорили?! Банку с чем?

Жулька судорожно дернулась у нее на руках. Ее замечательные уши начали сворачиваться, стремясь превратиться в пробки.

— Не банку, а банк! Чтобы деньги туда сдавать!

— А-а! Неужели им сберкасс мало? У меня по соседству — две штуки.

— Так ведь к рынку идем, бабуля! — сообщила Саньковская последнюю экономическую новость, подслушанную случайно по телевизору. Сомнений у нее та не вызывала, как и остальные слова ведущего передачи «В мире животных».

— Пожалуй, я тоже схожу на базар, — согласилась после паузы Варвара Моисеевна и потрепала собачкины уши, достигшие почти идеального состояния с точки зрения официанта. — Надо моей девочке колбаски ливерной прикупить, а то ведь ее тоже годы одолевают. Косточки нам уже не по зубам, правда, Жулечка?

Псинка неопределенно хрюкнула, не то горюя о безвременно канувших в Лету зубах, не то требуя сводить ее к ветеринару-дантисту.

— Когда же ты порадуешь маму внуками? — с безграничным любопытством спросила Цугундер, когда они протолкались сквозь толпу. В отличие от ее любознательности, толпа имела свой предел.

— Я в неволе не размножаюсь! — довольно резко ответила Саньковская гордым в своем несчастье голосом представителя эндемичного вида.

На самом деле, в последнее время ей и Семену хронически не хватало денег, даже несмотря на то, что сдавали в наем квартиру матери, но она уже устала отвечать на этот вопрос, ссылаясь на экономические причины.

— Да что ты такое говоришь? Ведь не в зверинце же живем, правда, Жулечка?

Собака, в равной степени не знакомая как с радостями материнства, так и с ужасами зверинца, и вряд ли рискующая заиметь их в будущем, тоскливо посмотрела на обоих. Больше всего ей хотелось развалиться сейчас в любимом кресле у телевизора. Она уже давно была неравнодушна к кобельку из рекламы «Pedigree Pal». Радость от просмотра коммерса портило только то, что по телевизору тот бегал не один.

— Кому и СНГ — зверинец, — холодно сказала Мария.

В ее голосе не было любви к родинке. Пройдя еще несколько шагов, она остановилась и объявила старушке, что идти на базар передумала. Та предприняла попытку продолжить общение, но Саньковская распрощалась с ней и красный плащ быстро затерялся среди разноцветных прохожих.

***

Если в некоторых странах бродят упорные слухи о том, что миллионером может стать любой чистильщик обуви, то на своей родине Петр Дормидонтович Криворучко начинал пастухом и сделал карьеру председателя колхоза «Светлый Луч». Благодаря книге «Болезни копыт крупного рогатого скота», которую стянул у заезжего дантиста, живой рыбе и аппетиту соотечественников колхоз процветал под его бдительным руководством. Казалось, чего еще желать? Однако он желал и когда задул сквозняк, громко заявленный как «ветер перемен», у него дернулась деловая жилка.

На замечания скучающей от его отсутствия супруги, что если ее муж не перестанет заботиться о здоровье копыт, то она позаботиться о крепости его рогов, Криворучко отвечал:

— Какие возможности! Ты только посмотри!

Жена смотрела и говорила:

— Какие к лешему возможности? Здоровых мужиков в деревне раз-два и обчелся…

— У меня словно бы открылось второе дыхание! — не унывал супруг и снова исчезал из дому.

— Климакс у тебя открылся, — бормотала вслед жена и грустно вздыхала.

В общем, пока соседние колхозики возводили у себя консервные и свечные заводики да раздавали землицу фермерам, он, собрав односельчан, бухнул с их весьма условного согласия всю колхозную наличность в создание банка…

И наступил день открытия.

И пришло время быть обязательному банкету-презентации, где присутствовали сам Петр Дормидонтович, отец Агафоний, начальник военизированной охраны банка Анатолий Михайлович Вуйко и водитель бронированной своими силами машины «Ford-sierra» Владимир Карпович Перечепыгора. Была также приглашена всякая мелкая административная мелочь вроде мэра города и десятка местных депутатов. Кроме того, внимание Дормидонтыча не обминуло парочки будущих кассирш, главбуха и прочего рэкета.

Супруга отсутствовала.

Плюхнувшись по правую руку от Петра Дормидонтыча, отец Агафоний шутливо отдал честь Анатолию Михайловичу и перекрестился. Вуйко не менее шутливо погрозил ему пальцем и тоже перекрестился. Владимир Карпович старался на них не смотреть. Неприятные воспоминания буйной молодости не изгладились в памяти, хотя прошло уже несколько лет с тех пор, как свисток в спину ждал его за каждым углом.

Первым произнес речь мэр. Он отметил грандиозный вклад Петра Дормидонтовича не только в дело процветания города, но и в желудки сограждан. Желудки ему от души похлопали. За ним слово брали депутаты. Они неловко вертели его во рту и им аплодировали жиже. К тому времени, когда отец Агафоний решился поблагодарить Господа Бога за скромные дары Его и пригласил к столу, у присутствующих от продолжительных оваций уже чесались руки.

Вот таким образом с официальной частью было покончено, причем ни Господь Бог, ни, тем более, отец Агафоний обиды не затаили. Через какой-то часик господин Криворучко, убедив мэра, что банк «Дормидонтыч» будет твердо стоять на здоровых копытах для вящей славы и процветания города, обнялся с ним и затянул народно-экономическую песнь: «Ой, у полі та Банк стояв».

Пропустив по третьему стаканчику виски, кассирши Лена и Ирина ломали головы над тем, кого выгоднее развлекать — депутатов или рэкет. После четвертого женщины пришли к выводу, что особой разницы нет, и решили делать это по очереди.

Вуйко же и отец Агафоний, вспомнив прошлые одиссеи, перешли ко дню сегодняшнему.

— Ну и как тебе, Горелов, новая работа? — по старой привычке назвав священника родной фамилией, спросил бывший майор.

— Да разве это работа? — удивился тот. — Так, видимость одна.

— А зарплата?

— Божьей милостью.

— Тоже, значит, одна видимость.

— Ну, майор, не скажи…

Они сделали паузу и выпили за очередной тост главбуха.

— Помнишь, Горелов, — сказал Анатолий Михайлович, лениво жуя балык, — я тебя просил никому честь свою не отдавать?

— Помню и не отдаю!

— Однако разве перекреститься — не то же самое, что отдать честь?

— Гордыня, Михалыч, от лукавого, — надулся отец Агафоний. — Ты лучше о себе поведай. Как жил, чем жив и что здесь делаешь?

— Вышел как-то на пенсию да и подвернулась мне синекура за бывшие заслуги перед отечеством.

— Это за какие же заслуги? — ревниво поинтересовался бывший лейтенант. Его глаза блеснули воспоминаниями, не убитыми заповедью: «Не прелюбодействуй!».

— На асфальтной ниве, вестимо. Предложили, вот, возглавить службу охраны.

— И что обещают в материальном плане? — обиды поблекли перед возможностью и самому предложить банку охрану Господа Бога, дабы возглавить ее полномочным представителем.

— Обещают хорошо, твоими молитвами.

— Тогда помолюсь я опосля, — разочарованно вздохнул отец Агафоний, когда в памяти промелькнуло что-то о торговцах и храме. — Давай вздрогнем по единой!

— Это можно.

Они выпили.

— А подчиненные как?

— Ух, орлы! Не чета некоторым.

Пропустив намек мимо волосатых ушей, поп с усердием, достойным лучшего применения, продолжал допытываться:

— И какая тут сигнализация?

— Еще не знаю. Должны на днях установить.

— Что же так?

— Как будто не знаешь, что Москва не сразу строилась!

— Понятно-о…

— Ну, еще по единой!

— Воистину!

Они снова закусили.

— За вечную дружбу между МВД и Синодом!

— Твоими бы устами, Михалыч, да мед пить!

— За опиум для народа!

— За народ для опиума!

— За деву Марию!

— Ave!

— За Страшный Суд!

— И Верховную Раду!

— За Отца…

— Пусть сын отвечает!

— Дурак, ты, Михалыч!.. Сына и Святаго Духа!

— Кстати, как там его дела?

— Аминь!..

***

Город уже погряз в сумерках, когда к Димке Самохину постучался Длинный. На него было страшно смотреть. Старый вытянутый приятель весь осунулся, был бледен, как конь Апокалипсиса, а в глазах стояли слезы.

— Что случилось? — задал Димка на диво конкретный вопрос, стремясь получить естественный ответ. Возможно, с прилагательными он хотел поступить наоборот, но был слишком поражен метаморфозой, случившейся с индифферентным поэтом.

— Рыбки…

— Что с ними? Сбежали?!

Длинный посмотрел на него, как на ненормального:

— Луна смотрит на меня их ущербным глазом!..

— Ты бы присел, успокоился, а?

— Сдохли. Все до единой!..

— Как так?

— Батя спьяну сыпанул им вместо дафний крысиной отравы, идиот!

— Тебе сейчас выпить тоже не помешало бы…

Длинный отрицательно помотал головой. У него перед глазами все еще стояла картина, полная дохлых рыбок. Луна отражалась в рыбьих мутных глазах, когда он скармливал их бездомному коту во дворе гастронома по дороге, потому как погребение посредством спуска воды в унитазе показалось ему кощунством. Капризный кот есть рыбок не хотел. Он упирался, шипел и фыркал, но терпение пиита, потерявшего источник вдохновения, перетерло кошачий безнадежный труд…

— Ладно тебе, успокойся! Это еще не конец света! Купишь себе новых…

— За что?! Ты знаешь, сколько они сейчас стоят? А какие они были… Эх!

— Да не ной ты! — в сердцах воскликнул Самохин. — Найдем мы тебе денег!

— С кем? Я по дороге заходил к Семену. Мегера сказала, что его нет…

— Врет, стерва. Это привычка у нее такая, — Димка потер лоб и тоже присел около приятеля. Положив руку ему на плечо, он предложил, — В крайнем случае, продадим что-нибудь.

— У тебя есть что продавать? — довольно скептически и сквозь слезы поинтересовался Длинный.

Самохин отдернул руку. Это был удар ниже пояса. Всем было известно, что после того, как он три месяца назад разбил машину, продавать ему было нечего.

— Ограбишь кого-нибудь, придурок! — Димка вскочил с дивана.

— Кого? — все тем же ноющим тоном продолжал Длинный.

— Идем отсюда!

— Грабить?

— Тьфу, дурак! — подняв приятеля за шиворот, Самохин вывел его на улицу.

— Выходим ночью мы одни на дорогу…

— Заткнись!

— Куда ты меня тащишь?

— Одна голова — хорошо. Две головы, даже если одна из них твоя, Длинный, — тоже неплохо, но три — лучше!

Друг этому смелому утверждению не поверил, но ныть перестал.

***

Мария, полдня ломавшая голову над загадками гороскопа на работе, продолжила это неблагодарное занятие дома. С треском захлопнув дверь за Длинным, она на приход мужа не обратила никакого внимания. Дохлый кот во дворе ее здорово насторожил.

Когда в дверь снова позвонили, Семен Саньковский сидел у телевизора голодный и злой на всех астрологов в мире.

— Привет, Сенька! — довольно жизнерадостно, но с нарастающей тоской в голосе сказал Димка, завидев друга. И совсем уж печально добавил. — Как жизнь?

— Держись, — процедил тот сквозь зубы, почти не изменившиеся со времен космической одиссеи. — Заходите.

Самохин и Длинный последовали совету. Держась друг за друга, они зашли в квартиру.

— Он, что, пьяный? — увидев бледное и вытянутое, оторвалась Мария от гороскопа.

То буркнуло нечто нечленораздельное, усугубив подозрение.

— Да нет, у него рыбки, — тоже не совсем вразумительно попытался объяснить состояние приятеля Димка.

— Напились?! — со здоровой долей недоверия спросила хозяйка.

— Скорее, наелись…

— Чего? — заинтересовался Семен. В животе проворчал ненасытно дублер.

— Рассказывай сам, — толкнул Самохин друга и повернулся к Саньковскому. — Где у вас курят?

— На балконе, — категорически подсказала Мария.

— Идем. Там и поговорим.

Плотно закрыв за собой дверь, они дружно задымили.

— Ну? — хмуро проявил скудное любопытство Семен. — Что там у вас с рыбками, раками и крабами?

— Отравлены, сдохли и были скормлены коту, — кратко, но подробно ответил длинный Длинный и в его добрых глазах снова заблестели слезы.

— Коту? — удивился новой подробности Димка. — И что с котом?

— Н-не знаю, — Длинный шмыгнул носом и вопросительно посмотрел на хозяина.

— Не я, — моментально открестился тот от всех подозрений, — и, по-моему, даже не она.

— Мы тебе верим, — успокоил его Самохин, — безоговорочно.

— Так в чем дело? Хочешь, чтобы я нашел кота и реанимировал рыбок?

— Нет, ты просто посмотри на Длинного! У него такой вид, будто он ничего не ел неделю, как минимум!

— А у меня какой? — возразил Семен и тут же расплылся в широкой улыбке, заслышав грохот кастрюль на кухне. Неужели звезды прошептали Машке, что торная дорога к сердцу мужчины лежит через его же желудок? Приободренный тем, что супруга избрала верный путь, он посмотрел на Длинного и произнес фразу, которая частенько утешала его самого. — Ничего страшного. Сейчас пожуем и все будет… Как ты там любишь говорить, Димка?

— Don't worry…

— Во-во!

— Да не жрать я сюда пришел! — возопил Длинный голосом праведника, путь к сердцу которого лежал через другой орган.

— Мы всяким гостям рады, — надулся Саньковский, — было бы предложено…

— Я подумал, — примирительным тоном старого сепаратиста заполнил паузу Димка, — что мы втроем сможем придумать, где взять деньги на новых рыбок…

— А чего тут думать? — не пошел на компромисс Семен. — Шапку в зубы и под церковь! Составить вам компанию?

— Так уж лучше сразу — подведи под монастырь и делу венец, — постарался свести выпад к шутке Самохин.

Из правого глаза Длинного выкатилась большая красивая слеза.

— О, опять!

— Неужели это так серьезно?

— Рыбки… Исследования последние… Кровообращение, снижают давление, — сбивчиво забормотал Длинный, непонятый и непонимаемый как родными, так и близкими.

— Так бы сразу и сказал, что у тебя со здоровьем плохо, а то лангусты, омары… — Семен открыл балконную дверь.

Из комнаты потянуло жареной рыбой. Длинный моментально позеленел.

— У нас нет немножко лишних денег? — только заботой о здоровье друга, которому нехорошело прямо на глазах, можно было объяснить этот вопрос Семена к жене.

— Посмотрите на него! — воззвала к стенам Мария. Вспомнив, что у них вместо глаз уши, она тут же исправилась. — Послушайте его! У тебя нет немножко! лишних!! денег!!! А у тебя?! Если бы они у меня были, я положила бы их в банк, а не спонсировала твоих собутыльников!

— Какой банк? — шарахнулся от нее супруг.

— Первый акционерный, болван несчастный! Открылся в нашем городе сегодня, черт бы его побрал! Угораздило же меня родиться в зоне повышенных аномалий и выйти замуж за ненормального! Где ты видел лишние деньги, полудурок?!

— Нет так нет. И проблем тоже нет… — Саньковский погладил ее волосы.

— Человеку не дано знать будущего.

— Ты постоянно хочешь доказать обратное.

— Я хочу, чтобы у нас не было проблем, — Мария всхлипнула и прижалась к нему.

— Вполне нормальное желание, — он еще раз ее погладил и позволил себе поинтересоваться. — Как там рыба?

— Скоро будет готова.

— Вот и хорошо.

Семен вернулся на балкон, но не успел открыть рот, как Самохин его опередил:

— Не глухие — слышали.

Саньковский развел руками. Длинный посмотрел на Димку и в его глазах тот увидел разгорающееся недоброе пламя.

— Придется прибегнуть к крайнему средству!

— Какому? — Димка попятился, когда вдруг решил, что приятель собирается торговать его скальпом.

— Ты сам его предложил!

— Ничего я не предлагал! — уверенность в правильности предположения крепла, но пятиться было уже некуда. — Я еще не сошел с ума!

— Но это ведь ты предлагал ограбление! — свистящим шепотом напомнил Длинный.

— Ах, ограбление, — у Самохина отлегло от сердца. — И кого ты собираешься грабить? Его жену?

— Хоть ты и друг, но баран! — выдвинул довольно смелое с его стороны предположение Длинный и тут же уточнил. — При этом еще и глухой!

— Как будто твои рыбки лучше…

— Они здесь ни при чем. Разве ты не слышал, как она русским языком сказала, что в городе! открылся!! банк!!!

— Не надо закатывать истерику по этому поводу, — поморщился Семен. — Ты же должен понимать, что вся страна, как один, вступила на рыночный путь развития…

— Ты свихнулся, Длинный! — перебил Димка, до которого первым дошло то, что предлагает друг.

— Может быть, это наследственное, — буркнул тот.

В его душе, как и у каждого, жил психотерапевт. Есть такое мнение, что именно благодаря этому факту люди и становятся маньяками.

— Как же ты собираешься это сделать? — идея была понята наконец и Саньковским.

— Я собираюсь это сделать! — отрезал Длинный, глядя в глаза сразу им обоим, что с точки офтальмологии считается почти невозможным. — И я это сделаю!!!

Такой взгляд выдержать довольно трудно и друзья переглянулись. Нельзя сказать, что их поразила уверенность Длинного. Банки грабили и раньше, но они были слегка изумлены тем, как мало требуется для того, чтобы добропорядочный гражданин, души не чающий в безобидных рыбках, воспылал лютым желанием преступить закон. Немножко крысиного яда, инфляция и нищие приятели. Меньше, наверное, нужно только коммунисту, которому все это заменяет ненависть к частному капиталу.

— Вы поможете мне? — требовательно спросил Длинный.

— Ты спрашиваешь так, словно мы нужны тебе в качестве носильщиков… А у тебя есть какой-нибудь план? Банк ограбить — это, знаешь ли, не минное поле перейти… — озадаченно пробормотал Самохин, пытаясь выиграть время, чтобы разобраться в себе — хочется ли ему грабить банки или нет.

— План, который я вам хочу предложить — прост, как две копейки образца 1961 года. Мы должны зайти, взять деньги и уйти.

— Пришел, увидел, победил, — восхитился Семен, которому давненько не удавалось сесть за стол, поесть и выпросить у жены добавки.

— Это понятно. Veni, vidi, vici, — кивнул Димка. — Но как ты собираешься зайти, как взять деньги и, самое главное, как ты с ними уйдешь?

— Мы, — с надеждой поправил его без пяти минут гангстер и с той же верой в лучшее будущее предположил. — Это все детали, так сказать, мелочи…

— В большом деле не бывает мелочей, — поучительно заметил Самохин.

— Мал золотник да дорог, — поддержал Саньковский. Сейчас он от всей души ненавидел тех, кто швыряется хлебными крошками. От воспоминаний о дразнящем запахе жареной рыбы желудок сводило голодными судорогами.

— Значит вы, в принципе, не против?

— В принципе, дело принципа есть принцип каждого, кто хочет считать, что у него есть принципы, — туманно и загадочно ответил Семен, не собираясь продолжать пустопорожние разговоры на ненаполненный желудок. — Сходил бы сначала на разведку, разнюхал бы что там к чему, а уж потом мы бы вникли в тонкости и выяснили их плюсы и минусы. Возможно, это один из тех современных и модных в нашей стране банков, где обходятся совсем без денег, а?

— Все может быть, но приходится надеяться на лучшее, — Длинный посмотрел на часы. — Сегодня разведывать поздно. Давай встретимся завтра после обеда. Ты будешь дома?

— Лучше не здесь.

— Ладно, — впервые за весь вечер лицо Длинного озарила скупая улыбка, — а где?

— У меня, например, после двух, — предложил Самохин. Он уже определился относительно своего отношения к деньгам. Тут тоже не обошлось без подсказки жены Семена — лишних денег не бывает.

— Вот и хорошо, — закрыв за гостями дверь, хозяин отдался во власть запахов.

Сегодня ужин его заждался, как никогда.

***

Родись Тургенев попозже, то, вполне возможно, что в классическом романе Базаров оказался бы инопланетянином, так как конфликт отцов и детей — проблема вселенского масштаба.

За тридевять тысяч парсеков от Земли, в тридесятой звездной системе проживали на прекрасной болотистой планете Тохиониус, Фасилияс и необыкновенный вождь. Впрочем, в последнее время его необыкновенность уже здорово привяла. Аборигены частенько использовали электромагнитное тело для лечения нервных стрессов и прочих душевных расстройств, отдавая ему свое. Они справедливо рассудили, что вряд ли существует нечто более идеальное для длительных медитаций, тем более, что нужда в них неуклонно возрастала.

Причиной был никто иной, как Фасилияс. На текущий момент он из маленького головастого несмышленыша вымахал в здоровенного осьминога и старался пореже встречаться как с отцом, так и с вождем в любом его теле. Тот, правда, менял тела так же часто, как чередуют окраску болотные одуванчики — естественные, но, к счастью, безмозглые враги осьминогов, — и Фасилияс постоянно попадался.

— Я тебя вот таким помню! — со слезой во весь глаз говорил вождь и сдвигал щупальца до тех пор, пока промежуток между ними не составлял несколько микрон — таково было его представление о сперматозоидах.

— Рожал ты меня, что ли? — дерзил Фасилияс, проклиная как смутные фантазии, так и феноменальную память старого пня.

— А ты старшим не хами, с-сынок! — вмешивался в диалог Тохиониус и разговор съезжал на опостылевшие отпрыску рельсы поучений.

Однако общение с агрессивными землянами варварского племени оставило неизгладимые следы в психике Фасилияса и ему без труда удалось завоевать репутацию самого наглого осьминога на планете. Дошло до того, что он начал распространять нелепости о так называемой «физиологической ущербности» нации. У некоторых, разглагольствовал нарушитель гермафродитного спокойствия, семь полов, а у нас всего один, да и тот к сексу имеет весьма сомнительное отношение…

Рожавшим осьминогам старого закала такое нравиться не могло. Уходя медитировать, они в последний тхариузоковый раз предупреждали Тохиониуса, чтобы тот серьезно занялся воспитанием сексуального маньяка.

В конце концов, все это стало причиной приблизительно такого разговора:

— Слушай, чадо неразумное… — начал Тохиониус.

— Да, папулька, — отозвался отпрыск.

— Не сметь меня так называть! — прорычал родитель.

— Почему? — чистосердечно удивился Фасилияс. — Эй, вождь! Как ты своего старика называл?

— Папулька, — пробормотал вождь, затем крякнул и застеснялся под недружелюбным глазом Тохиониуса.

— Вот! — победоносно подняло пару щупальцев чадо. — Слыхал?!

— Дикарь! — прошипел осьминог.

— Но-но, попрошу! — вождь не привык долго стесняться.

— Ладно-ладно, — перебил его «папулька», — мы здесь собрались не для обсуждения космической этики…

— А зачем же? — поразился Фасилияс с таким видом, словно именно эти проблемы и только они мучили его давно и серьезно. Возможно, даже стоили ему нескольких бессонных ночей, что не могло не сказаться на здоровье самым пагубным образом. — Я не понимаю…

— Затем, чтобы ты объяснил нам, чем тебе не нравиться однополая любовь?

— Своей платоничностью, — немедленно ошарашил его отпрыск. — Ты сам посуди — никакого разнообразия. Сам себя, гм, опыляешь, сам себе родишь — где же любовь?! Нарциссизм какой-то сплошной!

От такого кощунства Тохиониуса конвульсивно передернуло. Плавно вскочив на напрягшиеся щупальца, он забегал земноводным пауком, а затем остановился, вытянул одно из них перед собой и рявкнул:

— Вон с планеты!!!

— Ты еще скажи — ублюдок! — окончательно добил его Фасилияс и вышел, не забыв гордо покачиваться и прихватить ключи от космического корабля.

Если бы Тохиониус мог, он бы плюнул вслед, но физиология не позволила по-человечески верно и однозначно выразить чувства.

У вождя на кончике языка вертелось нечто неопределенное, вроде того, что «кто кого породил, тому туда и дорога». Фраза была позаимствована из воспоминаний друга Михалыча, который в свое время рассказал, то есть, нещадно переврал ему сюжет «Тараса Бульбы». Наблюдая Тохиониуса в расстроенных чувствах, от подсказок он все же, хотя и не без труда, удержался.

Скорее всего, это было единственной причиной того, что непризнанный поджигатель сексуальной революции надолго покинул отчий дом живым и невредимым.

***

Суббота, 14 мая 1994 года.

Банк не работал.

Когда Длинный подошел к солидной двустворчатой двери, ему сообщила об этом безрадостная картонная табличка. На сером от частого употребления прямоугольнике так и было написано: «ЗАКРЫТО».

Он обошел вокруг здания. С другой стороны дома оказался черный ход, через который сновали туда-сюда люди в спецодежде. Между ними, мешая работе, расхаживал толстяк с озабоченным лицом. Дождавшись, когда тот отдалился от двери, Длинный, без труда придав себе такое же невеселое выражение, прошмыгнул внутрь.

На него никто не обратил внимания.

Через несколько часов, развалившись в кресле дома у Самохина, Длинный с нетерпением поджидал Саньковского, которому в окончательном плане отводилась немаловажная роль. Он курил и загадочно жмурился в ответ на вялые Димкины вопросы. Наконец, раздался звонок и в комнате появился Семен.

— Привет, экспроприаторы. Как дела?

— Дела у прокурора, — менторским тоном фраера ответил Длинный, — а у нас — делишки…

— У какого прокурора? — насторожился Саньковский. Ему совсем не понравилосьтакое начало разговора.

— У районного.

— Он-то здесь при чем?

Со стороны трудно было понять то ли Семен в самом деле испытывает острый приступ тупоумия, то ли умело его симулирует.

— Пока ни при чем.

— Пока?!

— Да ладно тебе! Если все пойдет так, как я запланировал, то наших «дел» у него не будет.

— Хотелось бы верить, — пробормотал Семен и обернулся к Самохину. — Что он там напланировал?

— Не знаю, — быстро и честно ответил без пяти секунд сообщник, возможно, готовясь к очной ставке, а заодно и репетируя сцену чистосердечного признания.

— Тогда выкладывай, Длинный.

Присев, Саньковский приготовился внимать.

— Как известно, профессионалов ловят достаточно часто, — начал издалека Длинный, вызвав на лицах друзей гримасы неудовольствия.

Кому на их месте было бы приятно слышать, что даже профессионалов ловят?.. И не просто ловят, а делают это «достаточно часто».

Длинный не обратил на мимику никакого внимания. Пустив элегантное колечко дыма, он продолжил:

— Ловят их потому, что у каждого вырабатывается свой характерный «почерк». То есть, им мешает и выдает с потрохами шаблонность мышления. Такая вот элементарщина, на которой погорел не один медвежатник. Любители же, такие, как мы, менее уязвимы в этом отношении, что дает некоторые преимущества…

— Ты не мог бы перейти поближе к делу?

— Минутку терпения, джентльмены удачи. Я веду к тому, что, чем нестандартнее ограбление, тем меньше шансов оказаться за решеткой.

— Если удастся вовремя смыться, — вставил Димка.

Только эта проблема и не давала ему покоя со вчерашнего дня. Совесть же спокойно спала, убаюканная утверждением, что он помогает другу в беде.

— О, это главное в любом деле, но об этом после. Сейчас я предлагаю вашему вниманию план самого необычного ограбления! Он прост…

— И поэтому гениален, — не удержался от сарказма Семен. — Только не говори, что он называется: «Революция»!

— …не требует расходов и стопроцентно надежен! И безопасен!

— Ты можешь перестать бродить вокруг да около и просто сказать, что это за чудесный план? — не выдержал обилия рекламы Димка.

— С большим удовольствием! Он заключается в том, — Длинный откинулся в кресле, наслаждаясь триумфом, которого с ним пока никто разделить не мог, и родил алогичное, — что грабить банк мы не будем!

«Издевается», — подумал Саньковский.

«Подорвали здоровье старика золотые рыбки», — поставил диагноз Самохин и сделал пальцем у виска однозначный жест.

— Вы не поняли!

— Это участь всех гениев, — поскучнел лицом Димка.

— Я имею в виду, что мы не будем вламываться в открытые двери, размахивая оружием, чтобы нагнать страху на обслуживающий персонал! Оружие, кстати, стоит денег, а их у нас нет. Не будем мы также рыть подкоп и резать автогеном бронированные шкафы! Мы не будем делать всего этого, а ведь именно это обычно и называют ограблением, разве нет?

— А что мы будем делать? — возможность решить одним махом все свои финансовые проблемы не хотела давать Самохину покоя, несмотря на то, что поведение приятеля не внушало доверия к здоровью его души.

— Мы просто войдем в банк и возьмем деньги!

— Опять ты за старое! А сигнализация?

— Ее устанавливали прямо при мне, — похвастался Длинный. — Кроме того, там есть еще трое охранников.

— И мы просто входим в банк и берем деньги… Давай хотя бы помашем ржавыми топорами, как Раскольников, а? И скажем, мол, поднимайте руки добрые люди ибо в Писании сказано, что нужно делиться.

— Откуда ты знаешь, что там это сказано? — вытаращился на Димку Длинный.

— От верблюда!

— Фу, как остроумно. Вы бы сначала дослушали меня, а потом критиковали.

— Так говори, а не тяни кота за хвост! — выкрикнул Самохин и тут же забормотал мысленно: «Don't worry, Dima, be happy…».

— О каком верблюде речь? — поинтересовался Семен, боясь упустить малейшую деталь странного плана. — Кстати, насчет кота мне тоже не все ясно.

— Кот? Ах, кот, — Димке удалось немного расслабиться и он предположил. — Наверное тот, которого он накормил дохлыми рыбками…

— Нам понадобятся всего два баллончика со слезоточивым газом, — поспешил заговорить Длинный, подозревая, что диалог двух друзей может завести их черт знает куда, — и твоя, Семен, необыкновенная способность проникать в чужое тело…

— Ни за что! — моментально отреагировал Саньковский и для большей ясности повторил. — Никогда!

— Почему? Неужели ты ее потерял?

— Нет, но… — на Семена нахлынули воспоминания.

Берег проклятой речушки и Тохиониус со своей изуверской «защитной реакцией». Кем ему только не доводилось быть после этого?.. И инопланетянином, и милиционером, и козлом… Призрачным духом и даже своей женой! И после всего пережитого снова предлагать ему это? Ни за какие деньги.

— Что?

— Я поклялся, что никогда больше не буду этим заниматься, — твердо ответил он и улыбнулся, довольный своей удивительной бескорыстностью.

— Подумаешь, — презрительно протянул Длинный. — Плюнь ты на все свои клятвы ради святого дела.

— Нет, не могу.

— Наверное, тебе нужно помочь, — приятель подался вперед и проникновенно спросил, сверля взглядом. — Кому ты поклялся?

— Марии, жене…

— Ты бы еще теще поклялся! А лучше бы ей одной.

— Почему?

— Так было бы безболезненнее.

— Ты это о чем?

— Я имею в виду, что смерть человека, которому имел неосторожность дать клятву, автоматически от нее избавляет. Надеюсь, ты клялся только на время совместной жизни, а? Вспомни, это, скорее всего, звучало так: «Клянусь тебе никогда не пытаться жить в чужом теле и буду верным своему слову до гроба», не так ли?

— Ты не должен был этого знать! — Семен был потрясен, потому как именно такими были слова его клятвы.

— Мало ли чего я не должен! Вопрос в том, что тогда ты меньше всего задумывался над тем, до чьего гроба твоя клятва будет в силе, наивно полагая, что, согласно статистике, умрешь первым. Неужели ты думаешь, что Машка будет благодарна тебе, если умрет раньше и нищей?

— Я не думаю, что она скажет мне спасибо и в том случае, если умрет богатой… — задумчиво проговорил Саньковский и вдруг до него дошел весь кошмарный смысл слов приятеля. — Я сам убью тебя!

— Боже, какие мы темпераментные! Перестань петушиться, я просто пошутил, — Длинный снова закурил.

— Шутки у тебя людоедские, — Семен сел на стул, с которого вскочил в порыве праведного гнева.

— Дело не в шутках, а в том, что тебе предлагают. Подумай!

Эти слова были не лишены смысла и Саньковский начал думать. В процессе этого чисто психологического явления он неожиданно для самого себя пришел к потрясающему своей новизной выводу, что все течет и все меняется. Знать бы тогда, что времена изменятся не в лучшую сторону, то вряд ли пришло в голову бросаться словами…

— Слово не воробей, а, скорее, синица в небе, — словно прочитал его мысли Самохин. — Тут же тебе предлагают такого увесистого воробья, что редкий аист с ним сравнится! И суют прямо в руки! К тому же, мы должны помочь другу в беде!

— Но только один и последний раз, — с облегчением капитулировал Семен и тут же поежился. Однако небеса не разверзлись и огненный дождь не пролился на клятвопреступника. Зная о существовании Бога, он расценил это как знак того, что Тот все еще бродит по своим неведомым тропкам и мешать им не собирается.

— Я думаю, что больше и не понадобится! — довольным голосом проворковал Длинный. — Не могу же я требовать от своего друга слишком многого и слишком часто…

Семен посмотрел ему в глаза и словам не поверил, наткнувшись на взгляд фанатика. «У преступников не бывает друзей», — мелькнуло у него.

— В кого я должен «переселиться»?

— В охранника, например.

— Ничего не выйдет, — радостно покачал головой Саньковский. — Он запомнит меня.

— Даже под наркозом?

— Слушайте! — Димка хлопнул себя по лбу. — Разве обязательно меняться телом с человеком?

— А с кем? С котом, что ли? — встревожился Семен, вспомнив «деталь» плана.

— Ну зачем же утрировать! Нужно мыслить масштабнее! Представляете, что будет, если в банк зайдет, например, слон? Народ ударится в такую панику, что любо-дорого! К тому же, хоботом удобно хватать сейфы!

— Ну ты загнул! Слон! Не посудную же лавку собираемся грабить! Да и где ты его в нашем городе раздобудешь?

— Вот! — Самохин с победоносным видом бросил Длинному газету. — Читай!

— Так, криминальные новости «У нас за решеткой». В ночь с пятого на шестое мая были задержаны граждане Х. и У., пытавшиеся…

— Да не то! Вот здесь!

— Посетите зверинец! О! Ты думаешь, что…

— Почему бы и нет! Выберем зверя пострашнее, а Семену все равно кем быть… или не быть. Вопросы есть?

— Но ведь здесь сказано, что зверинец приезжает только через неделю!

— Тем лучше! Все это время народ будет нести в банк наши денежки!

— А это идея! Семен, как ты на это смотришь?

Саньковский обреченно пожал плечами. Ему уже достаточно ясно дали понять, что свободы выборы у него не больше, чем у Длинного интеллекта. Сейчас он готов был рвать у себя волосы по всему телу за то, что сбежал тогда с Понго-Панча. Ну и что, что небо там зеленое, зато здравствовать желали каждые пять секунд. И звереть никто не заставлял. Дурак ты, Сеня, ой, дурак! И самое печальное, что лысым дураком помрешь. В любой шкуре…

***

Покинув планету предков, Фасилияс взял курс на Понго-Панч. План был прост, как таблица умножения. Он собирался ознакомиться с физиологией других рас, а что может быть более подходящим местом, чем планета, где разнополых туристов шляется раза в два больше, чем не менее полисексуальных туземцев.

Фасилияс провел несколько первых дней в Информатории Понго-Панча и был поражен сексуально-политической системой правления планетой. Даже его передовые и революционные взгляды были покороблены тем, что физиологии отводится такое ведущее место в общественной жизни.

«Чем они думают, тхариузок их побери?!» — терялся в догадках Фасилияс, уже имея представление об основных признаках различия полов. К тому же, чем глубже он зарывался в дебри местного секса, тем менее понятными становились роли гильдий, а взаимоотношения между ними в период циклов половой активности приобретали совсем уж маниакальный характер. Максимализм молодости натолкнулся на железобетонные реалии жизни, какой понимали ее аборигены.

Поразмыслив над этим грустным фактом, Фасилияс пришел к выводу, что для начала необходимо разобраться в чем-то более элементарном. Наиболее подходящими для этого ему поначалу показались псевдомурашки с Беты Мандигулы, но их жесткий монархический матриархат не мог прийтись по душе настоящему мужчине.

Именно так он привык думать о себе, несмотря на то, что толком не знал, считать ли себя самцом, самкой или особью одной из гильдий Понго-Панча, от названий которых у него туманилось в голове. Вероятно, тут сказалось влияние вождя. Воспоминание о нем и натолкнуло на новую идею.

Стоя у знаменитого Артефакта, Фасилияс внимательно изучал то, что осталось от схемы. Несмотря на то, что родитель славно поработал над ней бластером, а также благодаря великолепной памяти, ему удалось ее правильно прочитать. Бросив на обелиск последний взгляд, он с трудом удержался, чтобы не раскрыть жгучую тайну ее происхождения неуклюжему андроиду, выражением лица и строением фигуры очень похожего на бывшего гида и майора Вуйко А.М.

— …чудовищный акт вандализма… — вещало вслед чучело, когда Фасилияс уходил.

***

Четверг, 26 мая 1994 года.

С первого взгляда было ясно, что тигру нехорошо. Ветеринар сказал бы больше, но Семен к этой почтенной профессии отношения не имел.

Он стоял у клетки и рассматривал тигра, которого за одно только выражение глаз пора было заносить в Красную Книгу. Ему не верилось, что этот полосатый и полудохлый кот-переросток способен кого-нибудь напугать. Животное тоже смотрело на Семена и в его взгляде читалось неверие в свои силы. Ситуация была аховая, однако больше никого подходящего для их целей в этом бродячем зверинце не было. Превращаться же в обезьяну Саньковский отказался наотрез. Его не тянуло назад — к природе.

— Длинный!

— Что?

— Ты его боишься?

— Нет, конечно. Он же в клетке.

— А если бы клетка была открытой, то испугался?

— Вряд ли.

— Так не оставить ли нам это безнадежное занятие? — заранее догадываясь об ответе, спросил Семен.

И не ошибся.

— Ты не понимаешь, — с ходу объявил приятель. — Дело тут не в том, что черт не так страшен, как его малюют. Собака зарыта именно в несовместимости двух обычных факторов. А что может быть более несовместимым, чем тигры и банки? Люди получат психологический шок, который мы усугубим слезоточивым газом!

Саньковский вздохнул. Псевдопсихологические выверты Длинного интересовали его меньше всего. Гораздо больше волновала реакция жены, если она, не дай Бог, узнает о том, кто будет сегодня ночевать в их квартире. Этого, правда, произойти не должно, так как ему удалось убедить ее съездить к матери за гуманитарной помощью, однако, чем черт не шутит… Вдруг она вернется с полпути, ведь о том, что может прийти в голову Женщине ломали голову тысячи поколений мужчин да так и не пришли к однозначному ответу. То, что это всегда неожиданность, было лишь на редкость мудрым эвфемизмом. Слишком уж легко Машка согласилась уехать. Или это звезды подсказали ей дальнюю дорогу?..

— Дурак ты, Сеня, — вклинился в его сомнения Длинный. — Вспомни, чему учили классики!

— Пржевальского не читал.

— При чем тут он? — Длинному вдруг показалось, что кто-то из них имеет плешь в образовании.

— А разве он не классик? — почти искренне удивился Саньковский.

— И что же он создал?

— Как что? Разве ты ничего не слышал о «Лошади» Пржевальского?

Приятель с неподдельной тревогой вытаращился на соучастника. Надо было срочно примирить бред сивого мерина с суровой и нищей реальностью.

— Я к тому, — осторожно начал Длинный, — что именно Пржевальский в этом бессмертном произведении указал на то, что главное не форма, а содержание. Содержанием же этой зверюги будешь ты!

Семен поморщился. Сравнение его с «содержанием» вызвало в воображении картинку открытой консервы. Самым неприятным было то, что послушная килька под томатным соусом и была «содержанием».

— Тебе запах не нравится, да? — участливо спросил Длинный, заметив гримасу.

Саньковский втянул воздух и кивнул. Пахло в самом деле ужасно.

— Ничего, скоро он покажется тебе родным.

— Слышишь, ты! — Семен обернулся и в глазах злой сталью сверкнула обида. — Ты не опасаешься за свое здоровье, когда я учую твой родной запах? Потом, а?

Длинный побледнел и решил впредь регулярно пользоваться дезодорантом и прикусывать язык. Шутить с идиотом — то же самое, что играть с огнем.

— Ладно тебе, — пробормотал он, — обтяпаем это дельце быстренько, ты и принюхаться не успеешь… Димка!

— Здесь, — раздался голос из ближайших кустов.

— Все нормально?

— Да кому после семи вечера это вонючее зверье надо?

— Ты потише там. На всякий случай, — посоветовал приятель и сплюнул три раза через левое плечо. — Ну, начнем, а?

— Как ты себе это представляешь? — Семен долго ждал подходящего момента для этого вопроса.

Этой фантастики Длинный себе вообще не представлял, но присутствия духа не потерял и напомнил приятелю теорию:

— Элементарно. Я открываю замок. Ты заходишь в клетку и… хм, производишь обмен. Трассу возвращения мы наметили. Я с Димкой беру то, что от тебя останется, а ты тигром идешь за нами. Элементарно.

— Эле-мент-арно-о, — передразнил Саньковский. — А как я произведу обмен? Ведь я должен с ним соприкоснуться!!!

— Стукнешь его по морде и дело с концом…

— Предварительно я должен испугаться, а ведь даже ты его не боишься!

— Тьфу, черт! Мастер ты создавать проблемы на ровном месте…

— Не я один.

— Что же делать?

— Напугай меня, ха-ха!

— Гав!

Тигр забился в дальний угол клетки.

— Я же просил меня, а не его.

Длинный сплюнул один раз и прямо перед собой. Проблема начала казаться неразрешимой.

— Димка, иди сюда. Надо подумать.

Над тем, как разбудить в тигре зверя, было решено поразмыслить в ближайшем пивбаре.

— Значит, он должен на тебя напасть, так?

— Логично, но мне бы этого не хотелось.

— Почему? — поразился такой непоследовательности Длинный.

— А вдруг укусит?

— Может, у него и зубов-то нет, — подал голос Самохин.

— Не мели чушь, — оборвал его Длинный. — Мы Семена должны пугать, а не успокаивать.

— Но если он уже боится, что его могут укусить, то полдела сделано.

— А как заставить тигра напасть?

— Может, хвост поджечь?

— Ты предложи еще к нему консервную банку привязать!

— Из-под килек в томатном соусе, — хмуро буркнул непонятное Саньковский.

— Тогда сами думайте, а я в туалет схожу. Пиво дает о себе знать.

Длинный задумчиво проводил Самохина взглядом, а затем неожиданно метнулся к прилавку и вернулся с двумя бокалами пива.

— Пей! — пена шлепнулась на стол перед Семеном.

— Зачем? У меня живот уже как бурдюк.

— Вот и хорошо. Пей!

— Не буду!

— Кретин, ты знаешь, как животные отмечают свою территорию?

— Пивом, что ли? — удивился новому в зоологии Семен.

— Боже мой, неужели нет предела человеческой тупости?! — поднял очи горе Длинный и пояснил, вытаращив белки на приятеля. — Выпьешь, а потом зайдешь в клетку к тигру и отметишь свою территорию, понял?

— Ты обалдел!!!

— У тебя есть идея получше? Нет? Пей! Он будет просто обязан возмутиться такой наглости и проучить нахала! Пей! Это у них самый основной инстинкт! — авторитетно закончил Длинный.

Как бы ни хотелось Саньковскому иметь дело с основными инстинктами, он присосался к бокалу с видом приговоренного к смертной казни через растерзание. Скорей бы все уже осталось позади!..

***

Ужасно болел нос. Во всем теле ощущалось неясное томление. Было довольно трудно понять — усталость ли это или весенняя тяга к «брачным играм».

«Надо же было так съездить по собственной… пардон, временно арендованной морде!».

— Как здоровье, витязь в тигровой шкуре? — выдал Димка заранее заготовленный экспромт, поднимая с приятелем тело Семена.

— Р-ряу!

— Неужели обмен не удался? — встревожился Длинный, роняя верхнюю половину туловища.

Голова имени Саньковского глухо стукнулась о дно клетки.

«Вот сейчас за такое обращение с моим телом сожру обоих, подожду, пока тигр очухается и — до свиданья! И тигры сыты, и жены целы…».

— Но-но, не балуй, — воспользовавшись временной беспомощностью Семена, Длинный затянул на тигриной морде брючный ремень. — Вот теперь адаптируйся!

«Сожру, непременно сожру сволочей! За издевательство над человеком и животным! — окончательно решился Саньковский и попытался сбросить ремень, но тигр был стар и когти ни к черту не годились. — Потом сожру!».

— Идем, что ли? — спросил Самохин, держа чужие ноги в руках.

— Я думаю, нужно подождать, пока Семен придет в себя… или в тигра. На всякий случай я прихватил с собой хлороформ, — ответил Длинный.

«Тоже правильно, — подумал Саньковский. — А я сразу — жрать…».

Тигр в Семеновой шкуре начал подавать недвусмысленные признаки жизни и у друзей не осталось сомнений, что обмен удался. Они улыбнулись друг другу и тигру. Теперь осталось расколоть последний орешек.

Двухэтажный орешек «Дормидонтыч» ждал их.

***

Пятница, 27 мая 1994 года.

За прошедшие годы внук Варвары Моисеевны Славик Крейдман превратился из малолетнего, но подающего надежды хулигана, в угловатого подростка с бабкиным носом. «Даже трава растет…» — печально заметила по этому поводу Жулькина хозяйка в письме к Наталье Семеновне. На это та безошибочно отреагировала в том смысле, что пока мал золотарь, то и не воняет…

Короче говоря, Славик по мере полового созревания перешел со жвачки и пепси-колы к напиткам и закускам более дорогостоящим. Совершив этот шаг, идущий вразрез с выбором нового поколения, он всерьез начал задумываться об источниках доходов более сейсмоустойчивых, нежели карманы родственников.

Бизнес — дело заразительное и молодой Крейдман, всегда старавшийся держать шнобель по ветру, решил открыть свое небольшое дельце. Сегодня утром он, со свойственной его народу предприимчивостью претворив в жизнь весьма оригинальную идею, уже час стоял около здания банка «Дормидонтыч» и терпеливо ожидал результатов.

В своих надеждах Славик был не одинок. У крыльца вышеупомянутого заведения сидел нищий, вооруженный двумя головными уборами. Было похоже, что он, понадеявшись на судьбу, ангела-хранителя и тот факт, что в банк ходят или с деньгами, или за оными, первым застолбил свежее и «ягодное» место.

Время шло. Крейдман смотрел на нищего. Тот не смотрел ни на кого. Было еще слишком рано, чтобы бормотать обещания помолиться за владельцев рук неоскудевающих, и попрошайка, надвинув на глаза ковбойскую шляпу, уныло разглядывал свои лохмотья и черную кепку на коленях. Во всяком случае, у прохожих должно было складываться именно такое впечатление.

Некоторые из них заходили в банк и вскоре весть о присутствии нищего достигла Петра Дормидонтовича. Новоиспеченный президент отнюдь не был бессердечным человеком, но калика перехожий никак не вписывался в имидж банка. У клиентов могло сложиться превратное впечатление, что до такого уровня жизни может дойти каждый вкладчик.

Руководствуясь этими чисто деловыми соображениями, Петр Дормидонтович вызвал к себе начальника охраны и спросил:

— Толик! Ты сильно удивишься, если я тебе скажу, что у нас появился конкурент?

— Уже?! — сильно удивился Вуйко. — Еще один банк?

— Нет, но он тоже просит вкладывать деньги.

— Куда? — равнодушно поинтересовался начальник охраны, в свою очередь удивляя президента вопиющей нелояльностью.

— В свою шляпу!

— Значит, все дело в шляпе. Ха-ха! — оценил остроумие начальства Вуйко.

— Ваше «ха-ха» неуместно, — перешел на официальный тон Петр Дормидонтович. — Идите и разберитесь!

— Хм, — подчиненный не сдвинулся с места.

— Что еще?

— С кем я должен разобраться?

— С нищим, черт побери!

Вуйко посмотрел на свой достойный внимания животик и механически начал играться пуговицей на форменной рубашке, как будто собираясь ее расстегнуть и погрузиться в медитацию. Пуп, говорят, самая для этого подходящая точка.

— Ты что, оглох?!

— Не надо на меня орать! — еще не забытым милицейским голосом попросил экс-майор ГАИ и его глаза вытаращились на президента подобно двум фосфоресцирующим жезлам. — У нас свободная страна! Если нищий хочет, пусть сидит!

— Это что, б-бунт? — поперхнулся словом Петр Дормидонтович. — Ты на кого работаешь? На меня или на «свободную страну»? Слушай, а этот нищий, случайно, не твой родственник?

— Не хватало, — фыркнул начальник охраны.

— Так я сделаю его твоим коллегой!

— Зачем вам два начальника охраны? — поразился Вуйко, забыв о таинствах восточных мистиков.

— Мне даже один такой не нужен. Смирно! — президент тоже знал толк в командах. Колхоз — тот же трудовой лагерь. — Выполнять!

— Есть! — у подчиненного вылетели из головы последние мысли о прошлых заслугах.

Закрыв за собой дверь кабинета, он снял фуражку и отер со лба пот. Давненько, наверное еще с лейтенантских погон, он не получал таких взбучек. И какой типун его язык?..

— Ну, сейчас я этому убогому башку оторву!!! — поклялся Вуйко, пересекая холл.

Как и многие, Анатолий Михайлович не подозревал, что будет услышан Богом.

***

В стратегическом плане Крейдмана выигрышным было то, что банк находился на улице, ведущей к рынку. Народ, как стремящийся туда попасть, так и возвращающийся обратно, уже начал пошвыривать мелочишку в кепку нищему.

Картина эта Славика радовала. Он довольно улыбнулся и закурил, но не успел даже затушить спичку, когда на крыльцо вылетел красный, как задница обезьяны, толстяк.

— Пошел вон!!!

Нищий даже не шелохнулся. Его руки в разных перчатках остались неподвижными и как протезы продолжали поддерживать кепку.

— Я кому говорю, сволочь! — толстяк уже занес ногу, чтобы съездить убогому по уху, но, оглянувшись по сторонам, наткнулся на неодобрительные взгляды прохожих.

Те по привычке уже начали сбиваться в толпу. Его чуткое ухо уловило голоса:

— Что он ему сделал?

— Ряху-то какую отожрал…

— Вот такие нынче рокфеллеры…

Нервно пыхтя сигаретой, Славик протолкался поближе к крыльцу.

— Расходись! — из дверей, как черти из коробочки, выскочили несколько крутых мордоворотов и начали оттеснять зевак.

— Пристрелю! — прошипел над нищим толстяк и потянулся к кобуре, но вовремя вспомнил, что патронов еще не выдали, и просто почесался, чтобы не показаться смешным. Его девизом было: «Сказал — сделай!».

Нищий же продолжал безмолвствовать, как упрямый оракул. Славик вернулся под дерево. Стараниями «горилл» толпа была ликвидирована. Дабы добиться от убогого более адекватных реакций, толстяк спустился с крыльца.

— Ты еще и глухой, да? — трясясь от ярости, обратился он к оборванной шляпе.

Порыв ветра шевельнул ее обтрепанные поля, создав иллюзию издевающегося кивка. Тот же сквозняк донес до Крейдмана зубовный скрежет и он увидел как потянулись скрюченные пальцы-сосиски к лохмотьям, оставшимся от телогрейки.

И тут появилось новое действующее лицо.

— Дай Бог тебе здоровья, Михалыч!

Толстяк неохотно разогнулся и буркнул в ответ:

— Привет, отче Агафоний!

— Никак ты милостыню подаешь?

— Кой там черт!

— Не богохульствуй.

— Кадила у тебя все равно нет, — огрызнулся Михалыч.

— Блажен неверующий, — улыбнулся поп и спросил. — Как дела?

— Да вот, расселось чучело под банком! Я ему говорю, чтобы убирал свою задницу ко всем чертям, а оно ни в какую. Упрямый идиот!

— Не тирань старца, — отец Агафоний воздел перст вверх. — Аще воздастся тебе! К тому же, у нас свободная страна.

— Вот за нее мне уже воздалось! Крутой у нас президент, — в голосе Михалыча прозвучала жалоба, но спустя несколько секунд он снова взялся за свое. — Уходи, старче, к чертовой бабушке отсюда подобру-поздорову!

Нищий продолжал молчать, предоставляя толстяку самому прийти к заключению, что либо он набрал в рот воды, дабы не умереть от жажды на протяжении трудового дня, либо проглотил язык, дав обет молчания. У этой тактики был всего один недостаток — злой дядька даже не собирался приходить к заключению.

Славик просто млел от восторга, следя за развитием событий и предвкушая редкое развлечение. Ему уже было наплевать на провал тонко задуманной в психологическом отношении операции, должной принести немножко денег в его карманы.

— Ну, я тебя сейчас!..

— Погоди, Михалыч, — удержал карающую длань поп. — Дозволь мне попытаться. Авось мои увещевания развяжут язык упрямому рабу божьему.

— Давай увещевай! Только побыстрее!

Отец Агафоний минут пять безуспешно пытался вразумить строптивого побирушку и когда, наконец, отступился, то Михалыч словно взбесился. Он решительным жестом протянул руку за левое ухо нищего, нащупал жесткие волосы и рывком дернул их вверх.

В тот же момент произошло сразу несколько невероятных с точки зрения обыкновенного священнослужителя событий.

С громким «хряк!» голова убогого отделилась от туловища, ветхая шляпа слетела и на отца Агафония вытаращились пронзительные красные глаза Ангела Зла.

Славик, чья потрясающая идея заключалась в переодевании ворованного манекена под нищего, завизжал от восторга, наблюдая за метаморфозой, случившейся с лицом толстяка. Оно мгновенно приобрело патриотический желто-голубой оттенок и продолжало меняться в нездоровую сторону спектра.

У попа отвисла челюсть, но не успел он перекреститься, как вдруг увидел тигра, прогулочным шагом выходящего из-за угла банка.

***

Семен Саньковский поклялся себе, что раз уж влип, то пойдет до самого конца. С кошачьей грацией выскользнув из-за угла, где подельники завершали последние приготовления, он увидел Горелова и Михалыча.

От неожиданности Семен остолбенел, а когда увидел, как Вуйко отрывает голову живому человеку, то даже присел на задние лапы. По ушам ударил визг и белые полосы шкуры тут же стали еще белее, а остальная шерсть немножко поседела. Возможно, тиграм к таким зрелищам и не привыкать, но Саньковский был всего лишь внутренним иммигрантом и начал пятиться обратно за угол.

Едва отец Агафоний забормотал себе под нос слова утешения, в том смысле, что, мол, поутру может и не такое померещиться, как снова напоролся взглядом на голову. Ее глаза сверкали ненавистью, а уста, казалось, шевелились, изрыгая душераздирающий визг и проклятия. Это было уже слишком даже для слуги божьего, подготовленного к сражению с нечистым.

— Конец света, Ми… х-х, — выдавил он из себя и плавно растянулся на тротуаре темным свертком.

Михалыч его не слышал. Когда до него дошло, что псевдонищий — это лишь чья-то дурацкая шутка, его лицо вернуло себе естественный цвет кумача и он прорычал:

— Вот ты какой!!! Горелов, это твои штучки-дрючки?!!

Трудно сказать, нравилось ли это занятие попу или являлось жизненной необходимостью, но он продолжал валяться на асфальте и отвечать не хотел.

Начальник охраны начал свирепо вращать глазами по сторонам. Крейдман съежился за деревом и начал мечтать о внезапном приступе дистрофии, чтобы превратиться в швабру. В этот момент из-за угла выскочила длинная фигура в противогазе. Вуйко увидел цель и метнул голову с поразительной точностью.

— Дурак! — глухо замычал Длинный, когда голова угодила ему в грудь, вместо того, чтобы крикнуть «Тигр!» и начать сеять панику, как было договорено.

Тут на рык начальника на крыльцо снова выскочили охранники-мордовороты. Ограбление банка повисло на волоске.

Пнув Длинного, из-за угла выскочил Самохин с противогазом в руках и отчаянно завопил:

— Спасайся кто может!!! Тигры!

Вуйко разъяренно посмотрел на двух идиотов, которые, кажется, собирались сыграть с ним еще одну шутку. Злобно вращая глазами, он двинулся им навстречу. Охранники с любопытством наблюдали за его маневрами, а Славик осмелел настолько, что даже высунул голову из-за ствола клена, по которому деловито сновали муравьи.

— Тигр! Семен! Кис-кис, что б ты сдох еще в детстве, — зашептал Димка эквивалент молитвы, завидев толстяка с бычьим выражением морды лица и натягивая противогаз. — Где ты, черт побери?!

Самохин оглянулся. Тигр жался к стене и отрицательно мотал головой. Идти до конца — это одно, но идти до такого конца, когда тебе отрывают голову — совсем другое…

— Тигр!!! — истошно завыл Длинный, придя в себя.

— Сейчас ты у меня узнаешь, где тигры зимуют! — пыхтя и по-людоедски скалясь, предупредил его начальник охраны, приближаясь, как паровоз к Анне Карениной.

Тщательно продуманная операция трещала по всем швам, грозя лопнуть банальным мыльным пузырем. В воздухе запахло лекарствами из тюремного лазарета. Нужно было срочно что-то предпринимать, но приятелям не приходило в голову, как свести все к безобидной шутке.

Тут удача улыбнулась Димке воспоминанием, что ключи от квартиры Саньковского лежат в кармане.

— Семен, пусть ты мне и друг, но если сейчас ты не погонишься за нами, я тебе тело не отдам. Ты же тигр или какой сучий потрох?!

Саньковский понял, что это значит. Если уж суждено умереть тигром, то зачем тянуть себя за хвост?..

Вуйко как раз нагнулся за белокурой головой и неожиданно оказался нос к носу с тигриной мордой.

— Р-ряу! — рявкнула недружелюбно зубастая пасть.

— Мама, — нежно мяукнул он в ответ и сел на пятую точку.

Когда у Крейдмана миновал очередной пароксизм смеха и он утер слезы восторга, чтобы посмотреть продолжение представления двух неожиданных комиков, то тут же сменил решение на противоположное. К этому очень здорово располагал гордый уссурийский зверь, который, мило лизнув щеку толстяка, отправил того в глубокий обморок поближе к святому отцу.

Мальчиком Славик был сообразительным и быстро полез на дерево. Уже на ветке, весьма ненадежной и потрескивающей под его весом, ему пришло в голову, что между фамилиями Тарзан и Крейдман нет ничего общего.

Тем временем двое в противогазах с надсадным воем вбежали в банк, а охранники с идентичными звуками неслись от него прочь. Тигр прорычал им вслед что-то обидное и лениво потрусил к входу здания. Повозившись с дверной ручкой, он протиснулся внутрь.

Первым тигра у своего окошка заметила Лена. Больше она не смогла заметить ничего. Струя слезоточивого газа лишила ее радости полюбоваться экзотическим животным на рабочем месте. Ее подруге повезло не больше.

Несколько посетителей, завидев нечто огненно-рыжее и двух странных клиентов в противогазах, пулями вылетели на улицу. Они навсегда зареклись брать кредиты под льготные проценты.

Выражение их лиц подсказало Крейдману, что тигры — те же кошки, а они, как известно даже в среде закоренелых двоечников, прекрасно лазают по деревьям. Без участия сознания тело само сделало правильный вывод. Через пять секунд оно, слегка оцарапанное и растрепанное, тоже мчалось по проезжей части, увеличивая расстояние между собой и объектом «Б».

— Славик!

Крейдман притормозил. Когда зрение сфокусировалось, он встретился глазами с бабушкой, которая вместе с Жулькой шла на рынок.

— Ты почему не в школе? — неразлучная пара глаз требовательно смотрела на него.

— Какая школа в конце мая, бабуля?! И вообще, тигры в банках! — отмахнулся Славик, топчась на месте и ежесекундно оглядываясь.

— Тогда беги, конечно, — разрешила Варвара Моисеевна.

Он сорвался с места, словно над ухом выстрелил стартовый пистолет.

— Да, Славик! Чуть не забыла…

— Что?

— Твоя эта тигрятина… Она в томатном соусе или в масле?

— Тигр — в банке!

— Тушенка, наверное, — с вздохом пробормотала мадам Цугундер. — Ты попроси оставить пару баночек, хорошо? Мы потом зайдем.

Крейдман посмотрел на нее квадратными глазами, но промолчал, так как ставить диагнозы родственникам был не приучен.

***

— Что вы можете сказать в свое оправдание? — просипел Петр Дормидонтович, когда таблетка валидола окончательно рассосалась под языком.

Начальник охраны и его подчиненные стояли перед ним, покаянно повесив головушки, причем одну из них Вуйко держал в руках.

— Ну?!

— Тигр и нищий, — отважился подать голос самый младший охранник.

К сожалению, как и сам охранник, президент Марк Твена не читал и самопроизвольный каламбур не вызвал даже тени улыбки на лице. Оно, кстати, после ограбления выглядело старым, как пианино на свалке.

— Что это за гадость у тебя в руках? — гаркнул он на бледного бывшего майора.

— Голова, господин президент, — промямлил тот.

— Вижу, что голова! Почему пластмассовая?!

— Так ведь он весь таким был…

— Кто? Тигр? — завопил Петр Дормидонтович, презирая всякую логику вопросов и ответов.

И его можно было понять, ведь не каждый день грабят твой собственный банк. Какое счастье, что хоть успел оформить страховой полис!..

— Нищий…

— К черту нищего!!! Почему вы допустили проникновение в операционный зал дикого тигра?! Я вам после этого свиноферму не доверю!

Анатолий Михайлович спинным мозгом почувствовал, что сейчас его карьера в роли начальника военизированной охраны банка «Дормидонтыч» сыграет в ящик. Он набрал в грудь побольше воздуха и позволил себе сказать:

— Так ведь все не так плохо, как кажется…

— Кажется?!! Тигры посреди бела дня шляются по банку, два бандита с баллончиками травят кассирш — это мне все кажется?!! Иди и перекрестись со своим дружком — попом!!!

— Я не это имею в виду, — решил не сдаваться все еще начальник охраны. — Все ведь застраховано, кассирши почихают-почихают и высморкаются, а из тигра такую рекламу можно сделать — пальчики оближешь!

— Хвосты свиньям тебе облизывать, а не пальчики, — начал постепенно успокаиваться президент. Он лучше всех знал, что все не так плохо — просто немножко меньше дивидендов, а идея рекламы его заинтриговала. — Что же ты предлагаешь? Повесить в холле голову тигра с надписью: «Он больше сюда не сунется!»?

— Нет, — Вуйко покачал головой, намеком на улыбку показывая, что оценил юмор начальства. — Мы дадим в газету такое объявление: «Спешите! Ведь даже тигры хотят стать нашими вкладчиками!».

«И майор у меня не дурак», — с удовлетворением подумал Петр Дормидонтович и постарался скрыть улыбку в складках лица.

— Ну, хорошо. Все свободны, — сказал он. — Но чтобы это было в последний раз!

— Тигры не пройдут! — дружно ответила военизированная охрана и удалилась, четко печатая шаг.

Строевые занятия под руководством бывшего майора не прошли даром.

***

— Тебе, мне, тигру. Тебе, мне, тигру…

Добычу делили в сумерках. Семен сидел в клетке и смотрел на сообщников, занимавшихся дележом. Они уже успели смыть клоунскую косметику и приволочь в зверинец его тело.

Он с нетерпением ждал, когда оно очнется от лошадиной дозы хлороформа. Несмотря на то, что исчезновения тигра из зверинца вроде никто не заметил, на душе было неспокойно. Его беспокоил тот факт, что либо Горелов, либо Вуйко могли связать тигра с ограблением банка и вспомнить о его, Семена, чудесной способности. Возможно, им никто и не поверит, но алиби у него все-таки нет. Не стоило отсылать Машку, нет, не стоило…

— Ну вот, кажется, все. Смотри! — Длинный пинком пододвинул плотно набитую деньгами сумку поближе к прутьям. — А ты боялся — даже шерстка не помялась!

Саньковский бросил взгляд на сумку. Как водится среди героев боевиков, ему вспомнились слова отца: «Никогда не сожалей о сделанном…».

В этот момент его тело заурчало. Сонные мутные глаза начали блуждать по сторонам и наткнулись на Семена. Никогда прежде, даже с самого жестокого похмелья, он не замечал у себя такого кошмарного взгляда. Да, конечно, бывало, что отражение было ему ненавистным, но… Эти глаза, сейчас и напротив, ненавидели весь мир.

«Неужели этот паразит поневоле понимает, что его подставили? — мелькнула у Саньковского сумасшедшая мысль. — Что, если он не пустит меня обратно?..».

Димка говорил что-то торжественное, но Семен ничего не слышал. Ему было безумно страшно. В «своих» глазах он читал приговор: «Я-то знаю, что такое пожизненное заключение. Теперь это узнаешь ты… Ты!».

Жуткая слабость парализовала кошачье тело. Саньковский мог лишь лежать и смотреть. Ужас пробуждал в мозге, которым обманом завладел, воспоминания о тех забытых временах, когда закончилась дикая свобода. Когда молодой тигр метался внутри клетки, а железо пахло болью и смертью…

Эти воспоминания, смутные и неосознанные, но от этого не менее настоящие, захлестывали мутными волнами сознание Семена. Все вокруг было неволей. Его «я», оторвавшись от сумрачной реальности, уже не могло однозначно идентифицировать себя. Тигр ли он?.. Или Семен?.. Хриплое рычание, вырвавшееся из горла, подтверждало, что он уже не человек. А глаза смотрели. Не человека, но человеческие… Кто из них Хозяин?..

Семен Саньковский никогда не узнал бы ответа на этот вопрос, если бы тигр в его теле не стал на четвереньки и не попытался дружелюбно ткнуться ему в морду, почуяв родной запах сквозь плотную завесу хлороформа. Звериная ярость — явный продукт симбиоза начинающегося безумия и животных инстинктов хищника, заставили Семена наотмашь ударить по внезапно приблизившимся глазам.

К счастью, он промахнулся и лишь слегка надорвал ухо.

Самому себе.

***

Суббота, 28 мая 1994 года.

Утро для президента банка выдалось довольно хлопотное. Оно началось с визита капитана уголовного розыска Пивени. Во всяком случае, тот представился именно так.

Серые оловянные глаза не давали повода заподозрить этого человека в том, что он — не капитан уголовного розыска. Они были глубоко посажены на минимально возможном расстоянии друг от друга и сливались с фуражкой. По ним легко можно было понять, что форма вполне соответствует как содержанию, так призванию.

— Мне поручено расследовать вчерашнее происшествие в вашем банке, — без обиняков довел капитан до сведения президента цель визита.

— Очень рад, — стараясь улыбаться как можно теплее, произнес Петр Дормидонтович.

— Чему? — недобро сверкнул блеснами очей капитан.

Под таким взглядом будь человек даже простым смертным, то немедленно почувствовал бы себя рецидивистом, схваченном на горячем. Президент банка сообразил, что дотошный гость подозревает его в том, что он рад ограблению. Ошибку надо было исправлять сразу, дабы не пополнить ряды невинно осужденных.

— Тому, что дело поручено именно вам.

— А если бы на моем месте был кто-нибудь другой? — задал капитан следующий каверзный вопрос. — Или, может быть, я вам нравлюсь как мужчина?

«Упаси Бог!» — чистосердечно, но мысленно признался себе самому Петр Дормидонтович, а вслух произнес слова подходящей песни:

— Капитан, ты никогда не станешь майором!

— Вы не ответили на мой вопрос, — пропустил тот угрозу мимо ушей.

— Да мне наплевать, кто будет расследовать это происшествие и я рад уже тому, что его будут расследовать!

Капитан без малейших усилий скрестил взгляд глаз в точке, которая располагалась чуть выше переносицы собеседника, и задумался. Он нутром чуял противоречие в показаниях, но настоящей зацепки нащупать не мог. Вот если бы тот в самом деле плюнул в него!..

Пивеня печально покачал головой и вздохнул. Пока об этом приходилось только мечтать.

Петр Дормидонтович поднялся из-за стола, заложил руки за спину и демонстративно отвернулся, давая капитану время собраться с мыслями. Начало разговора ему нравилось не больше, чем Пивеня в роли полового партнера, но, как гласит людская молва, браки совершаются на небесах. В том смысле, слава богу, что разговор все равно нужно будет продолжать.

— Я хотел бы встретиться со свидетелями преступления, — наконец родил капитан, решивший взяться за дело с другого конца. Вполне вероятно, что показания очевидцев высветят истинную роль этого новоиспеченного банкира в ограблении.

Президент нажал клавишу интеркома и сказал:

— Танюша, пригласи ко мне охранников и кассирш!

— Они уже здесь, Петр Дормидонтович, — просипел динамик голосом дрессированного попугая.

— Пусть заходят!

— По одному! — гаркнул капитан и скомандовал в сторону приоткрывшейся двери. — Сержант, проследите!

Петр Дормидонтович недовольно поморщился. Он перестал чувствовать себя хозяином в своем же кабинете.

— Разрешите? — в дверь протискивался первый из вызванных.

— Капитан Пивеня. Вуйко Анатолий Михайлович — начальник моей охраны, — представил их друг другу президент.

Они посмотрели друг на друга.

«Из молодых да ранний», — подумал Вуйко, окидывая капитана презрительным взглядом. Молодых и ранних он любил только поросят, да и то в запеченном виде.

«Старый козел, — оценил его капитан. — Такого надо сразу сбивать с толку, если не удается сбить с ног».

— С чего все началось? — вопрос обычно помогал взять быка за рога.

— С нищего, — весело и честно ответил Анатолий Михайлович и непринужденно улыбнулся: «Накося, выкуси!».

— Какого нищего? — продолжил атаку Пивеня, не сводя глаз с радостной рожи допрашиваемого. Ему показалось, что тот подмигивает, и он тут же послал вдогонку еще один снаряд. — Он вам понравился как мужчина?

— Ты в своем уме, капитан? Ведь он был пластмассовым, — продолжая безмятежно лосниться, пояснил начальник охраны. Наблюдая за выражением капитанского лица, на котором нарисовалась растерянность, он испытал неописуемое блаженство, ведь вчера в роли идиота пришлось солировать ему.

— Можно ли пояснить эту мысль более подробно?

Это Анатолий Михайлович мог. Он начал с того, что президент на повышенных тонах поручил ему прогнать нищего. Выполняя приказ, пришлось оторвать тому голову.

На этом месте Пивеня, строчивший показания в черный блокнот, попросил начальника охраны помолчать и принялся анализировать услышанное. Для пущей сосредоточенности он закрыл глаза, но никакого сходства с компьютером не приобрел, равно как и с известной скульптурой Родена. Не та фотогеничность у него была, ох, не та. Однако, невзирая на это, под морщинистым лбом, схожим скорее с пиратской повязкой, нежели с одной из примет человеческого лица, начала зарождаться догадка, подтверждающая первоначальную версию.

— Ага! — жизнерадостно воскликнул он по прошествию значительного промежутка времени, когда все уже успели расслабиться. — Значит, президент убрал вас с места будущего преступления под предлогом фальшивого нищего, так?

Вуйко, отлично знакомый с извращенной логикой бывших коллег, никак не ожидал, что она будет применена к нему самому. Он недоверчиво посмотрел на непосредственного начальника, полюбовался пейзажем за окном, затем, зацепившись задумчивым взглядом за кокарду на фуражке, сокрушенно кивнул головой:

— Выходит, так…

— Итак, — взвизгнув каблуками на надраенном паркете, капитан повернулся к Петру Дормидонтовичу, который уже снова сидел за столом и не особо прислушивался к допросу подчиненного. — Откуда вы взяли фальшивого нищего?

Открыв от неожиданности рот, президент мог лишь беспомощно смотреть как медленно поднимается рука капитана и оттопыренный указательный палец нависает над ним символом беды.

— Отвечайте!

— Н-не знаю… — просипел Петр Дормидонтович враз пересохшим ртом, лихорадочно пытаясь вспомнить, где лежит валидол.

— Незнание причины возникновения причины не освобождает от последствий следствия, — трагическим тоном произнес свое единственное, но железобетонное убеждение славный капитан уголовного розыска. В один ряд с Пинкертоном оно его не ставило, но сейчас помогало поверить в то, что он находится на правильном пути к разгадке подлого преступления.

— К-какого следствия? — продолжая слегка запинаться, невнятно спросил президент, засовывая под язык таблетку.

— Следственного, голубчик, следствия, — изрек капитан, подмигивая Вуйко и таким манером давая понять тому, чьё теперь настало время для веселья.

— Не понимаю, — проблеял тот, растерянно наблюдая за прогрессивно бледнеющим лицом руководства. — Дормидонтыч!.. Скажи, что это неправда… Что это не может быть правдой…

Президент же, находясь на грани не то обморока, не то очередного инфаркта, делал лишь хилые попытки кивнуть головой и даже не старался прибегать к словам. На его уж совсем посеревшем лице выделялись только глаза. Их отчаянный взгляд был истолкован Анатолием Михайловичем как признание вины.

— Никогда не пытайтесь найти в поведении обвиняемого иных мотивов, кроме жадности, — подлил масла в огонь, бушующий в груди начальника охраны, капитан фразой, напрашивающейся в классические. — Это было заранее обдуманное, циничное и жестокое преступление. И запомните, что ваше поведение будет учтено в ходе дальнейшего следствия.

Вуйко с благодарностью посмотрел на человека, который помог ему избавиться от змеи, на чьей груди он думал, что пригрелся.

— Вот, наконец, мы дружно пришли к выводу, что все может быть, все может статься! И телега может поломаться… — последние слова Пивеня почти пропел. Снова взяв в руки ручку, он прицелился ею в Петра Дормидонтовича, которому, к его сожалению, вроде немного полегчало. — Итак, следствием установлено, что начальник службы военизированной охраны был фактически устранен с места несения службы под предлогом прогонения… Нет, выгонения или даже, скорее, угона… Впрочем, неважно. На месте преступления в нужный момент его все равно не оказалось. Образно выражаясь, вы были посланы тигру в зубы, так?

— Точно так! — с ненавистью взглянув на президента, подтвердил Вуйко.

С глаз словно спала пелена. Последние события предстали перед ним в истинном свете. Долгое время льстивший себя надеждой, будто ему известно о человеческой подлости решительно все, он только сейчас понял всю истинность народной мудрости: «Век живи — век учись».

— Святая правда! — подтвердил Анатолий Михайлович еще раз, но капитан уже потерял к нему интерес.

Во всяком случае, так могло показаться.

— Что было дальше? — задал следующий вопрос Пивеня, проклиная неспособность высших приматов следить за двумя объектами одновременно. Ему доставляло немалое удовольствие наблюдать лицо банкира, однако и за начальником охраны нужно было присматривать, даже несмотря на то, что факты говорят, будто он не является сообщником. — Я к вам обращаюсь, гражданин Вуйко!

Анатолий Михайлович продолжил давать показания. По мере того, как он говорил, ему вспоминались все новые и новые подробности. Они тут же приобретали самый подозрительный и коварный оттенок в новом же контексте.

Когда Вуйко закончил, капитан оборотился к президенту и строго спросил:

— Где вы находились во время, когда совершалось преступление?

— Здесь, — это слово Петру Дормидонтовичу удалось выдавить из себя вполне членораздельно и на радостях он повторил. — Здесь!

— И есть свидетели?

Президент растерянно открыл и закрыл рот.

— Да как же…

Капитан прервал его, смачно захлопнув блокнот. Сунув ручку в рот, он обвел мечтательным взглядом потолок сначала по периметру, а затем крест-накрест. Свершив сие действие, своей серьезностью сильно похожее на ритуал, Пивеня вынул из зубов ручку и цыкнул кариесом верхнего левого клыка:

— Алиби, по всему выходит, у вас отсутствует.

Петр Дормидонтович встретился с ним взглядом и понял, что алиби у него в самом деле отсутствует. Он отвел глаза и наткнулся на злорадную улыбочку начальника охраны. Ему стало совсем уж не по себе, потому как невооруженным глазом было видно, что Анатолий Михайлович ни рожей, ни кожей не напоминает святого Петра и будет отрекаться от своего президента всю оставшуюся жизнь.

— Собирайтесь, гражданин Криворучко, — просто сказал капитан.

— Куда?!

— На очную ставку, вестимо.

— …?

— С директором зверинца, с которым вы вошли в преступный сговор с целью похищения вверенных вам денег акционеров.

От обилия свистящих звуков у Петра Дормидонтовича зазвенело в ушах. Исторгнув сдавленно из груди предсмертный звук, он художественно закатил глаза под лоб и кулем сполз на пол. Изо рта у него выкатилась слегка обсосанная таблетка и попрыгала к ногам капитана.

Белая точка черного дела.

***

Анализ шерсти, найденной на месте преступления, неопровержимо доказывал, что она принадлежит уссурийскому тигру не первой молодости, который, в свою очередь, является собственностью зверинца. Именно с этого и начал капитан Пивеня беседу в кабинете директора зверинца.

— Ну и что? — задал встречный вопрос директор — человек весьма неопределенного возраста, глядя прямо перед собой глазами неотчетливого цвета. В них, несмотря на то, что время приближалось к полудню, казалось, стелился утренний туман.

— Как что? — возмутился вызывающей тупости капитан. — Ваш тигр — единственный в этом городе!

— Вы хотите занести его в местную «Красную книгу»?

— Он, повторяю, ограбил банк!

— Кто?!

— Ваш тигр!

Туман в очах директора начал медленно рассеиваться. Сквозь тающую пелену проявилось выражение, которое психиатр-оптимист рискнул бы назвать осмысленным. Он недоверчиво переспросил:

— Кто ограбил что?

— Тигр ограбил банк!!

Зрение директора окончательно сфокусировалось чуть ниже крючковатого носа капитана. Отсутствие улыбки там наводило на мысль, что тот не шутит. Из этого со всей беспощадностью элементарной логики следовало, что перед глазами либо псих, либо в самом деле капитан уголовного розыска. Испытывая некоторое душевное стеснение, директор извиняющимся тоном спросил:

— Документики ваши еще раз можно?

Документы, даже если они и были фальшивыми, выглядели совсем неплохо. «Капитан… Пивеня Василий Михайлович… Сотрудник…» и т. д. и т. п. Директор посмотрел на фотографию и вздохнул. Она была идентична физиономии, которая сидела перед ним, вплоть до левого уха.

— Нельзя ли с самого начала и поподробнее? — попросил он, возвращая документы.

«Дурочку валяешь», — подумал Пивеня, но виду, что раскусил уловку, не подал. Хорошо валяет дурочку тот, кто валяет ее последний.

— Около девяти часов утра в пятницу, 27 мая сего года ваш тигр ворвался в акционерный банк «Дормидонтыч». Воспользовавшись возникшей суматохой, он способствовал похищению значительной суммы…

— Да что вы говорите! — неожиданно и по непонятной капитану причине развеселился директор. — Этот старый полудохлый кот ворвался в банк?! Ха-ха! Да эту ленивую тварь во время уборки трудно с места сдвинуть! Ха! И мне очень интересно было бы узнать, как она могла способствовать похищению и кому?

— Двум неизвестным в масках, которые и унесли деньги.

— Я-то здесь при чем? Уж не думаете ли вы… — директор снова не удержался и заливисто расхохотался, — что… ха-ха!.. это… ха-ха!!!

— Сержант, — оборвал неуместный смех капитан. — Введите подследственного!

В распахнутую дверь, не без помощи сержантской ноги, влетел президент банка. Он был все еще бледен, но снова в сознании. Узел галстука сбился вправо, верхняя пуговица рубашки была оторвана в процессе приведения в чувство.

Дверь захлопнулась. Сержант остался на посту.

— Кто это? — поинтересовался хозяин кабинета.

Пивене, наблюдавшему за ним, показалось, что в директорских глазах мелькнул испуг. «Может быть, он ожидал увидеть тигра?» — подумалось ему и эта мысль натолкнула его на еще одну идею, которая тут же потребовала немедленного воплощения в жизнь.

— Вы знаете этого человека? — строго спросил капитан Петра Дормидонтовича.

Президент, в данный момент похожий на рыбу, слишком много времени проведшую на свежем воздухе, вместо ответа лишь отрицательно повертел головой и звякнул наручниками. В принципе, так и должны выглядеть нераскаявшиеся преступники, но Пивеня решил на достигнутом не останавливаться.

— Почему? — сосредоточился капитан на гражданине Криворучко.

Воспользовавшись тем, что на него перестали обращать внимание, директор, в глубине души соболезнуя подозреваемому гостю, откинулся на спинку старого кресла. Его глаза снова приобрели сходство с поверхностью двух тихих озер на рассвете.

— Вы слышали вопрос?

— Угу.

— Так почему вы настаиваете на том, что не знакомы с этим человеком?

Петр Дормидонтович сделал губами движение, недоступное только печеному карасю, икнул и прохрипел:

— Потому что не имел чести…

— Так и запишем: «Признался в бесчестии».

Капитан прострочил полученную информацию в блокнот.

— …быть представленным.

— Ах вот как! Тогда перепишем: «От ранее данных показаний отказался», — сохраняя каменное выражение лица, при виде которого у любого скульптора зачесались бы руки, дабы улучшить пропорции, Пивеня повернулся к директору. — А вы?

— Не знаю и знать не желаю.

— Тоже зафиксируем, — он обвел присутствующих взглядом, который считал проницательным. Те протеста не выразили. — Сержант!

В дверях появилась голова с любимым вопросом:

— Прикажете увести?

Капитан посмотрел на него, пожевал губами и обратился к директору:

— Собирайтесь.

— Куда? — безучастно поинтересовался тот, не меняя выражения глаз.

— На прогулку.

— И куда будем гулять? — в голосе послышалось оживление, возможно, стимулированное желанием глотнуть еще чего-нибудь тонизирующего помимо свежего воздуха.

— По территории, по территории, — пробормотал Пивеня и отдал приказание закрытой двери. — Смотри в оба за обоими.

— Неужели меня уже арестовали? — на поверхности левого озерца плеснула хвостом рыбка.

Этот факт не ускользнул от бдительного ока капитана, но он принял круги за тревожную рябь. Мрачная улыбка философствующего жандарма искривила губы:

— Пока нет, но как говорит народ: «От тюрьмы да от сумы…».

Мудрая сентенция должного эффекта не возымела. Директор остался равнодушным к прозрачному намеку на свое ближайшее мутное будущее. По крайней мере, внешне.

Капитан не мог не отдать должное самообладанию подозреваемого. Впрочем, у него еще оставалась надежда, что того надолго не хватит. Сюрприз, заготовленный директору, наверняка развеет фальшивое спокойствие в пух и прах.

***

Снедаемая неясной тревогой, Мария возвратилась домой после обеда. Увидев мужа, пребывающего в глубокой депрессии и на внешние раздражители не реагирующего, Саньковская почти не удивилась. Вещее женское сердце в очередной раз ее не подвело. Следуя своей логике, оно тут же погнало пузырящуюся от обилия адреналина кровь поближе к голове. Откуда ему было знать, что Семен договорился с сообщниками, что в ближайшее время они, дабы не погореть, тратить награбленное не будут, и завалился на диван с целью отдохнуть, ведь испытанное им в тигровой шкуре потрясение пройти даром для психики не могло?..

Итак, Саньковский лежал и из него вырывались нечленораздельные звуки.

— Так вот почему ты меня отослал к матери?! — Мария нависла над мужем. — Чтобы спокойно надраться и тихо радоваться независимости?

С губ уже готовы были сорваться первые лепестки скандала, как вдруг в душу закралось ужасное подозрение, основанное на воспоминаниях. Услужливое же на удивление сердце подсказало, что приблизительно шесть лет назад таким же майским днем все и началось, и моментально зашлось в ретротахикардии. Ей уже доводилось видеть Семена таким, когда он перевоплощался. Кого тот скользкий тип подсунул ей сегодня?

— И ведь обещал, скотина, клялся! — звонко хлопнула пощечина.

Голова мужа мотнулась на подушке. На бледной, нездоровой коже проступила алая пятерня, но это не могло смягчить обманутую жену. Обманутую и обменянную! Голова начала мотаться чаще и активно делала это до тех пор, пока невнятный стон не превратился во вполне определенное имя.

— Мария, — пробормотал Семен, открывая глаза. — За что?

— Это ты?! Именно ты? — в голосе супруги еще звучало недоверие, но глаза уже заблестели слезами радости. — Скажи, что это ты!

Такие вопросы не могут не настораживать и Семен поддался на провокацию переутомленной нервной системы: «Что это ей пришло в голову допытываться? Неужели она что-то пронюхала?..».

— Честное слово, — еле ворочая языком и стараясь не встречаться с женой взглядом, произнес Семен, — это не я…

— А кто ты, сволочь?! Где мой муж?!! — голова Семена снова замоталась не по своей воле. — Говори!

Не ожидавшему такого поворота событий, ошпаренному болью Семену показалось вдруг, что он опять тигр. Все спуталось в сознании и он протяжно зарычал, повергнув Марию в шок.

— Так я и знала, — она попятилась. — К тебе опять прилетел этот звездный проходимец… Отдай Семена, слышишь, тварь! Убью!

Рычание приобрело вопросительный оттенок.

Саньковская жалобно сморщилась и брызнула слезами, понимая, что никого не убьет… иначе куда вернется ее любимый?..

***

Приблизительно в это же время перед клеткой с тигром происходили довольно забавные события. Несмотря на то, что банк существовал без году неделю, слухи, исправно ползающие по городу, привели в зверинец массу народа.

Люди с самого утра толпились около клетки, желая разглядеть Аль Капоне от тигриного племени. В свою очередь, тигр с пренебрежительным равнодушием, свойственным богатым особям, просто кинозвездам и депутатам, тоже рассматривал толпу. Он не боялся ее, так как уже успел убедиться в прочности стальных прутьев, стоящих на страже его здоровья, долголетия и душевного спокойствия.

Все это продолжалось часа два. Как раз до тех пор, пока около клетки не появился капитан Пивеня и иже с ним.

— Разойтись! — тут же гаркнул бравый капитан, заставив народ вздрогнуть, а маленьких детей вспомнить о разнообразных углах, где они проводили свободное время дома.

Ребятишки тут же прекратили попытки скормить хищнику бананы и прочую сладкую гадость. Предприимчивые дяди, приглашавшие тигра к своим тещам на блины, притихли.

— Раз, два, три! — в общедоступной считалке слышалось предупреждение, что послушание попыткой к бегству считаться не будет.

Все начали расходиться, а тигра пробрала дрожь. Он поежился, потому как внезапный поворот событий пришелся не по душе, и тоскливо заворчал, подтверждая гипотезу, что дикие животные могут предсказывать землетрясения и прочие стихийные бедствия. Правда, назвать его диким значило здорово перегнуть палку, но животным он сейчас был стопроцентным. Возможно, именно это помогло ему почувствовать грозящую опасность, но жизнь в неволе подорвала способность точно оценивать степень угрозы.

Нервно втягивая ноздрями воздух, представитель полосатого племени не знал, чего ждать от будущего — урагана, цунами или извержения вулкана. Инстинкт предков ничем не мог помочь, так как в родных когда-то местах не водились капитаны уголовного розыска.

Когда публика окончательно исчезла из поля зрения, Пивеня откашлялся и сказал:

— Итак, сержант, сейчас ты будешь присутствовать при второй очной ставке, имеющей целью выяснить — был ли подозреваемыми приручен уссурийский тигр, принадлежащий данному зверинцу, или нет. Все понятно?

Сержант гордо передернул соплями на погонах и четко ответил:

— Точно так!

— Тогда приступим, — капитан повернулся к директору, в глазах которого туманное утро внезапно сменилось ненастным вечером. — У кого ключ?

— Какой ключ? — переспросил тот, не веря в то, что правильно понял вопрос.

— Ключ от клетки с тигром, — внятно, с дикцией, достойной лучшего применения, пояснил мысль капитан.

— Ага. Может, у дворника.

— Сержант, привести дворника сюда и к клятве за неразглашение.

Завидуя в глубине души уверенности, звучавшей в капитанском голосе, тот бросился выполнять приказание с нерастраченной энергией юности, которая и привела его на путь уголовного розыска. Через три минуты дворник был представлен пред светлые очи начальника во всей своей неприглядности.

Он был без метлы, слегка пошатывался и всем видом демонстрировал презрение как к орудию производства, так и к мусору перед ним. Кроме того, дворник, кажется, не дышал. В его черных, как выгребная яма ночью, глазах багрово отсвечивала восходящая луна.

Вообще, странные были глаза у людей, имеющих отношение к этому зверинцу.

— Открывать! — отдал приказание дворнику капитан Пивеня.

Тот даже не шелохнулся и лишь со свистом втянул в себя порцию воздуха. При этом выражение лица у него было такое, будто в кислороде его организм не нуждается вовсе.

— Глухой, да? Открывать!

Сержант, стоя рядом, не сводил глаз с уникального работника метлы. На поросшей пегой щетиной физиономии того не дрогнул ни один мускул. Выдох отсутствовал тоже.

— Зачем вам глухой дворник? — спросил капитан у директора зверинца.

— Открывай, Гера, — безнадежно махнул рукой тот и пробормотал не то обращаясь к высшим силам, не то в ответ Пивене. — Для его психики было бы полезнее быть слепым…

Герасим брезгливо всосал в себя еще одну пайку воздуха и полез в карман, не меняя, впрочем, выражения взгляда, устремленного в ночь.

— А почему он не выдыхает воздух? — счел момент подходящим для удовлетворения любопытства относительно феномена сержант. — Это какой-то рекламный трюк?

— Сам ты — рекламный трюк своей мамы, — отверг нелепое предположение директор и лаконично пояснил. — Молчит потому что.

— А-а, — протянул сержант и по привычке сделал вид, что ответ ему предельно ясен.

Замок два раза клацнул, потом щелкнул, словно выругался, и дверь в клетку отворилась. Тигр беспокойно затеребил хвостом. Петр Дормидонтович непроизвольно шагнул назад и уперся спиной в широкую сержантскую грудь. И наступил на такую же ногу. Стоит ли удивляться, что нога дернулась и отвесила господину Криворучко пинка? И совсем уж не стоит поражаться тому факту, что Петр Дормидонтович влетел, согласно распространенному физическому закону, во врата своего личного банкирского ада.

Тигр, шокированный не столько вторжением в клетку, сколько внезапностью происшедшего, решил дать чужаку последний бой. Почти грациозно он поднялся на лапы и принялся отчаянно стегать себя хвостом по ребристым бокам. В воздухе закружились первые клочья шерсти.

— Сержант, оцепить территорию! — отдал весьма своевременный приказ капитан. В его глазах загорелся азарт римских цезарей, наблюдавших в цирках за первыми христианами.

— Есть! — ответил безотказный слуга МВД и Отчизны и… оцепил территорию.

Несмотря на то, что терять ему было практически нечего, тигр продолжал упражняться с хвостом, изредка встряхивая головой и недружелюбно скаля полусъеденные клыки. Петр Дормидонтович, сам того не замечая, тоже встряхивал головой и изредка щелкал вставной челюстью. При этом во встряхиваемой части тела шарахалась рикошетом от стенок черепа всего одна мысль. Нет, он не думал, что в ближайшем будущем ему грозит канонизация. Как настоящий президент банка Петр Дормидонтович клялся себе, что если когда-нибудь проклятый сержант станет акционером его предприятия, то дивиденды будут ему выплачиваться самые мизерные, а при первом же подходящем случае он сделает из него должника…

Так они с тигром и стояли.

***

Отец Агафоний, всеми вчера забытый, не помнил, как ему удалось добраться до отчего дома, но там с помощью Отца, Сына и Святаго Духа, на сей раз явившегося в образе пузырька нашатырного спирта в заботливых руках матушки, к утру окончательно пришел в себя. Свершив сей героический переход, достойный не то святого Ганнибала, не то просто Суворова, он произвел утреннюю молитву, омовение членов и завтрак, облачился в парадно-выходную рясу и направил стопы своя к злополучному банку, дабы предать его анафеме.

К этому времени дело уже шло к обеду.

У входа его встретил злой, как черт, начальник военизированной охраны. Выпученными, белесыми от сдерживаемого бешенства глазами он молча наблюдал за приближением православного пастыря.

— Покайся ибо зело грешен! — воздев вверх правую руку, приветствовал его поп.

Вуйко, чувствуя себя автоклавом закипающей праведной ярости, продолжал сверлить того взглядом. В воздухе витало эхо апоплексического удара.

— Раб божий покайся, ибо тяжкие испытания в виде твари заморской сиречь цветочки, аще зреют-созревают ягодки! Раскайся, гонитель! Ибо гореть душе нечестивой в геенне огненной!..

— Что ты мелешь, Горелов?

— …аки кур в ощипе! — продолжал гнуть свое отец Агафоний. — Да отсохнет десница моя, благословившая столь непотребное и богопротивное заведение и главу его — нечестивого президента, и слуг его, и прихлебателей его!!!

— Замели президента! — перебил Вуйко, выпуская пар. Его начали забавлять лихо закрученные проклятия попа.

— Куда? В геенну?!

— Почти, — веско произнес Анатолий Михайлович и добавил, наклонясь. — Капитан из уголовки раскрутил все дело за двадцать две секунды, что твою программу «Время»! Голова у кента, я тебе отвечаю!

— Какое дело? Какую программу? — сбился с церковно-приходского сленга на русский язык пастырь.

— Так ты ничего не знаешь?

— Знать не знаю, ведать не ведаю, — поклялся отец Агафоний.

— Ну-у, — жизнерадостно протянул Вуйко и выложил все последние новости вплоть до своих предположений о дальнейшей судьбе президента и рассуждений о его предательстве.

Как и начальник охраны, отец Агафоний был до глубины души потрясен коварностью замысла. Его чело подобно канаве прорезала морщина и он начал прощаться.

— Куда ты, Горелов? — Анатолию Михайловичу не хотелось терять благодарного слушателя.

— В зверинец.

— Зачем?

— Прокляну мерзавца!

— Нужное дело, — со светлой печалью в голосе согласился Вуйко.

Они распрощались.

***

Из пасти тигра на пол клетки упал клок белой пены. В ответ на такой явный вызов Петр Дормидонтович смачно сплюнул и сделал попытку угрожающе пошевелить копчиком. Он уже не думал о нелепых обвинениях, ему предъявленных. Сейчас перед тигром стоял не президент, но троглодит на пороге родной пещеры, проклинающий эволюцию за то, что та оставила ему вместо пятой конечности предков ничтожный атавизм.

Хищник выпустил когти и присел на задние лапы.

«Неужели прыгнет? Ей-богу прыгнет!» — сообразил Петр Дормидонтович несмотря на то, что был абсолютно не знаком с повадками диких животных.

«Неужели он еще способен на прыжок?» — лениво удивился директор зверинца, знакомый с повадками диких животных.

«Неужели они незнакомы?» — разочарованно подумал капитан периферийной извилиной, так как те немногочисленные основные, что еще сохранились под фуражкой, жаждали лишь крови и зрелищ.

Что было в голове у дворника Герасима осталось нейрохирургической загадкой, так как в тот момент, когда мускулы тигриных лап в последний раз готовы были распрямиться стальной пружиной, он открыл рот и рявкнул:

— Муму!!!

Полосатого зверя подбросило вверх и капитан потом клялся коллегам, что тот провисел в воздухе не меньше минуты. На сержанта повеяло затхлым воздухом и он брезгливо сморщился, отодвигаясь от дворника со словами:

— Дышал бы ты, Гера, почаще…

Герасим в ответ презрительно прищурился, репетируя в своих глазах эффект: «Буря матом небо кроет», и втянул воздух.

Пока тигр левитировал, Петр Дормидонтович, который никогда себя дураком не считал, быстро вернулся из пещер в реальность и попятился к выходу из клетки. Он был всего в полуметре от желанной цели, когда вдруг услыхал за спиной зловещее лязганье железа о железо.

Обернувшись, президент не поверил глазам.

— Покайся, ничтожный! — завопил любимую душеспасительную фразу отец Агафоний.

Ему легко удалось проникнуть сквозь символическое оцепление. По раздутым ноздрям и общему фанатическому выражению лица нетрудно было понять, что конец испытаниям банкира еще не пришел.

— Капитан, убери психа! — в свою очередь завопил господин Криворучко, отнюдь не желая следовать совету доброго человека.

— Покайся, мерзкий грешник!!! — ревел жутким басом, настаивая на своем, священнослужитель и бил массивным крестом по пальцам, которыми Петр Дормидонтович вцепился в прутья.

— Капитан! Ой!!! Капитан! Ой, мать твою!!!

— Сержант, убрать попа! — сказал Пивеня скучным голосом, убедившись, что многообещавшая версия напоминает мыльный пузырь, высосанный из пальца, и ее ждет та же судьба, что и всех пузырей на свете.

— А как же быть со свободой совести? — неожиданно заартачился подчиненный.

— Вопросы?! Ты что, охренел?!!

Сержант достал из-под форменной рубашки золотой нательный крестик, поднес к губам и отвернулся от капитана.

— Фамилия?!! — завизжал следователь-неудачник, заглушая вопли президента.

— Анусенко.

— Сержант Анусенко, приказываю вам выполнить приказ!!!

Ответом было молчание. Капитан выкатил зенки прямой наводкой и уже был готов еще сильнее напрячь голосовые связки, чтобы подавить неожиданный мятеж, как вдруг за спиной раздался глухой шлепок и жалобное мяуканье. Вздрогнув, он отвлекся от раскольника сплоченных органов МВД.

Хищник, с явной неохотой подчинившись тому же закону, что и пресловутое яблоко Ньютона, распластался на полу клетки и больше всего напоминал шкуру, которую с него можно было бы содрать. В его глазах светилась зависть к фрукту, ведь под ним не оказалось ничьей головы.

Шум падения послужил для президента дополнительным стимулом. Нимало не сомневаясь, что за спиной творится нечто ужасное, он поднапрягся, отшвырнул в сторону дверь вместе с вопиющим отцом Агафонием и бросился прочь. Некоторое время еще чувствовалось, как адреналин бьет в нем гейзером, потому что слышался истерический крик:

— Я чист перед уголовным кодексом!

Отец Агафоний — верный слуга православной церкви, хотел было кинуться следом, но видя, что верные псы закона не предпринимают никаких активных действий, начал прозревать. Если президент кричит правду, то он невиновен, аки овечка, и на него возвели напраслину, что противоречит принципу: «Возлюби ближнего своего».

Придя к такому выводу, пастырь, чьей деятельной натуре были чужды сомнения, развернулся на 180 градусов и набросился на доблестных работников уголовного розыска, дабы наставить их на путь истинный.

— Покайтесь, служивые! Возлюбите ближних своих и президента! Возлобызайте крест истинной веры!

Сержант с готовность рухнул на колени, а капитан, брезгливо оттолкнув попа, двинулся к клетке. На глазах директора, которые уже начали тонуть в полуденном мареве следующего дня, и привыкшего ко всему дворника он добровольно вошел в обитель хищника и наклонился над ним.

Тигр в последний раз мяукнул и приготовился достойно умереть.

— Самец? — поинтересовался Пивеня у директора.

— Угу, — буркнул тот, раздумывая, стоит ли попросить Герасима закрыть клетку или не стоит.

Пивеня присел и почесал тигра за ухом.

— Слышишь, кот, я нравлюсь тебе как мужчина? — шепотом спросил он у зверя.

Этим вопросом капитан уже добился в своей жизни двух разводов, а посему в последнее время переключился на пол, более близкий и понятный. Ему так хотелось взаимопонимания.

Тигр начал урчать. Капитана Пивеню внезапно пронзил приступ никогда ранее не испытанной им нежности. Да такой, что мурашки побежали по коже, а в глазах защипало. Он опустился на колени и поцеловал тигра в сухой горячий нос.

Дворник, которого невозможно было провести на мякине, при виде такой душераздирающей сцены открыл от восхищения рот и выпустил весь накопленный воздух. Директор окончательно отказался от намерения запереть клетку, а сержант исторг из груди вопль об отпущении грехов. На вопрос отца Агафония, стоящего к клетке отнюдь не передом, что это за страшные грехи, если о них так дико орут, Анусенко честно ответил, что дважды отказался выполнить приказ святого человека.

Немного поколебавшись, пастырь решил-таки дать шанс на спасение заблудшему агнцу, сильно, правда, смахивающему на барана. Он отпустил ему грехи и наказал до конца недели по десять раз на день читать «Отче наш». Большего для милиционера не сделал бы даже святой Феликс.

— Ну, кот, прощай, — сказал капитан, поднимаясь, — следственный эксперимент я продолжать не буду.

При взгляде на такую трогательную сцену у прощеного сержанта на глаза навернулись слезы. Анусенко даже забыл, что находится «при исполнении», а когда солнце, прорвавшись сквозь листву, брызнуло лучами на капитанскую фуражку, ему привиделся стальной нимб над головой начальника и он зарыдал навзрыд.

Отец Агафоний накрыл представителя паствы крестом и обернулся к остальным.

Тигр открыл печальные очи, попытался встать на лапы, но не удержался, завалился набок и околел. Большое сердце не выдержало переполнившего его чувства благодарности. Доброта, особенно милицейская, частенько бывает чревата…

Заплакали все.

***

Воскресенье, 29 мая 1994 года.

Семен с трудом разлепил глаза. Яркий солнечный свет тут же вынудил их нырнуть обратно под веки. Это заставило мозг напрячься, чтобы сообразить, откуда взялось солнце поздним вечером.

К сожалению, биологические часы были явно не в ладах с действительностью. Теоретически можно было предположить, что сейчас вечер выходного дня. Внутренняя же кукушка невнятно каркала о послеобеденной сиесте. Ни она, ни Саньковский, получивший здоровенный пинок от лошадиной дозы димедрола, не подозревали о действительном положении вещей.

В общем, в изнасилованном мозге царила пустота. Впрочем, она, если можно так выразиться, была не сплошной и в ней лениво плавали огненно-полосатые тигры, толстые пачки денег и смутное воспоминание о том, что он не верблюд. Кажется, именно в чем-то подобном его подозревала жена. Кстати, откуда та взялась? Откуда, вообще, берутся жены?..

Напряженная работа мысли не дала ничего, за исключением неясного воспоминания, что ему таки удалось заставить ее в это поверить. Случай для верблюда довольно редкий, но не такой уж невероятный по сравнению с тем, что могут вытворять тигры в чужих банках.

При мысли о тиграх — этих полосатых агентах его безумия, которые скучающе зевали, по-прежнему плавая на периферии сознания, — Семен застонал, помотал головой и попытался расстаться с диваном посредством перемещения в пространстве.

Неудача сопровождалась еще одним мучительным стоном и неожиданным озарением. Семен Саньковский понял, что страдает полным упадком сил. Хворь, к счастью, сама по себе, безобидная, но требующая некоторого времени для выздоровления.

— Мария, — протяжным голосом оживающего трупа позвал он жену, которая тут же дала о себе знать грохотом посуды, долетевшим из кухни.

— Как самочувствие? — поинтересовалась Саньковская, остановившись в дверях и вытирая руки о передник.

— О-о, — начал Семен лебединую песнь, красноречивым стоном давая понять, что ни о каком самочувствии не может быть и речи. — Что у нас на ужин?

— Ужин?! Может, вызвать врача?

— Чтобы он приготовил обед? — растерялся Семен, пытаясь угадать, чего же требует желудок.

— Родненький, — запричитала Мария, мигом оказавшись рядом и ласково гладя больную голову, — врачи не готовят ни ужинов, ни обедов, ни завтраков! Ты так давно не был в больнице!!!

— Я не хочу в больницу, — он помотал головой. — Я хочу… Второй завтрак?

— Их врачи тоже не готовят, — жена вздохнула. — Их просто вызывают и они приходят.

Саньковский бросил на нее пристальный взгляд. Что-то было не так и об этом на его месте догадалась бы даже издыхающая корова. Реальность, непохожая сама на себя, логическому анализу не поддавалась. Еще немного и вполне может оказаться, что на ужин будет приготовлен именно врач, фаршированный педиатрией.

«Лучше бы я не просыпался», — подумал Семен и тут один из тигров хмыкнул в том смысле, что, мол, просыпался ли он вообще — это большой вопрос.

— А он придет? — забросил Саньковский пробный камень в огород сомнений, охраняемый тиграми.

— Не знаю, — пробормотала Мария, отодвинулась и начала нервно комкать передник, — но попробовать можно… Я попытаюсь.

«Неужели я всегда хотел видеть ее такой — неуверенной и готовой без рецепта приготовить врача? Лучше уйти из этого сна…» — Семен закрыл глаза и постарался представить себе супругу такой, какой помнил — голой и активной в смысле выполнения жизненноважных функций.

***

За дверью, до которой Семен с трудом доковылял, держась за стены, вместо жены оказалась пухленькая женщинка средненьких годочков со следочком от колечка на безымянненьком пальчике. Была она средненького росточка и задорненько поблескивала каренькими глазками. Сколько Саньковский к ней не присматривался, следов соусика на белом халатике заметно не было. Сон не изменил логику и требовал с его стороны каких-то адекватненьких реакций.

— Кто у нас хворенький? — последовал тут же вопросик, едва Семен закрыл за вошедшей дверь.

Мария, как и следовало ожидать, подевалась неизвестно куда и нужно было думать, что он имеет дело с вызванным ею врачом. Толика логики здесь присутствовала, потому что в голом виде во сне о врачах жена была неуместна, как корова на пляже.

— Я, — с убийственной лаконичностью хмуро проинформировал он врача и принял волевое решение изменить течение сна каверзным вопросом. — Вы вдова?

Врач растерянно хлопнула ресничками, затем посмотрела на свой пальчик и игриво прищурилась. Однако, вспомнив, с кем общается, строго произнесла:

— Я — участковая.

— Участковая вдова? — продолжил режиссировать сновидение Семен.

— Да почему я должна быть вдовой? — сопротивлялся сон.

— А почему нет?

Женщинка задумалась и сказала:

— Да, я вдова. Ну и какое отношение это имеет к вашей болезни?

— Никакого, — Семен пожал плечами над такой пародией на дедукцию. — Я просто так спросил. Проходите.

Врач впорхнула в комнату, как бабушка всех бабочек, и перешла в наступление.

— Возможно, вдовец вы? — в ее глазах блеснуло нечто, сильно отдающее не то кровожадностью, не то агрессивным вегетарианством.

— Я — больной, — напомнил сам себе Саньковский, не сдержав дрожи в голосе. Сон был сильнее и оставалось надеяться, что воображаемый фантом не забыл клятву Гиппократа и остался вдовой не по той причине, которая только что пришла в голову.

— На что жалуетесь? — улыбаясь одними губами, спросила врач тоном, официальным, как дезинфекция.

— На кошек, — он сдался и поплыл по течению сновидения.

— Вот как?

— Ненавижу, — взмолился Семен.

— Чем же вам не угодили эти миленькие созданьица?

— Мяукают, визжат, царапаются, вертятся перед глазами и щекочут кору головного мозга своими полосами. Понимаете, эти шорохи, поскребывания изнутри…

— Понимаю, — соболезнование было дежурным и обязательным, как карболка, и Семен снова напрягся.

«Если она меня понимает, то лечить нас надо вместе. Кому?».

— Это бывает очень редко, — поспешил он удовлетворить возможное любопытство, — но жена беспокоится. Вот вызвала вас…

— Не волнуйтесь, она правильно беспокоится. Откройте ротик, высуньте язычок, молодец! Фрейдика читали?

— Не-ет, — нерешительно протянул Семен и подумал, дивясь совпадению: «Неужели Фрейд тоже ненавидел тигров?».

— Хорошо, — не унывала врач. — Скажите «А».

— А-а-а!

— Отличненько! Так, значит, жена ваша жива и здорова?

— Вроде да…

— Больше уверенности!

— А какое это имеет отношение?..

— Просто спрашиваю, — злорадно ухмыльнулась Айболит в юбке, открыла чемоданчик и начало что-то быстро писать на жутко официальном бланке. Закончив, она испытующе посмотрела Семену в глаза. — Часто выпиваете?

— Н-нет.

— Ну же, больше уверенности!

— Я бы и рад…

— Так я и думала, — врач кивнула и черкнула на бумажке.

— Доктор, что со мной? — Саньковскому было уже не до сна и не до смеха. Диагноз — состояние подсознательное.

— Delirium coitus, — быстро и непонятно ответила та, продолжая писать.

— Что это за зверь? — название болезни звучало знакомо и угрожающе.

— О, прошу прощения. Это наш полупрофессиональный термин, которым мы отпугиваем пациентов, диагностируя прогрессирующий невроз на почве полового истощения, отягощенный побочными ассоциациями, вызванными, в свою очередь, абстинентным синдромом.

— Отягощенный?! — пораженный проницательностью врача, Семен начал медленно выпадать в осадок.

Состояние упадка тут же проявилось на его лице и доктор поспешила успокоить:

— Не беспокойтесь. Слова не так страшны, как смерть. В больничном листе я напишу просто ОРЗ.

— Неужели это как-то связано между собой? — Семену уже впору было делать противостолбнячный укол.

— Нет, конечно, но разница небольшая. Отдохнете несколько деньков, попьете горячего молочка с медом, неплохо бы сметанки с грецкими орешками… Если жена в самом деле здорова, пусть купит петрушечки. Еще хорошо бы было красного винца по стаканчику перед едой. И никаких сношений. К концу недели будете как огурчик!

— Такой же зеленый и прыщавый? — недоверчиво поинтересовался Саньковский у развеселившейся вдовы.

— Будете такой же глупенький, как сейчас, — нежно проворковала та. — Я приду и проверю.

— Буду рад.

— Не сомневаюсь, — улыбнулась врач и провела влажным язычком по губкам.

— А отчего умер ваш муж?

— Не выполнял предписаний врача, — с вызовом глядя в глаза, ответила вдова, защелкивая пальчиками замочки на чемоданчике. В ее тоне почудился неясный намек, когда она добавила. — Царство ему небесное!

— Все там будем, — с изрядной долей оптимизма согласился Семен, провожая сон к двери. Оптимизм в него вселяла надежда на скорый его конец.

— Он не верил, что в лечении должно быть тяжело, — с голубым оттенком полузабытой печали вздохнула врач, — ведь, как говорится, легко только в гробу!

Потрясенный подсознательной логикой, Семен не нашелся с ответом.

— Ну, живчик, выздоравливай! — сказала врач на прощание и ушла.

Саньковский остался стоять в полутьме коридоре беспомощной статуей Командора, дисквалифицированного в импотенты.

***

Четверг, 2 июня 1994 года.

Останки тигра захоронили ранним утром. Шкуру хищника приобрел акционерный банк «Дормидонтыч» и нанял опытного таксидермиста. Президент пожелал иметь чучело, чтобы и персонал, и посетители привыкали к экзотическому зверью, которое иногда наведывается в операционный зал.

— Чтоб он у меня был живее всех живых! — хлопнув по столу ладонью, наказал таксидермисту полностью реабилитированный господин Криворучко.

Уголовное дело, казавшееся капитану Пивене таким легким, окончательно зашло в тупик после опроса остальных свидетелей. Никому из них он так и не смог пришить исполнение роли двух таинственных личностей в масках. Текучка засунула это дело в дальний ящик и коллеги изредка вспоминали о нем только как о криминальном курьезе.

Зверинец покинул город около полудня, а к вечеру следующего дня Семен Саньковский почувствовал себя здоровым мужчиной. Пройдя курс лечения сметаной, петрушкой и прочими ингредиентами оригинального рецепта, не исключая красного вина в подогретом виде, а также нежным отношением супруги, он нашел в себе силы подняться как с нее, так и с дивана.

Перед ним снова была вся оставшаяся жизнь.

***

Пятница, 3 июня 1994 года.

Семен минут пять смотрел на запад, где происходил закат Солнца, прежде чем желание закурить возобладало над остальными.

— Привет, сосед! — приветствовал его Василий Рында, куривший свою вечернюю сигарету на соседнем балконе.

— Привет, — жизнерадостно ответил Саньковский.

— Как жизнь?

— Лучше всех! — наивно не боясь накликать на себя беду, окатил соседа оптимизмом Семен. Ему было наплевать на людскую зависть.

— Угу, — как-то клаустрофобически хмыкнул Василий и неожиданно задал анекдотический вопрос. — Ты рыбу жаренную любишь?

— В каком смысле? — насторожился Саньковский и тут же в его груди зашевелились нехорошие предчувствия.

Как-то так уж в жизни получалось, что стоило кому-нибудь заговорить с ним о рыбе и на Семена тут же обрушивались целые косяки неприятностей. Стоило опустить голову в реку — и появился Тохиониус; не успел заняться с Димкой Самохиным подледной рыбалкой как очутился на Понго-Панче; а чего стоили золотые рыбки Длинного он предпочитал вообще не вспоминать.

— В жаренном, вестимо!

— Ты знаешь, я больше предпочитаю тарань, — на всякий случай тщательно взвешивая каждое слово, ответил Семен после паузы.

— Тем более! Идем завтра на рыбалку… Что? — Рында не сводил глаз с лица соседа, которое могло своим выражением ярко проиллюстрировать принцип единства и борьбы противоположностей. — Понимаешь, завтра у меня день рождения, придут гости, а с деньгами туговато… Водка есть, а на зуб положить нечего.

Саньковский слушал вполуха, сопя носом. Ничем экстремальным в воздухе не пахло. Да и не могут всякие инопришельцы являться ему каждый раз, когда он… В воображении возник сексапильный образ русалки.

— Согласен, — изрек он здравый во всех отношениях вывод, навеянный афродизиатической диетой. — Когда выходим?

— В половине пятого, — сказал Василий и щелчком отправил потухший окурок в добродушное пространство летнего вечера. — Лады?

— Лады, — кивнул Семен.

Сосед скрылся у себя в квартире. Солнце нырнуло за горизонт. Закат состоялся по полной программе как и обещал Гидрометеоцентр.

Саньковский сделал несколько глубоких вдохов и выдохов, вызвавших эротические видения, и проследовал на кухню, где хозяйничала Мария.

В последнее время все, что бы он ни делал, вызывало у него эротические видения.

***

— Добрый вечер! — завидев Солнечную систему, издал довольно-гортанный звук космический диссидент, приветствуя настоящую родину.

Заложив крутое пике, он ринулся навстречу знаниям. Его корабль, едва не став причиной очередного международного конфликта на космическо-истерической почве, все-таки благополучно вырвался на финишную прямую и удачно плюхнулся в озеро Кучерявое.

Произошло это безлунной ночью за несколько часов до рассвета.

***

Суббота, 4 июня 1994 года.

С первым лучом Солнца, превратившим кромешную подводную тьму в зеленоватую мглу, Фасилияс шагнул в шлюзовую камеру. Все его земноводное тело дрожало от возбуждения. Когда первые струйки воды забурлили водоворотами у щупальцев, он наклонился и прополоскал полость клюва, выполняя древний ритуал встречи с Родиной и нарушая кислотно-щелочной баланс.

Над поверхностью озера стлался туман. С одной стороны это было ему наруку, вернее, нащупальце, но с другой — было абсолютно непонятно куда плыть. Однако, как говорят умные осьминоги, на всякий хитрый туман есть хороший сонар.

Определившись где есть что, Фасилияс погреб к нужному берегу.

— На червяка плевать обязательно? — неожиданно услышал он и замер в камышах.

— Дело вкуса, — ответил голосу второй, заставивший осьминога насторожиться.

Отпрыск Тохиониуса обладал отличной памятью и в ее глубине забрезжило воспоминание. Слуховые мембраны напряглись, стараясь точнее уловить все интонации.

— А ты будешь плевать?

— Я к этому методу прибегаю только в крайнем случае.

— Когда совсем не клюет?

— Когда под рукой нет динамита, — брякнул Василий Рында и у Фасилияса окончательно развеялись сомнения относительно того, кто есть кто.

Несмотря на то, что инопланетянин не принадлежал ни к одной из разновидностей мафии, не узнать своего крестного отца он не мог. Ему моментально захотелось сделать человеку что-нибудь приятное.

Крестник погрузился под воду как раз в тот момент, когда Саньковский, так и не плюнув на червяка, замахнулся удочкой. Поплавок, описав в воздухе нечто замысловатое, булькнул в воду. Перед кончиком осьминожьего клюва повис, извиваясь на крючке, жирный червяк.

Он дернул его, но ничего не произошло. Червяк продолжал зазывно корчиться. Рядом прошмыгнула рыба. Подплыв к червяку, она его немножко пожевала, после чего энергии у того заметно убавилось. Рыба заглотала его и вдруг взмыла вверх, оставив после себя струю пузырей. Процесс человеческой забавы стал пришельцу предельно ясен.

— Васька, смотри! — заорал Семен, снимая с крючка тощую верховодку. — Я на него даже не плевал!

— Поэтому она такая маленькая, — охладил азарт Василий.

Как человек и рыбак более основательный, он все еще возился со снастями, колдуя над хитроумными приспособлениями, которые должны будут обеспечить гостей ужином.

Фасилияс снова услышал свист лесы и нырнул. Теперь он знал, что надо сделать.

Легкий бриз разогнал туман. Поплавок Саньковского тихо покачивался под его порывами. Оставшаяся в озере рыба клевать не спешила, но это беспокоило мало. Семен не без основания считал, что главное — не рыбалка, а сам процесс. Так ему казалось минут двадцать, а затем закралось подозрение, что зря он плюнул на червя в этот раз. Но и эту мысль вытеснил из сознания образ местной Афродиты, которой уже пора было явиться пред его очи.

Жмурясь от солнца и слушая интимный шелест камыша, Семен во всех подробностях представлял себе, чем он займется с нею после того, как ее руки, поблескивающее капельками влаги, обнимут его. Он уже слышал ее зов…

— Семен!

Саньковский дернулся и ошалело повертел головой. Так орать было не под силу даже супруге.

— Сенька!

Вопил Васька и тыкал пальцем в его сторону. Он все еще не разобрался с удочками и только нетерпеливо подпрыгивал на месте, окруженный мотками лесы и резины, из которых торчали спиннинги и бамбуковые удилища. Рында явно страдал боязнью того, что его кто-нибудь упрекнет в несерьезном отношении к ловле рыбы на любую снасть.

— Чего?

— Поплавок!

— Где? — Семен вскочил, схватил удочку и попытался отыскать поплавок взглядом. Тот, равно как и Афродита, в поле зрения отсутствовал.

— Тяни, идиот!!!

Саньковский совету внял и потянул. Удилище выгнулось дугой. Руке передалась вибрация, от которой участился пульс и закипела кровь. Живая дрожь пойманной добычи.

За спиной Василий, отчаянно матерясь, продолжал давать полезные советы и лихорадочно развязывал узелки, освобождая подсак. Следуя им, Семен медленно и упорно подводил рыбу к берегу. Леска звенела, вода бурлила, глаза горели азартом и никто не заметил, как из воды вылез осьминог и расположился на пригорке за их спинами.

Наконец карп, зеркальный карп — шестикилограммовое блестящее чудо, был выловлен из родной стихии и забрыкался на свежем воздухе.

— Везет же, — не без доброй зависти протянул Рында.

Семен, до сегодняшнего дня не подозревавший, что на удочку можно поймать что-нибудь крупнее бельевой прищепки, потрясенно пробормотал:

— Все-таки смачный плевок — великое дело…

Позади неожиданно раздался скрежещущий, но жизнерадостный смех и рыбаки медленно обернулись. Сказать, что по коже у Семена побежали мурашки, значит не сказать ничего. У него зачесалось все тело и задергалось левое веко.

«За что меня предали?!» — захныкал он при виде до тошноты веселого инопланетянина мысленно, так как трясущиеся губы произнести ничего не могли.

Очередная порция адреналина бросилась в атаку на мозг, размягченный благоприятными условиями последних дней, и он тут же спустил с цепи черных псов подсознания. Карп оскалился стальным тигром и, бия себя хвостом по плавникам, рванулся к ногам Саньковского, норовя оттяпать их по самую шею. Ошарашенные глаза Рынды, все еще не понимающего происходящего, приобрели нечеловеческую пустоту взгляда зомби и Семен с ужасом прочитал в них приговор.

«Попался! Ух, попался!!! Ну, мы тебя сейчас!..» — орали они, дико вращаясь и становясь все больше, больше, БОЛЬШЕ…

Саньковский закрыл глаза, плашмя рухнул навзничь мимо берега и начал тонуть со скоростью погружения относительно твердого тела в весьма жидкую среду.

Там его с нетерпением ждали полуголые и ненасытные русалки.

***

Огненная вода обожгла рот, забила дыхание и вулканической лавой ворвалась в пищевод, сжигая поселения микробов и бактерий. Проглоченный головастик был подхвачен ею. Не успев изъявить последнюю волю, он оказался в желудке, где и переварился.

Отплевываясь, Семен открыл глаза и услышал:

— Ты бы спрятался где-нибудь, пока он тебя снова не увидел.

— А что с ним такое?

— Может быть, солнечный удар или ему вдруг показалось, что ты похож на его жену.

Фасилияс с сомнением посмотрел на крестного, щелкнул клювом в знак несогласия и залег в траве. Логическую цепочку между поведением человека и добрым советом Василия построить было трудно, но он все же попытался. Выглядела она приблизительно так:

ПЛЕВОК — РЫБА — ЗЕРКАЛЬНАЯ ЧЕШУЯ — СОЛНЕЧНЫЙ ЗАЙЧИК — НАРУШЕНИЕ ЗРЕНИЯ — ЖЕНА — ПОМУТНЕНИЕ СОЗНАНИЯ.

Ключевым словом, естественно, была «жена», то есть, самка, ради пополнения знаний о которой и была пересечена половина Галактики. Осьминог тихо порадовался первой удаче и решил продолжать накапливать информацию, благо люди себя шпионами на проваленной «явке» не чувствовали и ничего подсознательного не скрывали.

— Как самочувствие?

— Где это?

— Ты о водке? Хочешь еще?

— Убери эту гадость! Где это?

— Почему гадость? Водка как водка…

— Где ОНО?

— Ах, ты об этом…

— Да, черт побери!

— Значит, водки не хочешь?

— Нет, черт побери! — заорал Семен, демонстрируя пренебрежительное отношение к богатствам русского языка.

Это тут же подметил Рында:

— Надо же, что можно услышать от человека, чья жена — учительница русского языка! Никакого разнообразия…

— К черту разнообразие! — продолжал пениться огнетушителем Саньковский. — Я просто хочу убедиться, что это мне не померещилось!

Морщась от воплей, Фасилияс тем временем строил новую логическую цепочку:

ВОДКА — САМОЧУВСТВИЕ — РОДНОЙ ЯЗЫК — ЖЕНА — ГАЛЛЮЦИНАЦИИ — БОЯЗНЬ.

Проблем с определением ключевого слова опять не возникало.

Приятель посмотрел на Семена испытующе, цыкнул зубом, взвешивая все «за» и «против», да и махнул рукой:

— Ладно, Сивка-Бурка, стань передо мной как глист перед травой.

Фасилияс с готовностью предоставил кладезю информации возможность лицезреть себя от кончика клюва до крайних присосок.

— Так я и знал. Нет, все-таки не стоило идти на рыбалку… — пробормотал Саньковский и с укоризной обратился к пришельцу. — Что же тебе, Тохиониус, дома-то не сидится, а? Жены у тебя нет, дитё, поди, уже взрослое… Так, спрашивается, какой жареный осьминог клюёт тебя туда, откуда щупальца растут, а?

— Это не он.

— Неужели? — с искренним недоверием удивился Семен. — А кто? Очередная инкарнация Пушкина?

— Это его дитё — Фасилияс. Говорит, ностальгия его в космосе замучила.

— О, это меняет дело, — фальшиво обрадовался Саньковский. — Надолго к нам? Как здоровье батюшки?

— Старик жив, — бодро заверил Фасилияс, — и вождь тоже.

— В этом можно не сомневаться. Если уж разменял бог знает какую тысячу лет, то никакой черт тебя не возьмет! Так, говоришь, ностальгия?

— Мм, не совсем. Дело в том, что, по большому счету, я прибыл сюда выяснить один половой вопрос.

— Да ну?! — голос Семена приобрел оттенок заинтересованности. Его тоже волновали схожие вопросы. — Я думал, что природа решила все за вас.

— Дело в том, что, наблюдая жизнь сородичей, я пришел к выводу, что их планета, где я вынужден существовать, нуждается в сексуальной революции.

— Это как? — Рында расхохотался. — Групповое метание икры?

— Нет, ты не понимаешь сути проблемы, — ответил осьминог и принялся излагать свои многообещающие и многочисленные выводы, к которым пришел звездно-тернистым путем сексопатолога-первопроходца.

Мерно кивая в такт его рассуждениям, Семен думал: «Какое счастье, что я не остался в шкуре Тохиониуса! Это с одной стороны. А с другой? На кой черт была мне эта рыбалка? Сидел бы себе дома, жевал петрушку и занимался делом… Идиот!».

***

— Спрячься, — буркнул Семен, открывая дверь.

Фасилияс послушно зарылся в рыбу, наловленную с его помощью под девизом, который никто из рыбаков вслух высказать не решился — «С паршивой овцы хоть шерсти клок».

По просьбе Рынды Семену пришлось взять осьминога к себе. Васька ее мотивировал тем, что ожидающиеся к вечеру гости не стоят чести быть представленными столь экзотическому визитеру.

«Не знаю, как твоим чертовым гостям, а Машке это чучело точно представлять не стоит», — хмуро подумал Саньковский, снимая в коридоре тяжелый рюкзак.

— Неужели поймал что-то? — недоверчиво спросила жена и тут же сузила карие очи, уловив сквозь запах рыбы перегар. — Ты ведь сказал, что идешь просто ловить рыбу?!

— Этим я и занимался, — не стал скрывать истину муж, не чуждый желанию смягчить свою участь, и направился в ванную.

Мария с видом прокурора, которого гнетет смутное сомнение, последовала за ним.

— Подожди, не заходи, — посоветовал Саньковский.

Сомнения медленно, но верно начали трансформироваться в подозрения.

— А в чем дело?!

— Я тебе потом все объясню.

Присяжные в лице Марии начали склоняться к обвинительному заключению.

— Что ты мне собираешься объяснять?! — мысль, навеянная верой в чертовщину, что Семен притащил домой пьяную русалку в качестве любовницы, заставила Саньковскую завопить не своим голосом. — Что у тебя в рюкзаке?!!

Семен молча расстегнул рюкзак, молясь, чтобы Фасилияс не всунул в разговор свой клюв.

— Смотри.

Убедившись, что у содержимого с русалками нет ничего общего, кроме чешуйчатого хвоста, Мария поутихла.

— Надеюсь, что это будет честное объяснение, — буркнула она и ушла в комнату смотреть телевизор.

«Или делать вид, что смотрит телевизор», — вздохнул Саньковский, открывая кран. Плюхнув в воду улов, он присел на чугунный уголок и задумался, в смысле, закручинился.

Ему предстояла трудная дипломатическая миссия.

***

Как известно из истории статистики, терпение любящей женщины и женщины вообще — не беспредельно. Ангелы в юбках перевелись в Российской Империи еще до 1913 года, так как статистика уже тех времен о них умалчивает, а ей не доверять в этом аполитичном вопросе смысла нет.

Мария же была женщиной не только любящей, но еще и современной. Нет ничего удивительного в том, что ей не понадобилось много времени, чтобы перешагнуть красную тонкую черту, за которой живет сжигающее внутренности любопытство. Выключив телевизор, где ведущий передачи «В мире животных» плакался о тяжкой судьбе редеющей прямо на глазах популяции уссурийских тигров и призывал спонсоров услышать его вопиющий за кадром глас, она подошла к двери в ванную и прислушалась. Там было очень тихо, что не способствовало удовлетворению жажды знаний.

Саньковская рванула дверь на себя. В этот же момент Фасилияс, воспитанный на прописных истинах осьмиконечных классиков, которые, в основном, гласили: «Знать, знать и еще раз знать — куда занесла тебя нелегкая!», вынырнул из-под рыбы и встретился с ней взглядом.

«Лучше бы это была русалка», — подумала Мария и тихо пискнула.

— Все в порядке, дорогая! Нет никаких причин для беспокойства, — вскочил Семен, делая неуклюжие попытки закрыть собой инопланетянина. Ему было бы спокойнее, если бы позади была амбразура вражеского ДОТа.

— Кто ты? — в упор уставилась на него жена.

— Муж твой, Семен Саньковский.

— Чем докажешь?

Он попытался ее обнять, но был отвергнут.

— Это может каждый!

— Это можеткаждый ?!! — взвыл супруг, оскорбленный в лучших чувствах. Он мгновенно нутром почувствовал всю справедливость истины о том, что лучшая защита — это нападение. — Ты что имеешь в виду?!

Саньковская на паясничанье не обратила внимания и повернулась к Фасилиясу:

— А ты кто такой?

В стройной теории осьминога появилась маленькая трещинка, когда подумалось, что разделение на полы имеет не только плюсы, но и такой вот крупнокалиберный минус. Вместо того, чтобы честно ответить, что он ей не муж, не друг и не родственник, Фасилияс лишь разочарованно щелкнул клювом. В одноглазой голове просто не укладывалось, как такой вопрос могли задать на родной планете.

— Сын Тохиониуса… Я же тебе про него рассказывал, — пришел на выручку Семен, сообразив, что древний военный маневр с женой не проходит.

«А, может, все дело в том, что я — не Цезарь», — грустно подумал он и постарался утешиться тем, что и его жена — не Брут. Любой гей-историк на его месте пошел бы дальше и выстроил бы теорию, согласно которой Брут заколол Цезаря не в силу каких-то политических причин, а просто потому, что тот изменил ему с Марком Антонием. Однако, сексуальная ориентация у Саньковского пока еще была традиционной, да и ситуация для выдвижения сомнительных гипотез была неподходящей.

— Это точно ты… тьфу, он, а не ты? — продолжал тянуться тем временем дежурный кошмар.

— Разве твое сердце ничего тебе не подсказывает?

— Мое сердце — не цыганка! И ему не прикажешь!

— Я не знаю, как тебе это доказать…

— Зато я знаю! Иди!

— Куда?

— Не твое дело! Сейчас я все выясню!

Захлопнув за Саньковским дверь, Мария принялась за осьминога вплотную:

— Как зовут твою тещу?

Логическая цепочка, которую попытался было построить Фасилияс с целью ответа на бредовый для его племени вопрос, больше всего напоминала алогическую удавку.

Не дождавшись ответа, Мария приоткрыла дверь.

— Эй, ты! Как зовут мою мать?

— Клеопатра Птолемеевна, — буркнул Семен, продолжая дуться на объявленный ему вотум недоверия.

— Что за чушь ты мелешь? — Саньковская похолодела при мысли о том, что ни один из этих двух не является ее Семеном. — Отвечать сейчас же!

— Наталья Семеновна, — подленько улыбнулся Саньковский. — Теперь твоя душенька довольна? Или сходить мне к морю и принести еще рыбки?

— Прекрати свои идиотские штучки, — Марии полегчало, ибо была у нее возможность убедиться, что при переходе в чужое тело знания не передаются, — и скажи, какого черта он здесь делает?

Семен скосил глаза на Фасилияса.

— Плавает.

Сомнения Саньковской развеялись окончательно. Такой ответ был как раз в стиле благоверного. Лучезарно ему улыбнувшись, она наклонилась к космическому охотнику за знаниями:

— Тогда причаливай — гостем будешь!

Будь на месте Фасилияса его родитель, то он вряд ли бы повелся на это приглашение, но у отпрыска еще не было оснований подозревать самку, что та готовит ловушку. Он с готовностью выпрыгнул из ванной и начал отряхивать чешую осточертевшей рыбы.

Семен во все глаза смотрел на жену и в них светилось детское недоверие. Он никак не ожидал такого вот конца.

«Мягко стелят да жестко спать» — в который уже раз утешила его народная мудрость. Правда, тут же мысли сбились на привычные рельсы, что не мешало бы с женой побыстрее переспать хотя бы в шалаше. Он даже не задумался, будет ли там с ней рай, если рядом окажется осьминог.

— Первый раз вижу живого инопланетянина, — соврала Саньковская незваному гостю, когда они всем составом перешли в гостиную.

— Живого?! — во взгляде Фасилияса, устремленном на Семена, таки мелькнул ужас.

— Это идиома такая, — тоже не удержался от вранья тот, думая, что это ложь во спасение, и с укоризной посмотрел на жену.

Мария обворожительно улыбнулась и тут же ляпнула еще одну бестактность:

— Я просто не успела разглядеть твоего… мм, родителя, когда вышвыривала его с балкона.

Фасилияс поежился. Кто бы мог подумать, что его предаст крестный отец!

— В некотором смысле я — не инопланетянин. Я коренной уроженец вашей, то есть, нашей планеты.

— Ну да?! — поразилась Саньковская.

— Я же тебе рассказывал, — буркнул Семен.

— А ну тебя! Кто же знал, что ты тогда говорил правду? — не напрягаясь особо, родила Мария очередной образец женской логики.

«Мотай на клюв!» — мысленно посоветовал осьминогу Семен и даже открыл рот, дабы выразить возмущение, но тут же сообразил, что супротив женской логики даже танк — жалкая куча металлолома. Губы сомкнулись, но глаза, обращенные на гостя, красноречиво светились предостережением: «Ох, не дай Бог тебе разгермафродититься…».

К сожалению, несмотря на то, что Фасилияс считал себя «мальчиком», мужской солидарностью он не пропитался и невооруженным глазом было видно, что ни хрена в глазах хозяина квартиры осьминог не прочитал.

— Так ты, значит, на Родину прилетел? — продолжала расспросы Мария.

— Получается так, — согласился Фасилияс и при воспоминании о беззаботном детстве в каменном веке около клюва появились морщинки, адекватные человеческой улыбке. Так гримасничать его научил Бубел.

— Ностальгия, надо думать, замучила?

— Нет. Я прибыл для исследований.

— Каких? — всю напускную веселость Марии сняло, как рукой. Она подобралась, как змея перед выпадом.

— Понимаете, — осьминог с сомнением посмотрел на нее, затем на Семена, но все же продолжил, подстегиваемый взглядами благодарной публики, — весь мой народ — сплошь гермафродиты. Способ размножения сам по себе неплохой, что доказано вековой практикой, но, как говорится, лишенный изюминки…

— Скорее уж, клубнички, — фыркнул Саньковский.

— Да, да, — согласился гость, понятия не имея о сленговой разнице между двумя ягодами. — Я вырос среди вашего народа и нередко наблюдал разнообразные психические отклонения, которые невозможны на нашей планете в принципе.

— На вашей? — уточнила Мария. У нее все подобные аномалии ассоциировались с шизофренией на почве алкоголизма.

— Мм… На их, — с трудом вывернулся гражданин Галактики из щекотливого положения, в которое его завели дебри чужого языка.

— А там разве не пьют?

Семену не понравилось выражение глаз жены и он ехидно поинтересовался:

— Надеюсь, ты не собираешься туда эмигрировать?

— Да нет, я просто любопытствую, — мысль показалась Марии соблазнительной.

Саньковский на мигах дал понять ей, что некультурно перебивать разумное существо, которое для того, чтобы пообщаться с земляками по разуму, приперлось черт знает откуда.

— Так вот, тогда я не подозревал о различиях в наших физиологиях и думал, что только разница во внешности мешает мне найти пару…

— Теперь я знаю, как родилась сказка о царевне-лягушке! — снова не выдержала Мария.

— К сожалению, — в голосе Фасилияса было столько искреннего сожаления, что смеялась хозяйка недолго, — все оказалось сложнее и сегодня я прибыл к вам, чтобы глубже исследовать влияние физиологии на психологию.

— Зачем?

— Гм, наша цивилизация…

— Ваша?

— Их цивилизация уже давно достигла такого уровня, когда операция разделения на полы перестала представлять из себя техническую проблему, но консервативный образ мышления и атавистическая вера в то, что если это было хорошо для предков, то, значит, оно хорошо и для нас… — Фасилияс сокрушенно крякнул.

— А в самом деле, на кой ляд твоему народу это разделение? — спросил Семен, мечтая об окончании разговора, когда можно будет спокойно заняться любовью с Марией. — Может быть, ты хочешь превратить свой народ в племя, состоящее сплошь из психов?

— Дело в том, что… мм, как бы это получше объяснить… Попробую так. Значит, чтобы достичь той ступени развития, на которой мы находимся сейчас, нам понадобилось около миллиона лет. Своей сегодняшней же ступени развития Человечество достигло всего за 35 тысяч лет. Из этого следует, что вы сравняетесь с нами менее чем через тысячу лет. Хотя, вполне возможно, что мы деградируем еще раньше.

— Печально, — притворно вздохнула Мария, сожалея, что все осьминоги не деградировали еще несколько тысячелетий назад.

— Да, — согласился Фасилияс, напрочь лишенный телепатических способностей. — И я должен доказать, что именно разделение вида на два пола, как минимум, придает эволюции громадный стимул!

— Как минимум?!

— Конечно. Мне лично известны планеты, где сосуществуют от пяти до десяти различных полов. Так они вообще эволюционируют со скоростью света, выражаясь образно. Не нужно далеко ходить за примером, — гость обернулся к Семену, но тот внезапно закашлялся. Фасилияс ждал, пока пройдет приступ кашля до тех пор, пока не сообразил, что за примером вообще никуда ходить не надо. — Так вот, я должен привезти на планету родителя убедительные доказательства того, что моя теория однозначно верна!

— Что ты имеешь в виду под доказательствами? Людей? — Мария округлила глаза. Ей вдруг стало ослепительно ясно, что лучше жить с иногда выпивающим мужем на Земле, чем быть с ним парочкой трезвеньких, но подопытных кроликов у осьминогов. — Я не согласна.

— Нет-нет, мне нужна лишь полная информация о двигателе эволюции, который вы называете «любовь», в половом смысле этого слова.

— О сексе, что ли?

— Yes, — ответил Фасилияс, который английский выучил лишь за то, что на нем писал Шекспир «Ромео и Джульетту». — Но мне нужно узнать, а еще лучше увидеть этот процесс изнутри. Меня интересует деятельность мозга до, во время и после встречи двух разнополых существ. Василий любезно согласился предоставить себя и нескольких особей противоположного с ним пола в мое полное распоряжение в ближайшее время, сразу после того, как они закончат прелюдию, называемую «пьянка».

— Полное?! Ты хочешь овладеть их телами во время того, как они…? — не без ужаса в голосе спросила Мария и повернулась к Семену. — А ведь ты говорил, что не можешь находиться в двух телах одновременно, не так ли?

— Совсем не обязательно, — вклинился Фасилияс.

— Что не обязательно?

— Для меня и не нужно бороться с двумя сопротивляющимися сознаниями. На первом этапе будет достаточно контролировать два бессознательных тела. Наблюдая в свое время за камланием нашего племенного колдуна, я разработал новую методу.

— Какую, если не секрет? — лоб Саньковской прорезали морщины.

— Путем гипноза и с помощью некоторых фармакологических средств человеческое сознание может быть переведено в индифферентное состояние, совершенно безопасное для того, кто войдет с ним в непосредственный контакт.

— Великолепно! — Марию посетила мысль, как одним выстрелом убить двух зайцев, как минимум. — И тогда ты можешь делать с телом все, что угодно?

— Почти, — скромно потупил клюв Фасилияс.

— Ты же просто гений! — идея окончательно сформировалась. — Сеня, давай поможем ему!

Слова жены повергли Саньковского в ступор.

— Ты! хочешь! помочь ему?!

— Почему бы и нет? Я была так несправедлива к его родителю!

Семен понял, что врать даже во спасение — нехорошо. Ему никогда не доводилось трахаться в бессознательном состоянии, а если еще учесть, что и партнерша будет не более активна, то такой половой акт мог бы состояться и у зомби. Его челюсть с хрустом отвисла.

Звук был истолкован как знак согласия.

***

Был вечер, когда Саньковский настолько пришел в себя, чтобы сформулировать вопрос к медленно обнажающейся жене:

— Ты представляешь себе, на что согласилась?

— Очень даже отчетливо.

— Но ведь ты даже знать не будешь, с кем занимаешься любовью — со мной или с ним! А, может, тебе хочется делать это именно с ним? Немножко извращений, а?!

— Дурачок, ведь друг с другом будут наши тела, а любовью он будет заниматься сам с собой. Ни нам, ни, тем более, ему к этому не привыкать.

— Ну, если так стоит вопрос…

— И не только вопрос, надеюсь, — Мария нырнула под одеяло к мужу. — К тому же, мы не подписывали никаких обязательств и до этого дело может просто не дойти.

— Тогда зачем было вообще соглашаться на это предложение?

— Скоро ты все узнаешь, любимый, — она погладила его и шепнула. — Ну а пока мы еще в сознании, то грех упускать такую возможность…

***

Воскресенье, 5 июня 1994 года.

Весь день, довольно-таки пасмурный, как в прямом, так и в переносном смысле, ушел на психологическую подготовку по системе Фасилияса. Глядя, как тот шаманит, Семен чувствовал себя привидением на чужом празднике жизни, зато инопланетянин вел себя у него дома, как в своей «тарелке». Курлыкая незамысловатый мотивчик, Фасилияс носился по комнате, заглядывал в глаза Марии и даже как-то заговорщицки ей подмигивал. Уже ближе к вечеру Саньковскому было предложено заглотать две таблетки димедрола. Он с облегчением погрузился в сон, который был гораздо более настоящим, чем покинутая действительность, где жена была заодно с осьминогом.

Убедившись, что муж отключился, Саньковская обратилась к Фасилиясу со следующими словами:

— Надеюсь, ты не думаешь, что я терплю все это из осьминоголюбия?

— В смысле, октопусофилии? — переспросил не на шутку подкованный в земных научных терминах инопланетянин. Корабельный компьютер Тохиониуса был битком набит информацией о земных языках, потому как тот тоже был воспитан на прописных истинах классиков-осьминогов.

— Ты как хочешь это называй, но добровольной помощницей в твоих затеях может быть только нимфоманка-психопатка! Если бы не конец света…

— Что такое конец света? Ночь?

— Узнаешь, если останешься. Об этом кричат на всех углах.

— О-о, — протянул Фасилияс и озадаченно посмотрел на нее, не находя в языке предков соответствующего аналога такому сверхабстрактному для него понятию как «нимфоманка». — Это так страшно?

— Да! И взамен мне от тебя нужно, чтобы ты превратил мужа в нормального человека!

— Я не знаю, что ты подразумеваешь под этим определением.

— Нормальный человек — это не дикая помесь, способная проникать в чужие тела, — выпалила Мария, давая понять, что она думает о госте на самом деле, — а муж — это Семен.

— Но я ведь никогда не работал с нормальными людьми. Нимфоманка — это и есть нормальный человек?

Женщина выпучилась на него и уже была готова охарактеризовать как нимфоманок, так и осьминогов, но общих слов для этих двух разновидностей не нашла, а углубляться в детали не было времени. Поэтому ограничилась лаконичным:

— Нет.

Пришелец долго смотрел сквозь нее, а затем произнес:

— Мне нужен оригинал.

— За этим дело не станет, — Саньковская выпятила внушительную грудь и ткнула в нее пальцем. — Оригинал перед тобой! Ты должен лишить Семена возможности шляться по чужим мозгам, пристрастия к никотину, алкоголю и другим женщинам, кроме меня — единственной и неповторимой. Все понятно?

— Абсолютно! — уже нетерпеливо ответил Фасилияс. Несмотря на усложнение задачи, ему не терпелось поскорее заняться делом.

— Ну смотри мне, инопланетоводное! — пронзила его взглядом Мария.

На ладони лежало две таблетки. Саньковской впервые стало не по себе от затеи, куда дала себя втянуть, или авантюры, которую затеяла. Тяжело вздохнув, она посмотрела на Семена. Любовь всей жизни судорожно похрапывала и явно требовала её жертвы. Оставалось только надеяться, что Бог не допустит, чтобы они оба стали жертвами этого влажного проходимца…

На стуле около дивана многоруким стервятником пристроился осьминог. Мария разделась, стараясь не думать, что она первая среди землянок исполняет стриптиз для пришельца, бросила в рот таблетки, запила их холодной водой и прилегла около мужа. Глядя в гипнотическое око, она вдруг вспомнила то, о чем забыла сказать, и непослушными губами прошептала:

— И чтобы никакой тяги к наркотикам…

Сквозь пелену сна, заволакивающую сознание, Саньковская еще услышала звонок в дверь, но отреагировать у нее уже возможности не было. Звонок еще некоторое время преследовал ее в густеющей мгле, постепенно трансформируясь в далекий колокольно-погребальный звон…

***

— Неужели его замели? — с тревогой предположил Димка, когда они вышли из подъезда не солоно хлебавши.

— Шляется где-нибудь с женой. Воскресный вечер все-таки, — попытался успокоить друга Длинный, но цели не достиг.

— Не похоже это на него…

— Неужели ты думаешь, что тигр проболтался?

— После всего, что уже произошло с Семеном, я думаю, что нет ничего невозможного под Луной.

— Полнолуние! — приятель сделал страшные глаза. — Призрак тигра приходит в отделение милиции и…

— Ты думаешь, тот умер просто так?

— Нет, конечно. Сначала его пытали, а затем вкатили тигриную дозу пентотала натрия, чтобы он рычал только правду и ничего, кроме правды, — съязвил Длинный. — Я даю тебе стопроцентную гарантию, что до нас никто не доберется. К тому же, думаю, уже пора покупать золотых рыбок, иначе инфляция превратит «преступление всех веков и народов» в пошлую комедию. Кстати, — неожиданно закончил он, — давай навестим Ваську!

Идея, естественно, показалась Самохину абсолютно некстати, но уходить далеко от квартиры Семена не хотелось. В случае чего у Васьки можно Саньковскому и в стену постучать.

***

Вчерашний именинник, страдающий жутким похмельем, открыл дверь и с протяжным стоном завалился обратно на софу.

— Неужели так плохо? — лицемерно пособолезновал Длинный, мгновенно распознав знакомые симптомы, и устремился к аквариуму с видом наркомана, завидевшего дармовую дозу.

Рында промычал нечто невразумительное, а попугай, которого в этом году звали Лордом, встрепенулся на жердочке, вытаращился на посетителей блестящим глазом и прошепелявил:

— Шиллет — лушше для мушшины нет!

— Ты что, телевизор починил? — от нечего сказать поинтересовался Димка.

— Лучше бы я починил перьевыдиралку, — с трудом отвечал Василий и после продолжительной паузы попросил голосом, достойным умирающего. — Подай мне нож.

— Перестань! Похмелье — это еще не повод для харакири, — буркнул Длинный, еще не до конца погрузившись в транс.

— Какое к черту харакири?! Я просто покажу этому мерзавцу в перьях, что ножом тоже можно бриться! Особенно перья!

— Не будь таким жестоким.

— Жестоким? — взвыл Василий. — Если бы тебе с самого утра каркали о том, чего лучше для мужчины нет, ты бы давно свернул ему шею. Такое впечатление, что эта фирма дала моему попугаю взятку!

— Не надо так преувеличивать.

— Ладно, не надо — так не надо, — легко, как все неопохмеленные лентяи, согласился Рында. — А вы сюда каким ветром?

— К Семену заходили.

— Ну и как он там?

— Никого нет дома.

— Быть такого не может!

— Почему? — осторожно удивился Самохин в одиночку, так как Длинного, похоже, окружающее уже интересовать перестало.

— Вряд ли бы он рискнул взять его куда-нибудь с собой.

— Кого?

— Не суть важно, — Васька смежил веки и откинулся на подушку, решив, что с больной головой в подробности углубляться не стоит.

Димка одарил его взглядом, в котором светилось как сочувствие, так и понимание. Милосердие было его крестом в этой жизни и сейчас, когда ближний страдал прямо на глазах, вытеснило на какое-то время неизвестного, которого Семен «не рискнул бы взять с собой».

— Тяжела шапка Мономаха, да?

— Пошел к черту, нет?

— Видишь, Длинный, как не стареют душой ветераны!

— Хуже, когда они ею не взрослеют, — фыркнул Васька.

Самохин бросил взгляд в сторону аквариума, подумал: «Еще хуже, когда они ею болеют, «- и сказал самым бодрым тоном, на который был способен:

— Так лечи подобное подобным! Так, во всяком случае, говорят знающие люди и я тебе советую.

— Шиллет — лушше для мушшины нет! — снова гавкнул Лорд.

— Убью, — вяло пробормотал Рында, открыл глаза и уже твердо сказал. — Ни за что! Я никогда не похмеляюсь, — тут он зажмурился при воспоминании о том, как из древнего кувшина вылетела душа сумасшедшего вождя. И, хотя кошмару было объяснение, в подсознании продолжало жить опасение, что в следующий раз из бутылки может вылететь нечто гораздо менее безобидное. Проще умереть, чем еще раз пережить такое «удовольствие». — Устал я… Устал от собственной непотребности в этой жизни…

— Думаешь, в следующей жизни ты будешь нужнее?

— Издеваешься, да?

— Отчего же? Может быть, тебе повезет и ты родишься, например, куриным окорочком. Или бутылкой портвейна, а?

— Ты зачем сюда пришел? Смерти моей хочешь, да?

— Совсем нет. — Димка жизнерадостно улыбнулся. — Могу дать полезный совет.

— Ну?

— Женись! Лучшего лекарства от твоей болезни я не знаю.

Василий рывком повернулся к нему, демонстрируя, что переворачиваться можно не только в гробу, убедился, что гость не шутит и произнес укоризненно:

— Лекарство это на животных не проверялось. К тому же, его действие носит временный характер и имеет массу побочных и непредсказуемых эффектов. По слухам, врачи, которые его прописывают, и сами долго не живут. Это я так, к слову.

— И на том спасибо, — вежливость всегда была визитной карточкой Самохина. — Но послушай, что я тебе скажу…

— Только не о женщинах. Сейчас любить я их не хочу.

— От тюрьмы и тещи не зарекайся, — испортил сам себе настроение Самохин, поскучнел и грустно продолжил. — Я имею в виду вот что, — он хмыкнул. — Приветствуя твой принцип не пить по утрам, я хочу сказать, что никто не похмеляется по вечерам. Усек разницу?

Такое простое решение мучительной проблемы в болящую голову хозяина еще не приходило.

— Но бутылку открывать будешь ты, — радостно сказал он.

— ???

— Это из Хемингуэя, — пояснил Рында. — Старик, не без каких-то своих оснований, считал, что алкоголиком становится тот, кто откупоривает бутылку.

— Тогда все официанты — сплошь и поголовно, — фыркнул Димка, который всегда старался в чужие предрассудки не верить. — Ладно, чего не сделаешь для хорошего человека! Где она?

— Ты опять о женщинах?

— Нет, о ней — о бутылке.

— Я думал, что вы с собой принесли.

— Хм, — задумался Самохин над совсем уж неожиданной проблемой.

— Да не будь ты собакой на сене, — подал голос Длинный, сигнализируя, что не так уж далеко он удалился из мира сего.

— Ты имеешь в виду?..

— Именно так.

— Ну, если так, то тогда, конечно… А иначе как же?.. — сердобольный гость направился к двери.

Сама судьба толкала Дмитрия Самохина сорить деньгами в винно-водочном магазине.

***

Как только супружеская пара вырубилась окончательно и надолго, Фасилияс соскользнул со стула и переместился на лежащие тела. Извиваясь, его щупальца поползли к лицам и присосались к вискам…

Три ауры слились воедино.

…Семен вздрогнул и напрягся. Он опять был на рыбалке и у него клевало. Подсечка, но вместо рыбы на крючке оказался осьминог, который приятельски потрепал щупальцем по щеке и поковылял дальше. Над водой снова покачивался мирный поплавок…

…Мария чистила рыбу, когда одна из них затрепыхалась, выскользнула из рук и мазнула холодным хвостом по лицу. Вытершись передником, она нагнулась за ней и тогда из миски вытянулось щупальце, молниеносно скользнуло за добычей и протянуло ей. «Спасибо», — поблагодарила Мария. «Не за что», — ответил осьминог голосом Семена, вытряхнул из пачки сигарету и отправился курить на балкон…

Осьминог разтроился и осторожно начал проникать дальше, стараясь контролировать поступающую информацию. Шагнув за грань чужих снов, он словно снова оказался в космическом пространстве, где багрово остывали осколки звезд. Казалось, здесь не было ничего и в то же время Фасилияс не мог отделаться от ощущения, что именно это Ничто вцепилось в него мертвой хваткой.

Он напрягся и выскользнул обратно — туда, где чужие «я» видели себя во снах. Туда, где реальность лишь могла измениться как по их, так и по его желанию. Нетрудно было понять, что он знает о восприятии человеком своего мира слишком мало, чтобы строить догадки о том, что лежит за гранью сновидений. Их сновидений. Вполне возможно, что неграмотное вмешательство изменит восприятие людьми действительности, какой она им видится и снится, и тогда та Тьма взорвет и его сознание…

И начался Большой Сон.

…Миска с рыбой неожиданно начала вращаться у ног Марии. Сначала медленно, а затем все быстрее и быстрее. Чешуя исчезающей рыбы серебрила растущие, подчиняющиеся невидимым рукам неведомого гончара стены.

Мария не заметила, как оказалась в центре тайфуна и начала медленно подниматься. Выше, еще выше… оставляя внизу маленький остров, над которым всегда светило Солнце. Тело стало пленкой на воздушном шаре, вестибулярный аппарат сошел с ума, давая понять, что так недолго и расшибиться в лепешку.

Но путь ее не лежал и вверх…

…Тихий плеск отвлек Семена от мельтешащей солнечными зайчиками поверхности воды. Он посмотрел направо. Там выходила из воды девушка. Длинные мокрые волосы скрывали лицо, но не груди, которые прямо на глазах всплывали над водой подобно паре подводных лодок.

«Наконец-то я дождался тебя, Афродита!» — сообразил он, но не угадал.

Девушка тряхнула головой, волосы взлетели вверх, бисером рассыпая капли, и ему улыбнулись глаза родной жены…

Фасилияс захватил контроль над центрами головного мозга, отвечающие как за инстинкты, так и за приобретенные навыки и умения. Нервная система была в его щупальцах, когда информация хлынула бурным потоком чувств, эмоций, желаний…

…Сотканные ветром опахала охлаждали разгоряченные тела. Древнюю и нежную любовную песнь тихо шелестел камыш. Плеск воды нашептывал вечную сказку о сотворении мира. Безоблачное небо было огромной одноцветной радугой над покоренным миром в тот момент, когда его ткань треснула и вниз хлынули черные извивающиеся струи щупальцев. Солнце погасло и вместо него открылся огромный бессмысленный глаз, подернутый пленкой безумия. Огромный клюв грифона вонзился в озеро и вырвал кус земной плоти. Все забурлило в чудовищной воронке, всасывающей в себя обретенную реальность — одну на двоих.

Они были сорваны с ее скрижалей подобно уставшим осенним листьям. Их оторвало друг от друга и расшвыряло в бурлящей тьме, где тысячи багровых углей тлели глазами человеческих страхов…

Ужас, заставивший осьминога потерять контроль над зыбкой реальностью двух человеческих «я» был рожден ирреальным видением своего тела. В его щупальцах корчились в чудовищной агонии полосатые и рогатые звери и молили о пощаде скрюченные фигурки людей. Свободные конечности безжалостно тянулись к островку, где, собственно, и находилось его, Фасилияса, «эго». Было понятно, что именно это они и называют Концом Света…

Остатки здравого смысла, не парализованные кошмаром, лепетали о том, что не стоило прорывать завесу сна Семена, но в беспомощном пускании пузырей не было и намека на спасение…

И тогда он понял, что значит это видение.

«Мне нужно умереть, чтобы выжить хотя бы в этом мире. Тогда, быть может, мне удастся овладеть реальностью, где действительность всегда подменена будущим, полным страхов и надежд; где порождения прошлого не мертвы, но и не имеют права на жизнь; где бесконечность и конечность уступили свое существование голоду Смерти; где я навсегда должен остаться лишь ненавистной этому миру тенью, обреченной править и сражаться в изначально безнадежном поединке с такими же тенями, которые дерутся за право умереть, угаснуть багровым углем чужого страха…».

И когда показалось, что он познал и понял этот мир, раздался ГОЛОС:

— Я ДУХ, Я ТВОЙ ОТЕЦ, ПРИГОВОРЕННЫЙ СКИТАТЬСЯ В ВЕЧНОЙ НОЧИ…

И отозвалось в кромешной мгле:

— О, БЕДНЫЙ ПРИЗРАК! — \ Гамлет-Фасилияс \

— НЕТ, НЕ ЖАЛЕЙ МЕНЯ, НО ВСЕЙ ДУШОЙ ВНИМАЙ МНЕ.

— ГОВОРИ; Я БУДУ СЛУШАТЬ. — \ Гамлет — Фасилияс \

— КОГДА Б НЕ ТАЙНА МОЕЙ ТЕМНИЦЫ, Я МОГ БЫ ПОВЕДАТЬ ТАКУЮ ПОВЕСТЬ, ЧТО МАЛЕЙШИЙ ЗВУК ТВОЮ БЫ ДУШУ ВЗРЫЛ, КРОВЬ ОБДАЛ СТУЖЕЙ, ГЛАЗ, КАК СОЛНЦЕ, ВЫРВАЛ ИЗ ОРБИТЫ…

— ВСЕ ЭТО ПРОИЗОШЛО СО МНОЮ. НЫНЕ… — \ Фасилияс \

— А ЖАЛЬ, ВЕДЬ ВЕЧНОЕ ДОЛЖНО БЫТЬ НЕДОСТУПНО ПЛОТСКИМ УШАМ. О, СЛУШАЙ, СЛУШАЙ! КОЛЬ ТЫ РОДИТЕЛЯ КОГДА-НИБУДЬ ЛЮБИЛ…

— О, ТХАРИУЗОКОВ ДЮЖИНА КОРЗИН! — \ Фасилияс \

— СКАЖИ МНЕ, КАК ПОПАЛ СЮДА ТЫ?

Тень Тохиониуса рельефно проступила на фоне мглы.

— Я УБЕЖАЛ, ЧТОБ ИСТИНУ ДОБЫТЬ… — \ Фасилияс \

— БЕЖАЛ РОДНОГО ДОМА?! — \ возмущение \

— А ТЫ НАХАЛЬНО РАЗРУШИЛ МИР ПОЗНАНЬЯ, КОТОРЫЙ СОЗДАЛ Я! \ Фасилияс \

— О, ЧАДО НЕРАЗУМНОЕ! ВЕСЬ МИР ВНУТРИ ТЕБЯ. ПОЗНАЙ СЕБЯ, А УЖ ПОТОМ… — \ отеческие поучительные нотки \

— ЗАТКНИСЬ, ПОДДЕЛКА, ТЕНЬ, НЕНУЖНЫЙ ПРИЗРАК! ЗАТКНИСЬ И ОТВЕЧАЙ: ГДЕ СОТОВАРИЩИ МОИ, СЕМЕН, МАРИЯ?.. — \ приходящий в себя Фасилияс \

— О! ИХ НЕТ. Я ДАВНО ДАЛ ОБЕТ ДОЖДАТЬСЯ ТАКОЙ СИТУАЦИИ… — \ мечта \

— ГДЕ? — \ ярость нетерпения \

— МЕНЯ ОН ЗАХВАТИЛ ОБМАНОМ. ОНА УНИЗИЛА МЕНЯ… — \ тень чувств тени \

— ГДЕ?!! — \ близится обмен ролями \

— ИХ ЭГО… Я РАЗВЕЯЛ В ПРАХ… — \ шепот бледной тени \

— УБИЙСТВО ГНУСНО САМО ПО СЕБЕ; НО ЭТО ГНУСНЕЕ ВСЕХ И ВСЕХ БЕСЧЕЛОВЕЧНЕЙ. — \ смена ролей, тень-убийца тает \

— ТЫ МОЖЕШЬ ВСЕ ИСПРАВИТЬ. — \ усталый безнадежный шепот разочарования \

— СКАЖИ СКОРЕЙ, ЧТОБ НА КРЫЛЬЯХ БЫСТРЫХ, КАК ПОМЫСЕЛ, КАК СТРАСТНЫЕ МЕЧТАНЬЯ, ПОМЧАЛСЯ Я ДЕЛАТЬ ЧТО-ТО. — \ Гамлет \

— ПРИДУМАЙ ИХ ТАКИМИ, КАКИМИ ПОМНИШЬ САМ… ТАКИМИ, КАК ВИДЕЛИ ОНИ СЕБЯ… НО МОЛЮ ТЕБЯ И ЗАКЛИНАЮ — СОТРИ МЕНЯ ИЗ НОВОГО СОЗНАНЬЯ! И ЭТИХ ТОЖЕ… — \ тень отца поглощает мгла, тень тигра обнимает тень козла и тень милиционера флиртует с тенью девы, из серебристого тумана выплывает дух вождя \

— ИСЧЕЗНИ ПРОЧЬ, ВЕЛЕРЕЧИВЫЙ СТАРИЧОК! О, МНОГОГРЕШНЫЕ ТХАРИУЗОКИ, КАК МНЕ НАДОЕЛО РИФМОВАТЬ ВСЮ ЭТУ БЕЛИБЕРДУ! — \ творец и он же ре-шизер клянет себя за то, что прочитал Шекспира \.

Мгла синеет занавесом летнего вечера. Творец зажигает звезды нового сознания.

***

— Ну, как оно? — поинтересовался Самохин у хозяина, когда полбутылки водки перекочевали в три организма.

— Еще никак, — пожал плечами Рында, но в глазах уже не было того тоскливого выражения, свойственного голодным собакам и язвенникам, приговоренным к смерти через трезвый образ жизни.

— Тогда повторим, дабы все краски мира стали ярче и рыбки улыбнулись нам золотыми зубами!

— Не вздумай налить водки в аквариум! — взволнованно предупредил Длинный. В последнее время он ожидал от людей только самого худшего.

— В отличие от некоторых, я еще с ума не сошел!

— Э-э, будем пить или упражняться в красноречии? — ненавязчиво поинтересовался Васька.

Длинный сверкнул глазами и отвернулся к аквариуму. Видимо, для того, чтобы восстановить нормальное кровяное давление.

— Пить будем, а потом пойдем в кабак и петь будем! — объявил дальнейшую программу Самохин.

— Тьфу, черт! И откуда у тебя такие мелкоуголовные замашки? — снова не утерпел продолговатый приятель, которому явно претило общение с люмпенами.

— От Саmеl'а! — обиделся Димка.

— Черт, — возмутился эстет от подводного царства, — пусти верблюда в огород, так он и там со всеми рецидивистами начнет контактировать!

— Мужики, вы о чем? Не надо ссориться, — с трудом взвалил себе на плечи тяжкий крест миротворца Василий.

— О р-рецидивистах! — протяжно завопил Лорд, неожиданно для самого себя выучивший новое слово.

— С ума сойти! — от неожиданности хозяин уронил подобранный крест и сам ринулся в бой. — Вы чему моего попугая учите?!

— Никто его ничему не учил, — постарался как можно более рассудительнее вразумить Ваську Длинный. — Он сам. Понимаешь, понравилось ему новое слово, вот он его и подхватил.

— Но почему он всегда подхватывает только какую-нибудь гадость?

— Хм, художники, например, смешивают разные краски для создания новых оттенков, способствующих самовыражению, актеры с той же целью ищут новые образы, а он, — Длинный кивнул на птицу, умудрившись одновременно пожать плечами, — ищет новых слов…

— Тоже для самовыражения? — усомнился в стройной теории искусства Рында.

— Естественно.

— Так скажи мне, почему ему для этого нужно подхватывать исключительно всякую гадость.

— Тут срабатывает фактор формирующегося интеллекта, который, не в обиду тебе будь сказано, можно выразить словами — с кем поведешься, от того и наберешься.

— Ну ты загнул!

— Р-рецидивисты! — расхохотался злым демоном Лорд.

Неожиданно для Длинного его поддержал приятель.

— Именно для самовыражения, — сказал Самохин. — Сам подумай, что он еще может сказать о себе, просидев всю жизнь за решеткой?

— Чушь все это! — усомнился Васька. В этот вечер ему, как философу, из всех инструментов для познания мира больше всего нравилось сомнение. — Во-первых, я его таким купил, а, во-вторых, есть такое выражение — попугайничать.

— Это еще ничего не доказывает! Мало ли есть всяких выражений, — тонко подметил Димка, наливая еще по одной.

— Не было бы выражений для самовыражения, то не было бы и цензуры, — самовыразился Длинный и начал коситься в сторону аквариума.

— Неужели?

— Таки да…

С похмелья можно спорить черт знает о чем и все трое принялись вычислять истину, попеременно касаясь то темы переселения душ, то разумности дельфинов, то еще бог знает чего. Длинный, воспользовавшись тем, что на него в какой-то момент перестали обращать внимание, снова вернулся в тишь да гладь подводного царства. Там подданные не орали на ухо и лишь глубокомысленно шлепали губами. Попугай же время от времени подливал масла в огонь, причем делал это так, что складывалось впечатление, будто делает он это не без задней мысли…

По большому счету, денег в тот вечер они тратить так и не начали. Сержант Анусенко, дежуривший в тот вечер в модном ресторане «Дикая роза», доложил наутро об отсутствии подозрительных и незнакомых посетителей. Это однозначно доказало капитану, считавшему себя тонким знатоком преступной натуры, что ограбление банка — дело рук и лап давно укативших гастролеров и немножко дрессировщиков, оказавшихся в нужном месте в подходящее время. Заочно они даже начали ему нравиться — как мужчины, конечно.

***

Понедельник, 6 июня 1994 года.

Марию разбудил настырный звон будильника. Она открыла глаза, привычно свесила с дивана красивые ноги и огляделась. Ничто в комнате не напоминало о том, что в ее жизни произошло нечто значительное и только смутное воспоминание билось умирающим мотыльком в тающей паутине сна.

Рядом идиллически посапывал муж. Его индифферентное отношение к будильникам всегда вызывало у нее добрую зависть. Мария любяще улыбнулась, окинув взглядом профиль суженого. Ей показалось, будто что-то изменилось в дорогом сердцу облике. Черты лица вроде стали мягче и нежнее, а нижняя губа оттопырилась еще больше.

Она наклонилась и лизнула ее.

Семен почмокал губами, но не проснулся. Они были влажными и теплыми, но не это заставило жену забыть о них. Вспомнив о пришельце, Мария, словно цыганка, позолотившая себе ручку, вскочила и внимательно пошарила взглядом по комнате. В пределах видимости осьминог начисто отсутствовал и она вздохнула с облегчением. По справедливости, ей нужно было целовать его, а не мужа. В том, что все удалось, не возникало ни малейших сомнений. Ее организм не испытывал ни желания выпить, ни потребности закурить и уж тем более его не тянуло к лесбиянкам. Следовательно…

Дальнейший ход рассуждений прервал деликатный стук в дверь. Мария накинула халат и открыла.

— Благодарствую за сотрудничество, — мило прочирикал Фасилияс, покачиваясь на щупальцах.

— И тебе спасибо, — выдавила из себя Саньковская, глядя на него сверху вниз и пытаясь заставить себя наклониться и чмокнуть костяной нарост под глазом.

— Мне нужно перебраться на соседний балкон, — снова отверз нецелованный клюв Фасилияс и продолжил тем же тоном, галантности которого могла позавидовать целая свора средневековых рыцарей. — Не соблаговолите ли вы мне оказать небольшую услугу?

— Отчего же, сударь, — растерянно пробормотала Мария, подумав: «У кого он этого набрался? У меня или у Семена?..».

Пособив осьминогу, она оделась и ушла на работу.

***

Засидевшись у Рынды до первых петухов, друзья проснулись там же. Никто не видел Фасилияса, который, сохраняя инкогнито, тихонько пробрался в открытую балконную дверь и нырнул в свою колыбельку, то бишь, в аквариум.

— Привет, — хмуро сказал им Василий, прикрывая телом лениво шевелящих плавниками рыбок от мутного, ищущего взгляда Длинного.

— И ты здравствуй, — буркнул Самохин, озабоченный вопросом, что он делает в чужих пенатах.

Длинный не сказал ничего. Он молчал, как рудиментарный отросток, и лишь изредка вздыхал при воспоминании о чудесном сне, где Нептун был с ним единым целым, а вокруг порхали нереиды.

Шепча проклятия носкам-невидимкам, Димка встретился взглядом с хозяином. Правильно оценив его неподвижность, он двинул Длинного по ребрам, напоминая ему о его же полузабытой ненавязчивости.

Язык жестов понятен во всем мире. Приятель еще раз протяжно вздохнул издыхающим мамонтом и тоже начал искать одежду. Мысль о том, что утро настолько отличается от вечера, неприятно поразила его.

Оставшись один, Рында стянул с клетки полотенце и вздрогнул от жизнерадостного:

— Р-рецидивист!

Провидению этого показалось мало и из-за спины послышалось:

— Привет, Фасилий!

Медленно, очень медленно он обернулся, наткнулся на улыбающийся клюв и подумал, что было бы недурно догнать безвременно ушедших гостей.

***

Длинный, очень казенный звонок в дверь отвлек Семена от зеркала. С неохотой оторвавшись от кучи разноцветных тюбиков, он пошел на звук.

За дверью стояла вдова.

— Добр… кхгрм!.. — закашлялась она, едва начав говорить. Окончание приветствия застряло у нее в глотке, когда визуальная информация была переварена мозгами.

Да это и не было удивительным. Колоритная картина, представшая глазам врача, любого эскулапа повергла бы в шок, если он, конечно, не специализируется на патологиях. Вдова была всего-навсего участковой и больной — в черных кружевных трусиках завидного размера, просвечивающих сквозь полупрозрачную комбинацию явно с чужого плеча, — произвел на нее сногсшибательное впечатление.

Она пошатнулась и ухватилась за косяк.

— Привет, подружка! — сказал ей Саньковский противным писклявым голосов и улыбнулся умело подкрашенными губами. — Пойдешь со мной?

— Куда?! — устами врача глаголил животный ужас.

— В больницу, вестимо!

— Зачем?!

Уставший, но импозантный мужчина, страдающий от призрачных кошек, каким хранился в памяти больной, исчез. То, что предстало перед глазами, она уже вылечить не могла. Невооруженным взглядом было видно, что с головой у него нечто большее, нежели простое нервное переутомление.

— Хочу посоветоваться с врачами, как бы мне избавиться от этого, — голубоглазое страшилище небрежно тряхнуло выпирающими гениталиями.

— Как вы себя чувствуете? — решилась-таки задать вдова привычный, но весьма идиотский в данной ситуации вопрос.

— Прекрасно, подружка, прекрасно! Как сегодня погодка? — Семен вернулся к зеркалу и принялся делать феном завивку. — Да ты заходи, не стесняйся!

Врач, как загипнотизированная, послушно прошла в коридор и доложила:

— Над всем городом безоблачное небо… Ветер южный, 3–4 метра в минуту… Кошки больше не беспокоят?

— Кошки? Какие кошки?! Ах, кошечки, — промурлыкал Саньковский, любуясь своим новым профилем в зеркале. — Видела бы ты, подружка, моего осьминожка!

«Совсем беда! Вот так живет себе мужчинка, живет, а потом — бац! — и транссексуалит к чертовой бабушке…» — мелькнуло у вдовы. Пятясь к двери, она произнесла скороговоркой:

— Ну, п-подружка, мне тут еще нескольких больных обойти нужно. Погуляем в следующий раз! Вместе с осьминожиком!..

Дверь за ней шумно захлопнул сквозняк, а Саньковский молча покрутил пальцем у виска. Своему же отражению этот жест он пояснил просто:

— Странные эти вдовы. Надо бы ее с мужиком каким познакомить…

Симпатичный транссексуал в зеркале не имел ничего против.

***

Свежий воздух вернул Длинному дар речи. Он присел на ближайшую лавочку во дворе и с жаром принялся уговаривать приятеля плюнуть на все и отправиться вместе в магазин «Последний ареал» за рыбками.

— Ты просто не понимаешь, что такое КРАСОТА! — брызгал кипяченой слюной Длинный и размахивал руками перед лицом Самохина, не то пытаясь объяснить это понятие жестами, не то намереваясь втолковать его же, съездив другу по уху.

Димка бесстрашно кивал, блуждая взглядом в пространстве. Некоторое время он был согласен с тем, что есть на свете вещи, недоступные с похмелья, а затем вдруг напрягся и его глаза приобрели осмысленное выражение.

— Заткнись! — приказал Самохин и Длинный, поняв, что его перестали слушать, послушно умолк. — Смотри, идиот, что такое настоящая красота!

Это было сказано тем тоном, каким бормочет Далай-лама после очередного озарения, когда окружающие его монахи падают ниц, и заинтригованный приятель не мог не обернуться.

По двору, гордо подняв к небу лицо в солнцезащитных очках, шла девушка. Нет, слово «шла» казалось пошлым, банальным и совсем не соответствовало описанию процесса. Она шествовала, плыла лебедушкой, осознавшей разницу между собой и гадкими утятами. В тот момент, когда стройная и длинная нога подвернулась, едва не сломав каблук-шпильку, на лице Самохина появилось выражение искреннего сострадания.

— Вот это женщина!

Длинный поморщился, словно для него идеалом была зеленоволосая русалка, а все остальные представители и представительницы прекрасного пола были достойны внимания лишь в качестве несостоявшихся утопленников.

— Кровь с молоком! Ноги от коренных зубов!

— Тебя послушать, так она больше всего смахивает на недоенную кобылу, — весьма критически оценил степень Димкиного восхищения приятель и постарался охладить его пыл простым вопросом на сообразительность. — Ты хоть представляешь, где в таком случае должны быть эти самые коренные зубы? Лучше послушай меня.

— Похоже, что ничего другого мне в этой жизни и не остается, — пробормотал Димка вслед красавице и постарался отрешиться от всего мирского.

— Вот я тебе и говорю, что лучше заморские рыбки в аквариуме, чем отечественные лошади в постели!

— Суета сует и всяческая суета, — взгляд Самохина приобрел стоически-хрустальный оттенок. — Женщины ходят и проходят, и возвращаются на круги своя…

Ни он, ни, тем паче, Длинный не признали в прохожей Семена, который, впрочем, был уже как бы и не он.

***

При виде развороченной парфюмерии, варварски сваленной в кучу бижутерии, расшвырянной по всей комнате галантерее и валяющейся где попало обуви, Мария остолбенела. Возвращаясь домой, она мечтала о встрече с любящим и заботливым, очень новым мужем… с Семеном, который после вчерашнего сеанса должен был стать даже чем-то большим, чем просто частица ее, и вот! Судя по тому, как он обошелся с ее вещами, этот гад ползучий превратил его в женоненавистника!

Неожиданно Саньковскую пронзила ужасная мысль. Неужели?! Она вздрогнула, осознав, что эталоном для осьминога, имеющего самое смутное понятие о различии полов, послужило ее сознание. И он все сделал так, как она, дура, сама того пожелала. Теперь Семен точно не пьет, не курит и на других баб не заглядывается, а чувствует себя ею. А ведь было у него предчувствие, было…

Под Марией грузно скрипнул диван и она разрыдалась. От этого неблагодарного занятия ее отвлек незнакомый взволнованный голос:

— Что случилось, подружка?

Она открыла заплаканные глаза и спазм перехватил горло.

«Подружка?!».

В ее платье, которое берегла, как память о выпускном бале, над ней возвышалась чудовищная пародия на Семена Саньковского. Кучерявый, нарумяненный и подкрашенный шарж!

«Боже, он даже побрил ноги! Это и называется концом света!» — мелькнуло у Марии, переполняя ужасом душу. Факт настолько шокировал ее, что она только и смогла выдавить:

— Ничего…

Знакомый вопросительный взгляд глаз в окружении слипшихся от туши ресниц посветлел.

— Вот и славненько! Поднимайся, у меня для тебя сюрприз!

Предчувствуя, что ей вряд ли под силу пережить еще один «сюрприз», дисквалифицированная в «подружки» жена не шелохнулась.

— Ну же! — Семен-2 принялся жизнерадостно тормошить ее и тут же невольно послал в глубокий нокдаун невинными вроде словами. — Я нам с тобой такие отбойные колготки оторвала, обалдеть!!!

***

— Где этот чертов слизняк?! — оттолкнув сонного Рынду прочь, Саньковская влетела в квартиру, лишний раз подтверждая, что самым ужасным ураганам имена русских женщин дают не без веских причин. — Выходи, хренова плесень! Я устрою конец света лично для тебя несколько раньше, чем ожидается!!!

Потрясенный вторжением, хозяин прислонился к стене. Видом он был сильно похож на победителя конкурса натурщиков, сражавшихся за право позировать для эпического полотна «Операция «Барбаросса» и другие приключения Сталина». Единственным утешением было то, что предметом женской страсти был явно не он, потому как некоторый опыт общения с экзальтированными особами у него уже имелся.

— Выползай, тварь ползучая! — азартно продолжала буянить Мария, ворочая мебель с энергией торнадо и цунами, взятых вместе.

Женщинам не свойственно признавать свои ошибки, а когда и случаются редкие исключения, то они всегда хотят найти крайнего. Эта незавидная роль сегодня была уготована инопланетянину.

— Я кому говорю!!!

Считается, что попугаи любят скандалы не меньше, чем мартышки. Обалдевший Лорд, а ему еще никогда не доводилось быть ни свидетелем подобного гала-шоу, ни очевидцем тропических погодных катаклизмов, уронил нижний фрагмент клюва и во все глаза таращился безмолвно на уникальное явление природы.

Медленно, но с уверенностью лавины, обманутая в лучших ожиданиях женщина подбиралась к аквариуму. Наблюдая стихию, Фасилияс и думать забыл, что всего несколько минут назад первый эксперимент казался ему на редкость плодотворным. Несгибаемая воля к победе, которая помогла довести начатое до успешного конца, и которой он собирался гордиться, катастрофически слабела по мере того, как приближалась неистовая экс-подопытная крольчиха…

— Ты где эту мерзость прячешь? — развернулась Мария к Рынде, вызвав у того ассоциацию с потерявшим управление бульдозером, и устало рухнула в кресло в полуметре от цели.

Элемент немногочисленной Васькиной мебели отчаянно взвизгнул, но от окончательного распада удержался. Хорошая мебель не лишена инстинкта самосохранения.

— Кого его? — нетвердым голосом переспросил Васька и отклонился от стенки, которая перестала казаться надежной опорой.

— Осьмихрена своего, черти бы вас обоих взяли!

— Откуда ты знаешь, что он здесь?

— Я его сама сюда отправила! Растерзаю мразь!

— Ого, ага… Вот, значит, как! — растерянно пробормотал он и попытался отвлечь даму от навязчивой мысли потрошить крестника. — Слушай, а где ты достала такие отбойные колготки?

Результат оказался противоположным ожидаемому, что не было бы секретом разве для Фрейда.

— Колготки-и-и-и! — взвыла Саньковская брошенной волчицей и совсем неожиданно расслабилась в кресле, закрыв лицо руками.

«Боже мой, неужто этот вселенский извращенец уже и этого переделал?! Иначе на кой мужику спрашивать, где я взяла колготки?..» — ее плечи начали ритмично вздрагивать. Слишком уж много стрессов обрушилось на них за один день, даже если в нем и 24 часа.

Хозяин принес стакан воды и стоял несколько минут около кресла в позе джина, способность исполнять желания которого оказалась никому не нужна.

— А что такое «осьмихрен»? — вопрос прозвучал, когда Васька уже было решился, удивляясь своей способности иногда идти ва-банк, потревожить гостью.

Обернувшись, он попытался представить вместо Фасилияса невиданного зверя и фыркнул:

— Это то, о чем ты мечтаешь и кем хочешь стать.

Тот снова чирикнул нечто вопросительное, но внимание Рынды отвлек едва слышный скул:

— У-ублюдок, подсу-унул мне-е транссексу-уала… Вокру-уг сплошные транссексу-уалы… Сенечка-а, что же с нами-и бу-удет?.. Как же я тепе-ерь?..

— Кхе-кхе, все будет хорошо. Выпей воды.

Саньковская с протяжным стоном отняла от лица руки, подозрительно осмотрела ногти хозяина на предмет лака и осторожно отхлебнула воды.

Слезы начали высыхать, когда Мария вдруг увидела Фасилияса, наивно решившего, что опасность миновала. Она подпрыгнула миной-»лягушкой» и запустила в него стаканом. К несчастью для земной медицины, мужественная не в меру женщина промахнулась и, как следствие, местным патологоанатомам не представилась возможность поковыряться во внеземных внутренностях.

— Ты!!! — гневный и указующий перст десницы, стремящейся стать карающей, был направлен на осьминога. — Ты!!!

Фасилияс сжался в безликий комок и утонул.

— Выныривать! Строиться! Говорить! Ты так просто от меня не скроешься!

— Я, — согласившись с жуткой правдой ее слов, Фасилияс показался на поверхности.

— Что ты сделал с Семеном?!!

— То, что заказывали…

— Он же больше не мужчина! — всхлипнула Мария.

Глаза у Рынды полезли на лоб. Он моментально постиг всю глубину трагедии семьи Саньковских, финал которой разыгрывался на его территории:

— О, прими и передай Семену мои соболезнования…

— Ты должен все переделать! — твердо сказала Саньковская, переставшая нуждаться в утешениях три минуты назад.

— Ты, как честный осьминог, обязан все переделать! Иначе мне придется от тебя откреститься, — поддержал справедливое требование крестный отец, впрочем, не совсем представляя себе суть дела.

— Р-рецидивист! — не менее решительно заклеймил преступника Лорд.

Фасилияс посмотрел на них и вокруг себя. Внезапно, но как нельзя вовремя, у него проснулась тоска по родителю, даже тень которого перестала существовать в этом мире исключительно благодаря его стараниям. Тот никогда не позволял себе разговаривать с ним в подобном тоне. Даже выгоняя из дому, голос его звучал по-отечески.

«А ну вас всех к тхариузокам! — подумал инопланетянин. — Попробую сделать все, как было, и не нужна мне никакая сексуальная революция, а то у нас точно Конец Света наступит…».

***

— О, Васёк! — приветствовало соседа то, что осталось от Саньковского. — Привет, осьминожик!

Рында моментально побледнел, так как по наивности считал, что Семен стал просто импотентом. Ничего хуже его воображение технаря для мужика придумать не могло.

— Ты чего такой бледненький? — продолжал терзать ему нервы Семен-2. — Может, съел чего-то не то?

— Н-нет, все нормально, — Рында неожиданно для себя почувствовал, что при виде соседа к отвращению примешивается незнакомое ранее чувство, ничего общего с естественным не имеющее.

Спрятавшись на кухне, он без колебаний дал Марии согласие быть эталоном в опыте по восстановлению травмированной личности.

Тут же подмешав в кофе снотворного ему и то ли мужу, то ли гею, который вовсю кокетничал с соседом, Саньковская удалилась, дабы соблюсти чистоту эксперимента. Через некоторое время послышался характерный звук, с которым головы соприкоснулись со столешницей, а спустя еще несколько секунд звонок в дверь.

Мария ругнулась, но любопытство победило.

За дверью в белых халатах стояло два санитара. У них были одинаково каменные морды повидавших виды флегматиков.

— Фамилия? — синхронно и безразлично спросили они.

— Саньковская, — ответила она на святой в этом государстве вопрос.

— Он, — сказали друг другу белые халаты и вполне профессионально натянули на нее смирительную рубашку.

Мария только и смогла цапнуть зубами одного из них за предплечье, за что получила от второго короткий хук по челюсти. Очнулась она уже во дворе.

— Так это он или не он? — поинтересовался кто-то.

Саньковская открыла глаза, но никого не увидела. Пристегнутая к вонючей каталке, она лежала на животе. Рассеянный дневной свет с трудом проникал сквозь стекла — мутные, как образы будущего в видениях пророка. Во рту был кляп. Это не только дополняло картину насилия над личностью, но и мешало поинтересоваться, что же, черт возьми, происходит.

— Мм-м!..

— Посмотри еще раз и скажи точно. Переверните его!

Саньковскую перевернули, как недожаренного поросенка, и над ней нависли две карнавальные рожи в белых повязках, скрывающих как особые приметы, так и черные намерения.

— Ну?! — командовала всеми издалека старая карга с волосатой бородавкой на подбородке.

— Либо он изменился до неузнаваемости, либо это не он…

— Если ты с такой же уверенностью ставишь диагнозы, то я твоим пациентам не завидую, дура. Освободите здоровую!

Дюжие флегматики вернули Марии свободу с невозмутимостью молотков. Выскочив из салона машины и расширив ноздри, она обвела всех огненным взором, но выразить то, что думает как о санитарах, так и о карге вкупе со средних лет женщинкой, не решилась. Кажется, первый раз в жизни.

— У вас есть сожитель? — робко поинтересовалась младшая — явно вышеупомянутая дура, — и тут же представилась. — Я ваша участковая.

— Иди к черту, — стараясь не обидеть остальных, отреагировала Саньковская на интимный вопрос и с безрассудной храбростью повернулась спиной к «Скорой помощи».

— Он тяжело болен!

— Ты тоже, — процедила Мария, не оборачиваясь, и вошла в подъезд.

Соседские бабки тут же принялись оживленно шушукаться. До слуха оскорбленной женщины долетел театральный шепот Матвеевны:

— Куда смотрит Минздрав?..

Путь домой был бесконечным, но едва Саньковская успела остыть, как в дверь снова позвонили. Поискав глазами предмет потяжелее, женщина остановила выбор на историческом ботинке мужа и пошла открывать. Ее не грызли сомнения, что за дверью притаилась новая беда.

«На этот раз гороскоп, — и зачем я его только читала! — насчет тяжких испытаний не соврал. Сколько я еще смогу протянуть?..».

На пороге стоял Самохин. Оценив внешний вид хозяйки и по-своему правильно разгадав ее внутреннее состояние, он сообразил, что день в этом доме сегодня совсем не приемный. Швырнув к ногам Марии сумку, Димка скороговоркой пробормотал:

— Это его доля.

— Что? — не поняла Саньковская, но чудной друг ее странного мужа уже растаял в сумерках подъезда и вопрос остался без ответа.

Открыв в комнате сумку, она поняла, что и ее содержимое, и Самохин сиречь элементарные галлюцинации, по поводу которых и прилетали санитары. Столько денег в одном месте просто не могло быть!

Шаркая непослушными ногами, убегая от преследующей ее весь день прострации, Мария выбралась на балкон. К сожалению, «Скорая помощь», которую Бог в своей рассеянной, как склероз, мудрости послал ей несколько раньше, чем следовало, уже укатила. Всевышний оказался ничуть не лучше мужа. Тот тоже не всегда все делал до конца…

Она вернулась в комнату и сгребла пачки денег обратно в сумку. Это вполне могли быть фантики или почтовые марки, которые подсунул ей спятивший коллекционер. Глубоко вдохнув, женщина отдалась произволу текущего дня.

Иногда прострация не такое уж плохое состояние.

***

Вдоволь ознакомившись с неприятными сторонами жизни двуполых сообществ и плюнув на развитие родной цивилизации, Фасилияс стартовал в черные глубины космоса. Те показались намного теплее глаз самки, которыми его провожали. Тохиониус наверняка с радостью воспринял возвращение домой блудного отпрыска, но превратилось ли это в притчу — неведомо…

Саньковский еще долго краснел при воспоминании о покупке колготок и искренне радовался, что не дошел в тот день до поликлиники. К счастью, время — доктор гораздо более профессиональный, чем несчастная вдова, после знакомства с его семьей потерявшая всякую уверенность в себе. Семен по-прежнему позволяет себе изредка выпить и покурить, но с посторонними девушками неловок и скован. Виновата ли в этом Васькина реакция на трансвестизм знает только Фасилияс. Иногда перепаханному щупальцами мозгу чудятся голоса, но их принадлежность определению не поддается и Саньковский старается с ними не заговаривать.

Мария, чье железное здоровье и здоровая психика победили минутную слабость, порожденную лавиной стрессов, этому только рада. После всего пережитого историю с ограблением банка она восприняла как нечто, само собой разумеющееся. Как тут было ее бедному мужу не поддаться соблазну, если он мог поселяться в чужие тела? Но с тех пор очаг семейного благополучия пылал чистым огнем без всяких примесей и тот период жизни мужа навсегда затерялся в прошлом. Теперь никакая машина времени, к тому же поломанная и сгинувшая на темном чердаке космоса, не могла бы вернуть время вспять. Жена Семена была счастлива и ее семья смело шагала в будущее по светлой полосе жизни — пора было думать и о маленьком Семенчике. И в один из дней она задумалась, с предельной четкостью отдавая себе отчет в том, что внешняя неволя есть видимость, а приближающийся конец света — лишь сплетни, слухи и провокации…

Не моргнув глазом, Димка и Длинный поклялись друг другу и Саньковским забыть все, что они знали, знают и будут знать. В конце концов, эта история могла гораздо больше заинтересовать МВД, нежели другие, более прогрессивные организации.

— До NASA далеко, а УВД — рядом, — как-то раз неудачно пошутил по этому поводу Самохин.

Время показало, что для него лично еще ближе оказался отдел ЗАГС, регистрирующий браки.

Длинный успел-таки купить себе новых рыбок за полдня до того, как магазин «Последний ареал» был взорван ультралевыми боевиками «Greenpeace». Именно так назвала себя группа третьеклассников, пойманных на месте преступления в бессознательном состоянии. Свою акцию они провели в знак протеста отказу администрации магазина приобрести у них по европейским ценам партию хомячков-мутантов, весьма смахивающих на крыс обыкновенных серых. Этот случай навел Длинного на интересную мысль, но это совсем другая история.

Шутка Славика Крейдмана имела успех среди нищих и попрошаек. Некоторое время выражение «подсунуть куклу» употреблялось в далеком от первоначально-уголовного смысле. Сам же Славик, узрев в тигре знак свыше, стал на праведный путь и поступил в институт.

Варвара Моисеевна не могла нарадоваться внуком, о чем исправно извещала каждым письмом Наталью Семеновну.

«Пока травка вырастет — лошадка сдохнет», — несколько туманно, как всегда, отвечала подружка, но, в общем и целом, радость мадам Цугундер разделяла.

Жулька какое-то время еще мучилась ревностью, но новая реклама «Pedigree» заставила ее забыть обо всем.

Банк «Дормидонтыч» больше не грабил никто, кроме государства, и со временем он стал крупнейшим в регионе. Анатолий Михайлович Вуйко продержался на посту отца-командира охраны еще несколько месяцев. Возможно, если бы не чучело тигра в холле, под которым неизвестный шутник нацарапал гвоздиком: «Тигр маринованный, в банке. 300 гр. — 12 000 крб.» — его нервы расшатались бы не так скоропостижно. Однако ежедневные встречи со стеклянным взглядом хищника сделали свое черное дело.

Отец Агафоний спас еще не одну душу. Некоторые были даже не заблудшими, а просто попадались ему в хорошем настроении. Время от времени он предлагал, следуя духу времени, возобновить продажу индульгенций, но ретрограды из Синода не давали развернуться его предприимчивому духу и рубили новаторскую для православного христианства идею на корню. Единственным утешением стали для него вошедшие в моду презентации. На них отец Агафоний с удовольствием отводил душу, торгуя увесистыми «новорусскими» крестами, а также советуя покупателям за отдельную умеренную цену где и как лучше повесить иконы для получения оптимальных результатов. После заключения сделки между бизнесменом и Всевышним, полномочным дилером которого себя считал, он желал удачи и рокотал чудным своим басом:

— Во имя Отца, Сына и Святаго Духа! Аминь!

И послушные дельцы резали ленточки и подпевали:

— Аминь!..

Часть пятая: ТОРМОЗ АПОКАЛИПСИСА.

Перихелий, 131 терминатуруса.

— Рано или поздно, но блудные дети стремятся вернуться, — буркнул дежурное утешение дух вождя, глядя, как осиротевший около года назад Тохиониус мечется среди пяти стен уже привычного водянисто-бордового цвета. — Ибо все возвращается на круги своя.

— Глупо, молодо — зелено! — вскричал осьминог в ответ.

— Я понимаю, — растянувшись силовым полем, вождь заставил беспокойного родителя замереть на трех щупальцах. — Есть такое мнение, что зеленый цвет действует на нервную систему успокаивающе…

— Баран, осел — скотина! — Тохиониус отчаянно задергался в паутине поля. — Пусти, козел!

— И не подумаю, — интонацией дух дал понять, что улыбается. — Кстати, если верить слухам, то козлом был ты.

— Не люблю, терпеть не могу — ненавижу! — совсем как аборигены далекой Земли продолжал беситься некогда примерный пилот грузового корабля.

— Зря ты так о чаде неразумном. Оно было у тебя такое зеленое, хотя и не без дырки в голове по молодости лет…

— Тебя, придурок, ненавижу!..

— Глупый, тебе надо не любить своих сородичей. Кто, как не они заставили тебя изгнать дитё из отчего дома?

— Всех ненавижу!

— Это уже лучше. Тебе не понадобилось и четырех сотен терминатурусов, чтобы, образно говоря, прикинуть щупальце к клюву.

— Чего?

— Щупальце, говорю, прикинуть, так как больше прикидывать тебе нечего, — дух вздохнул. — А жаль, ведь Фасилияс боролся именно за то, чтобы у всех вас был больший выбор. Породил бы ты еще кого, а?

Тохиониус затих, расслабился и крякнул тоскливо:

— Стар я уже для этого…

Тут вход в помещение без стука открылся и на пороге возник еще один осьминог. Был он серого нездорового цвета с дико блуждающим взглядом выпученного ока. Такое нахальное поведение моментально возбудило у вождя, чьи понятия о гостеприимстве оставались все еще довольно земными, недовольство и он мгновенно переключился на гостя. Однако, прощупав его, дух вместо того, чтобы отправить нахала восвояси, изумленно присвистнул:

— Легок на помине!..

— Кто? — Тохиониус сделал попытку повернуться к двери передом.

— Папулька! — завопил вошедший.

Вождь освободил родителя и с умилением воззрился на воссоединение семьи, своим переплетением напоминающее земных змей в брачный период.

— Как там наши, земляк? — поинтересовался он, когда страсти поутихли.

Фасилияс передернулся от панибратского обращения, поскучнел головой и грустно прочирикал:

— Конец света…

— Что?!

— Ждут.

— Как? Без меня?!! — тот, кто был на должности Святого Духа не мог, не возмутиться. — Кто же им его устроит?

— Мария, — отпрыск Тохиониуса поежился при воспоминании о последней встрече.

— Эта может, — согласился с ним родитель. — У нее это запросто получиться.

— Нет, так дело не пойдет, — вождь напрягся, электризуя воздух. Во всех пяти углах сверкнули разряды. И тут на него снизошло первое откровение, малопонятное присутствующим. — Я — это Он.

Неизреченная до конца мудрость прямо-таки пропитала осьминогов и они, потрясенные, лишь молча вытаращились в пространство.

— Ну, Фасилияс, рассказывай, — приказал вождь, несколько придя в себя от неожиданности, — в чем там выражается ожидание конца света?

И несчастный ребенок заговорил, не скрывая радости по поводу своего возвращения в родной шкуре гермафродита.

— Что ты говоришь?! — воскликнул Тохиониус, когда его порождение дошло до той части своей повести, когда контролировало сразу два сознания. — Бред, чепуха — нонсенс!

— Чтоб я провалился в пасть тхариузоку! — азартно щелкнул клювом Фасилияс. — Контролировал!

Тохиониус схватился за часть тела повыше клюва и на оставшихся конечностях забегал по жилищу. Такое поведение не могло не привлечь внимания вождя, который, погрузившись в черную меланхолию после пренеприятного известия о конце света без его участия, ждал очередного откровения.

— Тоха, в чем дело? — встрепенулся дух силовыми линиями и накрыл мечущегося осьминога.

— Ты бы слышал, какую чушь мелет этот зеленый побег из моего дома! — возопил Тохиониус, не замечая неудобной позы, в которой его снова поймало силовое тело.

— Не такой он сейчас и зеленый — раньше на него глядеть было приятнее…

— По-моему, он там у вас подхватил шизофрению!

— Ты же сам говорил, что это не заразно.

— На вашей планете все заразно. Самая пора, чтобы ее уничтожить!

— Не ты один так думаешь, папулька!

— Ты бы все же успокоился, а? — силовые линии запечатали клюв. — Я не позволю уничтожить свою родину!

— Надеюсь, что они сами с этим справятся, — не без злорадства промычал Тохиониус. — Недаром ждут конца света!

— Об этом мы поговорим в свое время, а сейчас ты немного помолчишь, — в нескольких сантиметрах от тела осьминога сверкнула небольшая молния. Тот послушно расслабился, проклиная в душе сломавшийся много лет тому назад гравитокомпас. Сам же вождь обратился к Фасилиясу со следующим вопросом. — Чем это ты его так расстроил?

— Я сказал ему, что был един в трех телах.

Дух понял, что уж если и это не было столь необходимым откровением, то грош цена всем испытаниям, которым подверглась его бессмертная душа.

— Ты! был! един! в трех! ипостасях!

— Можно и так сказать, — осторожно ответил Фасилияс, с тревогой косясь на распятого звездообразно родителя. Ему ужасно не хотелось оказаться в таком же положении — символика была не в моде на этой планете.

— Ну и как оно?

— Кошмарно, — честно признался осьминог. — Я бы ни за что не решился повторить.

Вождь хмыкнул невидимым нутром.

— А ведь придется…

Фасилияс попятился. Сделал он это совсем не потому, что беседа с невидимкой весьма смахивает на один из симптомов душевной хвори, в которой его заподозрил родитель, — как раз к этому было не привыкать с детства, — но совсем по другим причинам. Как и всякому блудному отпрыску, Фасилиясу всю долгую дорогу казалось, что дома может рассчитывать не только на прощение, но и на понимание. Он уже не был тем безмозглым сгустком протоплазмы, который послал к тхариузокам родительскую любовь и уважение сограждан ради сомнительного удовольствия усложнить процесс размножения, и понимал, что его вряд ли станут носить на щупальцах, но никак не думал, что встреча со старым добрым вождем обернется мрачной шуткой. Шуткой ли?..

— Кто старое помянет, т-тому глаз вон… — промямлил Фасилияс, едва удерживая тело на предательски задрожавших щупальцах.

— Ни разу не видел слепого осьминога, — хмуро хохотнуло силовое поле.

Отпрыск с ужасом заметил, как промялось тело родителя по направлению к нему, когда вождь приблизился.

— Папулька! — завопил он и бросился вперед вопреки инстинкту самосохранения.

Бросился и завяз в густом киселе, который уже давно обладал защитной реакцией, аналогичной осьминожьей. От неожиданности, вождь несколько расслабился и Тохиониус тоже воспользовался моментом для атаки. На какое-то время все они превратились в нечто целостное, обладающее тремя сознаниями — отца, сына и святого духа.

— А ты говорил… — обратился вождь к Тохиониусу, когда, приложив неимоверные усилия, вернул всех по местам. — Все-таки привил я вам самоотверженность, а?

Сценку с Александром Матросовым он подсмотрел еще в старые добрые времена, когда веселился на родной голубой планете как мог. Она пришлась ему по душе не только тем, как дергался человечек, которому помог прилечь на амбразуру, но аурой благодарности, исходящей от залегших соратников. Как и у всякого приближенного к Вечности, у него были свои понятия о добре и зле…

Мысленно вздохнув, дух приказал себе не расслабляться и легонько щелкнул разрядом Тохиониуса. Для поддержания разговора, конечно.

Тот только крякнул, потрясенный не столько фактом, подтверждающим правоту дитяти, сколько тем, что он сам бросился в атаку. «Я сошел с ума, спятил — полный псих!» — подумал он. — «Так мне и надо!».

— Еще тебе казалось, что он тебя не любит, — продолжал измываться над старым другом вождь. — Возрадуйся, Фасилияс, ибо ваша любовь взаимна!

«И если я псих, то исключительно из-за родительской любви. Не самый худший повод, чтобы стать первым ненормальным осьминогом», — быстро нашел себе утешение Тохиониус и, пуская слюни, полез к Фасилиясу обниматься.

— Совет вам да любовь, — констатировал вождь факт семейной идиллии, но наслаждаться ею времени у него не было. — Эй, семья! На вас, конечно, приятно смотреть, но…

— Чего тебе еще? — в один голос слезливо поинтересовались осьминоги.

— Я так понимаю, что компанию вы мне вряд ли составите, а если и составите, то едва ли это будет приятная компания…

— Не трави наши души — говори, чего тебе надобно, старче!

— Были бы у вас колючки, я бы сказал, что это и ежу должно быть понятно, — снова начал издалека беспокойный дух, с удовлетворением глядя в затравленные глаза, — «Я вам, тлям, покажу, как желать моей родине сиротливого конца света. Особенно, тебе, Фасилияс — космополит хренов!..» — Однако, в виду того, что эволюция лишила вас не только колючек, но и символического вместилища разума, свойственного каждому мужчине, поясняю! Я хочу на Землю, и вы должны не только предоставить мне корабль, но и научить им пользоваться. Вопросы есть?

Многоконечная семейка переглянулась. У обоих поколений был только один вопрос, и они снова выпалили хором:

— Ты вернешься?

— Время покажет…

Не став настаивать на более конкретном ответе, который мог бы испортить настроение, осьминоги, держась за щупальца, попрыгали прочь из помещения. Вождю даже показалось, что они что-то в унисон чирикают. Было очень похоже, что славное прошлое семьи, когда каждый вел свое соло, бесследно кануло в прошлое.

Три дня и три ночи Тохиониус и Фасилияс втолковали вождю премудрости космической навигации. Особенно старался старший. Он самолично проверил исправность гравитокомпаса и обновил в памяти компьютера координаты ближайших к Земле ремонтных баз. В чудо, что ему повезет протянуть щупальца раньше, чем из какого-нибудь отдаленного конца Вселенной, — что там можно встретить и подхватить Тохиониусу было известно, как никому другому, — вернется разъяренный вождь, жаждущий конца света, осьминог не верил.

И настал тот день, который лет через двести неспешно живущие осьминоги наверняка провозгласят национальным праздником — вождь уверенно стартовал навстречу Апокалипсису.

***

Вторник, 27 июня 1995 года.

— Меня уволили! — всхлипнула телефонная трубка голосом любимой жены, а также учительницы русского языка и литературы.

Семен Саньковский, еще не султан, но уже разменявший первый десяток лет жизни в браке, хмыкнул и равнодушно ляпнул:

— Вот и хорошо.

— Что тут хорошего?! — взвыла Мария.

— Это еще не конец света…

— Они меня уволили! — перебила супруга, доказывая, что замужние женщины не склонны к философии. — Я оказалась никому не нужна!!!

— Точно так же, как и великий да могучий, — коротко хохотнул Семен. — Не переживай, ты и так относительно долго продержалась со своей специальностью в стране, решившей забыть русский язык.

— Тебе бы все шуточки, а я осталась без работы!..

Семен впервые в жизни почувствовал себя кормильцем семьи. Основанием этому было не только наглое поведение Министерства образования, но и фирма «Ихтиандр», где уже полгода состоял на должности технического директора.

— Ты меня слышишь?!

— Конечно, дорогая, — буркнул он, в очередной раз переполняясь благодарностью к Димке Самохину.

Именно старому другу принадлежала идея заполнить брешь в торговле живой рыбой, образовавшуюся в результате ликвидации колхоза «Светлый Луч». Было нечто символичное в том, что основой стали деньги, похищенные из банка «Дормидонтыч». «Рыбовладельцы», — сказал Длинный тоном, обличающим торговлю живым товаром, но в долю вошел. Приятели скинулись и спрос земляков на живую рыбу быстро помог стать на ноги молодой фирме, даже несмотря на полную неспособность технического директора заниматься бизнесом. После удивительного случая, когда вместо того, чтобы закупить партию мороженого минтая, Саньковский попытался и таки подкупил нескольких замерзших милиционеров, Самохин категорически попросил его плевать в потолок и просто получать свой процент от прибыли. От предложения в таком тоне Семен отказываться не стал, потому что был не лишен как благоразумия, так и сознания своей никчемности среди акул предпринимательства.

— Дорогая… — всхлипнула снова жена. — Я теперь выброшенная на помойку учительница русского языка…

— Ну, не надо на себя наговаривать. На этой помойке рядом с тобой плечом к плечу стоят Толстой, Чехов и миллионы сограждан.

— Что ты мелешь?

— Главное, не сдаваться. Мы прорвемся. Консерваторы не пройдут!

— Иди ты к черту со своими консервами! — трубка хрястнула по далеким рычагам и в офисе воцарилась тишина, способствующая творческому настрою.

Именно он гостил у Саньковского в голове, когда позвонила жена. Теперь предстояло восстановить в кабинете атмосферу созидания. Это было не прихотью, но железной необходимостью. Дело в том, что Семен по совету Самохина принялся писать мемуары. Поначалу сама эта идея показалась идиотской, но друг продолжал настаивать, что от безделья люди и не таким занимаются.

— Это все же лучше, чем таращиться на рыбок, как делает наш общий знакомый. Главное — начать, а дальше само пойдет, — ухмыльнулся Димка и сразу же подсказал первую фразу. — В тот день, безоблачным майским утром ничто не предвещало беды. Жена, правда, была другого мнения, но я… И так далее.

— А какой от этого прок? Ты же не собираешься сказать, что эти фантастические воспоминания станут бестселлером? — скрывая надежду, спросил Семен.

— Нет, конечно, — фыркнул Димка. — Просто у тебя появится занятие и ты перестанешь смущать наш персонал паразитическим образом жизни.

Следствием разговора и стало то, что по несколько часов в день Саньковский убивал время, тыкая пальцем в клавиатуру компьютера.

Семен вздохнул, встал из-за стола и заварил кофе. Творческое настроение не возвращалось — чувствовать себя кормильцем семьи было гораздо приятнее, чем, к примеру, инопланетным осьминогом. Отхлебнув напиток, помогавший творить Бальзаку, а также ворочаться в постели и переворачиваться в гробу дамам того же возраста, Саньковский посмотрел на часы. Было слишком рано, чтобы пойти обедать.

Он еще раз вздохнул, сел за компьютер и вернулся к началу повести. Иногда перечитывание помогало войти в колею.

«В тот день, безоблачным майским утром ничто не предвещало беды. Жена, правда, была другого мнения, но я привык полагаться на свои силы. Магнитные бури, мигрень и вяканье никчемных астрологов было не для меня и компании. Для нас было вино, травка и свежий воздух, а также речка, Солнце и две девчонки. Кроме всего этого натюрморта, был еще наглый козел.

— Пошел вон, козел! — смело заявил ему я, называя вещи своими именами…» — прочитал Семен с чувством углубленного самоудовлетворения и тут опять зазвонил телефон.

Секретарша, состоящая на должности супруги Самохина, как всегда пропадала в служебной командировке по семейным делам. Кроме Саньковского, отвечать на звонки сегодня было некому.

— Алло, — неохотно буркнул он в микрофон.

— Привет, козел! — сказал недобрый голос и мерзко проблеял. — Скоро свидимся.

И сразу же сигналы отбоя.

Саньковский посмотрел на трубку, как кобра на мангуста, и осторожно положил ее на место. В простые совпадения стараниями любящей супруги он уже давно не верил.

***

Выражение: «Свет не без добрых людей» подразумевает наличие на этом свете как минимум двух индивидуумов с противоположной характеристикой. На самом деле даже детям известно, что нехороших дядей пруд пруди. Родной город отца Агафония не был исключением на карте мирового сообщества и если бы всех местных лиходеев собрать в акватории озера Кучерявого, то оно наверняка вышло бы из берегов.

Приблизительно такие мысли все чаще бродили в голове служителя культа, когда он наблюдал, как спасенные им души расстреливают, взрывают и топят в грязи друг друга. На участившихся похоронах прихожан, погибших в неправедной конкурентной борьбе, в его проповедях все чаще звучал мотив Апокалипсиса, а любимым чтением на сон грядущий стали «Откровения Иоанна Богослова». Ухмыляющиеся ангелы на бледных «мерседесах» и огнедышащие останки западного автомобилестроения все чаще были спутниками и антуражем снов отца Агафония. Такой образ как наблюдаемой, так и внутренней жизни, как известно, весьма способствует пророческим видениям. Героический батюшка не стал исключением из правила, общего как для клиентов психиатрической клиники, так и обслуживающего персонала.

«Позови меня и я приду», — в пошлом стиле шлягера пропел ему Иисус, явившись в одном из последних снов. Отец Агафоний несколько дней ломал голову над загадочными словами, пока все тот же светящийся персонаж не обратился к глубинам его сознания, где томился от безделья лейтенант Горелов.

«Без тебя не обойдемся», — уточнил Сын и в ответ на приказ предъявить документы показал удостоверение личности, где черным по белому было написано, что он является уроженцем города Назарета.

Так получилось, что всю прошедшую неделю в связи с окончанием финансового полугодия деловой активности в городе не наблюдалось — бухгалтера корпели над отчетами, а их директора зализывали раны. Сегодняшний день у отца Агафония был свободен от похорон и лишь после обеда предстояла презентация АЗС фирмы «Факел». Пользуясь таким благоприятным совпадением, он принял мужественное решение собрать военный совет и приступить к активным действиям в случае возникновения судьбоносной идеи.

На совет с самим собой в качестве военного советника был приглашен лейтенант Горелов, ибо не гоже было пропускать мимо ушей слова свыше.

Краткий протокол совещания выглядел так:

«На собрании стойко расколовшейся личности присутствовали:

— отец Агафоний, полпред Иоанна Богослова;

— лейтенант Горелов, бывший сотрудник МВД.

На повестке дня стоит вопрос: «Надо что-то делать?» Время выступления — не регламентировано. Время для паузы — 0,5 мин. Первое Слово предоставляется отцу Агафонию.

— С вопросом, о котором стоит вопрос, пришло время покончить как с поносом. Согласно моим видениям пора принимать решения. ОН сказал: «Позови меня с собой». Мысль проста, как первая попавшаяся заповедь, но чем я уже занимаюсь который год, как не этим? Кто, как не я, приглашаю Его в молитвах на все презентации и отпевания?..

По истечении паузы слово было предоставлено лейтенанту Горелову. Ничтоже сумняшасе, тот понес с места и в карьер следующее:

— Так, как было сказано, что без меня обойтись невозможно, то я предлагаю к моему мнению прислушаться и взять его на вооружение. Мысль у меня, значит, есть доходчивая и простая в обращении. Если ты, отец Агафоний, разуешь очи, то непременно увидишь, что все вокруг и давно ожидают Конца Света. А что есть Конец Света, как не Второе Пришествие, обещанное к двухтысячному году? Нужно брать быка за рога и приближать этот день изо всех сил! Ты спрашиваешь: «Как?» Я отвечаю — разве не ведомо тебе о существовании Семена Саньковского, связанного со Святым Духом священными нитями астрала? Знаешь ведь, старый осел, знаешь, но не предпринимаешь ничего, дабы войти с ним в контакт. Может быть, ты даже догадываешься, что где Святой Дух, там и Его кореша, но как с ними «забить стрелку» понятия не имеешь. Так вот, исходя из того, что если гора не идет к Магомету, то этот иноверец идет к ней сам, я предлагаю создать такие условия, чтобы Семен сам сюда прибежал…».

Далее в протоколе был весьма подробно высветлен процесс выковки окончательного решения, но для дальнейшего повествования важен тот факт, что непосредственным результатом совещания был звонок отца Агафония в офис фирмы «Ихтиандр».

— Привет, козел! — проблеял он, следуя избранной тактике психологического давления на будущего клиента, что, в принципе, не является слишком оригинальным как для мафиозных, так и для клерикальных структур. — Скоро свидимся…

После этих слов он бросил трубку и тут же приступил к воплощению в жизнь стратегического решения, а именно организации собственной секты.

***

В комнату, где сидел Семен, влетел радостный Самохин.

— Старик, о чем грустишь? Скоро поедем в Париж!

Саньковский поднял на него глаза. Их тупое выражение сказало опытному взгляду приятеля, что шутка успеха не поимела.

— У нас проблемы, — подтвердил Саньковский, — а тебе всё шуточки.

— Don't worry!

— Боюсь, что это не так просто.

— Не надо все так усложнять. Be happy!

Семен ткнул пальцем в телефон:

— Посмотрю я на тебя, когда они позвонят.

— Кто?

— Откуда я знаю…

Самохин присел напротив и помахал рукой перед лицом приятеля. Тот на жест отреагировал, как не очень живая рыба. Создавалось впечатление, что его глаза, подобно опытному исполнителю пантомимы, наткнулись на невидимую стену в пяти сантиметрах от носа.

— Нужно смотреть еще дальше своего носа, — посоветовал Димка, достал сигарету и подкурил.

— Зато у меня слух хороший, — буркнул Семен.

— Так, подожди, — директор «Ихтиандра» поудобнее устроился в кресле. — Давай все сначала. Что ты слышал своими феноменальными ушами?

— Привет, козел, — послушно повторил Саньковский.

Глаза Самохина полезли на лоб.

— Скоро свидимся. Пи-пи-пи…

— В туалет, что ли, хочешь?

— Это сигналы отбоя.

— Ага, — сообразив, что морду техническому директору за «козла» бить еще рано, Димка стряхнул пепел. — И это все?

— И Машку мою с работы уволили…

— Так это она тебе по телефону сказала или ее начальство?

— Что?

— Ну, это: «Привет, козел…».

— Не понимаю, какое отношение… — пробормотал Семен, начиная догадываться, что сегодняшний день из тех, когда слова — не воробьи, но подколодные змеи.

— Придурок, — занервничал Самохин, давая понять, что и его молчание — не золото, а, скорее, еще не обтесанная могильная плита. — Ты можешь толком сказать, что произошло?

Саньковский собрался с мыслями и сформулировал мысль, испортившую настроение не одному предпринимателю:

— Я так понимаю, что кто-то собирается предложить нам свою «крышу».

Димка вскочил, затушил сигарету и наклонился к Семену:

— Сколько они хотят?

— Откуда я знаю…

— Ты же с ними говорил!

— Я тебе не секретарша!

— Слава Богу! — Самохин даже не улыбнулся, когда воображение подсунуло на мгновение образ приятеля в супружеской постели, и лишь передернулся от ненужного воспоминания. — Так это они пообещали скорое свидание?

— Угу… Что ты собираешься делать?

Самохин пожал плечами и тут в дверь постучали.

***

Название для секты родилось словно по наущенью свыше — «Часовые Мессии». Первый пункт устава был просто подсказан милицейской интуицией: «Братия мои во Христе, призываю Вас подстерегать Второе Пришествие и обо всех подозрительных фактах сообщать мне, то бишь, пастырю Вашему…».

Остальные пункты оригинальностью по сравнению с уставами других сект не отличались и составление Основного документа для вербовки неофитов много времени у отца Агафония не отняло. Все свободное до обеда время ум его беспомощно бился над решением более насущной проблемы. Ему было абсолютно ясно, что на скромные пожертвования братвы начинать богоугодное дело просто кощунственно, но где взять денег праведников было непонятно. А деньги требовались и немалые, потому что разбушевавшаяся фантазия рисовала как выкройки ряс оригинального фасона, так и постройку храма, который должен был выглядеть копией Вавилонской башни. Такая форма богоугодного заведения была подсказана отнюдь не гордыней, но железной необходимостью не только изменить стереотипы косного мышления сограждан, но и послужить посадочной площадкой, откуда Мессия начнет победоносное снисхождение к пастве. Тут его снова выручило мышление бывшего милиционера.

Взявшись за телефон, он быстро навел справки о деятельности фирмы «Ихтиандр» и удовлетворенно вздохнул. Все в городе в один голос утверждали, что никакого отношения к криминалу фирма эта отношения не имеет. Если Саньковский явится с деньгами, то умрут сразу два зайца — во-первых, их не надо будет отмывать, а во-вторых, с Семеном будет легче договориться о посредничестве, так как затравленные люди редко склонны к отказам в просьбах. Итак, по всему выходило, что шантажировать бывшего однокашника сам Бог велел.

— Похоже, — пробормотал повеселевший отец Агафоний, который уже давно понял, что аппетит приходит не только во время поста, — что я стою в начале правильной стези…

Первым же шагом по этому пути стала отсылка рыбы по адресу офиса фирмы «Ихтиандр». Вручив пакет курьеру, поп хитро ухмыльнулся. Рыба, по его разумению, была не только тонким намеком на деятельность фирмы, но и древним христианским символом. Если она выплюнула Иону, то почему бы ей через три дня не исторгнуть золотого тельца на расчетный счет «Часовых Мессии»?..

В самом прекрасном настроении о. Агафоний прихватил необходимый для презентации скарб, заказал по телефону такси и прибыл на АЗС фирмы «Факел» ровно к назначенному времени. Он, точно так же, как и составители Библии, понятия не имел, что кит — не рыба.

***

На пороге офиса стоял обыкновенный пацан лет двенадцати. Под мышкой у него была перемотанная бечевкой коробка из-под тайваньского магнитофона.

— Фирма «Ихтиандр»? — робко поинтересовался он.

— Читать не умеешь, да? — рыкнул Самохин. — Чего надо, босяк?

— Передать, — пацан протянул коробку, — это…

— И что это такое?

— Не знаю, — растерявшись пред грозными очами, тот бросил коробку на пол, выбежал вон и его ноги загрохотали по лестнице вниз.

Проводив посыльного недобрым взглядом, Димка буркнул:

— Семен, глянь-ка, какой подарочек нам принесли.

— А почему я? Сам смотри! Вдруг там мина?

Самохин укоризненно покачал головой, поднял коробку и поставил на стол к Саньковскому. Тот рывком вжался в спинку стула и вместе с ним отъехал от стола на максимально возможное расстояние.

— Была бы это мина, то уже давно взорвалась бы от удара. К тому же, зачем нас сначала взрывать, а потом требовать деньги? Обычно делают наоборот.

Признавая правоту слов приятеля, Семен притворился, что возвращается к рабочему месту.

— Что же это, по-твоему?

— С виду магнитофон.

— Нерабочий, наверное.

— С чего ты взял?

— Кто бы стал в наше время ни с того, ни с сего дарить магнитофон? — удивился Саньковский. — А если он вдруг и был исправным, то после того, как его швырнули на пол, он вряд ли заработает…

— Ты прав, — одобрил Димка логику приятеля и тут же поучительно добавил. — Этим магнитофоны и отличаются от мин, гранат и бомб!

При упоминании о детонирующих изобретениях Человечества Семен шарахнулся в дальний угол. Димка фыркнул вслед, хладнокровно нагнулся к коробке и принялся развязывать бечевку. Его руки все же немножко подрагивали, когда открывал крышку.

— Чего там? — не выдержал Саньковский, наблюдая издалека за лицом друга, на котором по мере того, как тот смотрел внутрь коробки, разливалась нехорошая бледность.

— Рыба…

— Тухлая? — вопрос вырвался из груди Семена вместе с вздохом невероятного облегчения. — Простая рекламация, значит, а мы…

— Идиот, это они, — замогильным голосом ответил Самохин и рухнул в кресло.

— Кто они?

— Те, которые тебе звонили…

— Чем это им, интересно, наша рыба не нравится?

— Нравится она им, нравится. Вот они и выбрали карася гребанного, чтобы послать нам!

— Зачем? — связь между звонком и карасем головой Саньковского не прослеживалась.

— А затем, любопытный ты наш, что есть у мафии такая традиция — посылать приговоренному сырую рыбу, дабы испортить последние минуты жизни.

— Выходит, нас хотят убить?!! — у Семена потяжелело на сердце.

— Нет, скорее всего, но дают понять, с кем мы имеем дело…

— А с кем мы имеем дело? — у него же на сердце полегчало.

— С такими же кретинами, как ты!

Саньковский на это не обиделся, понимая, что у товарища стресс. Вместо этого он предложил:

— Давай им тоже рыбу пошлем! И не какого-нибудь карася, а филе кита, например. Или что-нибудь другое, у нас ведь выбор больше!..

— Осьминога, а? — Димка истерически расхохотался.

— Не буди лихо, пока оно тихо, — побледнел в свою очередь и Саньковский. — Бог — не фраер, Он все слышит, — в чём-чём, а в существовании Всевышнего Семен был уверен не в меньшей степени, чем в наличии мафии.

— Если Он все слышит, то пусть подкинет адресок, — продолжая захлебываться нездоровым смехом, выдавил из себя приятель.

— Какой адресок? Тохиониуса?

— Нет, дебил! Тот адресок, по которому ты собираешься отослать им филе кита! Они, понимаешь, забыли написать его на коробке, ха-ха-ха!!!

Недоверчиво глядя на Самохина, Семен взял в руки коробку. От нее несло рыбой и на ней в самом деле не было ничего, напоминающего обратный адрес, за исключением координат рождения магнитофона.

— Made in Taiwan, — прочитал он. — Может быть, это тайваньская мафия? Триады там разные…

— «Золотые треугольники» и так далее, — Димка сделал вид, будто успокоился, закурил и произнес почти нормальным голосом. — Не те масштабы. У них, надеюсь, и без «Ихтиандра» хватает фирм, торгующих рыбой.

— Конечно, островное все-таки государство, — сокрушенно согласился Семен. Некоторое время он продолжал вертеть коробку в руках, пока его не осенило. — А ведь это — улика!

— Да ты что? Такими уликами милиция заинтересуется только после нашей смерти!

— Почему?

— А что эта коробка может сказать опытному носу? — у Самохина быстро-быстро задергалась левая ноздря, приподнимая краешек верней губы и придавая всему лицу диковатое выражение. — Только то, что в ней был сначала дохлый магнитофон, а потом — паршивая рыба!!!

— Наоборот.

— Что наоборот? Сначала рыба, а потом магнитофон?! — Самохин бросился к тумбочке, схватил стоящий там «Panasonic» и попытался засунуть его в коробку. — Пожалуйста!

Коробка с треском разорвалась и рыба с противным звуком шлепнулась на пол.

— Я имел в виду, что сначала в ней был паршивый магнитофон, а уж затем дохлая рыба… — пробормотал Саньковский, — однако сие уже не суть важно. Но ведь можно же с ней походить по магазинам, базарам… Может быть, какой-нибудь продавец и вспомнит, кто покупал одну рыбу или дешевый магнитофон.

— Бред! Псевдодедуктивная чушь! Вот если бы купленную рыбу тут же, на глазах продавца, упаковали в коробку из-под магнитофона, — неуверенно протянул Самохин, — тогда у милиции были бы шансы их найти, — тут он мрачно зыркнул на приятеля, — после нашей смерти!

— Опять ты за своё!

— И за твоё тоже! Не подумай, что за здоровье…

Саньковский отвернулся и демонстративно уставился на настенные часы. Время обеда давно пришло, а ведь еще классики верно подмечали, что лучше умереть стоя во весь рост, чем от язвы. Он не замедлил поделиться этими соображениями с приятелем.

— Ладно, черт с тобой. Поехали обедать.

Покидая офис, Самохин все же прихватил остатки коробки, предусмотрительно склеенные скотчем.

***

— Может быть, будет проще заплатить? — первым нарушил молчание в салоне автомобиля типа «toyota» Саньковский, — а потом…

— Что потом? — сердито фыркнул Димка. — Пожмем руки в знак благодарности, чтобы после этого кусать себе локти и сосать мослы, да?

— Зачем же так?

— А затем, чтобы ты привыкал к новой диете!

— Ты это к чему? — насторожился Семен. — Хочешь намекнуть, что обеда сегодня не будет?

— В этом государстве единоразовое пособие выплачивается только в случае несчастного случая!

— Что-то я совсем перестаю тебя понимать… Какого несчастного случая? А-а, понял, — приятель ударил Димку по плечу. — Перестань, ха-ха, это еще не повод заканчивать жизнь самоубийством!

— Я имею в виду, что если мы заплатим один раз, то придется платить и дальше, и, возможно, больше. Такая вот перспектива.

— Она мне не нравится, — буркнул по размышлении Саньковский. — Кстати, куда мы едем?

— Бензин заканчивается, надо заправиться.

— Мы и так пропустили время обеда!

— Это еще не самое страшное, что сегодня произошло.

— Давай сменим тему, ведь все равно на пустой желудок ничего умного не придумаем.

— Интересно, что ты в состоянии придумать на сытое брюхо? — не без сарказма буркнул Самохин. — Меню ужина?

— Можно будет заехать к Длинному — его ведь это тоже касается. Сам же знаешь, что «одна голова хорошо…».

— А такому безголовому, как ты, лучше, — вздохнул Димка и подрулил к АЗС.

Семен пропустил реплику мимо ушей, потому что его внимание привлек рекламный щит, возвещающий о том, что они прибыли на АЗС фирмы «Факел».

— Смотри, какие они оптимисты! — толкнул он локтем приятеля. — Не то, что ты!

— Не хочу быть пророком, но мне кажется, что скоро и ты, и они изменят свои взгляды на жизнь…

— Ба, кого я вижу! — продолжая тенденцию не прислушиваться к вещим словам, Саньковский вылез из салона, затем пригнулся к Самохину и сообщил. — Отец Агафоний-Горелов собственной персоной!

— Ну и черт с ним!

— Ты не понимаешь! Вот кто нам нужен! — воскликнул Семен и продолжил мысль, неожиданно посетившую истощенный организм. — Он же не только поп, но и бывший милиционер!

— Ну и что?

— Как что? Связи-то у него остались и если не мытьем, так катаньем, но, быть может, он нам поможет.

— В смысле, если не рапортами бывшему начальству, то молитвами нынешнему, да? — хмыкнул Димка. — Только тебе такая чушь могла прийти в голову…

— Ничего не чушь — попробовать-то надо!

— Ну, иди, дерзай! Только не сильно ему распространяйся!

— Не держи меня за идиота!

— Хотелось бы… — вздохнул приятель и направился платить за бензин.

Подойдя к киоску, он вынул бумажник, поднял голову и с удивлением увидел в операторе АЗС знакомое лицо.

— Васька, ты? — воскликнул Самохин и задал идиотский вопрос. — Что ты здесь делаешь?

— Заправляю, — мрачно буркнул Рында в ответ.

— Боже, что с талантливыми людьми жизнь делает!

— Тебе бы мои таланты, я бы на тебя глянул!

— Ну-у, тут бабушка надвое гадала, — поскучнел лицом Димка. — Ладно, налей мне полный бак.

Дальнейший их разговор был лишен как остроумия, так и связности. Уплатив, Самохин вернулся к машине.

***

Служба на презентации прошла без сучка, но и без задоринки — она ничем не отличалась от сотен, которые отец Агафоний уже отслужил, дабы благословение снизошло на объекты частного бизнеса. Отправив помощника со святыми аксессуарами восвояси, он лениво отнекивался от предложения представителя фирмы закрепить сделку с Всевышним раствором покрепче, нежели святая вода. По расчетам попа, дабы не уронить достоинство, ломаться ему подобно рабе божьей, не познавшей сладкого вкуса плотского греха, предстояло еще минут шесть-семь. Он с нетерпением поглядывал на часы, когда вдруг заметил Семена Саньковского, направляющегося прямо к нему.

Тут все внутри отца Агафония похолодело, горло пересохло и он понял, что с удовольствием хлебнул бы не только ожидающей его водки, но и елея из кадила, лишь бы только уклониться от встречи. Если быть точнее, то батюшка не отказался бы полакать и горячей смолы из Святого Грааля, если какой заблудившийся дьявол подсуетится в ближайшее мгновение, потому что на лице желанной жертвы не было даже намека на угнетенное состояние духа, а скорее, наоборот, читалась недобрая решительность.

«Быстро же меня вычислили, суки, не всуе будь сказано. Я же еще даже денег попросить не успел!.. Господи, прости мне мои прегрешения, потому как не ради наживы, однако во славу Твою затеял я дело это! Не урони достоинства слуги своего!» — с этой краткой, но конкретной молитвой отец Агафоний подобрал полы белых парадных одежд и юркнул в машину представителя фирмы:

— Гони, родной! С Богом!

Представитель удивленно умолк на полуслове, но тут же рванул с места.

«Где я мог проколоться?» — тут же принялся терзаться отец Агафоний. — «Пацан, с которым я отправил рыбу и ведать не мог, кто я такой, ибо был подобран мною на улице, удаленной от церкви. Был я тогда в гражданском, как и в рыбном магазине… Неужели, у них везде стоят видеокамеры? Да нет, вряд ли. Я бы заметил… Неужто я затеял богопротивное дело? Быть того не может — сейчас деньги у людей вымогают на каждом шагу и небеса над головой нечестивцев не разверзаются… Ну и что из того, что дал я клятву служить Господу верой и правдой? Меняются времена — меняется вера и правда. Кто, как не Он, должен понимать это лучше всех?! Правильно, без Его соизволения и попущения подобная мысль мне и в голову не пришла бы. А зачем же она пришла?..».

Он оглянулся и с облегчением заметил быстро отдаляющуюся фигурку бывшего однокашника, который неистово махал вслед. Итак, Всевышний его не подставил и уберег от погони, следовательно, идея Его заинтересовала…

И тут отца Агафония осенило — ему придется доказывать свою правоту. И он докажет ее, пусть даже придется попотеть. Первооткрывателям истины всегда нелегко и если уж не получилось обосновать небогопротивность затеянного, как говорится, «в лоб», то теперь нужно попытаться «от противного».

Поп-теоретик улыбнулся в бороду, поудобнее разместился на заднем сидении и чуть слышно пробормотал:

— Только, Господи, отзови с них «крышу»! Неужто Святому Духу больше делать нечего?..

***

Горько плача, как будто уронила в реку мячик, Мария, одетая подобно первой женщине, которая потеряла свой лавровый листик[9], шаталась по квартире, пережившей евроремонт. Новая мебель, которую приволок Семен, не тешила душу. Затейливая мозаика дубового паркета не отзывалась в душе тем малиновым скрипом, которым радовали подгнившие старые половицы. Стоило раньше наступить на них около серванта, как тот слегка наклонялся и хрусталь начинал мелодично перезваниваться…

— Танька! — донеслось с открытого балкона и хозяйку обдало порывом ветерка, ворвавшимся в душную квартиру.

Потерянную, заброшенную, уволенную хозяйку душного осточертевшего великолепия…

— Ох-хо-хох… — всхлипнула бывшая учительница русского языка и литературы, а ныне просто женщина с выходным пособием, и с неприязнью взглянула на бескрайнюю кровать, где по ночам было не так просто нащупать мужа, особенно тогда, когда его там не было. — Вот она — женская доля!..

Роняя горючие слезы, будто царевна Несмеяна, Саньковская уставилась на то место в стене, где когда-то зияла дырища, точь-в-точь такая же, как после отъезда Емели из-под отчего крова верхом на печке. Черная тоска по временам, когда ее после работы, — работы! — поджидали дома всевозможные неожиданности, рабским обручем сковала горло. Да, все познается в сравнении… И если прошлые проделки Семена теперь издали видятся как добрые, беззлобные розыгрыши, то нынче же его шутки больше всего напоминают злобные выпады. Особенно о консервах и ботулизме! Такое впечатление, что ни о чем другом, кроме как о рыбе и шаландах, полных Теfаl'и, которые таскает ему какой-то контрабандист Костя, и шутить не о чем…

Из глотки вырвался протяжный вой безработной волчицы, постепенно перешедший в припев популярного мотива, спетого еще Чернышевским:

— Что-о-о-о де-е-е-ла-а-ать?..

Когда немощное эхо сгинуло среди густых ворсинок персидских ковров ей был ответ:

— Рожать, рожать и еще раз рожать.

— Кого?..

— Того, кого ты сможешь обучать русскому языку и литературе и никакое Министерство образования, никакой местный Наркомпрос не сможет запретить тебе делать это в свое удовольствие!

Послепотопное словосочетание, которое расшифровывалось как «Народный комиссариат просвещения», было довольно чуждым для обиходной речи конца двадцатого века и Марию слегка насторожило. Ей понадобился добрый десяток секунд, дабы сообразить, что разговаривает отнюдь не сама с собой.

— Кто здесь? — взвизгнула она, метеоритом обрушиваясь на кровать и заворачиваясь в покрывало.

— Свои, — послышалось ей и в подтверждение слов над креслом плавно взмыло в воздух расшитое драконами шелковое кимоно — подарок Семена к 8 Марта. Только такой идиот, как муж, мог вообразить ее в этой басурманской куцей ночнушке!..

— Ты кто? — задала Саньковская вопрос, подтверждая распространенное в народе мнение относительно того, что если жить с идиотом, то набраться от него можно многого, не исключая и своевременных вопросов.

— Угадай, — кокетливо предложило кимоно и протанцевало несколько па по направлению к кровати.

— Не подходи! — взвизгнула безработная, с которой даже в лучшие времена буйные современные отроки не позволяли себе таких шуток. С ужасом вытаращившись на оживший бесовский наряд, она отползала к дальней стене, отчаянно напрягая и сокращая мышцы роскошных ягодиц — все остальные мускулы конечностей ей просто отказали.

Когда расстояние между взбесившимся кимоно и ею показалось относительно безопасным, Мария решилась взглянуть на происходящее трезвыми глазами язвенника. Расслабив судорожно сжавшиеся непорочные стенки желудка и не позволив релаксировать сфинктеру, что не каждому скорбному двенадцатиперстной кишкой под силу, она взвесила все «за» и «против» бредового предположения относительно галлюцинации расстроенных нервов и ляпнула:

— Японское привидение!!!

— Ты еще скажи, ха-ха, японский бог! — кимоно зашлось в жутком хохоте.

Кроме распития на ее глазах спиртных напитков, больше всего, пожалуй, Саньковская терпеть не могла нецензурщины. Нежну девичью душу, которая, вероятно, в прошлой жизни себя не чаяла над стихами Лермонтова и целомудренными рассказами Тургенева, жутко травмировали выражения, солёные как сопли. Вкус выделений из носа помнился ей с детства наряду с матерщиной соседа-алкоголика. Этот привкус преследовал ее до самого окончания пединститута. От него не спасали ни жевательные резинки «Orbit», ни дорогая паста «Colgate» и лишь прислушиваясь к беспомощному лепету припертых к доске учеников младших классов, не употреблявших с перепугу даже эвфемизмов, вроде «ёпересетэ» и «ёлки-палки», Мария отдыхала и наслаждалась великим и могучим чувством к аналогичному языку. А если уж копнуть глубже, то она испытывала нечто сродни оргазму от этакого морального куннилингуса. И что она слышит в своей квартире! «Японский бог»! Что это, как не скрытый намек на гомосексуальные интимные отношения, которыми так богата история религий?!!

Ярость зверя, чьи права были бессовестно попраны на родной территории, придала самке мужества. Она вскочила и простыня красиво, словно на открытии скульптуры, соскользнула со сдобного тела. Выпятив напряженные соски, она сплела пальцы рук в интернациональном жесте против сглаза и гаркнула:

— Геть з хати, бісова душа! — если уж Мария чувствовала, что без крепких словечек обойтись нельзя, то материться она предпочитала по-украински. Делала она это не только следуя принципу «с волками жить — по-волчьи выть», но и для того, чтобы быть понятой первым-встречным аборигеном-полищуком.

Кимоно, однако, продолжало метаться среди четырех стен, заходясь от смеха и сбивая с толку. Наблюдая за истерическими эволюциями заморской одежды, Саньковская впервые заподозрила, что ей недостает убедительности.

— Fuck you[10], — буркнула она и покраснела. Ей стало стыдно за всех молодых славян скопом, которых поп-культура вынуждает прибегать к импортным ругательствам, отлучая таким образом не только от родных матерей, но и от исконно русского мата, который не одному поколению заменил родного отца. После чего стала совсем уж пунцовой от корней волос и ниже, когда наконец-то поняла, что зря брезгливо воротила носик от ёмких и лаконичных перлов родного языка.

Мария раскрыла пасть, дабы тут же восполнить пробелы в привычной лексике, но так и замерла с растопыренной варежкой, узрев, как бугрится сброшенная ею простыня, как тянется к незагорелым красивым ногам бесплотными, но явно пятипалыми лапами…

Дыхание ей перехватило, в глазах, как водится, потемнело и, уже рушась стеной взорванного изнутри дома, она смутно ощутила, что погружается в нечто мягкое и приятное, как объятия мужа.

«Может быть, к нему снова вернулась способность шутить?..» — мысль промелькнула метеором, крошащимся на слоги-пылинки, и погасла вместе с сознанием.

***

Когда руки устали, Саньковский не стал себя насиловать и размахивать ими перестал. За спиной зашуршали шины подъехавшего автомобиля и Димкин голос поинтересовался:

— Физзарядку закончил?

— Козел! — в сердцах бросил Семен, садясь в машину.

— Это ты мне?!

— Ты здесь при чем? Это я о нем.

— Тогда надо говорить — агнец божий! — поучительно сообщил Самохин, трогаясь с места.

— Агнец — это молодой баран, а он — козел!

— Такие тонкости важны только при готовке шашлыка, — фыркнул приятель. — Ну, что? Едем…

— На шашлыки? — оживился Саньковский.

— Тебе никто не говорил, что твой организм болен?

— Чем это? — подозрительный взгляд, брошенный на Димку, сказал тому, что он задел друга за живое. — К твоему сведению, я недавно был у врача и он сказал, что у меня нет даже малейшего намека на язву.

— А на яму желудка?

Семен некоторое время непонимающе моргал, а затем обиженно хныкнул:

— Как ты можешь так шутить? Ты же знаешь, что меня, в отличие от тебя, волнует мое здоровье…

— А меня, в отличие от тебя, — передразнил приятель, — волнуют дела фирмы и должен тебе сказать, что, к сожалению, твой обед сегодня отменяется.

— Куда же мы едем?

— К Длинному…

— Чебуреки, которые готовит его мать, мне тоже нравятся, — не преминул вставить Саньковский и облизнулся. В животе ностальгически заурчало и захотелось облизать пальчики.

— …чтобы узнать, не присылали ли чего и ему, — закончил Самохин, сворачивая к дому, где жил соучредитель-акселерат.

***

Очнувшись, Саньковская, даже не открывая глаз, ощутила в квартире постороннее присутствие. Помогла ли ей в этом ущемленная чужаком аура или бормочущий голос было непонятно.

— …понимаешь, Васьки дома не оказалось, а развлекаться с его рыбками и чирикать с попугаем, возомнившим себя Ричи Блэкмором, занятие для глупых осьминогов с неразвитым мужским началом. Тут вижу — шатается по квартире одинокая роскошная женщина и горько плачет, как будто уронила в речку мячик…

Ощущая себя мошкой, раздавленной на пороге следующей инкарнации, Мария лежала и слушала голос, звучащий в голове. Ее закрытые глаза не обманули «японское привидение», но не по себе было не от этого, а потому, что бесовское отродье почти слово в слово описывало ее ощущения. Покинутость, заброшенность, уволенность…

Безотчетный ужас, словно муза Стивена Кинга, сжал отмороженными пальцами внутренности Саньковской. Ей на мгновение будто даже вспомнилось, как она вынимает их, припасенных на холодец, из морозилки, обстригает траурную каемку ногтей, — этого никогда не мог сделать вовремя муж, — и жует словно крабовые палочки, запивая томатным соком…

От таких видений непьющим известно только одно средство — широко открыть глаза и помотать головой. Желательно, в разные стороны.

— Не смотри ты на меня так, — грустно попросило кимоно и шмыгнуло подолом, задрав его туда, где полагается быть носу, совсем по-детски, если, естественно, японские дети теряют носовые платки. В понимании Марии терять им было нечего и цветочки Восходящего Солнца сморкаются исключительно в электронные записные книжки-салфетки «Casio», которые тут же придают соплям аромат и вкус земляники, например.

— Э-э…

— У тебя превратное понятие о японских детях и Стране Восходящего Солнца вообще. Запомни на будущее, что сморкаются они двумя пальцами и строение ноздрей никак не связано с разрезом глаз, поняла?

— Ага. Так ты в самом деле японский бог? — Мария даже не поморщилась, выговаривая это словосочетание.

— А ты дура, — тоскливо вздохнуло кимоно. — Хотя, я тоже частенько путал богов с простыми смертными городовыми…

Это можно было, конечно, расценить и как согласие, но вместо этого Саньковская родила афоризм для пассивных феминисток:

— Беспомощная женщина — всегда дура.

— Это ты-то беспомощная?! — возмутился не то японский бог, не то городовой той же масти.

Мария вздрогнула, когда ей показалось, что в его голосе прозвучали смутно знакомые интонации. На секунду даже возродилась надежда, что перед ней сидит муж, но она тут же была растоптана конкретным и привычным еще со старых времен вопросом: «Что такое он мог выпить, чтобы довести себя до такого состояния? До полной прозрачности?!» С другой стороны, интонации были знакомые да и сам тон вопроса подразумевал, что они встречались. Встречались, встречались… еще в те времена, когда она с уверенностью смотрела в будущее.

— Хватит кимоно вилять! Признавайся, кто ты есть! — встав на четвереньки, Саньковская полезла на рожон.

— Ах, какая женщина! — кимоно взмыло вверх и вылепилось в форме напряженного фаллоса.

Мария тоже остолбенела, вспомнив, что она не только беспомощная, но и голая дура. Через секунду из-под одеяла торчала только ее голова.

— Ого, выходит, я еще не забыл, как он выглядит, — с откровенным удовлетворением донеслось сверху.

Саньковская зажмурилась так, словно от этого зависела жизнь. Такого она не видела даже в крутой японской порнографии.

— М-да, если с тобой и наблюдаются кое-какие изменения, то Семен так и остался идиотом, — хмыкнул член, снова возвращаясь к нормальным очертаниям японской национальной одежды, и пояснил мысль. — Тебе рожать надо, а он ходит черт знает где! Так недолго и до греха!

— С тобой грешить, что ли? — не удержалась хозяйка и приоткрыла один глаз.

— Со мной это, — тут кимоно приобрело наглядную форму живота беременной женщины, — будет весьма и весьма проблематично…

«Хоть с этим повезло!» — мысленно перевела дыхание Мария, но оплодотворить мысль словами не успела, потому что призрачный собеседник достал с книжной полки Библию и вздохнул:

— Я в том смысле, что после этого у твоей тезки начались проблемы с ребенком. Впрочем, здесь все написано…

Пропустив довольно прозрачный намек мимо ушей, заслышавших скрежет ключа в замочной скважине, Мария победно, с гордостью за мужа взглянула на дернувшееся кимоно, давая ему понять, что её Семен и не такое видел.

***

Для человека, которого иногда даже родители называли Длинным, сегодняшний день мало отличался от предыдущих и все шло к тому, что и запомнится он только этим.

Когда в дверь позвонили, Длинный вздрогнул и остатки мясного фарша, который скармливал пираньям, разом упали в аквариум. Вода забурлила и он укоризненно покачал головой, пробормотал что-то о культуре приема пищи и пошел открывать.

— Привет! Что делаешь? — с порога поинтересовался Димка.

— Рыбок кормлю, — совершенно искренне не давая понять, что рад приходу приятелей, мрачно проинформировал их Длинный.

— Чем? — вместо приветствия спросил Семен.

— Фаршем.

— Сырым?

— Угу.

— А жарить его, случайно, не собираешься?

— Что тебе еще рассказать? — подозрительно прищурился Длинный, не скрывая, что допрос на кулинарные темы ему осточертел, а раскрывать секреты диеты своих рыб не собирается.

— Ну, если ты не хочешь ничего нам рассказывать, тогда расскажем тебе мы, — сказал Димка. — Только ты сначала подвинься и дай пройти.

— Приятно иметь дело с вампирами…

— Ты это к чему? — округлил глаза Саньковский. — Рыбки такие, да?

— Нет, просто они тоже без приглашения через порог не переступают.

— Перестань! Наш разговор не для посторонних ушей.

Длинный посторонился, но менее подозрительным не стал, о чем свидетельствовала следующая реплика:

— У рыб тоже есть уши.

— Слышишь, ихтиолог-самоучка, — фыркнул Самохин, ставя на стол коробку с дохлой рыбой, — пусть у них будет даже шестое чувство — разговорчивее они от этого не станут!

На улице было достаточно жарко и время, проведенное в раскаленном салоне автомобиля, свежести снулому карасю не прибавило. По комнате распространилось амбре, от которого ноздри носа, пропорционального росту, затрепетали и съежились.

— Что это?!

— Я думал, что ты отличишь запах дохлой рыбы от любого другого.

— Издеваешься, да?

— Отнюдь, — мрачно фыркнул Димка, кивая на коробку. — Образно говоря, это — гроб. Я имею в виду не только этого спящего карася, но и нашего совместного предприятия.

— В каком смысле? — вяло, исключительно для поддержания разговора, спросил человек, обладающий удивительным талантом не интересоваться тем, что его не интересует.

— Он имеет в виду, — влез в разговор Саньковский, — что нам интересно узнать — не присылали ли тебе нечто подобное?

— Кто?! — при мысли, что кому-то может прийти в голову прислать ему мертвую рыбу, Длинного передернуло.

— К сожалению, мы этого пока не знаем, — пожал плечами Самохин и изложил по порядку все, что произошло сегодня в офисе.

— Рыба, козел… — протянул приятель после соответствующей прозвищу паузы и неожиданно ухмыльнулся. — Так, может быть, ребята, вас просто приглашают сыграть в домино, а?

Димка перевел соболезнующий взгляд с него на Саньковского:

— Похоже, что он еще безнадежнее тебя. Ладно, если вдруг тебе доведется быть свидетелем…

— Свидетелем? — переспросил Длинный. — Я не хочу быть свидетелем!

— Как скажешь, — не стал спорить Самохин. — Так вот, если ты станешь жертвой чего-нибудь необычного, то дай знать.

— Жертвой?!! Я не хочу быть жертвой!

— Выбор у тебя, я бы сказал, небольшой, — он похлопал Длинного по плечу, потому что до головы, чтобы погладить, не всегда удавалось дотянуться, — но я ведь не говорю, что это обязательно будет несчастный случай. Надеюсь, ты еще доживешь до дня своего рождения. Сколько там осталось?

— Два дня…

— Будь здоров!

Саньковский не удержался от улыбки, представив, какое лицо будет у Длинного, если ему прислать приготовленный на день рождения подарок раньше времени, а Димка взял с журнального столика коробку и они ушли, оставив приятеля в смятенном состоянии духа.

— Отвези меня домой, — категорическим тоном предложил другу Семен, едва они сели в машину. — Не святым же духом мне питаться… Даже Длинный кормит своих рыбок.

— Ты не думаешь, что сейчас не самое подходящее время, чтобы сидеть дома, а?

Семен подумал и тут его глаза округлились.

— А вдруг они похитили Машку? Связь с ней прервалась слишком неожиданно! — воскликнул он. — Я должен!..

— Ладно, черт с тобой! Я отвезу тебя домой, — вздохнул Димка и покачал головой. — Боже, чего только человек не придумает, лишь бы набить свою утробу…

— Это тебе хорошо, ведь твоя в командировке…

— Не ной, ничего с твоей Машкой случиться не могло.

— Откуда ты знаешь?

— Ну, во-первых, они еще не выставили нам своих условий, а во-вторых…

— Все всегда сначала захватывают заложников, а уже потом выставляют условия!

— Твой бы пессимизм да на пользу дела!

— В каком смысле?!

— Неизвестный противник всегда страшнее идиота с ножом даже в темном переулке.

Семен поглядел на него с изрядной долей недоверия, но промолчал. В молчании же они доехали до его дома.

— Если что, я буду в офисе, — сказал Самохин на прощание и укатил.

***

— Твою Вселенную мать! — воскликнул Семен и полез к кимоно обниматься. — Легок на помине!

— Сколько световых лет, сколько световых зим!

Невнимание мужа больно царапнуло ревнивую душу Марии и она даже пожалела о том, что ни разу не исполнила мечту Семена и не показалась ему в этом проклятом кимоно. Подлый ловелас, с какой страстью он его зажимает!

Супруге было невдомек, что совсем не страсть владеет сейчас Семеном, но громадное облегчение. Этому способствовало как наличие жены в живом и невредимом состоянии, так и встреча со Святым Духом, которого признал моментально по старым повадкам.

— Это же наш вождь! — Семен обернулся к жене. — Я же тебе о нем рассказывал.

— Он же Святой Дух, да? — с некоторой робостью уточнила Мария.

Кимоно сделало все, чтобы дать понять, что оно самодовольно ухмыляется. Как ему это удалось, словами передать невозможно, но женщина поняла и нахмурилась.

— Чем ты недовольна? — насторожился Семен. Зная крутой норов супруги, можно было не сомневаться, что и вождю, будь он хоть трижды святым, спуску она не даст. — Он же не испортил твое кимоно…

— Надеюсь, что меня он тоже не испортил!!

— Что ты имеешь в виду?!

— Какое-нибудь непорочное зачатие, к примеру…

Хохот гостя заглушил дальнейшие слова. Немного успокоившись, он сказал:

— Ты зря волнуешься. К тому же, как я тебе уже намекал, мне претит повторение истории — это просто какая-то разновидность плагиата. Тебе не о чем переживать.

Мария покраснела не то от злости, что Божьей Матерью ей в ближайшее время не стать, не то от ложной, с ее же точки зрения, скромности, потому что была по-прежнему не одета.

— Забери его отсюда, мне надо переодеться.

— Отдай ей кимоно, — сказал Семен и увлек невидимое, но плотное тело духа на кухню. — Как там Тохиониус?

— Нормально, а что ему сделается, — рассказывать о приевшихся осьминогах духу совсем не хотелось и он перевел разговор на интересующую его тему. — Я слышал, у вас тут намечаются неприятности?

— От кого слышал?

— Слухом Вселенная полнится…

— С ума сойти! Слышишь, Мария, — обратился Саньковский к жене, присоединившейся к ним. — Вот это я понимаю Служба Информации!

— О чем это ты? — ее брови недоуменно выгнулись.

— Как о чем? Вот он говорит, что слух о твоем увольнении достиг самых удаленных уголков нашей Галактики.

— Кому ты веришь?

— Вождю! Он меня еще ни разу не обманывал!

— Я хочу взглянуть ему в глаза и убедиться, что это правда!

Саньковский почесал в затылке.

— Неплохая идея, но ты же сама просила, чтобы я больше не перевоплощался…

— И не вздумай даже!

— …а отдавать такое многофункциональное тело душе первого-встречного неразумно.

Святой Дух с недоумением слушал их разговор и не мог понять, как они могут говорить о всяких пустяках в канун Конца Света, о котором так много говорил Фасилияс.

— Я, конечно, извиняюсь, но… — начал было он.

— Заткнись! — шикнула на него Мария и снова взялась за мужа. — Когда это кончится? Я тебя спрашиваю! Стоит заявиться очередному кретину-невидимке, как с тобой начинает твориться что-то непонятное! Доколе?..

Логики в этих вопросах было не более чем обычно, поэтому вместо ответов в голову Семену пришла блестящая идея как сделать так, чтобы «целая овца заглянула в глаза сытому волку».

— Тут я Длинному подарок приготовил… — выпалил он и бросился в комнату.

— Мне чужого не надобно, — несколько надменно сказал ему вслед дух, но Семен его уже не слышал.

Мария, прислушиваясь к шуршанию, сопровождавшему поиски подарка, размышляла о грандиозном бардаке, который устроила бы в гороно, будь она невидимой. Проделки небезызвестной булгаковской Маргариты показались бы детским лепетом…

С некоторой неуверенностью Саньковская поинтересовалась у окружающего пространства:

— Ты мне поможешь?

— Конечно! — с готовностью последовал ответ. — Ведь я для этого и прилетел! Ты уж извини меня за маленький розыгрыш…

— Замнем для ясности, — перебила Саньковская и пожелала. — Сделай меня невидимой!

— Э-э… — дух замялся. Ему был известен только один способ исполнения такого желания и женщиной становиться не хотелось. К тому же, вдруг Семен в самом деле захочет, чтобы он/она родил?.. С одной стороны, конечно, Адам породил Каина, но произошло это благодаря посреднице…

— Ты же обещал! — порушила его размышления, приобретавшие все более библейский оттенок, Мария. — Слово — не воробей!

— Но только на одни сутки, — предупредил ее голос с тяжким вздохом.

— Замётано! — азартно согласилась Саньковская.

В последнее время, благодаря отточенной технологии перехода в разные тела, головоногие пациенты вождя сознания не теряли. Мария почувствовала, как нечто плотное облепило ее, успела возмутиться такой беспардонности и лишилась тела.

***

В офисе было пусто. Аналогичный вакуум наблюдался и в голове Самохина. Он сидел за столом и тупо таращился на серый экран выключенного монитора. От проклятой коробки несло вконец протухшей рыбой, но выбросить ее не позволяла теплившаяся надежда, что именно она содержит в себе зацепку и когда-нибудь прояснит ситуацию. Однако время шло и вонь — не самый лучший стимулятор умственной деятельности, — лишь туманила мозги.

Димка достал из пачки очередную сигарету, подкурил и выдохнул дым со словами:

— Все было хорошо, пока хорошо было все. М-да… Не было, также, печали, пока черти не накачали. Ну-ну… — тут он замолк, потому как никакой аномалии у него в голове не наблюдалось и разговор с самим собой не вдохновлял. Из этого следовало, что здоровым быть плохо и это инспирировало суицидальные мысли.

Самохин затушил сигарету, благодаря канцерогенным свойствам которой в голове скорее появится опухоль, нежели идея. Дабы отвлечься, а также, чтобы привести расположение духа в боевую готовность воспоминаниями о том, когда «все было хорошо», он включил компьютер и быстро нашел нужный файл. По губам вспугнутой ящерицей пробежала улыбка, потому как Семен воспоминания свои назвал гордо, но длинно: «Мемуары Человека, Который Сменил Немало Шкур».

Димка открыл их и прочитал на выбранной наугад странице:

«…Моя жена с тяжелым вздохом опустилась на подвернувшуюся скамейку.

— Надо звонить, надо звонить… — забормотала она как заклинание и вдруг почувствовала чужую руку на плече.

Ее нервная система дала сбой. Завизжав, Мария вскочила, вытянув перед собой скрюченные пальцы, готовые вцепиться в глаза кого бы то ни было.

Ошарашено осклабясь, перед ней стоял Димка Самохин.

— Привет, — выдавил он из себя.

Мужественная женщина с трудом расслабила окаменевшие мускулы.

— Что случилось? Почему ты здесь… такая, — мой друг не нашел подходящего слова и лишь таращил большие глаза.

— Две копейки.

— Потеряла? — что-то в глазах моей жены не нравилось Самохину все больше и больше. Отступив на шаг, он попытался ее утешить. — Don't worry…

— Дай две копейки!

— Зачем?

— Позвонить, — почти простонала она.

— Куда?

— Понимаешь…

Постепенно, слово за слово, но Димке удалось вытянуть из моей супруги всю историю обо мне — маньяке и каннибале с ее точки зрения.

— Милиционера? Убил и съел? — растерянно поинтересовался он.

Мария кивнула.

— Может быть, мне попробовать с ним поговорить? Я же все-таки не милиционер… а Семен как бы сыт.

Женщина посмотрела на Самохина, словно тот уже стоял над Ниагарой, а на его шее болтался кирпич от пирамиды Хеопса.

— Ты это серьезно? Вдруг он решит тебя засолить?

— Be happy! Дай мне шанс!

— По-моему, он тебе не нужен. Уже.

— Он — мой друг!

— Да?! А мне что прикажешь делать?

— Ну, не знаю… Можно пойти ко мне. Посидишь там, пока…

— Нет, я пойду к матери.

— Какой?

— Своей! — злобно рявкнула Мария, вспомнив, что Димка не однажды пил со мной. — Позвонишь мне туда, — она продиктовала телефон и добавила без задней мысли. — Если сможешь!..».

Да, тогда он смог, потому что рядом были друзья. Конечно, они остались друзьями и сейчас, но где сообразительность Длинного, позволявшая выехать, как на танке, из любого тупика?.. Куда подевалась предусмотрительная находчивость Семена?.. Где мой безудержный оптимизм, в конце концов?! Боже, что с нами делает время, деньги и золотые рыбки! Все мы — старухи у разбитого корыта…

Такая разверзшаяся, как бездна, истина не могла не направить мысли в другое русло. Самохина перестала мучить ностальгия по временам, когда только казалось, что он был счастлив, и в голову полезли более злободневные мысли.

«Злободневные! — подумалось ему. — Черт побери, какое удачное слово! Если кто скажет что сегодня — добрый день, ей-богу, не знаю, что с ним сделаю!».

Однако никто с Димкой здороваться не спешил и от этого положение его тела в пустом офисе становилось еще более бессмысленным. Ненавязчивый, как зубная боль, вопрос относительно того, почему в стране, где на таких, как он, не просто наезжают, но прямо-таки утюжат, встал перед ним на ребро. Со свойственным ему эмпирическим отношением к жизни, Димка задумался именно о ребре. От размышлений о тупости Адама мысли плавно перескочили на жену, которая в это время заключала контракт о поставках селедки с датскими партнерами, и затем уперлись в извечный вопрос викинга к самому себе: «To be or not to be?» После такого ему, само собой, захотелось завыть берсеркером, но тут зазвонил телефон.

Аппарат был красного цвета и тоже тайваньского производства. Противный квакающий зуммер тут же привлек внимание, отчего напряглись глазные мышцы. Поднимая трубку, Самохин, согласно контексту дум, ничуть не сомневался, что ничего хорошего не услышит.

— Алло, — осторожно сказал Димка, стараясь не смотреть на коробку с рыбой. Делал он это, понятное дело, отнюдь не потому, что боялся ее сглазить. Как известно, мертвые рыбы сглазу не имут.

— Димка, это я, — почти не своим голосом порадовал его Семен. — Приезжай.

— Что случилось?!

— Тут та-акое… Приезжай, — чувствовалось, что приятелю не только не хватает слов, но и вряд ли они появятся в его лексиконе в ближайшее время.

— Еду, — сказал Димка и осторожно, как хвост спящего скорпиона, положил трубку. После этого он вздохнул и ему захотелось вытереть пот с чела, но лоб был сух, как Атласные горы.

***

События, последствием которых был звонок Саньковского другу, в самом деле носили несколько неестественный характер. Спустя пять секунд после того, как вождь предоставил свое силовое поле супруге Семена, в кухню ввалился счастливый муж с огромной коробкой в руках.

— Сейчас, сейчас… — бормотал он в азарте, разворачивая упаковку.

В коробке лежала женщина. Так в первое мгновение показалось вождю. Потом он, конечно, уразумел, что это была всего лишь кукла, но первое впечатление оставило после себя первый осадок.

— Вот! — сказал Семен, вытаскивая американскую мечту. — Прошу любить и жаловать — Кристина! Как живая, правда?

— Тебе меня мало? — раздался вопрос Марии. От него ощутимо несло брезгливостью.

— Что ты, дорогая… — ухмыльнулся Семен, любовно поглаживая искусственную грудь. — Это подарок Длинному. Русалки, к сожалению, я не нашел… Ну, да ладно! Я предлагаю тебе, вождь, ее одухотворить!

Вождь панически молчал, лихорадочно пытаясь овладеть человеческим речевым аппаратом, но это у него плохо получалось — отвык он от нормальных голосовых связок среди осьминогов.

Тем временем Мария, чья сообразительность была на голову выше пресловутого ребра, придавшего женскому организму «элемент жесткости», ринулась к кукле. Она обволокла ее силовыми линиями и заставила подняться во весь рост. Со стороны это выглядело достаточно непривычно и даже, пожалуй, немного жутковато. Саньковский едва не впал в детство — время, когда был склонен наделять жизнью своих оловянных солдатиков. Едва ему удалось справиться с приступом маразма, как Кристина хлопнула ресницами, тряхнула копной блондинистых волос, — естественных, как подчеркивалось в рекламе, — и сказала:

— Не пяльтесь на меня, как на проститутку. Я опять чувствую себя совершенно голой. Пойду, одену что-нибудь.

И вышла.

Саньковский растерянно повернулся к той, которую продолжал считать супругой:

— Надеюсь, ты не против, дорогая, что он немножко поносит твою одежду?

Выражение выпученных глаз показалось Семену немного удивленным и он уточнил:

— Вы ведь договорились об этом, да?

Вождю наконец удалось нащупать нужные нервные центры и он возмущенно прошипел:

— Идиот, я отдал Марии свое тело!

Новость повергла счастливого мужа в шок. Он переваривал ее достаточно долго, до тех самых пор, пока из комнаты не донесся голос:

— Пойду, прогуляюсь!

— Куда?!

— Неужели порядочная женщина не может хотя бы раз в жизни почувствовать себя проституткой? — балконная дверь хлопнула и в квартире воцарилась тишина. Впрочем, ненадолго, потому что почти тут же со двора донеслись истошные вопли.

— Придурок несчастный! — прорвало Семена. — Неужели ты не мог отказать ей?

— Я джентльмен! — выпятил грудь Марии Святой Дух.

— Олух ты царя небесного, а не Святой Дух! Теперь мне прыгать с балкона за ней вдогонку, да?!

— Ты всегда был склонен к крайностям.

— Кто бы мне это говорил… — сокрушенно буркнул Саньковский и опустился на табурет.

Квазисупруга поднялась, подошла к нему и положила руку на плечо:

— Не переживай, весь мой опыт говорит о том, что все стремится возвратиться на круги своя. Ведь ты тоже остался человеком…

— Иди к чертовой матери!.. — рявкнул Семен и осекся, наткнувшись на укоризненный взгляд родных глаз. На мгновение, когда понял, что впервые в жизни послал жену, его сердце сделало паузу, но затем снова забилось — послал он, в конце концов, всего лишь ее тело и так пугаться причины не было.

Растерянность сменилась уверенностью, что худа без добра не бывает. Саньковский немного воспрял духом и поплелся к телефону.

— Димка, это я. Приезжай…

***

Покрутившись перед зеркалом, Мария быстро сообразила, что формы Кристины далеки как от совершенства в ее понимании, а поэтому и от размера ее гардероба, так и от идеала настоящего мужика. «Что ж, тем хуже!» — подумалось ей и теперь она парила над двором в джинсах и рубашке мужа, которая, впрочем, тоже была малость великовата. Радость полета затмевала эту мелочь, как Луна Солнце — в том смысле, что тоже недолго. Внизу дико заверещали и Саньковская пришла в себя.

— Дура, — пробормотала она про себя. — Белый день, а ты как белая ворона!..

Она резко пошла на снижение, усмехнулась выпученным глазам старухи-соседки и мягко коснулась асфальта.

— А-а-а! — снова набралась воздуха Матвеевна, давая остальным соседям время, чтобы высунуться из окон.

— Что случилось-то? — те не замедлили воспользоваться предоставленной возможностью. — Чего орешь, как полоумная?

— Ведьма! Вот такенная ведьма!!! Куда смотрит наша инквизиция?!

— Совсем плохая-то стала на старости лет, — пожали плечами в ответ на такое сообщение соседи. — Ведьмы — они ведь только по последним субботам каждого нечетного месяца летают. И то, если верить сообщениям Гидрометеоцентра, исключительно перед дождем…

Мария быстрым шагом повернула за угол и замерла. Открывшаяся над головами снующих прохожих перспектива заставила душу поежиться от накатившего желания — ей снова захотелось взмыть в небо, а в памяти всплыло бессмертное: «Маргарита летела беззвучно, очень медленно и невысоко, примерно на уровне второго этажа. Но и при медленном лёте, у самого выхода на ослепительно освещенный Арбат, она немного промахнулась и плечом ударилась о какой-то освещенный диск, на котором была нарисована стрела. Это рассердило Маргариту. Она осадила послушную щетку, отлетела в сторону, а потом, бросившись на диск внезапно, концом щетки разбила его вдребезги. Посыпались с грохотом осколки, прохожие шарахнулись, где-то засвистели, а Маргарита, совершив этот ненужный поступок, расхохоталась…».

Саньковской на минуту стало невыносимо грустно. Все мысли о мести показались ужасно мелкими и ненужными — куда лучше избавиться от этой прорезиненной чурки и шугануть в поднебесье налегке, оставив асфальту все сволочные заботы… Но женщина, воспитанная в суровых условиях советских и перестроечных очередей, в памяти которой с детства были запечатлены пропагандой жуткие кошмары безработицы при капитализме, быстро возобладала в ней. Решения, какими бы странными они ни были, должно претворять в жизнь. Так подсказывала логика прожитых с Семеном лет… Иначе где бы была она и где был бы Семен?!

Мария решительно пошагала в сторону гороно, не забывая, чтобы не выделяться, энергично повиливать задом. Исходя из того, что она сейчас собой представляла, трудно было догадаться в каком именно месте зрел, набираясь ядовитых стервозных соков, план, но одно было бесспорно — кому-то сегодня должно было очень не пофартить.

***

— Ну? — с порога спросил Самохин приятеля. — Что случилось?

— Ммария… — выдавил из себя тот.

— Привет, — поздоровался с Марией Димка, заходя на кухню. — Как самочувствие?

— Великолепно, — безмятежно улыбнулся вождь. — Давно не приходилось чувствовать себя человеком!

— Я слышал, что тебя уволили.

— Меня невозможно уволить.

— Завидую я твоей уверенности!

— Это не ее уверенность! — вклинился в разговор Семен. — Мария ушла!

Брови Самохина непринужденно поползли вверх. Слова приятеля настолько расходились с положением дел и тел, что можно было поневоле заподозрить самое худшее.

— Ты что, чего-то не того съел? Сколько раз я тебе говорил, что нельзя быть таким неразборчивым в пище! — Димка отвернулся от друга. — Сводила бы ты его к диетологу, что ли?

— Я ничего не ел!!! — завопил Семен.

— Тише ты! — поморщился Самохин. — Я, конечно, слышал, что бывают голодные обмороки, но истерики от истощения — это что-то новенькое…

При взгляде на Семена, он умолк, потому как тот начал сильно напоминать просроченный огнетушитель — стал красным, изо рта вырывался невнятный шипящий звук, а на губах мелко пузырилась пена.

— Понимаешь, — проникновенно тронув Димку за руку, сказал вождь. — Он по-своему прав. Мария в самом деле ушла…

Самохин попятился. «Черт побери! Одну уволили, второй не поел вовремя и вот вам результат! Нервы у семьи не выдержали и она достигла идеального, с точки зрения шизофренолога, состояния, — мелькнуло у него. — Еще немного и я тоже от них свихнусь. Вот тогда-то они меня и усыновят… Торжество бытового идиотизма!».

— …и Длинный остался без подарка! — уточнил какой-то постулат семейного бреда Семен.

— Какого подарка?! — взгляд расширившихся глаз Самохина лихорадочно прикидывал, — сможет ли он, хватит ли у него сил сбить Семена с ног и прорваться в коридор? — и постепенно приобретал выражение надежды.

— Мы же вместе ему на день рождения выбирали! Кристина, помнишь?

— И что? — он подтянулся, собрался с силами и оперся на толчковую ногу.

— Вот Кристина и ушла.

Эта новость сбивала с ног, как мастерски выполненная подсечка. Из Димки словно бы выпустили воздух. Он обмяк. Сумасшествие дружественной семьи было нелогичным и это сбивало с толку.

— Я не понял: кто ушел? Мария или Кристина?

— Мария ушла как Кристина, — внес еще большую сумятицу в беседу ответ.

Димка помотал головой и миролюбиво поинтересовался у Семена, указывая на его супругу:

— Как ты думаешь, кто это? Разве не Мария?

— Не все то Машка, что ею кажется.

— По-своему, должно быть, логично. А все же?

— Вождь!

— Правильно, она всегда была главой в вашей семье, — он повернулся к главе семьи. — А ты как думаешь, кто ты?

— Вождь! — выпалила якобы Мария и добавила после паузы. — И Святой Дух!

«Ох, нехорошо-то как… — почесал в затылке Самохин и тут его осенило. — Неужели это она подослала к нам дохлую рыбу? Очень даже запросто! Готовила, готовила этому обжоре, а потом из чувства внутреннего протеста, достигшего критической точки кипения, взяла и упаковала любимому «тормозок»! Могла бы и поджарить, но что возьмешь с взволнованной женщины! Кристина, опять же! Нашла резиновую бабу и ее вид лишь усугубил необратимый процесс. Интересно, как бы она реагировала, если бы нашла в шкафу Семена резинового мужика? Это было бы похлеще гуттаперчевого мальчика или пресловутого английского скелета!!!» — он расхохотался и неожиданно для себя окончательно расслабился.

— У меня горе, а ты ржешь, как конь в пальто, — в голосе друга прозвучала искренняя обида. — Мог бы хотя бы выразить свои соболезнования!

— Тебе нужны не соболезнования… — Самохин с трудом удержал на кончике языка: «…а смирительная рубашка и промывание желудка». Это был бы явный перебор, потому что Семен вроде хвататься за режущие и колющие предметы не собирался, — а выход из тупика, в который тебя завел твой не очень бдительный аппетит. Давай поразмыслим и тебе станет ясно…

— Мне и так все ясно!

— Don't worry!..

Вождь взирал на мужиков конца XX века со смесью жалости и омерзения. Тысячу раз будет права Мария, если выкопает в огороде подходящего генерала ядерную бомбу и начнет Конец Света. Безмозглые мямли, которым будет не лишним поджариться среди грибов — таких же поганок, как и они. Разве стоило переться через половину Галактики, чтобы слушать лепет двух идиотов, которых, наравне с Василием, считал эталонами Человечества?! Остается только предполагать, в каком сумасшедшем доме тот сидит…

— Заткнитесь, приговоренные! — рявкнул Святой Дух и беседа, в своем эндшпиле достигшая попытки объяснения Самохиным случившегося с Семеном с точки зрения повара-психотерапевта, оборвалась. Вождь поднялся во весь человеческий рост, мимоходом пожалел, что не может стереть силовыми линиями с лиц приятелей замерзшее там выражение, которое по своей бессмысленной экспрессивности могло сравниться только с групповой фотографией двух дегенератов со стажем, и продолжил решительно. — Да, я — не Мария и мне плевать, кто там был главой семьи! За прожитые тысячи лет я даже среди осьминогов не видел такого несусветного кретина как ты, Димка! Неужели твой деградировавший мозжечок не может понять, что я предоставил Марии свое энергетическое тело, а она вдохнула жизнь в никчемную куклу, которую этот недоразвитый имел наглость предложить мне?!!

Судя по выражению глаз Самохина, такого он предположить не мог, ибо лихорадочно подыскивал аргументы. Ему все еще хотелось доказать Марии, что она никуда не ушла, как ей кажется, со своей закадычной подругой Кристиной, а находится среди родных и близких.

— Родных и близких… — булькнул Димка горлом и опустился на табурет, заботливо поднесенный Семеном.

— Теперь касательно тебя, касатик! — вождь обратил пылающий взор на Саньковского.

Тот сделал попытку попятиться, потому что сейчас Мария была похожа на себя как никогда раньше. Он вжался в стенку, даже не пытаясь переварить логический нонсенс, и зажмурился.

— Семен, Семен, — последовало продолжение, звучащее с нездоровой лаской в голосе. — Ты ведешь себя как последний страус. Ну и что из того, что Мария пошла решать свои проблемы? — наступающим Концом Света дух решил не злоупотреблять, не без оснований опасаясь нового приступа паники среди аудитории. — Ничего страшного нет в том, что она погуляет и вернется. Разве это не повод выпить за то, чтобы ее постигла удача? В конце концов, ее, хе-хе, тело с тобой!

Предложение выпить да еще из уст супруги и ее же голосом заставило глаза Саньковского распахнуться во всю ширь. Да, ни они, ни уши его не обманывали. Он посмотрел на Димку, тот посмотрел на него — сомнения исчезли из глаз приятеля словно пыль, смытая дождем. Там было осознание ситуации и желание выпить.

Семен открыл холодильник и достал бутылку водки, которую жена разрешала держать там исключительно для незваных гостей. Спустя минуту он поймал себя, что стоит с бутылкой и вопросительно-просительно заглядывает в родные глаза, затем опомнился, что никакая она теперь ему не жена и решительно принялся свинчивать пробку. О произошедшем несколько лет назад насилии над его мозгом, после которого ему довелось быть трезвенником довольно продолжительное время, Саньковский просто забыл, потому что человеку в минуту опасности свойственно припадать к незамутненным истокам — Семен снова становился таким, каким был.

Неожиданно экс-Мария прервала этот увлекательный процесс и сказала:

— Нет, так дело не пойдет.

— Почему? — в один голос вскинулись приятели.

— Я знаю, что только у вашего народа есть поговорка, рожденная вековыми наблюдениями за стадом коров, и звучит она так: «На миру и смерть красна»…

— К чему это ты?!

— К тому, что предлагаю пойти в ресторан.

— Великолепная идея! — воскликнул Саньковский. — Там и закусим по-человечески.

— Слышишь, — толкнул его в бок Димка, — а при чем здесь эта дурацкая поговорка?

— Ты имел в виду — народная? — вождь не стал скрывать, что слышал вопрос.

— Я имел то, что имел!

— Во многия имения многия болезни, — экс-Мария осклабилась. — Экклезиаст. Из ненаписанного.

— Ты не ответил на мой вопрос!

— Ты еще не готов к ответу, поверь мне.

— Учти, — Самохин зло сверкнул глазами, — что когда я буду готов, ты мне обязательно ответишь.

— За весь базар! — дух решительно вывел доставшееся ему тело в коридор. — Идем!

Приятели послушно двинулись за вождем. В их подсознании с детства жила уверенность в том, что такие, как он, всегда знают что надо делать.

***

В гороно не было никого, кроме подслеповатого дежурного — бывшего генерала ракетных войск и отца небезызвестного Горелова, — читающего журнал с характерным названием «Невоенное оборзение». Табличка с фамилией сразу бросилась в глаза Марии и она подупала духом, ведь встречи с представителем этого семейства никогда не приносили удачи. Ей даже в резиновую голову не пришло, что это может быть однофамилец. Дальнейшее подтвердило подозрения, потому что дежурный наотрез отказался сообщить домашний адрес как заведующего отделом кадров, так и директора городского отдела народного образования. Учитывая преклонный возраст и отсутствие под рукой афродизиаков, соблазнять его было в высшей степени глупо. С другой стороны, хватать за тощую морщинистую шею абсолютно незнакомого человека и трясти до получения нужного результата у нее не поднялась рука.

Понурившись, Саньковская покинула здание и некоторое время брела сама не зная куда. С каждым шагом крепчало желание избавиться от никчемной куклы, но бросить ценный подарок вот так, посреди улицы было бы некрасиво по отношению к мужу, который приволок его черт знает откуда.

Постепенно смеркалось. Остановившись и оглядевшись, Мария с удивлением констатировала тот факт, что подсознание привело ее к городскому кладбищу. А что, в самом деле, где еще схоронить куклу от жадных глаз, как не в склепе? Полежит там до утра как у Бога за пазухой, вон и храм Его здесь есть, а на рассвете она ее заберет. Душа Саньковской сладко замерла в предвкушении — ночь, она невидима и свободна!..

Мария решительно поволокла Кристину к воротам кладбища. Она уже почти миновала церковь, как вдруг за спиной послышался шум подъезжающей машины. Женское любопытство вывернуло кукольную голову и Саньковская увидела, как из автомобиля скорее выпал, нежели вылез человек в рясе. Присмотревшись к подробностям лица, она опознала в нем Горелова. И тут все в ней всколыхнулось — сегодняшние потрясения нужно было срочно снимать, потому что и ночью, когда она собиралась прикоснуться к большому нечеловеческому счастью, они не дадут ей покоя.

Все эти мысли промелькнули, когда женщина уже приближалась к барахтающемуся на тротуаре священнику. В то же время складывался план чисто женской мести.

— Помочь, батюшка? — с обманчивой лаской паучихи обратилась к Горелову Мария.

Поп принял наконец-то устойчивое положение, чему весьма способствовали все четыре конечности, и задрал голову, упершись идиотским клинышком чахлой бородки в колени, обтянутые джинсами. К тому времени, когда его глаза сфокусировались на этом факте, сильная рука уже придавала ему вертикальное положение.

— Изыди, Сатана, — буркнул он и тут же снова распластался на спине у ног Кристины.

Открыв глаза, отец Агафоний не мог не оценить всю стройность пары женских ножек. Голову посетила туманная мысль об искушении святого Антония, которую он тут же прогнал прочь, ведь никто не требовал от него давать обет безбрачия. К тому же, вряд ли тот бывал хотя бы на одной презентации…

Не отрывая глаз от соблазнительных форм высокой груди, отчетливо рисовавшейся под рубашкой, мелкий распространитель опиума для народа пробормотал:

— Сатана, приди!

Ему снова помогли принять положение, к которому эволюция вела обезьяну не один миллион лет. Полуприкрыв глаза, он потерся щекой о пушистые волосы и предложил дежурный набор услуг:

— Исповедь, отпущение грехов, спасение души, усмирение плоти, указание дороги истинной, возжигание светочей знания, благословения и молитвы по усопшим! По сходной цене…

— Усмирение плоти, батюшка, — промурлыкала Мария, внутренне хохоча и прижимаясь к Горелову.

— О! — отец Агафоний одной рукой облапил податливую талию куклы, а другую с оттопыренным указательным перстом поднял на уровень своего носа. — Это, дочь моя, не есть просто. Ибо сказано: «Не согрешишь — не покаешься! Не покаешься — прощения не получишь! Прощения не получишь — в рай не попадешь!» Дабы смирить плоть нужно дать ей побуянить, ибо сказано…

— Плодитесь и размножайтесь!

— Истину глаголешь, дочь моя!

— Что ты все дочь да дочь! — Мария сделала попытку отстраниться. — Так недолго и до инцеста.

— Не горячись, раба божья! Кровосмесительство не есть богоугодное дело! — с этими словами отец Агафоний открыл боковую дверь церкви, ввел Марию в апартаменты попа обыкновенного православного и продолжил, не сильно заботясь о связности своих речей. — Ты сама не должна ведать, что творить собираешься. Неведение есть божье попущение, а посему не есть грех! Вот так, приблизительно…

Повернувшись к иконе Николы-чудотворца, он подмигнул ему, мол, теперь мне все ваши планы как ладони. Знаю, что направили вы ко мне сию блудницу, дабы я сделал первый шаг, доказывая свою теорию от богопротивного.

На мгновение попу показалось, что лик святого подмигнул в ответ, но даже его отравленный алкоголем мозг решил, что это явный перебор. Обернувшись к гостье, отец Агафоний заплетающимся языком поинтересовался:

— Кагорчика? — он ловко выудил из буфета бутылку вина. — По стаканчику?

Мария заставила марионетку отрицательно покачать головой и произнесла:

— Делу время, а потехе час.

— Тогда подойди к ложу и помоги разоблачиться.

Пьяных попов Саньковская еще не раздевала, но не сомневалась, что занятие это ничуть не приятнее стаскивания грязных сапог.

— Я сторонница самообслуживания, — сказала она и расстегнула пуговицы рубашки.

Как два чертика из-за пальм, которыми была размалевана рубашка, алые соски хищно прыгнули навстречу Горелову. Кровь, насыщенная спиртом, бросилась в голову и вырубила его надежнее, чем удар дубиной. Ноги заблудились в полуспущенных штанах, подкосились и он без чувств рухнул на кровать.

Мария наклонилась над ним и подняла правое веко. Зрачок послушно закатился под лоб, обнажив белок в красных прожилках.

— Надо же, — разочарованно пробормотала она, потому как такого поворота план не предусматривал. Ей думалось таки уложить Горелова в постель с Кристиной и посмотреть на его рожу, когда тот поймет кем обладает. В идеале чертов поп должен был бы стать стопроцентным импотентом, чтобы больше такие придурки, как он, на свет не появлялись. — Алкоголик несчастный!..

Не привыкнув терять надежды, Саньковская попыталась привести батюшку в адекватное состояние с помощью пощечин, но вскоре поняла бесполезность попыток. Пошарив взглядом по помещению, Мария увидела бутылку церковного вина. Не долго думая, она откупорила ее и принялась поливать пьяную морду. Вино стекало по ней на рясу и подушку, окрашивая их в бурый цвет, но поп даже не мычал. Бог берег своего пьяного дурака.

От разочарования Мария запустила бутылкой в стену. С грохотом посыпались осколки, с гвоздика соскочила икона и упала на пол. Саньковская восприняла это как намек и хмыкнула в том смысле, что, мол, еще неизвестно, продолжит ли Всевышний оберегать своего дурака, когда тот протрезвеет?..

Мысль вселяла надежду и она, оставив Кристину лежать в кровати, решила проветриться.

***

К тому времени, когда за окном ресторана окончательно стемнело, на столике, за которым сидел Димка и почти семья Саньковских, стояло две пустых бутылки водки и разговор приобретал все более и более задушевный характер.

— Твою в бога душу мать! — воскликнул Самохин, когда уяснил цель визита вождя на Землю. — Так ты, получается, приперся сюда Апокалипсис устраивать, да?

— Я здесь только для того, чтобы контролировать этот процесс, — пьяно отмахнулся вождь от вздорного обвинения. Он уже давно не пил и сейчас с удовлетворением отмечал, как женский организм проходит все новые и новые стадии замечательного пути к похмелью. — Вы с этим и без меня справитесь. Бомбы там, ракеты разные, экология опять же…

— Наша страна подписала договор о ядерном разоружении, — вскинулся Саньковский, который уже давно справился со смущением, которое вызывал в нем вид пьяного тела Марии. — И этот твой процесс нужно затормозить. Глядишь, все и уляжется. Конец света у нас каждый год намечают и — ничего…

— Тоже мне, тормоз Апокалипсиса нашелся! А твоя жена? — экс-Мария ткнула в него вилкой, на которой болтался листик петрушки.

— Что жена?

— Она этот договор подписывала?

— Ну-у… — Семен растерялся.

— Она же не министр иностранных дел, — выручил Саньковского приятель. — И даже, хм, не народного образования…

— Вот поэтому, если, конечно, верить рассказам о ваших злоключениях, — розовый язычок смахнул в рот петрушку, — ваша страна и находится там, куда неграм не заглядывает луч солнца, хе-хе!

— О чем это ты?

— Об этом, вестимо! — экс-супруга Саньковского звучно хлопнула себя по бедру.

— Тише ты! На нас уже оглядываются!

— Знаю я, на что они оглядываются, — полные руки поправили грудь. — Я бы сам на себя оглядывался. Кстати, — вождь наклонился к уху Семена, — я еще никогда не испытывал женского оргазма.

Тот отшатнулся и вытаращился на него, как на привидение.

— Не хочешь ты, так, может быть, кто другой… — на Семена стало совсем страшно смотреть и губы Марии раздвинулись в улыбке. — Шучу, шучу. К тому же, у меня есть для тебя хорошая новость.

— Какая?

— Вы с ней будете иметь друг друга до конца света! — сказал вождь и визгливо расхохотался.

— Давай сменим тему! — прошипел побелевшими губами Саньковский.

— Слушай, я вот что подумал, — Самохин потянул экс-Марию за руку. — Тебе никогда не приходило в голову, что ты бессмертен только в своем энергетическом теле?

— Если хочешь меня убить, то учти, глупый, что ты забыл о защитной реакции. Она у меня ничуть не хуже, чем у осьминогов. Ты и глазом моргнуть не успеешь, понял? — вождь сжал руку Самохина.

— О, выходит ты и сейчас можешь поменяться телом с кем угодно?

— Нет, психов и калек не предлагать!

— А что, если… — глаза Димки выразили мысль.

— И думать не смей! — угрюмо сверля друга взглядом, произнес Семен. — Пока Машка не станет Машкой, понял!

— Я же чисто гипотетически…

— Я снова предлагаю сменить тему!!

— Не так уж много тем остается, когда тебе прищемили хвост, — пробормотал Димка. — Я вот тут думаю, как бы узнать, кто же послал нам рыбу, ведь ты настаиваешь, что это не шутка твоей жены.

— Настаиваю! Не будет она продуктами швыряться направо и налево!

— Тогда кто?

— Эх, детективы-самоучки, — расплылся в улыбке дух. — Нужно искать того, кому это может быть выгодно. Это же классика! А вы все перепутали. Если действовать методом исключения и выяснять, кому это невыгодно, то вы рискуете состариться и умереть. Говорят, только в этой стране есть пятьдесят два миллиона подозреваемых.

— Что ты предлагаешь?

— Ограничить круг.

— Кем? Родственниками, близкими и бандитами? Так мы все равно и будем ходить по кругу до скончания века.

— Не каждый круг заколдован, — экс-Мария откинулась на жалобно скрипнувшем стуле. — Предлагаю вспомнить, кто из ваших знакомых вел себя в последнее время наиболее подозрительно. Ну-ка?

Лбы приятелей прорезали морщины. Вдруг лицо Саньковского посветлело:

— Быть может, это твоя жена прислала нам рыбу на пробу?

— Ага, без обратного адреса и в коробке из-под магнитофона, потому как во всей Дании не нашлось другой тары. Чушь!

Семен снова померк.

— Подсказываю, это должен быть человек, который имеет хотя бы приблизительное понятие о нравах итальянской мафии, — хохотнул вождь.

— Необязательно, — отмахнулся Самохин. — Сейчас об этой мафии можно диссертацию написать, посмотрев первый попавшийся боевик.

— Да неужели?.. — начал было вождь, но его перебил Саньковский.

— Слушайте, я тут вертел и так, и этак, но по всему получается, что это Горелов.

— О, давненько мы с ним не виделись, — потерла руки экс-Мария. — Ты думаешь, что это он? Чем же вызваны столь нелицеприятные мысли?

— Не поздоровался он с ним, вот и все, — фыркнул Самохин. — Нужен ты ему сильно!

— А почему бы и нет? Кому, как не ему, известны все более-менее состоятельные люди этого города? Он это, нутром чувствую!

— Я думал, что ты свое нутро уже набил до полного бесчувствия, — съязвил Димка. — Я скорее поверю, что это сделал Длинный.

— Длинный? — оживился дух. — Я его, кажется, припоминаю.

— Он мухи не обидит. Вернее, рыбки.

— Почему ты так думаешь?

— Потому что в рамках своей ненормальности он вполне нормален.

— Хорошо сказано!

— Я и говорю, что это Горелов и никто другой. Машка всегда говорила, что все неприятности из-за милиционеров и попов! А он с этой точки зрения — идеальный идеал и эталонный эталон!

— Чем напраслину на человека гнать, лучше к нему сходить. Ха, Вонючий Бог! — вождь мечтательно завел глаза под лоб, когда вспомнил свои первые шаги в новом мире. — Идем прямо сейчас! — он поднял тело Марии, но не удержал его на ногах и грузно шлепнулся на стул. Тот издал совершенно душераздирающий вопль изнасилованной древесины.

— Нет, сейчас мы пойдем домой, — Семену стало жаль Машку, которая, если уже вернулась, завтра проснется с дикой головной болью. — Тебе пора спать.

— И не говори потом, — экс-Мария шаловливо помахала указательным пальчиком, — что не собирался завалить меня в койку, хе-хе-хе! Между прочим, это один из вариантов непорочного зачатия!..

— Заткнись! Еще одно слово о святом и…

— Ладно вам, полисексуалы! — фыркнул Самохин и помог вождю с телом. — Утро вечера, говорят, мудренее. И трезвее!

На том и порешили.

***

Поклявшись себе вернуться в обитель Горелова утром, Саньковская исполнила мечту и взмыла в ночное небо. Она была невидима и чувствовала себя свободной отнюдь не благодаря тому, что ее уволили. Короче говоря, Мария была счастлива до такой степени, что даже отказалась от битья стекол родной школы. Планы мести ее больше не занимали и она свободно парила в свете звезд, носилась над проводами ЛЭП, впитывая пьянящую энергию и набралась до того, что оглушила небольшими шаровыми молниями парочку сов, вышедших на охоту.

Глядя на два пушистых комка, подававших, впрочем, некоторые признаки жизни, Марии сначала стало жалко птичек, но потом она почувствовала себя не в своей тарелке при мысли о родном теле, которое так опрометчиво доверила черт знает кому, и уж совсем стало невмоготу, когда вспомнила, что сегодня так и не накормила мужа. Она опрометью бросилась домой, провоцируя истеричные подмигивания ламп на фонарных столбах.

Просочившись в квартиру, Саньковская замерла в столбе лунного света. Ее, как громом, поразила царящая там «идиллия». Слово это она употребила в кавычках, потому что мирная, безмятежная картина двух пьяных тел, разбросанных на кровати, была ей в высшей степени противна.

— Так вот вы как!!! — прошипела она, с трудом удерживаясь от того, чтобы превратить супружеское ложе в электрический одр. — Обманом напоили бедную женщину, да?! Что ж, тогда попробуйте обманом заманить ее обратно! А нет, так пусть твой безмозглый вождь рожает тебе кого угодно — узнает тогда, каково было его наложницам, гад ископаемый! Вот побудешь засеянной огородной грядкой, сразу желание водку жрать пропадет! Да будет так!

И тут ее озарило. Нет, не отделаться проклятому попу простой импотенцией! Во всем виноват он и только он! Если бы не нажрался, как скотина, то она прилетела бы домой гораздо раньше и не давала бы дурацких клятв над поруганными простынями!!!

Саньковская вылетела в форточку и шарахнула молнией в ближайший громоотвод, чтобы малость разрядиться.

— Ай! — взвизгнула Матвеевна и отшатнулась от окна, протирая глаза, в которых вращались огненные круги.

Бдительная старушка, устроившая охоту на ведьм и следившая за ночным небом с допотопным фотоаппаратом покойного мужа в надежде утереть нос соседям подлинным документом, получила ожог сетчатки.

— Так вот вы как, проклятые ведьмы! — воскликнула она и завыла, убедившись, что пылающие колеса затмили ей весь белый свет. — Заколдовали!!!

Мария ее не слышала. Через ничтожный промежуток времени она уже висела вместо распятия над кроватью и смотрела на Горелова. В лунном свете тот выглядел так, словно ему уже отрезали голову. Плотоядно хохотнув, мстительница подняла с пола разбитое горлышко — так называемую «розочку». После чего начала срывать с Кристины одежды.

Новый план был еще хитроумнее предыдущего. Пожалуй, в полной мере его мог бы оценить только Славик Крейдман, но того в городе не было. Внучатый долг обязал любящего родственника Варвары Моисеевны сопровождать ее и Жульку в поездке к старой подруге Наталье Семеновне. Впрочем, его отсутствие на качество плана не влияло никоим образом хотя бы по той простой причине, что Саньковской было на Славика, образно говоря, глубоко наплевать. Впервые с тех пор, как за ее спиной проиграл свадебный марш, она проводила ночь в чужой спальне.

***

Среда, 28 июня 1995 года.

Семен открыл глаза. По ним резанул дневной свет и он понял, что его квартира, как и все восточное полушарие, не осталась на ночной стороне. Была ли в этом виновата Страна Восходящего Солнца, думать не хотелось. Впрочем, думать не хотелось не только о том, что у японцев глаза не сильно широкие потому, что они щурятся на постоянно восходящее солнце, но и обо всем остальном.

Саньковский застонал и, словно в ответ на правильный пароль, услышал такое же стенание. Он открыл глаза и наткнулся на опухшее лицо жены. Ее красные глаза разглядывали его с ярко выраженной ненавистью.

— Мария? — обрадовался Семен родному выражению любимых глаз. Они всегда, сколько помнил, просыпаясь после «взрослой» пьянки, смотрели на него именно так.

— Тамбовская волчица тебе Мария!

— Душок, это ты, что ли?

— Если я «душок», то твоя благоверная сейчас должна отзываться на слово «духовка», понял?

— Что это ты такой злой с самого утра?

— Только садомазохист может радоваться больной голове! — вождь начал сволакивать тело с кровати. Делал он это весьма неуверенно, придавая конечностям положения, от которых Семен непроизвольно морщился.

— Осторожнее, ты ей ногу сломаешь! — не выдержал он, когда тело жены свалилось на пол.

— Такую ногу не каждым бульдозером поломать можно, — огрызнулся вождь. — А какое она себе брюхо отрастила?! Да если его отрезать, то по срезу, как по спилу дерева, можно будет узнать, сколько ей лет!

— Не хами.

— От хама слышу. Где тут у тебя попить можно?

— В ванной… или на кухне. Там где-то чай должен быть.

— К черту чай, к черту кухню, ванную и тебя самого вместе с твоей водкой!

— Слышишь, пойти в кабак было твоей идеей!

— Откуда я знал, что вы утеряли секрет производства хорошей водки? Пьете хреново разбавленный спирт и еще имеете наглость просить, чтобы я оттянул Конец Света! Так вам и надо!

— Да ладно тебе! — Семен тоже выбрался из-под одеяла, убедился, что трусы на месте, то бишь, на правом и левом чресле, и на радостях продал коммерческую тайну. — Вот когда мы с Димкой развернемся, то выпустим та-акую водку! Название мы ей придумали в твою честь, кстати!

— Это какое же?

— «Племенная»!

— С вашей фантазией только помои хлебать, а не названия благородным напиткам придумывать.

— Придумай получше!

— И придумаю, подумаешь!

— Ну-ка, ну-ка!

— «Армагеддон», например, — ухмыльнулась экс-Мария, снова появляясь в спальне, где Семен заканчивал обряд напяливания одежды.

— А ты шутник, как я погляжу…

— Гляди, гляди, пока зенки от повышенного давления не вылезли, — вождь развернулся и направился к балкону, задевая бедрами все на своем пути. — А я свежим воздухом подышу.

— Дыши, дыши…

— Пока что?

— Ничего, — буркнул Саньковский. Желать даже телу своей супруги чего-нибудь нехорошего он считал кощунственным. Вместо этого Семен пошел умываться.

Время стремительно катилось к полудню.

***

Самохину было нехорошо. Его тошнило не только после вчерашних возлияний, но и от вони тухлой рыбы, пропитавшей офис. Устроив выволочку персоналу, который, похоже, воспринял новый запах как необходимый элемент научной организации труда, он приказал убрать коробку к чертовой бабушке с глаз долой и взялся за трубку телефона. Намерения его были просты, как пищеварительный тракт медузы — дать знать Семену, что он думает о нем и его духе.

Набрав номер, Димка некоторое время тупо смотрел на табло, где на жидкокристаллическом индикаторе выстроились цифры номера Саньковского. Приятель не отвечал и постепенно в мозгах Самохина столкнулись два факта: рассказ Семена о том, что ему звонили именно на этот телефон и наличие у этого же телефона функции автоматического определения номера.

Вспотев от возбуждения и хватая ртом не очень свежий воздух, сочившийся в открытое окно, Димка, похожий, — правильно! — на выброшенную из воды рыбу, дал отбой и прошелся по кнопкам. На индикаторе столпились цифры, соответствующие знакомым телефонам.

Он знал их все. Кроме одного.

Осторожно, словно сапер на разминировании, Самохин касался кнопок. Наконец, в трубке послышались сигналы вызова. Пятый, шестой, седьмой…

Абонент нагло не отвечал.

«Как же, будут они тебе сидеть на «засвеченном» телефоне!» — пробормотал Димка, от всей души надеясь на обратное. Трудно им, что ли?! Черт побери, почему такая простая идея не пришла ему в голову вчера?.. Однако, еще не все потеряно. Эта ниточка есть и нужно ее наматывать на ус. Для начала хотя бы узнать, кому принадлежит этот номер.

Сказано — набрано номер знакомого на телефонной станции. Тот, выслушав невинную просьбу покопаться в конфиденциальной информации, обещал узнать и перезвонить.

Димка мысленно погладил себя по головке, закурил и принялся ждать звонка. Потом еще раз закурил. И еще раз. И еще…

— Алло! — он схватил трубку.

— У меня такое впечатление, что…

— Не тяни! Говори!

И знакомый сказал такое, от чего Самохина начало тошнить еще сильнее.

***

Отдежурив на своем новом рабочем месте, Василий Рында возвращался домой не в самом лучшем расположении духа. Бессонная ночь, неувязки с кассой и наглость клиентов оптимизма относительно будущего не внушали. Несмотря на предупреждения знакомых, что он нашел себе собачью работу, ему до вчерашнего дня верилось, что свободное время между сменами, которое можно будет посвятить созданию концептуальной модели для проникновения в параллельные миры, компенсирует неудобства ночных дежурств. Этому способствовало так же и то, что Рында считал себя «совой», но сегодняшнее утро здорово пошатнуло веру в свои таланты ночной птицы — спать перед рассветом хотелось так, что ломило глаза. Единственным светлым моментом новой работы было то, что среди клиентов иногда попадались такие клоуны, что хоть вставай, хоть падай со стула.

Васька улыбнулся, вспомнив, как один из племени увешанных золотыми цепями глубокой ночью заправлял свой автомобиль марки «honda» и услышал звук хлопнувшего днища блок-пункта, очень похожий на выстрел. Невозможно было без улыбки наблюдать за его эволюциями. Для начала клиент, уверенный, что проклятые конкуренты стреляли именно по нему, шлепнулся плашмя на асфальт и постарался забиться в щель под машиной. Он явно не соображал, что если пуля угодит в емкость с бензином, от него останется только выжженная земля. Спустя минут пять ночной тишины, «клоун» выбрался, отряхнулся и решительно пошагал к киоску.

— Что это было? — пара клыков у него тоже была из золота и это придавало ему вид состоятельного вампира.

К этому времени Ваське уже смертельно осточертело рассказывать о свойствах блок-пункта из тонкой стали, родственных консервной банке, стенки которой раздуваются и сжимаются в зависимости от количества содержимого.

— Водолаз, — буркнул он. — Вернее, бензинолаз…

Человек тупо взглянул на него, демонстрируя полнейшее отсутствие чувства юмора, помолчал и задал вопрос, от которого Рында буквально онемел:

— Что он так поздно там делает?..

— …И вот с такими приходится работать, — сообщил попугаю Василий, поставил пакет с пивом в холодильник и сдернул с клетки покрывало. — Такая вот «хондовая» Русь!

Ричи издал обиженный звук, который, в принципе, можно было истолковать, что это, мол, твои проблемы — раз взялся за гуж, то не жалуйся, что тебе вожжа под хвост попала.

Рында понял его правильно и покачал головой:

— С виду петух петухом, а логика у тебя конская.

— Снимай носки! — попугай взъерошил крылья и даже постарался гадливо сморщить клюв.

— Черт, а не птица. Прямо кладезь народной мудрости.

— Пр-роветр-ри помещение! — злобно добавил Блэкмор.

— Слышишь, — поинтересовался Василий, — а тебе никто не говорил, что ты в прошлой жизни был бройлером? Как насчет попугаячьих окорочков?

Попугай перевернулся на жердочке вверх ногами и прикрылся крылом, давая понять, что в предыдущей инкарнации был страусом и не надо на него наговаривать.

— Р-ричи хор-роший!

— То-то же! — Рында откупорил бутылку пива, достал сигарету и вышел на балкон.

— Васька! Ты?!

Он вздрогнул от неожиданности и оглянулся по сторонам. С соседнего балкона махала рукой жена Семена. Никогда еще до этого момента ему не доводилось видеть на ее лице такого приветливого выражения. Его растерянность усугублялась так же тем, что оно адресовалось ему и только ему.

— Привет, — робко помахал Рында рукой в ответ и приложился к пиву.

— О, пиво! Дай хлебнуть! Сушит, понимаешь, с бодуна, как бедуина!

Тут Васька поперхнулся и надрывно закашлялся. Он и вообразить себе не мог, кому нужно было сдохнуть в ближайшем лесу, чтобы такой заядлый борец за трезвость во всем мире, как Мария, попросила у него хлебнуть пивка. Неужели доработался до того, что гости из параллельных миров пожаловали к нему первыми?..

— Ты сам зайдешь или мне спускаться? — не обращая внимания на Васькины рвущиеся легкие, продолжала соседка не от мира сего. — Что ты как не родной?

— С-семен дома? — наконец-то смог выдавить из себя Василий.

— Конечно. Куда же ему деваться с подводной лодки?!

— Какой лодки?!

— Да перестань ты корчить из себя разведчика в тылу врага! Заходи! — видение исчезло с глаз долой.

Рында моргнул, помотал головой и глубоко затянулся сигаретой. Если галлюцинация со степенью упитанности выше средней приглашает в гости, то это что-нибудь да значит. С другой стороны, жена соседа никогда не была предметом его сексуальных фантазий, следовательно, Фрейд здесь ни при чем и все происходящее происходит на самом деле. И это означает ни что иное, как то, что для путешествия по соседним мирам нужна не машина, а именно четко представляемая схема передвижения…

Логика была разноцветной как перья одной знакомой дневной птицы. Он еще раз затянулся, выбросил окурок и снял носки. Трубный голос неопохмеленной Марии звучал в ушах как сигнал бросаться на пулеметы, становиться на баррикады и лезть к черту в пасть. Нечто похожее с ним уже случалось…

По старому русскому обычаю Рында принял душ и переоделся во все чистое. После чего, находясь на грани «deja vu», мысленно попрощался с попугаем, взял из холодильника пару пива и пошел в гости.

***

Утро выдалось пасмурным, но проснулся отец Агафоний не от этого, а оттого, что в дверь громко стучали. Рывком вскочив, он тут же запутался в штанах, грохнулся на пол и порезал ладонь осколками стекла. Застонав церковно-матерно сквозь зубы, поп поднялся и тут увидел такое, от чего кровь не только застыла в жилах, но и свернулась на порезе.

Разметавшиеся на подушке и слипшиеся от крови волосы, невинные остекленевшие глаза, окоченевшие в смертной истоме соски… — на кровати лежала женщина и из живота у нее торчала бутылка.

— Господи и мать твоя Пресвятая Богородица! — отец Агафоний попятился, наступил на очередной осколок, но не обратил на такую мелочь никакого внимания. Он перекрестился и с перепугу начал шептать молитву от запора. — Боже мой, спаси и пронеси!

В голове творился совершеннейший сумбур, а в дверь продолжали настойчиво барабанить. Самым жутким и по-своему несправедливым, пожалуй, было то, что у него не было ни малейшего понятия, откуда могла взяться женщина в его кровати. И уж тем более — что он с ней делал и чем та заслужила такую страшную смерть. Несмотря на то, что поп утверждал, будто провалы в памяти есть не что иное, как защитная реакция организма, дабы не мучила совесть при воспоминания о непотребствах, совершенных в нетрезвом состоянии, сейчас ему было кристально ясно, что положение у него, впрочем, и самочувствие тоже, как у обложенного медведя. От безысходности и отчаяния он набросил на покойницу покрывало и заорал хрипло:

— Иду, иду!

Подтянув штаны, поп двинулся к двери и тут узрел в зеркале страшный лик маньяка. Перекошенный рот, подозрительные пятна и потеки по всей ряхе и рясе — краше только в гроб кладут! Да и то после расстрела…

Тут из подсознания выкарабкался лейтенант Горелов, ужаснулся увиденному и посоветовал:

— Быстро каяться и бегом ко мне в отделение! Явка с повинной облегчит твою участь! — В дверь снова начали стучать и он добавил с нехорошей усмешкой. — Поздно! За тобой уже пришли! Открывай, не то хуже будет!

Дрожащими руками отец Агафоний плеснул в лицо воды, утерся подолом рясы и откинул крюк на двери. Та заскрипела, пройдясь дрочевым напильником по напряженным нервам, и явила в проеме отнюдь не наряд милиции, но старую полную женщину в трауре.

Лучше бы это были милиционеры! Душа попа сжалась в слизистый комок, который тут же застрял в горле. Он закашлялся, зажмурился и уже слышал укоризненный вопрос Матери: «Что же ты, кровопивец распутный, с моей дочкой сделал?!», но вместо этого его ушей достигли совсем другие слова:

— Прости, батюшка, что разбудила, но ищу тебя уже третий день! Снизойди к горю моему!

— Что случилось-то? — сообразив, что его не будут ни арестовывать, ни четвертовать вопросами, на которые нет ответов, отец Агафоний начал приходить в себя.

— Муж мой! Последняя его просьба! — всхлипнула женщина и рухнула на пропитанную вином грудь. — Причаститься хотел, несчастный, да не застала я тебя вовремя!

— Ну-ну! — поглаживая ее по плечу, поп и сам начал постепенно успокаиваться. Утешать прихожанок, пострадавших от горсобеса и других превратностей жизни, было делом привычным. — Расскажи мне все по порядку.

Из сбивчивого рассказа женщины, которая оказалась женой заслуженного работника Госавтоинспекции Вуйко А.М., отец Агафоний с огорчением узнал о его кончине. Причина смерти поначалу показалась ему надуманной, потому как вдова настаивала, что помер Михалыч исключительно из-за отсутствия асфальта под ногами.

— Понимаешь, жили мы с ним в последнее время на даче. Садик там у нас, грядки… Я думала, что жизнь на природе отвлечет его от тоски человека на пенсии, но не тут-то было. Однажды утром привезли ему асфальт, уж не знаю, какими правдами-неправдами он уговорил кого-то сделать это… И он — ох! — собственноручно заасфальтировал все мои помидоры. Я, конечно, потом этот асфальт раздолбала, но из того, что под ним осталось, даже томатного сока сделать было нельзя. Вот после этого случая он и слег. Бредил жезлами своими, права требовал и на ненашем языке разговаривал. Чудно так, с присвистом. Горелова вот какого-то постоянно звал. Я к нему, бывало, подойду, а он мне, мол, честь можешь не отдавать. А какая у меня, старухи, честь?.. И уже позавчера пришел в себя и наказал мне пойти и найти тебя, батюшка. Хотел, чтобы ты ему грехи отпустил милицейские, говорил, только ты можешь душу его спасти, а я не успела… И теперь прошу тебя, чтобы прочитал ему заупокойную. Глядишь, и дойдут твои слова Богу в уши!.. Не откажи!!!

— Не откажу, вестимо! — пробасил отец Агафоний. — Долг это мой перед людьми и Госавтоинспекцией! Знавал я покойного — волевой души был человек. Когда похороны-то?

— Назначено на час дня, батюшка. Ты уж приди — в накладе не останешься, — с этими словами женщина сунула ему пять мятых долларов.

Глаза попа при виде таких денег полезли на лоб — ценить его, как дешевую проститутку! Он побагровел и рявкнул:

— Ты чего это, старая! Сказано тебе — долг это мой! Забери!

Отец Агафоний отдал деньги, захлопнул дверь и вытер лоб.

— Правильно! — весело тявкнуло «второе аз» — внутренний голос, принадлежащий лейтенанту Горелову. — В тюрьме деньги не нужны!

Спорить с ним батюшке, который уже исповедал не одного уголовника, не хотелось. Он тяжело вздохнул и поплелся в комнату. Поискав глазами любимую икону Чудотворца и обнаружив ее на полу ликом книзу, поп пробормотал:

— И ты от меня отвернулся! Ох, грехи мои тяжкие… — стал на колени и принялся отбивать поклоны.

Мария, с упоением наблюдавшая за тем, как старый враг пробуждается и крыша его едет все дальше и дальше, сейчас висела в верхнем углу комнаты и не жалела о том, что угробила куклу. И Семен, и его друзья не заслуживали хорошего отношения. Ее сердце также не сжималось от жалости, когда увиденное пучило глаза попа, потому что находилось совсем в другом месте. На ее глаза не наворачивались слезы умиления своей удачной шутке по той же причине. Лишенное «ребра жесткости», но от этого не менее жестокое, голое аналитическое сознание, лишь по недоразумению не принадлежащее учительнице алгебры, кровожадно просчитывало, стоит ли «оживить» Кристину и полезть к попу обниматься или…

Вот это «или» прельщало Саньковскую все больше и больше. Оно казалось гораздо более эффективным средством заставить человека свихнуться, чем тянущиеся к шее искусственные руки. Впрочем, этим можно будет батюшку добить окончательно…

Поп продолжал молить Господа Бога вернуть ему память, но тот был явно не хакер и восстановить попорченные водкой файлы не мог. Мария в последний раз брезгливо глянула на свою жертву и покинула помещение. Она не сомневалась, читая ужас в глазах Горелова, когда тот исподтишка бросал взгляды на Кристину, что он не то, что не попробует более тщательно исследовать «место преступления», но и не посмеет даже прикоснуться к «убиенной». Расширенные зрачки напоминали, что его воля была сломлена ею давно и навсегда. Сейчас более волновало то, что муж даже не подозревает о своем предначертании, как оно ей виделось.

Время в запасе у нее было и не мешало бы дать знать бестолковому супругу, что ему предстоит обманом снова обратить ее в женщину — невидимкой жаться по углам чужих спален оказалось занятием не слишком увлекательным. Ну, устроит она еще с десяток актов страшной мести, ну и что? С другой стороны, если этот вождь в самом деле кого-то родит Семену, то даже думать не хочется, какими талантами будет обладать такой мутант! Возись потом с ним, а он по недомыслию возьмет и перевоплотиться в тебя — будешь ходить по городу и агукать прохожим, пока какая-нибудь сердобольная жертва гуманизма не вызовет тех, чьим призванием является одевание смирительных рубашек. Однажды ей уже довелось побывать в их руках. Пусть и не по недоразумению, но…

Силовые линии Саньковской завязались в узлы напряженности магнитного поля, когда по дороге домой ей повстречалась «Скорая помощь». Некоторое время Мария следовала за ней с непреодолимым желанием шарахнуть молнией хотя бы одного санитара, но затем любовь отнюдь не к людям, но к супругу, взяла верх и она легла на прежний курс.

***

С большими глазами и нездоровым подергиванием пищевода Самохин вылез из машины во дворе дома, где жил Саньковский, и нос к носу столкнулся с Рындой.

— Привет, — сказал Василий, не скрывая разочарования мученика, который не успел к началу ритуала самобичевания.

— Привет, — вяло отреагировал на встречу Димка. — Ты куда?

— Угадай с трех раз, — буркнул Рында, заворачивая в подъезд.

— Очень надо, — Димка последовал за ним. — Семен позвал?

— Жена его.

— Это ты так думаешь…

— Ты думаешь иначе?!

— Угу. Можешь считать меня инакомыслящим. — С этими словами Самохин нажал кнопку звонка.

— Пиво, пиво, пиво, — пропел голос Марии и дверь открылась.

У Рынды возникло безумное желание ткнуть пальцем в тело Саньковской, но вместо этого он послушно отдал бутылку. Хлопнула пробка и пиво полилось по назначению.

— Где Семен? — Димка облизнул пересохшие губы.

— Сенька, пива хочешь? — губы Марии с сожалением оторвались от бутылки.

— Не хочу, — ответил Саньковский, появляясь на пороге комнаты, и тут Василий окончательно убедился, что находится не в своей реальности. Никогда раньше на его памяти эта семья так себя не вела. Выводы сделать было нетрудно и вместо того, чтобы вести себя «как разведчик в тылу врага», он принялся лихорадочно вспоминать принцип действия концепт-модели, желая только одного — вернуться домой.

— Семен, — Самохин протолкался поближе к приятелю, сверля его недобрым взглядом. — Так ты говоришь, что не знаешь, кто тебе звонил?

— Когда?

— Не надо корчить из себя идиота! Вчера!

— А-а, нет, не знаю…

— Тогда я тебе скажу! — он увлек Семена в комнату, оставив Рынду таращиться на исчезающее в глотке Марии пиво.

— Нет, Васька, ты какой-то не такой, — был вынесен вердикт после того, как закончилась и вторая бутылка пива. — Я был о тебе лучшего мнения.

«Боже мой, — поползли титрами мысли в усталом мозгу Рынды, когда слух отметил непривычное грамматическое построение, — здесь у нее явно не лады с русским языком! Или, быть может, тут надо говорить именно так? Ладно, постараемся в чужом монастыре выть с волками согласно их уставу…».

— Понимаешь, я сегодня немного не выспалась, — неуверенно пробормотал он и вздрогнул, когда подумал, что, если Мария так по-свойски обращается с ним, то наверняка Рында-штрих, проживающий в этом измерении, у нее частый гость. И вполне может пожаловать сейчас сюда. Вот тогда уже мало не покажется!.. — П-пожалуй, я пойду!

— Никуда ты не пойдешь! — рука Марии властно легла ему на плечо. — У меня для тебя сюрприз!

— Какой еще сюрприз, Мария? — Васька попытался сбросить тяжелую руку.

— Я не Мария, дурачок!

«Здесь и имя у нее другое! Неужели она не жена Семена, а его сестра?!! Вот влип!!!» — моментально сообразил Рында, вспомнив смутный намек, которым порадовал его Самохин, и криво улыбнулся:

— Что-то я плохо сегодня соображаю…

— Еще бы! Было бы просто удивительно, если бы ты меня признал! Таким!

— Каким я… — Васька запнулся, потому что говорить о себе в женском роде, учитывая свою традиционную сексуальную ориентацию, было, — черт бы побрал это голубое измерение! — немного непривычно, — должна была тебя признать?

— Своим вождем!

Васькины волосы зашевелились и ему захотелось заорать, что сексуальные игры с индейским уклоном его не прельщают, но он сдержался, подумав, что Рында-штрих вряд ли повел бы себя так.

— Слушаю и повинуюсь… — из головы, как назло, вылетели имена всех индейских вождей, поэтому Рында начал молоть жуткую отсебятину, — мой храбрый Уцли-Хруцли!

— Так меня еще никто не называл! — на лице Марии появилась восторженная улыбка. — Хм, Уцли-Хруцли! Звучит достаточно уважительно и вместе с тем есть в имени этом что-то от хруста костей. Молодец, Васька! Идем к остальным, а то мне не терпится с ними познакомиться!

«Склеротичная садомазохистка!» — внутренне ахнул Василий, чувствуя, как подгибаются его ноги.

— Ну же!

Помимо своей воли он был втянут в комнату, где его нежные, но холодные уши уловили следующий диалог:

— Не может быть!

— Я тебе, Семен, говорю, что мой информатор врать не станет!

— Может, это он сам звонил, а теперь все валит на других?

— Откуда ему знать, что среди наших знакомых есть именно этот идиот?!

Уцли-Хруцли хлопнул в ладоши, отчего последний вопрос повис в воздухе и поинтересовался в свою очередь:

— О каком идиоте речь?

— Да все о том же, — Самохин откинулся в кресле. — Об этом вашем угорелом попе!

— Я тебе его дарю, — буркнул Саньковский.

— Кого ты кому даришь, Сенька?

— Понимаешь, Маш… — Семен хлопнул себя по губам, чему Рында даже не удивился. — Короче…

— С сегодняшнего дня я — Уцли-Хруцли! Прошу любить и жаловать.

После секундной паузы Самохин скорчился в кресле от приступа смеха с истеричным оттенком, а Саньковский глупо захлопал глазами.

— Продолжай.

— Ну, так вот, он говорит, что вчера мне звонил Горелов…

— Чему же ты удивляешься? Ты же сам вчера это говорил!

— Да я это просто так ляпнул!..

Димка перестал заливаться визгливым хохотом и вставил:

— Устами дурака глаголет истина.

— Сам дурак!

— Заткнитесь! — Уцли-Хруцли подпер руками бока и поочередно одарил приятелей взглядом. — Вместо того, чтобы спорить, надо взять и поехать к нему. К тому же я тоже его давненько не видел! Собирайтесь!

— Никуда я не поеду, — заявил Саньковский. — И тебя не пущу!

— Это еще почему?

— Я волнуюсь за Машку.

— Ничего страшного с ней случится не может, доверься мне!

— Хватит с меня того, что тебе доверилась она! Я хочу знать, в конце концов, где моя жена?

— Вопрос не по адресу!

— Вдруг она вообще никогда не вернется?.. — неожиданно Семен сменил крик на хныканье.

Уцли-Хруцли подошел и погладил его короткостриженную голову:

— А ты сам долго продержался в моем теле?

Этот вопрос не только немного утешил Саньковского, но и дал мощный толчок Рынде, оцепеневшему от своих предположений. В его не менее стриженой голове забрезжили первые проблески понимания ситуации.

— Так ты на самом деле тот самый вождь, которого я?..

— Ну конечно! — вождь повернулся к нему. — А ты что думал?

— Называй меня инакомыслящим, — процитировал Василий Самохина и принялся клясть себя на все заставки за несообразительность.

— Ну, тогда в путь! — скомандовал Уцли-Хруцли.

И они все ушли ровно за семь с половиной минут до того, как домой пожаловала настоящая хозяйка.

***

7 минут 31 секунду спустя.

Распространяя вокруг себя жуткие радиопомехи, Мария ворвалась домой сквозь замочную скважину. Рецепторы, любовно выращенные вождем за многовековую историю, тут же, даже еще раньше, чем развернулись видеосредства, уловили наличие в атмосфере паров спиртного.

— Совсем совесть потеряли! — воскликнула Саньковская и прислушалась. Ей никто не возразил из-за своего отсутствия. Она задумалась — задача, состоящая в том, чтобы дать знать мужу о желании вернуться в свое тело не по своей воле усложнялась. Вряд ли Семен слышал то, что она шептала ночью над его головой… Ночью! над его головой! шептала!.. Звучит, как инструкция по проклятию ближних. — Что будем делать?..

В поисках ответа на этот вчерашний вопрос она полетала по комнатам, убрала постель и пустые бутылки. Вдохновение отсутствовало начисто — тело вождя было явно предназначено исключительно для духа, но никак не для вдоха…

— Черт побери! — сплюнуть тоже не было никакой возможности.

Вместо этого Мария подсоединилась к телефонной сети и в виде числового кода достигла аппарата офиса фирмы «Ихтиандр». Там ответили, что никого из директоров на работе нет и, естественно, неизвестно, когда кто-нибудь из них появится. Время до похорон катастрофически просачивалось сквозь силовые линии, которыми она взяла ручку и нацарапала на листке бумаги: «Теперь ты меня не обманешь — не вернусь!» Пусть теперь поломает голову на тему: «Убить нельзя помиловать».

***

«Заставь дурака молиться — он и мой лоб расшибет! — злобно прошипел лейтенант Горелов. — Если уж не хочешь идти сдаваться, то думай, как выкрутиться из этой самоубийственной ситуации!».

Отец Агафоний еще несколько раз приблизил на безопасное расстояние голову к полу, усеянному осколками, и внял голосу разума. Он поднялся с колен, осторожно стянул покрывало и заставил себя посмотреть на труп. И с сомнением поджал губы. Покойница не была похожа на самоубийцу, но считать ее жертвой у попа тоже причин не было, ведь он с младых ногтей усвоил, что проституция есть зло, подлежащее искоренению. Именно проститутка! Кто еще мог забраться в постель к священнослужителю, как не девица облегченного поведения? Вопрос здесь в другом…

«Забралась ли она сама?» — услужливо подсказал Горелов.

Сама или не сама, но без проделок нечистого здесь не обошлось — любит тот вставлять палки в колеса, желая, чтобы они катились вниз по дороге, устланной благими намерениями… Размышляя об извечной борьбе добра и зла, в эпицентре которой так неожиданно оказался, отец Агафоний подмел осколки и повесил на место икону, но вытащить из тела орудие преступление его рука не поднялась.

— Надо будет присмотреть на кладбище готовую яму, углубить и закопать там эту «прости господи», — пробормотал он, облачаясь в одежды для похоронного обряда и жалея в глубине души, что уже слишком поздно для того, чтобы подложить труп в могилу Михалыча. — Да, только так. Простыни сжечь, одежду ее тоже и пить бросить. Проклятые презентации! Все, надо уходить в глухую «завязку»! Постить, молиться и еще раз постить! Никаких излишеств — простая здоровая пища и святая вода! Тогда, может быть, хоть память пропадать не будет… Ох, грехи мои тяжкие!..

С этими словами поп тщательно запер дверь, не забыв пристроить в потаенном месте «контрольку» — волосок, намотанный между двумя гвоздиками, — на случай нежданных гостей и зашагал по направлению к могилам. Вскоре приехал катафалк с телом старого товарища. В гробу тот выглядел не таким упитанным, как при жизни, но изжелта-синеватое лицо все же сохраняло выражение, присущее майору ГАИ еще при жизни. При взгляде на строго насупленные клочки седых бровей отец Агафоний с ужасом вспомнил, что забыл в суматохе требник. Растерянно оглядевшись, он заметил устремленные на него взгляды и облизал пересохшие губы. Делать было нечего. Все подходящие молитвы забылись и у него не было иного выбора, кроме как затянуть универсальную:

— Отче наш, иже еси на небеси…

Те, кто пришли попрощаться, потупили взгляды, задумавшись о вечном. Начал накрапывать мелкий дождик. Отец Агафоний мысленно перевел дух и возвел очи горе…

Он уже с грехом пополам заканчивал молитву, когда по траурной процессии пробежал тихий ропот. Вздрогнув, поп отвлекся от созерцания небес и его глаза тут же наткнулись на три фигуры, которые решительно пробирались сквозь толпу. К нему.

И доселе непривязанные мысли тут же разбежались по всем извилинам голодными волками, чтобы впиться в них клыками страха.

— Боже мой, не оставь раба своего грешного на съедение псам нечестивым… — тихо заскулил отец Агафоний, но был перебит внутренним голосом: «Теперь ты понял, откуда взялась у нас дома эта стерва?!».

— Откуда? — прошептали помертвевшие губы, а лица, в глазах которых читалась не только холодная ненависть богатых к бедным, но и знание о его, попа, убийственных прегрешениях, приближались неумолимо. Как рок, фатум и судьба…

«Это они ее подложили, а затем прикончили ночью, чтобы подставить тебя! Всё, не видать тебе их денежек, как и не лицезреть Святого Духа. Но ничего! Говорят, сейчас в тюрьмах модно устраивать молебны — не пропадешь!..».

Три метра отделяло попа от Самохина и четы Саньковских, когда те остановились и с лица жены Семена начала сползать злобная улыбка. Тут же над головами людей пронесся дикий вопль вдовы и она рухнула внутрь пустого гроба. Да, там было пусто, потому что тело Вуйко А.М., одетое в парадную форму и годящееся не только для банального закапывания в землю или, к примеру, праздничной кремации, но и на бальзамирование с последующим помещением в хрустальный гроб, медленно возносилось на небеса. Зажав в правой руке свой любимый жезл, оно парило над окаменевшей толпой, не то предлагая облакам разойтись, не то приказывая остальным запомнить его таким. Однако не это поразило отца Агафония — парализовало его то, что на фоне моросящего дождя за спиной покойника отчетливо рисовался прозрачный крест. Если бы не отвисшая челюсть и вывалившийся нехорошего цвета язык, то видение левитирующего трупа вполне ассоциировалось с картиной Сальвадора Дали…

Весь внутренний мир попа начал корежить страшный катаклизм самоуничтожения, потому что никогда не был Вуйко А.М. примерным христианином. О покойном можно было сказать что угодно, но только не то, что он еще при жизни заслуживал вознесения в чертоги Господни…

Обрывки этих мыслей еще метались в голове отца Агафония подобно сухим горошинам в пустой тыкве, когда он бросился бежать, на ходу срывая с себя облачения. Перед дико блуждающим взглядом послушно расступились даже враги и поп, пуская пену, понесся к дому. Он уже не видел, как тело покойного вернулось в гроб, бережно вынуло оттуда свою вдову и мирно улеглось на место; не слышал, как губы Саньковской прошептали на ухо Семену: «Во дает! А ты переживал, где она, что с ней?.. Развлекается девочка в свое удовольствие, только вот понять не могу, чем ей так Михалыч насолил?», а тот лишь мелко дрожал на пару с Самохиным, веря и не веря глазам; не знал, что бегать на свободе ему осталось всего ничего…

Тяжело дыша, отец Агафоний остановился около двери своего дома, с маниакальной подозрительностью оглядел небосклон на тот случай, если кто уже пикирует оттуда по его душу, убедился, что волосок не сорван, и открыл ее. Почувствовав себя в относительной безопасности, поп сбросил с себя обрывки одежды, отчего бледная кожа покрылась пупырышками, и прошел в комнату. Ему думалось, что там он оденет свой старый добрый китель и навсегда исчезнет из родного города под его покровом…

Но не тут-то было. В комнате на стуле сидела мертвая проститутка и, устремив на него неживые очи, лениво мастурбировала разбитой бутылкой. Ничего более богопротивного ни отцу Агафонию, ни лейтенанту Горелову видеть не доводилось и они завопили, садясь в лужу собственного приготовления.

Утробный вопль звучал с недолгими перерывами до тех самых пор, пока около церквушки не притормозила машина с санитарами страны 03.

***

В тот момент, когда незнакомый Рынде покойник зашевелился в гробу, Василий перестал терзаться относительно своего в высшей степени глупого поведения в доме Саньковских. Зрелище, которое, мягко говоря, ошарашивало, тут же ввергло его в состояние, близкое к гениальности. В его голове моментально сложилась схема перехода в иные, в лучшем смысле этого слова, миры и он исчез с тихим хлопком. На фоне музея восковых фигур, в который превратились кладбище, его пропажа осталась незамеченной, тем более, что находился Василий позади всех, не рискнув последовать за соседями.

Не успел Рында оценить оригинальный способ исчезновения из квартир ревнивых мужей, как параллельный мир встретил его проливным дождем и похоронной процессией, по степени остолбенения не уступающей той, которую покинул. В небе точно так же висел покойник с жезлом, но разница сразу бросалась в глаза — жезл был в красную с черным полоску, а сам труп — негром…

Понимание того факта, что он выбрал не то место и не то время, чтобы стартовать в неизведанное, снова зажгло в мозгу схему и Рында метнулся в другую реальность, где тут же был сбит с ног обезумевшим попом. Удар головой о могильную плиту помешал снова покинуть юдоль печали, где на примере священнослужителя доказывалась теорема, что скорбные главой более угодны Всевышнему, нежели нормальные смертные. Сквозь полуприкрытые веки Василий смотрел на разбегающихся стариков и старушек, которые кричали, хрипели, наталкивались друг на друга, но упрямо стремились покинуть место, которое пусто не бывает.

— Вставай! — Уцли-Хруцли протянул ему руку и помог подняться.

Рында буркнул благодарно и с опаской огляделся. Больше всего беспокоило то, что он вполне мог промахнуться и оказаться не в своей действительности. Перед ним стояла извечная проблема путешественника по чужим мирам — как узнать, что ты не в своей тарелке? Как известно, интуиция в таких случаях плохой, но все же помощник. И именно она забормотала, что теперь ему век родины не видать. Верить не хотелось, но этому способствовало как злобное выражение лица Самохина, с которым тот смотрел на церковь, так и местный Семен — кретин, размахивающий под дождем руками и орущий в небеса: «Дура, я же тебя люблю, а ты? Что ты делаешь?!».

Василий вздохнул, с трудом подавил в себе желание уронить голову на плечо Уцли-Хруцли и заплакать. Вместо этого он сказал:

— Не знаю как вам, а мне жутко хочется домой…

— А мне не терпится набить святую морду, — процедил Самохин сквозь зубы. — Этого так оставлять нельзя!

— Да ладно тебе, — примирительно произнес вождь. — Горелову сегодня и так досталось по первое число. Вряд ли еще когда-нибудь он позволит себе подобную шутку. Забирай Сеньку и поехали!

— Может, конечно, ты и прав, — Димка хлопнул в ладоши. — Семен, иди сюда!

— Без жены я отсюда не уйду! — отозвался Саньковский и снова обратился к облакам. — Я не хочу жить без тебя!

— Очередной тяжелый случай, — констатировал Самохин и повернулся к Уцли-Хруцли. — Придумай что-нибудь.

Тот пожал плечами и буркнул:

— Разве что сымитировать самоубийство, а?

— Думаешь, что она настолько любит свое тело? — скептически воспринял идею Димка.

— А насколько ты любишь свое? — ответил вопросом на вопрос Уцли-Хруцли. — То-то же! Поверь мне, как космополиту от бренных оболочек, что любое биологически развитое разумное существо ценит свое тело достаточно высоко. Василий, скажи!

Рында, даже не старавшийся прислушиваться к разговору, послушно кивнул. В данный момент его более интересовала, если так можно выразиться, судьба покойника, который в комплекте с бесчувственной вдовой размокал в гробу, не делая никаких попыток оттуда выбраться. Местных гробокопателей давно простыл след и лишь брошенные лопаты напоминали, что они, в отличие от многочисленных легенд, оказались людьми не самого храброго десятка.

— Ладно, — сказал Самохин и направился к выходу из кладбища.

— Ты куда? — удивился Уцли-Хруцли.

— За веревкой для твоей симпатичной шейки. Или, может быть, ты хочешь броситься под колеса моего автомобиля?

— Пожалуй, нет…

Рында сдвинулся с места и пошел к гробу, медленно набирая скорость.

— А ты куда?! — Уцли-Хруцли ухватил его за рукав рубашки.

— Негоже его так оставлять, — кивнул на могилу Василий. — Или у вас это в порядке вещей?

— Да, Инакомыслящий, ты прав — Михалыч такого не заслужил…

Ответ одновременно как внушал подозрения, что эта реальность не так уж далека от привычной действительности, так и размывал почву для них. Рында мысленно перевел дух и постарался сосредоточиться на простых задачах.

Подняв лопаты и вдову, которая уже начала медленно постанывать, они вместе с телом Саньковской быстро закончили обряд захоронения под отрывки из серенад кладбищенского менестреля.

***

Даже завидев среди участников процессии родные и знакомые лица, Мария продолжила вознесение, решив, что оно всем послужит уроком. Ей не было жалко ни вдовы, ни остальных близких покойника. Сейчас она, как никогда, была уверена, что все ею содеянное делается к лучшему, и жалела только об одном — на похоронах не было никого из гороно.

Когда Горелов рванул прочь, разбрасывая вокруг себя людей и клочки одежды, Саньковская ринулась за ним. Ей хотелось довести дело до конца — была у нее такая привычка…

О том, что план удался, Марии сказали выпученные глаза Горелова, когда в них пропали последние проблески разума. Позаботившись, чтобы он побыстрее оказался в обществе себе подобных, Саньковская вернулась на кладбище. Там она пристроилась в тени граба и некоторое время слушала объяснения в любви. Постепенно женский интеллект, разгоряченный победой над чужим разумом, успокоился и пришел к выводу, что муж, в принципе, в точности следует ее указаниям. Вскоре женщина, знакомая с шедеврами мировой литературы, где бытует мнение, что «любовь — это самый большой обман», сменила гнев на милость.

Саньковская покинула убежище и уже готова была дать знать ненаглядному о своем желании вернуться в человеческий облик, как вдруг с ужасом заметила, что ее тело буквально лезет в петлю. Оно забралось на дерево и одной рукой держалось за ветку, а другой поправляло веревку на шее — зрелище, достойное кошмарного сна. Мария в панике бросилась спасать вождя, который не иначе, как спятил, и врезалась в него.

В глазах, которые должны были принадлежать ей, мелькнул животный страх и спустя секунду, когда ослабшая рука отпустила ветку, земля прыгнула под ноги дергающегося тела, но…

— Семен! — в ужасе завопил Самохин, не привыкший к самоубийствам.

Саньковский обернулся и его ноги примерзли к земле. Весь тот бесконечно долгий промежуток времени, пока рвалась гнилая веревка и любимое тело летело вниз, он даже не дышал. Наконец раздался грузный шлепок и комья раскисшей земли смачно распластались на соседних надгробиях.

— Спокойно, — прозвучал в ушах всех голос вождя. — Все вернулось на круги своя — любовь победила и так далее…

***

Четверг, 29 июня 1995 года.

Отсутствие подарка, который пополнил коллекцию артефактов главврача городской психиатрической больницы, Длинный воспринял со свойственной ему безучастностью. Впрочем, это не помешало его друзьям от души повеселиться. Радовались также рыбки, получившие в этот день много крошек праздничного торта, и даже Мария, присутствовавшая в платье с высоким воротником — от петли на шее осталась широкая синяя полоса.

— Откуда в тебе столько садизма, дорогая? — поинтересовался Семен у супруги, когда по дороге домой уровень храбрости в крови перехлестнул порог врожденного благоразумия.

Мария замялась, и у Семена закралось подозрение, что она размышляет, какое из двух зол меньшее — ответить честно или дать мужу по уху, но тут объявился вездесущий дух и сказал:

— Пьяная она была в сиську — вот и дала волю своей злости!

— Пьяная?! — поразился Саньковский.

— А ты думал! Я же забыл ей сказать, чтобы она поменьше вертелась около высоковольтных проводов. Вот она и набралась!

— Мария, это правда?

— Я думаю, что это в самом деле так, — потупилась Саньковская и нырнула в тень, чтобы никто не заметил, как краснеют ее щеки.

Зарумянились они, кстати, совсем не от стыда, а от удовольствия — пусть немного жестоко, но ведь в итоге она добилась-таки своего, потому что в сумасшедшем доме размножаться довольно трудно даже почкованием.

— Как тебе не стыдно, дорогая! Ты должна обязательно навестить Горелова и узнать о его здоровье!

— Не сходи с ума, Семен! — снова подал голос вождь. — Ты представляешь, что будет, если он увидит ее?! Ведь она прочно ассоциируется в его сознании со всяческими несчастьями!

— Откуда ты знаешь?

— Был я у него, — неохотно ответил Уцли-Хруцли. — Совсем плохой, врачи о надежде даже не заикаются…

— Вот видишь, Мария, — с упреком вздохнул Саньковский.

— Что я должна видеть? — Мария не привыкла долго находиться в тени. — Страшные сны? В таком случае, мне будет вполне достаточно видеть тебя на кладбище! Если бы тебя там заметили врачи, то сегодня ты бы уже наверняка перестукивался с Гореловым, а не действовал мне на нервы!

— А ты бы висела в петле!

— Я?! А ты!..

Дух отлетел, потому что не переносил семейных скандалов. Обогнав милых, которые решили, что сейчас, согласно поговорке, самое время потешиться, он направился к Рынде. Васькины рассказы о параллельных мирах не на шутку его заинтересовали. Уцли-Хруцли уже строил свои планы и снова думал о том, как было бы здорово встретить кого-нибудь подобного себе…

***

Июль 1995 года.

Горелов сидел перед зарешеченным окном больничной палаты и невидящим взглядом таращился в пространство. Его ничуть не интересовали фигуры бродящих по двору санитаров и больных, среди которых находилась и вдова Вуйко А.М. — безучастное существо, уверовавшее, что всю жизнь прожило со святым майором, — он терпеливо ждал, когда снова прозвучит Голос. У него был вопрос, на который тот должен будет дать ответ.

— Когда наступит Конец Света? — в тысячный раз пробормотал себе под нос спятивший поп.

— Когда я выключу лампочку, — фыркнул проходящий мимо санитар, но подобные шутки были для Горелова пустым звуком.

Давно известно, что если чего-то ждать, то можно дождаться. В один из дней в голове Горелова произошел такой диалог:

— Когда же наступит Конец Света?

— Никогда! — наконец-то ответил Голос.

— Почему?

— Потому что устраивать его — дело слишком хлопотное!

— Ты кто?

— Я — тот, кто когда-нибудь создаст всё усилием воли и уйдет в иные миры. Впрочем, это уже однажды произошло и будет правильно сказать, что я уже создал всё усилием воли и ушел. Однако уходим мы с Василием только завтра, но тебе этого не понять. Прощай, Вонючий Бог!

— Прощай, — сказал Горелов все, что хотел, и с тех пор замолчал как проклятый.

А тем временем в город вернулась Варвара Моисеевна и со свойственной ей пронырливостью мигом узнала о том, что произошло в ее отсутствие. Больше всего ее поразил даже не факт вознесения земляка на небо, но рассказ прозревшей Матвеевны о живой ведьме, от которого даже у Жульки вяли неординарные уши.

Соблазненный вождем, Рында продал Саньковскому квартиру, которую тот решил приспособить под детскую, и на все деньги купил комплектующих для починки Машины Времени. Демонтировав ее с «тарелки», Василий вместе с Уцли-Хруцли некоторое время костерили покойного майора, который, впрочем, положения своего тела в гробу больше не менял. Отремонтировав же ее, изобретательная парочка поставила перед собой увлекательную задачу найти ту точку, где впервые началось расщепление реальности на параллельные миры, ибо только в ней, по мнению вождя, и можно было все создать простым усилием его воли…

Свою родную Землю и АЗС фирмы «Факел» Рында покинул с улыбкой на устах — впереди его ждали захватывающие приключения и Вечность.

Самохин нанял для фирмы охрану и под страхом смертной казни через увольнение без выходного пособия запретил персоналу пользоваться уличными таксофонами. Служащие восприняли его указание молча, посчитав это следствием перегрева начальственной головы.

Мария, убедившись, что одним пугалом типа Горелова в жизни малыша будет меньше, решилась-таки забеременеть. В свободное от шитья распашонок время она охотно редактирует опус мужа, который тот никак не может закончить. Возможно, потому что Саньковская безжалостно корчует перлы плагиата вроде такого: «Все смешалось в доме Саньковских», и тому подобных.

Однако автор оптимизма не теряет.

— В конце, — обещает Семен, — будет Слово!

Часть шестая: ЗВЕЗДЫ И КОТЛЕТЫ.

Воскресенье, 3 декабря 1995 года.

— Тебе просто необходимо это выяснить, — в приказном порядке произнесла Мария Саньковская.

«…иначе я сойду с ума…» — уныло и мысленно закончил заявление супруги Семен.

— Иначе я сойду с ума!..

«Ты представляешь, что будет, если…» — уверенно и все так же мысленно продолжал Саньковский, лежа с закрытыми глазами и даже не пытаясь их открыть.

Было уже далеко за полночь, а страстный монолог жены был выучен Семеном наизусть, вплоть до поз, в которых та произносила те или иные фразы. Он в который раз пожалел об отсутствии соседей, наличием которых можно было бы убедить Марию отложить разговор до утра. Впрочем, ее утренняя роль тоже набила ему оскомину.

«Сейчас включится ночник, и она примет позу беременного Будды…».

Щелкнул выключатель, блеклый свет ночника проник под сомкнутые вежды Саньковского, супружеское ложе застонало, и Мария приняла позу смеющегося Будды. На седьмом месяце беременности от божка ее отличала только гримаса на лице, которую улыбкой назвать было невозможно. Отекшее, в ореоле растрепанных волос, лицо это по ночам внушало Семену какой-то атавистический страх. Временами, несмотря на всю любовь к жене, пронесенную сквозь годы совместной жизни, ему казалось, что он понимает, почему не все древние боготворили женщин. На языке уже второй месяц вертелась фраза: «Не делай из беременности культа», но произнести такое вслух в присутствии Марии Саньковский не решался.

— Ты представляешь, что будет, если он родится с твоими, — тьфу, тьфу, тьфу, — талантами?!!

— Нет у меня уже никаких талантов… — Семен сделал попытку спрятать голову под подушку, и поймал себя на том, что завидует страусам.

— А вдруг они оставили свой след в твоих генах, хромосома несчастная? Вдруг он испугается тебя, да и окажется в твоем или — не дай бог! — в моем теле? Как я его кормить буду? — голос будущей матери-кормилицы зазвенел праведным металлом меча-кладенца. — А ежели он кота или собаки испугается? Нет, ты только сам подумай, сколько у нас в городе всякой бродячей живности!

— Сколько? — почти простонал дурацкий вопрос Саньковский исключительно ради того, чтобы слегка разнообразить осточертевший диалог. На самом же деле ему полагалось послушно пробормотать нечто вроде: «Хорошо, с завтрашнего дня я возьмусь за отстрел».

— Что ты сказал? — совсем уж жутким голосом провыла Саньковская над самым ухом мужа, и тот моментально оказался на полу. — Так вот что я тебе скажу! Ты даже не представляешь, что я тебе скажу!!! Но я тебе сейчас скажу вот что! Если ты мне не докажешь, что ребенок будет нормальным, то я…

— Но ведь анализ ДНК никаких отклонений у меня не выявил, — вякнул было Семен.

— Плевать я хотела на твои анализы! Много там наши местные коновалы понимают в генетике! И вообще — не перебивай беременную женщину!

Саньковский затравленно кивнул, проклиная свой неуместный юмор, из-за которого разговор и в самом деле свернул с наезженной колеи куда-то в дикую степь непредсказуемых женский идей.

— Так вот, дорогой, — нежности в тоне Марии было не больше, нежели в позе оплодотворенной кобры, в которой теперь возвышалась над супругом, — если ты не можешь меня убедить в нормальности нашего будущего ребенка, то я хочу убедиться в этом сама! И для этого я не собираюсь брать за бутылку справки у всяких костоправов, как это делаешь ты! Я сделаю совершенно другое!

Саньковский опрометчиво, потому что скептически, хмыкнул, и в следующий момент был раздавлен заявлением Марии, как червяк кирзовым сапогом.

— Я полечу к осьминогам, будь они трижды прокляты! Только они смогут меня убедить на все сто процентов!

Семену и ранее была свойственна резкая смена настроений. Поэтому, быстро подобрав челюсть, он уже через две секунды временной оторопелости брякнул:

— На помеле, что ли?

Родное лицо над ним совершенно преобразилось, явив его взору пасть вплоть до гланд, но этого Саньковский уже не видел, так как зашелся в неудержимом смехе, когда представил жену, летящей устроить шабаш среди сородичей Тохиониуса. Хохоча во все горло, он покатился по пушистому ковру и только через некоторое время до его сознания начало доходить сквозь счастливые всхлипы то, что говорила Мария.

— …они не улетели, а просто демонтировали Васькину машину. Я раньше не хотела тебе говорить, но сейчас в этом назрела острая необходимость…

— Кто не улетел?!

— Да этот твой Вождь с Васькой-соседом!

— Куда не улетели?

— Никуда!

Диалог был настолько несуразным, что вызывал опасения за здоровье Машкиной психики, и смех у Саньковского как рукой сняло.

— Ты бы лучше выпила снотворного, — умильным голосом предложил он, — а утром поговорим, а?

— Таким тоном ты будешь разговаривать с малышом, если он родится таким же недоразвитым, как его папа, — отрезала Саньковская. — Ты бы лучше бананы из ушей вынул и слушал, что тебе говорят!

— Из ушей? — со странным разочарованием в голосе протянул Семен, догадываясь, что только дикий калмык друг женской логике.

— Откуда хочешь! — рявкнула на него жена. — А для тупых повторяю, что «тарелка» по-прежнему находится в озере.

— Откуда ты знаешь? — только и смог выдавить из себя Саньковский, с тихим ужасом представляя себе, что бредовая идея супруги относительно полета в космос таки имеет под собой основание.

— Потому что Вождь в припадке благодарности за предоставленное ему тело рассказал мне это на прощание.

— Ты с ума сошла!

— Если ты относительно нашего с ним обмена телами, то не беспокойся, это было временно. Но если ты намекаешь, что… — в тоне Марии молниями скользнули угрожающие нотки.

— А что он еще говорил?

— Ну, разное. Мол, космический корабль — штука довольно необычная, и они будут привлекать внимание. Поэтому, значит, Васька купил за те деньги, которые ты ему дал, машину для перевозки рыбы. Зальют они, в общем, в цистерну бензин, погрузят Машину Времени да и махнут во времени по параллельным мирам и весям.

До супруга наконец-то начало доходить, что инопланетяне, одарившие Вождя «тарелкой», в очередной раз подсунули ему, Семену, свинью. Мало того, что они едва не искалечили ему всю жизнь, а равно и мужское достоинство, так теперь их проклятие грозит перекинуться и на его потомков, потому как…

— Ты понимаешь, что говоришь?! — Саньковский вскочил на ноги и замахал руками, как испуганная Дон Кихотом мельница.

— В отличие от некоторых — да! — уверенно ответила Мария и посоветовала в приказном порядке. — Сядь, не мельтеши!

— Я уже не говорю, что ты не Валентина Терешкова и в космической навигации не смыслишь ни уха, ни рыла, но ведь ты даже «Запорожец» водить не умеешь!!!

— Не боги горшки обжигают, — с безапелляционной уверенностью дилетанта парировала Саньковская. — Всегда найдется какой-нибудь автопилот.

Если Суворов говорил, что «смелость города берет», то женская логика взрывает любую крепость, в смысле, проблему, изнутри, превращая ее в бессмысленное нагромождение обломков-деталей, из которых легко и просто сооружает то, что нужно женщине в данный момент. Однако и Семен отыскал аргумент, который показался ему повесомее «последнего довода королей», и тоном, призванным поставить точку в сегодняшнем споре, произнес:

— Ко всему прочему, ты еще и беременна, а там, знаешь, какие перегрузки?

Глаза Марии блеснули неприкрытым коварством, а в голосе прозвучала аналогичное торжество.

— Не знаю и знать не хочу! — впервые за весь вечер ее губы изобразили улыбку. — Поэтому лететь должен ты!

Гром не прогремел, бездна под ногами после этих слов не разверзлась, но на Семена такое счастливое совпадение не произвело ни малейшего впечатления. На внезапно ослабевших ногах он добрел до кресла, куда и рухнул мешком с костями.

Осторожно придерживая живот, Саньковская поднялась с дивана и подошла к нему. Семен нервно икнул. Она погладила его по голове и ласково заговорила:

— Ты же только что сам убедительно доказал, что мне в космосе делать нечего. Так что слетаешь, выяснишь там все, — тон стал жестче, — и привезешь справку.

— С-с-справку?.. — просипел муж, даже не пытаясь вообразить, что там должно быть написано.

— Без справки на порог не пущу. Так и знай! — Мария потрепала его за ухо и предложила, как предлагают приговоренному последнюю сигарету. — Чаю с коньяком хочешь?

Это окончательно добило Семена, потому как коньяк жена предлагала ему в последний раз еще до их свадьбы.

— А почему не кофе? — только и нашелся он.

— Потому что оно располагает к бессоннице.

— Твоя идея тоже к этому располагает.

Саньковская обула шлепанцы и повернулась к нему:

— По-моему, волноваться должна я. За вас обоих.

— А кто второй?.. А-а, понял, — пробормотал Семен и постепенно настолько пришел в себя, что даже попытался избежать уготованной ему участи, для чего решил бить на святое. — Но ведь я там буду скучать. Без тебя, без наших…

— Вот и возьми с собой кого-нибудь. Я не против.

— Я имел в виду наши чувства, — обиженно надул губы Саньковский.

— Раньше о них надо было думать, — Мария кивнула на стопку распечатанных мемуаров, лежащих на журнальном столике, — когда еще козлом не был.

Видя, что разговор сворачивает на щекотливую тему, Семен решил зайти с другого конца:

— А кого я с собой возьму? Вождь с Васькой бороздят параллельное пространство где-то во времени, Михалыч отдал богу душу, Горелов твоими стараниями ею же болеет…

— Вот и навестил бы. Может быть, такая встряска и вернет здоровый дух в его здоровое тело, — фыркнула Мария и тут же деланно вздохнула. — Хотя я и сильно сомневаюсь… О, Димку с собой возьми! Он ведь, кажется, нигде, кроме Земли, не был, не так ли?

— У Самохина жена, — цыкнул зубом Саньковский, ловя себя на том, что и в самом деле начинает серьезно относиться к сумасшедшей затее жены. — Она такие громы и молнии метать начнет… Да и кто фирмой командовать будет?..

— Ну, тогда возьми за душу Длинного. У него, кроме рыбок, никто ни молний, ни икры метать не станет. Родители только обрадуются, когда их не в меру продолговатое чадо вытянут на свет божий!

— Гм, — нахмурился Семен, — а кто рыбок его кормить будет?

— Я, — с готовностью выпятила грудь Саньковская, подтверждая наихудшие опасения супруга относительно того, что все было ею давно и тщательно продумано. — Пей чай!

***

Несмотря на то, что первые лучи Солнца окрасили окружающий мир в розовые тона, в голове Саньковского клубилась мгла. Причиной этому была не только выпитая «под чай» бутылка коньяка, но и Мария, которая, так и не сомкнув глаз, собирала его в дальнюю дорогу. Она сновала по квартире, гремела на кухне посудой, шуршала в шкафу одеждой и бубнила себе под нос что-то неразборчивое. Такая деятельная активность завораживала. В смысле, околдовывала и Семен ощущал себя жертвой вселенского заговора.

Мысль о Вселенной слегка стимулировала окостеневшие мозги и во мгле сверкнули звезды. Саньковский глубоко вздохнул и предпринял серьезную попытку подняться с дивана. Это ему удалось, и уже через две минуты он интересовался у жены:

— Кстати, надеюсь, ты выяснила, что говорят по поводу моего путешествия звезды?

Мария окинула его лучезарным взглядом и победоносно провозгласила:

— Они тебя ждут!

— Кто? Тохиониус со товарищи?

— Звезды, мой дорогой, звездочки! На следующую неделю у тебя великолепный гороскоп. Такого у тебя еще никогда не было, а уж я в этом разбираюсь! — ласково потрепав его по щеке, жена скрылась в ванной, откуда донеслось. — Собирайся к Длинному, а я тебе тем временем котлет сделаю!

— Котлет?.. — «звезды» и «котлеты» были далеки друг от друга так же, как Саньковский от понимания своей супруги, и он буркнул. — Ты бы еще курицу зажарила.

— Сходи и купи.

Голос Марии сочился готовностью исполнить любой каприз. Это начало бесить Семена похлеще зудящего над ухом комара.

— Неужели до тебя не доходит, что ты меня не к теще на блины посылаешь?!

— Кстати, когда вернешься, то надо будет к маме обязательно съездить, — промурлыкала жена, выходя из ванной.

Пораженный такой уверенностью в будущем, Саньковский с ответом не нашелся и спустя полчаса уже шагал к Длинному. Теперь тот жил на окраине, где приобрел для себя и рыбок двухэтажный особняк. Можно было бы отправиться туда и на такси, но Семен решил подышать свежим воздухом в надежде, что этот процесс поможет ему придумать для начала разговора такие слова, после которых у товарища не возникнет острого желания вызвать «Скорую помощь».

Дубовая дверь открылась на удивление быстро и тут же флегматичная физиономия Длинного выразила всю доступную ей степень крайнего разочарования.

— Я думал, что это корм для рыбок привезли, — сказал вместо приветствия Длинный. — Трубочники, понимаешь, трубочниками, но ведь нужно и какое-то разнообразие. Я еще вчера дафний заказывал. Это такие маленькие водяные рачки…

— Мне бы твои дафнии… — тьфу! — проблемы, — перебил его Семен, в душе сожалея, что пришел сюда не послушать лекцию относительно рыбьего корма, а совсем по другому поводу. И тут его осенила блестящая идея. Он уже открыл было рот, чтобы порадовать ею товарища, но весь озабоченный вид того моментально подсказал, что начинать надо издалека. — Давно я у тебя не был. Приобрел что-то новенькое?

Длинный моментально сменил печаль на радость, потому как желание похвастаться присуще каждому, увлеченному своим хобби.

— О, ты ведь и в самом деле не видел моих вуалехвостов! — воскликнул он и тут же потащил Саньковского на второй этаж к главному аквариуму.

Аквариум был великолепен. На дне среди песчаных дюн то тут, то там возвышались скалы из розового гранита, у подножия которых росли леса из валлиснерий и других пушистых водорослей. Одна из них напоминала вулкан, курящийся пузырьками воздуха спрятанного в ней аэратора. И среди всей этой красоты мелькали серебряными молниями стайки скалярий, похожих на маслины молинезий и незнакомых Семену рыбок, горящих праздничной иллюминацией. Тут надо сказать, что все его знания об аквариумных рыбках ограничивались воспоминаниями о предыдущих визитах к Длинному и особой глубиной не страдали.

— Вот! — гордо ткнул длинным пальцем друг в искры живого фейерверка и зачарованно вытаращился на огненное буйство красок.

— Красота! — почти не покривил душой Саньковский, горячечно размышляя, наступил ли подходящий момент или же нет.

Мелькание красок гипнотизировало, и постепенно этот вопрос потерял свою актуальность, но минут через десять созерцания Длинный, сам того не подозревая, подписал себе путевку в космос.

— А ты с чем пожаловал? — спросил он.

— Э-э… — с трудом оторвался от аквариума Семен и как бы нехотя выдавил из себя, — да вот пришла мне в голову мысль, что могу сделать тебе сюрприз.

— Какой?

— Я знаю место, где есть такие рыбки, каких ни у кого в этом городе, а может, и в целой стране нет.

— Каких? — в глазах Длинного загорелся хищный огонек.

Саньковский придал своему взгляду невинность младенца и пожал плечами:

— Ихтиолог у нас ты, а не я.

— Ну а как они выглядят? Ты их сможешь по рисунку опознать? — друг бросился к шкафу, битком набитому справочной литературой о всевозможных рыбах.

— Вряд ли, — честно признался Семен.

— Ну, давай попробуем!

— Понимаешь, в твоих книгах их тоже нет.

Лицо Длинного вытянулось еще более обычного.

— Ты меня разыгрываешь!

— Отнюдь, — Саньковский покачал головой и задушевным тоном продолжил, — Их там нет, потому что они живут на другой планете.

Длинный приблизился, шумно втянул воздух ноздрями и обижено произнес:

— Опять набрался с самого утра и шутки свои дурацкие шутить, да?

— Никаких шуток, — попятился Семен. — Просто я собираюсь слетать к своим осьминогам, вот и подумал…

— Что ты собираешься?!

Саньковский пожевал губами да и выложил всю историю о Машкиной истерике, закончив ее словами:

— …вот и посуди сам, стоит тебе, как будущему куму, со мной лететь или нет! А заодно спасешь и мое семейное счастье!

Открывшиеся перспективы вскружили Длинному голову не хуже стакана водки. В глазах Семена ему начали мерещиться океанские глубины, где кувыркались, парили и сверкали мириады новых невиданных рыбок. Однако спустя несколько минут на продолговатое чело легла тень.

— Но ведь они все инопланетные. Где гарантия, что они выживут на Земле? Если бы ты что-то в этом понимал, то я бы тебе сказал, что даже на нашей планете существуют такие эндемичные виды, которые могут жить только в своем особом ареале обитания.

Семен нутром почувствовал, что Длинный вот-вот может соскочить с крючка, и с жаром заговорил:

— Я в шкуре Тохиониуса великолепно себя чувствовал даже в нашей речке, а вода там сам знаешь какая! Пока мы сами, пока я сам!.. В общем, короче — волков бояться — в лес не ходить!

Страстная речь, призванная убедить Длинного в живучести рыбок, которых никто из землян и в глаза не видел, возымела свое действие, и в ответ он лишь развел руками:

— Тут ты, конечно, прав, вот только кто моих рыбок кормить будет?

— Машка! Она даже поклялась, что согласна на время нашего отсутствия переехать сюда!

— Ну, тогда… Когда ты… мы вылетаем?

— О, я всегда верил, что ты отличный мужик! — улыбнулся Саньковский, бросил взгляд на часы и, скорчив глубокомысленную физиономию, ответил. — Я думаю, что после обеда. К этому времени Машка как раз успеет сделать котлеты, а мы — закупить провизию и найти водолазные костюмы.

— Водолазные?!

— А ты думал! «Тарелка» же на дне озера!

— А как мы ее найдем? Оно же уже замерзло!

— Вот и хорошо, потому что есть такой универсальный «метод тыка». Походим, потыкаем — не такое уж озеро и большое!

Выражение лица Длинного начало выражать немедленную готовность впасть в депрессию, и Семен почувствовал настоятельную потребность утешить друга с целью восстановления его тонуса.

— И не надо демонстрировать мне такие глаза! За свое счастье нужно бороться! Неужели никто не говорил тебе, что путь к звездам всегда лежит через тернии, а в нашем случае — сквозь лед? Ты еще радоваться должен, что он не такой колючий, как заросли терновника!

Несмотря на все усилия Саньковского, воображение Длинного продолжало рисовать все сложности и трудности предстоящего путешествия. Предстоящего ли? А может послать все к черту? Лучше уж своя рыбка в руке, чем осьминог у черта на куличках…

— Ты знаешь… — разверз уста Длинный.

Тон его голоса не только не обещал ничего хорошего, но даже напротив, сулил осложнения в так хорошо сложившемся разговоре. «Нет уж, красавец ты мой, шалишь, — подумал Саньковский. — Если уж я выжал из тебя «а», то какое бы «бе» не взбрело тебе на ум, но полетишь ты со мною сизым голубем!».

— Как мы прорвемся сквозь лед? — быстро высказал предположение Семен и хлопнул что было силы Длинного по спине, не без оснований полагая, что подобная мысль не пришла тому в голову, и скорее стараясь сбить его с толку, а если получится, то и с ног. — Не переживай! Конечно, знаю. Ты даже не представляешь, что такое антигравитация. Да мы его вскроем, как клюв скорлупу!

От неожиданного рукоприкладства Длинный пошатнулся, выпучил глаза и окончательно капитулировал, потому что благодаря длительному общению с бессловесными рыбками его способность спорить основательно деградировала. Слова же друга относительно того, что «гороскопы, которые нам благоприятствуют так, как сегодня, день на день не приходятся», вызвали лишь скептическую улыбку побежденного, который от будущего ничего хорошего ждать не может.

* * *

Понедельник, 4 декабря 1995 года.

Они взлетели в тот глухой час ночи, когда все живое цепенеет, а петухам восход Солнца даже не снится. В ту ночь этому немало способствовал собачий холод и ледяная вода.

«Тарелку» нашли на удивление быстро. Это случилось благодаря, с одной стороны, воспоминаниям Длинного, присутствовавшего в свое время при сумасшедшей перестрелке на берегах озера Кучерявое, который хорошо запомнил место, где на его глазах впервые всплыл космический корабль, а с другой — консервативности автопилота, упрямо сажавшего «тарелку» на одно и то же место.

Дабы не привлекать излишнего внимания, лететь было решено после наступления темноты, и весь остаток дня Длинный посвятил молчаливому прощанию с рыбками. В его глазах, делая их похожими на аквариумы, еще стояли слезы, когда он в сумерках вышел из такси на берегу озера, где семья Саньковских вместе с Самохиным отчаянно имитировала пикник.

Некоторое время ушло на погружение под лед и поиски входного люка, а еще несколько часов друзья потратили на то, чтобы разобраться с управлением. И вот они покинули пределы родной планеты.

— Поехали, — грустно улыбнулся Саньковский, вспомнив одинокую неуклюжую фигуру на берегу озера, освещенную очень маленькими и очень далекими огоньками Димкиной машины.

Самохин пошел ее разогревать, потому что при взлете космических кораблей чувствовал себя крайне неуютно. Хотелось верить, что он, поклявшийся позаботиться о Марии, не забудет своего обещания. Известие о том, что Семен летит к Тохиониусу, Димка воспринял абсолютно спокойно, что даже слегка покоробило Семена, и лишь высказался в том смысле, что, мол, друг и в самом деле засиделся на одном месте.

— Слетайте, передайте от меня привет, — напутствовал его и Длинного Самохин. — А заодно, Семен, наберешься новых впечатлений для новых мемуаров. Я бы с удовольствием с вами махнул, но сами понимаете…

И лишь тогда, когда до Димки дошло, что друзья собираются не к партнеру по бизнесу в Данию, а в космос, он выразил легкое беспокойство. Оно заключалось в пристальном заглядывании в глаза и попытках проверить их коленные рефлексы столовой ложкой. Мария довольно решительно воспрепятствовала его поползновениям, и Самохину осталось лишь задумчиво покачивать головой в знак того, что от нее такого оборота событий никак не ожидал.

— Я бы даже сказал, — пробормотал Димка, пожимая на прощание руку Саньковского, — что по сравнению с тобой Горелов еще легко отделался.

— Это еще почему?

— Потому что для него уже все закончилось, — Самохин отстранился и, заметив встревоженный такой мыслью взгляд Семена, вымученно улыбнулся. — Шучу. Take it easy.

Такие вот проводы не могли не оставить на душе неприятного осадка и настроение в рубке космического корабля царило довольно унылое. Не добавляло веселья и регулярное шмыганье носом Длинного.

Через шесть часов полета, никого не встретив по дороге, они ушли в подпространство.

Каждый в свое.

Подпространство Саньковского напоминало затянутую светящейся паутиной не то пещеру, не то шахту, сквозь которую он несся подобно скоблику из рогатки. Иногда взгляд выхватывал из полумглы одинокие фигуры с поднятыми руками. Иногда — с поднятыми ногами.

Там же, куда перенесся Длинный, все поражало сверкающей стерильностью. Возможно, так в воображении йогов выглядит нирвана, но он не был йогом. Поэтому не стал сидеть на месте, а принялся, щурясь и прикрывая глаза ладошкой, бродить по бескрайней внутренней поверхности гигантского яйца. Через некоторое время Длинный устал, прилег и посмотрел вверх. Там было все то же сияющее безобразие, но в какой-то момент ему показалось, что там мелькнула темная точка. Это вполне мог бы быть обман зрения, если бы точка не стала больше и из нее прямо на голову Длинному не вывалился Саньковский, замотанный в серую саванообразную паутину.

Движение перестало быть и сверкание остановилось, обернувшись кают-компанией космического корабля.

— Ты что мне подсунул?! — завопил Длинный, моргая, как сова, вытащенная из дупла на свет.

— Я думал… — промямлил Семен. — Помню, Тохиониус, когда у нас закончилась водка, нам тоже таблетки давал. Кажется.

— Кажется, кажется, — передразнил его друг. — Лучше бы водки налил.

— Это еще не поздно исправить, если ты ее взял. Машка, понимаешь ли, мне такую таможню устроила, что бутлеггеры в гробах перевернулись.

Длинный окинул Саньковского взглядом, в выражении которого промелькнуло нечто, знакомое Семену еще с тех времен, когда друг не отрешился от мира сего.

— Ты не только идиот, помешанный на семейном счастье, — заявил он, и флегматичное выражение покинуло его лицо, как стая птиц насиженные места с наступлением холодов, — но еще и законченный кретин! В космос — и без водки! А стресс чем снимать?

— Какой стресс? — сидя на полу, Семен с изумлением смотрел, как с Длинного сползает рыбья чешуя безразличия к судьбам других людей. Казалось очевидным, что увеличение расстояния между продолговатым телом и родным аквариумом прямо пропорционально квадрату роста его способности к сочувствию ближним.

Тут он, однако, ошибался, о чем ему тут же было и сообщено:

— Мой, черт тебя подери! Заманить меня, — друг сделал попытку подняться во весь рост, но этому быстро помешал низкий потолок кают-компании. Еще раз чертыхнувшись, он продолжил, — в эту консервную банку и думать, что моя нервная система останется равнодушной к такой метаморфозе! Да еще после этих чертовых таблеток!!!

— Я так понимаю, что ты водки тоже не взял, — грустно сделал вывод из агрессивной тирады Саньковский, встал на четвереньки и пополз к иллюминатору. Снаружи царила могильная тьма, потому что нет в подпространстве подзвезд, хоть ты тресни, а есть лишь их невидимые гравитационные тени. Вздохнув, он обернулся к Длинному, который таращился на него, как жаба на подводную лодку, и предложил. — Ну, тогда давай просто так пожрем, что ли? Если нет звезд, будем развлекаться котлетами…

***

На Земле тоже было не все слава Богу. Когда две черные фигуры ушли в прорубь, Мария наотрез отказалась возвращаться домой.

— Пока не увижу их в небе, с места не двинусь. Может, ты с ними сговорился — мы отсюда, а они оттуда на берег! Знаю я вашу троицу.

Самохин посмотрел на нее долгим взглядом и попытался свести все к шутке:

— Не дай Бог кому таких — черных и в ластах, — ангелочков увидеть! Тогда придется всю Библию пересмотреть…

Саньковская презрительно фыркнула, давая понять, что такие хилые потуги юморить никогда не рассеют ее здоровой подозрительности. Димка попытался зайти с другого бока:

— Не понимаю я тебя. Ну почему ты так упрямо хочешь остаться соломенной вдовой при надежде, а?

— Это уже точно не твое дело!

— Почему же? Они ведь все-таки мои друзья…

Мария продолжать никчемный с ее точки зрения разговор не пожелала, о чем дала понять, отвернувшись и уставившись на черный провал проруби. Самохин некоторое время потоптался около нее, стараясь находиться спиной к озеру, а потом недовольно буркнул:

— Don’t worry. В смысле, не знаю, как ты, а я замерз. Буду ждать тебя в машине. Be happy.

Женщина бросила на него презрительный взгляд из-под заиндевелых ресниц:

— Не хочешь помахать друзьям на прощанье? Ну-ну!

— Черт его знает, сколько они там возиться будут. Все-таки «тарелка» — это не воздушный змей. Замерзнешь — приходи.

И ушел. Мысль о том, что Димка был прав, пришла к Саньковской спустя двадцать минут, когда ноги начали отказываться сгибаться, а мороз проник под шубу лисьего меха. Из проруби никто не показывался, и Марии хотелось верить, что Семен сидит внутри «тарелки», а не отдал Богу душу из-за переохлаждения организма — это было бы не только слишком несправедливо по отношению к ней, но и прямым предательством. Дабы убедиться, что это не так, оставалось только ждать. Выдохнув злобные облачка пара, она побрела к машине.

— Едем? — с готовностью открыл перед ней дверцу Самохин.

— Ни за что, — протелеграфировала клацающими зубами Саньковская.

— Ну-ну, — кивнул Димка.

Этот диалог повторился еще раз шесть или семь, прежде чем все случилось.

Саньковская в очередной раз брела от машины к своему посту, погруженная в думы, как эмбрион в околоплодные воды, когда с грохотом пушечного залпа лед в озере треснул и вспучился, родив чудо-юдо рыбу-кит. От неожиданности женское сердце екнуло, в груди похолодело, а сознание завопило в панике нечто нечленораздельное и было поглощено бескрайним, вселенским ужасом. Мария рухнула, как подкошенная, и уже не увидела сверкающей молнии, ударившей в небо.

Когда к женщине подбежал Самохин, она лежала, скорчившись в позе зародыша, и на попытки ее растормошить и шлепки по щекам не реагировала.

— Так я и знал, что ничем это хорошим не кончится, — процедил он сквозь зубы и поволок тело к машине. — Вечно с этой летающей кухонной утварью неприятности…

Спустя полчаса в больнице, куда Димка привез Саньковскую, сонный дежурный врач констатировал у нее состояние, близкое к коматозному, и определил на постой в палату интенсивной терапии.

* * *

Вторник, 5 декабря 1995 года.

— Долго нам еще лететь? — поинтересовался Длинный, лежа на полу, покрытом синтетическим мхом, и ковыряясь в пасти зубочисткой, пачкой которых снабдила друга не в меру заботливая супруга.

— Понятия не имею, — не стал скрывать всей известной ему правды Саньковский. — Это известно только Богу и автопилоту.

— Так поинтересуйся у него.

— У Бога?

— У автопилота, придурок!

— Хм, а это мысль… Вот только я сомневаюсь, что ответ будет понятным. Мы же не знаем его родного языка.

— Чьего?

— Автопилота… Я хотел сказать — Тохиониуса.

Длинный осторожно приподнялся на локте и посмотрел на Семена в упор:

— Ты хуже старого негра! За столько лет мог бы его и выучить. Что же, придется надеяться, что звезды появятся раньше, чем закончатся котлеты.

Саньковский невесело покачал головой:

— Вот это вряд ли. Их там осталось штук десять, не больше.

— Что же мы жрать будем? — звякнул тревогой голос Длинного.

— Консервы, ясное дело. Я их целый ящик взял и, если Машка не забыла положить консервный нож, то…

— То я по возвращении оторву вам обоим головы, — буркнул друг и снова улегся, но ненадолго. — Надеюсь, ты взял свиную тушенку, а то я, знаешь ли, говяжью не сильно уважаю.

— Какая тушенка? В магазине была только сардинелла в масле.

— Что?!! — забыв о всякой осторожности, Длинный вскочил на ноги и шарахнулся о потолок.

Семен вздрогнул.

— Поосторожнее, а не то подхватишь сотрясение мозга.

— Повтори!

— Поосторожнее…

— Плевать мне на осторожность! Что ты сказал перед этим?!!

— Ты о консервах? А что я? — Саньковский развел руками. — Нет у нас в магазинах хлореллы[11]. Кроме того, сам подумай, воскресенье, большинство гастрономов закрыты…

— Какая хренелла?! — взбеленился друг. — Ты хочешь, чтобы я ел рыбу?!!

— Выбор у тебя, я бы сказал, небольшой.

Длинный подошел к Саньковскому и сдавленно прошипел, не помня себя от правоверной ярости:

— Поворачивай!

— Что?

— Поворачивай на Землю, иначе ребенок останется без отца!

— Да брось ты! Это же не телега. Захотел — налево, передумал — направо…

Осознав его правоту и бессильно опустив руки, Длинный сел на пол и обхватил ими голову. Его нескладное тело закачалось из стороны в сторону и запричитало:

— Нет, ты идиот. Ведь знаешь, как я отношусь к рыбе… Ты хуже идиота — тех в космос не пускают. Впрочем, только таким, как ты, там самое место. Теперь я понимаю, что Машка просто решила от тебя избавиться самым цивилизованным образом. А я что ей сделал плохого?..

— Да хватит тебе убиваться, как нищий на паперти! Никто от нас не избавлялся, просто так получилось.

Длинный посмотрел на него странным взглядом и разразился тирадой:

— Тебе уже давно пора понять, что в этом мире случайностей нет. Для них не осталось места среди круговой поруки причин и следствий. Всякое действие преследует определенную цель, пусть и не всегда демонстрирует какую именно. Так бильярдный шар катится после удара кия, задевая по дороге другие шары, из которых только один должен оказаться в лузе. А что происходит с другими? Они тоже начинают движение, толкая соседние, а те, в свою очередь, бьют рикошетом дальше. На столе количество шаров ограниченно, но в жизни, где чье-то решение подобно удару кием, а луза — цели, такой шар-человек, когда играет по большому, вовлекает в движение несметное количество народа. Примеров, надеюсь, тебе приводить не нужно?

Изумленный Семен смотрел на Длинного во все глаза и вместо ответа смог лишь поинтересоваться:

— Ты такой философии от рыбок набрался?

— Дурак, ох, дурак. Ты который год землю топчешь?

Не улавливая связи между вопросами и ответами, Саньковский все же честно сказал:

— Ну, тридцать третий, а что?

Длинный несколько секунд пристально смотрел на друга, словно пытаясь ему что-то внушить, а затем расхохотался, но как-то непривычно, безо всякого веселья в голосе, отчего звуки, которые издавал, были похожи на уханье филина.

— Ты на что это намекаешь?.. — наконец-то забеспокоился Семен, начиная догадываться, что странный этот смех имеет к нему непосредственное отношение.

— Я намекаю?! Да я тебе прямым текстом говорю, что тридцать три года для мужика дата непростая. Твоя Машка да еще с ее оригинальным чувством юмора вполне могла решить, что тебе уже пора живым возноситься на небо, минуя крест, распинать на котором нынче уже вышло из моды.

— Ты что это несешь? Какие кресты?..

— А потом она будет рассказывать ребенку семейную легенду, — продолжал Длинный, не обращая внимания на Саньковского, — о том, что его отцом был Святой Дух. Одного только не понимаю, какую роль она отвела мне?

— Клоуна, — буркнул Семен, сообразив в конце концов, что все эти бредовые речи есть ни что иное, как последствие стресса, пережитого Длинным из-за отсутствия перед глазами рыбок, и в который раз пожалел, что под рукой нет водки.

Отвернувшись, он достал из рюкзака консервы, нашел в одном из кармашков нож и открыл банку. Затем, злорадно поглядывая на друга, принялся набивать рот хлебом и сардинеллой, обжаренной в масле. Цель его была проста и понятна: если клин надо выбивать клином, то стресс, следовательно, лучше всего снимать другим стрессом.

Янтарное масло стекало по подбородку, Длинный смотрел на него, как черт на священника, а Семену хотелось думать, что простая житейская математика не подведет и «минус» на «минус» в конце концов обязательно дадут «плюс». Еще он сожалел, что не взял кильку в томатном соусе.

Тот больше походил бы на кровь.

***

Самохин проснулся с неприятным ощущением того, что в его жизни случилось нечто непоправимое. Смутное это состояние продлилось не более нескольких секунд, и он вспомнил о Марии Саньковской.

Буркнув нечленораздельно на вопрос жены, куда, мол, в такую рань, Димка быстро оделся и, даже не позавтракав, помчался в больницу. Там его ничем утешить не смогли — состояние Марии не изменилось ни на йоту.

— Что же с ней такое? — вцепился он в забрызганный кровью халат подвернувшегося под руку хирурга.

Испытывая невольное уважение к отсутствию брезгливости у настойчивого не в меру посетителя, тот ответил просто, но от этого не более понятно:

— Есть подозрение на интоксикацию ядом растительного происхождения.

— Каким ядом?! — опешил Самохин. — У нее муж…

Тут он прикусил язык, потому как объяснять первому встречному врачу, что затянувшийся обморок Марии всего лишь следствие разлуки с любимым, улетевшим в космос, было бы неосмотрительно, как минимум.

Доктор же, наоборот, заинтересованного посмотрел на него.

— Относительно яда будет ясно, когда мы получим результаты анализов. Что же касается мужа пострадавшей, то им не мешало бы поинтересоваться милиции. Дело слишком уж смахивает на попытку убийства…

Димка почувствовал, что краснеет от досады на людскую фантазию — надо же так извратить его оговорку. Впрочем, тут же подумалось ему, большие неприятности всегда начинаются с мелких недоразумений. Он попытался было обелить если не халат врача, то хотя бы своего друга, но хирург покачал головой некоторое время да так и ушел со словами:

— Надо же, жену в таком положении и мышьяком! Звереет, однако, человечество…

Мышьяк в качестве яда был рожден буйным медицинским воображением благодаря невнятной фразе Самохина, в которой он зачем-то упомянул о народной примете, предупреждающей о том, что если не исполнять желания беременной женщины, то в доме заведутся мыши. Зачем ему понадобилось приплетать ее к разговору было Димке и самому непонятно, но сожалеть было уже поздно — нужно было думать о другом.

Бросив на дверь реанимационного отделения виноватый взгляд, Самохин побрел к выходу из поликлиники. Ему предстояло еще немало сделать, и одним из первых номеров в списке стоял вызов тещи Семена. В качестве матери Марии она была лучшей свидетельницей того, что Саньковский своей жене ничего плохого сделать не мог. Если, конечно, вздохнул Димка, она напрочь забыла, как любимый зять бросался на свою суженую с древним топором…

— Don’t worry, be happy, — неуверенно пробормотал он себе под нос любимую мантру и поморщился — было совсем неясно, насколько обрадуется Наталья Семеновна как болезни дочери, так и тому, что Семен улетел в космос.

Затратив еще часа полтора на поиски адреса тещи Саньковского, Самохин послал ей такую телеграмму: «Я в больнице. Приезжай. Мария».

Весь остаток дня Димка провел, перебирая версии, которые могли бы восстановить честь друга в глазах его тещи. Сомнения в том, что правда отнюдь не лучший подарок, отпали еще на почте, когда он наткнулся на взгляд девушки, прочитавшей текст телеграммы. Смесь эмоций в ее карих глазах напомнил ему пресловутый «коктейль Молотова», хотя, может быть, та имела свои причины так на него смотреть — была, например, лесбиянкой или просто не любила русский язык. Как бы там ни было, но Самохин твердо решил о космосе Наталье Григорьевне не заикаться, а «послать» Семена куда-нибудь в командировку. Дело теперь стояло за выбором страны назначения. Близкое зарубежье отпадало сразу ввиду своей недалекости, а из дальнего идеальным вариантом было Западное Самоа, но обосновать, на кой черт туда нужно было ехать Саньковскому, да еще срочно, представлялось несколько затруднительным. Перенимание опыта по ловле летучей рыбы? Исследование благотворного влияния Тихого океана на холерический темперамент?..

Вспомнив о желании врача приобщить к происшедшему с Марией милицию, Димка родил идею о бегстве Семена от взбесившегося правосудия, но в ее контексте друг выглядел настолько неприглядно, что проще было его постричь в монахи и отправить в монастырь искупать грехи… Или сразу в тюрьму. Как из одного, так и из другого заведения выбраться по первому зову, даже родной тещи, довольно затруднительно. Графу Монте-Кристо, к примеру, понадобился не один год, а когда вернутся Семен и Длинный, не ведомо никому…

В общем, несмотря на чушь, которая лезла Самохину в голову, в своих изысках исходившему из не самого оригинального постулата: «Чем грандиознее ложь, тем легче в нее верят», Наталья Григорьевна, заявившись к вечеру, раскусила его, как Щелкунчик сырое яйцо.

— Семен? — насторожено спросила она, подслеповато вглядываясь в полумрак коридора, когда Димка открыл ей дверь квартиры Саньковских.

— Вы проходите, я вам все объясню, — посторонился Самохин и включил свет.

Опознав возникшее перед ней лицо как друга семьи, хорошо сохранившаяся женщина прошла внутрь, не сводя с него вопросительного взгляда. Тщетно пытаясь его избежать, Димка помог ей снять пальто.

— Семен в больнице?

Прямой вопрос требовал ответа. Как ни готовился Самохин к этому, но все же вздрогнул и промямлил:

— Да… То есть, нет. Видите ли, он в командировке…

— Где?!

— Э-э, в Бразилии, — оставшись один на один с глазами Натальи Григорьевны, вся Димкина уверенность в себе поникла лютиком и все, что он смог, так это сбивчиво забормотать. — Видите ли, нас сейчас интересуют новые рынки сбыта мороженной трески, и Семен улетел туда, чтобы набраться опыта сохранения рыбы в условиях тропического и субтропического климатов…

Взгляд тещи Саньковского приобрел брезгливо-гадливое выражение, словно под нос ей уже подсунули селедку, не сохранившуюся в жаркой Бразилии, и она перебила никчемные объяснения:

— Все-таки он ее бросил! И время же выбрал, гад! Ну да ладно, черт с ним! От алиментов он никуда не денется… Что случилось с Марией? С ребенком все в порядке? Только честно!

Самохин, сообразив, что буйная женская фантазия не идет ни в какое сравнение со скудным воображением мужчины, будь тот хоть семи пядей во лбу, пригладил свои волосы, путая пяди с прядями, и вздохнул с облегчением, не ускользнувшим от бдительных глаз Натальи Григорьевны. Их зрачки снова вопросительно расширились. Впрочем, это вполне могло быть следствием изменения яркости освещения, когда собеседник наклонился к ней и произнес:

— Don’t worry… — он осекся и продолжил на более распространенном в родном регионе языке. — С ними обоими все в порядке… Ну, почти. Будет лучше, если я вас к ним отвезу.

Наталья Григорьевна безропотно дала себя одеть, посадить в машину и заговорила только у ворот поликлиники, что, однако, не помешало ее словам произвести в сознании Самохина, едва успевшего восстановить душевное равновесие, эффект разорвавшейся бомбы:

— Если ты мне поможешь отомстить, то я тебя усыновлю.

Димка издал нечленораздельный звук, словно на его шее затянулся аркан, а пассажирка продолжала:

— Я думаю, что этот подонок снова поднял руку на мою беспомощную дочь и, можешь не сомневаться, я его не только из Бразилии, я его из-под земли достану и туда же закопаю. А ребенку будет нужен отец! Согласен?

— Копать? — Димке очень-очень захотелось продавать тухлую рыбу обезьянам бразильской сельвы до конца дней своих.

— И копать тоже!..

Наталья Григорьевна смотрела прямо перед собой, и ее профиль отливал мрамором памятника окончательному приговору, который даже в небесной канцелярии обжалованию не подлежал.

Самохину стало жутко не по себе, словно уже стоял с лопатой в стертых до крови руках над могилой друга, а рядом реял призрак спятившего Горелова, который венчал его, Димку, с Марией, совмещая по ходу дела этот ритуал с отпеванием Семена.

Противоестественная картина все еще стояла перед остекленевшим внутренним взором и хриплый внутренний голос продолжал бормотать на внутреннее ухо: «Согласен ли ты взять в жены вдову невинно убиенного раба Божьего, земля ему пухом…», когда Самохин остановился у центрального входа и с трудом нашел в себе силы пробормотать:

— Третий этаж, седьмая палата.

Вылезая из машины, теща Саньковского буркнула:

— Счастливые номерки, ничего не скажешь, — и, смерив водителя взглядом плотника, снимающего мерку, добавила безо всякого перехода. — На твоем месте я бы подумала о принятии моего предложения.

И ушла, а Самохину стало до слез жалко своего друга, и он не в первый раз тут же раскаялся, что не находится сейчас рядом с ним.

В безжизненном свете больничных фонарей плавно кружился снег — замерзшие слезы звезд.

* * *

Четверг, 21 декабря 1995 года.

Уже вторую неделю кряду Семену Саньковскому снилась водка. Просто уму непостижимо, насколько этот продукт оказался необходимым в подпространстве. Будущий отец грезил о нем емкостями, вмещавшими поначалу десятки, а затем и сотни декалитров горячительного напитка. Водка снилась ему фонтанами, ручьями, озерами, к которым он благодарно припадал, иногда напиваясь во сне до положения риз, когда, проснувшись, в буквальном смысле не мог стоять на ногах. Это, с одной стороны, пробуждало в нем признательность к родному организму, который достигал подобного эффекта единственно благодаря самовнушению, но с другой — наталкивало на мысль, что он рискует стать первым астронавтом, спившимся во сне. Впрочем, подобное положение дел не мешало Семену вспоминать во время бодрствования свои былые полеты, когда в теплой компании была раздавлена не одна бутылочка. Саньковский едва не плакал, когда в памяти всплывали лица Горелова и майора Вуйко, потому что людям свойственно забывать все неприятное, случившееся в прошлом. В немалой степени этому же способствовала и кислая рожа сидевшего на хлебе и воде Длинного, которая приобрела удивительное сходство с веником. В противоположность легендарному князю Гвидону, он, оказавшись в схожем положении, худел не по дням, а по часам. Его впалые щеки заросли клочковатой рыжей бородой, а взгляд обзавелся специфическим блеском, абсолютно независящим от освещения и наталкивающим на мысль, что если глаза — зеркало души, то отсутствие перед ними золотых рыбок способно сжечь ее, бессмертную, дотла. Очень бывало Семену неприятно наталкиваться в темноте на две фосфоресцирующие точки, словно два маленьких автогена прожигающие его насквозь. «Нет, не зря, — думалось тогда ему, — существует на Востоке секта, практикующая лечение, основанное исключительно на глотании живых золотых рыбок. Совсем не зря…».

Общаться друзья перестали дней десять назад, когда Длинный, заметив, что Саньковский в очередной раз собирается предпринять недвусмысленную попытку открыть консервы и приступить к пожиранию рыбы, злобно фыркнул в ответ на приглашение и отполз к иллюминатору.

Там, как и прежде, не было ничего. Вселенская пустота выдавливала глаза, проникала в мозг, взламывала сознание, как грецкий орех, и демонстрировала, что внутри тоже ничего нет. Абсолютно ничего, как в голодном желудке. Ни грана информации, ни крошки сознания — только бесплотный прах воспоминаний о том, чего никогда не было. Не существовал он никогда на свете, не думал и не мечтал в вакуумной оболочке своего призрачного «я», обреченного всегда не существовать…

Впав в голодно-депрессивный транс постящегося Иова, проглоченного китом, — такое сравнение вполне могло бы порадовать Саньковского, буде оно пришло ему в голову, — Длинный, чья природа тоже не могла терпеть пустоты, обернулся к Семену и почти провыл подобно юродивому, изрекающему пророчество:

— Мы летим в никуда!

От неожиданности друг вздрогнул и едва не подавился.

— Ты что, Длинный, совсем рехнулся?

Тот не обратил на реплику никакого внимания и снова заголосил:

— Мы уже покойники, только еще не знаем об этом!

Подобное заявление не внушило бы оптимизма и более пессимистически настроенному человеку, нежели Саньковский. Поэтому он попытался уличить друга в нелогичности подобного взгляда на реальное положение вещей.

— Стоп, стоп! — произнес Семен и продолжал, взвешивая каждый слог. — Вот скажи мне, ты выпить хочешь? Водки, коньяка, пива, наконец, а? И плотно закусить?

На какую-то долю секунды взгляду Длинного вернулась жажда жизни, и он кивнул.

— Так вот, Длинный, что я тебе скажу, — Саньковский облизал губы. — Наличие желание, как говорили сионские мудрецы, есть отрицательная характеристика трупа!

Друг тряхнул головой, уронил на пол пенящуюся слюну и быстро-быстро забормотал кликушеским голосом:

— Мы летим в никуда в консервной банке, которую никто и никогда не вскроет, чтобы закусить двумя высохшими трупами! Мумиями, возомнившими себя фараонами космоса!!!

Обеспокоенный не на шутку регрессивным состоянием напарника, Семен настороженно прищурился на него, а затем деланно рассмеялся, чтобы отвлечь его от мрачных мыслей.

— Нет, Длинный, тут ты не прав. Настоящими, с большой буквы Фараонами Космоса были старший лейтенант Горелов и майор Вуйко, вечная ему память. Вот кто показал всей этой космической… — Саньковский напряг память, и нужное слово послушно выпрыгнуло на язык, — сальмонелле, что с милицией лучше не связываться. А какие мы с ними песни пели, эх!.. Жаль, что не понять тебе никогда всей романтики дальних странствий…

— Романтики?!! — заорал тогда друг совсем уж нечеловеческим голосом и со всей дури ткнул пальцем в иллюминатор. — Вот это, по-твоему, романтика?!!

— Ты бы поаккуратнее, а не то или палец сломаешь свой музыкальный, или стекло вышибешь, — поморщился Семен. — А романтика дальних странствий, должен тебе сказать, это не само путешествие, а воспоминание о нем. И если ты будешь так вопить всю дорогу, тогда, конечно, никакой романтики не останется.

— Хорошо, не буду! — процедил Длинный сквозь свои лошадиные зубы и с тех пор в самом деле не проронил ни слова. Молчал, как золотая рыбка во льду, короче.

Первое время Саньковский прилагал титанические усилия его разговорить, стараясь прибавить путешествию привлекательности.

— Солнечная система, — вещал он, — принадлежит к галактике Млечного Пути, которая еще также называется Чумацким Шляхом. Почему так называется, знаешь? А потому что шлях этот совпадал с направлением пути чумаков, ездивших за солью! Вот и представь себе, что мы два чумака…

В ответ на такое предложение слышалось только злобное фырканье. Тогда Семен начинал импровизировать на тему приключений двух пауков в консервной банке и их психологической совместимости, но это ни к чему не приводило, даже к кровопролитию, и он попытки растопить намерзающую с каждым днем корку отчуждения прекратил.

Вплоть до сегодняшнего дня.

Проснувшись условным утром, Семен некоторое время лежал с закрытыми глазами, перед которыми мелькали этикетки разнообразных марок коньяка, — в последнее время организм научился имитировать и его вкус, что говорило о растущих потребностях, — затем встал, потянулся и бескомпромиссно заявил Длинному:

— Все, хватит играть в молчанку. Считай, что ты выиграл.

Тот на его слова отреагировал приблизительно так же, как черепаха на призыв, написанный вилами на воде, но Саньковский отступаться не собирался. Сегодня был особенный день.

— Сегодня особенный день, — честно сообщил он об этом Длинному. — Поэтому предлагаю умыться, побриться и как следует его отпраздновать.

Как Семен и предполагал, упоминание о празднике не могло пройти мимо продолговатых ушей. Прямо на его глазах они дернулись, потом зашевелилась вся голова вместе с непричесанными волосами. Она обернулась, и на него подозрительно прищурился глубоко запавший глаз.

— Да, Длинный, да. Поднимайся и ты узнаешь подлинную причину того, почему мы с тобой оказались здесь и сейчас.

Такое сообщение подействовало на друга еще круче, нежели выступление Сталина 22 июня 1941 года на весь советский народ. Он даже не смог ограничиться простым любопытством, обычно выражавшемся в вопросительном подергивании головой, роднившем его с жирафом до полной идентификации, и разверз уста:

— Пошел к черту!

Саньковский просиял улыбкой, словно услышал приглашение Святого Петра переступить порог рая. Ассоциации с тем фактом, что и Люцифер в свое время слышал нечто подобное, не возникло. Не задумываясь о том, что порог — это палка, если говорить образно, о двух сторонах, он поспешил ковать приятеля, пока тот еще теплый со сна.

— Неужели тебе не интересно, Длинненький? По глазу вижу, как тебя все больше и больше разбирает любопытство. Ну же, смелее, не надо подергивать такой симпатичный орган зрения сизой пеленой меланхолии! Сегодня любопытство не порок, а уж тем более не большое свинство. Я бы даже сказал, что совсем маленькое, ха-ха!

Длинный зажмурился и в сердцах проклял как проницательность друга, так и основной закон общения, гласящий, что если сказал «а», то нужно говорить и «б». Молчание — золото, конечно, однако оно, как и всякое исключение, лишь подтверждает это правило и пользоваться им следует только в экстремальных ситуациях. То же, что творилось вокруг вот уже вторую неделю, потеряло всякий привкус не только необычности, но, даже более того, стало привычным, как притупившееся чувство голода, сосущее желудок…

— Ненавижу, — пробормотал он голосом человека, обрекшего себе на безоговорочную капитуляцию. В воображении промелькнул на мгновение оскаленный образ большой белой акулы, но его тут же сменил дружелюбно виляющий хвостом дельфин. Водное млекопитающее однозначно намекало, что рыбам — рыбье, а приматам — общение с себе подобными.

Вряд ли Семен так возрадовался согласию Марии выйти за него замуж, как последнему признанию друга. Едва сдержавшись, чтобы не заорать от распирающего грудь восторга, ведь только дрейфующие полярники не радуются трескающемуся льду, — в данном случае, льду отчуждения, — он нежно похлопал Длинного по плечу, автоматически отметив, каким оно стало костлявым, и отправился совершать утренний туалет.

Длинный с тоской посмотрел ему вслед. Чувствовал он себя препаршиво — кому приятно лететь в никуда с жизнерадостным идиотом?.. Ишь, бриться выдумал, словно безглазой старухе, олицетворяющей ждущую их вечность, не все равно, в каком виде они явятся на рандеву. Щетина растет и после смерти…

В рассуждения, достойные мозгов, одержимых суицидальным синдромом, вторгся до тошноты веселый голос:

— Сегодня у нее день рождения!

— У кого? — мрачно поинтересовался друг, представив, как Смерть в вечернем платье с вырезом до выбеленного временем копчика благосклонно принимает от приглашенных ценные подарки — сувенирную золотую косу, инкрустированную драгоценными каменьями, хорошо сохранившиеся черепа с собственноручными дарственными надписями бывших владельцев, гроб красного дерева с балдахином и тому подобные, столь необходимые на ее нелегком поприще аксессуары.

— У Машки, кого же еще!!! Я думал, что мы успеем к этому времени вернуться…

У Длинного вырвался вздох безысходности — оставь надежду всяк, летящий в подпространстве.

***

Привязанная к ручке двери одного из черных входов в поликлинику, Жулька вяло жевала кожаный ремешок. Зубы были не те, что в молодости, и шансы освободиться у нее практически отсутствовали, но что-то делать было надо. Так подсказывал собачий инстинкт, корчащийся от невыносимой вони лизола и карболки. Вот уже тринадцатый день она была вынуждена терпеть эту пытку, потому что внутрь, туда, где на пару со своей подругой дневала и ночевала хозяйка, ее не пускали злые белые халаты.

Ничего этого Мария Саньковская не знала. Внешний мир перестал для нее существовать в тот момент, когда инстинкт самосохранения, свойственный всем живым тварям без исключения, а уж ее будущему ребенку тем паче, сыграл с ней злую шутку. Несмотря на то, что взлета «тарелки» она ждала, тот произошел несколько внезапно. Мозг, притупленный долгим ожиданием, малость растерялся и считанные мгновения был охвачен сильным испугом.

Этого ничтожного промежутка времени хватило, чтобы организм эмбриона срезонировал со страшной силой и дал волю своей защитной реакции. Она-то и способствовала тому, что Мария сменила активный образ жизни на пассивное ожидание собственного рождения, а ее мозг оцепенел, словно парализованная жертва, в которой развивается отложенная личинка чужого сознания — чужая, так сказать, личина.

Некоторое время сознание Саньковской пыталось адаптироваться к ситуации и вернуть все на круги своя, но на ее беду женщиной она была умной и волевой, что никак не могло помочь ей запаниковать. Происшедшее, как только Мария очнулась внутри себя, вызвало в ней не инстинктивный ужас, а лишь горькое сознание собственной правоты — ребенок таки унаследовал от Семена все.

При мысли о том, что она рискует снова появиться на свет и жить с собой, как с матерью, которая будет вести себя как недоношенная, Марию бросало, конечно, в дрожь, но уровень эмоций был недостаточен для запуска обратного процесса. «Это что же мне предстоит? — с ленивой жутью размышляла в прошлом учительница русского языка, а ныне будущая не то мать, не то ее душа. — Себе самой родить себя?.. О, от такого набора местоимений любой языковед сойдет с ума и начнет иметь сам себя…».

С другой стороны, тревожил вопрос, будет ли ее тело вообще как-то себя вести, ведь оно, в отличие от недоразвитого сознания, уже вполне приспособлено к условиям внешней среды, да и мозг, где то сейчас находится, не чета комку серого вещества зародыша. Исходя из этого, можно было с известной долей вероятности предположить, что сознание эмбриона развиваться не пожелает да так и зачахнет в неге и комфорте.

«Это же спятить можно, — холодела исключительно мысленно Саньковская, твердо уверенная, что только лишения и трудности превращают божью искру сознания в полноценного человека, — я ведь даже говорить не смогу научиться. То есть, я-то, конечно, смогу, когда окончательно созреет речевой центр, но какой идиот поверит младенцу?.. Особенно, если тот начнет твердить, что он своя собственная мать. Нас обоих запрут в психушке. Мое тело — как потерявшее способность ориентироваться во времени и пространстве, а меня — как разговорчивую ошибку природы… Веселенькая перспектива, будь прокляты осьминоги!».

Проклятие осьминогам было неизменным финалом размышлений. О чем бы ни думала Мария, она неизменно упиралась в этот фактор хаоса. Нет, не зря ныло тогда еще ее сердце, предчувствуя мрачное будущее — теперь же оставалась одна надежда на возвращение Семена. Мысль, что с ним может что-то случиться, она гнала прочь, как надоедливую муху, но та возвращалась с редкостной регулярностью…

К счастью, ей было неизвестно, что подкупленный Самохиным капитан уголовного розыска Пивеня дело гражданина Саньковского о покушении на ее убийство решил замять, не то ко всем тревогам прибавилась бы еще одна.

В общем, единственным развлечением Саньковской в последние две недели было подслушивание того, что говорят над ее телом другие. Диагнозы, которые придумывали врачи, могли бы веселить душу, если бы не было так грустно представлять себя похороненной заживо. Единственным отличием от бедолаг, проснувшихся во гробе, было то, что ее бывшее тело время от времени переворачивали с боку на бок да вливали питательный раствор отнюдь не черти, но медсестры. Кроме этого, был еще голос матери, сплетавшийся с шамканьем Варвары Моисеевны.

Сегодня, очнувшись от дремы в тот момент, когда ее тело снова начали ворочать, Мария из слов матери с удивлением узнала о собственном дне рождения. Поначалу она даже напряглась и непроизвольно брыкнула ножками, решив, что уже пришел час появляться на белый свет в обличье ребенка, но потом сообразила, что в этот день она уже появлялась во внешнем мире. Затихнув, Саньковская напрягла слух.

— Это же сколько околоплодных вод утекло с тех пор! — изрекла подруга матери в ответ на какой-то вопрос, пропущенный Марией мимо ушей.

— Да, жизнь подарить — не реку перейти, — подтвердила мать. — Вот только сносит нас этот поток все дальше и дальше от роддома…

— Все ближе и ближе к кладбищу, — хныкнула ее собеседница. — Смотрю я на свою Жулечку и чуть не плачу, когда подумаю, что ей так и не довелось высидеть щенят.

— Вывести.

— Куда? Ты хочешь, чтобы я ушла?

— Щенят, говорю, выводят, а не высиживают.

— А-а, — протянула Цугундер, и Саньковской нетрудно было представить, как та кивает, отвесив бледно-розовую нижнюю губу. — Вот я и говорю, закопают нас с ней и никто прощального слова не тявкнет.

— Кабы я была собакой, то тяпнула бы тебя сейчас за такие речи как следует! — рассерженно цыкнула на нее мать. — У моей дочери сегодня день рождения, а ты никак не можешь обойтись без своей псины и кладбища!

— Извини, — жалобно пискнула подруга, и было понятно, что Варвара Моисеевна настолько прониклась вечной темой жизни и смерти, что иначе объясняться просто не могла.

— Разве ты не знаешь, что люди, находясь в коме, слышат все, что говорят рядом? Думаешь, почему нам разрешили здесь сидеть? Вот потому и разрешили! То же самое и с ребенком!

— Неужели все понимает? — ахнула Цугундер.

— Нет, но привыкает к интонациям, а твое заупокойное сюсюканье вряд ли будет способствовать тому, что он родится здоровым оптимистом, поняла?

— Значит, внука ждешь? — сделала свой вывод подруга.

— Кого дочка родит, того и жду, ясно?! — недовольно цыкнула зубом мать, и Мария мысленно улыбнулась, когда подумала, что если бы та знала истинное положение дел, то наверняка бы изменила свою точку зрения.

— Да, бедненькая, — переключилась Варвара Моисеевна, — как же она в коме-то рожать будет?..

— Врач говорит, что схватки вернут ей сознание…

«Этого еще только не хватало, — подумала Саньковская и, представив, как ее бывшие глаза бессмысленно вытаращатся и не узнают родную мать, мысленно шмыгнула носом. — Точно в дурдом упекут, когда начну агукать. Как впавшую в детство. Вершина, черт побери, какой-то апогей маразма!..».

Где ты, Сенечка?..

По воображаемым щекам потекли почти явственные слезы. Уровень солености околоплодных вод значительно повысился.

***

— Думаешь, мне не осточертела эта консервированная сардинелла? — задал риторический вопрос Семен Саньковский, когда они с другом расположились на полу кают-компании лицом к лицу. — К сожалению или к счастью, но, так или иначе, она все равно подходит к концу…

— Так и должно быть, — безучастно пробормотал Длинный.

— Хлеб, кстати, тоже. И не говори, что не хлебом единым…

— На Земле подходит к концу эпоха Рыб, — продолжал развивать собеседник абсолютно свою мысль, — и лишь наш полет…

— Да погоди ты с полетом! Прилетим, никуда не денемся…

— Ты прав, деваться нам отсюда некуда, — обреченно произнес друг и уронил головушку подбородком на грудь.

Тут Семен в душе пожалел, что вернул Длинному дар речи, но все же мужественно решил инициативу в разговоре не упускать.

— Я все это говорю к тому, что нет худа без добра. Вот нет у нас водки, и мы ведем здоровый образ жизни. Жаль, конечно, что ты отощал, как сивый мерин, но ведь и верующие соблюдают пост, очищая таким образом организм от шлаков…

— Рыба — древний символ христианства, — вякнул Длинный.

— Я к тому и веду, что тебя пора записывать в святые — твоих мощей хватит не одному монастырю, — Саньковский осекся, сообразив, что поддался соблазну молоть чушь о невеселом. — Короче, у моей Машки сегодня день рождения и это надо как-то отметить, понял?

Друг посмотрел на него туманным взглядом, где читалось неверие в то, что кто-то где-то может позволить себе праздновать настолько никчемный день. Ведь всех ожидает последний полет…

Тут Длинный содрогнулся, подумав, что вполне мог умереть и то, что сейчас происходит, всего лишь его посмертный бред. Нет, — он даже помотал головой, — если бы это произошло на самом деле, то его тело погружалось бы в пучину морскую в сопровождении чешуйчатых любимцев, но никак не витало бы в подпространстве с дружком-кретином.

— Ты не хочешь со мной отметить ее день рождения? — возмутился Семен. — Я же не предлагаю тебе есть рыбу. Ты уже доказал, что готов заняться самоедством, но не осквернить себя…

— А о моем врожденном каннибализме ты не думал? — перебил тираду Длинный, разозлившись на себя за малодушие, которое превратило его в амебу, ждущую смерти. — Человечинка, говорят, сладка!..

Зрелище оскаленных зубов вымело из головы Саньковского мысль предложить другу съесть пару таблеток Тохиониуса, дабы испытать что-нибудь из ряда вон выходящее, и заставило пересмотреть свои отношения с Длинным, еще полчаса назад казавшиеся безоблачными, и взвесить шансы дожить целым и невредимым до следующего дня рождения супруги, в частности.

— Должен тебе сказать, Длинный, что мое мясо насквозь пропиталось вкусом консервированной рыбы, — промямлил он. — Сам понимаешь, человек есть то, что он ест.

— А если я тебя вымочу? — плотоядно щелкнул зубами тот и тут же взвыл от боли в прокушенном насквозь языке.

Не успев удивиться, Семен был отброшен в дальний угол каюты и чувствительно шарахнулся о переборку вследствие того, что корабль здорово тряхнуло.

— Метеорит! — завопил он, когда к нему вернулась возможность дышать.

Длинный, вытирая залитые кровью губы, что-то нечленораздельно промычал и повертел пальцем у виска.

«Правильно, — сообразил Саньковский, — какие к черту в подпространстве метеориты? Мы прилетели!».

— Поздравляю с прибытием к месту назначения!

Ответная реакция друга не порадовала его разнообразием, разве что тот, вдобавок к сакраментальному жесту, ткнул пальцем в иллюминатор.

Там, как и раньше, колыхалась беспросветная тьма. Благодаря отсутствию каких-либо ориентиров и эффекту усталости глаз даже казалось, что она издевательски переливается всеми оттенками черного. От абсолютного до кромешного. Так сказать, от «хоть глаз выколи» до «не видно ни зги».

И тут Семен вспомнил. И захохотал, вызвав в глазах Длинного поначалу недоумение, а затем уже форменный испуг — неужели невинная шутка о наследственном людоедстве настолько помрачила мозги друга?..

— Мы с тобой идиоты! — наконец выдавил из себя Саньковский сквозь всхлипы настораживающего смеха. — Это не иллюминатор!!! Это картина Тохиониуса «Абсолютно черный круг»!

Длинный сплюнул в угол кровавую пену.

— Чего?!!

— Чего, чего?.. — передразнил его Семен. — Элементарное следствие взаимопроникновения двух абстрактных культур, неужели не ясно?

По виду друга было понятно, что ему, далекому от абстракционизма, такое объяснение все равно, что зайцу принцип действия стоп-крана.

— Ладно, — махнул рукой Саньковский, — вернемся домой, познакомлю тебя с творчеством Малевича, а пока…

Он поднялся и поковылял в рубку управления, чтобы решить проблему посадки. В простоте душевной ему казалось, что это лишь процесс, противоположный взлету.

То, что произошло, когда Семен включил обзорные экраны и приемопередающую аппаратуру, чтобы сообщить Тохиониусу о своем прибытии, повергло его в кратковременный шок. Нет, это было не великое множество звезд Скопления Солнечных Зайчиков, но заквакавший в динамике голос.

— …рады приветствовать… — произнес голос, и этого обрывка фразы хватило, чтобы поставить сознание Саньковского на уши, потому что он его понял.

Тут вдобавок на экране появился сам инопланетянин, похожий на осьминога не более чем на кальмара. Это был длинный разноцветный шланг, украшенный бахромой рахитичных псевдоподий.

Сознание того, что он попал несколько не туда, куда предполагалось, медленно просачивалось в мозг Семена. Вид же инопланетянина вскипятил серое вещество Саньковского, как молния котелок.

— Понго-Панч, — прошептали побелевшие губы и на пол их владелец не рухнул исключительно потому, что его поймал на руки подошедший друг.

— Что с тобой? — прошепелявил Длинный, с трудом ворочая распухшим языком.

Семен издал в ответ серию звуков, которые даже орнитологу, чей попугай вырос среди дельфинов, показались бы чуждыми земной природе, и Длинный шарахнулся от друга в сторону, предоставив телу возможность продолжить падение в обморок. Откуда было ему знать, что кодовая фраза приветствия включила приобретенный Семеном в рабстве механизм лингвистического переключения сознания, не искорененный неопытным Фасилиясом?..

— Что с тобой? — неприлично робко поинтересовался он, когда заметил, что Саньковский открыл глаза. — И что это за тварь на экране?

— Нам крышка, — выдохнул Семен, встал и приглушил звук.

— Я давно в этом не сомневался, — с непонятной даже самому себе гордостью произнес Длинный. — Но, может быть, ты соизволишь объяснить, как пришел к такому поразительному выводу?

Вместо ответа друг ткнул в экран и сказал:

— Это они.

— Кто? На осьминога вроде непохож…

— Те, кто похитили меня, Горелова и майора…

— Ты хочешь сказать, что нас, то есть меня кто-то похитил?..

— Не знаю, Длинный, ничего не знаю… — Саньковский сел и тупо вытаращился на обитателя Понго-Панча, который, как это было ему хорошо известно, представлял таможенную службу планеты. Раз она засекла их корабль, то им уже не уйти, ведь если в прошлый раз они ушли от погони исключительно с помощью машины времени, то теперь…

— Попытка — не пытка, — собравшись с духом, решительно сказал он и нажал кнопку, которая должна была отправить корабль снова в подпространство — лучше уж полет в никуда, чем…

Вместо знакомого помутнения в глазах взгляд Семена был ослеплен обилием индикаторов, загоревшихся красным. Это могло говорить только о серьезной неполадке. На глаза Саньковского навернулись слезы, и он в сердцах шарахнул рукой по пульту. Снова зазвучало дежурное приветствие, но уже в более угрожающем регистре, в котором под конец прозвучало недвусмысленное предупреждение, о том, что планета закрыта из-за начинающегося цикла половой активности ее обитателей.

Как ни странно, вспышки на пульте стимулировали интеллект Длинного, и он начал поначалу медленно, но со все нарастающей скоростью соображать.

Во-первых, ему постепенно становилось ясно, что они куда-то все-таки прилетели и просто уму непостижимо, почему это не обрадовало Семена… Да просто потому, что тот от его, Длинного, речей, немножко тронулся. В этом, если честно признаться самому себе, таки не было ничего удивительного. Ведь как он, Длинный, себя вел? Как минимум, эгоистично. У человека жена рожать собирается и он ради этого летит черт знает куда, а его друг поворачивается к нему спиной и игнорирует все на свете, даже собственный желудок… И все из-за какой-то никчемной картинки, нарисованной придурком-инопланетянином. Это ли не верх жлобства? А ведь беременная женщина имеет очень много общего с аквариумом…

Во-вторых, какое может быть похищение, если никто им руки-ноги не повязал? Следовательно, Семен не только малость свихнулся от тоски и вынужденного одиночества, но и потерял способность адекватно оценивать ситуацию. Может, его связать? Тогда внутренние ощущения придут в согласие с ощущениями внешними и восторжествует гармония…

Длинный окинул друга пытливым взглядом и от идеи отказался — черт его знает, как скажется на травмированной психике насилие над телом?..

«Так, — продолжал он размышлять, — что там у нас в-третьих? А в-третьих, надо думать о том, что должно быть в-третьих…».

На этом Длинный зациклился, как говорится, всерьез и надолго.

Что же до Семена, то ситуация представлялась ему совершенно тупиковой. Тут хоть тысячу лет задавай себе вопрос, как все это могло произойти, ответа на него не будет. Как не будет Тохиониуса, чтобы спасти их с Длинным от позорной роли невиданных зверушек-гидов. И Фасилияса. И водки. И майора с Гореловым, с которыми так приятно было пропустить стаканчик, сидя под чужими звездами. И больше никогда не будет котлет…

Внутри корабля воцарилось уныние и никому из экипажа даже в голову не могло прийти, что оно — следствие того простого факта, что многоопытный и хитромудрый Тохиониус, предоставляя изрядно надоевшему Вождю свою «тарелку», заправил ее горючим только наполовину. Очень уж ему не хотелось, чтобы тот возвращался. Дружба — оно, конечно, дружбой, но несовместимость мышления несовместимостью. Особенно, когда отстоять свою точку зрения в сетях силового поля нет никакой возможности. Прах, решил тогда Тохиониус, праху, а земляне — Земле.

Таким образом, когда Саньковский смело, не задавая конечного пункта назначения, нажал кнопку старта, бортовой компьютер, сообразив, что командовать им не будут, а горючего на обратный путь недостаточно, избрал курс на Понго-Панч, чьи координаты имелись в его памяти и где можно было подзаправиться. В тонкостях половой политики этой планеты, сильно отдававших сексшовинизмом, он не разбирался, что и привело к возникновению весьма неприятной для землян ситуации. Впрочем, компьютеру до этого не было никакого дела, и он лишь возмущенно заморгал красными огоньками, когда от него потребовали снова нырнуть в подпространство.

К тому времени, когда Саньковский решил в плен не сдаваться — а без горючего их рано или поздно таки снимут с орбиты, если не прихлопнут сейчас, — и показать «сальмонелле» как этого не делают земляне, от рева повторяющегося предупреждения таможенной службы уже начинали вибрировать переборки.

— Ну, Длинный, пришел наш звездный час! — воскликнул Семен, становясь к воображаемому штурвалу, и добавил тут же со вздохом. — Жаль только, подозреваю я, что будет он коротким.

Друг лишь дернул ухом, но не сказал ничего. «Опять обиделся, — подумал Саньковский и мысленно хмыкнул. — А ты сам разве не обиделся, когда тебя свезли за надцать парсеков и продали в рабство? Еще как… Что ж, Длинный, извини. Сейчас мы протараним вот тот неопознанный летающий объект, который к нам приближается, и все твои неприятности кончаться. Эх, Машку жалко!..».

Семен положил руки на рычаги управления двигателями для перемещения в обычном пространстве и мрачно ухмыльнулся, увидев, как скачком приблизился к кораблю таможенной службы.

«Сейчас мы вам покажем!.. — злобно ухмыльнулся он и подумал: — А и в самом деле, почему бы не показать, с кем они имеют дело?..».

Способность даже перед смертью тотчас претворять задуманное в жизнь Саньковского не подвела. Рука уверенно, что совсем его не удивило, включила обратную связь, потому как вновь заработавший лингвистический переключатель предоставил возможность не только понимать изрядное количество языков инопланетной тарабарщины, но и читать ее. Поразило Семена другое, а именно — реакция таможенника, когда тот увидел у себя на мониторе образ землянина. Его тело сменило цвет на мертвенно-прозрачный и забилось в конвульсиях, а требовательные взвизги сменились нечленораздельным шипением, в котором сквозил явственный ужас.

— Сейчас-сейчас, узнаешь, плесень, где зимует кузькина мать, где она, горемычная, чей сын записался в камикадзе, проводит свой зимний отпуск по нетрудоспособности, — процедил Саньковский сначала на родном языке, а затем постарался передать все тонкости идиом на наречии Понго-Панча. — Банзай, короче!

От обрушившихся на него слов, порождающих в его воображении позы немыслимых и противоестественных извращений чудовищно чуждого разума, таможенник был парализован и смог лишь издать жалобный писк на грани ультразвука.

В одно мгновение ушей Семена достигли звуки, молящие о пощаде, а так как он был человеком самолюбивым и не склонным к самоубийствам, то тут же сменил гнев на милость, притормозил и улыбнулся новой захватывающей идее.

***

Тринадцатый, предпоследний день последнего периода, предшествующего началу полового цикла, для обитателей Понго-Панча ничем не отличался от двенадцатого. Все готовились к всенародному торжеству плоти над разумом, на время которого планету закрывали для туристов. Вопрос, что важнее — экономика или удовольствие, — не стоял. Стояло, образно говоря, совсем другое.

Самцы и самки всех гильдий накапливали силы, чтобы исторгнуть их на партнеров, когда с первым лучом рассвета воздух пропитается ароматом секреций, призывающих к продолжению рода. И тут, как преждевременная эякуляция, на всех от маленьких и узких до больших и широких обрушилось сообщение с орбиты. Вернее, сначала оно достигло одного члена правительства, который тут же связался и проконсультировался с главным человековедом планеты профессором Трахом.

— Трах-Тибидох-Тарарах, — обратился к профессору министр здравосеменения, назвав ученого его полным именем, что сразу сказало опытному уху о некотором гормональном дисбалансе организма, представляющего высший орган власти. — Прошу извинить меня за беспокойство, но я только что получил тревожное сообщение с Орбитальной Таможни. Дежурный офицер Драть сообщает о корабле, который три цикла половой активности тому предположительно похитил наших самых удивительных гидов…

— Что?! — некорректно перебил министра профессор, меняясь в цвете.

— Продуйте слуховые мембраны, уважаемый. У нас на орбите корабль, похитивший тех, которых в свое время привезли Кар и Грык, которые, в свою очередь, в свое время не вернулись из погони за ним. Кроме того, офицер Драть докладывает, что один из бывших гидов по-прежнему находится на этом корабле. Поэтому я хотел бы с вами посоветоваться, что нам делать: уничтожить корабль сразу или же попытаться его захватить?

При последних словах все рифленое от старости, как покрышка, тело Траха пошло пятнами неконтролируемого ужаса.

— Ни в коем случае, — бледно свистнул он на высокой ноте. — Даже вы должны понимать, что появление этого корабля сигнализирует о том, что те, кто похитил наших гидов…

— Вы можете изъясняться конкретнее?

Профессор собрался с мыслями и его дыхательный клапан начал выталкивать слова, вдрызг наполненные грядущим кошмаром:

— Появление этого корабля говорит о том, что обитатели планеты, откуда наши два кретина похитили удивительных гидов, достигли уровня межзвездных полетов и пришли, чтобы воздать нам за нанесенное членам их сообщества оскорбление. Кроме того, вполне возможно, — а я так даже уверен в этом, — что они находятся в сговоре с еще более высокоразвитой цивилизацией, представители которой, уважаемый министр, отнюдь не похитили гидов, но восстановили справедливость так, как они ее понимают. Вы же должны знать, что сколько рас, столько же и подходов к пониманию этого щекотливого ответвления так называемой морали.

— Вы думаете?..

— Да, министр, нам грозит страшная опасность.

— Но ведь всего один допотопный кораблик…

— Я даже не буду напоминать о судьбе Грыка и Кара, погнавшимися за ним на ультрасовременном звездолете, но спрошу вас: где гарантия, что за углом какой-нибудь черной дыры не барражирует в засаде целый флот? Кстати, этот ваш Драть пытался вступить с нашим бывшим гидом в отношения?

— Да как вам могло такое взбрести?..

— Я имею в виду не сношение, а общение.

Министру видимо полегчало, он расслабил конвульсивные спирали, которыми пошло его тело и произнес:

— Вы не только, хм, остроумны, но еще и на редкость проницательны. Да, у меня есть запись их переговоров. Однако должен сказать, что она представляет собой бессмысленный набор звуков…

— Вы — засыхающий стручок, министр, — неожиданно даже для самого себя завопил Трах, нарушая не только табель о рангах, но и расовую гильдийность. — Неужели ваши немощные гениталии не смогли подсказать вам, что каждой расе, — да что там расе! — языку свойственно своеобразие? Неужели вы забыли об оригинальной способности организмов наших гидов поддерживать свое существование этиловым спиртом? Да, министр, да! Думать надо не стимулирующим отверстием, а спинным мозгом! Вы же даже примитивного понятия не имеете, что может содержаться в идиоматических выражениях, прозвучавших во время переговоров! Требую немедленно передать мне запись для дешифровки.

Подавленный и перепуганный до судорог министр послушно предоставил профессору требуемое и битых полчаса наблюдал, как Траха корчило за работой.

— Ну? — спросил он, когда профессор расслабился.

— Это ужасно, — ни живым, ни мертвым голосом произнес Трах. — Теперь я почти уверен, что всех нас постигнет жуткая судьба. Мы все будем наказаны, грядет изнасилование младенцев…

— О чем это вы? — министру захотелось впасть в детство.

— Это ультиматум, министр. Нужно оповестить всех… — выдохнул Трах и отключился.

«Нужно что-то делать», — понял министр здравосеменения и объявил об отмене тренировочных фрикций, что было равносильно переходу на холостое положение и приравнивалось ко всеобщей тревоге.

«О, наши половозрелые самцы и самки всех гильдий, — говорилось в срочно подготовленном коммюнике, — пришла к нам беда, откуда не знали, явились к нам те, которых не звали. Да заявились чужаки не просто так, а дабы отмстить нам за их поруганную честь. Горе нашим семенам и яйцеклеткам!

Но слушайте, а те кто не слышит — читайте дальше! Страшная угроза пришла к нам с диких окраин галактики и не будет никому пощады! Готовы ли вы сражаться с невиданными маньяками или же им отдаться, дабы отдуться за грех наших собратьев, заключивших брачный контракт со смертью и почивших в ее лоне, Грыка и Кара, которые унесли с собой свои гены и вину?.. Как правительство, избранное вашим либидо, мы рекомендуем последнее. Да будет ваш оргазм вечным!».

На состоявшемся в тот же день всепланетном референдуме население, чьи гормоны, кипящие накануне полового цикла, призывали его отдаться кому угодно, пусть даже и легендарным Джаггам, единогласно проголосовало за мудрую рекомендацию правительства.

И только один голос был против. Он принадлежал профессору Траху. Как наиболее знакомый с психофизиологией людей, тот предлагал поголовную кастрацию населения путем радиоактивного облучения, мотивируя такую радикальную меру тем, что залетные интерпотенты скорее завяжут всех в узел, нежели удовлетворятся простой покорностью.

— Лучше уж навсегда забыть о циклах половой активности, нежели корчиться с уздечкой во рту в бессильной агонии! — заявил профессор в заключение.

Его обозвали вырожденцем, несклонным к мазохизму, пригрозили сменить пол и наказали вести переговоры, дабы выяснить на каких условиях и в каких позах чужаки хотят видеть как восстановление справедливости, так и все население. Трах позеленел, словно с ним приключилось ойгархэ, но ослушаться не посмел — смена пола в его возрасте ничего хорошего не сулила, потому что если он выживет и из него таки выкуклится самка, то будет она самой завалящей гильдии.

Вернувшись к себе в лабораторию, профессор еще раз внимательно прочитал требования чужаков и их расшифровку, сделанную специалистами орального отдела. В каждой ее строчке сквозила неслыханная жестокость двуполых, свойственная примитивному строению гениталий.

«Сейчас-сейчас, узнаешь, плесень, где зимует кузькина мать, где она, горемычная, чей сын записался в камикадзе, проводит свой зимний отпуск по нетрудоспособности. Банзай, короче!

Сейчас — нормативное востребование объекта вожделения, заключающееся в немедленном предоставлении требуемого. При дублировании может выражать все, что угодно — от желания вступить в связь до жажды убийства. В данном контексте скорее всего имеет сексуальную окраску.

Узнаешь — предупреждение о готовности к соитию, в процессе которого объект вожделения узнает нечто новое и, возможно, опасное для себя.

Плесень — извращенно-ласкательное обращение при вегетативном способе размножения.

Где — предположительно указание на место, через которое будет происходить обучение, а также эвфемизм, подразумевающий половой орган самки.

Зимует — сношение в неблагоприятных погодных условиях.

Кузькина мать — идиоматическое выражение, описывающее идеал половой партнерши. Из-за недостатка информации уточнить, являются ли для нее неблагоприятные погодные условия необходимым стимулом (Кузькой), возможным не представляется.

Где она — повторение с подчеркиванием половой принадлежности (она) — усиливает угрозу и одновременно указывает на то, что повторение — образ идеальной самки, откладывающей яйца знания.

Горемычная — возможно, не созревшая в половом отношении. В данном контексте означает, скорее всего, желание иметь всех от мала до велика.

Чей — иносказательное обозначение мужского органа размножения.

Сын — наиболее близкий аналог самца.

Записался в — предлог указывает, что аналог самца уже прошел курс обучение через писание.

Камикадзе — идеальный партнер и учитель.

Проводит — занимается сексом.

Свой — надо думать, наедине, сам с собой.

Зимний отпуск — сношение в неблагоприятных погодных условиях, при котором самка не поедается (?).

По нетрудоспособности — возможно, она отпускается (см. выше) благодаря временному климаксу.

Банзай — практически непереводимое проклятие (см. ниже).

Банзай, короче — да будут прокляты недомерки.

В общем и целом послание можно интерпретировать таким образом:

«Промедление импотенции подобно // и мы немедленно хотим научить не словом, а половым актом // вас, вегетативных // через ваших самок // при любой погоде и какой угодно позе // как должна выглядеть идеальная половая партнерша // и (?) как познаются яйца // от мала до велика, невзирая на пол и возраст // мужским органом размножения // Идеальный аналог самца // прошедший курс обучения через писание // будет идеальным партнером и учителем // занимаясь (долгое время?) сексом // наедине // без съедания самки (голодный?) // потому что отпустил ее из-за временного климакса // Да будут прокляты недомерки».

Трах скукожился и оцепенел. Это был самый жуткий ультиматум изо всех, когда-либо предъявлявшихся Понго-Панчу. И именно ему предстояло сделать так, что безжалостные двуполые варвары согласились на переговоры, как минимум.

Задача казалась ему неразрешимой, будь ты хоть семи сперматозоидов в каждой яйцеклетке. И тут по интеркому сообщили, что корабль извращенцев произвел посадку в центральном космопорту.

Профессор решил тянуть время в надежде, что какой-нибудь выход из бесплодной ситуации, подобной контрацептиву, быть должен. Поэтому он приказал, чтобы к прибывшему кораблю были высланы две копии гидов, воссозданные когда-то по образу и подобию дикарей. Содержание форм репликантов в настоящий момент соответствовало, по мнению Траха, естественному, если не считать вмонтированных в них видеокамер — любая информация была сейчас для профессора желаннее престижного подарочного набора «Лучшие самки Понго-Панча. Высококачественные клоны. Испытайте сверхудовлетворение».

«Быть может, такая лестная встреча смягчит их члены», — подумалось ему и его оптические присоски слились с экраном монитора, на котором постепенно росло изображение корабля незваных на праздник гостей.

***

При посадке Саньковский неминуемо превратил бы «тарелку» в осколки, так сказать, «битой летающей посуды», если бы компьютер, не сопоставив две абсолютно противоречивые команды, в который раз не сообразил, что пульт управления попал явно не в предназначенные для него щупальца. Сработала защита, что называется, «от дурака», и корабль, вместо того, чтобы врезаться в Понго-Панч, не выходя из заказанного Семеном крутого пике, лег на пеленг и плавно опустился почти в центре космопорта.

— Приветствую тебя у волка в пасти! — немного натянуто улыбнулся Длинному человек, возомнивший себя пилотом. — Раз-два, и готово!

— В-третьих… — самоуглубленно пробормотал друг, одной рукой сгибая и разгибая пальцы на другой.

Семен хмыкнул и включил обзорные экраны. На мониторах появилась бескрайняя плоская площадка, украшенная немногочисленными причудливыми строениями, отдаленно напоминающими неправильные бочки. Стояли они в порядке, далеком от шахматного, и вполне могли оказаться чужими кораблями.

— Не густо, — констатировал он и, заметив две приближающиеся точки, добавил: — Но и не пусто…

Длинный на его комментарии не обращал внимания. Его занимала проблема поважнее переливания из пустого в порожнее. Найти это «в-третьих» было просто необходимо, потому что даже Бог любит троицу.

Между тем точки приближались, и Саньковский начал усиленно тереть глаза, потому что верить им было бы противоестественно. Однако старый проверенный способ не помогал — прямо к кораблю шагали майор Вуйко А.М. и старший лейтенант Горелов.

«Наведенная галлюцинация! — сообразил Семен. — Вот чем хотят взять нас, гады!».

Версия была хороша, но на всякий случай — вдруг-таки с Понго-Панча на Землю посылали еще одну экспедицию, которой удалось не только эксгумировать и оживить майора, но и выкрасть из дурдома и вылечить Горелова? — требовала проверки.

— Слышь, Длинный, — обратился Семен к другу. — Ты видишь то, что вижу я, или нет? Это Горелов и майор или нет?

Тот посмотрел на него и радостно улыбнулся: «О, а в-третьих, у него начались галлюцинации. Если поддержать Семена в его заблуждениях, то ни к чему хорошему это не приведет. Кончится тем, что я ему померещусь рыбой, и он вскроет меня консервным ножом…».

Длинный подошел к Саньковскому, ободряюще положил ему руку на плечо, и посмотрел на обзорный экран.

— Семен! О каких горелых майорах ты говоришь? Идут себе два мужика… — Длинному перехватило дыхание. — Слушай, они-то уж наверняка знают, где тут можно разжиться выпивкой и пристойной закуской!

— Э-э, а тебя не удивляет, что здесь вообще есть два мужика! Мы же не на Байконуре, а на Понго-Панче!

— Да хоть в конуре у Санчо Пансы! Мне плевать, я выпить хочу!

— Не кипятись, Длинный! Не надо корчить из себя самогонный аппарат, — поморщился от воплей друга Саньковский. — Это у нас просто групповая галлюцинация. Ты даже не представляешь, какая хитрая здесь живет сальмонелла…

— Галлюцинация?! — Длинный всем телом приобрел удивленно-испуганное выражение ошалевшего вопросительного знака: «Неужели состояние Семена заразно?».

— Сам подумай, откуда здесь взяться нашим, если местные аборигены представляют собой гофрированный презерватив с усиками метра три длиной?

По виду друга можно было предположить, что думать над этим он не хочет, но обдумать эту гипотезу Семену не дал стук. Били по обшивке корабля. Кулаками.

«Галлюцинации стучать не могут», — была первая мысль.

«А если это слуховые галлюцинации?..» — сменила ее вторая.

«Ты бы лучше определился: слуховые или зрительные», — немножко запоздала третья.

— Стучат, — кивнул головой в сторону шлюзовой камеры Длинный.

— Угу, — кивнул Семен в знак согласия.

— Сильно стучат, — уточнил друг.

— Что будем делать?

— Стучите и имеющие уши вас услышат… Может быть, постучать в ответ?

— Угу, стучите и вас повысят в звании. Надо открывать.

«Правильно. Мы их в шлюзе экранируем и посмотрим, что это за звери», — решил Саньковский и нажал нужную кнопку.

— Бежим на выход, — скомандовал он Длинному.

Внутри шлюза топтались майор и Горелов. Так показалось Семену с первого взгляда, но, рассмотрев парочку получше, он нашел некоторые отличия от оригиналов. Во-первых, встретившись с ними глазами, Саньковский не заметил там никакой радости, что было, по крайней мере, неестественно, так как, будь они галлюцинациями, то вели бы себя адекватно ожиданию переутомленного мозга, а во-вторых, кожа на обоих была не настоящей, а обтягивала кажущиеся аморфными тела, словно тонкая оболочка колбасный фарш.

— Что-то здесь не то, — пробормотал Семен после довольно продолжительного визуального наблюдения за гостями, на протяжении которого Длинный пытался на мигах выяснить у тех, где находится ближайший винно-водочный магазин.

— Странные какие-то, — неожиданно согласился друг. — Не знают ни одного универсального жеста… Нельзя ли их как-то дистанционно проанализировать?

— А ведь наверняка можно, — щелкнул пальцами Саньковский, вспомнив рассказ Вождя о том, как Тохиониус зондировал Бубла. — Дело говоришь.

За эти слова Длинный разом снял с друга все подозрения в умственной неполноценности.

Результаты зондирования, мягко говоря, потрясали воображение. После того, как Семен озвучил распечатку, друзья были в состоянии лишь молча таращиться на растерянные лица друг друга. Да и что они могли сказать, чтобы не обидеть один другого, если компьютер черным по белому нес дикую ахинею, будто бы внешняя оболочка объектов проведенного исследования представляет собой примитивную модель искусственного интеллекта на основе биоэлектронных полимеров, наполнителем которой является в одном случае (майор) — свиная тушенка, а во втором (Горелов) — С₂Н₅ОН, разбавленный Н₂О и незначительным количеством других ингредиентов, то есть водка.

— Этого не может быть, — выдавил наконец из себя потрясенный Семен, придя к напрашивающемуся самим собой выводу, что у компьютера галлюцинаций быть не может. — Это какое-то надругательство…

— Над мечтой! — Длинный сжал кулаки. — Ну-ка, включи рацию. Я сейчас этим телепатам…

— Они не телепаты, — вздохнул Семен.

— Тогда, может, это… — друг скосил глаза на приборную консоль, — телепат у нас компьютер?..

— Ха, тогда он должен был покончить с собой еще при посадке. Нет, тут что-то другое и без ста грамм нам с этим не разобраться…

У Длинного отвисла челюсть.

— Ты что, предлагаешь?..

— А что? Даренному коню в зубы не смотрят, — цыкнул зубом Саньковский. — Надеюсь, что местные придурки о взятии Трои не читали. Кроме того, еще совсем недавно ты не имел ничего против каннибализма. Теперь тебе предоставляется шанс совместить его с вампиризмом.

— То есть?..

— Попьем, так сказать, квазикровушки, закусим, гм, квазичеловечинкой…

Семен решительно направился в тамбур. Длинный икнул и последовал за ним.

— У тебя есть план? — поинтересовался он у спины впереди.

— В плане покурить? — тон Саньковского был нервно-веселым и отдавал истерической бесшабашностью, с которой, должно быть, берсеркеры бросались в гущу врагов. — К сожалению, нет. Будем действовать по обстоятельствам. Какими бы благоприятными они ни были.

— Благо?.. — Длинный осекся.

Они стояли перед шлюзовой камерой.

***

— …вопрос стоит так: либо она приходит в себя и, естественно, рожает, либо же не приходит… — бубнил устало доктор, отловленный старушками после мертвого часа.

— И рожает неестественно, — издевательски подхватила Наталья Григорьевна. — Главное, чтобы к исходу декабря родила богатыря. Такого же недоношенного, как его папа! Вы мне тут лапшу на уши не вешайте, а скажите прямо — что собираетесь делать?

— Я думаю, что, скорее всего, дело кончится кесаревым сечением…

— А тело?

— Что тело?

— Тоже кончится?! — повысила голос Наталья Григорьевна. — Я тут вас всех предупреждаю!..

Мария уже битый час слушала эту болтовню, столь же полезную для ее здоровья, как и утренние мысли Варвары Моисеевны о вечном. Последние, кстати, были ей чем-то близки и одолевали ее все чаще и чаще. Любовь и Космос — что может быть более вечным?..

«Так-то оно конечно так, — думала тоскливо Саньковская, пребывая в положении еще более беспомощном, нежели уже родившийся младенец. — Бог сотворил небо и звезды, а затем людей и любовь. Вот только кажется мне, что если и был у него какой-то вселенский план, то он его давно выкурил… И, как прямое следствие Его наркотических галлюцинаций, появились инопланетяне. Черт его знает из чего Он их лепил, но… злоупотребление рыбными консервами в наше время может привести к ботулизму… А Семен только ими и запасся…».

Мысли снова вернулись к мужу. Теперь от него зависело все. Или он вернется, или… Или что?

Вопрос был настолько неудобоваримым, что Мария решила думать о чем-то более аппетитном. Ее, кстати, кормили исключительно внутривенно и поэтому воспоминания о еде, настоящей еде преследовало уже не первый день. О, этот аромат свежеиспеченного хлеба, его вкус, который появляется во время жевания!.. А холод родниковой воды, которая без вкуса и запаха!..

В общем, иногда Саньковская серьезно думала, что ей было бы гораздо приятнее оказаться в тюрьме, а не в утробе, что лишний раз доказывает аксиому — человеку, а особенно женщине, угодить практически невозможно.

Мария мысленно вздохнула, вспомнив о запахе котлет, который стоял в кухне в тот день, когда она попрощалась с мужем, и непроизвольно дрыгнула ножкой. А когда подумала, что уже практически не помнит запах Семен, то ей стало совсем уж тошно.

И тут в ослабленное тоской сознание прокралась подлая мыслишка, довольно обыкновенная в подобной ситуации, когда и менее психически уравновешенные натуры, нежели у Марии, сходили с ума. И нет никакой разницы, находится ли женщина в каменном мешке, как Мария Стюарт, или же в кожаном… — ее естество требует свое.

«Он опоздает… Опоздает, — зудел комар разлуки, словно кровь, высасывая ее надежду, — и придется ждать весь долгий период полового созревания, чтобы заняться с ним кровосмесительством, ведь твое сознание будет обречено расти в теле твоей дочери. Опять эти прыщи и прочие прелести отрочества… Кстати, как ты относишься к инцесту, Мария?.. Неужели все еще отрицательно? Ничего, время ожидания многих заставляло менять свою точку зрения…».

Саньковская еще раз содрогнулась, и это было замечено старушками, стоявшими у ложа. К тому времени врач уже удалился, оставив их в грустном одиночестве, ведь люди часто остаются одинокими даже в толпе. К сожалению, это редко их радует.

— Смотри, Наташа, а ребеночек-то шевелиться, — воскликнула Варвара Моисеевна, чтобы как-то разрядить невеселую обстановку.

— Да уж, — отрешенно хмыкнула Наталья Семеновна, погруженная в материнскую печаль.

— А ведь, если мне не изменяет память, у дочурки твоей сегодня день рождения, — хитро прищурилась подруга.

«И, возможно, последний, — мелькнуло у Марии. — Ведь если я рожусь заново, то это будет уже другой день…».

— Угу, — кивнула мать, давая понять, что в этот день, много лет назад она и в мыслях не допускала, что когда-нибудь ей придется стоять над больничной койкой именинницы.

— Я тут, — Цугундер неожиданно сменила свое шамканье на заговорщицкий шепот, — когда Жулечку кормить бегала, прихватила с собой…

— Что? — сбитая с толку подпольными повадками подруги, наконец-то отрешилась от тяжких дум Наталья Семеновна.

— Ну, это… Чтобы отметить.

— Что ты плетешь?

— Я про день рождения. Да и за здоровье ребеночка не помешало бы.

— Что-то я тебя не понимаю.

— Это все потому, что мы с тобой давно не виделись, — вздохнула Цугундер. — Раньше ты выпить никогда не отказывалась!

— Выпить?!

— Не кричи, а то все сбегутся!

— Кто все?

— Ну эти, врачи, медсестры и, — как их, чертей? — интерны. Ты же должна знать, как в больницах пьют!

— Как? — совершенно ошарашенная Наталья Сергеевна присела на краешек кровати.

— По-черному! Как мой сосед, ни дна ему, ни покрышки!

— А он, что, тоже врач? — попыталась было теща Семена извлечь из слов подруги полезную, как ей показалось, информацию о неизвестном ей враче, подобно тому, как утопающий хватается за соломинку, но не тут-то было.

— Какой он к черту врач? Так, находка для патологоанатома, который специализируется на циррозах печени, — отмахнулась Варвара Моисеевна, полезла в сумку и вынула оттуда бутылку. — Вот, винца красненького прихватила в гастрономе. Для кровообращения, говорят, жутко полезно.

У матери Саньковской отнялась речь, а Мария, наоборот, вернулась в реальность и стала напряженно ждать продолжения, живо представив себе граненый стакан, в котором отливает рубином пьянящая влага. От когда-то ненавистного привкуса перебродившего винограда потекли мысленные слюни.

Послышалась возня с пробкой, сменившаяся бульканьем жидкости.

— Грех отказываться, Наташа!

***

Дверь шлюза открылась, и друзья оказались тет-а-тет с роботами.

— Проходите, — Семен отступил в сторону.

— Ты собираешься пустить их внутрь?.. — прошипел ему на ухо Длинный. — Тогда я умываю руки!

— Лучше просто помой их, — подмигнул ему Саньковский, — потому что я собираюсь устроить роскошную тризну!

— Тризну?

— Ну, памятный обед по своим товарищам, понимаешь?

— Но ведь я еще живой!

— Слышишь, Длинный, у меня складывается впечатление, что длительное пребывание в подпространстве способствует размягчению мозгов у тех, кто выше меня ростом. Стоять!

Последний приказ относился к инопланетным созданиям и те послушно застыли.

— Кругом! — продолжал притворяться сержантом Семен.

К друзьям немедленно повернулись две на диво бессмысленные физиономии.

— Что-то мне их глаза не нравятся, — пробормотал Длинный.

— Да, они не такие красивые, как у тебя, — фыркнул Саньковский, внимательно рассматривая копии землян, — но и не такие отмороженные. Есть в них какая-то изюминка, не правда ли?

— О сушенном винограде компьютер ничего не говорил…

Семен с удивлением посмотрел на друга.

— Интересно, что бы он сказал, прозондировав тебя? Что воду в твоем организме заменяет тормозная жидкость?.. Или что мозги слеплены не только из серого, но еще и из буро-малинового вещества?..

— Ты бы не выпендривался, — Длинный обиженно нахмурился, — а то не посмотрю на этих свидетелей и врежу как следует…

— Ладно, ладно. Предлагаю приступить к делу, то есть, к телу. Ты к левому, а я — к правому.

Подойдя к Горелову-штрих, Саньковский принюхался. Водкой, что называется, и не пахло. Тут у него защемило сердце — он вспомнил любимую, нос которой улавливал в воздухе молекулу перегара даже при соотношении один к миллиарду…

Но ведь не мог же компьютер соврать? Или же Длинный угадал, и проклятая железка выдала им их желаемое за действительное?.. Бред, конечно, но чем черт не шутит, особенно устами Длинного?..

Так размышлял Семен, изучая безыскусную рожу искусственного Горелова. Его пытливый взгляд ностальгически скользил по ложбинам и взгорьям туго обтянутой инопланетным дерматином физиономии, однако там, по большому счету, не за что было зацепиться глазу.

Испытав разочарование — назвать эту мерзкую ряху родной даже язык не поворачивался, — он скосил глаза на Длинного. Тот, ничтоже сумняшасе, возможно, потому что с майором Вуйко его не связывало практически никаких воспоминаний, кроме разве что ограбления банка, где бравый начальник охраны играл эпизодическую роль, тыкал кулаком в свисающее брюхо и бормотал:

— Делиться тушенкой будем или нет? Вон какое пузо отожрал, крохобор!

Голова, снабженная искусственным интеллектом, по своей мощности явно соответствующим милицейскому, послушно кивала.

— Попробуй выковырять тушенку из естественных отверстий, — посоветовал Семен и на всякий случай уточнил: — Я имею в виду рот или, в крайнем разе, нос.

— Ну ты как здрасте! Где еще мне предложишь поковыряться? — буркнул в ответ Длинный и рявкнул на безмозглую копию Вуйко. — Колись, давай!

И тут робот раскололся, однако вместо желаемой тушенки он обрушил на Длинного водопад словесного поноса.

— Перед собой вы видите один из древнейших, а если точнее, то самый древний и загадочный артефакт местной цивилизации, уцелевший с незапамятных времен…

— Это кто тут артефакт? — от изумления у Длинного отвисла челюсть. — Да еще уцелевший с незапамятных времен?.. Это он про тебя, Семен, что ли?

Саньковский не удержался от улыбки, сообразив, каким образом обитатели Понго-Панча нашли выход из положения, в котором оказались после того, как оригиналы гидов исчезли. А майор-штрих, услышав ключевое приветствие, тем временем продолжал вываливать на Длинного информацию для залетных любителей экзотики.

— …неслыханный акт вандализма, — продолжал он, — луддизма, варварства и мародерства, следствием которого…

— Я тебе сейчас покажу наследство вандализма, — окончательно рассвирепел Длинный и — возможно, подсознательно, — повторил то, что когда-то давно настоящий майор Вуйко сделал с поддельным нищим. Он протянул вперед руки, вцепился в мягкие холодные уши робота и резко дернул их вверх.

С тихим хлопком голова отделилась от тела, и в воздухе поплыл умопомрачительный запах подогретой тушенки. Слюнные железы друзей заработали мощными насосами, наполняя рот слюной. Длинный уже приготовился запустить внутрь шеи пятерню, когда Семен его остановил.

— Не по-человечески это как-то…

— Кто бы мне это говорил! — смачно сплюнул Длинный и собрался было продолжить попытку извлечения из робота тушенки.

— Я имею в виду, что руками и всухомятку, — с этими словами Саньковский быстро свинтил голову Горелова-штрих и прищелкнул языком. — Водка у них, кстати, хоть и не высшего качества, но все же лучше того, что можно подцепить в ночном киоске. Давай отведем их в кают-компанию и посидим по-людски! Как-никак, а у Марии сегодня все еще день рождения.

— А головы?

— Да выкинь их к черту! В футбол ими все равно играть негде!

Длинный наклонился, поднял за синтетическую шерсть, имитирующую как волосы, так и залысины, головы, открыл выход наружу и вышвырнул их прочь со словами:

— А еще я хочу котлет!

В кают-компанию, где Семен, подобно коку Джеймса Кука, уже вовсю «накрывал поляну» для встречи званых каннибалов, Длинный вернулся со словами:

— В футбол, кстати, можно было бы погонять на космодроме, — он довольно потер руки и произнес, восхищенный видом наполненных стаканов. — Мне начинают нравиться космические путешествия!

— Жаль, что они закончились…

— Как это закончились?!

— Очень просто, — хмыкнул Саньковский. — Ты бы лучше вместо котлет горючего заказал. Тогда мы были бы гораздо ближе к звездам…

Не впадая в задумчивость, Длинный ляпнул:

— Если бы эта «тарелка», которая пишется без мягкого знака, летала на слюнях, мы бы уже давно были на седьмом небе! У меня лично они выделяются со страшной силой! Я бы даже сказал — напор, как у фонтана!

— Ты настолько же находчивый, насколько и потерянный… Прошу к столу!

Друг не заставил себя долго ждать, и первый тост был, естественно, за здоровье супруги Саньковского, а к тому времени, когда за бортом стемнело, дружная команда лыка уже не вязала и пила за землян оптом и в розницу. Как одному, так и другому космонавту были абсолютно безразличны и цвет кожи, и вероисповедание — они демонстрировали настоящий гуманизм. Однако, что бывает сплошь и рядом, попойка закончилась довольно заунывно.

— Знаешь, Семен, — грустно и не без труда шевеля губами, произнес Длинный. — Меня с каждым тостом все больше и больше тянет к Земле…

Саньковский некоторое время вслушивался в нечленораздельную речь, а потом деланно рассмеялся и похлопал друга по плечу:

— Не переживай, Длинненький, кладбища везде одинаковы…

Проснувшись ночью с ощущением ужасной сухости во рту, Длинный о своей мечте не забыл и изложил ее на клочке этикетки рыбных консервов. Пошарив в рюкзаке, он нащупал буханку хлеба и выбросил ее из корабля с пожеланием:

— Сушите сухари, ублюдки…

Какие же котлеты без сухарей?

***

Вытянувшись во всю длину, профессор Трах напряженно наблюдал, как два посланника — тут ему вспомнилось старинное слово «парламентера», — неизящно шагали по направлению к кораблю половожадных варваров. Вот два неуклюжих создания подошли к нему вплотную и на мониторах возникла изъеденная метеоритной коростой обшивка звездолета… Вот в ней появилось отверстие и поглотило обоих…

Изображение исчезло.

Профессора скорчило — обшивка надежно экранировала сигнал. Он начал возвышенно ругаться, потому что мог бы догадаться об этом и раньше. Теперь оставалось только извиваться в ожидании. Зуд во всем теле давал также знать, что с каждой минутой приближается начало цикла половой активности и если…

Нет, об этом Траху даже думать не хотелось, но перед мысленными оптическими присосками, внутренними, так сказать, линзами возникали противоестественные картины. Чтобы избавиться от наваждения, профессор начал их рисовать и аннигилировать. Белые вспышки поглощали зарисовки, на которых глаз опытного искусствоведа мог бы подметить много схожего с набросками Лаокоона и «Последнего дня Помпеи».

И тут на экранах снова возникло изображение. Несколько секунд Трах тупо таращился на него, а затем испытал настоящий шок. Он, конечно, догадывался, что парламентеров можно было разукомплектовать, но быстрота, с которой это было сделано, его поразила и сказала о многом — никакого компромисса между его сородичами и теми, кто пришел по их гонады, быть не может.

***

Вино вернуло впалым морщинистым щекам румянец, а глазам — соблазнительный когда-то блеск.

— Все будет хорошо, — провозгласила Варвара Моисеевна, положила руку на колено подруги и доверительно наклонилась к ее уху. — Кстати, появилась у меня тут одна задумка.

Алкоголь не только дает возможность видеть все в розовом цвете, но и слышать все в ля-ля-мажоре. Поэтому Наталья Семеновна не отшатнулась в ужасе от слов, из которых можно было предположить, что подруга предлагать ей сбегать за следующей бутылкой, но, наоборот, поощрительно ей улыбнулась.

— Несерьезно у нас как-то все это, — начала Цугундер. — Вот, помнишь, в старые добрые времена мы всегда, по старому русскому обычаю, пили все время втроем. Бывало, посмотришь в твои глаза, в Жулечкины и на душе становится теплее…

— Ты хочешь привести сюда собаку? — слегка удивилась Наталья Семеновна скорее тому, что еще может в сложившейся ситуации удивляться, нежели идее подруги, в которой, как ни странно, ей почудилось рациональное зерно. Ведь в самом деле, им обоим было о чем вспомнить.

Варвара Моисеевна отрицательно покачала головой и продолжала:

— Нет, хотя я и понимаю, что маленькой моей еще более одиноко, чем нам. Я о другом. Вот сидим мы здесь вроде бы втроем, пьем как бы за здоровье твоей дочери, а она на именинницу совсем не похожа.

— Еще бы, — вздохнула Наталья Семеновна. — Она, вообще, не к столу будь сказано…

— Вот и я о том же! — подхватила подруга. — Давай и ей нальем!

— Как это? — снова удивилась Наталья Семеновна, но уже по ходу дела. — Куда, в капельницу, что ли? Боюсь, что тогда за ее здоровье нужно будет не пить, а бороться…

— Ну зачем же сразу в капельницу! — возмутилась Цугундер. — Разве я не понимаю, что внутривенное питание нельзя путать с внутривенной закуской! Есть и другой способ порадовать ее организм.

— Какой способ?

— Клизма!

У матери Саньковской округлились глаза, а ее дочь внутренне содрогнулась и вообразила, что в ужасе закрыла глаза.

— Извини, подружка, но ты, кажется, перебрала, — холодно произнесла Наталья Семеновна.

— Отчего же, — не согласилась с ней Варвара Моисеевна. — Заодно и желудок ей промоем. От шлаков.

— Ты бы лучше себе мозги промыла. От шлаков.

— Нет, Наташа, я дело говорю, ты сама подумай, ведь никто ничем не рискует, а это может вернуть ее к жизни!

Наталья Семеновна обратила взор на подругу и постепенно отчужденность в ее глазах сменилась сомнением, которое, если правду говорят, есть первоисточник любого открытия. Засомневался Лобачевский в геометрии Евклида, ковырнул поглубже да вытащил на свет божий неевклидову геометрию, показалась Дарвину библейская версия происхождения человека подозрительной и родилась теория эволюции видов. Примеров, короче, великое множество и вскоре колебание во взгляде матери Марии сменилось решимостью.

— Что ж, ты права, — промолвила она. — Мы ничем не рискуем.

Спустя короткое время Саньковская почувствовала как ее тело перевернули на живот и приподняли. Вскоре через пуповину к эмбриону устремились первые капли дешевого портвейна, и желание сгореть от стыда сменилось менее самокритическим. В самом деле, важен ведь конечный результат, а ей так хотелось забыться и расслабиться.

Мысли о потенциально мрачном будущем подернулись дымкой оптимизма, который был следствием жизненного опыта, подсказывавшего, что рано или поздно все разрешается и проблемы нужно решать в процессе их возникновения, а не подходить к ним, изможденной борьбой с тяжкими предчувствиями. Мария ощутила нечто вроде невесомости, и это опять повернуло течение ее мыслей к местопребыванию мужа, но теперь Космос — Великий и Ужасный, не пугал ее холодными и колючими гвоздями звезд, забитыми в крышку гроба, обтянутого черным крепом. Сейчас он представлялся ей мягким плюшевым мишкой в костюме звездочета. Далекие светила чужих планет были бриллиантовой пылью, рассыпанной щедрой рукой доброго волшебника…

Спиртное ли, любящее ли сознание было тому причиной, но, представив себя космонавтом, Мария погрузилась в анабиоз, то есть, попросту говоря, уснула. Эта ассоциация породила странный сон, в котором все было на редкость реальным.

Саньковская вдруг почувствовала, как чья-то рука дергает ее за плечо, а голос Длинного, в котором присутствует изрядная доля истерии, звучит над самым ухом:

— Проснись, Семен! Семен, если ты мой друг, ты должен проснуться! Семен!!!

Она будто бы открывает глаза и видит над собой перекошенную физиономию Длинного, у которого даже зрачки вытянулись, словно у кота.

— Чего тебе? — с трудом разлепила Мария пересохшие губы и ощутила, как разламывается голова от выпитого, если так можно назвать способ, каким она употребила алкоголь.

— Я не знаю, чего нам подмешали в Горелова, но я больше этой гадости пить не буду!

— Опять Горелов? — лениво удивилась Саньковская. — Так ты из-за него меня разбудил?

— О, если бы это был твой Горелов! — могло показаться, что истерика в голосе Длинного сменилась мечтательностью, но на самом деле это была странная смесь интонаций, которая может разве что присниться. — Теперь это ты!

— Я?! Где? — Мария и раньше подозревала, что психика Длинного весьма и весьма нуждается в дополнительных опорах, которые с трудом заменяли золотые рыбки, но не ожидала, что этот факт настолько глубоко запал в ее подсознание, чтобы еще и сниться.

— Встань и посмотри!

Саньковская с трудом начала поднимать свое тело, порядком отвыкшее от родного сознания, а Длинный тем временем продолжал испуганно молоть несусветную чушь:

— Проснулся я, значит, по нужде, вспомнил о котлетах и подумал: «Как же они их без сухарей лепить будут?» Взял, короче, самую черствую буханку да и швырнул им вместе с рецептом. Потом вернулся, но заснуть уже не мог. Не давала мне покоя мысль, где бы еще раздобыть косточку, чтобы они сделали нам котлеты по-киевски…

— Кто они? — несмотря на протестующий вестибулярный аппарат, Марии все же удалось встать на ноги.

— Ну ты, друг, даешь! Сальмонелла твоя, кто же еще!

Слово было смутно знакомым, и Саньковская на всякий случай кивнула:

— Ага. Что дальше?

— Чем дальше, тем ближе… — лицо Длинного исказилось невиданной гримасой, сделавшись похожим на морду лошади, у которой случился припадок агорафобии.

— Кто ближе?

— Ты! — выдохнул Длинный на ухо Марии.

Она дернулась, отчего перед глазами замелькали черно-радужные круги, и отстранилась:

— Отвали, псих!

И тут на экране монитора увидела своего мужа. Он шел к ней в нелепом комбинезоне под странным жемчужным небом на фоне не то рассвета, не то заката, глупо, так по-родному улыбаясь.

— Сенечка! — вне себя закричала Мария.

И проснулась.

* * *

Пятница, 22 декабря 1995 года.

Утренний чау-чам не лез в горло, но отнюдь не потому, что шевелился. Траха распирало одно, но могучее желание — совокупляться. Да так, чтобы и умереть во время этого процесса. Причин такой самоубийственной жажды оставить семя в телах соотечественниц было две: одна из них заключалась в том, что наступал первый день полового цикла, а вторая воплотилась в звездолете чужаков. При взгляде на него профессора охватывал неодолимый, какой-то спазматический ужас, а страх, как известно, для всего, хотя бы отдаленно живого, является наилучшим афродизиаком.

После того же, как принесли расшифровку последнего требования, тело Траха начало корчиться в жутких позах, весьма схожих с любовными, а тестикулы подкатили к дыхательному клапану. Да и как было такому не случиться, когда чужаки не только разукомплектовали и, скорее всего, сожрали парламентеров, но и однозначно дали понять, что впредь собираются питаться летающими домашними животными с Мяузлы, притом в молотом и поджаренном с крошками, образцы которых прилагались, виде.

Воображение профессора нарисованной картиной умерщвления милых склизких зверюшек не ограничилось, но пошло еще дальше по пути, в конце которого возникал естественный вопрос — в каком виде они собираются заниматься любовью с населением Понго-Панча? Вот тогда-то Траху и захотелось умереть в процессе коитуса, хотя геройская мысль, что «мертвые сраму не имут», и не пришла ему на ум. В юности профессору доводилось изучать историю и, в частности, некрофилию, процветавшую на родной планете в те дикие времена, когда неразвитый интеллект пращуров не делал различия между живыми и мертвыми и партнеры не всегда замечали, что один из них уже повенчался со смертью. Иногда это приводило к парадоксам и тогда о некоторых особях говорили, что они мертвыми сношаются лучше, чем при жизни. При воспоминании о подобных фактах Траха до сих пор передергивало.

Но только до сих пор.

…По мягкому черно-багряному куполу неба над космодромом пробежали первые жемчужные змейки зари и звезды слегка побледнели, когда первые котлеты были готовы. Нет, ни у кого не поднялось лишить жизни котяг-летяг, которых-то на Понго-Панче и было-то раз-два и обчелся — их заменили размороженными трупами чау-чамов. Один из помощников профессора здраво рассудил, что перемолотое мясо равнозначно пережеванному, а значит, потерявшему свой вкус.

Развивая эту идею, Трах попросил синтезировать побольше так называемых сухарей, не подозревая, что тем самым поставил себя на место общепитовских кухарок и даже пошел по их следам, распорядившись жарить полученную в автоклаве суспензию до получения однородной массы. Говоря проще — до состояния, по сравнению с которым подметка ботинка показалась бы земному гурману верхом кулинарного искусства. Впрочем, всего этого, как уже упоминалось, профессор не знал и наивно предполагал, что сытые желудки чужаков смягчат участь соотечественников.

…От идеально плоской поверхности космодрома, на которой торчали звездолеты, оставленные где попало опоздавшими пилотами, отразились первые лучи светила и во весь рост растянулся вопрос — кому предстоит доставить пищу к кораблю незваных пришельцев? Никто даже из самых отъявленных храбрецов не изъявил желания быть добровольцем — никому не хотелось умирать неудовлетворенным, тем более что в воздухе витал дурманящий аромат секреций, который приносил ветерок со стороны жилых кварталов, а кровь бурлила инкрециями. Трах, как известно, тоже мечтал совсем о другой смерти, а посему было решено отправить в финальный путь последнюю копию гида.

Покидая территорию космодрома, профессор оглянулся лишь раз, чтобы увидеть, как убогое и неуклюжее создание, наполненное неслыханной пищей, бредет на двух конечностях к запрограммированной цели.

Сиротливая фигура.

Одинокая смерть.

Совсем не сексуально.

***

— Странная реакция, из которой, впрочем, все равно следует — ты видишь то же, что и я, — услышал Семен и вздрогнул.

Фраза показалась ему абсолютно нелогичной. Она настолько диссонировала со сном, что впору было считать его кошмаром. Да и как тут думать иначе, если так обрывается диалог двух милых-милых старушек, разговор, который неспешно протекал у его кровати. Начался он, помнится с того, что старушечий голос сказал:

— Нет, что ты не говори, но не нравиться мне это их выражение: «мертвый час». Если все, кто бодрствует, должны в это время спать, то почему они не будят тех, кто спит, а? Покойников, что ли, в этот свой «мертвый час» в морг свозят? Ты как думаешь, Наташа?

Голос тещи произнес с плохо скрываемой ненавистью:

— Ее смерть будет на твоей совести.

Семена моментально захлестнуло чувство вины, потому что сразу сообразил — речь идет о Марии. Однако не успел Саньковский пролепетать, что, он, мол, оказался на Понго-Панче не сам, но, как говорится, «волею пославшей мя жены», как оправдываться за него начал голос, который тоже был ему отлично знаком:

— Почему это на моей? Что я, санитарка какая, а? Кроме того, я Жулечке такое не раз делала и ничего!

«Не видят они меня и это есть хорошо», — рассудил Семен, расслабился и приготовился спать и слушать дальше в приятной и теплой невесомости, где пребывало его тело.

— То-то я смотрю, что глаза у вас, как у двух сестер-алкоголичек!

— Да ладно тебе, Наташа! Надо же как-то стресс снимать. Ты сама посмотри — ничего же с ней не случилось.

— Время еще покажет, но видит Бог…

И тут в сон Семена, на самом, как всегда, интересном месте, вмешался Длинный, порадовав его тем, что их точки зрения якобы идентичны. Не успел Саньковский окончательно прийти в себя, как был ошарашен еще одной репликой:

— Я думал, что ты человек самодостаточный. Ну, то есть, что тебе хватает самого себя…

— Ты это о чем?

— О твоей бурной радости при виде двойника.

Физиономия Семена выразила такую степень изумления, что друг поспешил добавить:

— Я, например, испугался едва ли не до икоты, а ты — Сенечка!

— Я?

— Ну, а кто? Я, что ли?

— Ну да, — спросонья спорить не хотелось. — Это я — Сенечка! Единственный и неповторимый!

Длинный неестественно расхохотался и тут Саньковский увидел себя на мониторе. Ему перехватило дыхание, но он быстро сообразил, что к ним направляется последний гид — его копия. Присмотревшись внимательнее, он решил, что Семен-штрих гораздо симпатичнее как майора Вуйко-штрих, так и штрих-Горелова.

Продолжая рассматривать своего искусственного двойника, Саньковский не удержался от самодовольной улыбки — Семен-штрих тащился к кораблю как на заклание, всем своим покорным видом олицетворяя жертвоприношение богам, а кому неприятно почувствовать себя богом хотя бы раз в жизни? Пусть чужим, но…

Эта гордая мысль вымела остатки непонятного, навеянного ностальгией сна из головы Саньковского, и он весело хлопнул приятеля по плечу:

— Понял?!!

Длинный дернулся, хлопнул глазами, как ружье двумя холостыми патронами, и нерешительно поинтересовался:

— Что?

Семен цыкнул зубом, но времени на объяснения не было — квазидвойнк уже барабанил по обшивке.

— Идем, узнаем, с чем к нам пожаловал дорогой гость!

— Дорогой?

Саньковский хмыкнул:

— С моей точки зрения ему цены нет. Чем он мне не памятник при жизни?

Такая постановка вопроса Длинному в голову не приходила и с ответом он не нашелся. Кроме того, пережитый страх не прошел, а лишь затаился, холодной змеей свернувшись под ложечкой, готовый в любую секунду не только сосать, но и глодать все сигнальные системы организма. Длинный не без оснований начал подозревать, что он не создан для космоса и контактов с чужими формам жизни.

— Слушай, Семен, — начал было он, послушно двигаясь вслед за другом, — попроси у них горючего и сматываемся отсюда, а?

— Нельзя.

— Почему?

— Это же первое правило дипломатии — если ты чего-то просишь, значит, в чем-то нуждаешься. Это ставит тебя в зависимое положение и дает моральное преимущество противнику.

— При чем здесь дипломатия — я домой хочу!

— Я тоже, но это ничего не меняет. Мы должны вести себя так, будто нам здесь нравится.

— Зачем?

— А это уже второе правило дипломатии, — Семен открыл шлюзовую камеру и, вместо того, чтобы дождаться в ней свою копию, сам вышел из корабля.

Длинный благоразумно остался внутри и с со смешанными чувствами наблюдал, как друг обнимается с бездушным репликантом согласно какому-то выдуманному им этикету. Смотреть на это было довольно противно, но, по большому счету, не более отвратно, чем на оторванные головы вчерашних «гостей», которые по-прежнему валялись около «тарелки». От нечего делать Длинный спрыгнул на поверхность планеты и поддал одну из голов ногой. Та покатилась, подпрыгивая и отбрасывая скачущую под чужим солнцем тень на плиты космодрома. Остановившись метрах в пяти, она вытаращилась на Длинного белесыми глазами и голосом Саньковского завопила:

— Ты что это делаешь, придурок?

Длинный помертвел от ужаса, а голова продолжала надрываться:

— Я тебе, уроду, про дипломатию талдычу, а ты ведешь себя как какой-то диплодок недоразвитый!

В конце концов Длинному удалось сообразить, что кричит таки его друг. Он обернулся к Семену, поморщился от вида двух почти одинаковых физиономий и тут, скорее благодаря пережитому шоку, нежели чему другому, у него забрезжила мысль, грозящая со временем перерасти в потрясающую идею. Нужно было только это время выгадать.

***

— …если ей станет хуже, — услышала Мария материнский голос, — то я скормлю тебя твоей псине.

«Ей — это, стало быть, мне», — сделала логический вывод Саньковская, но дальше мыслить не стала, потому как в памяти всплыл сон. Реальный настолько, что она мысленно улыбнулась новому осознанию старого, как мир, выражения: «Вселенная есть Любовь». Сейчас впору было представить себя героиней будущего суперпопулярного шоу для жен космонавтов «Как далеко ты меня любишь?», где связь между любящими поддерживается исключительно с помощью телепатии и дешевого портвейна. Быть может, и в самом деле есть некая сермяжная правда в поговорке: «Если не доходит через голову, то нужно попробовать через задницу?..» Ведь проснувшаяся под воздействием винной клизмы способность чувствовать то же, что и муж, была настолько удивительной, что не шла по степени странности ни в какое сравнение даже с тем, что с ней сотворили старушки-«веселушки»…

Впрочем, вскоре эйфория схлынула, и Мария попробовала все проанализировать. И по мере того, как она это делала, ее все больше охватывало смутное беспокойство.

Если мать с подругой напугали ее вначале, то страх перед сном начал проявляться только теперь и чем дальше Саньковская думала над чужой реальностью, вторгнувшейся к ней в сознание, тем больший ужас ее охватывал. Была некая ускользающая нестыковка во всем том, что на первый взгляд казалось почти обычным и по-своему, если верить Фрейду, логичным.

Да, она скучала за мужем, которому жарила в последний путь… — тут Мария себя одернула и мысленно перекрестилась, представив, что сплевывает через левое плечо, — …котлеты. И тем более не было ничего угрожающего семейному счастью в том, что в ее сне присутствовал Длинный — все-таки они полетели вместе, — подозрительным было другое. Он искал какую-то косточку, чтобы заказать котлеты по-киевски…

И тут Саньковскую осенило — загвоздка была в том, что Длинный обращался именно к ней, — а ведь она ему сниться не могла! — и к тому же на экране она видела Семена в таком виде, в каком он ей никогда на глаза не попадался…

От напряженной умственной работы едва наметившимися у эмбриона извилинами Мария окончательно выбилась из сил, но все же незрелый мозг не успел отключиться до того, как его погрузила в пучину меланхолии мысль о том, что никогда и ни при каких обстоятельствах человеку не может присниться то, чего не существует во Вселенной. Далее из этого следовало, что если такой сон ей таки приснился, то где-то под чужим небом в самом деле шляется пьяный муж, а Длинный обнаглел до того, что перебирает харчами. Вывод напрашивался только один — ей неоткуда ждать помощи…

Меланхолия сменилась едва ли не эмоциональным аналогом кровоизлияния, а сознание заметалось среди теней нахлынувшей жути. Затрещали и рухнули неумело запечатанные Фасилиясом шлюзы подсознания и оттуда, подобно жабе, возомнившей себя подводной лодкой, всплыла разная нечисть вплоть до комплекса Электры, таящемся в каждой женщине. Именно он вошел в резонанс с аналогичным комплексом ребенка, который у того был запрограммирован на генном уровне. А если быть точнее, у того в ДНК было запрограммировано вообще черт знает что, ведь не стоит доверять инопланетянам ковыряние в мозгах своих и мужа. В этом контексте гораздо безобиднее пустить козла в огород, нежели псевдоосьминога в святая святых…

Сознание Марии утонуло в разбушевавшемся хаосе нервных тканей ребенка, незамутненных душой, и спустя некоторое время было выплеснуто на берег — свой ли, чужой ли?.. Она долго лежала, боясь открыть глаза.

***

Длинный очень медленно направился к Семену, который хлопал квазидвойника по плечу, от чего тот приседал, шатался, но попыток уклониться не предпринимал. Со стороны это выглядело очень театрально и тошнотворно.

— Слышишь, — Длинный осторожно подергал друга за рукав, — тебе еще не надоело?

— Как может надоесть то, что делаешь первый раз в жизни! — в восторге Саньковского Длинному послышалась фальшь.

«Наверное, опять какое-то правило чертовой дипломатии», — с тоской подумалось ему, но вслух он произнес:

— Поговорить надо.

Семен хотел было послать его к черту, но тут же вспомнил, что в таком случае тот снова замолчит и разговаривать придется с двойником, притом исключительно о древностях Понго-Панча.

— Чего тебе?

— Иди сюда.

Саньковский нехотя оставил свою копию в покое, причем ему показалось, что в искусственных глазах той промелькнуло облегчение, и отошел к другу.

— Ну?

Длинный набрал полную грудь воздуха и с присвистом выдохнул продолжительную фразу, которая началась немного раньше, чем появились первые звуки:

— …жил здесь, то, значит, что-то пил, а если пил, то, выходит, есть вода, да и в водке компьютер ее определил, то быть не может такого, чтобы здесь ее не было в свободном состоянии, а следовательно, если есть хотя бы одна капля, то должно быть и море, где не могут не жить…

Воздух закончился.

Не успела с Семена схлынуть оторопелость, как друг снова вдохнул и победоносно рявкнул:

— Рыбки! Давай их наловим!

— Ты чего, недавно уху ел? Какие к черту рыбки?! Тут же нужна дипломатия, а ты сразу браконьерничать предлагаешь! Молись, чтобы… — Саньковский возвел очи горе и тут лицо его жутко перекосилось.

Длинный на всякий случай отпрыгнул в сторону и попытался проследить за направлением взгляда Семена, однако, вместо ожидаемого лика Господня, который мог бы вызвать у друга такую гримасу, на небе была лишь крохотная точка. Впрочем, она быстро снижалась, если не сказать, падала.

— Чего это? — шепотом спросил он у Саньковского.

— Ложись, идиот!

Друг моментально растянулся рядом, но предыдущий вопрос продолжал его беспокоить:

— Чего это?

— Летающий аквариум, — буркнул Семен, увидел, как радостно расширяются глаза Длинного, и поспешил его разочаровать. — Наверняка какой-то опаздывающий на праздник урод.

— Думаешь, он нас не заметит?

— Сейчас они ни хрена не замечают. В смысле, именно, кроме него… — тут мысли Саньковского, даже неожиданно для него самого, заработали в направлении того, как вернуть себя и Длинного на грешную Землю.

Между тем космический корабль медленно снижался и вскоре совершил мягкую посадку. Однако действия экипажа противоречили благополучному приземлению, и поэтому могло показаться, что первое впечатление, как всегда, ошибочно — пилоты вылетели из корабля на чем-то вроде летающей гантели и помчались как угорелые в сторону космопорта. Или в ту сторону, где он мог бы находиться.

— Сейчас ка-ак шарахнет… — пробормотал сквозь зубы Длинный и пополз, извиваясь всей протяженностью тела, под защиту «тарелки».

— Ничего оно не шарахнет, — Семен встал и отряхнулся. — Ты же забыл, какой сегодня день.

Длинный напрягся, вспомнил вчерашний, и неуверенно родил догадку:

— Опять у кого-то день рождения?..

— Смешно, Длинный, смешно… — пробормотал Семен, пристально разглядывая приземлившийся корабль. — Но им не до смеху.

Видя, что другу ничего не угрожает, Длинный тоже принял не на шутку вертикальное положение.

— Почему?

— Откуда у тебя столько неадекватных вопросов?

Длинный задумался, посмотрел вокруг и огорошил Саньковского ответом, претендующим на относительную, конечно, но психоаналитическую глубину не в меньшей степени, нежели, скажем, откровения лягушки-царевны:

— Всякий вопрос есть следствие желания адаптироваться к обстановке.

— Откуда такое удивительное желание? — выдавил из себя Семен.

— Жить-то как-то надо…

— Где?

— Там, куда можно попасть в компании с тобой.

Заподозрив, что в его огород швыряют камни, Саньковский решил тему не углублять, вернул свой взгляд к чужому кораблю, затем посмотрел на двойника, который, в отличие от друга, ничем не выказывал недовольства относительно знакомства с ним, и хлопнул Длинного по плечу.

— Если не будешь задавать глупых вопросов, то тебе адаптироваться не придется. Вытаскивай наших вчерашних гостей.

— За…?

— Мы же договорились! Тащи их сюда! А я займусь заметанием следов.

Длинный пожал плечами и через несколько минут выволок копии Горелова и Вуйко. После чего ему осталось лишь молча наблюдать, как Саньковский, предварительно изъяв блок данных и превратив каким-то аналогом монтировки бортовой компьютер в груду железа, дабы никто не узнал, откуда они прилетели, возвращает «штрихам» первоначальный вид, крепя головы обратно.

Видя мучения друга, выражавшиеся судорогами губ, с которых вот-вот должен был сорваться вопрос, Семен сжалился и попытался в нескольких словах изложить план, посетивший его светлую голову.

— Понимаешь, Длинный, они — наша пища. В смысле, выпивка и закуска. Горючего же у нас нет, вот я и решил захватить чужой корабль. Возражения есть?

Возражения были и Длинный попытался придать им по возможности невопросительную форму:

— Ты самоубийца.

— О чем ты говоришь? От самоубийцы я отличаюсь, как минимум, тем, что не знаю точного часа и места своей смерти. За тобой я тоже склонности к суициду не замечал, так что пошли на абордаж!

Последнее слово ассоциировалось с пиратами, которые, в свою очередь, промышляли на морях-океанах, где водились милые некороткому сердцу рыбки, и Длинный возражать перестал.

Два друга и три наполнителя для пищи двинулись в сторону чужого корабля. Причем Горелова-штрих отчаянно раскачивало из стороны в сторону из-за того, что уровень водки внутри него значительно понизился, а коррекцию вестибулярного аппарата провести было некому. Профессор Трах, как известно, занимался продолжением рода и ни сном, ни духом не ведал, что спас Понго-Панч от им же выдуманной опасности.

Подойдя к открытому шлюзу чужого корабля, Саньковский обернулся к Длинному:

— И еще одно — не вздумай со мной в ближайшее время здороваться, иначе я могу забыть их язык и не смогу разобраться в управлении, понял?

Длинный фыркнул, давая понять, что это еще большой вопрос — желает ли он Семену здравствовать или нет?

Решив, что друг его хотя бы как-то по-своему, но все же понял, Саньковский, воровато оглядевшись по сторонам, нырнул в шлюз. Навстречу будущему, где его, как всегда, поджидало черт знает что.

***

Мария Саньковская дрогнула веками, и по глазам ударил невыносимо яркий свет. «Неужели это конец?» — умиротворенно подумала она, однако вместо воображаемого светового туннеля, откуда при клинической смерти по слухам приходят ангелы либо усопшие родственники, вскоре разглядела двух женщин, которые на ее памяти не умирали.

— Мама?.. — прошептала она неуверенно, но звук ее голоса мгновенно достиг ушей Натальи Семеновны.

— Доченька! — вскрикнула та и бросилась к койке.

— Машенька! — взвизгнула Варвара Моисеевна, но к телу, прикрытом матерью, доступа была лишена и осталась на месте.

— Мама, — уже более уверенно сказала Мария и привстала.

— Лежи, Мария, я сейчас врача позову!

— На кой черт он мне нужен! — отмахнулась дочка, дергая онемевшими без движения членами. — Он мне все равно не поможет!

Наталья Семеновна вынуждена была признать, что логика в словах Марии присутствует, и помогла ей сесть на койке.

— Что ты собираешься делать? — спросила она.

«В самом деле, что я собираюсь делать?.. — задумалась Саньковская. — Внутри меня растет монстр, который при первом же удобном испуге опять отправит меня к себе же в утробу и все начнется с начала… В идеале нужно запереться дома и бояться телевизора… И ждать Семена… Зачем?.. Чем он сможет помочь? Теперь я и без всякой справки знаю, что мои подозрения стали реальностью… Кто мне теперь может помочь?..».

По ее исхудалому лицу поползли слезы. Она шмыгнула носом и всхлипнула:

— Эх, Семен…

— Не переживай, родная, — мать, неправильно истолковав ее слова, положила руку на плечо дочери и поклялась. — Мы ему отомстим, страшно отомстим. Если задуматься, Земля не такая уж большая, и она будет гореть у него под ногами! Дмитрий обещал…

— Какой Дмитрий?

— Ну, как его… Самохин. Так вот, он обещал мне его найти.

— Как же? Найдет он тебе его!.. — Мария разрыдалась.

— Тогда мы сначала найдем его! — решительно заявила Наталья Семеновна.

— Знаешь, как Жулечка след берет! — наконец-то нашла возможность вставить словечко и Варвара Моисеевна. — От нее еще никто не уходил!

— Заткнись! — оборвала ее подруга. — Я и без твоей псины знаю, что сейчас он кормит рыбок этого третьего поганца, который сбежал вместе с Семеном! Вот же привычка у этих мужиков — бросать все самое дорогое!

— Он меня не бросал… — выдавила из себя Мария. — Это я его послала…

— Ко всем чертям?! — повернулась к ней мать. — По-своему правильно, но, по-моему, не ко времени. Тебе же рожать!

— Вот поэтому и послала! — снова встряла в разговор Цугундер, радуясь неизвестно чему. — Вспомни, Наташа, когда ты рожала, то тебе тоже был свет не мил!

— Лучше бы я его к чертям послала, — неожиданно для женщин внесла поправку в разговор, принявший неожиданно феминистический оттенок, Мария, продолжая горько каяться.

— Не поняла?! — удивилась ее мать. — Неужели ты его в Бразилию отправила? Я думала, что Дмитрий соврал…

— О-о, — простонала Саньковская и, чтобы не слышать дальнейший бред родительницы, не имеющий ничего общего с действительностью, уткнулась головой в подушку.

В этот момент открылась дверь, и в палату вошел доктор. Оценив звуки плача и вздрагивающие плечи пациентки, он моментально поставил диагноз.

— Не надо волноваться, — врач приобнял старушек за плечи. — Это просто радостный посткоматозный шок. Сами понимаете, мало ли что в коме померещиться может. Лучше оставить ее сейчас одну. Приходите завтра.

Наталья Семеновна растерянно кивнула, перестав что-либо понимать как в семейных отношениях, которые сложились у дочери с мужем, так и в поведении современных вьюношей типа Самохина, говорящих правду так, как будто безбожно врут. Взяв под руку подругу, она молча вышла. Спустя некоторое время в палату набились врачи, чтобы устроить консилиум и вообще утешить пациентку, которая, видимо, решила пойти на поправку.

* * *

Пятница, 29 декабря 1995 года.

Силовой кокон внутри чужого звездолета пришелся Длинному весьма по вкусу в отличие от инопланетных котлет, которые без водки дальше гланд не лезли, и он сутки напролет из него не вылезал, вытянувшись во всю длину. Они летели уже неделю и ему хотелось верить, что Семен в самом деле хотя бы отдаленно понимает, что делает, даже несмотря на то, что тому таки удалось согласовать «осьминожий» блок данных с чужим компьютером. Кроме котлет и водки, от чисто психологических проблем, связанных с тремя чучелами, безмолвно торчащими в углу каюты и создающими эффект толпы, которая всегда действовала Длинному на нервы, невольному напарнику Саньковского помогали отвлекаться мечты о том, что он увидит в водах неведомой планеты, где еще не ныряло тело человека. И пусть он лишь ихтиолог-самоучка, но ведь если справедлива поговорка, что смелость берет города, то почему бы его здоровой наглости не покорить целую планету?.. Правда, с другой стороны, личное обаяние имеет в данном случае некоторые преимущества и тут главное, чтобы осьминоги не полезли обниматься в ответ на его улыбку, не то он не выдержит…

Длинный вспоминал, как выглядят осьминоги, и старался думать о том, на что похожи другие обитатели инопланетных глубин. Время от времени он мечтательным тоном обращался к Саньковскому, меля околонаучную чушь приблизительно такого содержания:

— Ты знаешь, я так думаю, что если уж у них можно согласовать инопланетные компьютеры, то и на планету, куда мы летим, тоже должен распространяться принцип универсальности. Я имею в виду ихтиоморфность, то есть, рыбоподобие. Ведь если тамошние обитатели похожи на наших осьминогов, то и остальные обитатели подводного царства должны быть похожи на земных рыб. Потому как для рыбы главное что? Обтекаемая форма. Это достигается всевозможными ухищрениями, на которые богата эволюция, будь то чешуя или слизь, снижающая сопротивление движению тела в жидкой среде… А может быть, их рыбы даже немножко разумны, а? Ну как наши обезьяны или дельфины… Ты как думаешь? Или хотя бы как попугаи. Ведь есть же у нас рыбы-попугаи. Представляешь, как здорово?!

Саньковский этого не представлял, но предпочитал частичный дефект своего воображения не демонстрировать. Ему, воображению то есть, и без того хватало работы, потому как Семен не знал, как Тохиониус воспримет его слова относительно своей «тарелки», превратившейся в груду металлолома на проклятом Понго-Панче. Трудно также было найти эти слова. Единственное, что взбредало на ум, так это фраза из старого фильма: «Принимай аппарат, Тохионыч! Махнул не глядя!».

На этом Саньковский решил было остановиться, но сегодня с утра Длинный почему-то вспомнил о своих родителях. Связи между мыслями Семена и бормотанием друга вроде бы поначалу не намечалось никакой. Длинный с оттенком чистосердечного раскаяния вспоминал улыбку мамы и даже окончательно простил отца, отравившего когда-то его первых рыбок крысиным ядом, обида на которого, оказывается, все еще жила в его душе, а Саньковский не менее мучительно размышлял о превратностях своей судьбы и решал, стоит ли происходящее с ним сейчас записать немедленно или же по возвращении домой, когда все подернется дымкой романтики закончившегося путешествия. И, едва он пришел к выводу, что мемуары нужно писать по мере того, как происходят события — дабы чего не переврать для потомков, один из которых должен вскоре у него появиться, — как его друг простонал в ностальгическом ажиотаже:

— Эх, знали бы родители, куда я с тобой махнул не глядя!

Семен вздрогнул сразу по двум причинам. Во-первых, он никогда не любил, когда читают его мысли — да еще сразу две! — ведь ему тоже на днях предстояло стать родителем. Во-вторых же, фразу «махнул не глядя» можно было толковать по-разному. Поэтому, в виду того, что Тохиониус уже давно, должно быть, не разговаривал по-русски, он неминуемо поймет ее по-своему. Как следствие, тут же начнутся расспросы: чем махнул, зачем махнул, куда смотрел и так далее. Ответы на эти вопросы будут не менее дурацкими, а ведь нужна всего лишь справка, что…

— …я не передал никакой инопланетной заразы своему ребенку, — пробормотал вслух Семен и корабль вышел из подпространства.

Об этом ему сообщил как компьютер, так и появившееся на обзорных экранах изображение лохматой, слегка голубоватой звезды, около которой пригрелся мир Тохиониуса.

— Следующая станция — конечная, — объявил он. — Длинный, тебе какая больше планета для приземления нравиться?

Не выходя из покаянного транса, Длинный буркнул:

— Та, где живут мои папа и мама, — после чего у него автоматически вырвалось, — и рыбки.

— Рыбок здесь должно быть достаточно, а если Тохиониса со товарищами хорошо попросить, то они вполне могут тебя усыновить, — фыркнул Семен. — А посему считай, что ты уже почти дома. Вопрос в другом: где твой будущий дом?

— Ты это о чем? — друг заинтересовался постановкой вопрос, пропустив неуместный сарказм мимо ушей.

— Да все о том же! У этой звезды восемнадцать планет, так что решать тебе.

— Что решать?

— Где ловить рыбок.

Для Длинного это был не вопрос, а детская загадка. Он отодвинул ностальгию в сторону и подошел к монитору. Полюбовавшись схемой вращающихся вокруг звезды планет, мгновенно ассоциировавшихся у него с рыбками, попавшими в водоворот, друг жизнерадостно ляпнул:

— Практически везде! И здесь, и здесь, и там, и там…

— Тамтам тебе в дышло! Не сходи с ума, — попытался урезонить его Саньковский. — Машке скоро рожать, а при родах, как я тебе уже рассказывал, может произойти черт знает что, если я, не дай Бог… Короче, времени у нас, учитывая обратную дорогу, в обрез.

— Так зачем ты меня спрашиваешь?

— Да так, посоветоваться хотел.

— Со мной? — Длинный удивился так искренне, что Семену стало стыдно. В самом деле, нашел с кем советоваться… — О чем?

— На какой из этих планет живет Тохиониус, — сказал Саньковский.

— Так ты не знаешь?..

— А откуда? Я же здесь впервые!

— Я тоже.

— Значит, у нас много общего.

Неожиданно для Семена, Длинный польщенно улыбнулся.

— Если это так, то пообещай мне выполнить одну небольшую просьбу, а?

— Какую?! — оторвался от монитора Саньковский.

— Пообещай, что никогда не притронешься к рыбе с кулинарными целями!..

***

Тохиониус понуро восседал среди старейшин. Поводом, ставшим в последнее время до жути привычным, был снова Фасилияс, таки подхвативший на далекой планете вирус чуждого разума, а именно — тягу к стимулированию перемен. И если бредовая идея о сексуальной революции уже потеряла для отпрыска свою былую кардинальную прелесть, то в мозгах, с детства пропитавшихся логикой чуждого нормальным сородичам разума, нет-нет, да и возникали задумки, поражавшие своей неприятной новизной. Вот и сегодня совет старейшин собрался, чтобы противопоставить что-нибудь команде молодых безответственных разгильдяев, объединившихся в свое время вокруг Фасилияса, и теперь носящихся с очередным креативом, который способен изменить размеренную жизнь всей планеты.

— Мы не питаем к тебе нелюбви, Тохиониус, — молвил Герпересиус, — но посуди сам…

— Если бы мог, то я бы повесился… — пробормотал горестно Тохиониус.

— Не надо судить себя самому, — оборвал его старейшина. — Просто подумай, что можно противопоставить тому, что подрывает основы нашей неспешной — подчеркиваю, неспешной…

— Патриархальной, — снова вырвалось у Тохиониуса.

— Ты эти новомодные словечки брось! — возмущенно крякнул Кондониус. — Мы не посмотрим на твои благородные заплесины и…

— Тихо-тихо, будем более толерантны другу к другу, — миролюбиво приподнял два щупальца Герпересиус. — Я считаю, что непроизвольная склонность нашего сородича к неологизмам является прямым следствием потрясений, перенесенных им в злых и полисексуальных мирах. Простим же ему его… э-э… хамство.

— Вот еще одно мерзкое словечко, отродясь неслыханное на нашей планете, — не преминул буркнуть Кондониус, но продолжать не стал.

— Так вот, — продолжил Герпересиус, — подрыв той размеренной жизни, которую завещали нам предки, недопустим. Однако недопустимы и любые радикальные меры в отношении подростков, не сознающих того, что деют…

— Уже содеяли, тхариузок их побери! — скрипнул клювом Кондониус. — Выслать их на другую планету. К примеру, на Лонлиус. Пущай устраивают свою революцию среди тамошних амеб!..

— Надо уважать чужую эволюцию, — оборвал его Герпересиус. — И вообще — мы собрались здесь, чтобы выработать не тактику, ибо ссылка лишь отодвинет решение вопроса, потому что они в любое время смогут вернуться обратно, но стратегию, дабы в будущем — по крайней мере, ближайшие пару миллионов лет — подобное места не имело. Что имеете предложить конструктивного, уважаемые старейшины?

По телам сотни старейшин, собравшихся в зале совета, пробежали брезгливые судороги — проблема была мерзкой в самой своей сущности. В любом случае ее решение породило бы столь нежелательные перемены, буде то создание какого-нибудь изолированного от остальных анклава для этой группы подростков до их окончательного полового созревания либо же погружение их в анабиоз на весь оставшийся до этого счастливого момента срок. Так или иначе, но будет порождено насилие, на которое не способен никто… Хотя, нет — среди них есть тот, кто, как сообщал когда-то с далекой базы Тахикардиус, таки способен на проявление этого противного самой их природе действия.

Глаза сородичей уставились на Тохиониуса. Тот тяжко выдохнул, обвел всех взглядом и выдавил из себя:

— Я понимаю вас, поэтому вижу только один выход — вышибить подобное подобным!

— Что ты имеешь в виду? — подался к нему Кондониус.

— Их надо клюв к клюву столкнуть с теми, кто обратит их идеи против них самих, покажет, что их действия носят противоестественный характер, заставит задуматься о дне не завтрашнем, но послезавтрашнем!

— Кто же это? — сверля его глазом, спросил Кондониус.

— Земляки Фасилияса…

— Ты жесток! — попятился со своего места Герпересиус.

— …а последняя выдумка моего отпрыска решит проблему с доставкой их на Землю. И в этом не будет ни капли насилия, ведь сделают они это сами, добровольно, чтобы испытать прибор на деле. Нам, то есть мне останется лишь изменить их первоначальные координаты…

Старейшины начали переглядываться между собой, некоторые даже начали издавать одобрительные звуки, как вдруг в зал заседаний ворвался один из кандидатов в старейшины, оставленный следить за группой подростков. Выбежав на середину зала, он трагически выдохнул:

— Они сделали это!

***

Изображения планет угрожающе росли на экране монитора, но никаких признаков разумной жизни типа искусственных спутников, на худой конец — космических мусорных контейнеров приборы корабля не обнаруживали. Дело начало приобретать запашок тухлой рыбы, потому как никакие идеи относительно логовища осьминогов у Семена не рождались.

— Хреново-то как, а? — пробормотал он, обращаясь в Пространство.

Вопреки тем временам, когда Пространство отвечало кому попало, нынче оно угрюмо молчало. Однако неожиданно заговорил Длинный — как видно, нетерпение, свойственное, к примеру, рыбам на крючке, стимулировало его мозги. Подкравшись сзади, он сказал:

— Слушай, если в нашей Солнечной системе жизнь существует на третьей планете из, кажется, девяти возможных вариантов, то почему здесь, где вертятся целых восемнадцать, ей не зародиться на шестой?

Слегка опешив от такой космогонической логики, Семен повернулся к другу:

— Ну, ты даешь!..

— А чего?

— Да ничего, полетели туда, где, может быть, и в самом деле процветает борьба за то, чтобы каждое последующее мгновение было, как минимум, не хуже предыдущего.

— Ты это о чем?

— За жизнь, за что же еще… — пожал плечами Саньковский.

— Предлагаешь, чтобы я налил?

— Давай уж сначала пришестеримся…

— Чего сделаем?! Станем «шестерками»? Да я никогда!..

— Пришестеримся, Длинный, просто пришестеримся, ведь ты не знаешь, как аборигены называют свою планету, а по счету она — шестая… Так-то вот, — заключил речь, достойную любого первооткрывателя суши и других рыбных консервов, Семен и отдал компьютеру команду на снижение.

По мере приближения к планете становилось ясно, что интуитивно-вселенские откровения Длинного основания под собой не имеют. Атмосфера состояла из метана, аммиака и другой неудобоваримой гадости, о чем Саньковский и проинформировал друга:

— Знаешь, как ни крепка шкура у наших осьминогов, но и они здесь протянули бы щупальца.

— Да уж, они у них загребущие…

— Я в том смысле, что их первый вдох стал бы и последним.

Длинный непонимающе посмотрел на Семена:

— Разве ты не понимаешь, что это простая маскировка?!! Специально окружили себя атмосферой, в верхних слоях которой то, что ты там говорил, а сами плещутся себе в нормальных теплых морях… Моих рыбок едят, гады… Давай, пришестеряйся… Или ты выпить не хочешь?

— Разве что только за успех нашего безнадежного дела… — пробормотал Саньковский и продолжил снижение.

Вскоре они благополучно сели. На мониторе было видно, как кружит вокруг корабля метановая вьюга.

— Ну и где твои теплые моря? — поинтересовался Семен. — Только не говори, что это местный Северный полюс…

Длинный хмыкнул, молча налил в корпуса каких-то разобранных им приборчиков, которые служили стаканами, и протянул один из них другу:

— Не ожидал от них такой подлости… Ну да ладно, отрицательный результат — тоже результат. Теперь нам осталось обследовать всего семнадцать планет. За удачу!

Они выпили, пожевали трофейных котлет, отдававших даже не комбижиром, а вообще черт знает чем, и Семен не без ехидства поинтересовался:

— Надеюсь, у тебя больше нет пожеланий, с какой планеты продолжать?

Длинный не ответил. Его уже заворожил танец снежинок на экране монитора, который был чем-то сродни мельканию рыбок в аквариуме.

— Эй, ты чего?

Ответ последовал не сразу и неожиданно резанул Семена по ушам визгом, вроде как ранее другу несвойственным:

— А-а, смотри!!!

Саньковский посмотрел и остолбенел, хотя и находился в сидячем положении. В непосредственной близости от корабля набухал огненный шар.

— Нас засекли… — прошептал он побелевшими губами.

— Кто?

— Ну, явно не гуманоиды… Надо уносить ноги.

— Куда?

— Я же тебя просил не задавать идиотских вопросов… — едва успел сказать Семен, как огненный шар лопнул и на его месте образовался паукообразный аппарат.

В том, что это нечто искусственное, сомнений не возникало — даже в припадке белой горячки Природа не создала бы такую несуразную тварь на двенадцати ножках, под которыми располагалось нечто, смахивающее на гондолу воздушного шара, и без усиков. Лишним подтверждением догадки Саньковского послужило то, что при первом же шаге половина ножек подломилась и отвалилась.

— Вот черт… — с неожиданным сочувствием пробормотал Длинный. — Давай это спасем? Быть не может, чтобы это не был знак свыше!.. Ведь мы же здесь оказались практически одновременно.

— Ага, благодаря твоему наитию… — кивнул Семен, наблюдая, как налетевший шквал переворачивает гондолу, а оставшиеся «лапки» загребают пустоту.

— Так почему ты ничего не делаешь?

— А что я могу сделать? У нас даже скафандров нету…

— Вспомни, как тебя похищали с помощью силового поля. Сам же рассказывал!..

Саньковский почти с восхищением посмотрел на друга:

— Длинный, твоя гениальность вытянулась даже за пределы твоего тела!

Проделав нужные манипуляции, он завис над барахтающимся внизу аппаратом и накрыл его силовым коконом, после чего плавно втянул в грузовой шлюз.

***

Старейшины и подоспевшие зеваки стояли у развороченного здания лаборатории, где Фасилияса и его товарищей видели живыми в последний раз. Первым нарушил затянувшуюся паузу перед, скорее всего, надгробной речью, Герпересиус.

Он недвусмысленно крякнул, и сказал:

— Кажется, коллеги, проблема… э-э… решилась как бы сама собой… Или как?

Ответом был ему шорох тел, шарахнувшихся от Тохиониуса, которого вдруг начало плющить и колбасить. Расплывшись по земле бурым комком концентрированной печали, он изо всех сил лупил по ней щупальцами. Из горла вырывались ультразвуковые взвизги. Короче, сразу было ясно, что горе его неподдельно.

Даже Кондониусу было больно смотреть на сородича, но он все же нашел в себе силы произнести:

— Я думаю, что надобно дать окончательному решению созреть, уважаемый Герпересиус.

Помолчав, тот грустно согласился:

— Наверное, да… Как жаль, что мы не можем поместить почтенного Тохиониуса в квазитело Вождя, как бывало в старые добрые времена…

Старейшины помоложе передернулись. В их памяти еще были свежи воспоминания, какого шороху наводил бывало Вождь, когда во временно принадлежащую ему голову приходили мысли пошалить.

— Надо бы сообщить остальным родителям, — произнес кто-то, и они разошлись, трогательно оставив Тохиониуса предаваться отчаянию.

***

Отчаявшись подслушивать, что делается в шлюзе, где легко поместилась непонятная, но принятая на борт конструкция, приятели, вооружившись черт знает чем из того, что на похищенном корабле могло сойти за увесистую дубину предков, решительно пошли навстречу своему любопытству. Саньковскому, как, по большому счету, и всем, родившимся в кислородно-азотной среде, было абсолютно до лампочки, что его родная атмосфера могла кому-то прийтись не по вкусу. Поэтому он, предварительно уравняв давление, легким мановением руки перед фотоэлементом открыл дверь шлюза. И чихнул, за что тут же едва не схлопотал какой-то синтетической железякой от Длинного, чья нервная система уже давно истощилась до опасного предела.

— Ты чего? — взъелся Семен на друга. — Это вместо «будь здоров», да?!

— Извини, — потупился Длинный, — нервы ни к черту, а тут ты еще чихать надумал…

— Да ладно, — отмахнулся Саньковский. — Это я виноват, проветрить забыл… Чуешь, как воняет?

Длинный потянул соответствующим органом и поморщился:

— Дохлятиной какой-то… Неужто они все умерли? Ведь живые так вонять не могут, правда?

— Хм, — пожал плечами Семен. — Смотря на какой планете…

— Ты хочешь сказать, что мы на Планете Мертвых?.. — мертвенно побледнел Длинный. — И они сварганили эту штуковину, чтобы вернуться к нам, к живым?.. — по лицу товарища стремительно разливалась трупная синева.

Словно в ответ на этот вопрос, достойный пока еще живого героя фильмов ужасов, в конструкции что-то заскрежетало, последовал глухой удар отвалившейся секции «гондолы» и оттуда вывалился зловещий шевелящийся клубок. Длинный, демонстрируя врожденные кошмарные данные, взвизгнул второй раз за этот день и вытянулся на полу во весь свой рост. Саньковский, попятившись от двух неожиданностей сразу, споткнулся о бессознательное тело, от которого Прокруст наверняка был бы просто в восторге, и растянулся рядом. Сознание, правда, его не покинуло, но лишь случайно…

***

— Пошли к черту, костоправы! — рявкнула Мария в ответ на предложение гинеколога остаться в клинике «на сохранение». — Вы себя поберегите, не то я за себя не ручаюсь.

— Может быть, — пробормотал психиатр, которого нелегкая занесла в консилиум, — у нее предродовая травма психики?..

— А такое бывает? — удивленно поинтересовалась женщина-педиатр. — Помню, когда я рожала…

— В коме? — не без сарказма фыркнул нейрохирург, прижимаясь, как и остальные к дальней от пациентки стенке.

— Нет, но…

— Вы чего там шепчетесь?! Где моя одежда? — Саньковская рванула на себе казенную «ночнушку», которая тотчас безропотно расползлась на ее теле, не забыв его продемонстрировать.

Медсестра мышкой, завидевшей рядом даже не кошку, а львицу, пискнула и шмыгнула в дверь.

— Надеюсь, эта утконоска сообразит позвать санитаров, — пробормотал гинеколог.

Психиатр наклонился к уху нейрохирурга и выдохнул еле слышно:

— Я понял. Это предродовое состояние измененного сознания. В средние века считалось, что оно наступает у тех рожениц, которые вступали в связь с инкубами!..

— Заткнитесь, коллега! А не то сейчас нам обоим изменят внешность, — цыкнул на него доктор. — А у меня — руки! — и операция через два часа.

— И правильно сделают, что изменят! — педиатр решительно сделала шаг в сторону Марии. — Мало того, что вы, коновалы, мозги орально трахаете, так еще и грязными лапами туда же. Нет, чтобы заняться прикладной психохирургической пластикой! — женщина сделала еще один шаг к Саньковской. — Дорогая, как я вас понимаю!..

— Не подходи, педи… как тебя там… педигрипальша, черт бы вас всех побрал! — Мария уже ни в чьей поддержке, а тем более такой нематериальной, не нуждалась. — Снимай халат!

Докторша, собиравшаяся сделать еще один шаг, застыла на одной ноге, от неожиданности сохраняя равновесие лишь благодаря титаническим усилиям вестибулярного аппарата, включившего автопилот.

— Мужики! — мощный бюст Саньковской, равно как и весь обнаженный фасад развернулся к консилиуму. — Помогите этой педицапле раздеться!

Врачи, давно привыкшие, что перед ними раздеваются самостоятельно, всем свои видом демонстрировали приступ какого-то сексуального склероза.

— Ну! В первый раз, что ли?! — Мария уперла руки в бедра. — Эй, ты, кому говорю?!

Несмотря на то, что это громогласное «ты» ни к кому лично не относилось, тем более, что взгляд Марии вообще, казалось, смотрел внутрь себя, у психиатра нервы не выдержали. Он подошел к педиатру и начал дрожащими пальцами распутывать узел на халате, одновременно бормоча:

— Это же какое-то насилие над личностью…

— Помогите!.. — прошептала педиатр.

— А я что делаю? Черт, понавязывают узлов, а ты тут как Павлик Морозов… Хм, интересная ассоциация… Откуда? — психиатр начал автоматически погружаться в самосозерцание. — А-а, ведь он был пионером, а значит — завязывал галстуки… Не, не сходится, тогда не было узлов… Ха, но они были у пионеров позже, так что все нормально… Нормально ли?..

— Помогите, идиот!.. — вырвал его в реальность голос коллеги.

— О! Вы еще здесь? Сейчас-сейчас, вот, уже пошло…

— Помогите поставить ногу, она меня не слушается!..

— Это элементарно! Расслабьтесь, как ваш узел. Его уже практически нет, веревки медленно расползаются в стороны… Вот, они уже никогда не были узлом… Вы стоите свободная от проблем на берегу тихого озера… Никакая пробегающая гладь былых проблем не тревожит его поверхности, не беспокоит вас… Вы прочно стоите на земле, а вокруг щебечут птицы, квакают лягушки…

— Я не цапля!!! — взвизгнула педиатр и дернулась.

Все остальное произошло практически одновременно — женщина вывалилась из халата, а Мария, сделав шаг вперед, вырвала его из рук доктора, отшвырнув последнего к остальным. Шлепок психиатра об участок стены, дружелюбно предоставленный ему коллегами, и падение педиатра под кровать тоже не сильно отличались друг от друга не только в аудио, но и в хронологическом плане.

— Террористка! — выдохнул психиатр и сполз по стене.

Из-под кровати квакнула педиатр.

— Ничего, ты меня еще полюбить бы должен, — фыркнула Мария, натягивая халат, который с треском рвущейся материи едва прикрыл ее тело. — Вот как-нибудь съездим в Стокгольм… Ладно, не дергайся, ты не в моем вкусе. Где тут ближайший телефон?

Гинеколог благоразумно промолчал, педиатр снова квакнула, а нейрохирург, которому диагноз «Стокгольмский синдром» явно ничего не говорил, кивнул в сторону двери:

— На посту.

По дороге к двери Саньковская обернулась:

— И всем оставаться на своих местах, пока я не покину ваше паршивое заведение! А вы все услышите, как я его покину!

Вскоре с медицинского поста до ушей врачей, заглушив кваканье педиатра из-под кровати, донеслось требование Марии к какому-то неизвестному им Самохину подать машину к больнице, а также прихватить с собой теплую одежду. Когда вопли наконец-то утихли, нейрохирург подал руку психиатру и голос.

— А вы, коллега, запасливый, — он кивнул на квакающую докторшу, валяющуюся в минимуме одежды под кроватью, — без пациентки таки не остались… Предусмотрительно, не правда ли? Глядишь, — он подмигнул гинекологу, — они и вам снова работку подкинут.

Гинеколог профессионально фыркнул, а психиатр, поднявшись, сказал:

— Спасибо, не ожидал… что она такая впечатлительная…

***

Как и всякая случайность, непредумышленное пребывание Саньковского в сознании имело свои положительные стороны. Так, он увидел, как жуткий клубок распался на клубки поменьше, которые, в свою очередь, превратились в давно невиданных, но в общем-то привычных осьминогов. Ну а когда Семен с шумом перевел дыхание, то совсем не удивился, когда один из них заговорил человечьим голосом, неся, правда, кошмарную околесицу:

— Шемен! Как я рад, что ты выжил!

Саньковский присел и оторопело помотал башкой — по всем параметрам он должен был услышать что-нибудь противоположное, ведь вроде совсем недавно выступал в роли спасателя сам, а не наоборот.

— Это я, Фасилияс! — осьминог отделился от своих сородичей, которые с любопытством осваивались в шлюзе, и направился к Семену. — Как жаль, что конец света у вас таки наступил, а ведь какая приятная планета была!..

До Саньковского начало медленно доходить, что у Фасилияса без контузии во время аварии аппарата не обошлось. «Вот не было печали, так еще четырех контуженных осьминогов судьба подкинула!.. — мелькнуло у него. — И, судя по всему, бесполезных, потому как в пространстве ориентацию вроде потеряли напрочь…».

— Как ты думаешь, где ты находишься? — поинтересовался он.

— На Земле, конечно… — в голосе осьминога отчетливо слышалось сожаление о том, как сильно изменилась планета с тех пор, когда он был на ней в последний раз. — А Василий… Он с тобой?

— Нет…

— Неужели погиб со всеми остальными?!

— Э-э… понимаешь, это не совсем Земля, вернее, совсем не Земля…

— Как?!! Ведь все мои расчеты…

— …ни к черту не годятся, — подал голос один из спасенных осьминогов. — Я ведь говорил, что константу искривления не следует считать самодостаточной…

— Фасилияс, это совсем другая планета, — кивнул Семен.

— Значит, Земля уцелела?!

— Конечно, нам ведь не впервой ожидать конца света. Вертится старушка, как и завещал ей Галилей.

— А где же мы находимся?

— Это шестая планета вашей солнечной системы.

После секундной паузы осьминоги заверещали:

— Здесь же жизнь противопоказана!..

— Ты нас чуть не угробил!..

— Тхариузок тебя побери!..

— Ну так не угробил же, — отмахнулся от сородичей Фасилияс и, когда те умолкли, не то потрясенные этой открытой им истиной, не то собираясь заключить молчаливый уговор с целью организовать заговор, обратился к Семену: — А-а… тогда, что ты тут, где здесь, делаешь?

Семен нахмурился, собираясь с мыслями, как бы попроще все рассказать, как тут Длинный зашевелился и сказал:

— Рыбки…

Фасилияс моргнул и страшно удивился:

— Вы прилетели сюда на рыбалку?!

— Это он, — открестился от дикого предположения Саньковский. — А я… А мне нужна справка…

— Она тебе уже давно нужна, — буркнул Длинный, открыв глаза и с недоверием рассматривая Фасилияса и остальных. — А этот… эти здесь откуда взялись?

— Мы их спасли.

— Да-а… А ты не верил, что я правильно указал планету.

— А их здесь и не было, пока мы не появились.

— Так выходит, что они за нами следили? Я всю дорогу это чувствовал!.. — к Длинному начала возвращаться родная ему паранойя, что с некоторой натяжкой можно было считать признаком выздоровления, в смысле прихода в адекватное состояние. — Выследили таки, значит…

— Я думаю, что у нас есть и другие проблемы, — хмыкнул Семен. — Мне хотелось бы…

— Твой нездоровый оптимизм нас до добра не доведет, ибо дорога туда не вымощена благими намерениями, — хмуро перебил его Длинный мрачной фразой, вполне достойной того, чтобы называться тирадой.

Фасилияс, видя, что кризис общения грозит принять затяжной характер, издал несколько непечатных звуков. От их неожиданности Длинный вздрогнул и принял полувертикальное положение.

— Здравствуй, — сменил речь на человеческую Фасилияс. — О каких рыбках речь? У меня есть некоторый опыт…

— Да ну их к черту, этих рыбок, — перебил его Саньковский. — Ты-то как здесь оказался и что это за хреновина?

Осьминог понял, что объясняться в данной ситуации придется исключительно ему.

— Понимаешь, — начал он. — После того, как я покинул планету без согласия родителя, Совет старейшин запретил молодым даже приближаться к космическим кораблям. Поэтому после возвращения я предложил своим товарищам пойти другим путем…

— Ходил уже один, ни дна ему, ни покрышки… — цыкнул зубом Длинный.

— Не перебивай, — попросил Семен. — Ну и?

— Ну, значит, пошевелив мозгами, мы пошли по пути телепортации. И создали вот этот аппарат, при помощи которого я хотел показать товарищам свою родину… или что там от нее осталось… Ведь осталось же, правда?

— Осталось, осталось… — кивнул Семен, параллельно размышляя, как бы свернуть разговор к справке, даже еще не задумываясь, как она должна выглядеть, чтобы хотя бы показаться Марии убедительной. — Слушай, мне бы надо с твоими сородичами пообщаться…

— Так кто ж против?! — воскликнул Фасилияс. — Вот они, к твоим услугам!

— Нет, не с этими. Мне нужно… э-э… сделать так, чтобы Мария поверила, что ни я, ни наш сын не обладаем вашей способностью к переселению в другие тела.

— А что в этом плохого?

Саньковский посмотрел на него столь укоризненно, что Фасилиясу вспомнились все его земные приключения, и он моментально почувствовал себя не в своей тарелке.

— Извини, Шемен… А Мария с тобой?

— Этого еще не хватало! — встрял в разговор Длинный. — Сказано же, что баб и прочую тварь на корабль, тем паче космический, не пущать. Были уже прецеденты…

Семен двинул его локтем в бок, дабы нелицеприятные факты покорения землянами космического пространства остались тайной, и отрицательно покачал головой.

— Но как же кто-нибудь из наших сможет это узнать, если она… там?

— На то они и старейшины, — отрубил Саньковский, решив, что не гоже ему цацкаться с молодняком, который, образно говоря, ни уха ни рыла в проблеме. — Иначе нам с Длинным придется остаться у вас навсегда. И вы вымрете с голоду, потому как он никому рыбу есть не даст, правда, Длинненький?

— Да я! Держите меня трое! — Длинный поднялся во весь свой рост и скорчил страшную рожу, от которой наверняка бы шарахнулась прочь какая-нибудь карликовая акула.

Фасилияс прочирикал что-то свое дернувшимся было в стороны сородичам и все осьминоги дружно издали серию звуков, где угадывался неземная, а посему еще более обидная насмешка. Было понятно, что ультиматум прозвучал вхолостую.

Это сообразил даже Длинный и тут же сделал обидный для друга вывод:

— Вот! Понял, даже они рыбок не едят!!! — он повернулся к Фасилиясу. — Дай же я тебя обниму, брат во разуме!

Фасилияс с готовностью прыгнул в его объятия и межпланетному инциденту, грозившему перейти в фазу полного непонимания, был положен конец.

Вальяжно повиснув на Длинном, словно гиббон на пальме, Фасилияс обернулся к Саньковскому и остальным сородичам:

— Я так понимаю, что пока мы вас не свезем к старейшинам, вы нам экскурсию на Землю не устроите, так?

— Вроде того, — кивнул Семен, невольно улыбаясь противоестественному единению разумной жизни и Длинного.

— Тогда я предлагаю подсоединить генераторы корабля к нашему аппарату, и тогда мощности должно хватить на возвращение на нашу планету.

— Если нас снова не занесет к тхариузоку на кулички, — каркнул его сородич-пессимист.

— Не разводи панихиду, — прикрякнул на него Тохиониус. — Обратно пойдем по пробитому каналу.

***

Сквозь пелену осознания ужасного факта, что у него не осталось наследника, пусть и такого, которого опасается вся планета, а, может быть, именно благодаря этому еще более страшного в своей реальности события, Тохиониус смотрел, как тает последний дымок над руинами лаборатории. Ему с тоской вспоминались разные случаи из их совместной жизни, которые в свое время его жутко бесили, а теперь, сквозь призму смерти отпрыска, казались сердцещипательными и умилительными. Сентиментальный в глубине души, как и все его сородичи, Тохионис раскинул в стороны щупальца, практически превратившиеся в отбивные, и истошно закряхтел. Словно в ответ ему в воздухе повис вибрирующий свист, а затем среди руин, где, казалось бы, все, что могло, уже давно взорвалось, шарахнула огненная вспышка.

Инстинкт самосохранения отбросил Тохиониуса назад, но свойственное ему любопытство и болящие щупальца не дали далеко убежать. И он стал единственным свидетелем материализации диковинного аппарата, словно пережеванного и выплюнутого Пространством, для преодоления которого он был предназначен.

Так во всяком случае подумалось Тохиониусу, знавшему, что такое праведный гнев, когда невиданная конструкция покатилась прямо на него, гремя изломанными сочленениями и сшибая все на своем пути. Он было отчаянно пополз назад, но потом передумал, решив, что негоже бежать от судьбы, тем более, что смерть под обломками аппарата, убившего единственное чадо, будет более чем знаковой.

Собрав всю волю в клубок щупалец, Тохиониус приготовился к переселению в мир иной, но реальность снова оскалилась перед ним издевательской улыбкой. А как же иначе можно было расценить тот факт, что прямо перед его клювом упала крышка люка и оттуда кувырком вылетели два абсолютно человекообразных тела?..

Прошло несколько секунд, прежде чем до сознания Тохиониуса дошло, что перед ним распростерлись Саньковский и Михалыч. И еще несколько мгновений ему потребовалось, чтобы понять — с ними что-то очень и очень не то. Приблизившись, он в подробностях рассмотрел метаморфозы, произошедшие с телами давних знакомцев, которые были явно несовместимы с жизнью…

И все же он осторожно дотронулся до тела Саньковского. И съежился от ужаса, когда не почувствовал там жизни, а оно равномерно заколыхалось в ответ, словно все его кости и мышцы превратились в желе. К Михалычу, чей разбухший таз и вдавленная грудная клетка толщиной не более щупальца тоже о наличии в организме хотя бы проблеска жизни не говорили, Тохиониус не рискнул даже приблизиться. Вместо этого он просто оцепенел надгробным памятником хоть и чрезмерно агрессивным, но все отважным землянам, которых постиг такой ужасный конец.

И стоял так, пока позади не послышались голоса тех, чьи отпрыски ушли в мир иной вместе с несчастным Фасилиясом.

— …а ведь я воспитал своего не только в духе самокритицизма, но и скептического отношения к реальности. Как он мог даже прислушаться к бредовым идеям этого нигилиста?..

— И мой тоже рос в кондовых традициях…

— Доведется, видать, нам заводить еще по одному…

Слова тех, кто не пережил со своими чадами столько приключений, как он со своим дитем, больно царапнули душу Тохиониуса. Он резко обернулся в сторону сородичей и практически злобно прогавкал:

— Они отдали свои жизни во имя прогресса!

Осьминоги шарахнулись от него, как от чумного.

***

Когда все проморгались после вспышки, кувалдой ударившей по глазам, первым, кто сообразил, что произошло, оказался Фасилияс. Он и открыл клюв, насколько позволяли его размеры:

— Тхариузок тебя побери, ты что сделал?

Его сородич — тот, кто более всех был склонен не верить, что благодаря идеям Фасилияса его в будущем ждет что-то хорошее, — вертел в щупальцах пульт дистанционного управления телепортационного аппарата и задумчиво кряхтел. Услышав никчемный с его точки зрения вопрос, он отбросил пульт в сторону и что-то прочирикал.

Заслышав нечто вроде «здравствуй, бабушка, вот тебе и Юрьев день», Семен выдал ему баснословную сентенцию:

— Когда в товарищах согласья нет… Знаете что? Я даже запоминать не хочу, как вас зовут, но в целях знакомства всех, кроме Фасилияса, буду звать Лебедем, Раком и Щукой. Ты, да-да, ты, — он ткнул пальцем в пессимиста, — будешь Раком, а вы оба соответственно: левый — Щукой, а правый — Лебедем, хотя с последним тебя роднит разве что клюв… Так вот, Рак, на кой черт ты это сделал?

— Только тхариузоки знают, куда он отправился. А мне бы не хотелось там оказаться!

— Да я же его настроил на возвращение домой!.. — прямо по-человечески взвыл Фасилияс.

— Ага, а в первый раз ты его настроил на Землю и где мы оказались?!

— А почему ты не сделал этого до того, как мы погрузили туда продукты?

— Надо было переключить управление на дистанционное…

— Вы чего здесь расчирикались? — обратился к другу Длинный. — Давайте прекращайте этот птичий базар и скажите: где водка и закуска?!

Саньковский обернулся к нему:

— Друг ты мой ненаглядный и вытянутый! Остались мы с тобой на диете, потому что вся наша нехитрая снедь отправилась черт-те куда…

— Как это?

— В лучшем случае — она улетела к ним домой, чтобы нас там встречали аналогами хлеба и соли, а в худшем… — Семен красноречиво закатил глаза. — Кстати, как ты относишься к отбивным из осьминогов?

Длинный окинул инопланетян настолько кровожадным взглядом, что, не нуждаясь в переводе, Лебедь и Щука попятились заодно с Раком, который, сам того не зная, начал действовать согласно присказке «Как корабль назовешь, так он и поплывет». Даже Фасилияс, у которого был опыт знакомства с образчиками земного юмора, усомнился в том, что услышал шутку, и поэтому примирительно зашипел:

— Да вы это… Тут, если это и взаправду шестая планета, недалеко…

— Да-а… — протянул Саньковский и похлопал по плечу Длинного. — Ладно, не надо на них облизываться — все-таки они почти земноводные, а значит — будут отдавать рыбой. Одного, кстати, я Щукой назвал…

Длинного тут же передернуло и он красной девицей-вегетарианицей потупил взгляд.

— Не переживай, не котлетами едиными, ведь звезды-то остались. Сейчас махнем… Правда, есть одна загвоздка — язык управления у меня в мозгах отключился…

— И ты теперь не сможешь нажимать на все эти кнопочки, переключать эти тумблерочки, двигать рычажками?.. — ошарашенно посмотрел на него друг.

— Двигать, переключать и нажимать я, конечно, смогу, но насколько это будет правильно — вот в чем вопрос…

— А, может, вспомнишь, как ты это делал? Ведь опыт ты уже не пропьешь, водки-то не осталось…

— Ну, идем, попробуем, — Семен направился к рубке управления, фыркнув в сторону осьминогов: — А вы, набор для супа, пива и ухи, оставайтесь здесь, а не то… В общем, голод — не тетка!

За его спиной Фасилияс издал радостную трель:

— Нас не употребят!

Сородичи, мало знакомые с земным сленгом, в виду своей врожденной гермафродитности заметно расслабились, а Саньковский расхохотался.

— Слышь, шутник, идем с нами, будешь дорогу показывать!

Чувствовал ли себя Фасилияс хотя бы полупроводником-полусусаниным, осталось неизвестным, но вскоре они покинули шестую планету.

***

— Что это?! — вскричали головоноги, окружив, но, правда, все же держась на почтительном расстоянии от сородича, Тохиониуса и псевдотела инопланетян.

На их вопли к месту очередного происшествия снова начало подтягиваться население столичного поселка. Какой-то догматик даже вздыбился от возмущения и заскрипел:

— Это вопиющее нарушение — дважды подряд ЧП на одном и том же месте!

Еще несколько осьминогов сложили щупальца в ритуальном жесте, которому когда-то их обучил Святой Дух, оставивший на планете не только зловещие воспоминания, но и тайную секту своих поклонников, и зашипели:

— Так просто душа Фасилияса не успокоиться!.. Нужно предать его тело планете!..

— Как же мы его предадим планете, которую он, мало того, что предал, так еще и покинул? — хрюкнул подоспевший вместе с остальными старейшинами Кондониус.

— Ну, тогда хотя бы его чучело, — нашелся один из сектантов, демонстрируя, что сколько душу развитыми технологиями не убаюкивай, она все равно — потемки, расползающиеся вокруг первобытного костра.

— Сам ты чучело, — крякнул Герпересиус, протискиваясь в первые ряды, где его взору наконец-то открылась жутковатая картина. — А это кто?

— З-земляне… — сквозь свалившиеся на него напасти, материализовавшиеся комком в пищеводе, выдавил из себя Тохиониус.

— Давайте предадим планете хотя бы их! — радостно прощебетал сектант.

— Планета только для тех, кто на ней родился! — щелкнул на него клювом Кондониус. — Пусть их поглотит Пространство!

— Спокойнее, коллега, не надо путать космос с мусоркой, — Герпересиус приблизился вплотную к телам землян, принюхался и повернулся к Тохиониусу: — Я понимаю, что все мертвые не благоухают, но почему эти, если они сородичи, воняют по-разному?

Тохиониус поднял на него оторопелый взгляд, затем поднял его еще выше, и нижняя часть его клюва прямо-таки отвалилась. Практически одновременно у Герпересиуса под клювом запищало переговорное устройство. Он переключил его на прием и все вокруг вздрогнули от неподдельного волнения, сквозившего в целом каскаде вопросов, который старейшина обрушил на невидимого собеседника:

— Что?!! Нарушено околопланетное космическое пространство?!! Неизвестный корабль идет на посадку?!! Где?!!

— Вот он… — Тохиониус с трудом придал клюву естественное положение и ткнул им в небо.

Все сородичи задрали головы, а один из сектантов услужливо подсказал Тохиониусу:

— Грядет кара небесная!

Именно подсказал, ибо Тохиониус практически сразу узнал очертания корабля обитателей Понго-Панча, которые — сомнений быть не могло! — выследили-таки того, кто помог бежать гидам поневоле. И пусть земляне были хоть трижды похищены, то, что сделал он, Тохиониус, было ничуть не лучше, нежели этот гиднеппинг… Тем более, что гиды эти сейчас валяются на поверхности этой планеты и уже никогда никому ничего не расскажут. Более того, они — улика!

Тохиониусу отчаянно захотелось составить компанию своему отпрыску, где-то нынче тихому, спокойному и абсолютно безынициативному.

***

Мария Саньковская сидела в кресле в доме Длинного и смотрела, как Самохин кормит рыбок. Чувствовалось, что священнодействует он не первый раз, и это ее как-то успокаивало. Все же есть на свете, думалось ей, нечто, не приемлющее кардинальности в любых ее проявлениях, будь то революция или же скачок в эволюции. Вот живут же себе рыбки полста миллионов лет и плевать им из океанских глубин в атмосферу на то, что где-то, далеко-далеко, есть космос, откуда на ее, Саньковской, семью практически регулярно сыплются инопланетяне и прочие беды, а она, дура, сама отправила Семена монстрам в пасть…

Да, она хотела доказательств и получила их… И что из того? Теперь ей предстоит растить этого монстра в одиночестве. Если придется, ведь он-то наверняка испугается при родах и запросто окажется в том, кто первым возьмет его в руки…

— Я буду рожать в воде, — произнесла вслух Мария.

Димка вздрогнул и густо сыпанул корма в очередной аквариум.

— Решительное решение, — робко пробормотал он.

— В темноте! — окончательно надумала Саньковская и снова ушла в себя.

«А что потом? Если дите пойдет в папу, то будет, конечно, не самого робкого десятка, но ведь не сразу… Его нужно будет готовить к неожиданностям. И я буду его готовить. Для начала привяжу к креслу и в перерывах между кормежками буду крутить ему thrash-rock, а затем мы перейдем к визуальным эффектам — хэллоуинские маски, папины фотографии, а также всех его родственников… Ну, а когда его уже начнут интересовать сюжеты… Интересно, есть мультфильмы ужасов?.. Впрочем, черт с ними, сразу возьмусь за фильмы ужасов и, если все будет хорошо, то дите со временем сам черт не испугает!..».

Так размышляла Мария, вряд ли подозревая, что закладывает основы новой, «кошмарной» отрасли педагогики, столь необходимой детям грядущего тысячелетия. Как будущая любящая мать она уже желала своему ребенку только добра.

* * *

Воскресенье, 31 декабря 1995 года.

— Мы всем желаем добра, однако нас больше и справедливость восторжествует! — сказал Герпересиус ритуальную фразу, которой, по слухам, давным-давно открывали заседания суда далекие предки.

Да, именно суда. Ни Саньковскому, ни, тем паче, Длинному и в голову не приходило, что все так обернется. А ведь как все складывалось!.. Видя, какой фурор они произвели среди головоногов, земляне благосклонно приняли приглашение пройти в моментально найденные для них апартаменты.

Они шли впереди валившей за ними толпы осьминогов. Длинный с любопытством разглядывал двухэтажные жилые бассейны, Тохиониус радостно прижимал к себе Фасилияса и только восхищенно присвистывал, слушая о его чудесном спасении, а Саньковский ждал удобного момента, чтобы выяснить, дадут ли ему справку.

— А как же вас занесло не на Землю, а к тхариузоку на кулички? — пробился Тохиониус сквозь щебет отпрыска. — Это ж, как говорят на Земле, две разные разницы!..

— Понимаешь, я и в самом деле напутал в расчетах. Земля ведь третья планета от Солнца, так?

— Ну да.

— Вот и получилось, что вместо Солнца я подставил координаты нашей планеты.

— Эх, молодо-зелено…

— Слышь, головоногие, — неожиданно поинтересовался у семейства Длинный, — а почему вы в воде не живете? Насооружали тут аквариумов, а ведь планета — практически сплошные моря и болота!

— Так ведь ничто не может заменить простого непосредственного общения, — отвлекся от Фасилияса родитель. — А под водой, сам понимаешь, только ультразвук да язык жестов. Да и первые опыты с электричеством показали, что не все нужно делать в колыбели…

В общем, ничто не предвещало, и тут — бац! — суд, а они, соответственно, подсудимые. И обвинять их, как дал вчера понять на последнем свидании невеселый Тохиониус, собираются, не считая Фасилияса как земляка, именно в спасении Лебедя, Рака и Щуки, грустный разговор с которыми состоялся у них всего полчаса назад.

— Ни фига не гуманоидный подход, — вздохнул Саньковский, сидя на плотике подсудимых, на котором они плавали посреди бассейна в здании Совета старейшин.

— А чего ты еще от них ждал? — обреченно ответил Длинный и сплюнул. — Если эти осьминожата не согласятся на наше предложение, то вообще — пиши пропало…

Никому из них не было ведомо, что к беспрецедентному за последние несколько тысяч лет решению судить их Совет старейшин пришел, пережив на протяжении дня сразу несколько жестоких потрясений. Этому способствовало как исчезновение в небытие четырех безголовых по молодости головоногов, так и их воскрешение из мертвых, которое не только свело с ума сектантов, но и ввергло Тохиониуса в радостное для него, но безрадостное для остальных буйство. А уж явление двойника безжизненного землянина, который оказался вместе с другим роботом-консервой даже не землянином, а вообще какой-то разновидностью бутылки с ядом, и вовсе повергло почтенных осьминогов кого в шок, а кого и в ступор. Поэтому те из старейшин, кто еще остался в состоянии что-то соображать, дружелюбно заманили инопланетян в относительно крепкое строение, где их и изолировали под предлогом карантина.

А затем состоялось экспресс-заседание, на котором Кондониус потребовал решительных ненасильственных действий.

— Жидкость, текущая в наших телах, вопиет! — обратился он к старейшинам. — И с этим надо что-то делать, ибо доколе?!

Слушатели одобрительно зашипели.

— Разброд и вольнодумство молодости ввергли нас в фазу непримирения с традициями предков! Гостеприимство или грядущая катастрофа?! Раковая опухоль новых идей или дорогая нашим сердцам стабильная эволюция?!! Ждать будущего уже сейчас или со временем?!! Вот о чем вопрошаю я вас! — на этом пафос Кондониуса исчерпался и закончил он уже вполне доходчиво: — Что будем делать, коллеги?

Старейшины понурили то, что венчало их щупальца, внушая им иллюзию того, что именно они являются венцом местной эволюции. Нужно было искать решение проблемы, причем ее неслыханная дикость требовала, чтобы и решение пришло к ним на давно забытом варварском уровне.

— Суд, — уронил в жуткой тишине Герпересиус. — Показательный суд. Мы сделаем из Фасилияса и его, не побоюсь этого слова, банды антигероев, примеру которых будет противно следовать всякому, даже несмышленому малышу.

— Как?

— Мы попросим их отречься…

— Отречься?! — ахнули собравшиеся. — Да ведь никто из нас ни от чего не отрекался с незапамятных времен!.. Это ведь неслыханный позор!!!

— Именно поэтому они и станут антигероями!

— А если они… э-э… не захотят?

— Извините, коллеги, я не совсем правильно выразился. Мы попросим землян, чтобы именно они убедили их отречься.

— А что послужит для землян стимулом быть столь убедительными? — никак не мог угомониться младший из старейшин.

— Мы пообещаем им, что суд над ними состоится на поверхности планеты, а не под водой. Скафандров-то у них нет…

— Браво, хитромудрый Герпересиус! — крякнул зал.

— А к чему мы приговорим землян? — хмуро поинтересовался Кондониус, когда шквал восторга остался в прошлом. — Им до звезды, будут ли они у нас героями или антигероями…

— А приговорим мы их, дорогой коллега, к… — Герпересиус сделал эффектную паузу, — ссылке. Причем на родную планету! А заодно и избавимся от непотребного телепортационного аппарата. Гарантией же их невозвращения послужит…

* * *

Суббота, 6 января 1996 года.

Подняв тучу пыли, которую никто и ничто не тревожило пару-тройку миллионов лет, космический корабль неслышно материализовался неподалеку от кратера Тихо, что на Луне. Внутри корабля находились Саньковский, Длинный и мрачный Тохиониус, который, с честью неся бремя позора, павшее на его род, сам вызвался доставить землян домой. Семену тоже было не до смеху, потому как обследование, проведенное Тохиониусом показало, что его сын, скорее всего, таки унаследовал нечеловеческие способности. О Длинном и говорить не стоит, ведь никаких новых трофеев для пополнения коллекции он не раздобыл. В общем, полет, вернее, даже не перемещение в подпространстве, а процесс телепортационных прыжков был невеселым, равно как и процедура прощания, которая сейчас была в своем грустном разгаре.

— Этих, — Тохиониус махнул щупальцем в сторону наполовину съеденных и выпитых двойников, — с собой заберете или как?

— Хватит с меня одного Семена, — пробормотал Длинный, уставившись на голубой серп родной планеты.

— А знаешь что, дружище? — с улыбкой на исхудавшем и небритом лице обратился к осьминогу Саньковский. — Отвези-ка ты их на Понго-Панч, а? Они же там понятия не имеют, кто ты такой, а поэтому за возвращение столь драгоценных копий гидов осыплют тебя благодарностями с ног до головы… Правда, — он скептически окинул головонога взглядом, — это не так уж для тебя много, но зато настроение поднимут точно! Корабль им вернешь, опять же… Выше клюв, амнистия неизбежна!

— Эх… — выдохнул Тохиониус и полез внутрь телепортационного аппарата, чтобы настроить его на конкретную точку на берегу озера, известного на Земле под названием Кучерявое.

— Ну, что, Семен, тяпнем за благополучное прибытие? — спросил Длинный, не отрываясь, впрочем, от иллюминатора.

— Не говори «гоп»… — отмахнулся от предложения Семен. — Да и к Марии сразу и с перегаром, и с плохими вестями…

— Да я так, на всякий случай спросил. Думаешь, мне водка с этими котлетами не осторчертела? Чего бы я только не отдал сейчас за сковородку жареной картошки да со шкварочками!..

— А я бы вдарил по пиву с таранкой!

— Опять начинаешь! — злобным мячиком отлетел от иллюминатора Длинный. — Ты же поклялся!!!

— Ладно, пошутил я. Просто хотел лишний раз убедиться, не изменилось ли чего в твоей неустойчивой психике. Вдруг, придешь домой и — ну! — вместо картошки рыбий корм жрать!

— Да как ты мог такое подумать!..

— Знал бы ты, какие мне еще в голову мысли лезут… — Семен растянулся в силовом коконе.

Через несколько секунд из аппарата вылез, сжимая в щупальце пульт дистанционного управления, Тохиониус.

— Ну, все готово… — сказал он безжизненным тоном. — Как у вас говорится, лихом поминать не буду…

— И на том спасибо, — буркнул Длинный, ныряя внутрь конструкции. Тут же послышался глухой удар и нечленораздельный, но, тем не менее, непечатный возглас.

Семен через силу улыбнулся, вылез из кокона, подошел к Тохиониусу и крепко его обнял.

— Тхариузок, как говорят у вас, его знает, — сказал он, — может, еще и увидимся, ведь нам с тобой жизнь точно доказала, что она полна неожиданностей!..

— На этой штуковине вы вряд ли к нам вернетесь, ведь основной пульт управления демонтирован…

— Не надо быть таким реалистом! Дай, я пожму твое щупальце, и мы скажем друг другу — до свидания!

Присоски с трудом отлепились от ладони Семена и, когда за ним закрылся люк, Тохиониус зажмурился и нажал на кнопку.

* * *

1996 год. Рождественские святки.

Город, после того, как они затолкали телепортационный аппарат под лед многострадального озера, встретил Семена и Длинного предпраздничной тишиной. Правда, не поводу их прибытия, а из-за того, что наступала ночь перед Рождеством. Попрощавшись с Длинным, который сел в такси и укатил, Саньковский с горечью подумал, что не привез любимой не только справку, но даже и пресловутых черевичков…

И прошло еще минут двадцать, прежде чем он убедился, что вряд ли бы даже такой царский подарок изменил бы что-нибудь в отношении Марии к нему. Первым делом, тщательно скрывая радость, супруга его обнюхала, театрально скривилась и лишь потом смачно поцеловала.

— Я, это… — пробормотал Семен, — не совсем здоров…

— Знаю, — сказала Мария и еще раз его поцеловала. — Кстати, я будто чувствовала, котлет сегодня приготовила…

— Только не это! — прошептал Саньковский и блаженно растянулся на коврике в прихожей, чувствуя, как от счастья теряет сознание.

…Он еще не знал, что ближайший месяц будет усиленно тренироваться на акушера, как не знал и того, что после рождения сына некоторое время будет агукать в его теле и мечтать о том, чтобы после того, как прорежутся первые зубы, впиться ими в котлету.

Вообще же, не только для Семена будущее тонуло во мгле, а посему и другие герои этого повествования были счастливы. Так, Наталья Семеновна с умилением представляла, как впервые после стольких лет возьмет на руки родного младенца, понятия не имея о том, что ее мечта сбудется ой как не скоро.

Варвара же Моисеевна, убедившись после выздоровления Марии в целительной силе портвейна, работала над теоретической базой живительного воздействия чудо-жидкости благодаря введению ее в организм нетрадиционным путем. А так как Жулька и ранее с отвращением относилась к хозяйкиному перегару, то теорию та подтверждала ежедневными упражнениями с — черт его знает, можно ли вино в этом случае назвать напитком? — жидкостью, в общем. Гражданке Цугундер, короче, даже в голову не приходило, что она может со временем приобрести дурную привычку.

А Длинный вновь предался своему созерцательному занятию. Его память услужливо зализывала раны былых приключений, и ни ему, ни рыбкам в аквариумах не приходило в голову, что когда-нибудь что-то опять нарушит их совместную идиллию делом или словом…

Примечания.

1.

Не стоит нервничать по пустякам!

2.

О, Иисусе! Ты видишь, Джим? Бедолага! Мы должны помочь ему!

— Да, я вижу, Джон. Между прочим, разве мы не договаривались в этой стране разговаривать по-русски?

— Извини, Джимми.

3.

Будь счастлив!

4.

Организация ксеноманов, занимающаяся поиском внеземных и разумных форм жизни.

5.

Игра слов: kidnapping (англ.) — похищение с целью выкупа; guidenapping — похищение гида.

6.

— Я хочу пить. Понимаете?

— Конечно, сэр!.. Пожалуйста, мой майор!

Не переживай, будь счастлив!

7.

Стихотворение С. Цеслюк-Граевской.

8.

— Глазам своим не верю! Чудеса да и только!

— Где?

— Ты узнаешь его? Этого святого человека?

— О, да! В это невозможно поверить! Несколько лет назад мы всучили Библию милиционеру, а сейчас…

— А что ты думал?! Теперь тебе придется поверить в то, что даже эта страна имеет свой Шанс!

9.

Заблуждение относительно того, что он был фиговым возникло в более поздний период при переписке Святого Писания тупым жрецом, которому было невдомек, что по-настоящему фиговыми бывает исключительно хреновая ботва и терновый венец. \ Прим. С. Саньковского \

10.

Пожалуйста, оставьте меня в покое. \ Перевод Д. Самохина \.

11.

По слухам, это растение является основной пищей космонавтов \ прим. С.Саньковского \.