За пригоршню астрала.

Игорь Чубаха. За пригоршню астрала мистерн.

Книга публикуется в авторской редакции. Все заклинания и ритуалы изменены, всякое совпадение случайно. Лицо, нарушившее любые авторские права по данной книге, подпадает под Третий Вид Латентного Проклятия.

ФРАГМЕНТ 1 ГЕКСАГРАММА ГУАНЬ «СОЗЕРЦАНИЕ» УМЫВ РУКИ, НЕ ПРИНОСИ ЖЕРТВ[1].

Понедельник. Луна в Козероге. Восход Солнца — 7.23, закат — 17.03. Приснившееся ночью не сбывается и никакого значения не имеет. Овнам в конце месяца рекомендуется умерить активность и заняться личными делами. Многие кармические системы Азии рекомендуют в этот день выбирать дороги на Север и Запад, а не на Юг и Восток.

Двор был типичным для центра Питера. Сырой и грязный. На фоне непрозрачно-серого неба зло шелестели под пронизывающим ветром почти осыпавшиеся узловатые тополя. Жирная черная вода в лишаях колдобин там и сям отражала ядовито-оранжевые прямоугольники проснувшихся окон.

Патрульная машина с не заглушенным двигателем стояла в пяти метрах от группы людей. Серо-фиолетовых в серо-фиолетовом утреннем сумраке. Таким же серо-фиолетовым казался огромный мусорный контейнер за их спинами. Несколько сорванных ветром листьев прилипло к его шершавым бокам.

Шофер не позаботился выключить мигалку машины, и мечущийся по кругу кислотно-голубой холодный свет то окатывал стынущих людей, припечатывая к трещинам асфальта уродливые кособокие тени, то прошивал черные закоулки двора. Утренний озноб забирался под куртки и плащи. Кислая вонь от контейнера щекотала ноздри.

— Да выруби ты мигалку! — сипло крикнули шоферу, не особенно заботясь, что разбудят еще не продравших глаза жильцов ближайшего дома. — Ни фига ж не видно!

Но дискотечное пятно продолжало плясать — наверное, шофер закемарил в тепле салона.

Жалобно тявкнула и завыла жмущаяся к ногам хозяина собачонка. Ее хозяин маялся в сторонке. И любопытно, и колется.

Группа состояла из пяти человек — еще не прозевавшихся, но уже злых. На осень, на погоду, на свою дурацкую работу.

— У меня для тебя две новости. Одна хорошая, одна плохая, — передвинув на две трети скуренную и на треть обслюнявленную сигару в угол рта, сказало одно должностное лицо, в высокой шляпе, другому. Его светло-коричневое драповое пальто в проблесках «мигалки» казалось чуть зеленоватым. Ветер хватал за полы, норовя пробраться под драп и там согреться. Но, несмотря на холод, должностное лицо стояло, по-ковбойски широко расставив ноги.

— Ну? — заинтригованное облачко пара поглотил сумрак.

— Горло — сплошная рана. А кровищи вокруг, как кот… наплакал.

— А какая хорошая? — лениво, сквозь зубы процедило второе лицо.

— Это и была хорошая.

Особо резкий порыв ветра чуть не сорвал шляпу, и ее обладателю пришлось, выбросив руку из рукава, ухватиться за фетровое поле. Шляпу он поймал профессионально ловко, как карманника на кошельке.

— Опять серия, — не улыбнулось на штатную шутку лицо без шляпы. — Кто труп обнаружил? — Лицо явно еще не успело настроиться на рабочий лад после блаженных выходных. Не хотелось лицу ни улики коллекционировать, ни свидетелей опрашивать. Пар-р-ршивая служба.

— Дворничиха. Вон у стенки мнется, — ответ прозвучал тоже без энтузиазма.

Который без шляпы посмотрел. Дворничиха была в наличии. И он уже собрался, бряцая подковками, направиться к ней — до приезда экспертов задать пару-тройку скучных вопросов, — но тут к группе, отважно ступая (лужи там или не лужи), под ноги не глядя, приблизилась распатланная восьмидесятилетняя мегера в накинутой поверх домашнего халата фуфайке.

— Кто тут старший? — требовательно спросила старуха. В руке намертво зажато ведро с мусором. Глаза жадно косят на прикрытое бурым картоном распростертое тело. С одного краю из-под картона торчит пара стоптанных ботинок, а сбоку — кисть руки со сведенными судорогой серо-фиолетовыми в утреннем сумраке пальцами.

Двое бредущих по переулку работяг посчитали возможным сбиться с маршрута — работа не волк — и мимо облезлой коробки хоккейного поля, мимо почти осыпавшихся тополей направились к месту действия. Теперь подойти поближе можно и Максиму Максимовичу. И он, оставив подворотню, аккуратно обошел три черные лужи, дряхлый «москвич», принадлежащий кому-то из жильцов дома, не новый «фольксваген» с фээсбэшными номерами и патрульный «жигуленок» с настырной мигалкой.

— Бабуля, тебе чего? — без энтузиазма спросило ответственное лицо в шляпе. Максимыч его знал по фотографиям: Перебродьков, Лев Николаевич. Зам четырнадцатого отдела Петербургского ФСБ.

Что тут делает ФСБ? Кроссворд отгадывался элементарно. Дежурный по городу спросонья перебросил сигнал не в районный ООТП,[2] а коллегам. Коллега уже на месте сориентировался и кликнул, кого положено. А сам остался «подежурить» до приезда бригады. Мало ли что…

Его собеседник, который без шляпы, тем временем ногой поправил картон, чтобы тот закрыл от посторонних глаз руку жертвы.

— Старший кто? — не отступала старуха, косясь на тело мученика. Тоже понятно: от того, углядит она что-нибудь или не углядит, зависит ее недельный рейтинг у приятельниц. Страшная это была старуха. Косматая, крючконосая, с волосатой бородавкой на губе.

— Ну я, — выдохнул очередное облачко пара человек без шляпы. Максимычу и он был известен: Калинин, Виктор Дмитриевич. Пятьдесят четвертого года рождения. Разведен. Выговор без занесения за превышение полномочий.

— А документик у тебя имеется? — хитро прищурилась ведьма, как будто все только спят и видят, чтобы ее обмануть.

Без шляпы нехотя полез за пазуху и выудил удостоверение. Привычно раскрыл, предъявил и собрался прятать.

— Начальник отдела по особо тяжким преступлениям управления внутренних дел Адмиралтейского района. — Говорил Виктор Дмитриевич негромко, чтобы не глотать лишние кубики прелой вони, исходящей из мусорного бака.

По блеклым пятнам опавших листьев подошли еще двое не спешащих на работу зевак.

— А можно еще разок глянуть, а то я без очков не дюже зрячая? И как фамилие твое, повтори. — Ведьма оскалила в жуткой улыбке редкие зубы. Что значила улыбка — бес ее разберет. Но настолько эта гримаса была кошмарна, что все до единого — и члены группы, и зеваки — невольно отшатнулись.

— Бабуля, не томи. Говори, если есть что сказать, — начал накаляться, как включенный утюг, начальник ООТП. Ох, не нравилась ему старуха. Чувствовал командир: здесь что-то не то.

Максимыч же наклонился всем туловищем вперед, боясь пропустить мимо ушей какую-нибудь важную деталь.

— Ну, коли ты здесь главный, то скажи, можно мне мусор высыпать?

Стоящий рядом с начальником гражданин в высокой шляпе, метко плюнув окурком в лужу, встрял:

— Идите, бабушка, погуляйте. Когда можно станет, мы к вам тимуровца пришлем.

Говорил он, стараясь смотреть в сторону. И блуждающий взгляд его вдруг столкнулся с внимательным прищуром Максимыча. Который в шляпе мгновенно подобрался, охотничьим своим чутьем зафиксировав, что вот этот гражданин, в плащике с готовой оторваться нижней пуговицей, излишне умными глазами впитывает обстановку. Чересчур уж настырно для рядового лоха.

Бабушка, вероятно, только и ждала от ворот поворот. Она отступила на два шага, поставила ведро на грязный асфальт, подбоченилась и открыла редкозубую пасть:

— Это что же получается?! Бедной женщине, значит, уже и мусор выкинуть нельзя?! Сначала, значит, со своим Черномырдиным пенсию задерживаете, а теперь и мусор!

Каждое слово «мусор» больно било по ушам начальника ООТП.

— Бабушка, Черномырдина давно сняли, — примирительно сказал зам. отдела, меж тем не выпуская из-под наблюдения подозрительного гражданина в простецком плащике и простецкой же кепочке. Низкие седые брови, прямой нос, губы сжаты в ровную линию. Глаза внимательные, но… Но не настолько, чтобы тут же, на месте, гражданину крутить руки. Или подвел фээсбэшика обманчивый луч мигалки?

— Для отвода глаз сняли! А на самом деле ему поручили с нашими пенсиями сбежать в заграницу! — брызнула отравленной слюной ведьма. А глаза продолжали поедать скрывающий труп картон и торчащие из-под картона подошвы.

Еще несколько сонных, на автопилоте вышедших из подъезда пролетариев придержали шаг. А потом, проснувшись, и вовсе остановились. Любопытные, как мухи.

— Трубу прорвало или убили кого? — затеребила полу люмпенской куртки невесть откуда взявшаяся в задних рядах дамочка, держащая за руку приблизительно пятилетнего пацана. На правом ботинке пацана болтался развязавшийся шнурок.

Максимыч, кляня себя за неосторожность, переступил с ноги на ногу. На самом деле скрывая смену маски. Точнее, маску напялить он только сейчас сообразил. Расслабил плечи, погасил огонек на донышке глаз, разжал зубы. Но потихоньку, чтоб не перебрать. Отчаливать не заспешил. Он не собирался упустить ни единого слова из разговора ментов. Сомнительно, что всплывет нечто важное, но чем черт не шутит…

Вдруг заткнулся движок милицейской машины и погасла синюшная язва мигалки. Верхние этажи тесно стоящих домов окрасились в сине-розовый цвет. Сюда, на дно переулка, восходящее солнце не рвалось. Стало слышно, как кто-то неглавный в группе мурлычет: —…Где мчится скорый «Воркута — Ленинград», — этот кто-то тут же заткнулся.

— Участковый, разберитесь, — наконец нашел выход из положения начальник.

Максимыча такое решение в восторг не привело. Слабак.

— Не ходи без кирпича в переулок Ильича, — пробубнил в усы единственный в милицейской форме. Доселе беззвучно в усы подхихикивающий над начальством. И обратился к старухе: — Пройдемте-ка, гражданочка. Проверим, не пускаете ли вы к себе жильцов без прописки.

Ведьма собралась оставить последнее слово за собой, но налетевший ветер прорвался сквозь редкие зубы и выстудил пыл. Впрочем, что ей было надо, она рассмотрела.

Наученному горьким опытом Максимычу хватило одного осторожного взгляда на застывшие лица оперативников, чтобы понять — не верят ребята в успех своего дела. Потому и не тратят силы на увещевания зевак: расходитесь, товарищи, ничего интересного, дескать, нету. Всего-навсего второе серийное за два месяца. Почерк одинаковый. И никаких зацепок…

А есть ли что интересное для Максимыча? Постой-постой, вон же свежий отпечаток звериной лапы… Четкий опечаток посреди лепешки дегтярной грязи.

Недосопровожденный в детсад малец выкрутился из руки мамаши:

— Нафяльник, а вы пальфики флепили?

Судя по тому, что дитя не выговаривает шипящие, ему не пять, а не более трех годков. Акселерат.

Максимыч разглядывал след. Огромный такой. Отметил: раза в два крупнее, чем у матерого волкодава. И тут же, вспомнив свой прокол, отвел глаза. Все-таки фээсбэшник нет-нет, да и поглядывал на Максимыча, как конокрад на лошадь.

— Коля! — истошный вопль донесся от подъезда, и сразу же сработала сигнализация у «москвича»:

«Уау-уау-уау!..» — как бормашина.

Прогуливаемая собачка вновь заскулила — в тон сигналу, но тягаться в громкости ей было слабо. Ее хозяин продолжал робко топтаться в отдалении, так и не рискнув утолить жажду знаний. Дворничиха, устав наконец пребывать без внимания, потихоньку нацелилась слинять домой, но…

— Коля! — перекрикивая противное завывание сигнализации, разметала толпу женщина в резиновых сапогах и обмотанном вокруг шеи шерстяном платке. Рванулась к трупу, однако опера слаженно подхватили ее под руки.

Дворничиха решила остаться. Несмотря на демонстративное усердие, участковому удалось отвести склочную старуху с мусорным ведром пока всего на десять метров.

Виктор Дмитриевич что-то спросил — жаль, не слышно было из-за противоугонного воя.

— Коля!!! — не обращая внимания на оперов, не видя ничего, кроме прикрывающей тело картонки, визжала женщина.

Из недр переулка вырулил джип «Судзуки» — с заляпанными грязью номерами, бортами и, кажется, даже крышей, — окатил собравшихся вокруг трупа волной дальнего света и, заинтригованный, тормознул. Фары погасли, мир вновь погрузился в рассветную хмарь. Из тачки выбрались двое крепких мужиков и нетвердой походкой направились к месту происшествия. Ветер шевелил их сырые волосы: дальше по переулку располагались пользующиеся специфической славой «Казачьи бани»; эти двое, очевидно, только что завершили процедуру омовения в номере люкс.

— А ефли телпила налкоты нафлался? — продолжал допрос молчаливых оперов малец-вундеркинд. Очевидно, он хотел сказать: «А если терпила наркоты нажрался?». Вероятно, мамаша позволяла ему смотреть сериал «Улицы разбитых фонарей».

— Коля… — уже не кричала, а лишь жалобно ныла придерживаемая операми женщина. Некрасивая в горе. Скорее всего, и в радости тоже.

«Уау-уау-уау…» — неистовствовала сигнализация, довольная, что слушатели не расходятся.

— А ну, отойдите от моей машины!.. — хрипло рявкнула в форточку всклокоченная голова, но, углядев милицейский «жигуленок» и группу хмурых подтянутых мужчин, сбавила тон: — Что, вскрыть какая-то сволочь пыталась? Поймали?

Ему не ответили.

Максимыч, не обращая внимания на шум, фиксировал детали: опера ждут экспертов и, вероятно, не особо верят в быстрое раскрытие преступления. Кто-то из них сказал заветное слово «серия». Значит, будут разрабатывать версию про маньяка. Непомерно большой, явно не собачий след опера пока не заметили. И еще: служивые не обратили внимания на то, что в округе все кошки попрятались. А их, кошек, в старых питерских дворах всегда видимо-невидимо. Да, дешевым ковбоем оказался начальник ООТП.

— Что дают? — неудачно пошутил, раздвинув торсом толпу, крепкий мужик из джипа. Еще красный после парилки. И до отвращения жизнерадостный: хмель не выветрился.

На лице главного мента проступил оттенок брезгливости. Впрочем, твердую кожу крепкого мужика оттенок не прожег.

Мужик из джипа оступился, растоптал привлекший внимание Максимыча след, направился к «москвичу» и двумя ударами кулака по капоту заставил сигнализацию замолчать.

— Я сейчас выйду! — пригрозила в наступившей тишине голова из форточки.

— …лафболка? — услышали все обрывок вопроса мальца, и мысленно каждый поправил: не «лафболка», а «разборка».

— Ко… ля… — хныкала женщина в руках сотрудников милиции.

Ветер пытался украсить картон тополиным листком. Ветру результат не понравился, и он послал листок подальше. Куда листок отправился, заинтересовало только дворничиху.

Хозяин собаченки все же решился приблизиться к зевакам, но стоило его взгляду нашарить бугрящуюся картонку, как глаза надолго зажмурились, а голова откинулась назад.

Второй из джипа профессионально быстро срисовал происходящее и молча кивнул на торчащие из-под картона ботинки. Улыбка первого уменьшилась, но на нет окончательно не сошла.

— Ты, тетка, не вопи, — повернулся он к предполагаемой супружнице «жмурика». — Мы люди с понятиями. Горе у тебя. — Широким жестом достал из нагрудного кармана «пилота» визитку и протянул женщине. — Седня звякни, спонсорскую помощь окажем.

Опера ослабили хватку. Тетка причитать не перестала, но визитку схватила проворно. Окружающие разом стали с завистью гадать, почему это холод крепышей не пронимает, и интересно, сколько капусты они отвалят вдове. Бандюганы проклятые. Насосались дармовых денежек, теперь выпендриваются.

Ушлый мент, зам. четырнадцатого отдела ФСБ, воткнул в зубы новую сигарку, но прикуривать не стал. А стал просто мусолить во рту.

— Значит, вы узнаете в потерпевшем своего мужа? — жестко поставил вопрос начальник отдела особо тяжких преступлений, даже не подумав освободить труп от картона. Вместо вдовы кивнула дворничиха. За ней кивнула дамочка, упустившая мальца.

— Сволочь! Пьянь! Догулялся! — Из глаз вдовы хлынули слезы. Больше она ничего не смогла сказать, только, переложив визитку в левую руку, правой начала тыкать в ботинки. Дескать, признаю. Колины ботинки. Забулдыги моего беспробудного.

— Сонь, ты только не ругайся, — неожиданно бодро донеслось из тыла толпы.

Толпа шарахнулась, расступаясь. Один из работяг раскатисто заржал, но осекся, устыженный порывом ветра. Кто-то наступил куцей собачке на лапу, и она жалобно тявкнула. Все уставились на потертого типчика, украшенного трехдневной щетиной. Не на мнущие драную матерчатую сумку руки, не на запавшие глаза с красными жилками, а на его торчащие из-под жиденького плащика босые ноги.

— Ах ты… — кинулась в атаку супружница, мгновенно отбросив траурную благочестивость, и наперегонки с ветром стала хлестать, хлестать, хлестать гуляку по щекам, по голове. — Пропил! Пропил ботиночки-то последние!

— Соня, Сонь! Люди ж смотрят… — виновато и глупо улыбаясь, пытался закрыть лицо руками нежданно воскресший.

И пока толпу занимала семейная сцена, Виктор Дмитриевич в сердцах, чиркнув по асфальту подковой, пнул картонку и освободил труп от маскировки.

Тишина навалилась, как насильник в лифте.

Мелко и часто крестясь, старуха попятилась, выронив ведро с мусором, волосы на бородавке встали дыбом.

Первый из джипа с ухмылочкой повернулся было ко второму: глянь, мол, какой у нас в России забавный народ, да так и замер.

Заметив перемену в лице дружка, второй рывком обернулся. Зажмурился. Потряс головой. Открыл глаза и залепетал:

— Слышь, начальник, это не мы Толяна грохнули… Не мы… Нет, отвечаю, было дело, поцапались в бане… С кем не случается по пьяной лавочке… Что правда, то правда — попинали его малость и за дверь вытолкали… Так мы ж потом ему шмотки в окно кинули… — Голос без надежды, что поверят.

Дальше Максим Максимович не слушал, потому что уже сворачивал за угол, кожей ощущая на спине липкий взгляд фээсбэшника.

На Загородном проспекте, не в пример дворику, было светлее. Начинался очередной понедельник. Люди спешили на работу. Не «мерседес», не джип, а, как встарь, служебная «Волга» ждала Максимыча на другой стороне проспекта, возле Витебского вокзала. Правда, пришлось перебегать дорогу перед самым носом у стрекочущего кузнечиком трамвая.

Максимыч дернул на себя незапертую черную дверцу и втиснул тело внутрь салона, на сиденье рядом с шофером, дрыгающим ногой и отмахивающим ладонью такт песни.

— Самба белого мотылька!!! — голосом Леонидова надрывалось «Радио Балтика». Или голосом Меладзе?

Максимыча это не очень-то волновало. Он кивнул шоферу — дескать, двигаем в офис — и переключил приемник на спецволну. В салоне пахло чем-то сладким, похожим на ладан.

— Семенов! — сквозь внезапно нахлынувший шум помех пробился неприятный, какой-то излишне руководящий женский голос. — Бдительные граждане стуканули, что на Витебском вокзале, возле валютника, баки толкают не просто кидалы, а наш родной постовой мент. Совсем оборзел. Проверь-ка.

— Так там же рядом «убойники» торчат — пусть сами проверят.

— Семенов, не наглей, «убойники» своими делами занимаются…

Максимыч лениво оглянулся на удаляющееся в заднем стекле здание метростанции «Пушкинская», закрывающее вид на Витебский вокзал. А мозг переваривал полученную на месте преступления информацию.

— Аникина, — прорвался в эфирные шумы мужской баритон, — спроси у заступающих, как там «Зенит» сыграл?

— Просрал твой «Зенит», — не без мстительности объявила диспетчер. — И вообще, Трюхин, не засоряй эфир.

Думать о трупе почему-то не хотелось. Максимыч, потянувшись, изловил с заднего сиденья портфель, щелкнул замочком и разложил на коленях блокнот. Несмотря на то, что машину слегка потряхивало, он разборчиво вывел на чистом листке:

«Калинин В. Д.: жидковат в коленках». И добавил рядом: «Перебродьков Л. Н.: продолжить работу».

Загородный проспект до самых знаменитых Пяти углов был перекрыт. Пришлось сворачивать на Фонтанку. Грязные облака висели над мертвенно-серой стылой водой.

Один из старейших и солиднейших заказчиков Максимыча — некая пейджинговая контора — искала себе достойного директора по безопасности. «Не старше сорока пяти, с опытом руководящей работы не менее…» Читай — со связями в органах. «Оклад — от полутора тысяч долларов США по договоренности». Поиск кандидатов такого уровня Максимыч старался не передоверять кому-нибудь из подчиненных, а выполнять сам. Чтоб нюх не терять, и вообще…

Наглая «тойота» на мосту подрезала «волгу». Шофер Сашка на это никак не отреагировал. Вышколенный кудрявый сфинкс. От самого проспекта маячившая в зеркальце «копейка» ушла прямо по Гороховой. И слава Богу, а то Максимыч, грешным делом, подумал было, уж не хвост ли?

Калинина Вэ Дэ Максимыч пока из блокнота вычеркивать не стал. Ведь неизвестно, удастся ли уломать Перебродькова покинуть госслужбу и уйти в частный сектор. Вполне возможно, ушлый ментяра успел отклонить не одно подобное предложение. Впрочем, не было особой уверенности, что и Калинин по добру, по здорову оставит отдел. В идеале следовало подготовить два-три (ну, три — это заказчики обойдутся) досье и представить пейджинговому генеральному директору на выбор. И только когда генеральный выберет и заплатит аванс, устроить дело так, чтобы на голову кандидата посыпались шишки на последнем месте работы. И тут появляется обольститель Максимыч весь в белом…

Из приемника диспетчер Аникина, превозмогая помехи, вдруг затребовала:

— Ковалев, отзовитесь!

Спустя две секунды отозвались:

— Дома твой Ковалев. Дрыхнет. Они все выходные Апрашку трясли. Паленую водку конфисковывали…

Аникина возмутилась:

— Никакой он не мой, этот Ковалев. Поступил сигнал. Московское шоссе двадцать пять. Подозрение на кражу со взломом. — И диспетчер обиженно отключилась.

— Принято, — прохрипел эфир мужским басом.

Максимыч, слушая вполуха, сунул блокнот обратно в портфель и достал вместо него синюю папку. «Быстрых Александр Моисеевич».

Завтра эту папку, естественно, дополнив нужными данными, вместе с папками Ильина и Делюкина он вручит главному по кадрам российско-германского СП «Вольшпрунг Инк». Немцы выиграли тендер на реконструкцию нескольких домов на Восстания и спешно набирают персонал. Конечно, Ильин, как главный инженер, будет пошустрее Быстрых, но Ильина Максимычу и так есть кому продать. Посему — было важно так скомпоновать содержимое папки, чтобы немцы клюнули именно на Быстрых, а не на Ильина или Делюкина. От Делюкина гансы через три месяца откажутся, и Максимычу придется в качестве компенсации подыскивать им инженера даром.

Справа проплыл мрачный мавзолей Инженерного замка, оцепленный голыми, будто ощипанными деревьями. Сторожа заверяют, что там и поныне бродит призрак убиенного императора. Какую только нежить не накамлают догматые тленники.

— Сергеев, передай своим, что эксперты на труп на Ильича задерживаются, — сказала Аникина, и Максимыч слегка насторожился. — Они колесо прокололи.

— Черти ленивые, — сердито отозвался Сергеев — очевидно, шофер из милицейского «жигуленка». — Мужики уже в снежных баб превратились.

— А я что могу сделать?..

Уже на подъезде к Дому офицеров шофер, не отводя глаз от дороги, позволил себе спросить:

— Максим Максимович, вам сейчас куда — на службу или на работу?

Максимыч быстренько прикинул задачи на сегодня и принял решение:

— Давай на работу.

«Волга» послушно свернула с Литейного и притормозила у служебного входа Дома офицеров.

— Аникина, — проснулся эфир, — проверили Московское шоссе, двадцать пять. Ложный вызов.

— Принято, — кратко откликнулась диспетчер.

Шофер не увидел заинтересованности в глазах выбирающегося из машины шефа и переключил приемник обратно на «Балтику».

— Она прошла как каравелла по зеленым волнам, — ожило радио голосом Меладзе. Или Леонидова? Максимыча это не очень-то волновало.

Максимыч отпустил упирающуюся дверь, пружина усердно скрипнула и вернула дверь на место. Хрясь!

— Пропуск, — на лязг двери сказал вахтер, но головы не поднял, а чуть погодя вяло кивнул — дескать, проходи.

Разом стало душно. Максимыч привычно кивнул заключенному в пыльный стеклянный куб вахтеру, хотя тот так и не собрался поднять глаза от газеты, и по скользким ступеням затопал наверх. Скользкие ступени — это хорошо. Это значит — много посетителей.

Непонятно почему, но настроение было на нуле.

Лестничные пролеты широкие, ступени мраморные. Перила вытерты ладонями до маслянистой черноты. Третий этаж. Уже близко. Удрученный мученик в зимней шапке на глаза, чуть не задев плечом, проскочил мимо и яростно затараторил подошвами вниз по ступеням. Дружище, а кому сейчас легко?

Вот и родная контора, рекрутинговая фирма «РомЭкс». Дверь с помпезной медной табличкой открылась мягко и бесшумно — в отличие от входной — и с тихим, довольным вздохом захлопнулась за спиной Максимыча, пропустив того в недлинный, отделанный белыми пупыристыми еврообоями коридор. В коридоре стоял неистребимый преловатый запах мокрой верхней одежды. Можно даже сказать — запах безработицы. С солидными заказчиками Максимыч предпочитал встречаться вне офиса.

Нет, не зря велел Максимыч зеркало здесь водрузить. Ну и видок! Нижняя пуговица на плаще оторвалась. Словно по малой нужде сходил и забыл застегнуться. Ладно, расстегнем и остальные, не так заметно будет. Кепчонка убогая, перед людьми стыдно. Надо бы сегодня в магазин завернуть, что-нибудь приличное на голову купить.

Морщины, мешки под глазами — с этим бороться поздно. Да уж, в возрасте Максимыча положено по ночам не шастать, консервы не жрать, а ковыряться на шести сотках с перерывами на здоровый сон четко по инструкции… тьфу! — по распорядку дня.

Пять человек отражалось в зеркале. Пять человек ждало приема. Двое сопели над листами бумаги, периодически поглядывая на вывешенную в рамочке шпаргалку «Как заполнять резюме». Единственная дама сидела, забившись в угол, и мыслями явно находилась далеко. В руке дама держала завернутую в блестящую фольгу надкушенную шоколадную плитку. Скулы меланхолично двигались. Лицо удовольствия не выражало. Даме было душно (Максимыч мельком посочувствовал), но наглухо застегнутое пальто распахнуть она себе не позволила. Возможно, не верила в неотразимость наряда под плащом. Еще двое водили пальцами по вывешенному на стенде перечню вакансий.

Тщательнейшим образом изучив одно за другим отражения посетителей, Максимыч убедился, что с этой стороны судьба ему каверз не приготовила. Тогда почему у него так нехорошо на душе?

Из своего кабинета с чашкой кофе в руке, что-то дожевывая, вышел Николай Викторыч. Максимыч лишь хлестнул нарушителя суровым взглядом, но при посетителях отчитывать не стал. После, после.

Струйка пота потекла за шиворот. Надо бы распорядиться купить и установить кондиционер. Чай, не нищенствуем. Дверная ручка показалась до блаженства холодной. Секретарша Зоенька — кудрявая пампушка о тридцати годах — подхватилась с места:

— Здравствуйте, Максим Максимович. Петр Александрович уже ждет вас.

— Что новенького?

— Приходил один художник с необычным предложением. Образцы показывал. Хорошие, кстати, образцы. Предлагает альбом липовых рекомендательных писем сделать. Вроде как благодарности нам за подобранный персонал от кого захотим, вплоть до губернатора. Кстати, можно и от более важных персон. Даже от Лужкова. Но это дороже.

Пахнуло духами. Правильно прочитав небрежный жест шефа, секретарша умолкла.

Максимыч вошел в свой кабинет. Зацепил кепку за крючок вешалки. Стянул плащ и повесил рядом с плащом Пети. Чего это юношу в такую рань принесло? Хотя — какая рань? Полдевятого утра.

Рабочий стол добросовестно сохранил оставленный в пятницу беспорядок. Крошки от пиццы (позапозавчера засиделся допоздна, ужинал на работе) скукожившуюся дольку лимона в недопитом чае. На факсе красовалось приглашение на заседание Российского Кадрового клуба. Цена в конце меленькими буковками. Отодранный и смятый факс полетел в мусорную корзину.

Захлопнув крышку факса, Максимыч зачем-то выглянул в окно — оно выходило не на Литейный, а во внутренний двор. Потом включил автоответчик и в параллель магнитофон с последними записями переговоров патрульно-постовой службы.

— Максимыч, приветствую, — браво сказал автоответчик, — это Хомяк, по поводу «жезлов силы» в Вырице. Я только что с их мандрагоры. Шишаги обыкновенные, никакие не граальники и не чудилы. Так что беспокоиться не о чем. Приеду, доложу по форме. Все, пока.

Максимыч подступил к зеркалу. Еще раз рассмотрел усталое лицо. Дряблые, но, храни Господь, пока не обвисшие щеки. Безусловно, он вступил в возраст, когда на взгляд могут дать и пятьдесят, и семьдесят лет. Если не умеют узнавать настоящий срок по глазам.

— Найденов, проверь: Шотмана — девять, квартира триста шестнадцать, гулянка, жалоба от соседей… — захрипела магнитофонная запись и сама с собой заспорила другим голосом: — Аллочка, я же сейчас у черта на куличках, пошли другого… Найденов, не надорвешься!.. Ладно, принял, товарищ Аникина… Не выпендривайся… Сама такая…

Максимыч поправил галстук.

— Здравствуйте, господин Храпунов, — с достоинством сказал автоответчик. — Агент «Флюгер», Самуил Яковлевич, на проводе. У меня есть свежие новости для вашего учреждения. Очень интригующие. Хотелось бы встретиться… Пи-пи! Добрый день, — напористо сказал автоответчик другим, женским голосом. — Вас-беспокоит-консультант-по-рекламе-газеты-"Деловая-неделя"-мы-уверены-что-вас-заинтересует-наше-предложение…

Максимыч одернул полы пиджака, но тот продолжал сидеть мешком. Максимыч мазнул расческой по коротко стриженым сединам — скорее из привычки, чем в надежде что-то причесать.

— Семенов, бдительные граждане стуканули, что на Витебском вокзале, возле валютника баки толкают не просто кидалы, а наш родной постовой мент. Совсем оборзел. Проверь-ка.

— Так там же рядом «убойники» торчат — пусть сами проверят.

— Семенов, не наглей, «убойники» своими делами занимаются…

Две кнопки «stop» были нажаты разом. Больше ничего автоответчик не записал. А остальной радиоэфирной болтовней патрульных Максимыч позавтракал по пути. Привычный дежурный взгляд на портрет. Лицо Циолковского выглядело совершенно равнодушным. Но все равно старый служака обошел кабинет по периметру. Почти невидимый волосок на полке между КЗОТом и «Основами маркетинга» торчит, как положено. Пыль на спичечном коробке в наличии. Тюбик с клеем недозавернут на два с половиной оборота — как и было. Откуда ж тогда это гнетущее настроение? Может, проглядел что-нибудь Циолковский?

В редкие минуты начальственного благоволения секретарша все норовит выспросить, почему именно Циолковский. Никогда ей, дурехе, не узнать.

Подойдя к утыканной булавками огромной, во всю стену карте города, хозяин кабинета выдернул булавку с красной головкой из заштрихованного квадрата «дом N 11» по Большому Казачьему переулку (бывш. переулок Ильича) и воткнул в «дом N 18» по Можайской улице: таков был сегодняшний код у потайной двери.

Карта бесшумно поползла вверх, открыв недлинный, скупо освещенный коридор на пять дверей — по две слева и справа и одна торцовая. Максимыч прислушался. Из-за ближайшей доносилось невнятное «бу-бу-бу». Он бесшумно приоткрыл дверь. Довольно просторное помещение без окон. Ничего лишнего, стол, а перед ним стул. Стены, да и потолок облицованы белым кафелем. Кафель ослепительно отражает холодный свет неоновых ламп, словно это не рядовая комнатка, затерянная в переплетении коридоров петербургского Дома Офицеров, а прозекторская.

Справа от стола дверь. С этой стороны — дверь, а с той — встроенный шкаф в кабинете начальника рекламного отдела «РомЭкс». У рекламного отдела свой кабинет, хотя на рекламу фирма тратится скупо: клиентов и без того хватает.

Но не это сейчас главное. За столом, лицом к Максимычу, сидел Петя. Торопливо чиркал одноразовой ручкой показания в протокол, так и не избавившись от детской привычки то и дело облизывать губы.

Зато от чего парню удалось избавиться, так это от того, чтобы вытягиваться по стойке «смирно», завидев начальника. Молодец, даже виду не подал, что узрел вошедшего. И то, что работает одноразовой ручкой — тоже похвально. Набирается опыта помаленьку. Есть такое мнение: будет из парня толк.

— Вообще-то я журналист, — глухо пробубнил «порченый», не догадываясь, что в помещении появился третий.

— Как фамилия, спрашиваю, — прибавил металлу в голосе Петя. Чуть-чуть переигрывая.

— Боборосов.

— Профессия?

— Ну, не то, чтобы журналист… Так, пописываю иногда для «Третьего глаза». Внештатно.

Голос допрашиваемого показался Максимычу смутно знакомым.

— Как вы очутились в чужой квартире? — На Пете был дорогой пиджак. Хороший пиджак, и сидит хорошо. И галстук фасонистый. Понятно, пока ни жены, ни детей — какие у парня расходы?

— Можно, я по порядку, — очень неуверенно предложил задержанный.

— По порядку предлагаешь? — пронзил Петя жертву, как думал он, «рентгеновским» взором. — Ну что ж, давай по порядку.

Задержанный придвинулся ближе, шмыгнул носом.

— Ну, короче, это, один знакомый мужик сказал, что там колдун настоящий живет. Вот я и полез сдуру…

Петя собрался тут же задать какой-то каверзный вопрос, но вспомнил, как Максимыч его намедни отчитывал: «Никогда не мешай подозреваемому выговориться», и промолчал.

— Подумал — это ж какую статью можно забабахать! Бомбу, а не статью, в смысле — для газеты. Вот. Ну, в общем, с крыши по веревке я спустился, окно открыто было. Кактусы, помню, какие-то на подоконнике, чуть вниз не екнул… — Задержанный опять шмыгнул носом. — В общем шуму наделал, конечно. Но все было тихо. Достал, это, фонарик, включил. Огрызок яблока на столе. Вот как сейчас вижу: тараканы от него во все стороны — шасть. — Шмыг-шмыг носом. — Чучело совы со шкафа зенками своими стеклянными на меня таращится… Я эту сову, короче, сфоткал…

Петя вдохнул воздуху что-то спросить, да опять спохватился: нельзя.

А задержанный наклонил к Пете голову и даже руки положил на стол, увлеченный собственным рассказом.

— В общем, я к книжному шкафу, там всякие, это, Шолоховы с Гайдарами, для отвода глаз, значит. Вдруг мне по кедам что-то — шур-шур-шур… Я фонариком посветил и только заползающий под шкаф крысиный хвост поймать успел. Фу, гадость какая… Но я, значит, о крысах враз думать забыл, потому что увидел такое… Как сразу ласты не отбросил, не знаю, потому что… В общем, увидел я, как со всех сторон ко мне сползаются клопы. Сплошной массой. Полчища! Живой ковер!!!

Максим Максимович, стараясь не выдать присутствия нечаянным шорохом, нервно потер ладони. Кажется, он признал задержанного. Характерные «это», «значит», «в общем». Никакой не журналист сидел на стуле перед Петей, а форточник Витька Крюков по прозвищу Альпинист.

— А тут и чучело ожило, заухало, крыльями шлеп-шлеп… — И задержанный, показывая руками, как именно ожило чучело, в который раз шмыгнул носом. — Фонарик, в общем, я уронил. И луч евоный человека в кресле высветил. Хозяина квартиры. С плетью в руках. Ехидненько так, это, улыбается… Колдун! Скрипнул креслом, взмахнул плетью. Занавески колыхнулись. Меня озноб прошиб. Тонкая, невероятной прочности цепь, закаленная в крысином молоке и состоящая из живых, впившихся друг в друга муравьев, опутала меня по рукам и ногам. С едва слышным щелчком фонарик погас сам собой… Я, это, даже амулетом воспользоваться не успел. А ведь был у меня надежный амулет, гражданин следователь, не вру я…

Дрожащей рукой задержанный достал из кармана небольшой предмет, с расстояния похожий на пробку от шампанского, и протянул Пете.

— Прекратить! — успел скомандовать Максимыч.

Петя успел отдернуть руку.[3] Задержанный успел обернуться на крик. В глазах — пустота.

Да, Максимыч угадал. Это действительно был Витька Альпинист собственной персоной. Только вот незадача: Альпинист погиб три года назад — сорвался с карниза двенадцатиэтажки на Бухарестской. Без сомнений. Труп видела уйма людей, включая самого Максимыча.

Не меняя нелепую позу — рука с пробкой от «шампуськи» вытянута над столом, голова повернута к стоящему за спиной — разом посеревший Крюков окаменел и стал истуканом заваливаться на стол. Что самое ужасное — совершенно беззвучно. А лицо безучастное-безучастное. Будто у топорно сделанной куклы. Беззвучно отломилась в плече и отошла от туловища, как кабель-мачта от ракеты, рука, на которую гость опирался. Упала и скатилась со стола бумажным рулоном, из которого сеялась дорожка чего-то мелкого и сухого, будто перхоть.

Альпинист завалился. Несогнувшиеся ноги в какой-то момент нелепо задрались вверх. И вдруг Крюков стал оседать, опадать, крошиться. Словно не человеческое тело разлагается, а песочная крепость.

Нет, не песочная крепость. Потому что и мельчайших песчинок не оставалось. Словно не обыкновенный воздух разъедал заклятого мертвеца, а серная кислота.

Какие-то секунды — и никаких следов. Даже запаха. Ну и уж тем более никакого лжеамулета.

— Не протягивай руки, а то протянешь ноги, — подмигнул Максимыч чуть не наложившему в штаны, облизывающему губы помощнику. Хотя, признаться честно, сам перетрухнул. Слишком неожиданно и быстро все произошло.

— Что же это… Как же… — Петя взвился со стула; стул упал на спинку. — Это же был допрос только нулевой степени!

Максимыч за три шага оказался там, где полминуты назад сидел оживший мертвец, без лишней щепетильности влепил подчиненному пощечину — мало ли, вдруг пареньку приспичит закатить истерику, — и проворно метнулся к неизменному портрету Циолковского на боковой стене. Единственному украшению помещения. Только тени по кафелю скользнули.

Здешний Циолковский сурово сдвигал брови, вроде как собирался нецензурно выругаться. Поздно, батенька, раньше надо было. Максимыч за раму как за дверную ручку дернул портрет на себя. Под портретом обнаружились кнопки сейфа.

— Какой сегодня код? — вопросом захлопнул рот подчиненному шеф. Ответ он и сам знал, но ведь педагогика — великая сила.

— Это, — Петя потянулся по-детски сунуть в зубы колпачок авторучки, — ну как его… «Пантакль Марса».

— «Понтакль» или «пантакль»?

— «Пон»… Нет, «пантакль».

— Вот так из-за тебя можно раньше сроку в мученики отчислиться.

Пароль был набран. Пароль оказался правильным, и ручка сейфа, выполненная в виде чешуйчатой бронзовой саламандры, кусающей себя за хвост, не ожила и не впрыснула порцию мгновенно действующего яда в отстучавший код палец.

Петя и думать забыл, как бы этак вежливо спросить с командира перехваченные на прошлой неделе сто рублей. Потому что тяжелая огнеупорная дверца с замогильным скрипом отворилась. И из тесного склепика брякнулась под ноги на белый кафель человеческая рука. Мертво-черная… но живая. В первую секунду она больше всего напоминала выброшенную на берег щуку, верткую и готовую вцепиться зубами во что угодно, лишь бы мягкое, лишь бы из-под зубов брызнула кровь.

Черный, почти антрацитовый цвет кожи трудно было как-то оправдать. Будто отчлененную от тела руку некий безумный маляр покрыл непрозрачным черным лаком. А там, где проходила линия отреза, подсохшие струпья обшелушились, и можно было углядеть ветчино-красные прожилки мяса вокруг чуть желтоватой косточки.

С прытью белки черная рука шмыгнула туда, где и праха не осталось от Витьки Альпиниста, и закружила на месте, точно собака, берущая след. От противного звука, когда ногти скребли по кафелю, Петю пронимала дрожь, до тошноты кружилась голова…

— Оружие прихвати, живо! Крест на тебе?! — рявкнул Максимыч. И кинулся к двери. Не той, через которую появился в комнатке. — И прекрати колпачок грызть. Раздражает!

Неоновые зайчики заплясали в глазах помощника. Потные пальцы ног в ботинках инстинктивно поджались. Колпачок шариковой ручки оказался вдруг нестерпимо горьким.

Рука, отгарцевав на белом кафеле, взлетела по мешком сидящему костюму Максимыча и примостилась на плече. Помощник с грохотом дернул к себе ящик стола, от излишнего усердия по комнатке закружили исписанные бумажные листочки, и в руке помощника оказался старинный маузер — верное оружие чекистов.

— Вы мне не говорили, что в сейфе хранится! — с некоторым укором прохныкал Петя.

— Еще спроси: не у негра ли я ее оттяпал! — отрубил пыхтящий командир, и было неясно, шутит он, или всерьез.

А дверь уже была распахнута, и Максимыч уже был за дверью. Барахтался в чужих пальто. Петя неловко, на бегу принялся совать неуклюжий маузер в карман. Чуть не зацепился за упавший стул брючиной. Нательный крестик колотился под рубашкой, словно сердечко.

Чьи пальто маскировали тайный ход, для Пети осталось секретом, потому что в рекламном отделе никого не оказалось. Только светился монитор компьютера, да включенный на громкую автоответчик принимал агрессивное: «Добрый-день-вас-беспокоит-консультатнт-по-рекламе-газеты-»Деловая-неделя"…".

Никто из прочих сотрудников «РомЭкс» их не видел: отдел рекламы размещался особняком в другом крыле.

Потянулся пустой коридор, ломаный, ветвистый, как медь на микросхеме, выходящий к парадной, покрытой пыльной ковровой дорожкой лестнице Дома офицеров. Гремучей, словно литавры. Лестница широкая, как река Амазонка. Ковровая дорожка бурая, как вода в реке Амазонке. И никого. Рано еще. Только от топота бегущих пыль из дорожки летит.

— Надо было хоть плащи накинуть! — Петя вдруг заметил, что черная рука с плеча шефа испарилась. Нет, вон костюм на груди оттопыривается. Значит, спряталась под ткань, чтоб непосвященных смертных Кондратий не хватил.

Они выбежали наружу. И Литейный проспект окатил две горячие головы шумом и бензиновой гарью пролетающих мимо автомобилей. Петя попал ногой в подвернувшуюся лужу, рябую от ветра, и обдал кофейными брызгами тетку с набитой грязной морковью авоськой.

Отдуваясь, преследователи втиснулись в служебную «волгу», и рука снова перестала прятаться, снова оказалась на плече, антрацитовым указательным пальцем тыча, где искать того, кто прислал зачарованного гонца. Бах! Бах! — пистолетными выстрелами хлопнули дверцы. Шофер Саша на черную руку даже не покосился. «Волгу» приподняло, будто взрывной волной.

Нарушая все мыслимые правила, истошно подминая асфальт покрышками, «волга» развернулась под носом у двух «мерсов» и рогатого троллейбуса и, чудом целая-невредимая, вырулила на Кирочную. Загундосила бибикалка одного из «мерсов». Дома закачались ваньками-встаньками, в зеркалах юлами закружили ржавые крыши и слепые окна.

— Поднажми, уйдет ведь! — сквозь громкое сопение указал Максимыч шоферу.

По трамвайным путям шофер обогнал не уступавший дорогу «форд». Тряхнуло. Еще раз крепко тряхнуло. В машине стало темнее. Жадно замельтешили дворники, размазывая грязь по лобовому стеклу.

— А если бы сейф открыл я? Она б меня слушалась? — кивнул Петя на черный оживший кусок плоти, который, на миг отвлекшись от прямых обязанностей, по-хулигански скрутил дулю промчавшейся мимо афише кинотеатра «Спартак». Сегодня там давали «Вий».

Дедушка с палочкой чуть не попал под колеса, странным образом на миг вернув мысль Пети к одолженному вчера начальником стольнику. На шее водителя блеснули бисеринки пота.

— Чего захотел! — достаточно добродушно хмыкнул под нос Максимыч. Он уже перегорел. — Рука лишь тому верно служит, кто ее от остального тела освободил. А такого оболтуса, как ты, если будешь дразнить, и за голень цапнуть может.

— А чем ее кормить?

На самом деле Петя хорохорился. Не мог себе простить испуга, когда рука вываливалась из сейфа. Многое ему еще в диковинку в ИСАЯ. Иметь бы нервы как у сфинкса Саши…

— Все, Санек, — Максимыч не ответил на вопрос Пети, а повернулся к шоферу. — Тормози. Поворачивать смысла нет. Он в метро нырнул. Там след не взять.

Сидящий спереди командир чуть не бумкнулся лбом о «бардачок». Желтый свет светофора сменился на красный. По лужам и грязи к станции метро «Чернышевская» потекли задираемые ветром пешеходы.

— Ушел? — тяжело вздохнул Петя. На этот вопрос он ответа и не ждал. И так было ясно, что Черный Колдун, однорукий Передерий, ушел от погони.

По крайней мере, сегодня.

ФРАГМЕНТ 2 ГЕКСАГРАММА ЛИ «НАСТУПЛЕНИЕ» НАСТУПИШЬ НА ХВОСТ ТИГРА.

Понедельник. Согласно тибетским астрологическим трактатам, в этот день душа человека сосредотачивается в голени. В этот день года вечером гадают на судьбу; ставят два зеркала: одно большое, другое поменьше, обращенные друг к другу лицевыми сторонами. Между зеркалами помещают две свечи и смотрят через верх меньшего зеркала. Становится виден длинный коридор, мало-помалу темнеющий в глубине, именно туда и следует смотреть. Через некоторое время во мраке начинают появляться символы, по которым и определяют будущее. Гадать следует в нежилом помещении или на чердаке, с непокрытой головой и без пояса.

Это был самый ветхий стул в редакции, с откровенно вытертой до ниток, некогда красной обивкой. На этот стул обычно сажали посетителей, спешащих поведать миру о привидении, ворующем пенсию; об очередной телепатограмме от эфирных братьев с Сириуса; или о назначенном на следующую среду Конце Света.

На этот стул-инвалид, не постелив газетку, и забрался ногами Толик, только что ворвавшийся в кабинет с выпученными глазами и азартно распахнутым ртом. Не почтительно «Анатолий Петрович», не демократично «Анатолий» и не современно «Толян», а именно «Толик» — за глаза и в глаза. Последний раз Толика в редакции таким возбужденным лицезрели, когда гастролирующий прорицатель то ли с Тибета, то ли из-под Воронежа принял толстяка по простоте провинциальной за редактора и пригласил отобедать в ресторан «Швабский домик».

Стул заходил ходуном, но больше ничего интересного не случилось. Потный Толик в облаке пыли спустился на грязный (такие уж погоды на дворе) линолеум, держа в далеко вытянутых руках доисторическую пишущую машинку, упакованную в паутину. Редакционный шкаф, лишившись не выбрасываемого на всякий случай атрибута, вдруг показался куцым. Наташа углядела в дрожащей стеклянной створке шкафа свое дражайшее отражение и, кажется, осталась довольна.

Коль не получилось со стулом, Дима попытался убить Толика взглядом. Тоже не вышло. Наташенька, отталкиваясь туфельками, брезгливо отъехала от стола в офисном кресле на скрипучих колесиках, потому что Толик не придумал ничего разумнее, чем водрузить пыльный реликт ей под нос. Очень красивый, стоит отметить, нос. Прямой. Его можно было бы назвать греческим… Но Наташенька являлась классической блондинкой, и слово «греческий» с ее обликом вязалось не очень.

Дима был зол, его бесцеремонно прервали. Он как раз собирался не без намека поведать секретарше историю о подбивающем к ней клинья белом маге. Члене Ассоциации Белых Магов и хозяине курсов по овладению магическими навыками за две недели. Дима позвонил, представился очень занятым бизнесменом и спросил, нельзя ли пройти курс ускоренно — за день. Ему на полном серьезе сказали, что легко, только он должен собрать группу себе подобных.

— Не дышите! — словно археолог над черепом Тамерлана, склонился Толик над пишущим монстром и сквозь паутину осторожно ткнул пальцем в клавишу «Я». Ничего не получилось, потому что без питания электрические машинки обычно бастуют.

Диме вспомнилось где-то прочитанное: через день после того, как археологи вскрыли могилу Тамерлана, началась Великая Отечественная.[4] Киев бомбили, и объявили… А ведь старожилы предупреждали — не надо ковыряться в кургане, хуже будет. Редактор обязательно переиначил бы название на «Проклятие из глубины веков», какой бы чудесный заголовок к статейке на эту тему Дима ни изобрел бы.

Дима был страшно зол на шалапута Толика, ввалившегося в кабинет именно тогда, когда Дима выискивал предлог этак небрежно кликнуть Наташу потусоваться сегодня вечерком в некоей компании прибабахнутых спиритов, искренне вызывающих духов посредством блюдечка, а потом на полном серьезе обсуждающих, почему ничего не аукнулось и не откликнулось. Естественно, после болтологии предполагалось распитие алкогольных напитков. А потом — чем черт не шутит…

По радио принялись многозначительно передавать курсы валют. Наташа красиво и плавно потянулась к ручке, убавила громкость. Курс доллара после августа воспринимался как траурный марш.

— Эй, черный следопыт, на фига тебе этот гроб? — не слишком тая раздражение, с ленцой спросил Дима.

За окном ветер гонял через лужи украденные на Апраксином рынке обрывки оберточной бумаги.

— Угадай, — самодовольно ухмыльнулся Толик и принялся взглядом искать розетку. Его волосы вились медной стружкой, а лицо было красное, хотя и не загорелое. Но поскольку ни Дима, ни Наташа отгадывать не спешили, а Толика распирала гордость первооткрывателя, то он, даже не выдержав положенной драматической паузы, раскрыл карты. — Помнишь, мы заговоры публиковали? Так вот: одна старуха позвонила, говорит, что наши заговоры соседа не берут.

— Это которые я изобретал? — оживился Дима. Сама собой не сдержалась, наплыла лукавая улыбка.

— Ну. Так я ей сказал, что у меня хранятся оригиналы других заговоров — тех, которыми Джомолунгма Брежнева на ноги ставила. Подлинные. — Розетка оказалась за Наташиным плечиком. И еще на пути к розетке преградой стоял Дима.

— Сколько запросил?

— Пятьсот рублей за все.

Наташу такой поворот разговора не заинтересовал. Сумма не грела. Наташа сделала страшные глаза на замысел Толика протянуть рядом с ней грязный шнур к розетке. Следует уточнить: очень красивые глаза. С поволокой. Обворожительные.

— Джуна, — на автомате поправил Дима, — И она купилась? — в Димином вопросе отчетливо прозвучала нотка зависти. Кто бы мог подумать, что Толик способен проявить смекалку.

— Ну… Боюсь, продешевил… Короче, не могу же я заговоры тридцатилетней давности на компьютере набирать! Тогда и компьютеров-то не было. Поможешь сочинить? Деньги пополам. — Мимо ухоженной Наташи тянуть пыльный шнур к розетке Толик после некоторого колебания не рискнул. Вот бы хорошо, если бы секретарь отправилась в буфет выпить кофе. Но без Димы. Дима был Толику нужен.

— Тогда, вроде, и электрических машинок было — раз, два и обчелся, только механические. А лучше бы — чернилами от руки. На пожелтевшей бумаге. Если сочинять, то мне две трети. — Дима снова говорил с ленцой.

В ответ на деловое предложение Толик подчеркнуто громко захохотал. Наташа, заскучав, побарабанила холеными пальчиками по столу. Дима знал, что Толику некуда деться. Плохой уродился сочинитель из Толика. Пользуясь паузой, Наташа щелкнула пудреницей и полюбовалась на свое отражение в зеркальце. Впереди девушку ожидало несколько важных дел. Во-первых, отказать Диме, когда он решится пригласить ее куда-то там, потому что он герой не ее романа, и лучше они останутся друзьями. Во-вторых, конец рабочего дня в восемнадцать ноль-ноль. В-третьих…

— Две трети от пятисот получается бесконечная дробь, — подумав, возразил Толик, мучительно пытающийся отгадать, почему это Дима нынче такой несговорчивый.

— Лучше бы ты сказал, что у тебя припрятаны неопубликованные дневники Гурджиева. Круче бы слупили. Впрочем, сев на елку, по Деду Морозу не плачут. Округлим в большую сторону, — надменно пожал плечами Дима. Деньги его интересовали постольку-поскольку. Поскольку могли оказаться в его кармане.

— А вдруг она бы спросила имя-отчество этого… Буржуева?

— Редактору настучу, — пригрозила Наташа. Все-таки ей было обидно, что она выпала из разговора. Она относилась к девушкам, не привыкшим оставаться без внимания.

Зазвонил телефон. На АОНе нарисовался номер, и Наташа, брезгливо косясь на пыльную пишущую машинку, вернулась к секретарским обязанностям.

— Редакция газеты «Третий глаз», добрый день… Да… Ну, что вы… Увы, нет… Нет, спасибо, кольца, даже старинные, нас не интересуют. Мы не ювелирный магазин… Девушка, если вы продавать не собираетесь, то зачем вообще звоните?.. Написать о нем?.. Нет, боюсь, наших читателей это не заинтересует. Вообще-то, деньги нужны всем, не только вам… — Красивая белая рука Наташи карандашиком машинально чиркала на бумаге циферки с АОНа. — Девушка, поймите меня правильно: если бы вы собирались сообщить общественности про заговор сатанистов, или как у вас полтергейст налоговую инспекцию испугал, или, еще лучше, про лягушек-мутантов размером с собаку, типа они в канализации поселились… Дослушайте меня и не обижайтесь. То, что ваша семейная реликвия в темноте светится, никому не интересно… — Наташа отняла трубку от милого розового ушка и с грустью сообщила Диме и Толику: — Трубку бросила. Все-таки обиделась.

— Мне двести, тебе триста, талант должен быть голодным, — предложил Толик Диме. — А про лягушек в канализации мы две недели назад писали. — Говорил он торопливо, словно боясь, что его не выслушают до конца.

— Вчера тоже одна звонила, у нее старинные часы шли сто лет и вдруг остановились, — зачем-то поделилась первая девушка редакции.

Конечно, Дима предпочел бы, как в поговорке, миллион и королеву, но сегодня, видимо, был не лучший день и следовало довольствоваться предложенной суммой и потенциальной Наташей. Наташа правильно прочитала Димин взгляд и равнодушно сложила губки в тонкую линию. Предельно аппетитные, следует подметить, губки. За ней ухлестывали и сам редактор, и один мальчик с Валютной Биржи, и один широко известный белый маг, и помощник депутата, жаль, скоро новые выборы…

— Дмитрий, вот вы где, негодник! — В кабинет вплыла дородная дама, гремя рядами бус, как елка, — вокруг которой пляшут взрослые подвыпившие дяди, — стеклянными шарами. Полные губы поджатыми уголками должны были объяснить журналисту, что неприлично заставлять даму его искать. Отягощенный двумя перстнями короткий палец с облезлым маникюром нацелился Диме в грудь.

В закрываемую дверь проскользнул обрывок коридорного разговора:

— А обещали Конец Света!

— Обещанного три года ждут!

— Галина Алексеевна, мы же с вами на четыре договорились, — скорчил недовольную гримасу попавшийся Дима. Эквилибрист пера и ас слоганов, он нагло позволял себе обходиться с заказчиком на равных. Ведь в конечном счете от его гения зависело, что произойдет с целительницей в следующем номере «Третьего глаза». Вступит ли она в неравную схватку с сектой сатанистов и вызволит из их лап заблудшую многодетную мать; подскажет ли многодетной семье, где в огороде дедушка перед кончиной зарыл акции мясокомбината «Самсон»; спасет ли талантливую пятилетнюю девочку-пианистку от неизлечимой хворобы — младшенькую в многодетной семье.

— Дмитрий, народная медицина ждать не может, — кокетливо родила сквознячок ресницами дама. И этот сквознячок должен был означать, что делу время, а секретаршам — час. Пусть и таким смазливым. Хотя, если присмотреться, ничего особенного.

— Куда?! — возмущенным окриком пришпилила Наташенька к месту намылившегося ускользнуть Толика. — Ты это барахло мне на добрую память оставил? — Она правильно поняла ухмылочку дамы: у женщин свои секреты. Но враждовать с рекламодателями себе дороже.

— Народная медицина в прошлый раз «рыженькую» поленилась доплатить, — недвусмысленно напомнил Дима и отчужденно отвернулся к окну. Взгляд Димы невольно выцепил встречный взгляд из здания напротив. Старый вахтер дожидался, когда редакционные девушки, оставшись одни, начнут переодеваться.

— Я действительно лучше от руки, на желтой бумаге, — вяло махнул ладошкой Толик — дескать, оставьте меня в покое. И забормотал, чтоб не забыть: — Буржуев, Буржуев, Буржуев… — поправлять его не стали — бесполезно. Славился Толик в редакции талантом перевирать фамилии, даты и заголовки. Наивысшим спортивным достижением верстальщика был «День святого Огурея» вместо «Андрея». Молодая корректорша по робости исправлять не рискнула. Потом читатели долго донимали редакцию письмами с наказами поведать о загадочном празднике поподробней и растолковать, можно ли в этот день не поститься.

— Верни ее на место! — Наташа всерьез испугалась, что машинка так на ее столе и останется.

— Дык она ж тяжеленная! — бросил через плечо и искренне развел руки Толик. Ему хотелось уйти просто и достойно. Слушать препирательства журналиста и клиента ему не хотелось. Потому что «рыженькая» его не касалась. Вот если бы Галина Алексеевна обратилась лично к Толику, например с просьбой сделать ее помоложе на предназначенной для публикации фотографии, или добавить что-то такое демоническое во взгляде…

— Кто старое помянет, тому глаз вон, — Галина Алексеевна постаралась выдохнуть пословицу как можно обольстительнее. Сто рублей для нее были не деньги, но и с не деньгами она не привыкла легко расставаться.

— Никто не забыт, и ничто не забыто, — Дима хитро улыбнулся Галине Алексеевне.

Кровь прилила Наташе к щекам, от чего блондинка стала еще краше. И каждое ее слово наполнилось весом:

— А я вот забуду в ведомость по зарплате твою фамилию включить…Ну-ка, живо!

— Давайте будем считать, что я вам их должна, — предложила народная целительница, покидая центр кабинета, чтобы пропустить Толика к пишущей машинке.

— Ну и язва ты, Наташка! — проворчал верстальщик, в рывке принимая груз на вытянутые руки.

— Бог в помощь, — ангельски улыбнулась секретарша. Как умела улыбаться только она.

Раскрывшаяся дверь впустила свежую порцию коридорного диалога:

— А где народ?

— Народ в биополе.

Следующий посетитель кабинета — жилистая старуха с шустрыми глазенками, проявив живой интерес, посмотрела сначала на ходящий ходуном стул, потом на водружающего машинку на шкаф Толика. Прикинула в уме, безопасно ли будет сейчас пройти мимо шкафа и предпочла сначала позволить завершить процесс водружения.

Стул выдержал и второе посягательство. А когда обиженный тем, что его заставили работать, Толик громко хлопнул дверью, бормоча, чтоб не забыть: «Дружинин, Дружинин, Дружинин…», чутких ушей старухи достигла Димина фраза:

— Я еще сильнее зауважаю народную медицину, если БЕЗ ФОКУСОВ получу причитающееся мне…

— Димка, черт щербатый, — весело окликнула старушка корреспондента, не дав тому закончить речь. — Садись про меня байку мозговать, хватит лоботрясничать!

— Здрасте, Тома Георгиевна!

Обнаружив конкурента, целительница Галина Алексеевна (творческий псевдоним: баба Галя.) приняла боевую стойку: ее могучая грудь поднялась, как главные калибры линкора. Бусы строгими дугами залегли параллельно горизонту. Первый рубеж обороны, второй рубеж, третий… И предприняла разведку боем:

— Очередь надо соблюдать! Дмитрий, призываю вас в свидетели! — в свидетели чего, баба Галя не уточнила, бусы гневно вздымались и опускались.

Дима в столь экстремальной ситуации с удовольствием бы сделал ноги. Он бы даже предпочел сейчас находиться на совещании у шефа и муторно обсуждать Вечный Вопрос — концепцию развития газеты. Но кто ж ему позволит? За окном облака подобно цветочным тлям ползали по небу, и их крылышки невсерьез заслоняли солнце.

В веселых глазках старушенции, по профессии — хорарного астролога, мелькнул сабельный блеск. Начала она елейно:

— Ой, не признала, богатой будете. Подумала, что это ваша старшая сестра, — а далее пальнула от двух бортов в лузу напалмом. — Димка, не мое дело, но чего ты нашел в этой чувырле? И еще, зачем ты этой шлендре накарлякал, будто она по пуговице от рубашки анонимно алкашей заговаривает? Мало того, что нынче мужики поголовно пьяные, так теперь поголовно еще и расхристанные, без пуговиц босякуют. — Сухонькие кулачки воинственно уперлись в бока.

Галина Алексеевна повторила маневр: сначала поприветствовала, как умела, соперницу:

— С такими внешними данными куда лучше «Люди добри, поможите…» исполнять, — и обратилась к корреспонденту. — Дмитрий, может, вам и безразлично, что вашему астрологу статьи еще и Михаил Огородников кропает, но зачем вы придумали, будто ваша сомнительная знакомая… — ох, с какой убийственной интонацией было подчеркнуто «знакомая» —… обещает клиентам защиту Великого Эгрегора?! Она ведь ни ухом, ни рылом, что сие такое! Она до сих пор думает, что аркан — это такая петля, ишаков ловить!

Дима молчал, сцепив зубы, хотя услышать, что Тома Георгиевна изменяет ему с Огородниковым, было действительно обидно. Дима залег на нейтральной полосе и по-страусиному утопил голову в песок, потому что обе представительницы нетрадиционных наук регулярно покупали одинаковую площадь по сто двадцать восемь квадратных сантиметров. И заполнял эти сантиметры мистическими панегириками он. За что инферналки приплачивали поверх законных гонораров. Наташенька зевнула, аккуратно прикрыв холеной ладошкой ротик. Что-то ее белый маг не звонит. Впрочем, не верила она, будто он может сорваться с поводка.

— Ах ты, футы-нуты! Заниматься хорарной астрологией все же лучше, чем мандалотерапией! — в некотором смысле старушка была права. — Я с каждого пациента стригу не меньше сотки баков! Клиент на пиджаках и мобильниках, солидный, штучный. Отечественными хрустальными шарами таких гостей не укатаешь! — и от подаренных кабинету децибел на стене зашаталась эзотерическая живопись. Все работы кисти редакционного художника, искренне рерихнутого.

— А вот остракизма не надо! На генетику тоже гонения были. Инквизиция кострами не выжгла, и вам слабо!!! — Галина Алексеевна тоже была права. Пусть с каждой прихожанки за снятие порчи много не снимешь, сидеть на опте выгоднее, чем на рознице.

На противоположной стене — где не было эзотерической живописи, а висел календарь, не на 1998 год от Рождества Христова, а 7506-й от Сотворения Мира — тоже зашелестело.

— Эй, там, не вопите тут! — сквозь дверь донеслось из коридора, но было оставлено без внимания. И еще на шум в кабинет проник невзрачный гражданин с характерным блеском в очах. Лицо покрывала паутина морщин из-за навсегда распахнутого в улыбке рта. В руках гость сжимал перьевую ручку и расползающийся блокнотик. Впрочем, явление поклонника тоже осталось без внимания столкнувшихся стихий.

— Шарлатанка!

— Мракобеска!

Глаза поклонника заискрили совсем уж лучезарно, он признал кумиров по публикуемым в газете фото.

— А я за такое непечатное слово щас тебя, молодка, разложу, юбку задеру, и всыплю по первое число! — Тома Георгиевна действительно могла исполнить обещанное, несмотря на преклонные лета.

Неожиданно поклонник громко и надтреснуто расхохотался. Ему понравилась перепалка. И уж теперь его заметили все.

— А я…А я… — и вдруг у целительницы голос перехватило, полные сочные губы пошли зигзагом и… И брызнули слезы. Такого позора народная медицина не вынесла и мимо победительницы, гремя бусами, как кандалами, зажимая всхлипы носовым платком с вышивкой крестиком, шарахнулась в коридор. Поклонника унесло водоворотом. Не корысти ради, а автографа для.

Хорарный астролог растеряно глянула на Диму и поделилась в оправдание:

— Ничего личного. Это только бизнес. — И пошла за соперницей. То ли утешать, то ли добивать.

Дима посмотрел на захлопнувшуюся дверь, потом на равнодушно полирующую ногти Наташу. И метнулся за клиентками. Мирить.

Наташа очень обворожительно, жаль — никто не видел, — подмигнула отражению в дверном стекле шкафа. Пусть припарковала целительницу и не она. Сняла двумя пальчиками телефонную трубку и по памяти набрала номер. С той стороны откликнулись почти сразу — через полтора гудка.

— Станислав Витальевич? — на всякий случай подстраховалась девушка, в уголках рта неожиданно обнаружились злые складки. — Запишите пожалуйста номерок. Может, сгодится. Старинное колечко, светится в темноте. — Наташа нашла невзначай выведенные карандашиком цифры и продиктовала.

— Спасибо, Наташенька. За мной, как обычно, не пропадет, — сказали на том конце телефонного провода и положили трубку.

Аппарат был самый заурядный, из советского прошлого. Да еще перевитый изолентой, чтоб не распадался на составляющие. Чиркнув фломастером на полях старой газеты подсказанный номерок, Стас с подобающим равнодушием положил телефонную трубку на рычаги. Еще не хватало, чтобы клиент заметил, что у Стаса неказистый аппарат. Перед клиентом форс надо держать.

Когда Стас норовил что-то продать, ему не удавалось усидеть на месте. В идеале следовало вышагивать из угла в угол, размахивать руками, принимать картинные позы. Тогда и речь лилась плавно-плавно, завораживая жертву.

— Я бы все таки хотел обратить ваше внимание, — непринужденно продолжил Стас прерванную беседу, — на эту безделицу. — Стас придвинул к гостю поближе отполированный возрастом деревянный футляр и открыл крышку. — Вещица восемнадцатого века. Янтарь. Внутри оклеена пунцовым бархатом. Замочек и ключик медные. Я уж не говорю о том, что эта штучка, возможно, некогда являлась частью интерьера Янтарной комнаты. Той самой Янтарной комнаты… — многозначительная пауза была коньком Стаса.

Тяжелые шторы скупо, аптекарскими порциями, пропускали внешний день. И несмотря на то, что под потолком пузырилась жирным электрическим фейерверком люстра с матовыми подвесками, освещения как бы не хватало. И все равно по углам кабинета приплясывали распатланные кособокие тени. Ну, родной, смелее, мысленно уговаривал Стас потенциального клиента. Что ж ты, баклажан с бородой, робеешь? Ты носом поведи, на зуб, что ли, попробуй. Иначе как же мне тебя, лоха залетного, напарить?

В футляре покоилась шкатулка. Вроде бы янтарная, цвета успевшего остыть и превратиться в лед свежезаваренного чая; с прожилками, похожими на утонувший в луже опавший кленовый лист. Вроде бы доподлинный осьмнадцатый век. Стас не посчитал нужным уточнять, что это современная копия.

— А отчего это футляр изнутри тряпкой оклеен? — едва не зевнув, спросил развалившийся в кресле для гостей визитер.

— Это, сударь мой, не, как вы изволили выразиться, «тряпка». Это так называемая «турецкая» бумага, — с показной любовью провел двумя пальчиками по товару Стас. И поскольку больше вопросов не последовало, закрыл футляр и отодвинул назад к телефону.

Внутри у Стаса все кипело. Он был готов разорвать на мелкие кусочки заявившегося с визитом болвана. Полчаса Стас разливается соловьем, а проку никакого. Хоть бы разок блеснул в глазах гостя азартный сполох. Вообще-то принимать покупателей Стас предпочитал вне дома. Но этот объявился сам, как снег на голову, правда, с рекомендациями общего знакомого.

— Переходим к следующему экспонату, — заставил себя дружелюбно улыбнуться Стас и, выдвинув очень тугой ящик стола, положил перед гостем ножны с кортиком. Потом не удержался, наклонившись вперед, наполовину вытянул кортик из ножен и снова положил. Попав в сантиметр дневного света, лезвие пронзительно блеснуло. На лезвии обнаружилась сложная гравировка: листики, веточки, травка.

Гость равнодушно сопел.

— Маршальский кортик. Работа златоустовского мастера Берсенева. Сталь, гравировка, синение, травление, золочение. Понятно, не антиквариат, но художественная ценность несомненна. — Стас ждал, что гость хотя бы возьмет кортик в руки. Какому мужику не захочется поиграть с оружием? Но увы.

Гость и к златоустовской диковине остался равнодушен.

— Может, я вам наскучил? — начал терять терпение Стас и, выпятив грудь, с вызовом заложил руки за спину.

Гость посмотрел в глаза Стасу:

— Нормально. Давай дальше. Показывай, что у тебя еще. — Глаза сонные, усищи не шевельнулись. Не человек, а сом со дна Ладожского озера. Такого не удочкой, такого глубинной бомбой надо.

Стас как можно равнодушней пожал плечами, отслюнявил гостю еще одну улыбку. Взял кортик и, с силой вернув в ножны, положил в стол. Тоже мне Илья Муромец, думал хозяин квартиры, будет сиднем сидеть тридцать лет и три года. Чем бы его таким пронять? Может, табакеркой с императорским вензелем? Вряд ли, большие люди любят крупные предметы.

— Может, вас интересуют старинные самовары? — рука Стаса указала на закрепленную по стене вдоль потолка полку из не облагороженных досок, на которой выстроилось в ряд несколько траченных пылью, как грязным снегом, пузатых и стройных, жестяных и медных созданий, словно гигантские шахматные фигуры в предбоевом порядке. — Это, — палец небрежно представил металлический, отсвечивающий мыльно-розовым чайник, — Сбитенник второй половины восемнадцатого века из Нижегородской губернии. Медь, красно-коричневая патинировка. Сбитенники предшествовали самовару. — Стас посмотрел, произвело ли сказанное какое-либо впечатление на гостя. Слушает, и то хорошо. — Далее мы можем видеть, — Стас заметил, что сбился на манеру третьеразрядного экскурсовода, но что-либо менять не стал. Было бы ради кого. — Выполненный из никелированной меди дорожный самовар-куб. Такие самовары делали на протяжении всего девятнадцатого века. Но это так, ширпотреб. А вот следующий экземпляр действительно достоин внимания: желтая медь, приблизительно 1870-й год. Самовар в виде петуха, украшенный орнаментом в подражание резьбе по дереву… — кажется, экскурсовод увлекся.

— Хватит. — Оборвал плавную речь частного торговца антиквариатом гость и встал. Был он никак не меньше двух метров росту при соответствующем телосложении. Этакой дылде для грабежа никакое оружие не требуется, одними пудовыми кулаками сладит. Впрочем, и Стас умел постоять за себя — профессиональный навык. Не зря он не задвинул ящик стола с кортиком.

— Хорошие у тебя штучки-дрючки. Только мне их не надо, — веско сказал гость. — И картины у тебя красивые, — зевнул гость, и где-то далеко за усищами и бородой мелькнули желтые зубы. — Но мне они тоже до лампочки. — Гость с непонятной грустью обвел глазами стены кабинета.

Стас терпеливо ждал. Должна же у визита быть цель. От дальней стены по кабинету поплыл утробный гул: ворчание разбуженного зверя. Визитер не шелохнулся на звук, только широко раздулись ноздри и глаза стали еще колючей. А от стены, где зверь проснулся окончательно, покатилось глухое и дребезжащее: Бум! Бум! Бум!.. И так шесть раз через равные промежутки времени. А затем на старом лаковом корпусе с замогильным скрипом открылась дверца, из нее вынырнула облупленная механическая кукушка и уныло икнула положенное число раз.

— Вот, — сказал гость, припечатав левой рукой к плоскости стола поверх газеты мятую бумажку. — То, что мне нужно. — И нехотя убрал пятерню, словно даже одна бумажка ценилась им неимоверно, а уж за то, что на бумажке нарисовано, и голову отдаст. Кажется, именно бой часов подтолкнул его под руку.

Стас ждал, что еще посчитает нужным сказать гость. Однако визитер только сверлил торговца глазами. Дескать, и так ясно. Взгляд гостя приятностью не отличался, до мурашек неуютно становилось под таким взглядом.

Тогда Стас потянул бумажку по столу к себе. На бумажке не ахти как было изображено твердым карандашным грифелем что-то похожее на подкову — закорючки, покрывавшие нарисованный предмет, старославянскую вязь напоминали очень отдаленно.

— О, у вас чудесный вкус, надеюсь, и доходы соответствующие. Ну? — приправив нехитрой лестью разглядывание рисунка, потребовал объяснений Стас. — Это гривна?

— Гривна, — кивнул гость, потянул рисунок обратно, словно никак не мог решиться расстаться, и бережно левой рукой стал разглаживать бумажку.

— Да вы садитесь, — сказал Стас, чтобы не молчать.

— Это память о прадеде, — в голосе гостя неожиданно прозвучала теплая нота.

— Ну и кто у нас был прадед?

— Столбовой дворянин.

— А фамилия? — ответы приходилось вытягивать, как занозы.

— Зачем тебе фамилия? Ты мне эту штуку сыщи. Не обижу.

Стас зашагал по кабинету, отфутболил с пути ногой под стол заношенные кроссовки, бухнулся в кресло и взъерошил волосы:

— Большевики не церемонились. Могли переплавить, могли в Америку на хлеб сменять, или на «форды», чтобы своих стриженых комиссарш с шиком катать. Такая вещица не один год поисков требует. — Кажется, у него получилась плохая пародия на «Двенадцать стульев». Оставалось надеяться, что визитер причапал без внушительного культурного багажа. Тут некстати Стас заметил, что на грязный, как медвежья шерсть, паркет из покоящейся рядом с сидюшником пожарной каски свисает бежевая бретелька лифчика. Каска обычно использовалась вместо ведерка со льдом для шампанского.

— Она не при большевиках пропала, — хмуро шевельнул бровями гость. — А в ОПРИЧНИНУ.

Стас хлопнул себя по коленям и рассмеялся. По настоящему.

— Это же нереально!!!

— Кабы реально, без тебя бы справился, — хмуро ответствовал гость и тяжело опустился в кресло. — В Питере она должна храниться, негде больше.

— И браться не буду! — отгоняя соблазн, затряс головой хозяин кабинета. Любопытно, кто же лифчик посеял: Даша или Ангелина?

— Ты на меня работаешь с той минуты, как открыл дверь. И я тебе плачу. C той минуты. Любые деньги. — Это прозвучало, как истина в последней инстанции. Прописная истина из уст таинственного незнакомца двухметрового роста.

Стас откинулся на спинку кресла, очень он не любил словосочетание «любые деньги». Когда клиент так говорит, значит, рассчитывает отделаться парой сотен баксов и бутылкой дрянного коньяка.

— Я — столбовой дворянин… — угрюмо повторил гость.

— Я не уверен…

— …При Советах сидел как мышь на буровой за тридевять земель от ближайшего дома культуры…

— Кстати, об оплате…

— …А сейчас выбился в люди. У меня десять процентов акций… очень известной нефтяной кампании, — гость машинально продолжал поглаживать левой рукой бумажку с рисунком.

— Рекомендовавший вас…

— Прадед деду заказывал: сыщи эту гривну. Дед не успел, отец не успел. Я должен ее найти, хотя так и остался простым дремучим нефтяником…

Стас отвлекся — принялся разглядывать ногти. Если бы он собирал автографы самозванцев, в его коллекции наличествовали бы подписи двух незаконнорожденных детей Раймонда Паулса, долговая расписка внука Колчака, поздравительная открытка от дальнего потомка то ли адмирала Нельсона, то ли Нельсона Манделлы и еще ворох подобных факсимиле. Очень кстати сейчас бы кто-нибудь позвонил и подарил предлог остановить сказителя. На стол рядом с руинами телефона шлепнулась толстая перетянутая банковской ленточкой благородно-зеленая пачка долларов. Никак не меньше пяти тысяч сотенными. И еще Стас отметил, что гость бросил пачку левой рукой. Наверное, левша.

И только тут до Стаса дошло, что беседа наконец стала конкретной. Очень конкретной. Конкретной до жжения в затылке. Он даже почувствовал, как пахнут эти доллары: от них струился терпкий маслянистый дух.

Первый порыв был — выпрыгнуть из кресла. Но в соответствии с первым порывом поступают только мальчишки. Стас вышел из ненадежного возраста лет десять назад, поэтому ему хватило хладнокровия даже не оторвать спину от спинки.

Оказывается, не сом заплыл в его территориальные воды, а чудо-юдо Рыба Кит.

Стас вяло придвинул к себе коллекцию Франклинов и меланхолично шкрябнул верхнего президента пальцем по носу. Бумага на ощупь была правильная, шероховатая точь в точь. Если это были фальшивые баксы, то, как минимум, не принтером деланные.

— Прошу прощения, — из кресла поднялся совсем другой Стас, не лебезящий приказчик и не экскурсовод не от мира сего, а деловой и собранный молодой человек. Подбородок волевой, пусть слегка и оплывший, взгляд сердечный, пусть чуть-чуть жуликоватый, нос гантелей, но это ничего не значит. Пачку долларов молодой человек крепко держал в руке и сдирал банковскую упаковку без всякого трепета, а сам шарил глазами вокруг да около.

Что понравилось, так это реакция гостя. Он не стал во все зенки пялиться на руки Стаса: попробует умыкнуть или не попробует тот пару купюр из стопки. Уже хорошо. Не марамой. И с чувством собственного достоинства. Или с осознанием своей силы.

Наконец Стас приметил то, что искал. Детектор валют — наверное спьяну укутанный в фанатовский бело-синий шарф «Зенит» — каким-то образом занесло под этажерку с крохотными мейсенскими фарфоровыми фигурками: пастушки и пастухи. За детектором обнаружилось обросшее пыльной бородой первое издание «Петербурга» Андрея Белого (Так вот куда оно делось!) и видеокассета неприличного содержания.

И книга, и детектор перекочевали на стол, потеснив прочее барахло. Стас совершал необходимые манипуляции, а сам продолжал краем глаза следить за гостем. Ну, не может быть, чтобы доллары были подлинными. Ну, кто, скажите на милость, в наше время сам, по доброй воле пожелает платить вперед? Скорее уж бабки — добротная фальшивка. Через пару часов гость вернется с дюжими дружками, дескать, гони зеленку назад, я передумал. И почто, милый друг, ты мне паленые грины возвертаешь? Я тебе настоящие давал, ничего не знаю. Значит, будешь должен. Со счетчиком это получится…

Все степени защиты оказались на месте. И на верхней купюре, и на купюре из середины пачки. Стас даже испытал некоторое разочарование:

— Итак, я вас слушаю. — Стас загнал себя обратно в кресло. Закинул ногу на ногу. Сама любезность.

— Я уже сказал главное. Нужно найти гривну, — снова едва не зевнул странный гость, возвращаясь к стилю «остывший вулкан». — Ты будешь искать, пока не найдешь, — опередил зреющий вопрос Стаса странный гость. — Пять штук на расходы. А это, — в левой руке странного визитера неведомо откуда возникла крупная белая монета. — Задаток…

Монета покатилась по столу и упала бы, не поймай ее Стас.

— Ну я пошел. Не провожай, — с усилием поднялся гость из кресла, опираясь почему-то только левой рукой, хотя удобнее было бы двумя. Кресло облегченно скрипнуло. — Искать меня тоже не надо. Сам тебя найду. — Гость уже выходил из кабинета. И каждый шаг отражался дрожанием матовых подвесок на люстре.

И все таки Стас проследовал за гостем в прихожую, успел испугаться, что визитер нечаянно заденет и обрушит лупоглазое чучело белки, на мордашке которой таксидермист так и не смог выправить пилообразный оскал смерти, и сам разобрался с замками. Не любил, когда к ним прикасаются чужие руки. А когда дверь за гостем захлопнулась, Стас почему-то облегченно вздохнул. C уходом гостя в квартире ощутимо стало больше места и, как будто, светлее. Стас разжал ладонь. На пересечении линий судьбы покоился серебряный доллар. Не старинный, но старый: тысяча девятьсот двадцать второго года.

— Стр-р-ранный задаток, — произнес вслух Стас и постоял так некоторое время: с долларом на разжатой ладони. Глазами встретился с отражениями в высоком трюмо довоенной работы. Бурый паркет за спиной штриховал содержание полуовальных рам. Из-за трюмо выглядывала поленница свернутых в скатки кумачовых вымпелов и флагов. Этот товар завис у Стаса намертво.

Затем сунул доллар в карман домашних фланелевых брюк, пропутешествовал на кухню и уже открыл холодильник, и уже потянулся за банкой контрабандного «Хольстена». Но нет. Пнув дверь холодильника, Стас вернулся в кабинет, сгреб разъехавшуюся стопку стодолларовых купюр и ссыпал в конверт виниловой пластинки группы «Браво». А пластинку засунул между двойником «Реки и мосты» «Машины времени» и «Как тревожен этот путь» Пугачевой. На первое время такой тайник сгодится.

Место вертушки в доме давно занял лазерник, но у Стаса, как почитателя любой старины, рука не поднималась снести добрый заслуженный и некогда запиленный до писка винил в мусоропровод. И около трехсот дисков спокойно мурыжилось между тумбами стола.

Тут Стасу вспомнилась холодная гримаса гостя, и он снова отправился через прихожую на кухню за холодным пивом. В прихожей книжные полки высились до самого потолка. Пониже — беллетристика, справочники типа «Как увести чужую жену», или «Шанкара и индийская философия», повыше альбомы типа «Кустодиев», «Рубенс», или «Картины фламандских мастеров». На полпути Стас остановился, переставил стремянку и с самого верха извлек пухлый, неловкий, весом не менее трех килограммов, каталог Краузе за девяносто пятый год. Купил когда-то по случаю, хотя на нумизматику не западал: работал с более солидным антиквариатом.

Листать каталог, балансируя на стремянке, оказалось нелегкой задачей. Пришлось слезть. Зашуршали тонкие папиросные страницы. Раздел «United States» размещался по алфавиту, почти в самом конце. С первого захода Стас раздел пролистнул и оказался в «Vatican Citi». Большая часть римских пап с аверсов и реверсов фотокопий монет воротила от Стаса морды, то есть монеты хранили их профили.

Стас отлистал страницы назад: двухцентовики прошлого века, серебряные трехцентовики, никелевые трехцентовики… Стас уселся в прихожей прямо на относительно чистое пятно на полу, чтобы было удобней… Никелевые пятицентовики времен войны Севера и Юга. Пятицентовики с изображением бизона, четвертаки, полдоллара с орлом, скорее похожим на лебедя. Полдоллара с портретом Кеннеди. Начался раздел серебряных долларов. Стас принялся листать медленнее и наконец нашел.

Вынул полученную монету и сличил. На аверсе портрет Джорджа Моргана, на реверсе — орел с распростертыми крылами. Но… Но последние доллары с таким рисунком авторитет Краузе датировал двадцать первым годом. А в двадцать втором Монетный Двор Америки уже во всю штамповал на аверсе голову Свободы и умиротворенного орла со сложенными крыльями на реверсе.

Если принимать происходящее за чистую монету, в руках Стаса оказался раритет. Пробная монета, или монета, не пущенная в обращение и случайно избежавшая переплавки. Такая монета могла стоить и пять тысяч бакинских, и все сто. Но Стас больше испугался открытия, чем обрадовался. Вот тебе, тятя, и потухший вулкан.

В сидячем положении вдруг оказались заметны притаившиеся под стеллажами предметы: патрон губной помады, початая упаковка аглицких презервативов «Джекил и Хайд», простенький «серебряный» портсигар и бронзовый подсвечник. Оставив раскрытый каталог на полу в прихожей, Стас прошаркал к столу и тупо уставился на мятый рисунок гривны. Повертел листок так и эдак. И уже было снова надумал добраться до холодильника с пивом, как в голову пришла новая идея.

И мороз по коже побежал. И захотелось закурить, хотя бросил Стас это глупое дело с год назад.

Была — не была. Из-за стекла серванта Стас выудил совершенно новенькую «Практическую магию» Папюса — книгу для романтически настроенных домохозяек. Прежде чем возложить ее на стол, расчистил место: передвинул на самый край Андрея Белого и футляр с янтарной шкатулкой.

Вынув златоустовский кортик из ножен, кольнул острием средний палец. На пальце налилась алая бусинка крови. Кортик являлся единственной подлинной вещью в квартире. Остальное, включая дореволюционные издания классиков: копии, новоделы, или банальные подделки. Серьезных вещей Стас дома не держал. Научен.

Зажмурившись, Стас стряхнул капельку на обложку Папюса. А когда открыл глаза, перед ним лежала никакая не «Практическая магия» в зеленом коленкоровом переплете, издание девяносто седьмого, второй дополнительный тираж, издательство «Ять». Перед ним лежал затянутый в свиную кожу древний фолиант.

Название стерлось, а может, его и не было. Углы объедены мышами.

И на триста шестьдесят пятой странице этого фолианта Стас нашел изображение, которое найти боялся. Заказанная гривна здесь была нарисована гораздо тщательней, почти с фотографической точностью.

Попал, ой, попал Стас. Очень непростую гривну ему заказали сыскать. И коль Стас принял задаток серебром, это значило, что отныне не будет ему покоя, пока не вручит из рук в руки заказчику искомое. Это значило, что отныне Стас завороженный, и сам себе не принадлежит.

ФРАГМЕНТ 3 ГЕКСАГРАММА ЦЯНЬ «ТВОРЧЕСТВО» ВОЗГОРДИВШИЙСЯ ДРАКОН.

Вторник. День постный. Апогей луны. Приливные силы Луны могут провоцировать головные боли, психические срывы, обострить сахарный диабет и астму. Неблагополучный день для Тельцов, Раков и Скорпионов. Для умиротворения начальства в этот день рекомендуется иметь в одежде какую-нибудь желтую деталь. Если в этот день чешется правая ладонь — к прибыли, левая — к убытку.

Кола осталась только на донышке картонного стакана. И это с учетом нелюбви Максимыча к туземному напитку. Вокруг завтракал гамбургерами средний класс. Юные, вышколенные администратором до шаг вправо, шаг влево — уволен, барышни желали каждому посетителю «Приятного аппетита». За огромными, в полный рост, окнами-витринами боролись с ветром нечастые прохожие, нет-нет, да и неприязненно зыркающие на сидящих в тепле. Ничего не поделаешь — Родина.

Максимыч уже собирался плюнуть и уйти из «Макдональдса» — сколько можно щупать глазами коленки соплюшек? Стар он для такого бесперспективного занятия. Но в самый последний момент засек в дверях (естественно, сидел лицом ко входу) знакомое «кхе-кхе». Самуил Яковлевич издалека углядел Максимыча из-за спины какого-то толстяка и тут же напялил угодливую улыбку. Еще б рукой честь отдал, конспиратор… дешевый.

— Здравствуйте, господин Храпунов, — протолкавшись сквозь входящих и выходящих, изобразил поклоном почтение агент чуть погодя. Из подшефных только он и обращался к Максимычу по фамилии. Карман песочного плаща оттопыривал пестрый, свернутый в трубу журнал, вроде из тех, что валяются в холлах бизнес-центров: бери — не хочу.

— Садись уж, Флюгер, — кивнул Максимыч на свободный стул из красного пластика, прекрасно понимая, что взывать к соображениям конспирации бессмысленно. Никогда не заставить Флюгера потратиться в «Макдональдсе» даже на самый тощенький пакетик жареной картошки. Скорее удавится. С другой стороны, народу вокруг в достатке. Не очень-то двое беседующих трепаных мужиков будут бросаться в глаза.

— Причины, побудившие меня… — высокопарно начал Самуил Яковлевич, недоверчиво помещая зад в объятия красной пластмассы. В спинке стула зияли аккуратные вертикальные пустоты. Очень удобно, если ткнуть сквозь спинку в спину шилом. Тем более, что на красном кровь заметят далеко не сразу.

— Не выпендривайся, — вздохнул самую малость тяжелее чем нужно Максимыч. Окинул «пациента» цепким взглядом из-под седых бровей. Самуил выглядел более-менее. Видимо, дела шли относительно неплохо. Правда, костюмчик под плащиком — на три пуговицы, в полоску. Человек с достатком такой уже не примерит.

— Кхе-кхе. Так я и говорю, — как ни в чем не бывало продолжил Самуил Яковлевич — очень невероятные вещи в городе творятся. Обратился неделю назад ко мне один солидный клиент. Я раньше кое-какие его поручения выполнял, так он всегда платил исправно. — Самуил Яковлевич глянул в глаза Максимычу, но ничего в них не отгадав, после многозначительной паузы продолжил. — В данный момент мой клиент обеспечивает предвыборную кампанию одному очень перспективному кандидату. — Самуил Яковлевич снова замолчал. На этот раз пауза была взята для того, чтобы Максимыч успел про себя отметить, что агент Флюгер якшается только с «солидными» и «перспективными» гражданами, что не какое-нибудь хухры-мухры агент Флюгер.

Однако в глазах Максимыча восторг не проявился.

— Кхе-кхе. Мой клиент, как бы это сформулировать, — лицо Самуила Яковлевича выразило сложную мину (понимаю, мол, что прием мошеннический, но честному человеку в этом мире не прожить) — мой клиент нашел возможность просматривать телевыступления конкурентов своего кандидата до запуска в эфир.

— Это не по моему ведомству, — засопел Максимыч, наблюдая, как официантка усердно протирает тряпкой стол, а Самуил «полирует» официантку взглядом. — Это обыкновенная уголовка.

— В уголовке осведомителям меньше платят, — снова намекнул на гонорар живчиком вертящий головой, будто здесь у него назначена еще одна встреча, Самуил Яковлевич. — Но дело, собственно, в другом. Ко мне обращается солидный клиент, в сущности, с пустяковой просьбой: подыскать приличного колдуна — не «мистичкового», не шарлатана. И срок вполне достаточный — три дня. И я со своими связями, со своей безукоризненной, наконец, репутацией в инфернальном мире заказ выполнить не смог. — Финал доклада агент явно скомкал. Очевидно, потому что уже начал корить себя за слова про уголовку. Ведь знал, что стучать и туда, и в ИСАЯ, Максимыч не позволит ни под каким соусом. И шепнет где надо про некоторые делишки агента Флюгера. И — пиши пропало.

— Самуил, — криво улыбнулся Максимыч, — за что ты хочешь содрать с меня деньги? За то, что облажался перед заказчиком? Или за то, что нет у тебя надежных источников информации, и ничего-то ты толком о колдовских силах не знаешь?

Место рядом с ними намерилась занять молодая пара. Самуил яростно замахал на них рукой, и здесь Максимыч оказался с ним солидарен. Тем более, что девчонка выдалась на редкость приятная глазу, и хотелось хоть как-то досадить ее кавалеру.

— Свободно?

— Занято! — отрубили трепаные мужики одновременно.

— Кхе-кхе. Вы неправильно меня поняли, — тщательно процедив каждое слово, пока несмелая молодая пара отступает, Самуил Яковлевич заерзал на жестком, чтоб клиенты не засиживались, стуле. Стал похож на растрепанного в драке воробья. — Конечно, заказ я выполнил. Договорился с известным, даже очень известным магом. Вы и сами его знаете: маг Петров. Только, как вам и самому ведомо, господин Петров (послал же Господь фамилию человеку) к настоящей магии имеет такое же отношение, как поц к Торе.

Максимыч тоже отметил, что Самуил сожалеет об упоминании уголовки. Значит, дополнительно стращать агента не следует. Лучше вообще умолчать, пусть помучается: правильно ли понят намек, или командир ИСАЯ сделал совершенно другие выводы. Максимыч в один глоток добил плещущуюся на дне картонного стаканчика колу.

— Если коротко, Самуил, то шиш ты у меня денег за такую информацию получишь. — Максимыч уже не смотрел на стукача. Шарил глазами по ослепленному зайчиками электрических лампочек залу. Кто из посетителей входит, кто уходит, кто пришел сюда сразу после Флюгера? Так, на всякий случай.

— Помилуйте, господин Храпунов, — закусил обиду своей губой гражданин Самуил Яковлевич Берладский, наткнулся на полное равнодушие во взоре Максимыча и заканючил: — Кхе-кхе. Хоть такси оплатите, мне к гостинице «Москва» в десять поспеть нужно. — Рука агента нашарила пучок зубочисток в приборе и отправила в карман.

— Если «поспеть», то не «в десять», а «к десяти». Выпендриваешься, а русского языка не знаешь. Ладно, пошли, подброшу на своей служебной, — поднялся с места Максимыч. Как-никак стукачей нужно холить и лелеять.

Самуил Яковлевич заторопился следом. И если само собой получалось, что Максимычу, несмотря на неказистый вид, встречные дорогу уступали, то гражданину Берладскому приходилось уворачиваться от столкновений. Следом за ними никто не бросился. По крайней мере сразу.

Снаружи вдоль по проспекту пронизывающе дул ветер. Под ногами плямкала слякоть. У станции метро «Василеостровская», как обычно, толпился народ, мечтающий протиснуться внутрь. Шеренгой стояли бабушки с сигаретами на продажу.

«Волга» Максимыча припарковалась из пресловутой конспирации в квартале от «Макдональдса». И уши мерзляка Самуила Яковлевича успели покраснеть.

— Позови меня с собой, — упрашивала голосом Апиной радиостанция «Балтика». А может, это была какая другая певица. Максимыч молча кивнул на приемник, и шофер Саша тут же вырубил звук.

— В офис, — скомандовал Максимыч, захлопнув дверцу.

— У вас тут не иначе как ладаном пахнет, — устраиваясь на заднем сиденье, заявил гражданин Берладский и довольно запрыгал на мягком, будто впервые очутился в легковой машине.

— А ты хотел, чтоб мацой?

Самуил Яковлевич обиженно заткнулся, что и требовалось. Пропустив не торопящийся трамвай, «Волга» развернулась и пошла отсчитывать линии Васильевского острова в обратном порядке. Нерадивые пешеходы то и дело перебегали дорогу.

— Самуил, — окликнул пассажира Максимыч, когда «Волга» свернула с проспекта, — я что-то не понимаю. Твой депутат белых или черных магов заказывал?

Агент Флюгер оживился:

— В том-то и дело, уважаемый господин Храпунов. В том-то и дело, что любых. Работа пустяшная. Чуть-чуть пошептать над рекламными роликами конкурентов. Обсакралить, так сказать, до обратного результата. — Флюгер попытался в зеркальце поймать интерес молчаливого шофера, приглашая в собеседники: дескать, во жизнь пошла, вот в каком дерьме приходится отискивать копейку на пропитание. Однако внимание шофера безучастно ускользнуло.

— И ты так-таки и не смог никого подписать?

— В том-то и дело, — кивнул гражданин Берладский.

Даже мысленно Максимыч не мог наречь его иначе как «гражданином». Выехали на набережную. Въехали на мост. От одного вида плещущейся вороненой невской воды холод пробирал до косточек. Два фонаря за мостом почему-то оказались не выключенными и светились фиолетово-молочными бельмами.

— Самуил, — после паузы, как бы между прочим, поинтересовался Максимыч, — а ты Силантию звонил?

— Звонил, уважаемый господин Храпунов, — тяжко вздохнул агент Флюгер, — и Силантию звонил. И Соломону звонил. И еще двадцати весьма почтенным господам звонил.

Опять помолчали. За спиной остались омываемый черно-синей волной стадион и новая станция метро.

— А слыхал, — вроде как меняя тему, кивнул Максимыч на проносящуюся по правую руку Петропавловскую крепость, — в Петропавловке свой домовой живет, Меншикова помнит.

Сначала Самуил подумал, что Максимыч обращается к шоферу, потом понял, что к нему, и заискивающе хихикнул:

— Кхе-кхе. Горазды вы, господин Храпунов, прошу прощения, байки травить. Подобные сказки вы своим внукам, дай Господь бог им здоровьица, рассказывайте.

Максимыч искренне засмеялся:

— Ну пошутил про домового, ладно. Ты скажи, почему отказал Силантий?

— Не было Силантия дома. Супруга доложила, что и не предвидится. Взял отпуск и на дачу уехал. И чтоб больше не беспокоили.

Машина подпрыгнула на трамвайных рельсах и замерла на светофоре.

— Не понял, — Максимыч сдвинул кепку на затылок и почесал лоб. — Какая дача в конце октября? Ты мне еще скажи, будто «шекель» это сокращенно «шоколад»!

— Я тоже сначала подумал — чудит Силантий. А потом позвонил Соломону… — желание поделиться странными новостями было сильнее, чем желание обидеться на подначку.

— И что Соломон? — Максимыч качнулся на сиденье, когда «Волга» тронулась дальше.

— Отбыл на историческую родину. Шамбала — Шамбала — Шамбалалайка.

— С концами?

— Не знаю, — нехотя честно признался агент Флюгер. — И тогда я начал звонить всем подряд.

— Ну?.. Санек, пропусти-ка этот бежевый «москвичок». Что-то он мне не нравится.

Бежевый «москвич», довольный собой, разгоняя лужи, умчался вперед. Ничего подозрительного.

— Кто в командировке, кто в отпуске, где просто не берут трубку. На двадцатом номере я сказал себе: «Хватит», — грустно отчитался агент.

— Врешь, Самуил, где ж ты в Питере двадцать приличных колдунов насчитал?

Самуил Яковлевич понял, что попал впросак. Зеркальце, отражающее его физиономию, создавало впечатление, будто Самуил, отвернувшись на секундочку, откусил огромный шмат колбасы. Проглотить не получается, а жевать — совестно. Но стоило агенту открыть рот, впечатление пропало:

— Виноват, — легко согласился он. — Преувеличил. На…один, два… седьмом.

— А Передерию звонил? — стараясь, чтобы вопрос, ради которого, собственно, и затевался разговор, прозвучал как можно равнодушнее, поинтересовался Максимыч, меланхолично глядя в окно на осыпавшиеся кусты сирени и раскисшие грядки клумб Марсового поля.

— Вы смеетесь над бедным евреем, — печально и, главное, без запинки ответствовал агент Флюгер. — Кто такой я, и кто такой Передерий? Откуда мне, простому смертному, знать телефон Черного Колдуна?

— Действительно, — не стал без толку напрягать агента Максимыч. — Только вот что я тебе скажу, а ты послушай. Нынче мне Черный Колдун ох как нужен. Плачу за любую информацию об этой гидре.

— Вы прямо как красный комиссар из кино заговорили.

— Заговоришь тут, — только и сказал Максимыч и заметил, что его пальцы сжаты в кулаки. Нервишки, значит, пошаливают.

— Кхе-кхе, — вжав голову в плечи, решился Самуил Яковлевич. — Я извиняюсь, но ходят слухи, что вы, я извиняюсь, уважаемый господин Храпунов, случайно встретились с Передерием в метро. Правда ли, что в результате поединка вы столкнули Передерия под поезд и ему отрезало ногу? — голос Самуила Яковлевича был необычайно тонок и робок. Само почтение и полная готовность отречься от своего вопроса.

— Брехня, — фыркнул Максимыч.

— Ну и слава Господу, — сладко улыбнулся Самуил Яковлевич и верноподданно наметил пальцами в воздухе православный крест, не очень идущий ему к лицу. — Хотя, с другой стороны, тело у Черного Колдуна — проклятое. И нога отрезанная, случись такое, тут же вашу сторону приняла бы. Наверное, и самого Передерия выследить помогла бы.

— А ты неплохо подкован в колдовских делах, как я погляжу, — все хмурился чему-то своему Максимыч.

— Эх, кабы платили больше… — воздел очи к небу, вернее к обшивке салона, Самуил Яковлевич.

— А ногу… — загадочно сказал Максимыч, — ногу он Дьяволу отдал за крошку от философского камня. Камня познания.

Машина вывернула на Литейный. Громада Дома офицеров наехала на лобовое стекло. Максимыч вроде как не удержался и вроде как добродушно засмеялся:

— Ладно, до встречи! Будет что, звони. Санек, — это уже относилось к бессловесному шоферу, — Подбрось философа до гостиницы «Москва» и сразу обратно. — Неловко, задом вперед выбирающийся из машины командир зафиксировал обнажившееся под задранной штаниной Соломона полотно кальсон — бережет здоровье агент.

За спиной Максимыча тут же включилось радио «Балтика» — Он уехал прочь на ночной электричке… — пела вроде бы Алена Апина.

На лестнице Максимычу никто из подчиненных (подчиненных в рамках мирской профессии) не встретился, и это было кстати, поскольку на обычный служебный церемониал не имелось никакого желания. Откуда в обсакраленный мир просочилась информация о стычке Максимыча с Передерием?

Угрюмо отмерив шагами несколько колен коридора, Максимыч толкнул дверь рекламного отдела своей фирмы. Его ждали. Все, кому положено — кому положено по уровню «Пятница, 13-е». Остальные сотрудники ИСАЯ имели право появляться на площадке «Литейный» только по сигналам «Хеллоуин» или, не приведи Господи, «Армагеддон».

Петя, закинув ногу на ногу, сидел на стуле возле встроенного шкафа с верхней одеждой и пририсовывал будденовские усы гремлину с обложки пульп-ужастика. Увидев Максимыча, сел прямо. Книжку отложил — типа чужая. Павел Капустин, оттеснив кактус, занимал подоконник. Кактусу не повезло вдвойне, потому что пепел с беломорины стряхивался в его горшок. Илья — по совместительству начальник рекламного отдела — сидел за компьютером и с остервенением, гораздо злее чем обычно, отстреливал монстров, отключив звук.

— Максимыч, — он вырубил игру, острый нос нацелился на вошедшего. — Когда ты уже себе нормальную кепку купишь?

— А я тебе сколько раз говорил, сотри стрелялки из компьютера. В фирме не осталось ни одного сотрудника, который мне на тебя бы не настучал. Дисциплину разлагаешь, — в меру грозно приструнил начальник бойца и положил кепку на стол. Получившему за человеческие слабости прозвище «Хомяк» Павлу тоже досталось: — А ты какого лешего «Беломор» садишь? — ворчание как раз было обычное, чтобы верные бойцы хоть чуть-чуть расслабились. Максимыч прошел к встроенному шкафу и доверил тому плащ без одной пуговицы. Подергал дверцы на себя, от себя. Нет, вроде не скрипят.

— Да я что? — пожал плечами Павел и ловко зашвырнул окурок в форточку. Но не обмануть нюх начальника. За показной бесшабашностью беспокойство. Как на ладони.

— Петруша, — кивнул Максимыч младшему. — Кофе сообрази. И не будем мешкать, начнем с тебя.

Паша и Илья переглянулись понимающе. Значит, впереди муторное и тягучее, как песня чукчи, совещание. Горькую пилюлю командир отложил на десерт. Петя отодвинул стул, воткнул в низко прилепившуюся розетку кофейник и стал, не разгибаясь, выставлять из тумбы на стол одну за другой четыре чашки, банку «Нескафе», картонный громко шуршащий пакет сахара, ложки. Стажер уже полчаса выстраивал фразу с просьбой вернуть перехваченную неделю назад «на денек» сторублевку. И не смог эту фразу озвучить. Застеснялся:

— Ну, короче, мне соседка приснилась, — сказал он в нутро тумбы, откуда почему-то пахло морскими водорослями. Молодой тоже робко надеялся, что сегодня обычный ритуал будет опущен. Ан, вышло по другому.

— Сколько лет? — оживившись, завозился на подоконнике Капустин. Его простоватая, бугристая и мятая, словно герой усердно гробит печень и ночует в разных комнатах общежития ткацкой фабрики «Возрождение», физиономия расплылась с подозрительно масляным интересом.

— Семнадцать, — не поднимая головы, глухо отвечал Петя.

— Шеф, дозволь закурить, раз такое дело, — широко улыбнулся Павел Капустин и в полном соответствии с агентурной кличкой «Хомяк» достал из кармана горсть семечек.

— Обойдешься, — Максимыч сел на освободившийся после Пети стул. — Что-нибудь подозрительное?

Петя отрицательно покачал головой, не показывая лица, только уши стали пунцовыми. Одет он был в очень хороший шерстяной костюм. А вот ботиночки не соответствовали. Не заработал пока на ботиночки.

— Где? Когда? Детали! — упорствовал Максимыч, некстати ему вспомнились коленки девочек из «Макдональдса».

— У меня в квартире, на диване. Мамы дома не было.

— А куда делась мама? — пришла в голову Максимычу какая-то коварная мысль, хотя он уже чувствовал, догадывался, здесь подсказку у Судьбы не выведать. Ах, как сейчас пригодилась бы Максимычу такая подсказка!

— Да как-то…неважно. Это было во сне. Отсутствовала, и ладно. — Петя нечаянно просыпал ложку сахара на пол.

— Соседка что-нибудь говорила? Может, сопротивлялась? — поинтересовался Капустин с надеждой и стряхнул шелуху от семечки в горшок с кактусом.

— Нет, — виновато ответили пунцовые уши.

— А наяву у тебя с ней было? — подал голос Илья, склонив голову, словно примериваясь клюнуть острым носом. Глаза прищуренные, будто крот на солнце.

— Нет, — еще виноватей ответили пунцовые уши.

— На нет и суда нет. Обыкновенный сон здорового молодого человека. Без всякой мистики, к сожалению, — Максимыч решил больше не пытать юношу. — Теперь, Паша, твоя очередь. А ты, Петруша, толкуй. Заодно проверим, как самоподготовка ведется.

Паша задумчиво заскреб затылок. Сплюнул прилипшую к губе шелушинку:

— Особенного ничего не снилось.

— Ты, валяй, исповедуйся. А мы уж сами решим, — подхлестнул Илья, оставив надежду переломить сценарий шефа. Стал играть в «раньше сядем, раньше выйдем».

— Дача мне моя снилась. Яблони в цвету, благодать…

— И все?

— Почему все? Еще тюльпаны, хотя тюльпаны мы на даче не выращиваем. Я большой букет нарвал. — При показном ухарстве был Паша мягчайшим человеком. Конечно, если дело не касалось работы. И жена у него умница. А то, что Паша воровато оглядывался, даже когда выбрасывал в урну пустую пачку из-под папирос, так это порой даже было на руку. Помогало внедриться в граальную среду.

Петя зашевелился, набрал воздуха…

— Если не присочинил, — откоментировал Максимыч, — это к похвале. Видать, сниму с тебя строгач. А дальше? — Максимыч поморщился: не он — Петя должен был толмачить Пашин сон. Ладно — дал понять взглядом — больше поперед стажера в пекло лезть не будет.

— Воробьи громко чирикали. А потом косяк гусей пролетел.

Максимыч в который раз за утро недовольно поморщился, но смолчал, пристально свербя глазом Петю. Тот прокашлялся, как на экзамене. Начал робко, но к концу фразы голос обрел силу:

— Опять ничего конкретного. Обыкновенная метеорология. Гуси — к снегопаду. Гуси курлыкали?

— Нет, как воды в рот набрали. А вот воробьи надрывались, чуть не лопались.

— Везучий. Если б курлыкали… А воробьям можно. Это они к бабьим разговорам, — успел вставить Петя и получил одобрительный кивок шефа.

— Видно, будешь по левой наводке старушек у подъезда опрашивать. Ну, а у тебя что? — повернулся Максимыч к Илье.

— Да тоже ерунда какая-то. В карты всю ночь резался, — не рассусоливая, доложился начальник отдела рекламы.

— До полуночи снилось или ближе к утру? — Максимыч кивком поблагодарил Петю за протянутую чашку кофе.

— Тебе сколько сахара? — отвлек Петя отвечающего.

— Две ложки. Спасибо. Всю ночь снилось. Напролет.

— Много выиграл? — поинтересовался соратник с подоконника: — Или продулся?

— Так мы не на деньги играли, — принял чашку от Пети Илья, всем видом показывая, что ничего подозрительного в своем сне не видит, и пора переходить к следующему вопросу.

— На что и с кем? — оживился теперь командир, словно специально оттягивая главный разговор.

— С тобой, шеф, на щелбаны, — нехотя признался подчиненный.

Максимыч с досады ударил рукой по руке.

— Карты — к дальним путям-дорожкам, — посчитал нужным пояснить Петя. Опасаясь, что опять перебьют, повысил на полтона голос.

— Хочу заметить, уважаемые господа оперативные работнички, сны у вас — ни к черту. Ни одной зацепочки, хоть бы какой намек. Серьезней дрыхнуть надо, а не без задних ног. Может, галлюциноген заставить вас жрать перед сном в приказном порядке? — пробурчал командир.

— Не кипятись, шеф, — ссыпая недоеденные семечки в карман, откликнулся с подоконника Паша и взял чашку. — Что ты сразу за галлюциноген хватаешься, как за маузер. Сам знаешь, вкалываем день-деньской без продыху. Я вот не пойму, еще летом было хорошо, если хоть одно дело в неделю случится. А сейчас нечисть точно как с цепи сорвалась, а приглядеться — пустышку за пустышкой тянем.

— Такой длинный вымахал, а не знаешь, что лето — пора отпусков, — подначил приятеля Илья.

— Не, я серьезно.

— А если серьезно, — взял контроль в руки Максимыч. — Прекратите языки чесать! Переходим к докладам, — прихлебнул горячий напиток. — Начинай, Хомячок.

Павел привычно почесал рыжий затылок, отставил кофе к кактусу:

— Прибыл, значит, в Вырицу первой электричкой. Покрутился на вокзале. Потом отправился искать контору. Нашел.

— Без проблем?

— Никаких проблем. Думаю, прикинулся б заказчиком, мне б какой-нибудь дешевый спектакль устроили. Пригнали б какого-нибудь профессора кислых щей, и он начал бы втирать, что все непросто, что еще фараоны «жезлы силы» под мышкой вместо градусника носили. Но я не лыком шит, зашел с заднего хода.

— С заднего прохода? — коварно переспросил Илья.

— Отлынь, смертный, — кисло улыбнулся Паша и продолжил: — Проследил от склада мандрагорного до цеха, где эти железки ваяют. Выпил с работягами для налаживания контакта. Хорошие работяги, серьезные граверы. Платят им за гравировку по совести. Только даже узор на жезлах они без астралов в голове фантазируют. Так что, официально докладываю: имеем налицо обыкновенное шишагство. Пустой номер.

— И то ладно. Одним делом меньше, — осторожно высказал свое мнение Илья. Свитер домашней вязки сидел на опере мешком.

Максимыч на мнение никак не отреагировал. Он гадал, что, может, и зря повел совещание привычным фарватером. Может, следовало не томить ребят. Сказать все сразу.

— Теперь моя очередь, — с чашкой кофе в руке выбрался из-за стола начальник рекламного отдела. — У меня в двух словах не получится, но попытаюсь управиться. В общем, вытянул я дупль «пусто-пусто». При тщательном анализе «Туманности Андромеды» выяснилось, что большинство «подозрительных» тезисов великий писатель современности черпал из четвертой книги сериала «Агни-Йога» Елены Ивановны Рерих. Так что подозрения в чудиловстве с Ивана-свет-Ефремова отпадают. С Гоголем и того проще. Докладывать? — чуть сероватые, глубоко запавшие глаза Ильи не выражали ничего кроме вопроса: «Когда, наконец, мы перейдем к настоящему делу?».

— Докладывай, — поморщился в чашку на недопитый кофе Максимыч, вроде как обжегся, хотя не обжегся ни капельки.

— В детстве ему маменька — очень набожная была особа — доходчиво и образно накикиморила про Страшный Суд. А в очередной возрастной кризис воспоминание всплыло в памяти. В общем, серьезно относиться к «Выбранным местам из переписки с друзьями» не стоит. — Илья затеребил выбившуюся из свитера на рукаве толстую нитку. Что ни наденет Илья, через пару месяцев это выглядит, как бабушкин салоп. Хотя вроде задания выпадали Илье без засад по мусорным бачкам, сугубо кабинетные.

— Это твое мнение? — отставил, так и не допив чашку, Максимыч.

— Приведу цитату из современника, епископа Калужского: «Э, полноте — какой он богослов, он просто сбившийся с истинного пути пустослов». — Илья тряхнул головой, отбрасывая длинную челку назад. Волосы он всегда носил длинные, не зависимо от моды.

— Ты эрудицией не дави, — засопел Максимыч, — и разработку не прекращай. Других авторитетов пощипли, что ли. Что-то за этим должно быть.

— Как скажешь, — бескровные губы Ильи вытянулись в дефис, что означало несогласие с решением командира. Но не соглашаться и отказываться выполнять приказ — две большие разницы.

— А у тебя как дела? — начальник повернул брови в сторону Пети.

— Никаких концов, — удрученно отрапортовал младший.

— В Регистрационную Палату совался?

— Совался. Не регистрировалась подобная фирма в эСПеБе.

— А там, где они рекламу заказывали? Должны же остаться счет-заказы, договоры на размещение, приходники, гарантийные письма, наконец.

— Ничего. Заплатили черным налом. По бухгалтерии не проводили.

— Эй, шеф, — обиженно перебил диалог Павел. — Мы же не в курсе.

— Лады, давай по порядку, — согласился Максимыч.

— Дело было так, — Петя достал из кармана авторучку и потянулся сунуть ее колпачок в уголок рта, но вовремя заметил проступающие на лицах слушателей улыбки. — По весне объявилась в Питере некая Ассоциация борьбы с курением. Вроде как в рамках голландской просветительной программы, хотя голландцы там и рядом не стояли. Механизм такой: приходишь, заполняешь анкету типа «курю, но брошу», а через месяц сдаешь кровь на анализ типа «есть никотин в крови или нет». А среди прошедших тест разыгрывается путевка в Голландию.

— Скорее всего, опять шишаги, — обречено махнул рукой Паша и снова полез в карман за семечками. — Кровь таким Макаром собирали и как донорскую продавали за бугор.

У Ильи неожиданно в кармане запиликал мобильник. Он сунул руку и придушил пальцами, как живое. Виновато пожал плечами.

— Не веришь ты, Пашенька, в вампиров, — констатировал со значением Максимыч.

— Не верю, — уверенно тряхнул рыжим чубом Паша, хотя у самого на шее, точнехонько на яремной вене, был вытатуирован крестик против укуса. — Где-нибудь за Приозерском — пожалуйста. А чтоб вот так, в центре Питера…

— А в оборотней веришь?

— Что, опять?

— Не опять, а снова, — утвердительно качнул подбородком шеф. — В этот понедельник спозаранку я посетил место преступления. И, как обычно: обескровленный труп с прокушенным кадыком. И чуть сбоку характерный след гигантской волчьей лапы.

— Это уж который по счету? — затеребил шевелюру опер Капустин. — А что «убойники»?

— В молоко. Маньяка будут искать.

— Ну, дела: А мы что?

— А мы продолжаем планерку. О своих делах вы доложили. Теперь охота послушать, что от стукачей слышно.

По молодости у Пети еще не было персональных стукачей, и он только развел руками. Паша изобразил мышцами лица, что, как только что будет, так он сразу и доложит.

— Кстати, Паша, послезавтра у тебя выходной, — что-то там комбинируя в голове, негромко приказал командир и причмокнул. — Ай, как все некстати!..

— Дык я ж проверялся. У меня: «следует отдать себя работе целиком».

— Ты, мил человек, наверное в каком-то женском журнале гороскоп читал. А я предупреждал: если самому на себя лень потрудиться, побеспокойся «Асток» полистать. Знакома такая газета? У метро бесплатно раздается по понедельникам. Тамошний гороскопист в своем деле хоть малость, да сечет.

Илья вернулся за компьютер и из-за компьютера не особо бодро поделился:

— У меня тоже ничего особенного. Только вот была в Питере небольшая секта. Так они свернулись.

— Какая такая секта?

— Иоанновский Центр поиска ключей к небесным вратам для всех. Епископ во главе тридцати ветхих прихожанок. Епископ был подкованный. Не то что Библию, Соловьева и Булгакова наизусть знал. Что-то такое ему открылось. Простился с прихожанами и отбыл в даль светлую.

— Кассу подмел?

— В том-то и дело — все раздал старухам. Не соскочил. По-доброму канул.

— Чудеса! С какими порядочными людьми одни улицы топчем, — сплюнул шелуху в горшок с кактусом изнывающий, но пытающийся не выдать этого Павел.

— Больше ничего интересного стукачи не давали? — на всякий случай переспросил Максимыч, обвел гвардию взглядом: — Ну ладно, слушайте резюме.

Некое шевеление промелькнуло в рядах. Вроде как каждый постарался придвинуться ближе.

— Максимыч, тебе занятия рекрутингом не в прок пошли, — не упустил возможности подначить командира Илья. — Словами иностранными кидаешься.

Шеф неожиданно для подчиненных вспылил:

— Уж лучше по рекрутингу ботать, чем по эзотерической фене! За своим языком следите, господа исаявцы. Молмите, как лярвы подземельные. — А причина беситься была. В кармане брюк хранилась. И ощущал эту причину Максимыч кожей через ткань на протяжении всего «гарнизонного смотра», как раскаленный горчичник.

— Ладно, не кипятись, ты же итог собирался подводить, — напомнил Паша.

— Вижу, что непробиваемые, — умерил пыл командир. Еще раз обвел бойцов взглядом. Теперь все в порядке: спины прямые, ушки на макушке. Осознают, родимые, что начальник сейчас самое главное, ради чего «Пятница — 13-е» игралась, изложит. — Ладно, итог будет таков: дела задвинуть и всем скопом думать, как Черного Колдуна на перст Божий посадить. Сдается, осерчал Передерий досконально после нашей встречи в метро… Угадайте с одного раза, что будет с вами, если он меня первым достанет? Вижу по ухмылкам, угадали. Тогда от каждого — по разработке оперативных мероприятий. Готовые планы — через два часа мне на стол!

Максимыч легко поднялся со стула и направился к двери, оставив своих бойцов с раскрытыми ртами. Илья растеряно подумал, что шеф забыл плащ и кепку в шкафу, минут через пять, остыв, вернется потайным ходом. Петя сожалел, что так и не стребовал одолженный стольник — молодой просто не шарил по неопытности, какая над отделом нависла угроза.

— Кстати, режим «Пятница — 13-е» пока продлевается на неделю, — негромко и не поворачиваясь, фыркнул командир с порога. Не сомневался, что будет услышан. — Не бриться, ногти не стричь, мусор из дому не выносить, по сырой земле не ходить.[5] А пришлось — следы за собой затирать. Враг шустрый, слепочек тут же срядит. Окурки не разбрасывать. Особенно это касается тебя, Хомячок. Кстати, окурочек, который в форточку спустил, отыщи и доложись. И жен предупредить, — командир оглянулся, шире всех глаза были вытаращены у Пети. — У кого жены есть!

На протяжении всего совещания елозил в дальнем уголке сознания Максимыча вопрос: рассказать или не рассказать верным бойцам о найденном утречком в почтовом ящике конвертике. На конверте обратный адрес был чин по чину написан. Астрахань, ул. Менделеева 155/59. Там действительно проживала некая старая знакомая. Только осторожный Максимыч конвертик вскрыл, глядя в зеркало. И в зеркальном отражении узрел изображенного на открытке букашку-скорпиона. Весточка-то оказалась от Передерия.

Дверь за командиром захлопнулась. Нет, пока не стал Максимыч разжевывать ретивым соколам, что послужило последней каплей для объявления «Пятницы».

ФРАГМЕНТ 4 ГЕКСАГРАММА СЮЙ «НЕОБХОДИМОСТЬ» ОЖИДАНИЕ НА ПРИБРЕЖНОМ ПЕСКЕ.

Вторник. Весам придется обратить внимание на свою репутацию, которая может оказаться под угрозой. Стрельцам рекомендуется подумать о потенциальных соперниках, проанализировать прошлые ошибки и просчеты. Окружающие будут вмешиваться в замыслы и планы Водолея. Несчастливые числа дня 9, 24 и 60. В Древнем Риме весталкам полагалось питаться в этот день только молоком и куриными яйцами, как символами производящей силы. Если, выходя из дома, споткнешься — скоро опять там быть.

Одного взгляда на не до конца задернутое занавесками окно хватило, чтобы тут же расхотеть выбираться из-под одеяла. Светлана снова закрыла глаза, пытаясь понять, в хорошем или плохом настроении проснулась. И хотя особых причин для оптимизма не было, решила, что, кажется, все же в хорошем. Вот и ладушки, вот и будем вести себя паинькой. Откинув край килтового одеяла, она на ощупь ножкой поискала тапочки, встала, сладко потянулась и подхватила со стула халат. Батареи еще не топили, но она не стала унижать себя тем, чтобы зябко ежиться. Не дождетесь.

Утренний визит в туалетную комнату. Ой, как классно, что на скрип половиц не высовывает нос из персональных апартаментов Мироновна, и не приходится держать испепеляемую порицанием спину ровно и гордо. Но скорее всего сегодня свобода и закончится. Мироновна имеет скверное обыкновение наезжать к условленной дате и поселяться в угловой комнатушке. Пока жильцы не заплатят. А в кошельке у Светланы, коль вчера оставалось что-то около тридцатника, сегодня гуляет не больше двадцати рублей. Давненько ее парусник не садился на столь безнадежную мель.

Свершив ритуал с зубной щеткой и плеснув в лицо пригоршню воды, Света только воспоминанием виденной за окном непогоды отогнала соблазн тут же нырнуть под душ. Пару раз взмахнула, как дирижер палочкой, кисточкой с тушью. Потом расческой. Потом, подышав на зеркало, оставила на замутнившемся пятне пятерню, и это было похоже, как рисуют солнышко. Вышла на кухню и энергично задернула штору на окне, чтобы не лицезреть вселенскую слякоть. Вот так мы, девушки, обычно закрываем глаза на проблемы.

К сожалению, в отведенном ей шкафчике и на полках холодильника было хоть шаром покати. Чтобы не растратить настроение, она даже не стала ни туда, ни туда заглядывать. Просто высыпала в кофейник остатки радующего ноздри пороха из кофемолки — на две чашки должно хватить, залила кипяченой водой из чайника и поставила на газ. Загадала: если включит радио и услышит мужской голос, все будет хорошо. Женский — и рыпаться не стоит. Но из радио заструилась музыка композитора, кажется, Доги к фильму «Мой ласковый и нежный зверь». Вальс без слов.

Конечно, готовить кофе на водопроводной воде было дурным тоном. Но на всякие там «Росинки» и прочие артезианские развесные порции тратить последние шиши, наверное, не стала бы даже английская королева. Томно потянувшись, Света подхватила алюминиевый ковшик с длинной ручкой, отвернула фырчащий кран и полила понурую герань — в рамках обязательств жилички. Марья Мироновна обязательно ткнет в землю пальцем — сырая ли? Повернулась к зеркалу, хотя смотрелась минуту назад, и опять осталась довольна, не обнаружив намеков на мешки под глазами.

Света чуть не прозевала момент, когда золотисто-коричневая пена, зашипев, попытается дать деру. Поставила на поднос две позвякивающие серебряными ложками чашки, банку с засахарившимся медом вместо сахара и, гордая собой, отправилась обратно.

Толкнула дверь шлепанцем. Закрыла тоже ногой и только после этого водрузила поднос на стол — коммунальная, черт ее забери, привычка. А он продолжал себе дрыхнуть, сладко посапывая. Он, увлекший ее вчера кавалер, лежал на правом боку, натянув одеяло до самого подбородка. И ей вдруг захотелось выщипнуть из сухого букета на столе соломинку и пощекотать кавалеру ухо.

Что она тут же и проделала с усердием.

Кавалер рывком оторвал голову от подушки, затряс головой, как выбравшийся из лужи доберман, и, разглядев Свету, улыбнулся. Несмотря на волевой, чуточку оплывший подбородок, улыбка вышла милая. Значится, и у хлопца хорошее настроение. Значится, консенсунс удался.

— А у тебя шея лебединая, — вдруг выдал он потрясающий комплимент.

— И змеиный язык. Кофе хочешь? — спросила она и почувствовала, что и на ее лицо сама собой наплывает улыбка. Именно та обворожительная улыбка, от которой все мужики балдеют. Честное слово — не нарочно.

— Кофе? В постель? — со сна голос у него получился хриплый. На правой щеке краснел отпечаток рубца от подушки.

— Если поклянешься не пролить на подушку, — это она сказала, чтобы он не слишком задавался. А то мордаха у него стала, как у сытого хитрого тюленя.

— Не будем рисковать, — покладисто согласился кавалер, поворочался под разноцветными ромбиками лоскутного одеяла с аппликационным лебедем сверху и выкарабкался из кровати уже в трусах. Лет ему было под тридцать, и он явно следил за телом при помощи тренажеров и кварцевых ламп. И правильно, раздавшиеся мужики вызывали у Светланы одну только брезгливость.

— Классный кофе, — вежливо сказал кавалер.

Стол был застелен украшенной по периметру скупыми кружевами скатертью. И за вчерашнее приключение на скатерти не появилось ни одного пятна. Отрадно. Гость тоже не удосужился положить в чашку мед — тоже не был сладкоежкой. Еще один плюс.

— Все для тебя, милый! — фыркнула она, пытаясь не рассмеяться и все же почти смеясь, потому что он чуть не опрокинул стоящую на полу пустую бутылку «Поль Массона». Свидетельство вчерашнего грехопадения.

Он заметил свою оплошность, переступил, высоко поднимая босые пятки — слава Богу, у нее царила чистота — на более безопасный участок дощатого, не паркетного, пола и вдруг с неодобрением уставился на свои наручные часы:

— У-у-у, как все запущено! — только и произнес.

— Сколько там? — из вежливости поинтересовалась Светлана. Спешить самой ей было особо незачем. На полновесный день лишь одно, скажем так, дельце. И торопиться не следует. Куда-куда, а туда Светлана всегда успеет. И кроме того, она не то чтобы предполагала, но была бы не против дополнительного — утреннего секс-сеанса. Но не набиваться же.

— Труба зовет, — серьезно свел брови кавалер, как бы намекая, что он и рад зависнуть, да не может. И принялся сосредоточенно натягивать подхваченные со спинки стула джинсы.

Света осторожно поднесла чашку к губам и совершила робкий глоток. Боялась обжечься. Коль так, прежде чем отправиться на это самое одно, скажем, дельце, она прошвырнется по магазинам. Хотя нет — на улице дождь и слякоть. Тогда она… Примет душ и завалится в кровать с какой-нибудь книжкой. Что бы такое почитать? Вроде на полке забыт путеводитель по Эрмитажу года издания эдак сорок девятого.

— И все таки подумай, авось, и соберешься кольцо продавать. Я хоть цену нормальную дам… — многозначительно оборвал фразу кавалер, деликатно отворачиваясь, чтобы застегнуть джинсы. Очевидно, многозначительные паузы были его коньком.

Она не кокетничала. Действительно забеспокоилась, что гость с присущей мужикам непосредственностью испортит впечатление о себе:

— Ну что ты, Стас, как герой с Кондратьевского рынка? Так славно с тобой поамурничали, я сразу объяснила, что колечко продавать не собираюсь. А ты, вместо поцеловать на дорожку, клянчить начинаешь… — ее глаза поменяли цвет, из карих стали непроглядно черными.

— Ладно, Светка, не ворчи. Лучше дай еще раз поглядеть.

Свете захотелось сладко зевнуть. Она встала, вынула кольцо из шкатулки и протянула на ладони. Стас аккуратно взял двумя пальцами, спрятал в кулак и приставил к глазу. Признаться, и в столь нелепой позе он все равно годился на титул «Мистер Очарование».

— И все-таки оно светится, — с некоторым даже разочарованием протянул он. — И это не фосфорная краска.

— Фигни не держим, — довольно улыбнулась она и отпила из остывшей чашки. Заранее тешась, как откроет путеводитель там, где морализаторы-искусствоведы образца сорок девятого года трактуют творчество Родена.

— Но если не хочешь продавать, зачем звонила в «Третий глаз»?

— Не будь занудой, я же не тебе звонила, — она выглянула в окно, загадав: если узрит четное число пешеходов, то из угнетающего ее «дельца» выйдет толк. Если нечетное — капут. За окном моросил дождь. И никого.

Мимоходом его взгляд измерил и шкатулку, но явно измерил невысоко:

— Ты говорила, что осталась без денег. — Ой, каким он стал сразу серьезным. Очевидно, этот парень мог шутить на любую тему, кроме финансовой.

— Денег мне пока своих хватает, спасибо, — беззаветно соврала Света. — Давай прекратим этот бессмысленный треп. Кстати, ты вроде торопишься?

Стас застегивал рубашку:

— Слушай, как-то вчера разговор не зашел, так и не знаю, чем ты занимаешься, кем работаешь? — рубашечка его была весьма респектабельная. Из грубого, по нынешней моде, материала, цвета спелых пшеничных колосьев. С подлинным, никак не турецким ярлычком на изнанке воротника. И сей ярлык не преминул неаккуратно выбиться наружу.

— О! — Светлана приняла гордую позу, явно копируя какую-то знаменитую «древнегреческую» скульптуру. — У меня редкая профессия. Я выращиваю для зоомагазинов ядовитых рыбок, шустреньких скорпиончиков и прочих гадючек. Одна из них как раз вчера сбежала и наверняка заползла в твой карман. Тебе не страшно, милый?

— Страшно, аж жуть! — кое-как подыграл натягивающий через голову свитер кавалер. Сам неоднократно вравший одноразовым девицам, будто пашет ветеринаром в зоопарке. — Так вот почему у тебя дома не летает ни единой мухи!

— Глупый, — Света, притворяясь обиженной, поджала губы. — Просто осенью все мухи засыпают. — Она заглянула в его чуть тронутую чашку. — Я так понимаю, продукт переводился зря! — Развивать тему про насекомых не хотелось. Имелись причины.

— И все таки очень странное кольцо, — Стас опять держал его на ладони, далеко отведя от глаз. Рубашка и джинсы были уже застегнуты. Воротник рубашки был освобожден от горловины свитера. Свитер был разглажен по фигуре. — Я слыхивал о древних индийских боевых браслетах-швадамштра, которые носили женщины-кшатрии. И это кольцо, вроде, оттуда. Эти шипы называются «собачьи клыки», серебро очень грубое, чтоб прочнее было. Но о боевых кольцах я ничего не слыхал. Интересно, Светка, какого ты роду-племени, если это кольцо тебе досталось по наследству?

— Уважаю дотошных мужиков! — Светлана бухнулась на незастеленную кровать, следя, чтобы полы халата вели себя скромно — не любила разнузданности. Вообще-то вопрос слишком касался ее тайны, и отвечать не хотелось. — Ну ладно, не по наследству. Это премия за некую работу, которую мы выполнили с мужем.

— Е-мое! Так ты замужем? — Стас, уже было намерившийся допить кофе, невольно глянул на свои туфли у порога, словно немедленно собрался в них впрыгнуть и как можно быстрее ретироваться.

— Успокойся, милый. — Светлана расхохоталась. — Неужели думаешь, что если бы у меня с мужем сохранялись отношения, ты провел бы ночь в этой кровати?

— Ну…

— Стас, ты вчера был такой душка, неужели тебе нужно все испортить?

— Ладно, извини. Кстати, ты не против, если я не куплю, а просто возьму это кольцо на время? Надо бы его хорошенько изучить.

— Ну если надо… — неожиданно беззаботно согласилась Светлана, взлетела с кровати, подступила к кавалеру и заправила колом торчащий из-за воротника его рубашки ярлычок.

Пока Стаса провожали до входной двери, он гадал, спросит или не спросит она, когда гость намерен появиться в следующий раз. Как минимум чтобы вернуть кольцо. Она не спросила. Поцелуй вежливости, и они расстались. Стас в незастегнутой куртке сбежал по ступеням и, морщась от летящих в лицо мелких дождевых капель, издалека пиликнул брелком, отрубая сигнализацию в «девятке».

Рулить ему было всего ничего — два поворота. Затем выскочить под дождь и в прихожей редакции «Рекламы-Шанс», благо — по пути, опустить в дежурный ящик несколько загодя заполненных купонов бесплатных частных объявлений: «Продаю настенные часы Gustav Bekker (конец 19в) в рабочем состоянии, 1 тыс. у.е., вышлю фото…»; «Куплю абажур, часы морские, авиачасы, секстан, ПНВ-57Е, дорого…»; «Куплю антикв. мебель, старинные картины, люстры, скульптуру, изделия из серебра, бронзы, дорого…».

Потом еще поворот на распоротый полозьями трамвайных рельс Греческий проспект и парковка у служебного входа огромного здания цвета мокрой охры. В это время дня свободного места — хоть танковую дивизию дислоцируй.

Стас поднял воротник куртки, зябко ежась, оббежал вокруг «девятки» и достал из багажника потертый дипломатик. Еще в багажнике покоились, дожидаясь своего часа, удочки и рюкзак — типичная маскировка охотника за иконами в глубинке. Проверил, надежно ли захлопнулся багажник, походя снял, чтоб не искушать местную гопоту, дворники, цыкнул брелком сигнализации и засеменил по скользким гранитным ступенькам к подъезду namber two — служебному входу Большого Концертного Зала «Октябрьский».

Сквозь щель в жалюзи посетитель увидел, что сегодня на вахте Родинский. Это была добрая примета.

— Посмотрите в списках, на меня должен быть заказан пропуск. Мое имя — Стив Уандер.

— Негров велено не пущать! — привычно отшутился старик и мотнул головой: дескать, не маячь, проходи, не отвлекай. Видишь — интересную газету читаю. На столе лежала никакая иная газета, а «Третий глаз».

Стас сразу направился по ступеням вниз, во внутренний артистический буфет.

— Станислав Витальевич, есть что-нибудь новенькое? — углядела его спину курящая на верхней лестничной площадке местная завсегдатая Лидия Николаевна. Дама, склонная к полноте и алкоголизму, а в миру неплохая портниха — и неплохо зарабатывающая.

— Из нового — пианино «Братья Дитрих». Сборка 1899 года, выпуск 1900-го, идеальное состояние, идеальный звук. То, что вы просили. — Было забавно слышать рождающееся в обычно оглохших от гама стенах всполошенное одинокое эхо. Увы, жизнь наполняла эти стены гораздо ближе к вечеру.

— Вообще-то я заказывала брошь с агатом.

— C брошью придется подождать, — многозначительно прогудел Стас, обходя подавившуюся со вчерашнего дня мусором урну.

— А вообще вы здесь к кому? — ничего подозрительного, ничего особенного. Женское любопытство. От безделья и скуки.

— К гастролерам.

— К «Методу», что ли? А к Алле Борисовне заглянете?

— Не с чем, — скрывшись с глаз портнихи, Стас стер неприятную американскую белозубую улыбку.

По коридору, похожему на предбанник спортивного бассейна, Стас вышел к полуподвальной общепитовской точке. Действительно, гастролеры обретались здесь, сидели, сдвинув воедино два хилых столика на паучьих ножках. И кроме них в буфете никого не было. Даже из-за стойки с устаревшим сверкающим кофеварочным агрегатом не выглядывало отважно суровое лицо буфетчицы тети Глаши.

У застолбившего место спиной ко входу клиента на толстой шее дрожала от напряжения родинка. Ослепительный расшитый драконами и мандаринами шелковый вьетнамский халат облегал пышные формы поверх босяцкого спортивного костюма. Гневный дискант рикошетил от потолка и наверное дохлестывал до посудомойки:

— Короче, хватит про Дворжака! Что ты микшируешь и микшируешь: «Дворжак, Дворжак, Дворжак…» Смени компакт! — это говорил команданте Шурик. Главный по «Методу». Легко впадающий в истерику бабник-неудачник.

— Да ты не включился! Для тебя что Дворжак, что Мендельсон, — дразнил его откинувшийся с театральной плавностью на спинку стула Денис. Концертный костюм Дениса — китель без ворота, но с объемными ватными плечами, косоворотка-апаш и просторные тонкого сукна брюки были беспардонно измяты.

Валентин и Зиновьев шушукались о своем. Виктуриан, Гена и Шигин внимали. Родинка буквально заходила ходуном:

— Это я-то Мендельсона не отличу?! Я трижды под этот марш в ЗАГСе отсвечивал! Ах ты — сраный фоногорамщик, это я-то не включился!? — тут команданте усек, что внимание соратников сместилось на кого-то за спиной, и оглянулся. — О! Здорово, Стас, садись, пива хочешь? A ты лабухнешь еще раз что-нибудь подобное — услышишь последний в своей жизни спиричуэлс.

Стас придвинул от соседнего столика стул и по свойски на нем устроился рядом с Шуриком, прижав свой дипломат ногой к ножке стола. На столе стояла одна откупоренная и две нетронутые бутылки «Советского шампанского», а рядом из декларируемого вне сцены плебейства патронташ банок пива «Невское». Видимо, в буфете другого не оказалось.

Стас подумал-подумал и молча придвинул холодную на ощупь, черно-синюю банку с пивом. Затем левой рукой под столом нащупал соседское колено, постучал по нему пальцем и в скользнувшую навстречу руку Валентина сунул горсть пуговиц. Валентин как ни в чем не бывало говорил в это время рядом сидящему Зиновьеву:

— Нет, все эти чайфовые футболочки, бравошные пиджачки и нанайные маечки — не то! Нужно свое искать. Я спрашивал у Макара, не порекомендует ли он молодого начинающего визажиста. Чтоб не дорого драл…

Виктуриан наметил выдать какую-то тираду своим знаменитым громовым голосом, но его опередили. Сидящий по диагонали от Стаса и до сих пор молчавший Шигин пьяно, но красиво, с цыганским надрывом, затянул:

— Четыре татарина!.. — кажется, дальше он не знал слов, поэтому заглох, будто в магнитофоне зажевало пленку.

Драконы на халате оскалили зубы. Шурика перекосило, словно он хотел сказать: «Чего орешь, как на сцене!?». Но сказал он другое:

— Вот сраные фонограмщики, я же просил без песен! Вот, даже Стаса спросите, прикидывается ли ему Дворжак? — Шурик считал, что в споре Стас обязан принять его сторону. Шурик вообще думал, что Стас сегодня появился только ради него. Большая ошибка.

— Ну ты полный Дитер Болен! Ты сперва спроси: придет ли вечером Стас на наш концерт? — Виктуриан, кажется, себя уже не очень контролировал.

Стас правой рукой поднес к губам банку и сделал второй — последний глоток. Затяжной. В это время его левая рука под столом передала Валентину упаковку со струнами. В принципе обыкновенные струны. Как и пуговицы. Разве что и над струнами, и над предназначенными для концертного костюма пуговицами пошептала на удачу одна старушка. Ни в коем разе не шишага.

Как ни в чем не бывало Валентин продолжал увещевать Зиновьева:

— Вот Жанне в Штатах легко. Там тетки не пыжатся. Пофиг в чем перед залом попой вертеть. А у нас такая штука — все на имидж завязано. Но я же — не попса оголтелая. Им легко, подсолнечным маслом натерся, рубаху белоснежную до пупа расстегнул…

— Сначала вы меня заводите на Дворжака, а теперь, сраные фонограмщики, не желаете об нем говорить?!

Решив, что пора, Стас плюхнул на столешницу туго набитый конверт. Команданте притянул конверт, попутно задев и размазав скромненькую пивную лужицу. Ловко прошелестев обнаружившимися фотографиями, будто он раскладывает пасьянс, Шурик оставил поближе к себе и к пиву три штуки, остальные рубашкой вверх отложил подалее, к бутылкам шампанского.

— Сколько? — правдоподобно серьезно спросил Шурик, как будто действительно собирался покупать. Как будто не было у него другой страсти в жизни, кроме гробить бабки на коллекционирование эскизов и полотен художников из «Бубнового валета».

— А это что за байкер? — попытался подогнать к себе пальцем одну из отобранных команданте Шуриком фоток Денис. Но Шурик непреклонно не допустил чужую руку к фотографии.

— Это Ларионов. Эскиз к «Солдату на коне». Десятый год, — ласково, как ребенку, объяснил Стас и, вполоборота поворотясь к Шурику, добавил: — Дорогое удовольствие. — Вообще-то продавец доподлинно знал, что минимум два из предлагаемых эскизов — паленка. Но продать работы искусников «Бубнового валета» в Питере по настоящей цене было настолько нереальным предприятием, что Стас даже не удосужился запомнить, какие картинки настоящие, а какие нет. Нынче коллекция принадлежала вдове популярного в пятидесятых поэта. Стас взялся посредничать, только чтоб придать себе в определенных кругах дополнительный вес. Ну и конечно чтобы всегда иметь повод отозвать любого из клиентов на конфиденциальную беседу.

— Ладно, пусть ребята репетируют спокойно. Отойдем в сторонку. Поторгуемся, — поднялся со стула команданте Шурик, считая, что их дальнейшая беседа тет-а-тет достаточно залегендирована.

Поднялся и Стас, привычно подхватив дипломат. Фотографии и конверт ему подал Денис. На второй и третьей отобранных лидером фотках плясали бородатые мужики. В оранжевых рубахах, в коричневых шароварах, округлых, как крупы у гнедых коней. Или росли из вазы на фоне розовых обоев вихрастые подсолнухи. Лицо у Дениса выражало мнение, что каждый сходит с ума по своему. То есть, как минимум, Денис в сказку о внезапно проклюнувшейся страсти команданте к творчеству холстомазов из «Бубнового валета» поверил.

Шурик шел к выходу из буфета не оглядываясь. Родинка на его шее писала восьмерку, халатные мандарины перекатывались на ягодицах. Уже в дверях Стас вдруг повернулся к спаренному столу и окликнул одного из бражников:

— Валентин, ты вроде «Кэмел» куришь? Не угостишь ли сигаретой?

Валентин, вместо того, чтоб просто выложить пачку на стол — тебе надо, ты и возвращайся — поднялся, на что никто из соратников не обратил внимания, сделал полновесные двенадцать шагов, загородил собой Стаса от зрителей и протянул сигарету. А с ней двести баков. Так, чтоб соратники не видели. Плата за пуговицы и струны.

— Успехов, — попрощался Стас, пожал руку и поспешил вдогонку за Шуриком. Стас Валентину симпатизировал. Валентин юрайхиповал, временами на него находила беспросветная пинкфлоидовщина с вайтснейковинкой. А еще он был законченный клептоман.

— Ну где ты ходишь? — с лестницы нетерпеливо притопнул обутой на босу ногу кроссовкой Шурик, и они, не сговариваясь, побрели на пахнущий кулисами и опилками задник сцены.

— Какой-то ты нынче подавленный, — заговорил Стас на отвлеченную тему.

— Да вроде опять развожусь. Завели, понимаешь, щенка. А однажды заглянула подружка, и пока продолжали кувыркаться, отработанный презерватив бросил под диван. А щен, собака такая, его сожрал. А когда супружница вернулась, нагадил в прихожей. И презик лежит аккурат посреди какашек…

Стас хмыкнул:

— У меня тоже было однажды. Неопытная приятельница резинку в унитаз выбросила. Смывает, а она всплывает. Смывает, а она не тонет. А вот-вот ее старики должны нагрянуть. Ну не руками же доставать?

— И чем кончилось? — Шурик принял историю очень близко к сердцу.

— Пришлось руками лезть, — глухо вздохнул Стас.

Шурик, порывшись в отвисшем кармане халата, ч-ч-чиркнул зажигалкой и протянул огонек Стасу. Язычок пламени придал происходящему ненужную торжественность. Видно стало меньше, но тени стали контрастней.

— Я попозже, — нашелся Стас и сунул мешающую сигарету за ухо. Прежде на сцене «БэКэЗэ» он бывал только однажды. Из-за закулисных дел все было недосуг.

Здесь горело только тусклое дежурное освещение. И под душераздирающий скрип настила лохматые тени разбегались с проворством перепуганных крыс. На опущенной крышке концертного, маслянисто блестящего как майский жук, рояля Стас звонким щелчком открыл дипломатик. В одинаковых гнездах покоились запаянные в полиэтилен пятиграммовые пакетики сушеной желто-салатной травы. Ногу Шурика с алчностью песчаной кобры оплела кем-то брошенная басовая гитарная струна.

— Товар-то качественный? — Шурик склонился над открывшимся богатством, нервно теребя в разом вспотевшей руке стобаксовую купюру. Его крассовка отпечатала узор на запутавшемся вокруг ножки рояля школьном девичьем банте. У другой ножки на прогнувшейся доске сцены ждал уборщицу граненый стакан с окурками и пластиковым тюльпаном. Вот и все, что осталось от вчерашнего выступления Саши Розенбаума.

— Обижаешь, до самых мозгов прошибает, — как заправский купец, ответствовал благодушно улыбающийся Стас. Звук голоса пересчитал уходящие во мрак ряды кресел и смог вернуться обратно. Но в остальном стояла мертвая тишина.

— Как договорились — сотку за дозу? — Шурик почему-то решил, что сейчас неожиданно взвинтятся цены, и с него сдерут три шкуры. Привычный к сцене, говорил он громко, ничего не боясь, никого не таясь.

— Как забились, — успокоил продавец. — Тебе брюнетку или блондинку? Стройную или пампушку? И сколько ей лет? От шестнадцати до двадцати? От двадцати до двадцати шести? Или еще старше? Или от четырнадцати до шестнадцати? — последний вопрос был скорее шутливым.

— А это важно? — почесал нос команданте, такой маленький на бескрайней сцене.

— А по-твоему на кой ляд я засветиться рискую — с собой целый чемодан таскаю? Случайно к ментам попаду — год буду доказывать, что это не для косяков. — Стас вгляделся в зал. Показалось, кто-то стоит у дверей под истошно-синей лампой «Выход». Нет, показалось.

— Тогда на тридцать два года. Брюнет. Не толстый.

— Брюнетка?

— Нет, брюнет.

— Вот тебе, бабушка, и юркни в дверь. Шурик, вы в своей Москве нереститься скоро начнете. Неужели ты стал гомиком?

— Не пори муру, — усмехнулся команданте Шурик. — Просто тут Валентина один продюсер стал обхаживать. Есть подозрение — человек Айзеншписа. И если Валька от нас свалит, сольника придется по новой искать. Столько мороки… Проще уж Валентину приворотное зелье подсыпать, чтоб не мучился: уходить — или оставаться.

— Оригинально, — хладнокровно сказал Стас. Ему действительно стало жалко Шурика, у которого сманили уже двух солистов. Заработают имя и отчаливают без спасибо.

Продавец выбрал третий справа во втором ряду пакетик. Сунул в потную руку клиента. Вынул из другой потной Шуриковой руки стодолларовую купюру. Звонко щелкнул замками дипломата и направился к выходу, насвистывая «Глаз в небесах» из «Алан Парсонс Проджект». Сцена подыграла сухим немелодичным деревянным скрипом.

— Слушай, а серьезно, твоей отравой можно четырнадцатилетнюю закадрить? — догнал Стаса запоздалый вопрос.

— Это будет вдвое дороже, — ответил продавец приворотного зелья, не поворачиваясь и не сбивая шаг. И ответ с удовольствием подхватило эхо.

Через минуту, ежась под не утихомиривающимся дождиком, он прилаживал дворники к лобовому стеклу «девятки». Посидел за рулем, не заводя. Полистал распухшую от частого трепыхания записную книжку. Вычеркнул две фамилии. И хотя удобней было отсюда вырулить на площадь Восстания, а потом на Невский, он, когда наконец двинул, свернул на ближайшую — 4-ю Советскую, еще раз свернул и еще. И проехал мимо подъезда, где провел ночь, с расчетом вырулить в конце концов на набережную.

Зачем он выбрал этот путь, он и сам не знал. И также не был уверен, что когда-нибудь в обозримом будущем позвонит Светлане. И что когда-нибудь вернет кольцо.

И вдруг… Или ему показалось? Или действительно на перпендикулярной улице мелькнул знакомый силуэт? Светлана, или очень похожая девушка, входила в подъезд дома через квартал от ее жилища. Или ему показалось?

А почему бы и нет? Например, она могла отправиться по магазинам. Стас потянулся почесать затылок и наткнулся на забытую за ухом сигарету. Открыв окно, попал сигаретой в лужу.

Или очень похожая девушка, или Светлана — действительно не усидела дома и отправилась по магазинам. Но долго оттягивать предрешенный визит духу не хватило. Подбросила рублик, доверив орлу удачу, а неудачу решке. Но монетка, цыкнув, подпрыгнула и булькнула в водосток.

Войдя в подъезд, девушка взглянула на список жильцов. Обитателем квартиры номер «сто девяносто пять» значился некто «Магниев И. Д.». Эта фамилия сама по себе ни о чем не говорила. Девушка вздохнула и стала подниматься ступеньками на четвертый этаж. Она не воспользовалась лифтом. Она принципиально не ездила лифтом с тех пор, как давным-давно, года три, или уже четыре назад, застряла в лифте с однокурсником, и он сделал ей предложение. Черт бы ее побрал! Она тогда дала согласие.

Она отметила, что слишком часто чертыхается. Явный признак неуверенности в себе.

Дом был старый, но чистенький «снутри и внаружи», чопорный был дом, по неясным причинам обходимый бомжами десятой дорогой. И хотелось… плюнуть, что ли?.. на чистые ступеньки. И хотелось вернуться, не дойдя до квартиры номер «сто девяносто пять» два?.. один этаж.

"А может быть действительно вернуться? И не нажимать бело-грязную кнопку дверного звонка рядом с массивной, почти сейфовой, дверью. И уйти, не сделав последнего шага, после которого (она имела достаточный опыт в подобных делах) назад будет уже не вернуться? Но это значило, что в лучшем случае ее ожидает возвращение в банальный мир банальных людей. А в худшем? «Даже гадать не хочется».

Поэтому Светлана, еще раз вздохнув, заставила себя потянуться к дверному звонку.

Через две двери от нее — железной входной и застекленной, в комнату — молодой человек в халате, развалясь на пышном диване, читал Плутарха и чиркал на полях книги отточенным карандашиком какие-то свои мысли. Для него это было важно — свои мысли. Халат был — само совершенство, не «Восток — дело тонкое». Махровый, ворс толщиной в вермишель, нежный, с запахом бани и названием отеля «Redisson» во всю спину. Молодой человек читал уже пять минут. У ножки дивана валялись апельсиновая кожура, несвежие носки и растрепанный номер журнала «Наука и религия» за девяносто первый год.

Тренькнул дверной звонок. Молодой человек потянулся, зевая, нашарил шлепанцы, ловко зафутболил кожуру и носки подальше под диван и побрел открывать, не выпуская Плутарха из рук. Ринувшийся встречать гостей ухоженный кот был безжалостно отброшен с дороги. Перед самой дверью хозяин квартиры снял очки и отложил на полочку у трюмо.

— Здравствуйте…

— Здравствуйте, вам кого? — сквознячок с лестничной площадки проник в квартиру. Хозяин квартиры неосознанно обмахнул тремя пальцами короткую опрятную челку.

— Извините, у меня к вам такое дело… Оно может показаться несколько странным… Только не смотрите на меня, как на дуру!

— Да я и в мыслях не… Я даже совсем иначе смотрел. Да вы проходите. В дверях правды нет.

— Это каламбур?

— Гусары каламбурами не бросаются, — улыбнулся наконец молодой человек в халате.

— Это вы так шутите? — она почувствовала себя в своей тарелке.

— Имею честь представиться…

— Магниев И. Дэ, — опередила она.

— Игорь, — уточнил он.

Она вошла. Молодой человек отложил книжку на тумбу трюмо так, чтобы гостья видела — Плутарх это, а никто иной — и галантно помог снять плащ.

— Я к вам по несколько странному делу… — она отметила, что успела на улице озябнуть.

— Чай или кофе?

— Кофе.

Игорь широким жестом разрешил даме не снимать сапожки, провел в комнату, усадил в кресло, а сам, шаркая шлепанцами, отправился на кухню, предъявив название отеля на спине.

Комната была обставлена роскошно. Действительно роскошная комната. Правда, рождающая впечатление, что всю эту великолепную мебель грузчики приволокли буквально вчера, в крайнем случае, позавчера. Темные ореховые шкафы стремились к потолку. На бронзовых ручках и в стеклах стеллажей играли зайчики. Будуарный диван рождал нескромные мысли. Там, где в советские времена преуспевающие граждане расставляли хрусталь, теперь дремали бирюзовые китайские вазы под эпоху Минь-Финь. Свободную боковую стену занимал распятый штандарт с облезлым от позолоты двуглавым орлом при скипетре и державе. А еще, где только можно, громоздились явно не дешевые мелочи. Собрание мужских одеколонов, колода карт таро, кальян, стрелки для дартса…

Света в рамках аутотренинга: «Я спокойна, я совершенно спокойна…» сделала по комнате несколько шагов туда-сюда.

…Солидные переплеты пузатых книг, прямо на полу у сидюшника игрушечный город из сложенных в небоскребы компакт-дисков. Света, чтоб занять паузу, стала их перебирать, и, к своему огорчению, обнаружила: сплошь классика. Вагнер, вездесущий Моцарт, опять Вагнер, Григ, еще два Вагнера, Чайковский… Хотя нет, пара знатных коробок нашлась: Братья Блюз и… Она не знала, как точно произносится по-русски.

Правда, пахло в комнате, словно у заклятого холостяка, несвежими носками.

Томно мурлыча, подошел ухоженный кот и потерся об ногу. Перс экзот, белый как песец зимой. Ленивый буржуин, весьма вероятно, кастрат. Вернулся хозяин с подносом, уставленным фарфоровыми кофейными чашками, блюдечком с наломанным пористым шоколадом и (Бог мой!) графинчиком, наполненным на треть коньяком лепой золотистости.

Если бы Светлана присмотрелась к посуде, то заметила бы блеклые разводы кофейной гущи по кромке фарфора. Словно чашки простояли немытыми неделю, а потом их не оттерли дочиста, а так, слегка ополоснули кипятком. Но Света обратила внимание на другое: Магниев И Дэ явно ради нее мазнул по голове расческой, приведя в порядок русую стрижку «демократку», и пшикнулся одеколоном. Вообще, парень был ничего. Ничего особенного, но ничего. Не худой и не толстый, не высокий и не низкий. Нормальный парень. Правда, чуть-чуть какой-то «прилизанный». Наверное, ему бы пошли очки.

— Так что же вас, Прекрасная Дама, привело в мою унылую келью? — высокопарно полюбопытствовал Игорь. Но Свете хотелось попробовать коньяк, и она стала затягивать разговор.

— У вас какие-то странные лазерники. Одна классика. Из привычного я нашла только…

— А я не люблю рок-н-ролл. Разве что Грегори Инча. И еще отечественную такую группу. «Метод» называется. Знаете? — хозяин разлил коньяк по рюмкам.

— Странный какой-то у вас вкус, — гостья кокетливо подняла рюмку.

— Меня вообще нельзя причислять к обычным людям, — распустил хвост Игорь и чуть-чуть стал похож на своего кота.

— А что это за флаг такой странный? Вы моряк? — Света ладошкой притормозила вьющегося у сапожек мурлыку и стала щекотать тому за ушами. Кот сомлел.

— Нет, это знамя 11-го гренадерского Фанагорийского полка. Я в прошлой жизни в нем служил. Штабс-капитаном.

— За то, чтоб в этой жизни вы стали полковником.

— Лучше: магистром. — Игорь характерно тремя пальцами обмахнул рассыпающуюся челку. Самодовольно загнул вверх уголки губ.

Они чокнулись. Гостья запила глоток коньяка глотком кофе. Игорь поставил на сидюшнике французский шансон.

— Я к вам по весьма странному делу, — допила коньяк Света и прикусила шоколадинку. — Дело в том, что мой муж исчез.

— Вам повезло, — улыбнулся Игорь, принявший на диване раскованную позу.

— Да нет, он мне, вообще-то, не мешал, я даже к нему привыкла. Просто он странно как-то исчез. — Она, подыскивая слова, опустила глаза на мурлычущее животное. — По-кошачьи. Третью неделю не появляется, хотя знакомые говорят, что периодически где-то его видят. Знаете, мы давно все поняли друг о друге, и у нас были не такие отношения, чтобы ему просто так сбежать. К тому же, вещи остались нетронутыми.

— Вам можно только позавидовать, — пригубил коньяк Игорь. — Но вы, к сожалению, пришли не по адресу. Я — не «Чип и Дейл спешат на помощь».

— Да нет же, вы не так поняли, — стала смотреть только в кофе Света. — Знакомые подсказали… Дело в том, что его видели у вас позапозавчера.

— Поза… — хозяин наморщил лоб, — поза… поза… А! Впрочем, нет… А! Ну конечно. Вспомнил. Позапозавчера у меня тут была большая пьянка, шлялась уйма народа, и, честно признаться, большинство я не узнал бы, встреть на улице.

— Ну вот. Всегда так со мной, только зря ходила, зря беспокоила, — печально молвила раскрасневшаяся от коньяка Света. — Извините.

— Да нет, что вы, может, еще посидим?

— Неудобно, я лучше пойду.

— Да посидите.

— Лучше пойду.

— А знаете, оставьте хоть телефон, вдруг ваша пропажа снова нагрянет ко мне.

Еще можно было просто уйти. Ее бы не отыскали. Эти люди не умеют всерьез искать человека не из их круга. Но Светлана, отдавая себе отчет в том, на что решилась, продиктовала Игорю номер телефона.

ФРАГМЕНТ 5 ГЕКСАГРАММА И «ПРИУМНОЖЕНИЕ» В ВОСПИТАНИИ СЕРДЕЦ НЕ БУДЬ КОСТНЫМ.

Среда. Праздник Святого Апостола и Евангелиста Луки. Восход Солнца — 7.35, закат — 16.50. Луна в Водолее. Соединение Венеры с Марсом. В этот день на могилы самоубийц кладут лилии, если цветок к утру завянет, значит, душа не прощена и бродит по свету. А если на завтрак муха попадет в питье или в еду — к неискреннему подарку.

— Ну что ты скажешь? Опять занято! — Максимыч, как гидру, придавил трубкой рычаг. От резкого движения рукав кургузого пиджачка отъехал назад, обнажив заглаженную клетчатую рубашку, бахромящуюся у пуговицы. И даже шторы на окнах от его гневного возгласа заколыхались.

Воспользовавшись заминкой, секретарша доложила:

— Максим Максимович, вам звонили из «Альбиона»…

— Перезвонят. Им нужнее, — фыркнул директор, подбрасывая на ладони сувенирный брелок от «Полюстрово», словно выбирая мишень. — Ладно, свободна. И учти, меня ни для кого нет!

Зоенька поторопилась оставить кабинет шефа, зарекаясь на будущее приходить на работу в обновках. Уже традиция — как она принарядится, так шеф как с цепи срывается. Хоть бы кто его пожалел.

Тяжелый взгляд Максимыча перескочил на держащего, как щит, три серые ворсистые папки Петю. Максимыч вдохнул побольше воздуха отчитать стажера за то, что не брит, да вспомнил причину:

— А ты что мнешься, как красна девица? И почему ногти стрижены? — больше всего в данный момент Максимыча в стажере раздражали клетчатый пижонский пиджак, отвратительно пестрый, просто таки дурацкий галстук, общая прилизанность прически и надраенность до блеска туфлей. Короче, раздражало в стажере все.

— Я не стриг, я пилочкой стачивал. А Перебродьков сегодня неслуес[6] получил! — плохо скрывая ликование, отрапортовал стажер. И, кажется, начхать ему было, что шеф в скверном расположении духа.

— Таки влип голубчик? — посветлел Максимыч и неловко выбрался из-за стола. Подступил к огромной, во всю стену, карте города, с натугой выдрал булавку и снова воткнул. Вместо Космонавтов 55 на Бабушкина 3.

Карта со стеной ушла в потолок, открыв скупо освещенный коридор на пять дверей. Максимыч, не оглядываясь, двинул к ближайшей. Вошел. Петя, переступив секретную черту, оглянулся и засмотрелся, как стена бесшумно и плавно опускается на место. Потом внимание Пети переключилось на пятую дверь, за которой он еще никогда не бывал, хотя все потайные двери здесь оснащены одинаковым замком «Харон», и ключ был у каждого сотрудника. Но Максимыч отпирать эту дверь строго настрого заказывал, кажется, не только Пете, но и более опытным товарищам. Петя опомнился и юркнул в дверь за командиром.

Паша и Илья послушно ждали. Паша по традиции лузгал семечки, сплевывая в свернутый из календарного листка кулек. Илья нервно барабанил пальцами по столу. Увидав шефа, уступил стул. У обоих колосилась щетина и чернели полоски грязи под отросшими ногтями. Петя мелко заморгал длинными девичьими ресницами, чтоб глаза быстрее привыкли к отражающемуся от кафельных стен неоновому свету.

— А Перебродькову-то — неполное служебное соответствие! — Максимыч подмигнул Илье.

Илья криво ухмыльнулся типа «А куда ж ему деться?», а Паша завертел шеей:

— Кто таков сей Перебродьков?

Вместо того, чтобы утолить любопытство опера, Максимыч пробрался за стол и устроился на стуле:

— Это дела мирские, оставим их на потом. Ты лучше, Хомячок, доложись, действительно ли подопечные из города бегут?

— Угу. — Паша сплюнул последний раз в кулек и ссыпал уцелевшие семечки в карман. Кулек оставил вертеть в руках, некуда было выбросить. — Проведал Силантия и Соломона. Точно: дали деру. И кроме них есть еще выбывшие. Например, группа «Зарница». В полном обсакраленном составе.

— И что же нам говорят оперативные данные? — улыбнулся чему-то своему командир.

Паша ответствовал в тон:

— Оперативные данные — кто в лес, кто по дрова. Супруга Силантия, например, искренне убеждена, что ее благоверный на даче сарай соловкует. Я не поленился, смотался туда. Естественно, только ветер по пустым шести соткам гуляет. А вот то, что Соломон укатил в Израиль, подтверждается на сто процентов.

Илья слушал коллегу невнимательно. В его почти бесцветных, разве что чуть сероватых глазах блуждал загадочный огонек. Бескровные губы то и дело выворачивались в надменную, почти брезгливую улыбку.

— А эта твоя «Радуга», тьфу — «Зарница»? — вроде как и не замечал нетерпения начальника рекламного отдела шеф.

— С «Зарницей» тоже не просто. Их духовный лидер, некто Фрол Лялякин, потребовал от своих апостолов, чтобы на месяц переселились на Валаам. А кто не переселится — долой из высшего общества. Мерзнут нынче в палатках да у монахов с огорода картошку тырят.

Петя заметил, что с папок на его чудный пиджак попала пыль, и стал отряхиваться.

— А у тебя как дела? — Максимыч резко повернулся в сторону Ильи.

Илья, в сей момент с презрением разглядывавший угрюмое лицо Циолковского на скрывающем сейф портрете, перестал сучить нитку из рукава свитера:

— А я, Максим Максимыч, свидетеля по делу оборотня кажется нашел, — с гордостью в голосе отчеканил начальник отдела рекламы «РомЭкс».

— У тебя вроде «труба». Дай, мне позвонить срочно надо, — словно не придав важности услышанному, шеф зачем-то зашарил рукой в тумбе стола.

Илья подступил поближе, протянул трубку мобильной связи. В холодных неоновых лучах ламп его лицо чудилось розово-голубым. Как у обмороженного трупа — на мгновенье показалось Пете. Максимыч, оторвавшись от поисков чего-то внутри стола, набрал номер и прижал трубку к уху:

— Фу, наконец не занято, — через голову Ильи облегченно поделился он с Петей. — Алло? Алло, Герман? Это Храпунов из «РомЭкс»… Храпунов! Ну как, надумал брать Быстрыха? — свободной рукой из недр стола Максимыч выудил запотевший графин и пыльный граненый стакан. — Сдался тебе Ильин. Я бы на твоем месте брал Быстрыха. Вот за Делюкина не отвечаю, а Быстрых — то, что вам надо! Таких главных инженеров днем с огнем поискать! — налил в стакан прозрачную жидкость, скорее всего воду, — Ты его резюме внимательно читал? А Ильина? Заметил разницу?.. Ну и что, что Быстрых раз в три года меняет работу? Вы что, свой проект лет на десять растянуть решили?.. Брось, обыкновенная западная практика. Да я бы тоже, будь наемным работником… Ну ладно, двух дней подумать хватит? Трех? Я перезвоню. — Максимыч отключил трубу и, не отрывая зад от стула, протянул ее подчиненному.

Илье пришлось наклониться, и в этот момент Максимыч вдруг выплеснул в лицо Илье содержимое стакана. Мобильный телефон громко брякнулся об стол. Длинные патлы Ильи встряхнулись, словно пепел выветрило из опрокинутой пепельницы. Илья зажал ладонями лицо, а из-под пальцев засочился зеленый клоунский дым.

— Вяжи его, ребята! — рявкнул командир оторопевшим Паше и Пете.

Петя что-то понял в происходящем только тогда, когда схлопотал от Ильи веский удар локтем в солнечное сплетение. А более шустрый Паша под шорох пляшущего на полу кулька с шелухой уже проводил коронный финт из славяно-горских секретов: захват правой десницы соперника; подсечка; рывок всем корпусом, не отпуская десницу, назад; и бросок с переворотом.

Сквозь слезы, ловя губами ставший неподатливым воздух, Петя узрел мелькнувшие в падении тела коллег. Увидел, как Максимыч этаким колобком выкатился из-за стола на помощь Паше, при всех своих бойцовских талантах еле сдерживающем прижатого к полу Илью. И уже почти сбросил с себя Илья Пашу, и на долю секунды глаза встающего с колен Пети пересеклись со взглядом Ильи. И не узнать было лица Ильи — не кислота содержалась в стакане, и не кислота исказила черты, а нечеловеческая злоба. А в глазах алые угли.

Но тут кургузый пиджак Максимыча заслонил все, кроме выкаблучивающихся по кафельным стенам теней. Коротко передернулись, как затвор винтовки, плечи Максимыча. Из самой гущи свалки раздался животный крик, ничуть не похожий на голос Ильи. Тем не менее Илья снова был повержен, а шеф с верным помощником пытались удержать на полу ужом извивающееся тело. Зверино клацнули зубы Ильи, но Паша исхитрился увернуться.

— Петруша!!! — тяжело и истерично взвыл Максимыч. — Мощи волоки! Мощи!!!

Петя так и не смог от боли распрямиться, поэтому на карачках, как собака высунув язык, оббежал свалку и опрокинутый стул. Добрался до ящиков стола. Дернул первый — всколыхнул какие-то бумаги. Дернул второй — не то. Здесь ждал своего часа маузер, но приказа хвататься за маузер пока не было. Дернул третий — пусто.

— Петр! — завопил Максимыч, и по отчаянью восклицания легко было догадаться, что вот-вот одержимый Илья сбросит седоков.

Петя еще раз выдернул второй ящик. Так и есть. Обыкновенный с виду деревянный пенал, опечатанный пластилиновым блином с утопленной внутрь сургучной ниткой, прятался за маузером. Петя подхватил гремящую сухим изнутри коробку и так же неловко стуча коленями и локтями, оббежал стол.

И увидев простенький с виду пенал, бьющийся под телами старших исаявцев Илья вдруг обмяк. Только угли в еще глубже провалившихся глазах зардели пуще, будто их прохватило порывом ветра.

Сидящий на груди пленника Максимыч принял пенал из рук стажера, кивнул за спину:

— Нетопырки крепче держи лишенцу! — а сам воздел пенал над головой. — Ну, бесово отродье, зришь?

— Зрю, — покорно согласился прекративший рыпаться Илья.

Стажеру, вцепившемуся в правую ногу пленника, из-за тяжело вздымающейся спины Максимыча ничего не было видно. Петя попробовал считать подсказку с лица обвившего левую ногу отступника болевым захватом Павла. Но Паша хлюпал расквашенным носом, и кроме гримасы боли его лицо ничего не отражало. А на налившейся кровью шее даже вытатуированный крестик стал неразличим.

А командир низко склонился над поверженным Ильей и, вероятно, приложил пенал ко лбу. И вроде бы ничего не произошло, только у стажера зазвенело в ушах. Будто кто тренькнул сзади рыболовным колокольчиком.

— Порядок, — устало определил Максимыч и стал неловко сползать с груди плененного сотрудника. — А вы чего разлеглись? — отсапываясь, недовольно прикрикнул Максимыч на Петра и Пашу. — Сеанс окончен.

Паша поднялся, подсобил встать Пете, уже ощупывающему — цел ли драгоценный клетчатый пиджак, и как ни в чем не бывало протянул руку распростертому Илье. Приняв руку помощи, Илья достиг вертикального положения и яростно затряс головой, будто выбравшийся из омута зверь.

— Ты какого ляда мне нос расквасил, ирод? — беззлобно упрекнул Паша и полез в карман за грязным платком. Таковой обнаружился, Паша окинул место побоища взглядом. — Максимыч, ради такого случая дозволь в благодати платок намочить? — удостоил герой кивком забытый на столе графин.

— Еще чего. На дурную кровь святую воду переводить?[7] — вернувшийся за стол шеф бережно убрал в ящик деревянный пенал с так и не вскрытой пластилиновой печатью. А следом и графин. Чтоб не было соблазна.

Петя уже знал, что если печать с пенала, где береглось несколько молочных зубов святого Глеба, довелось бы вскрыть, Максимычу пришлось бы отписывать объяснительную в Москву. А это пятно на отдел. И такие вещи даром не проходят. Чего доброго, и комиссия могла бы нагрянуть, а потом на федеральных совещаниях питерский филиал полоскали на все лады. Но сейчас стажера больше радовало, что пиджак не пострадал.

— Максимыч! — Илья горестно ткнул пальцем в трубку мобильника на столе, по корпусу которой побежала трещинка. — Можно же было понежней…

— Это уж мне самому решать, — буркнул, отведя глаза, Максимыч.

— Ну да, — продолжал горевать Илья. — За те гроши, которые здесь получаем…

— Не канючь! — досадливо хлопнул ладонью по столу Максимыч. — Возмещу. Выпишу премию по линии «РомЭкс».

— Выпишешь ты, как же. Знаю…

— Не ной, — еще раз, но уже зло, хлопнул об стол Максимыч. — Лучше объясни-ка, мил человек, соврал ли ты про анчутку по делу оборотня?

— Ясен пень, соврал, — беспечно кивнул Илья. — Он почему-то решил, что ты пилигримство никому не доверишь, сам займешься. Тут-то бы Он тебя и…

Максимыч задумался, уставившись прямо перед собой в стол и шевеля седины пятерней:

— Интересненько, почему Он так решил?

— А я почем знаю? Ты ж понимаешь, я как кукла на ниточках, простой исполнитель.

— Ну ладно, — Максимыч перестал теребить седины. — А признайся-ка, мил человек, на чем тебя Передерий вербанул?

Илье явно стало стыдно, его пальцы засучили выбившуюся из рукава нитку:

— Как последний пацан, спалился на одноразовой ручке. Ехал в метро, место сидячее. Я, чтоб время не терять, прикидки в блокноте стал записывать. Тут чернила и кончились. Я на выходе ручку в мусорный ящик. А меня, наверное, уже пасли. Иду вроде бы домой, а прихожу никак не в собственную квартиру…

— Ну, господа исаявцы, — обвел командир троицу бойцов суровым взглядом. — Какие еще вам подзатыльники нужны, чтоб не расслабляться?

Паша развел руками с окровавленным платком, дескать: «Я — что? Я — ничего». Петя на всякий случай виновато потупился.

— Нет, милый Пашечка, — собрал пальцы в кулак Максимыч. — Ты запросто мог оказаться на месте Ильи. Семечки лузгаешь? А шелуху куда деваешь? Враг за эту шелуху тебя — раз, и флюиданет в два счета. Короче, семечки отставить. Ясно?

— Ясно, — полез за папиросами Паша, но опомнившись, вынул руку из кармана пустой.

— Ясно?! — свел стрелкой брови Максимыч и потряс кулаком.

— Так точно, — Паша шмыгнул носом и стал ребром ботинка сгребать в кучку рассеянную из погибшего в битве кулька шелуху.

— А тебе ясно? — перевел взгляд командир на стажера.

— Так точно! — вытянулся во фрунт Петя.

— Тогда не стой столбом, как дубина. Собирай рассыпанные бумаги!

Только сейчас Петя вспомнил, что когда заходил в «прозекторскую», в руках держал три папки дел на подопечных. Теперь папки валялись поодаль, и исписанные листки перемешались на полу.

— Мать честная! — виноватый Петя снова упал на карачки и, наспех проглядывая, чтоб не перепутать, принялся распихивать документы под ворсистые обложки.

Максимыч вышел из-за стола, сделал по кабинету несколько шагов, и его пляшущая тень замутила слепящую белизну кафельных стен:

— Итак, господа исаявцы, враг пытается нас опередить. Враг, забросив прочие дела, и так, и сяк подыскивает тропинку к моей шкуре. Естественно, с целью погубить душу. На фоне кардинально возросшей активности инфернальных сил подобную стратегию врага я не могу, даже не имею права, списать только на личную неприязнь. На личные счеты между мной, полковником Внутренней разведки, начальником Петербургского отдела ИСАЯ Максимом Максимовичем Храпуновым и магистром ордена Черным Колдуном Герасимом Варламовичем Передерием… — Максимыч затеял говорить длинно, словно до последнего оттягивая дачу верной своре команды «Фас!».

Паша подмигнул Илье. Илья подмигнул Пете. Петя, собравший наконец бумажку к бумажке содержимое папок, не понял юмора. Однако от Максимыча не ускользнуло перемигивание, он слегка стушевался, вернулся за стол и сбавил тон:

— Короче, ребятки, не в личной ненависти дело. Какая-то заноза свербит в заднице Черного чудилы и раз за разом понуждает замышлять страшный суд на наши казенные головы. Эх, разнюхать бы, что это за жало такое?.. Я тут почитал ваши рапорты, сам покумекал, и кое-что исправил. Короче, начинаем контр-операцию на упреждение под кодовым названием «Охотники за привидениями», — Максимыч тяжело вздохнул. — Илья, ты под Передерием напакостить нам не успел?

— Я же не эволюционист последний, — не шибко браво улыбнулся проштрафившийся подчиненный.

— А при чем тут «Охотники за привидениями»? — рискнул оказаться осмеянным Петя.

— А по-твоему «Ответ Чемберлену» лучше? Мне этот фильм полюбился, — просто объяснил командир, еще раз тяжело вздохнул и из кармана сидящего мешком пиджака выудил вскрытый и помявшийся на углах почтовый конверт. Выудил и прижал к столу. — Тогда вот тебе, Илюша, задание. Прочитаешь прямо перед выполнением где-нибудь на лавочке в Парке Победы.

Петя, в сей момент водружавший на стол папки, успел ухватить глазом обратный адрес: «Астрахань, ул. Менделеева 155/59». Остальное закрывала ладонь шефа.

Уже сделавший шаг к столу Илья вдруг хлопнул себя по лбу:

— Извини, Максимыч, вылетело из головы, я ведь в догмате был. Я ведь втихаря код на сейфе изменил, — и рука Ильи потянулась к конверту.

— Ну так смени обратно! — зло, но совершенно не удивившись, гаркнул командир. И выдернул конверт из-под носа сотрудника.

Илья, пожав плечами, отправился к сейфу. А Максимыч сунул конверт в карман. Пете показалось, что на маскирующем дверцу сейфа портрете Циолковский перестал угрюмо надувать щеки.

— По моему приказанию, — очевидно на что-то окончательно решившись, сказал Максимыч достаточно громко, чтобы и Илья у сейфа расслышал все правильно, — Петруша подобрал из поднадзорного контингента три кандидатуры. Эти сакралики станут оружием возмездия в схватке с Передерием. Обсудим, и в разработку! — Максимыч лихо открыл первую папку и нараспев зачитал: — Маргарита Васильевна Поликанова… Да-а-а, — отъехала челюсть у Максимыча.

Паша, в кармане расшелушивший семечку и незаметно сунувший ее меж зубов, ей и поперхнулся:

— Кхе! Кхе!! Кхе!!! Петруха, ты чего, вообще?!

— А что? — вдруг хитро улыбнулся Максимыч. — Действительно, почему не Поликанова?

— Она же нейтральная! — продолжал возмущаться Паша.

— Нейтральных сейчас нет! — отрезал шеф.

Паша сменил тактику:

— Ладно, нейтральных нет. А кто к ней пойдет? Я, например, ни за что не пойду. Может, Илья… в качестве наказания?

— Максимыч, — откликнулся проштрафившийся. — Я тоже пас. И на присягу не дави. Она ж меня в царевну-жабу превратит с порога. Она ж ИСАЯ за версту чует.

— Дрыстуны, — поджал губы Максимыч, оглядел по очереди каждого из подчиненных, взгляд надолго остановился на Пете, но погодя вернулся к раскрытой папке. Максимыч не без сожаления закрыл папку и отложил в сторонку, — Мы еще вернемся к этому вопросу, — многозначительно посулил шеф, открывая следующий картонный носитель информации. — Дмитрий Петрович Соломенков. Год рождения — Год белой крысы. Овен. Сотрудник редакции газеты «Третий глаз». Илья, это твой будущий подопечный. Вербовка непрозрачная. Зыбкий народ — эти газетчики. Придумай повод и марш в редакцию.

— У меня же в конверте задание, — напомнил Илья.

— Забудь.

— Но вербануть газетчика по студеному, это ж для стажера. Я бы что потяжелей…

— У Петруши свое задание, — шеф закрыл папку и посмотрел на Петю. — А ты, непорочная душа, мне хоть весь город перерой, но найди одно серебряное колечко. Простенькое, но очень мне нужное. Описание сыщешь в Реестре Девятого Архива Летописей Учителей. Том седьмой, страница четыреста восьмая. Поиски начнешь с завтрашнего утра.

— А сегодня? — Петя подумал, что перед выполнением трудного задания он получит увольнительную. Неплохо бы соседку в кино пригласить…

— А сегодня, — Максим Максимыч раскрыл третью папку. — Станислав Витальевич Стерлигов. Год рождения — Год черной обезьяны. Стрелец. В миру торговец антиквариатом-одиночка. Балующийся и перепродажей мракобесок.

— Особые приметы?

— Сплевывает через левое плечо, черных кошек боится — заурядный тленник.

— Мне не нравится Год черной обезьяны, — задумчиво проронил Паша.

— Мне тоже не нравится, — признал Максимыч. — Но сейчас не до жиру. Посему, чтоб через два часа ты с Петей приволок искомого Станислава Витальевича Стерлигова на второй полигон под белы рученьки. Костоломов не привлекать, но и не цацкаться. Вербовка допускается горячая. Очень горячая!

В это самое время родившийся в Год черной обезьяны — по знаку зодиака Стрелец — Стас с усилием нажимал внушительную медную ручку на еще более внушительной двери. Высокая, обитая породистой оливковой кожей, вместо номера — мемориальная табличка «Генеральный директор».

Внутри кабинета все свидетельствовало, что здесь пребывают благополучие и солидность. Ноги тонули в ворсе ковра высотой с луговую траву. Солидный и благополучный человек в синем костюме и при галстуке знатного английского учебного заведения не встал из-за стола навстречу, решив обойтись нарочито радушной улыбкой:

— О, Стасик, сколько лет — сколько зим?!

— Здравствуйте, Максим Андреевич, — в отместку за неуважение пропел гость и даже поклонился по-японски низко.

Торжественность встречи обломал телефон. Он завизжал, как раненный заяц. Генеральный мигом припаял трубку к уху:

— Слушаю… Да… Я… Да, гарантирую. Хотите, наш «семейный» альбом покажу? Один наш герой кроссы бегает, другая героиня девочку родила… Ну конечно придется посидеть на таблетках, подавляющих иммунитет… А как вы хотели?.. Иначе отторжение… Кстати, наклевывается именно сейчас одно «легкое» дело… Донор молодой, здоровый, все пучком… Конечно подумайте, — генеральный директор бросил трубку. И вдруг заметил перед столом Стаса. — И что это мы так официально? Мы же договаривались на «ты», — солидный и благополучный человек все-таки посчитал нужным выйти из-за стола. И получилось излишне проворно, словно Макса подхлестнул порыв ураганного ветра. Пожатие рук прошло уже менее официозно. — Ты ко мне, сквалыга, по какому вопросу? — поразил Макс Стаса в самую душу невероятно честным взглядом.

— Так это ж ты, червь могильный, меня искал.

— Я!? А…Ну да. Ты кстати приглядись, Стас, какого я Айвазовского прикупил. — Хозяин кабинета под руку подвел медлительного гостя к небольшой, но заключенной в дородную золоченую раму картине. Произведение искусства еле втиснулось меж высокохудожественными сертификатами «За безупречный бизнес». Каждый под стеклом. Каждый с витиеватой печатью.

Гость коротко глянул на картину, повнимательней в лицо хозяина кабинета: слабый подбородок, вялые губы, взгляд, сохраняющий где-то в глубинке природное лукавство, хотя стремящийся быть меланхолично-отрешенным… Гость глянул на стену за спиной генерального директора. И слишком анатомически подробный глянцевый плакат с голым человеком в полный рост заставил гостя отвести глаза. Гость посмотрел налево, но там в стенном шкафу в медицинских банках плавало что-то тоже весьма неаппетитное.

— На рынке больше всего подделок именно Айвазовского, — осторожно сказал Стас, уже повнимательней озирая два палящих друг в друга, шатающихся на масляных волнах парусных фрегата. За сим Стас нехотя извлек из кармана джинсов простенькую раскладную лупу, коротко осмотрел подпись и сунул лупу обратно.

— Ну как — подлинник? — ища в глазах собеседника подтверждение маленькой победы, заранее счастливый Максим Андреевич вернулся к столу и размашисто подписал один за другим три документа. Смятый ворс ковра неспешно выпрямился.

— Макс, ты вроде искал меня ради какого-то дела, — попытался сменить тему гость с каменным лицом. Не лежала душа Стаса к предстоящему финансовому спаррингу. И вот по какой причине. Несколько дней назад навестил Стаса крайне подозрительный боярин-нефтяник. Закабалил серебряным заклятием. И хотя Стас до сих пор пальцем не пошевелил в поисках гривны, на здоровье Стаса откровенный саботаж никак не сказался.

— Да ты, скрытый петеушник, ничего не понимаешь в картинах! — Макс подмахнул еще две бумаги, и снова шустрый водоворотик отнес хозяина кабинета к картине. — Мне самые серьезные эксперты сказали, что это подлинник! Ты прямо ответь: подлинник или лажа?!

Стас равнодушно пожал плечами:

— Откуда я знаю, я действительно весьма посредственно разбираюсь в живописи. — Какие такие напасти в связи с серебряным заклятьем должны сыпаться на голову Стаса? Да мало ли что? Всякие мелкие неприятности. Голубь может капнуть на плечо, или заклятый сам может усесться на свежеокрашенную скамейку. Мелочи? Сперва мелочи, а потом, если зацапанный не смирится, посерьезней проблемы. Но пока что Бог миловал. Или слаб в коленках оказался странный нефтяник?

— Врешь! — собрался взбелениться Макс, но передумал. Предпочел действовать убеждением. — Ну ты глянь, жертва апгрейта, повнимательней. Видишь — волны в его манере. А тона? А полутона? Ну точно любимая гамма Айвазовского. А подпись? Ай-ва-зов-ский. У меня и сертификат на эту картину есть. Так что? Не подлинник по-твоему?

— Что ты ко мне, лицо некавказской национальности, пристал? Нужны лабораторные исследования.

И тут снова аврально затрезвонил телефон. Вроде бы только гендиректор был у картины, и вот он уже за столом. Трубка словно сама собой прыгнула в ладонь Макса:

— Слушаю… А мне наплевать, какой будет договор, — лицо Макса покрылось пятнами гнева, сам генеральный директор принял позу вождя перед народом. — Ты там не ерзай, ты сюда слушай… Ну сунь ему пузырь «Камю». Только не из серванта, а из подсобки. Кстати, какая у него группа крови? А поджелудочная железа его не беспокоит? — Макс осторожно положил трубку, записал группу в органайзер на букву «Ф» и огляделся. Взгляд сфокусировался на Стасе. Вернулась улыбка — узнал. — Ну и фиг с тобой, — смирился хозяин кабинета. — Не можешь по-человечески ответить: подлинник или не подлинник — не надо. Я любого доку из Эрмитажа вызвать могу.

— Из Русского Музея. Олигарх стерильный. — Стас без приглашения неспешно устроился на стуле перед столом и закинул ногу на ногу.

— Да хоть из Лувра. Грязный вымогатель.

— Ну ладно, Макс, не гоношись, — разрешил себе мягкую улыбку Стас. — Ты оставил на автоответчике, что я тебе срочно нужен. — Лениво было Стасу спорить. Мысли возвращались к серебряному доллару. А может, Стас просто не заметил приключившиеся мелкие неприятности? Ведь на то они и мелкие. Но по календарным срокам странностям положено возрастать. Например, Стас постепенно должен перестать заглядываться на девушек в метро. Зримый мир должен слегка поблекнуть. Ногти должны начать желтеть. Но в том-то и дело, что ничего подобного не происходит!

— Ну да, нужен, бутлегер знахарства. Я тут новую машину подыскал. Священника вызову освятить само собой, но еще хотелось бы амулетик против аварий.

— Пьяный за руль не садись, вот и не будет аварий. — Стас подхватил с края стола лист мелованной бумаги, на которой с большим дизайнерским тщанием был изображен благообразный доктор в белой шапочке. — А это что такое?

— Да при чем тут: трезвый или пьяный? Бывают счастливые машины, а бывают — сам знаешь. Я, еще когда в комсомоле, на своей «четверке»: отремонтируюсь, разобьюсь, отремонтируюсь, авария… А сосед — десять лет на горбатом. И ни царапины. Так что амулет мне как воздух. Ну я тебе и позвонил. А тебя нету. Ты бы хоть номер трубы оставил, что ли…

— Я не ношу трубу.

— Тогда пейджер заведи. Как в анекдоте.

— Не люблю я эти цацки. — Стас, так и не дождавшись объяснения, вернул яркий плакатик с портретом доктора на место.

— Ну да, понимаю, ты же мелиоратор средневековья. Так как насчет амулетика?

— Триста баков. С фасовщика гнилых кишок.

— Да ты совсем перегоревший! Триста баков? Да я за триста баков!.. — опять взвыл телефон, и тут же пятерня хозяина кабинета вцепилась в горло трубке. — Слушаю… Сколько-сколько?.. Да мне эти санитарные книжки оптом по сто рублей поставляют. Я только имена вписываю… И что, не решить?.. Это же директор старой формации. Ты ему процент пообещай, он за тебя тещу замуж выдаст… А ты попробуй схему с взаимозачетами. Кстати, у этого директора сердечко не пошаливает?.. А какая у него группа крови?.. — трубка рывком отошла от уха и нашла успокоение на штатном месте. Добытая информация нашла место в органайзере.

— А машина твоя новая сколько потянет? — отвлек от работы Стас.

— Сколько есть — все мои, мытарь сельских священников, — возвращаясь к действительности, откликнулся генеральный директор.

— Вот то-то и оно.

— Да не «то-то». Я ведь кровные отдаю. Согласен на сотку.

— Знаю я твои «кровные». За сотку я продаю амулеты для подержанных «ауди» в старом кузове. Сам посуди, как твой ангел-хранитель надрываться должен. Грыжу должен заработать, а на корпусе чтоб ни царапинки.

— Больше сотки не дам. Пойду к цыганам, они мне за десятку амулет устроят. А это, — Макс кивнул на плакатик с доктором, — образец фирменной упаковки. Будем нашу продукцию в кульках с таким изображение поставлять. А чем мы хуже Запада?

— Ты мне напоминаешь пацанов, у которых золотые цепи толщиной с пожарный шланг. Только внутри полые. Тебе собственные члены от аварии уберечь надо, или форс выдержать? Впрочем, как знаешь. Еще ко мне вопросы есть?

— Не сторговались, и ладно, — неусидчивый хозяин кабинета медленно побрел выписывать в задумчивости петлю вокруг стола и вдруг круто развернулся. — Точно. Есть один вопросик…

Если бы в этот момент Макс выглянул в наглухо забронированное ребристыми жалюзи окно, он бы увидел, как по противоположной от бизнес-центра стороне улицы проехала, притормаживая, светлая тридцать первая «волга». А потом свернула за угол, чтоб не мозолить мозговые извилины секьюрити. За углом «волга» остановилась. Но из нее никто не вышел.

— Паш, что-то не верится, будто наш сакралик обязательно откликнулся на приглашение фирмача. — Мущийся на заднем сидении Петя никак не мог успокоиться после незаконного проникновения в квартиру разыскиваемого Станислава Витальевича Стерлигова. — И, кстати, Паш, что Максимыч имел в виду, когда называл меня «непорочной душой»? Это на жаргоне что-то означает?

Паша молчал. Петя еще какое-то время погипнотизировал спину Паши, а затем затылок шофера Саши, самозабвенно отдавшегося песне Бутусова из приемника:

— «…Движенья твои очень скоро станут плавными, походка и…».

— Ну, Паш! — Петя не выдержал и потормошил плечо бывалого опера. Стажер пытался себя приструнить — ну чего в самом деле психовать? Ну проникли, но ведь без взлома. Ну, автоответчик прослушали, но ведь отмотали пленку назад. Но в одиночку сражаться с совестью не было сил.

— Степная реакция, — многозначительно поделился Паша с шофером.

— Угу, — важно кивнул тот.

— А с чего это ты взял, что меня зовут Павлом? — с ленцой, не поворачиваясь, вдруг полюбопытствовал опер.

— Э… Ну как же, Павел Васильевич, ведь Максимыч меня, когда принимал, водил по кабинетам, представлял…

Паша (или не Паша?) покосился на абсолютно индифферентного шофера Сашу и, опять не поворачиваясь, изрек:

— А разве на Курсах тебе не объясняли, что знать истинное имя врага — уже наполовину врага победить? Всем нам по приходу в ИСАЯ дают вымышленные имена. Вот ты. Разве ты на самом деле — Петр?

— Да… — До Пети вдруг дошло, что случилась страшная несправедливость. Его обделили. Но, может быть, Максимыч просто запамятовал?

— Но, может быть, Максимыч просто запамятовал? Хотя, конечно, теперь ты сечешь, что никакой он не Максим Максимович. Кто угодно, но не Максимыч — это точно, — подсказал Паша.

Хотя, конечно, теперь Петя разумел, что никакой перед ним не Павел Капустин.

— И что мне отныне делать? — жалобно попросил совета стажор у старшего товарища.

— Ладно, не бзди. На самом деле реальный вред, получив подобную информацию, враг может причинить только чудиле от третьей категории и выше. Ты еще не дорос, и тебе пока ничего не угрожает. Но я на твоем месте все таки потряс бы Максимыча. Ведь когда-нибудь ты станешь магом и третьей, и, даст Бог, второй категории. — Паша опустил боковое стекло, со смаком продул папиросу и, высунув наружу голову с зажатой губами беломориной, скосил глаза на соседнюю припаркованную машину. — А торчим мы здесь, стажер, потому как других ниточек к нашему антиквару не имеем. Успокойся, здесь он, я нутром чую. И, кроме того, приглядись к номерку вон той дожидающейся хозяина «девятки». Не знаком?

Выпасываемый сотрудниками ИСАЯ Стас оказался не только хорошим антикваром, но и ювелиром. Перед ним поверх ведомостей, договоров о сотрудничестве и актов взаимозачетов на столе громоздились две кучки бижутерии: цепочки, клипсы, колечки. Одна кучка побольше, другая поменьше.

— Итак, — завершая лекцию, Стас не отказал себе в удовольствии возвысить голос до менторской важности. — В силу изложенных причин я не могу гарантировать, что эти побрякушки, — рука властно опустилась на меньшую кучку, — соответствуют указанной пробе. Зато могу ручаться, что эта коллекция, — вторая рука увенчала кучку побольше, — достойна мусорного ведра. Вот смотри, — Стас выбрал из большего собрания сережку, разгреб бумаги, освобождая место. И с высоты сантиметров пятнадцати цокнул украшением об столешницу. — Слышишь, не звенит? А должна мелодично звенеть. А теперь попробуем отсюда, — схожая побрякушка была извлечена из второго комплекта драгоценностей. Дз-з-и-и-и-н-нь! — Слышишь разницу? Но даже не это главное. На большинстве этого барахла, — небрежный кивок в сторону большей кучки, — стоят клейма без шифра территориальной инспекции пробирного надзора. Или «925» и «960» пробы. А такие пробы ставятся на серебро или палладий, но никак не на золото. Кстати, откуда у тебя эта сусальщина? Можно подумать, что на рынке скупал. — Гость посмотрел не в глаза пригвожденному к стулу хозяину кабинета, а чуть повыше его головы. Туда, где на стене в полный рост был распластан глянцевый плакат с изображением нагого мужчины. Как в мясном магазине, на мужчине где пунктиром, где стрелочками обозначались жизненно важные составляющие.

— Да тут один тип за почку бартер предложил, — нехотя процедил слушатель, поднял двумя пальцами из дисквалифицированной кучки цепочку, стал насуплено рассматривать. Присмотрелся повнимательней. — Да ты меня дуришь! Смотри, здесь и проба «585», и звездочка, и…

Стас неуверенно заерзал, отнял цепочку и вгляделся:

— Значит так, — слегка раздосадованно пояснил Стас. — Эту туфту я отмел потому, что проба стоит на замке. А замочек, и сама цепка, если приглядеться, чуть-чуть по цвету отличаются. Механизм понятный: на экспертизу сдавались только замки. Замочек из золота «585»-й пробы, никто не спорит. А потом к замку присобачивалась цепка. Я не слишком крут в этом вопросе, но вроде бы цепочку катали из томпака.

— Это еще что за на..?

— Сплав меди — процентов 90, остальное — цинк. Устойчив к коррозии, что в наших экономических условиях очень важно. Еще вопросы есть?

— Ну ладно, я ему не человеческую, а свиную подложу. Пусть похрюкает. Приживала внебрачных брендов! — Макс сгреб обе кучки золотых мулек в трехлитровую банку так, чтобы нефальшивое золото оказалось сверху, закрыл пластиковой крышкой и потряс, чтоб перемешались. — Тут у моего приятеля проблема, — убирая банку в стол, глухо сказал Макс.

— С тебя десять баков.

— За что?! — возмутился хозяин кабинета.

— За консультацию, уважаемый живодер сэкондхэндовских печеней.

— Да я ж тебя, как друга…

— Как с друга — десять баков. Любой другой ювелир полтинник бы запросил.

Макс уже настроился на обсуждение следующего вопроса, поэтому без обычного препирательства изловил в кармане десятку и вручил Стасу:

— Задавись!

Стас, растягивая удовольствие, не суетясь, спрятал гонорар и поудобней устроился на стуле. Дескать, я весь во внимании.

— Тут на одного моего хорошего приятеля вдруг по работе ни с того, ни с сего шишки посыпались. Мы даванули с ним коньячку и прикинули: а может действительно сглазил кто? Ты полный боезащитный комплект от сглазов подкинуть не можешь: перстенек там с нужным камушком, заячью лапку, или сушеную голову летучей мыши? Или что там на шее носят в подобных случаях. И, кстати, твоим знакомым части тела не нужны? Черепа, человеческая кожа… У меня отходов много остается, а колдуны вроде как на подобное падки. Можем договориться по бартеру?

— Стандартный комплект — триста баков. Если камень особый не потребуется. А колдунам твои объедки ни к чему. Им в работе только запчасти от казненных преступников подходят.

— Какой камень? Он пока топиться не собирается.

— Объясняю для друзей гепатита — в перстень камень.

— Тогда без проблем, — неожиданно легко согласился Макс. — Все равно не мне платить, — зачем-то посчитал нужным оправдаться он. — А насчет казненных, так это не трудно поискать. Ты поспрошай своих. Иногда такие клевые части тел остаются невостребованы…

Вообще-то спрос на человечину у моих не такой крутой, как может показаться, — Стас мучительно подыскивал формулировку, позволяющую не пасть в глазах клиента. — Колдуны больше козьей кровью обходятся. Как говорил Альберт Великий: «Свежую козью кровь вскипятить с уксусом и стеклом — стекло станет мягким, как тесто, и не будет лопаться. Потерев этим составом лицо, увидишь ужасные вещи…».

— Тьфу ты, ну и гадость! — с уважением молвил Макс.

— А как фамилия твоего приятеля?

— А на фиг тебе его фамилия? — неожиданно окаменел Макс.

— Да мне она до лампочки, — старательно скрывая раздражение, ответил гость, — только есть разные системы защиты от сглаза. Можно по Зодиаку. Можно по месту жительства. А проще всего по фамилии.

— Перебродьков, — хмуро почесал мочку уха Макс. — Место работы называть?

— Перебьюсь, — вернул легкую улыбку на место гость. — Ну, бывай, директор стоматологической консерватории. — И, повернувшись, потянулся к дверной ручке. Он знал, что сейчас произойдет.

— Шут с тобой, классовый враг. И амулет для машины тащи. Получишь свои триста с меня! — поторопился Макс крикнуть в спину покидающему кабинет. — Кстати, у тебя щитовидка не бузит? — И когда дверь затворилась, добавил сквозь зубы, ни к кому не обращаясь: — Скряга!

При этом глаза его стали холодными и злыми. И этим глазам попалась картина на стене. Макс неожиданно в два подскока разогнался и в прыжке профессионально точно рассадил стекло ногой, да и холст прорвал — не починить. В шкафу в медицинских банках осьминожками колыхнулись законсервированные выцветшие селезенки. А вышедший из кабинета Стас сменил легкую улыбку на ухмылку укравшего сметану кота, чем здорово заинтриговал длинноногую секретаршу.

Обжигаемый со спины девичьим интересом Стас вошел в лифт, спустился на первый этаж. Пиликнул глубоко спрятанный в карман джиэсэмовский мобильник, наличие которого Стас из экономии от знакомых скрывал.

— Алло? — сказал Стас.

— Стасик, тебе наплевать на бедную маму? Ты меня когда последний раз навещал?

— Алло? Алло? Не слышно, перезвоните! — сориентировался частный антиквар и отключил трубу.

Сдал неулыбчивому охраннику одноразовый пропуск, вышел на сырую улицу и свернул за угол. Голубь на голову не нагадил, свежеокрашенной скамейки по пути не попалось, в собачье дерьмо Стас не вляпался. Но не успел Стас оглянуться, как был подхвачен под руки двумя молодцами и упакован на заднее сидение светлой «волги», молодцы по бокам. А «волга» тут же рванула с места, жадно уминая метры дороги.

ФРАГМЕНТ 6 ГЕКСАГРАММА ДА ГО «ПЕРЕРАЗВИТИЕ ВЕЛИКОГО» ДЛЯ ПОДСТИЛКИ ПОЛЬЗУЙСЯ БЕЛЫМ КАМЫШОМ.

Среда. Львам рекомендуется не слишком доверять потенциальным противникам. Если в этот день первым встретится человек в одежде не по размеру, опасайтесь автомобильной аварии. Подаренный сегодня цветок хризантемы предрекает скорую разлуку. По средам, после того, как умоешься, нельзя стряхивать воду с рук. Если в среду на крыше дома соберется множество галок и ворон, в нем будет несчастье.

Волосы выбились из-под косынки, не заправить — руки грязные, сжимают мокрую тряпку, как утопающий соломинку. Кап, кап, кап — мыльная вода с тряпки на пол. Надо же, в самый неподходящий момент явился!

Игорь виновато переступил с ноги на ногу. Цокнул предлиннющим зонтом-тростью рядом с квадратным носом лакового ботинка:

— Я понимаю, я не вовремя…

— Да ладно, чего уж там, проходи, сейчас закончу, — Света постаралась повернуться в профиль, мысленно кляня себя, что надела затрапезный халатик. Впрочем, куда переодевать? Паркохозяйственный день. Краем глаза засекла — Марья Мироновна в щелку вытаращилась: кто это там, зачем это там? А, плевать… — Вон в ту дверь проходи, я сейчас завершу подвиг. И обувь снимай.

— Собственно, я на секунду. Вот… — и этот остолоп (додумался же когда вручать!) протянул ей букет роз из-за спины.

— Проходи, в комнате положи. Поставь в вазу на столе. Видишь — у меня руки грязные, — оставалось только мазохистски наслаждаться нелепостью сцены. Интересно, как бы выпуталась из такого интересного положения английская королева? Наверное, кликнула ближайшую фрейлину, пусть домывает, а сама занялась бы гостем.

— А это все надолго?

— Да пройдешь ты в комнату или нет?! — начала свирепеть Светлана.

— А муж твой не обнаружился?

— Тьфу ты! Наверное, в прежней жизни ты был отважней, коль выслужил офицерский чин! Нет, не обнаружился.

Гость с облегчением вздохнул и прошествовал в комнату. В связи с дефицитом фрейлин Света сама подтерла за ним следы. Сполоснула тряпку и бросила ее под ванну. Вымыла с мылом руки. И выжала из расплющенного тюбика последнюю гусеницу душистого крема.

"Как он называл себя в прошлый раз? Гусар? Гусар — так гусар. Интересно в каком звании он состоит нынче? Может, фельдегерь? Хотя, вроде бы, это звание морское… Ладно, гусар, и все тут. Розы принес, и какие розы. Спинозу читает по вечерам. Нет — Плутарха. Но коль читает Плутарха, значит и Спинозу. Но я другому отдана и буду век ему верна. Ха-ха-ха (гомерический смех).

Ладно, гусара за розы все же стоит повысить в звании. Быть ему камер-юнкером", — в зеркало на Свету пялилось чудовище. Где расческа? Эту прядь оставить, припудрить нос. Губная помада — буржуазный пережиток. Тем более, что пережиток в сумочке, а сумочка — в комнате. Облизала губы.

В комнату она вошла уже в прекрасном настроении и первым делом окунулась лицом в букет:

— Здорово! Спасибо. Розы чудесные. Как ты меня нашел? И почему прежде чем нагрянуть, не позвонил? — бросила косынку на спинку стула.

— Ты же оставила телефон. Остальное — дело техники. Быстрота и натиск, — Игорь по-хозяйски развалился на стуле, с не меньшим достоинством, чем на кожаном диване. Умеет же. Пришел, увидел, наследил, как у нашего почти забытого писателя Шолохова.

— Лихо. Лады, гусара за розы следует повысить в чине. Быть тебе камер-юнкером!

— Это как Пушкин? — костюмчик на Игоре весьма. Не джемпер молодежный. Приталенный пиджак английского фасона — два разреза по бокам. А вот брюки не выглажены. Верхняя пуговица белой рубашки под шелковым «стальным» галстуком застегнута, и ворот впивается в кадык при наклоне. Интересно, нравятся ли мне мужчины в мятых брюках?.. Смотря из какого материала.

— Угу, — хозяйка поселила букет в вазу.

И вдруг повисла пауза. Не от неловкости. Просто Светлана вроде как передала флажок светской беседы Игорю, а тот не поспешил. Небось, очередного присвоения звания ждал. Ай да Пушкин. Мужик есть мужик. У одного калькулятор в голове денежки подсчитывает. Другой заслоняет горизонт собой. Интересно, нравится ли мне эта наглая улыбка? Если бы не костюм, то не нравилась бы точно.

— Может, чаю? — благо цейлонский не кончился. Прекрасная Дама отступила к окну, заслонив собой чересчур уж обшарпанный комод. Но тут же поняла невыгодность позиции: вроде как ждешь, пока гость уберется. Сесть на кровать? Нелепо, получается какая-то женщина-вамп. А второй и последний стул занят наглаженным гардеробом, на просить же добавочный стул у Мироновны.

Ладно. Села на кровать, но скрестила руки на коленях. Голова чуть вперед и вбок. Поза дружеского участия.

— Нет, спасибо. Я на минуточку. Дело в том, сударыня, что я намерен пригласить вас, сеньорита… — а ведь так и не сбросил ботинки, плут.

А может он боится загнать в ступню занозу и умереть от заражения крови? Тогда промолчим, будем уважать чужие фобии:

— Эй, мы не в трамвае, и мне не выходить на следующей остановке! — ужасно хочется узнать, куда камер-юнкер «намерен» позвать: в кино? Не тот полет. Неужели в театр? Умора. А может, в ресторан?! Ужасно хочется в ресторан… Вспомнилось, как, когда у них с Сережей появились шальные деньги, они каждый вечер ужинали в ресторане. Невский проспект издегустировали вдоль и поперек. В «Невском Паласе» официантки с Сережей здоровались по имени-отчеству, во «Флоре» шеф-повар персонально выходил осведомиться — угодил ли, а президент Ассоциации барменов Юрий Шедзиловский нарек в честь Светы коктейль. Было и схлынуло. — А вдруг я занята? Вдруг через пять минут за мной кавалер примчится на вороном аргамаке? — Любопытно: «аргамак» — порода лошадей или сорт коньяка? Очень уж вкусно выговаривается.

— Кавалер? — Игорь растерялся. Поднялся со стула и снова сел, но уже не по-хозяйски. — А… Это… — тут он наконец нащупал нужный тон, чтобы сказанное можно в случае бестактности обыкновенно превратить в светскую шутку. — При исчезнувшем муже кавалер?

— Я же объясняла, — Света тоже с трудом нашла нужную интонацию — спокойно и мягко — не дай Бог герой завернет приглашение. — Мы с Сережей расписались потому, что были молодыми и глупыми студентами второго курса. А вскоре поняли, что проще, чем разводиться и продолжать вдвоем жить в коммуналке, не разводиться, но и не мешать друг другу. Так что же мне объяснить своему кавалеру, если я предпочту провести вечер с камер-юнкером? — «Пожалуй, Дуня, ты перебрала. На шею вешаешься. Фи, какой позор.».

— Да-да, — Игорь поудобнее устроился на стуле. — Меня сие не касается… Сударыня, я намерен пригласить вас… Вы любите тайные собрания? Ни-ни! Никакой политики. Приличная публика… Вы интересуетесь оккультизмом?

Света поотнекивалась мягко и нерешительно с минуту, предоставив Игорю чудную возможность проявить талант убеждения. Потом Игорь был выставлен из квартиры. Чтоб не мозолить глаза изнывающей от жажды знаний Марье Мироновне, он должен был дожидаться в такси, пока Прекрасная Дама наряжается в подходящий туалет. Жакет с застежками сзади. Юбка-брюки…

Света толком и моргнуть не успела, как такси выскочило к мокрому от дождя Московскому вокзалу. Сверху, лишившись опор из близких стен, навалилось низкое хмурое небо. Огромное подмигивающее разноцветными лампочками рекламное панно в этот момент сменило ковбоя Мальборо на восхваление вечернего концерта рок-группы «Метод» в «Октябрьском».

Она загадала: попадется первой машина с суммой цифр номера двадцать один — все обойдется благополучно. Если тринадцать — лучше найти предлог покинуть такси, не добравшись до пункта назначения. И тут же нахлынули неспокойные мысли: куда она катит? Зачем? Естественно, ее страхи не имели ничего общего с боязнью девочки, севшей в незнакомую машину и страшащейся изнасилования. Угрюмый шофер, знай свое дело, крутил баранку, выгадывая у каждого светофора по полсекунды. Игорь восседал этаким барином и озвучивать цель путешествия не торопился. Света постаралась расслабиться. Хоть чуть-чуть. Хотя бы внешне.

Ни «тринадцать», ни «двадцать одно» за дорогу не выпало. Последняя лужа, и такси остановилось. Где-то в районе «Автово». Оказалось, целью поездки было что-то с чем-то.

Света не поспешила срывать с парня эполеты. Конфисковала зонт. Не мешая Магниеву И Дэ рассчитываться, покинула. Прямо перед ней за копьеобразными прутьями ограды начинались могилы. Нос чутко уловил струящийся от трех завернутых в целофановые прозрачные дождевики бабулек аромат цветов. Охапки поздних георгин и астр в надежде на скорбных покупателей вымачивались в оцинкованных ведрах.

Господин Магниев захлопнул дверцу такси, галантно отнял зонт и под руку повел Свету по неразмокающей, но дьявольски скользкой аллее к растерявшим листву деревьям и ухоженным и не ухоженным холмикам, венчаемым где плитой, а где алюминиевым, крашенным серебрянкой крестом.

Света на ходу мысленно затеяла рассказывать себе сказку про девочку. Жила-была девочка. Однажды один молодой человек пригласил ее провести совместно вечер. Завез на кладбище. А надо сказать, что молодой человек был не от мира сего. И вот, на этом кладбище, выходят из-за деревьев дружки молодого человека с ритуальными ножами… Игорь ступал не быстро и не медленно, уверенно на одном из перекрестков свернул направо. И наконец вывел к группе людей, окруживших свежий раскоп в земле. Зонты, от солидно темных до несерьезных, автоматических, делали группу похожей на грибную поляну.

Сбоку, вжав головы в плечи и облокотившись на впившиеся в дерн штыковые лопаты, дожидались два мужичка из кладбищенской обслуги.

— А еще они младенцев едят, — негромко пробубнил один, как раз, когда Света проходила мимо.

— И спиртом запивают, — важно кивнул небритой челюстью второй.

— … Слезы застилают глаза, губы отказываются произносить слова! — вещал, возложив ладонь на небрежно свисающий с шеи шелковый шарфик, гражданин в последней стадии надрыва. А его маленькие глазки бегали от слушателя к слушателю. — Георгий не берег себя, главным для него было не личное самосозерцание, а общее дело «тринадцатого пароля, тридесятого файла». И вот он ушел в 2540-ой год со дня рождения Будды, и мы крепче нефрита сплотим наши ряды, и завершим то, у скрижальных истоков чего был Георгий. Да обернется его душа незабвенным огнем, а не прахом! — тускло блеснул перстень на отведенной в сторону руке.

Наверное, самым важным для Светы было в приключившейся ситуации правильно себя повести. Но, черт побери, как в такой ситуации себя должна повести с виду якобы обычная девушка, ни ухом — ни рылом, пардон за грубость, не стремящаяся проникнуть в поехавшее на тайных науках общество?

— Что ты видишь, Странник? — продолжал на высокой ноте господин, так и застыв с отведенной рукой. — Ты видишь лестницу, поднимающуюся на лазурные небеса, а ее нижние ступени теряются из виду в густом тумане, окружившем нашу планету? Ты проходишь через долину слез, сквозь облака и туманы? Ты прощаешься с земными друзьями? Одинокие отныне, мы восходим по Пути, через пробел мы строим мост любовью и совершенными деяниями вопреки жизненным страданиям. Одну руку мы протягиваем вверх Тому, Который находится прямо под нами, а другую даем находящемуся непосредственно ниже нас, — господин уже почти пел. — Кто находится на могущественном Троне в пределах пятого слоя? Тот, имени Которого мы не произносим, за исключением тех случаев, когда мы находимся в состоянии совершенного обожания Его? Он есть бесконечная Юность, Свет Жизни, Чудеснейший, Древнейший. Владыка Любви-Венеры, Великий Кумара с Пылающим Мечом, Мир всей Земли. — Голос наконец сорвался.

Услужливый дядечка в двух (один под другим) свитерах, державший над оратором зонт, вложил в руку патрона игрушечную модель легковой машинки. Но прежде чем игрушка канула в зев могилы, к оратору приблизился распорядитель похорон — что это именно распорядитель, было ясно по черной повязке на рукаве ветровки. Черной повязке, но с красным бубновым ромбом. Распорядитель подал белый платок, тоже украшенный красной отметиной. Надпись не иероглифами, не латиницей и не кириллицей. Руническое письмо. Игрушечная машинка — модель шестисотого мерседеса — была благополучно стараниями оратора и распорядителя обернута платком и предана земле.

— Все это надолго? — недовольным, но в меру, шепотом спросила Светлана. Как поступить, она все еще не выбрала. Очень похоже, что ее проверяют «на вшивость» — есть такой неофициальный термин у силовиков. А если не проверяют? В кругу, в который она так стремилась попасть, действовали другие, не понятные посторонним правила. Конечно, можно демонстративно развернуться на каблучках, можно «покинуть поле», играя бурное негодование. Но нет никакой гарантии, что Магниев И Дэ снова позвонит в ее дверь.

— Пятнадцать минут потерпишь? — виновато заплямкал Игорь на ухо. — Извини, что не предупредил. Но здесь неприлично появляться без спутницы. Пятнадцать минут, и мы совершенно свободны. Это ведь не трудно — пятнадцать минут?.. И у нас впереди целый вечер…

Хлопком ресниц Света пресекла сбивчивый поток оправданий. Окинула взглядом собравшихся. Грязные ботинки, туфли, сапоги и даже одинокие некогда белые кроссовки в трещинках-морщинках. Неизменное «Chikago Bools» на чьей-то куртке. Там-сям простуженное покашливание. Про «прилично неприлично» Игорь врал без зазрения совести. Особого ума не требовалось, чтобы углядеть: не имело для толпы большой разницы — с дамой ты или без.

— А кто это только что выступал?

— Да так, шантрапа всякая на поминках закусить протиснулась.

К могиле приступил следующий депутат в парадной форме майора. Артиллерист:

— Если кто меня не знает из собравшихся, то я здесь представляю Центр самопознания «Свеча». Без обиняков скажу: да, Георгий выполнял некоторые наши заказы. И для этого простого открытого парня была пофиг ступень крутости заданий и та сумма, кою мы, собрав с адептов, могли заплатить. Любое техническое задание он выполнял идеально. Не хорошо, не великолепно, а идеально. Вы знаете, что ныне заморские монополии пытаются настропалить наших отроков взалкивать пиво. Истинно русский напиток — водка — оттирается. Государи и государыни, не мне вам толмачить, что в сакральном плане этот вопрос гораздо серьезнее, чем на первый взгляд. Водка аз есьм одна из составляющих феномена, именуемого в просторечии «русская душа». — Майор шумно прокашлялся и вдохнул добрую дозу свежего воздуха. — Бесплодные флуктуации мысли разоблачают себя в выражениях современного философского и художественного творчества. Суеверия нового фундаментализма, профанирующего традицию, сродни бездумности семантических игр, которыми увлекаются сегодня инкорпорированные гуманитарии, — умудрился он не сбиться, барабаня где-то вычитанную, понравившуюся и заученную мудрость. Речь свою артиллерист завершил патетическим маневром: — Сегодня пиво победило водку. Завтра… Мне страшно гадать, что грянет завтра! И Георгий был одним из тех, кто всеми фибрами и помыслами противостоял нашествию чуждого нам, одни говорят — менталитета, я называю — духа! Он был ратником последнего рубежа обороны! Я все сказал. Да распустится его душа вечнозеленым листом на Мировом Древе.

Помощник подал выступавшему куклу Барби в ажурной розовенькой юбочке. Тут же рядом оказался распорядитель, подсобил запеленать куклу в свежий платок с рунами. И кукла, деревяно расставив ноги, торжественно полетела в могилу вслед за игрушечным мерседесом.

То, что кукла досталась земле, Свету хоть капельку, да успокоило. Значит в вопросе ритуальных жертв поехавшее на тайных науках сообщество довольствуется условностями. Однако проблема с поведением «обычной» девушки, оказавшейся на чуждой церемонии, оставалась открытой. И пора было уже на что-то решаться.

Как я сейчас себя поведу? А как я должна себя повести? Может, разумнее сохранять невозмутимость, аки английская королева? Света заметила, что Игоря гневно сверлит глазами дамочка в шляпке, отороченной трепаной вуалью.

Игорь, беззвучно молясь, чтоб Светлана не заметила, изобразил гримасу, дескать — вот моя спутница, и в опоздании на похороны следует винить только ее. Ногти у дамочки были выкрашены в зеленый цвет. Забавно, таким же колером красят стены в местах общего пользования.

Дамочка, нервно теребя вышедшую из моды сумочку, облапила плотоядным взглядом Свету с головы до ног… И чуть приметно кивнула. И у Игоря сразу распрямилась спина. Достаточная вероятность, ради кивка дамочки он здесь и появился. Делая вид, будто бы необычный церемониал хоть чуточку, а занимает, Света коснулась Игоревого рукава:

— А что написано на платках? — наконец определившись, Светлана перестала психовать. «Обычная» девушка вытерпит раут, чтоб не ставить кавалера в неудобное положение. Зато потом вдоволь поиздевается. Впрочем с «поиздеваться» не выгорит. Ну не умеет Светлана быть стервой, хоть тресни.

— «Прости, мать сыра земля, в чем я тебе досадил.» — с предельной серьезностью сказал Игорь.

К могиле вышел очередной докладчик, поправил прилипшую ко лбу седину:

— Я, как когда-то нарек себя и Данилевский в великой книге «Россия и Европа», всего лишь рядовой член союза преклоняющих колени перед Солнцем. Но сегодня не побоюсь взять на себя право говорить от имени всех, почитающих Светило. Георгий… По роду выполняемых мной операций…

Майор с помощником, отступив в скорби, оказались перед Светой.

— Ты что ж, козел, пожмотничал, тайваньскую Барби приволок?! — сквозь зубы зашипел майор на помощника, не отводя сочащихся трагизмом глаз от могилы. — Не мог настоящую?

— А ему не один хрен? А бундосовская в четыре раза дороже кусается, — запыхтел отчитываемый. Его куцая кожаная куртка норовила собраться в гармошку.

— Ему-то, может, и до балды. А мне перед людьми стыдно. Теперь язычники из «Зарницы» станут тыкать пальцем, что в «Свече» одни жмоты!

— Вась, притормози. От «Зарницы» никто на похороны не пожаловал.

— Как не пожаловал?

— Так. Я вчера на телефон сел, хотел узнать, каким даром они собираются Георгича провожать. Ну, ясен пень, чтоб накладки не вышло. Так никого не застать. Как вымерли. — Шея, далеко выдвинувшаяся из куртки, имела остаточный загар, выдающий причастность к работе в торговой палатке.

На увлекшихся зашикали, а оратор у могилы продолжал витийствовать:

— Да, он был хакер. Но сам немного играл на гитаре. Я ведь знал ушедшего еще по клубу самодеятельной песни. Вы слышали, как он исполняет Висбора!?.. Простите, исполнял. Георгий, слышишь ли ты нас? Мы еще неоднократно встретимся в астрале. И я верю: не хуже знаменитого Вальтера Шубарта ты будешь оттуда помогать нам советами, как бы далеко не забросило тебя в страну теней! Да обратится твоя душа в первый луч утреннего Солнца или в крик петуха, распугивающего нечисть. Или в толику водицы из великой Волги, как ее назвал Хлебников — «реки индоруссов»!

У этого провожающего оказался не один, а двое помощников. Освободив от картонного короба, они представили взорам толпы компьютер с монитором. Обвязанный, будто от зубной боли, рунным платком, прибор тяжело ухнул вниз. И было слышно, как на глубине квакнул расколовшийся монитор и жалобно рыпнула деревянная доска. Наверное, крышка гроба.

— А модем? Как же Георгий без модема? — заерзал кто-то в толпе. Но робко.

Распорядитель выбрал ком земли посуше, кряхтя нагнулся и бросил tuj в могилу со словами:

— Когда наш песок взойдет, тогда и нам смерть придет! — затем властно зыркнул на мужичков при лопатах. Те просочились сквозь толпу, держа лопаты на плечах как ружья.

— Вась, а что на рушниках пишется? — выдал Светлане официальное название платков переминающийся помощник предыдущего оратора.

— «Всяк человек земля есть, и в землю отойдет» — важно ответил выступавший от центра «Свеча». И в его голосе угадывалось не меньше апломба, чем у прежде отвечавшего на тот же вопрос Игоря.

— Сверх земли не положить даже нищего и бездомного, — потянулся осенить чело крестным знаменем тот, кто беспокоился насчет модема. Спохватился и свирепо зачесал темя под кепкой.

Кажется, на сим церемония благополучно завершилась. Один за другим участники стали разворачиваться и, не сбрасывая печать скорби, осторожненько, боясь поскользнуться или угодить в грязь, на носочках, разбредаться. Игорь, не выпуская Светин локоть, тоже повернул в сторону выхода с кладбища. В процессии помаленьку завелись посторонние разговоры:

— Тут в одной газетке прочитал. Оказывается, в первом тысячелетии нашей эры каждый век состоял не из ста, а из шестидесяти лет. После 659-го года наступал не 660-й, а сразу 700-й. Потом 701-й,702-й, вплоть до 759-го. И только в 1040-ом году тогдашний Папа Римский созвал специальный Собор и постановил отныне считать века не по шестьдесят, а по сто лет. Так что не было никогда 988-го года, когда якобы окрестили Русь!

— Фильм «Голод» смотрела?

— Да, конечно, там же Боуи играет.

Света повернула лебединую шею и с легкой иронией проворковала:

— Ты бы хоть предупредил, яхонтовый, куда приглашаешь. Я бы что траурное надела.

— А я тут «Туманность Андромеды» перечитал после детства, — бубнил кто-то кому-то за спиной. — Так оказывается, большинство озарений Ивана Ефремова один в один совпадает с тезисами, начертанными в четвертой книге «Агни-Йоги» Елены Рерих.

— Разве это эзотерическая живопись!? — горячился кто-то в самом хвосте пробирающейся к выходу с кладбища группы. — Вот в туалете Московского вокзала!.. — Света не стала оглядываться. Света с неудовольствием призналась себе, что замерзла. Что присутствие на необычной церемонии, мягко говоря, не доставило ей никакого удовольствия. И что впившийся в локоть гусар никак не тянет на камер-юнкера. В лучшем случае унтер-офицер.

Наконец они вышли за пределы промозглого кладбища, и унтер-офицеру повезло быстро отловить сговорчивого таксиста.

— Сейчас мы отправимся еще в одно место, — излишне бодро заулыбался Игорь и двумя пальцами ритуально поправил русую прядь.

Света промолчала, глядя в боковое стекло, за которым по лужам вновь поплыли циркульные круги дождика. Она гадала, не послать ли все к черту и отправиться восвояси? Потом решила, что ведет себя слишком напряжно. Подумаешь, на тайном ритуале поприсутствовала и раскисла. И подарила господину Магниеву короткую улыбку. Не лучшую из арсенала, но и не худшую.

И опять кавалер принял такой важный и самодовольный вид, словно давеча со Светой переспал. С точностью до наоборот такси повторило дорогу. Только при подъезде к площади Восстания свернуло налево, промчалось мимо череды магазинов и остановилось через проспект от бывшего кинотеатра «Титан». Проспект уже на мигающий зеленый глаз светофора они с Игорем за руку форсировали на своих двоих.

Было что-то около трех-четырех часов дня, уточнять Прекрасная Дама не рвалась. Швейцар в дверях обрадовался неурочным посетителям. Дверь отворил и шаркнул подошвой. Предупредительно поддерживаемая под локоть Светлана поднялась белым мрамором ступеней. Сдала на руки кавалеру плащ, переложив общение с гардеробщиком целиком на мужские плечи. В гастрономических экскурсиях с Сережей они как-то данное заведение упустили, отпугнула вывеска «казино». Ведь чего-чего, а азарта и риска ей с супругом хватало по работе. И сейчас девушка, стараясь слишком уж не вертеть головой, с любопытством озирала интерьер.

— Ресторан был открыт еще в 1806-ом году. Купцом первой гильдии Павлом Палкиным, — щегольнул эрудицией зануда Игорь. — А еще здесь когда-то играл румынский оркестр.

Девица за конторкой с полутакта оценила социальный статус господина Магниева. Взглядом разъяснила охраннику, что обычные охранные процедуры неуместны. Неизменно поддерживаемая под руку Света чинно прошествовала в оживленный старорежимными фикусами и низкими абажурами из зеленого плюша зал. Абажуры источали рассеянный свет. Был занят только один стол, и именно к этому столу Игорь повел девушку. Итак, второй раунд. Суперигра с усложнившимися правилами. Отпустившее после кладбища напряжение нахлынуло с новой силой.

Света утонула в светлой кожи пухлостях дивана и предпочла сначала оглядеть не перегруженный лишними сюжетными фантазиями витраж по правую руку, а уж потом встретиться глазами с теми, чьей гостьей поневоле оказалась. Во-первых, огромный, широкий в кости дремучий мужик лет сорока-пятидесяти. Если бы не струящийся без складок костюм и шейный платок — лесоруб лесорубом. А так — светский лев, точнее — медведь. Света постеснялась долго таращиться на покрытый крупными порами нос над ощетинившимися седыми усищами и отвела взгляд. Рядом с великаном, церемонно зажав в кулачках вилку и нож, приторно улыбалась тридцатилетняя мадам (или мадмуазель), что называется — в увядающей стадии жгучей красоты. Еще годик-другой, и формы под обтягивающим муаровым платьем расплывутся, кожа на открытых плечах потеряет атласность, прямой нос еще пуще заострится и нарушит гармонию.

Возникла юная официанточка и всучила Игорю меню. Парень уже собрался его распахнуть, но опомнился и преподнес Светлане. Книжка меню по оформлению была на меню похожа меньше всего. Выглядела она как килограммовая коробка шоколадных конфет. И не каких-нибудь «Праздничных», а чуть ли не от поставщика двора их императорского величества.

Платье мадам оставило в душе девушки двойственное впечатление. При всей его крутости Светлана не была уверена, что желала бы обнаружить такое же в собственном шкафу. Излишняя помпезность не красит даже английских королев. Впрочем, сейчас не до платья. Не расслабляться!

— Я бы порекомендовал «Роял Флэш», — неожиданно пророкотал светский медведь и, как бы подчеркивая вескость изложенного мнения, качнул утвердительно старообрядной бородищей.

— Не навязывай свой вкус, Герасим, — мягко одернула его спутница. — Я бы посоветовала вам, девушка, если не боитесь маринованного лука, шашлык «Три карты». Дивное мясо. Говядина, свинина и птица. И, кстати, Игорь — чудесный молодой человек — но рассеянный с улицы Бассейной. Он забыл нас представить. Меня зовут Диана. Просто Диана. — Мадам относилась к тому типу женщин, у которых вечные проблемы с не на месте растущими волосами. Но что важнее — действительно ли она выделила слово «боитесь» или Свете показалось?

Игорь виновато заерзал, поправил русую прядь, взмыл:

— Герасим Варламович, позвольте представить — Света! Светлана — это Герасим Варламович! Можешь проще, без церемоний — гроссмейстер.

Светский медведь взглянул на Игоря. Не гневно, не возмущенно, а как-то… словно с любопытством. Так смотрит биолог на букашку, которая вдруг вместо того, чтобы ползать по стеклышку под микроскопом, взлетела. Игорь вмиг сник, глупо улыбнулся, дескать шутка была, признаю — неудачная, больше не повторится, кровью искуплю. Опустил правую руку в карман и зачем-то вынул очки, и… уронил под стол.

— Герасим Варламович Передерий. — Встал, поклонился и сел крупномасштабный сосед. Действительно преогромный. Никак не менее двух метров в высоту.

Как Света должна была отреагировать, чтобы в ее роль обыкновенной девушки поверили? Она должна была возмутиться. Унизили ее кавалера, значит, унизили и ее. Ей должно захотеться тут же уйти, «громко хлопнув дверью». С другой стороны, «гроссмейстер» должен бы сразить ее наповал. Заинтриговать, и как заинтриговать! Авантюристка? Еще какая! Короче, будем играть «еще какую авантюристку».

— Светлана, — постаралась достойно кивнуть девушка, с удовольствием отмечая, что и сюда Игорь увлек ее не для пустого времяпровождения. Предъявить и получить дальнейшие инструкции. И если все сложится тип-топ, если Светланину кандидатуру одобрят, она продвинется на следующую шахматную клетку. — Чтобы вас не обидеть, я не выберу ни то, ни другое, — сказала, искусно не заметив возникшего за столом напряжения, Света и повернулась к выбравшемуся из-под стола спутнику. — Меня привлекло филе «Премьер». — И вернула изрядно тяжелое меню.

— Прекрасный выбор, — двусмысленно откоментировал, шевельнув густыми бровями, Герасим Варламович. — Вы ведь здесь впервые? Начинать знакомство с ресторацией надобно с фирменного блюда! — взглянул на Свету и пристально изучал полновесных три секунды. Не взгляд мужчины, заинтересовавшегося женщиной. Взгляд карася, узревшего упавшую в воду муху.

Игорь поманил официантку, стал делать заказ. Себе выбрал то, что рекомендовал господин Передерий — осетрину «Роял Флэш». Вмешалась Диана с требованием обязательно брать не французское, а грузинское вино:

— Здесь эксклюзивные поставки! — несколько экзальтированно подсказала она.

Игорь покорно заказал грузинское вино. Герасим Варламович протянул через стол длань. Ему даже не понадобилось наклоняться вперед, чтобы поймать Светину руку. Господин Передерий внимательно осмотрел ее ладонь, и во взгляде мелькнуло что-то цыганское. Однако предсказывать будущее не стал. Потом перевернул ладонь тыльной стороной к свету:

— На вашей руке, Светлана, уместно бы смотрелось серебряное кольцо, — пробасил господин Передерий. — Причем без лишних выкрутасов. Чем проще кольцо, тем больше бы оно вам шло.

Светлана вежливо улыбнулась и попыталась вернуть руку. Но Передерий не отпустил:

— Вы говорили Игорю, что у вас что-то приключилось с мужем? — голосом человека, от которого ежеминутно ждут откровений, и посему смертельно уставшего, полюбопытствовал «гроссмейстер».

— Да, случилось, — улыбка ушла с лица девушки. Вы хотите допрос? Вы его получите! — Он исчез.

— Выскочил за сигаретами и не вернулся?

— К сожалению, вот уже год мы с супругом не посвящаем друг друга в подробности, кто, куда и зачем выходит из дому. Однако это не мешает нам оставаться приятелями. Так что, если бы он планировал исчезнуть навсегда, то предупредил бы.

— Светочка, — проявила женское любопытство Диана. — А зачем же вы продолжаете жить в одной квартире?

— Мы снимаем две разные комнаты. Просто такой выгодный во всех других отношениях случай подвернулся. И кроме того нас связывает совместная работа. На этом, я надеюсь, ваше любопытство удовлетворено? — Светлана мысленно зааплодировала себе. Надо же так завернуть! Вежливо и непреклонно.

— Действительно, зря мы на вас набросились, — нехотя согласилась Диана.

Официантка убрала лишние приборы, предъявила Игорю бутылку непроглядного красного вина и, дождавшись согласного кивка, наполнила бокалы. Потом она собралась наполнить рюмки и Герасима с Дианой, те пили кальвадос. Однако господин Передерий отослал официантку властным шевелением брови и разлил сам. Левой рукой.

— Вы — гости. Тост за вами, — как бы предложил он, но получилось чуть ли не приказ.

И Игорь с вознесенным бокалом послушно выпрямился. Парень явно тушевался, как поэт на рауте у императора. И начал лепетать что-то столь высокопарное и заумное, что господин Передерий остановил тостующего небрежным взмахом левой руки.

— Игорь, возможно, еще под впечатлением похорон, — водя рюмкой по скатерти, сказала как бы в сторону Диана. — Наверное, нам стоит почтить память Георгия?

— Да. Георгий… — глядя в рюмку, глухо согласился Герасим Варламович. — Хороший был парень. Шебутной. Верил во всякую ахинею вроде сакрального значения водки для русского народа, с цигунятами якшался. Но парень был хороший. — И содержимое рюмки прыгнуло в разверзшуюся на миг и захлопнувшуюся пропасть между усищами и окладистой бородой.

Это послужило как бы сигналом для Дианы и Игоря. Света последней поднесла бокал к губам.

— А мне показалось, что вы, Герасим Варламович, и госпожа Диана, принадлежите к кругу присутствовавших на кладбище. — Вкус вина Света не чувствовала, зато чувствовала, как медленно и испуганно сердечко отстукивает время.

— Принадлежать-то принадлежу, — не воспринял вопрос как щепетильный господин Передерий. — Да только чепухой не занимаюсь.

— Расскажи ей о Блаватской. — Скривила в трудно расшифровываемой улыбке губы гоняющаяся вилкой за остатками гарнира Диана.

— Что рассказать? — не понял Герасим Варламович, то и дело возвращающийся к разглядыванию лишенной кольца руки девушки. — А… Ну конечно! Знаменитая Елена Петровна фон Ган-Роттенштерн родилась в 1831-ом году в Екатеринославе. В 1848-ом вышла замуж за генерала Блаватского. Разведясь, путешествовала по Америке и Европе, Египту и Индии. Надеюсь, не скучно?

— Я вся во внимании, — пригубила пресное вино Светлана.

— В 1875-ом году Елена вместе с полковником Генри Олькоттом основала знаменитое «Теософическое общество». Это присказка, сказка впереди. В ее «имении» под Мадрасом, это в Индии, свершались всяческие чудеса. С потолка падали послания гималайских мудрецов-махатм. А однажды гостям лично явился дух одного из гималайцев. Только любой сказке приходит конец. Объявились обличители — некие супруги Кулом, которые прежде тайно подсобляли Елене Петровне вершить незамысловатые факирские фокусы. Был архипревеликий скандал. Так что, любезнейшая Светлана, прежде всего опасайтесь шарлатанов.

Официантка принесла блюда. Суетливо звякнули ножи и вилки.

— И вы хотите сказать, что на кладбище?.. — прикрылась девушка наколотым на вилку ломтиком филе.

— Здесь «шарлатаны» — не точное понятие, — снова налил кальвадос себе и спутнице Герасим Варламович. — Лучше подходит определение «непосвященные».

Вроде слегка кокетничая — почему же «обыкновенной» девушке слегка не пококетничать? — Светлана продолжала допытываться:

— А Игорь — посвященный?

— Игорь в нашей иерархии занимает… Попробуйте отгадать, — неожиданно перепасовал вопрос господин Передерий.

Игорь наконец посмел вставить слово:

— Света присвоила мне чин камер-юнкера.

— Ну, у молодых еще все впереди, — загадочно смежила ресницы Диана. И как бы для смены темы предложила: — За это можно выпить. За то, что у нас впереди! — и не дожидаясь остальных, приговорила рюмку.

Опять Света оказалась последней.

— Я рассказал про Блаватскую. Но ведь был еще великий Гарри Гудини, — Герасим Варламович многозначительно пригладил левой рукой бороду. — Человек, которому «удавалось освобождаться из любой тюрьмы, как бы прочна она ни была». И хотя Гудини никогда публично не заявлял, будто обладает сверхъестественными способностями, отчасти его трюки не разгаданы до сих пор. Например, такой: в Нью-Йорке в зале собирал у зрителей несколько носовых платков в бумажный пакет и пакет сжигал. Затем на загодя поданных к крыльцу автобусах зрители мчались к статуе Свободы и на самом верху, возле головы, находили ящик с сожженными платками. Причем сторожа в один голос заявляли, что за последние шесть часов никто на острове не появлялся.

— Чудеса, — прервала пережевывание безвкусного ломтика Светлана. Впрочем, она успела отметить, что не одна она равнодушна к еде. Почти не нарушил мозаику из осетрины, янтарной икры и ломтиков лимона Игорь. Нетронутой осталась и приготовленная в шампанском осетрина на блюде «гроссмейстера». Ясное дело — не жрать они сюда заявились. Только Дианино блюдо было аккуратно подметено.

— А не хотите ли попробовать свои силы в сотворении чудес? — неожиданно предложил Передерий. И поднялся. Встала и Диана, ничуть не удивившаяся. Светлане пришлось опереться на поданную Игорем руку — не оставаться же одной за столом.

Они прошли в следующий зал, где не было кресел, зато за рулеточными и карточными столами переминались с ноги на ногу одинаково нарядные дилеры. И столы, и люди, и наборный надраенный до блеска паркет отражались в зеркалах. Зеркала отражались в слепяще бликующем паркете. Над зеленым сукном столов навязчиво плыл разбавленный табачным серпантином гул голосов.

Господин Передерий повернулся к Светлане:

— Обратите внимание, паркет клали специально приглашенные из Эрмитажа мастера, — и хотя он стоял лицом к девушке, и хотя его слова предназначались именно ей, глаза Герасима Варламовича неожиданно перестали пронизывать Светлану, теперь они цепко перебегали с одного дилера на другого. Не со стола на стол, а именно на тех, кто за этими столами маячил. — Подумать только, в этих стенах когда-то прошла премьера фильма «Чапаев», — господин Передерий, руководствуясь какими-то неясными соображениями, выбрал стол и, взяв под руки Свету и Диану, двинул туда. — Кстати, — вдруг вернулся он к предыдущей фразе, — давно ли вы, Светлана, бывали последний раз в Эрмитаже?

Света не успела ответить, впрочем, ответа от нее не ждали. Подобравшийся, как новобранец на плацу, слегка нервничающий дилер вопросительно смотрел на Передерия и на выглядывающего из-за его могучей спины Игоря. Господин Передерий, глядя сотруднику казино глаза в глаза, левой рукой извлек из внутреннего кармана пять сотенных купюр и протянул Диане. Та поменяла их на фишки. Ярко зеленые пластиковые кругляшки.

— Тройка, семерка, зеро, — распорядился Герасим Варламович и остался стоять, словно и не заметив окружавших стол высоких стульев.

Две фишки Дианиной рукой были поставлены на тройку, две на семерку, и одна на зеро. Дилер оглянулся на крупье, одернул белоснежные манжеты и сказал ритуальное:

— Ставки сделаны, — и запустил шарик по колесу. Шарик поплясал, поплясал по черным и красным долькам и успокоился в шансе «двадцать один».

— Выиграло двадцать один, красное, — как вызубривший урок школьник, доложился дилер и сгреб проигравшие фишки. — Делайте ваши ставки. — Парень слегка покраснел. Неожиданно решившись, бросил второй ищущий оценки и поддержки взгляд в сторону крупье. Тот пока вроде был доволен, но не спешил убирать с лица попечительскую суровость.

— Тройка, семерка, зеро, — равнодушно скомандовал Герасим Варламович.

Диана послушно поставила фишки. Три на «тройку», три на «семерку» и две на зеленое.

— Кстати, Диана, — пророкотал Передерий, — не вернешься ли ты за Светиным бокалом? Попробуем. Если у девушки счастливая рука, это дело придется обмыть.

— Ставки сделаны, — дилер со тщательно играемым отсутствующим видом запустил шарик. Парню было не больше двадцати двух. И не требовалось становиться Шерлоком Холмсом, чтобы догадаться — паренек работает первый, максимум, второй день.

Диана протянула оставшиеся фишки Свете. Света растерянно спрятала руки за спину:

— Я не умею!

— Тут особого умения не надо, — недовольно свел брови явно непривыкший к отказам Передерий.

— Спасибо, — напустив на лицо прохладную вежливость, так и не вынула руки из-за спины девушка. — Уважаемый Герасим Варламович, честно говоря, азартные игры не рождают в моей душе никакого пыла. Так что с вашего позволения я воздержусь. — Она так напряглась, потому что уже было поверила, будто прошла проверку. Вроде «гроссмейстер» потерял к ней интерес. И вдруг — нате такое.

Шарик успокоился на «четверке» рулеточного круга.

— Выиграло четыре. Черное, — подчеркнуто сочувственно доложил дилер и конфисковал лопаткой проигрыш. И снова покосился на жадно вострящего уши крупье. Пусть клиент благополучно продувался, происходящее за столом ушлому крупье начинало не нравиться. Что-то тут было не так. Однако формального повода взять игру под личный контроль крупье не находил.

Чтобы нейтрализовать возникшую неловкость, Диана всучила оставшиеся фишки Игорю и зацокала высокими каблуками в обеденный зал. Дилер переступил с ноги на ногу и предложил неизменное:

— Делайте ваши ставки, господа. — Белоснежные манжеты еще раз одернулись. Работник казино малость подуспокоился, он больше не царапал ногтем лопатку, и румянец волнения сошел со щек. Он не просек, что крупье происходящему не рад. В душе дилер наивно благодарил бестолкового клиента, поскольку тот ничуть не походил на монстра из казиношных былей. На подготовительных курсах дилера застращали, что есть такие проницательные завсегдатаи, которые, присмотревшись к манере бросать шарик, легко просчитывают, в какой сектор шарик угодит. Ан, ничего подобного!

Крупье шестым нюхом чуял в громадном бородаче прожженного игрока. А когда опытный игрок ведет себя не по понятиям, жди беды. Пока было ясно, что бородач не выстраивает ни «три шанса», ни «эволюцию», ни какую-либо иную из знакомых крупье системных игр. Пока было ясно, что бородач строит неподвижную прогрессию, очевидно нащупывая Большую Серию. А если его цель в чем-то ином?

Господин Передерий недовольно пожевал губами и после паузы смилостивился над окончательно скисшим от Светланиной строптивости, бессмысленно пересыпающим пластик из руки в руку Игорем:

— Тройка, семерка, зеро.

Игорь, торопясь исполнить поручение, даже не стал поправлять русую прядь на лбу, залез половиной столбика из четырех фишек на территорию соседней с «тройкой» «шестерки» — вместо плейна получился шеваль — но кавалер спешно исправил оплошность. Еще четыре фишки водрузил на красную «семерку» и три на зеленое поле «зеро». Только после этого поправил сползшие на нос очки и промокнул платочком каплю пота на лбу.

— Ставки сделаны. Ставок больше нет, — паренек заучено выполнил манипуляции с шариком.

Вернулась Диана с наполненным красным вином бокалом. Ее шаги были совершенно неслышными, словно подкрадывалась. Света приняла бокал, но неловко. Стекло скользнуло между пальцев, перевернулось в воздухе, выплеснув красный цвет на юбку девушки. И громко лопнуло об зримо отразивший падение паркет.

— Ой, простите! — самым искренним образом жалобно всплеснула руками Света.

Игорь и Диана, словно ожидая дальнейших приказаний, стали ловить взгляд Передерия. Герасим Варламович только зашевелил усами пуще прежнего.

— Ой, знаете, я наверное пойду. Сегодня какой-то неудачный день, — девушка, склонив лебединую шею, виновато принялась растирать по юбке-брюкам пятно поданным Игорем платком. — Не стоит дальше портить вам настроение…

Передерий смерил ее с головы до ног тяжелым взглядом, качнулся на носках и решил:

— Игорь, проводи даму. За стол не беспокойся, сам рассчитаюсь.

— Что вы? Не надо! — залепетала Света.

— Игорь, проводи, — непреклонно отчеканил Передерий.

Игорь покорно вернул Диане остаток фишек и принял Свету под локоть. И они, провожаемые взглядами крупье и незадействованных дилеров, покинули зал.

— Зеро, — кивнул Диане Передерий на зеленое сукно игрового стола.

Дилер играющего стола спохватился, и, прежде чем Диана поместила все оставшиеся, кроме одной, фишки на банковское число, успел вставить неизбежное:

— Делайте ваши ставки, господа, — а спустя несколько секунд: — Ставки сделаны, ставок больше нет.

С костяной барабанной дробью шарик закружил по вращающейся окружности. Диана принялась разглядывать прозрачные, почти не видимые на паркете осколки бокала. Шарик замер на окруженной черным цветом цифре «одиннадцать».

— Ну-с, на сегодня хватит, — громко определил Передерий. — Разменяй оставшуюся фишку на кэш. В следующий раз доиграем.

Крупье облегченно вздохнул. Кажется, он зря мандражировал. Принял лоха за зубра.

Диана без слов протянула последний зеленый кружек крупье, и тот взамен выдал синюю с желтыми радиальными полосками фишку. Не дожидаясь завершения акта обмена, Передерий вернулся в обеденный зал. Пару столов уже успели занять новые посетители. Садиться Передерий не стал, выловил левой рукой в кармане бумажник, окинул взглядом стол и зашевелил губами, приблизительно подсчитывая истраченную сумму. Ловко, не прибегая к помощи правой руки, выудил из бумажника тонкую стопочку сторублевок и небрежно бросил рядом со смятой салфеткой.

Позволил поухаживать за собой гардеробщику, подавшему кашемировое длиннополое пальто, огромное, как плащ-палатка. На ведущих вниз на улицу ступенях принял под руку догнавшую его, запахивающую легкое бежевое пальтецо Диану. Не отреагировал на почтительное шарканье швейцара.

Снаружи уже блистали неоновые логотипы и фонари, провожая рано истекший световой день. Дождя не было. Невский проспект гудел и рычал автомобильными глотками. Герасим Варламович, обтекаемый пешеходными парами, заскучал. Но Диана, проголосовав, будто туза из колоды, извлекла из автомобильного потока такси. Как министра, устроила Передерия на заднее сидение, сама же поместилась на переднем.

Таксер, оправдывая завышенный тариф, свернул с Невского не в самом выгодном месте. Лукаво поплутал по переулкам вокруг Владимирского рынка и вывернул на тесный от машин Загородный проспект.

— Как думаешь, это она? — полуобернулась к развалившемуся на обоих задних сидениях черному силуэту Диана.

— Ежели бы кольцо в наличии, тогда бы точно она.

— А как она фишки отказалась брать… — зло хохотнув, напомнила из салонного мрака Диана.

— И бокал, небось, специально крякнула, — скрежетнул зубами на секунду ставший видимым в свете встречных фар Передерий. — Непроста, ой, непроста кобылка.

Больше они за дорогу не проронили ни слова. Выбрались из такси на безлюдной улице Бронницкой перед скупо освещенным, чуть отступившим назад из строя жилых домов, коробом кинотеатра. Таращась под ноги, чтоб не угодить в частые лужи, перешли дорогу и подождали, пока довольный кушем таксист уберется восвояси.

Целью поездки оказалось маленькое восточное кафе (в кооперативном прошлом), а ныне заброшенный полуподвал. С навесом и железными прутьями, ограждающими вход. С ржавыми пегасами из гнутых полосок стали, приваренными к прутьям «для красоты». Со ржавым навесным замком, запирающим эту импровизированную клетку. С тремя задохнувшимися под набросанным детьми мусором ступенями вниз.

Замок открылся без сопротивления. Передерий пропустил вперед Диану и кинул вдоль улицы и на противостоящие трех-четырехэтажные дома угрюмый взгляд из-под наехавших бровей. Вроде бы все тихо. Потом, стараясь издавать как можно меньше шума, запер изнутри калитку. Но калитка все равно скрипнула оглушительно. Ну и бес с ней!

Передерий поспешил вниз за спутницей, поскользнулся на раздавленной пластиковой бутылке из-под «Тархуна» и еще раз на картонном пакете от дешевого вина. И оказался в узком и низком для огромной фигуры Передерия помещении. Здесь стояла помоечная вонь и была слышна игра воды в трубах отхожего места. Диана нашарила выключатель, и стал виден задрапированный гремучими деревянными висюльками проход в зальчик. В зальчике все столы давным-давно сдвинули в угол. На грязной стойке пылились простенькие граненые пивные кружки. Посетители прошли на бывшую кухню, освещенную одинокой лампочкой без плафона.

Здесь тоже весь кухонный скарб был отодвинут в угол. В притулившейся к отключенному холодильнику ржавеющей мойке покоились тарелки. А освобожденное пространство заняли два советских сейфа. Даже не сейфы, а несгораемые металлические шкафы — и предлинная грубо струганная лавка-лежанка.

Передерий позвенел ключами и отпер ближайший шкаф. Взору открылась: на одной полке — алюминиевая кастрюля-ветеран с выведенной на боку масляной краской надписью «Общ.», а на другой — пунктиром блеснувшая вплетенная в кожаные полоски серебряная струна. Там хранилась миниатюрная, но вполне настоящая нагайка, брошенная поверх школьной замусоленной тетрадки. Ручка наборная, как у сработанных на зоне ножиков.

Диана, глупо хихикнув, под протяжный скрежет стащила кастрюлю, пробралась к раковине через завалы демонтированного оборудования. Кукарекнул отворачиваемый кран и об дно кастрюли зажаловалась выплевываемая порциями вода. Передерий помял нагайку в левой руке, как бы привыкая. Диана с полной кастрюлей, задев, но не обрушив мойку, выбралась из нагромождения кухонных атрибутов. Дважды вода выплеснулась на пол и на рукав бежевого пальтеца, но даму, кажется, это нисколько не озаботило.

Передерий взвизгнул нагайкой в воздухе, как бы примериваясь. Косматая тень кувыркнулась от стены к стене. Струна на излете хищно чиркнула по распахнутой дверце несгораемого железного ящика. Диана установила тару с водой на пол у края скамейки и легла на скамейку животом. Так, чтобы голова свободно свешивалась над кастрюлей.

— Чуть не забыла, — виновато спохватилась дама, неловко порылась в одежде, и в кастрюлю на дно ракушкой опустилась казиношная фишка. Синяя, с желтыми радиальными полосками.

— Ну-с, приступим, — глухо определил Передерий. Сделав полшага вперед, высоко взмахнул левой рукой, и нагайка пришлась по вороху одежды на невысоко оттопыривающемся заду Дианы.

Дама не взвизгнула, не взмолилась о пощаде. Она лежала колода колодой, отрешенно глядя в успокоившуюся, поймавшую желток лампочки воду.

Передерий вошел в ритм. Высокий замах, цыканье разорванного воздуха, затяжной удар — и на исполосованном пальтеце, на платье, на женской коже новый разрез. Болезненный скрип лавки, синусоидальная пляска теней. Наконец из глаз Дианы потекли слезы. Они промыли тропинки в макияже и, добегая до подбородка, стали капать в водопроводную воду, раскачивая яичное отражение лампочки.

Взмахе на двадцатом Передерий вдруг остановился и склонился над кастрюлей. Хотя кроме покоящейся на дне фишки и облачка смытой слезами косметики в воде вроде бы ничего не просматривалось, что-то ожидаемое истязатель углядел и остался доволен. Вернувшись на исходные, он отпустил еще пяток ударов, но без запала, и устало выдохнул:

— Ну, полно на сегодня, — утирая рукой с зажатой нагайкой пот со лба (все таки запарился в теплом-то пальто), Передерий отступил к несгораемому шкафу. Положил орудие на прежнее место. Бережно.

Диана, кряхтя, но не жалуясь, сползла с лавки, качнулась, но устояла на ногах.

— Молодцом, — ободрил Передерий. — Ты свободна. Завтра мне не нужна. А послезавтра к восьми утра чтоб как штык!

И вот вроде бы только что перед двухметровым мужиком стояла высеченная женщина, на излете молодости, прилично одетая, с бороздками слез по пудре — и нету. Не стало Дианы. Не рассыпалась, не развеялась, а водопадом утекла на пол, где обернулась серой помоечной крысой с черным голым хвостом. В бусинках глаз блеснули два микроскопических желтка от лампочки, и крыса бесшумно шмыгнула в руины кухонного оборудования. А в воздухе — словно кто-то невидимый тряхнул колокольчиком — раздался недолгий звон.

Передерий еще раз утер пот. Постоял, пережидая привычно нахлынувшую волну тошноты. В этот момент ему привычно казалось, что в жилах вместо черной проклятой крови запузырилась нефть. Подумал-подумал и расстегнул тяжелое и душное пальто. Еще поколебался и неловко сбросил пальто поперек на лавку. Следом и пиджак. Сдернул шейный платок и расстегнул ворот. Тень повторила эти движения. Маг неодобрительно покосился на пятна пота под мышками — ничего не поделаешь — запарился.

Кряхтя склонился и приподнял кастрюлю одной рукой. Тяжело ступая, «гроссмейстер» пробрался к раковине и, вытягивая по гусиному шею, чтоб не обрызгать бороду, слил воду. Когда отступал назад, таки зацепил мойку коленом, и на этот раз она грохнулась со всем смаком обиженной вещи.

Черный Колдун негромко выматерился, выбрался на обжитую площадь и опустил легкую теперь тару на лавку. Теперь стало видно, что казиношная фишка лежит на дне не сама по себе, а словно бы вплавленная в парафиновую фигурку человечка. Передерий, довольно урча под нос, зачем-то потыкал фигурку пальцем. Отступил ко второму железному шкафу, звякнул ключами, отпирая. И сладко потянулся, заслонив огромным торсом содержимое шкафа полностью.

— Ох, как я похудел, — неожиданно обратил он внимание на сползший под брюхо ремень брюк. — Негоже, — он оглядел помещение. Приметил у обрушенной мойки на полу среди расколотых тарелок шашлычный шампур и побрел туда. Осколки жалобно запищали под подошвами.

Однако одной действующей рукой провертеть в ремне новую дырку не удалось. Ремень ускальзывал и извивался, как живой.

— А, чтоб тебя!.. — плюнул Передерий и зашвырнул шампур в кухонные дебри. В падении тот высек пару бенгальских искр. Ничего не оставалось, как вернуться к прерванному занятию.

Во втором шкафу на полках ждали своего часа ряды полупрозрачных фигурок-вольтов.[8] Одинаковых, только внутри каждой кэшная фишка другого цвета. Под каждой фигуркой обыкновенный листок из школьной тетради, на котором, где ладным почерком, а где и каракулями — после утери правой руки чародей не мог похвастать чистотой написания — название казино и имя будущего соучастника. Попадались и женские имена.

— Ну что, кормильцы, готовы верой и правдой послужить? — обратился «гроссмейстер» к болванчикам. — Что, Валентин Валентинович Навроцкий, будем на пару бомбить казиношку «Морган»? — почти не касаясь, маг ласково погладил по головке одну из фигурок. — А вы, Альберт Васильевич, — маг ногтем осторожно пощекотал под ребро следующую отливку, — небось не догадываетесь, что вам предстоит на пару со мной снять золотую стружку с «Конти»? — Еще Передерий мимолетно подумал, что пора в скором будущем завязывать разорять игорный бизнес. Люди там серьезные, того и гляди, примут адекватные меры. Он и так уже обидел восемь казино.

Неловко — одной рукой — выдрав в первом шкафу из тетради чистый лист, Черный Колдун склонился над лавкой. Пальто съехало на пол и собрало добрый урожай грязи с пола. Передерий дорогой чернильной ручкой вывел кособокие буквы: «Казино „Премьер“, Шаповалов Антон Ильич».

— Ну, милок, через месячишко и ты мне против своей воли подсобишь обобрать «Премьер» тысяч на десять-двадцать зеленых, — подмигнул маг школьной странице в манере одинокого и привыкшего разглагольствовать с самим собой анахорета. Прислушался к себе. Вроде тошнота отпустила без следа. Можно продолжать.

Лист был положен на свободное место во втором шкафу. Свежая парафиновая куколка была поставлена на школьную линейку. Дорогая чернильная ручка спрятана. Оба то ли скрипящих, то ли стонущих допотопных сейфа заперты на ключ. Передерий оделся, не отряхиваясь, поерзал плечами, как человек, скинувший тяжелый груз, и на выходе вырубил свет. В зальчике он перегнулся через стойку, стряхнул нечаянно на пол по ту сторону «Желтые страницы» за 95-й год и достал из внутреннего барменского закутка древний угловатый телефонный аппарат с круглым диском. Оттарахтев цифрами, чародей прижал холодную трубку к уху.

— Алло? Игорь?.. Ну как, проводил? До квартиры проводил?.. Как она себя вела по дороге?.. А на кладбище?.. А муженька ее беглого не вспомнил?.. А приятелей, которые тогда были, не поспрошал?.. Меньше надо пить!.. Ты вот что, Игорь. Ты поосторожней с ней. Непростая цаца… Да я все понимаю… Я говорю, что понял тебя! Только секи: играть наотрез отказалась; пить из бокала, который не на ее глазах наполнили, тоже не стала… Может, и нечаянно… Ради Бога, не объясняй любую фигню божьим велением! Ладно, не ершись. Я сказал — быть поосторожней, значит — быть поосторожней! КАМЕР-ЮНКЕР!!!

Та, которой был посвящен этот разговор, в это самое время сидела на корточках на полу в квартире на проспекте Большевиков. И с двухметрового расстояния на нее, не мигая, пялилась всамделишная гремучая змея. А на хвосте у змеи нервно дрожала трещотка.

ФРАГМЕНТ 8 ГЕКСАГРАММА ЦЗИН «КОЛОДЕЦ» КОЛОДЕЦ ОБЛИЦОВАН ЧЕРЕПИЦЕЙ.

Четверг. Соединение Нептуна с Луной. Протонная энергия Нептуна — планеты крайностей — создает эмоциональную неустойчивость. Утром женщинам старше 30 лет не рекомендуется загадывать желание. Если в грядущую ночь прогремит гром — следует ожидать кораблекрушения, и на борту корабля окажется кто-то из близких.

Илья посчитал, что сказано достаточно. Что его новый знакомый — пухлый человечек с сиреневыми губами по имени Толик все понял, как надо. А недокикиморенное правильно домыслил — ведь не зря у пухлого человечка пантакль запуржило жуликоватой алчной поволокой.

— Тут есть одна проблема, — задумчиво промямлил новый знакомый Ильи, не глядя в глаза и склонившись над столом так низко, что чуть медными кудрями в чашку от кофе не угодил. — Если собираешься стать обычным чародеем, то тебе не я нужен, а рекламный отдел. Конечно, и я тоже, чтоб фотографию клево поместить, чтоб читатель глянул и сразу сомлел от любви и доверия. А остальное — все-таки в рекламный, с оплатой по полной схеме. И со всеми налогами, — понятно, новый знакомый не собирался терять заказ, он набивал цену.

— А нельзя ли так, — Илья тоже наклонился вперед, и его волосы цвета моли рассыпались. Он прекрасно сознавал, что халяве не бывать, но конспирация требовала. — Сначала вы печатаете обо мне просто статью. И если статья принесет клиентов, я заплачу за нее и несколько следующих.

Новый знакомый призадумался. Он выбирал между двумя фразами и не мог выбрать, какая красивее: «И думать не смей!», или «Даже не думай об этом!»? Наконец Толик выбрал:

— Э-э-э, дорогой! — пухлое красное, но не от загара, лицо всплыло на уровень глаз. Толик расцвел в циничной улыбке, и брезгливо отодвинул пустую кофейную чашку, за которую не платил. — Если у тебя нет денег на раскрутку, иди в поле снег косить. Начинать карьеру публичного колдуна следует, имея за душой как минимум тонн двадцать зеленых. Ты мне прямо скажи, есть у тебя такие деньги, или я зря время потерял?

— Деньги, положим, есть, — сказал Илья, не моргнув глазом. — Но как-то не очень понятно… — нового знакомого «язык не поворачивался» звать по имени-отчеству даже мысленно. Даже осовремененная форма «Толян» казалась неуместной. «Толик» — и все тут. Новый знакомый вызывал у Ильи лишь одно чувство — бесконечное презрение. Тем легче Илье удавалось корчить из себя тленника и дарить собеседника нежным вниманием.

— Да что тут непонятного?! — свысока заявил Толик. — Ты, как неглупый человек, ущучил, что колдуны классно живут. И сам решил так жить. Но здесь можно свернуть или горы, или шею. На самом деле это серьезный бизнес, невозможный без серьезных капиталовложений. На рекламу — святое дело отстегивать. И побольше, побольше, чтоб мало не показалось. Аренда зала — тысяч пять-десять…

— Баков? — еще у Ильи висела задача привлечь внимание как можно большего числа посторонних. Чтобы волна пошла. Но пока мессага никого не оторвала от еды. Журналисты — а это происходило в буфете на третьем этаже «Лениздата» — равнодушно коцали алюминиевыми гнутыми вилками по многоразовым до вечности тарелкам.

— Последними трусами шелестеть тоже не надо. Зачем баков? Рублей. Но вынь да положь. Книжку иметь обязательно. А это тоже неслабые полиграфические расходы на пути к неизбежным высотам.

— Трудовую книжку? — сделал наивные глаза Илья. И тут же их отвел, на свежевыкрашенные в кисленький салатный цвет стены, на еще не успевшие обтереться столы и стулья. Здесь недавно отгрохали ремонт, и к гастрономическим запахам примешивались невкусные запахи строительные. Впрочем, пуще всего горло драл духан из типографских цехов.

Толик ответил подозрительным каре бровей:

— Книжку, в которой ты, или аноним-соавтор, вещает, что все остальные колдуны тебе в подметки не годятся. Что в пятилетнем возрасте тебя на вокзале увидела старая цыганка. Взялась погадать, и у нее инфаркт случился. Что юность ты провел среди балалайских лам…

— Далайских лам, — проявил Илья некоторое знакомство с предметом и оглянулся, краем глаза охотясь за невольными слушателями. Нет, он продолжал быть никому не интересен. За одним столиком мыли косточки губернатору, за другим обречено шутили по поводу цен на оргтехнику. Даже буфетчица, дама с безжалостно накрашенными губами, не отрывалась от прямых обязанностей. Терла меланхолично тряпкой стакан, словно ковырялась в носу.

— Или малайских лам, — походя принял Толик подсказку. — Или камерунских колдунов, или тунгусских шаманов. Где ты провел юность?

— Еще кофе? — Илья обратил внимание, что чашка Толика пуста. Таким дрянным кофе Илье было не жалко угостить даже Толика еще раз. И как Илья ни старался, ему опять попал в глаз скрашенный четырьмя крученными рыжими волосинами рыхлый треугольник кожи, поскольку рубашка на новом знакомом была недозастегнута на две пуговицы.

Толик подумал-подумал и отрицательно качнул головой. Дался ему этот жест нелегко, но четвертая доза кофе за час — это уж слишком. Илья покосился на свой нетронутый и остывший кофе и пустился в слегка подкорректированные воспоминания:

— Молодость я провел в Кронштадте. Есть такой город трех «Б». Первая и вторая «Б» — это «булыжники» и «бескозырки»… — внимание Ильи привлекла севшая на дерево напротив заляпанного белилами окна ворона. Далее взгляд попутешествовал вниз, во внутренний двор, где двое работяг скатывали с откинувшей борта фуры дебелые рулоны газетной бумаги. Двойные рамы не пропускали пролетарский мат.

— Все ясно. Лошадям подковы счастья не приносят. Тогда лучше бы за тебя книгу написал кто-то другой. А еще в твоей книжке должно быть обязательно указано, что или старый лама, или дряхлый шаман именно тебе на смертном одре передал тайные знания. И еще не худо бы намекнуть, что ты племяш выжившего царевича. А еще запиши в расходы оплату труда менеджера. Баков четыреста… триста ежемесячно.

— Выжившего из ума царевича? И какого такого менеджера?

— Царевича — сына невинно убиенного большевиками причисленного к лику святых государя Николая. Имя в библиотеке найдешь. Дескать, верноподданные крестьяне укрывали. А менеджером — меня, — скромно дохнул на ногти и начал полировать их рукавом Толик. — По-твоему, я задаром здесь битый час уму-разуму учу? Знающий все ходы и выходы менеджер нужен однозначно. И грамотно тебя раскручивающий. ТЫ не представляешь, как ТЕБЕ повезло, что в редакции ТЫ попал именно на МЕНЯ.

Илья от подобного нахальства растерялся и даже проглотил свою порцию холодного невкусного кофе, как пилюлю от смущения. Впрочем, будущий идол сам мостился на перст божий.

— Ну тогда, мой уважаемый менеджер, слушай первое задание: мне нужна рекламная статья в «Третьем глазе» за полцены.

— Увы, нету того понту: отдаваться кому-то в койке, где спала собака, — вновь приступил к поучениям ерзающий Толик. — Или ты обыкновенный колдун, гадающий на таро, снимающий сглаз и порчу и заговаривающий языки пропойцам. И тогда ты банально покупаешь в газете определенную площадь. А уж мое менеджерское дело — найти журналиста, который распишет твои подвиги так, чтобы читателя зацепило. Или…

— Ну, договаривай, — нацелил острый нос на собеседника Илья, усилием воли не пуская на лицо гримасу презрения.

От стойки к ним за стол направился местный обыватель с двумя окропленными кетчупом сосисками на тарелке. Стандартная миниатюрность черт лица и не по-американски проросшие зубы. Сел без спросу. И принялся тупым ножом пилить уворачивающуюся сосиску:

— Что в редакции творится, просто хана! — сообщил «незнакомец» Толику. Пальцы подсевшего будто язвочками были усыпаны чернильными точками и запятыми.

— Это Дима. Который будет писать и статью, и книгу, — без энтузиазма представил Толик отправляющего в рот четверть сосиски соседа. — А это Илья. Будущий колдун. А его менеджер — я, — придал Толик последнему предложению особую значимость.

— Маг Сидоров объявил, что завязывает, — пропустил мимо ушей сообщение жующий Дима. — Было ему видение, чтоб не дурил народ. Собирается теперь липовые противопожарные сигнализации по офисам устанавливать. А что? Настоящая не меньше трех тонн, а пустой корпус для галочки подвесить — всего баксов за четыреста. Все равно пожарники не проверяют, лишь бы сигнальная лампочка мигала. — Дима приговорил еще четверть запачканной кетчупом сосиски — А наши разодравшиеся пифии подтащили крыши разбираться. Баба Галя тамбовцев, а баба Тома — ментов. И каждая требует, чтоб в газете остались статьи только про нее. Колдун в России больше чем поэт. Сейчас вся толпа у редактора. Я еле сбежал.

Илья сек, что вроде бы не проявивший к нему интереса гость, упиваясь новостями, тем не менее цепко ощупал взглядом и надетый по такому случаю опером костюм, и выставленное убогое угощение. И сделал выводы.

Илья бессмысленно крутил в руке кофейную ложку. Про мага Сидорова он уже знал. Про конфликт целительниц тоже. А вот что у бабы Томы крышей менты — было новостью, достойной занесения в личное дело. И самое важное — подсевший Дима являлся именно тем догматиком, ради которого опер травил себя здесь кофейной бурдой и запахом типографской краски. Не Толика получил задание Илья захимерить по сырому, а Диму. Родившегося в год Белой Крысы Овна Дмитрия Петровича Соломенкова. Впрочем, две гнилые рыбьи головы всегда воняют больше, чем одна.

— Кстати, — на правах менеджера порекомендовал Толик Илье. — У тебя обязательно должна быть крыша. Если хочешь, я подсуечусь.

— У меня уже есть, — загадочно улыбнулся уголками бескровных губ исаявец, и Дима одарил будущего колдуна более заинтересованным и уважительным взглядом. Поплавок нырнул и вынырнул — поклевка началась.

— А ты колдуном будешь или магом? — покатил Дима первый, пробный, шар, с остаточным подозрением косясь на костюм исаявца, не скошенную щетину на щеках и ногти.

— А что, это важно? — прикинулся невинным соловком Илья, и не собираясь как-нибудь изворачиваться, чтобы стало не заметно жирное пятно на лацкане.

— Среди серьезных людей не очень. А для твоих будущих клиентов это первостепенный вопрос. Ты на чем собираешься специализироваться? — выглядел Дима в противовес оперу прилично. Аккуратный костюмчик, стрижечка недешевая. И говорил без Толикового панибратства, хорошо поставленным голосом, содержащим уважение к клиенту, но и себя не забывающим. И даже улыбался экономно, чтоб зубы не очень-то распускать.

Оттертый Толик ревниво уточнил:

— Здесь я менеджер, а не ты, — и подумал, не рассказать ли легендарную историю про коллегу. Однажды тот решил подшабашить в медицинской газете. И интервью с венерологом начал вопросом: «Что вам больше нравится лечить — гонорею или сифилис?».

— Напомни мне плюнуть тебе в кофе, — ответил созревший для спарринга Дима цитатой.

— Я обратил внимание, — задумчиво начал Илья, как девушка при двух претендентах не обращаясь ни к кому конкретно, — что в стороне от колдуновских дорожек остался рынок недвижимости. А на нем крутятся хорошие шиши. Я бы с удовольствием тарогазил при покупке квартиры: будут ли у новых хозяев жилплощади проблемы в будущем? Стоит ли опасаться какого кидалова?

— Таро… что? — не понял Толик и растерянно закрутил на пальце медную прядь.

— Гадал, — быстро поправился опер, побледневший как очищенный картофель. Его бесцветные глаза запрыгали от вороны за окном к ковыряющей сдачу в тарелке с мелочью буфетчице; от буфетчицы к испачканным чернилами Диминым рукам.

— А ты сечешь в этом? — рассеяно промямлил Дима, прикидывающий, попадет ли в десятку, если поведает, что в прошлом номере его коллега превратил заголовок «Салон белой магии» в «Слон…», — Не в картах, в недвижимости?

— Да, я — офис-директор фирмы по недвижимости, — бесцветно соврал Илья и кокетливо тряхнул длинной челкой. То, что в последнее время он мало практиковал, а больше сидел в кабинете, служило слабым оправданием проколу.

— Это круче, чем дух Шаляпина для ангажемента вызывать! — загорелся Дима. — Такую статейку можно забацать, пальчики оближешь! Будто ты изгоняешь барабашек. Будто по фотографии покупателя отговорил одинокую старушку продавать квартиру, а старуху на самом деле собирались грохнуть. Будто ты убедил бедную женщину отказаться от обмена, а потом выяснилось, что там прописан тесть, который через три месяца выходит из тюрьмы.

— Это все, конечно, хорошо, — осторожно согласился Илья. За то, что чуть не спалился, он запрезирал слушателей еще пуще. — И все это в статье должно быть. Но еще бы я хотел, чтобы… Ну, скажем, будто есть в городе несколько контор по недвижимости, в которых директорами бывшие гебисты. И вот они наняли такого Черного Колдуна — Передерия… — в физиономиях собеседников произнесенное страшное аукало не вызвало никакой реакции. А Илья-то переживал, опасался, а вдруг работники прессы хоть что-нибудь, да о Герасиме Варламовиче слыхали? Ну и прекрасно. — И когда в подобное недвижимское агентство поступает заказ на конкретную квартиру, эксгебешники с помощью Черного Колдуна начинают выживать прежних жильцов, или сбивать заговорами цену. — И опять мессага была нацелена в середину пространства меж слушателями. С точностью до градуса, до секунды. Уже не в прицеле на дальние уши — просто Илья хамски дразнил стяжательно-конкурентные настроения сотрудников «Третьего глаза».

Дима посмотрел на Илью с бо-о-ольшим уважением и даже где-то с завистью:

— Это бомба! Это музыка бесконечных сфер! Это не статья, это цикл статей по результатам журналистского расследования! Да за такой рассказ не ты нам, брат логической любви, а мы тебе платить должны! — признание бабахнуло, как китайская петарда, и за соседним столиком напряглись наконец коллеги из другого издания. И в погоне за чужой сенсацией навострили ушки. А шумный журналист получил беззвучные аплодисменты ресницами от офис-лжедиректора. Типа того, что менеджер при новоиспеченном колдуне пока не прошел испытательный срок, и на выборах победит достойнейший.

Тем временем в буфете стало тихо, словно только что подавилась микрофоном поп-звезда.

— Дима, конечно, преувеличивает, — прошипел сквозь сиреневые губы Толик. Четыре волосины на обнаженном треугольнике груди ревниво затрепетали. Очень ему не хотелось оказаться в наклевывающейся истории по ту сторону черты бедности.

— Первое задание: статья за полцены, — вполголоса напомнил Илья, успокаивая и намекая, что его слово — золото, и что менеджером продолжает считать не журналиста, а верстальщика.

— А что? Здорово! — ожил ободренный Толик. — Таким образом ты классно расширяешь круг потенциальных клиентов. Будешь бабки грести не только с тех, кто в данный момент решает квартирный вопрос, а и со всех других жильцов. — Толик наморщил лоб, ему пришла в голову идея. — А я мог бы порыться в почте. Нам многие идиоты пишут, будто у них то стук в стенах, то грыжа, плавно переходящая в геморрой, то уолтергейст в холодильнике.

— Полтергейст, — надменно поправил, подозрительно озираясь, Дима и с усердием набросился на сосиски, будто ничем серьезным за этим столом не занимаются. Все посторонние журналисты, с кем зло жующий Дима встречался глазами, глаза отводили. Но двое из не выдержавших Диминого взгляда как бы между прочим пересели за ближайший к сообщникам столик.

— Я бы мог им позвонить от имени редакции, — приглушив звук голоса, размышлял не заметивший подсказку Толик. — И предложить услуги нашего специалиста. То есть тебя, — вежливо поклонился Толик. — Вот уже и первые клиенты.

— А я накидаю статью. Завтра будет готова. Как то бишь фамилия этого гебешного колдуна?

— Черный Колдун Передерий, — прикрыв рот ладонью, будто чтоб не прочитали по губам, четко выговорил Илья и добавил уже эксклюзивно для ближайших слушателей. — Не перепутайте. Это важно. На самом деле это фамилия директора школы, где я когда-то учился.

— Будь спок, — Дима для надежности записал фамилию на салфетке, тоже прикрывая ладошкой, поскольку коллега из-за соседнего столика чуть не свернул шею, тщась подсмотреть. — Ну что, завтра в это же самое время на этом же самом месте? — и заколол вилкой последний обрубок сосиски.

— Договорились, — Илья поднялся, привычно отбросил назад длинные пепельные патлы и извинился перед оставшимся сидеть Толиком. — Мне уже пора бежать. Велика Россия, а выступать некогда. Давай все подробно завтра обсудим, — следом за Ильей поднялись и соседи, словно недовольные качеством обслуживания. Один из них выключил в кармане диктофон.

— Давай, — неохотно промямлил Толик, уже придумавший, на что потратит задаток.

— Ты нюни не распускай, — ободрил Илья, выжимая из себя обнадеживающую улыбку шлюхи. — В общем и целом мы, считай, договорились. А сейчас мне уже мчаться надо. Неотложные дела, — и только когда вышел из буфета, с чувством собрал скопившуюся во рту слюну и смачно чвыркнул на заворачивающие вниз ступеньки. Однако менее мерзко на душе не стало.

Под понятием «неотложные дела» Илья маскировал назначенное на через час ритуальное распитие в офисе ИСАЯ бутылки водки. Каковую по неписаной традиции должен был проставить Петя, наконец таки где-то завербовавший своего первого стукача. Естественно, мероприятие предполагалось без участия Максимыча, умотавшего на важные рекрутерские переговоры. И естественно, без ведома Максимыча, который обычно с важных рекрутерских переговоров в офис не возвращается.

Пока же в ожидании приглашенных Ильи и Паши Петя сидел один в соседней с «прозекторской» секретной комнате. Слабая лампочка, последняя не перегоревшая, освещала площадь по-государственному скупо. Дисплей на столе Пети светился бирюзовым. Программа «Вальпургия» монотонно обыгрывала несколько имен, то заменяя в них русские буквы на рунические символы, то возвращаясь к первоначальному варианту.[9].

Среди истязаемых был и загадочный Андрей Юрьевич Подоляк, и известный Перебродьков, и какой-то Серик Бахтиярович Амантеев. И Лазарев Анатолий Иванович — которого вчера внес стажер лично за повешенный в Интернет текст, будто имя крепко влияет на судьбу человека. Будто если гражданин, нареченный Александром, обречен на славу, то из пипла, обозванного при рождении Петром, ничего путного не выйдет. Был естественно включен в базу и Герасим Варламович Передерий. Только вот уж кто действительно приходился «Вальпургии» не по зубам. Программу компьютерного проклятия, работающую через «паутину», как биолокационная рамка, не реже пары раз в день глючило. И из-за астральной мощи Черного Колдуна остальные пациенты на десять-пятнадцать минут оставались без сакрального прессинга.

Петя только что закончил вычерчивание гороскопа. Смял использованную бумагу и спрятал в мусорное ведро, поскольку нагадался у него, ни много — ни мало, Конец Света на ближайшую среду. Что ж, пока искусство гороскописта стажеру не давалось.

Стену справа до потолка занимали стеллажи с книгами. Вдоль книжных рядов стоял дюралевый лабораторный стол весь в ожогах, в пузатой реторе на медленном огне кипятилось и плотоядно булькало что-то купоросно-синее. Так что к книгам было не подобраться, и с расстояния с трудом угадывались зашмыганные названия. «Дух как противник души» Клагеса Людвига, «Книга девяти утесов» Дмитрия Коновалова, «Воззвание к человекам о проследовании внутреннему влечению Духа Христова» Евлампия Котельникова… От книг исходил неприятный аромат плесени. И тем более книги сегодня были недоступны, поскольку у реторы уголком в пламени лежал и не загорался обыкновенный бумажный лоскут с Пашиным факсимиле: «Спокондрэ, идет эксперимент». От проводимого эксперимента в помещении было довольно душно, но неуютно.

А впрочем, действительно ли собирался стажер сегодня рыться в книгах? Скорее всего, вытащил бы какой-нибудь том, перелистнул бы пяток страниц и задвинул назад. И стал бы другое занятие себе искать, потому что спокойно не сиделось.

Стену слева украшали стеллажи с видеокассетами. Сзади до потолка теснились папки личных дел. Сначала Юрий Горный, Джуна Давиташвили, Анатолий Кашпировский, Юрий Лонго, Алан Чумак, потом — местные… Полки тянулись к потолку, и кажется, несколько отклонялись от стены, того и гляди, знания посыпятся на голову.

Были в комнате магнитофоны: студийный при колесах-бобинах и кассетный. Были принтер, сканер, три пентюха последней навороченности на трех тесно сдвинутых столах. Стол Ильи убран, как койка в сиротском приюте. На столе Хомяка огрызок яблока среди хабариков в черепе-пепельнице, картонные папки, а рядом две пачки папирос: пустая — дешевая, дорогая — непочатая. Был в помещении отгороженный черной портьерой угол, откуда кисло несло фотохимией.

Не сиделось Пете ровно одному в дежурке. Не по себе как-то было. И хотелось, чтоб скорей пожаловали старшие коллеги. Петя дежурил. Это значило, что именно он сегодня должен оприходовать поступившую самотеком информацию. Ведь именно дежурным добывалось 95 % фактуры. Здесь, а не где-нибудь еще, открывалось и закрывалось 87 % солярных дел. Сюда стекалось все собранное и неразгаданное другими — мирскими — спецслужбами.

Петя сунул кассету в магнитофон, включил и стал рассеянно слушать, изредка поглядывая на дисплей, где программа «Шептун» потеснила «Вальпургию» и теперь звуковая дорожка преобразовывалась в словесный ряд.

— А вот еще была странная история, — поплыл неспешный хриплый голос из динамика. — Работал у нас такой Аркашка Кольцов. Из тех, кто дачный сезон начинает в марте, а заканчивает в ноябре. И вот как-то его супруга вроде заболела, и он один на дачу поехал. И приснилось ему на даче, да так ясно, как наяву, будто в это самое время его вторая половина ему рога в номере гостиницы «Москва» с хачиком наставляет…

Петя потянулся к кнопке и остановил шуршание ленты. Ему послышалось? Нет, он явственно засек странный звук в коридоре, будто кто-то звякает связкой ключей. Петя выждал десять секунд. Померещилось. По-детски грызя ноготь, он снова запустил звук:

— …Аркашка с утра, это уже воскресенье, не долго думая — на электричку. Не заглядывая домой — сразу в гостиницу. Как его уж швейцар в дачном-то прикиде пропустил, фиг знает. Наверное, за столяра принял, потому что Аркашка с собой инструмент прихватил. И вот постучался Кольцов в приснившийся номер, а дверь открывает тот самый хачик, что и во сне. Ну Аркашка его долотом и пырнул. С одного удару наповал. А в номере никакой жены нет. Она ему потом передачи носила в «Кресты» и божилась, что ничего такого не было… — и опять Пете почудились звуки за дверью. То ли ходит кто-то, то ли кашляет. Опять остановив запись, стажер, стыдя себя за страхи, заставляя себя, подгоняя себя, неискренне уверенно подступил к двери, распахнул рывком, готовый сорвать со стены огнетушитель и шарахнуть по…

И уже коря слабые нервы за мнительность, отшагал обратно. Дотронулся до кнопки «Вкл.». Хотя ощущение, будто за спиной кто-то есть, так и взывало внезапно развернуться и наугад засветить кулаком. Вместо этого Петя трижды, как тренировали, сплюнул через левое плечо — нечаянно на архаичную доску приказов и объявлений с графиком дежурств.

— …Я в этом не Копенгаген, но у меня покруче было, — завибрировал второй магнитофонный голос, расслышался чирк спички и глубокий выдох, явно выпускался дым от прикуренной сигареты. — В ночь с седьмого на восьмое марта, часов около трех вывалил такой я весьма кривой, из кабака, и на Пяти углах давай ловить тачку. Притормаживает частник, а у него на заднем сидении пассажир. Я рукой машу, мол, проезжай. К двоим бугаям в машину не сяду — хоть пьяный, а осторожный. А водила открывает дверцу и такой говорит: «Слышь, тут у меня иностранец, и мы не можем найти его гостиницу. Не слыхал такую — „Советская“?». Я такой говорю: «Чего проще, подъедете к любой гостинице, и спросите швейцара». А он такой мне: «Да ты присядь на переднее сиденье, а то тут мимо машины носятся, твой совет заглушают». И я, как лох, присаживаюсь. А задний на ломаном русском: «Камрад, вас ис дас гостиница „Советский“?». И тут я вспоминаю, как мне приятель рассказывал про подобный способ кидалова — придуриваются иностранцами, завозят в глухое место и бомбят. И я такой, поскольку датый, весело так этим гадам заявляю: «Типа вы, ребята, кидальщики!». А они сходу меня пинать. Еле из машины выскочил. — Близко от рассказчика забулькало. То ли водопроводная вода, толи кто-то «Спрайт» с горла стал потреблять, — Но дело даже не в том, что потом я предостерегшего приятеля нахожу и рассказываю все, а он такой в отказ: «Ничего я тебя не предупреждал, тебе приснилось». Самое главное: ровно через год, опять в три часа ночи, с седьмого на восьмое марта меня опять пытались грабануть… — Петя резко всем корпусом повернулся к отгороженному портьерой углу. Нет, при внимательном рассмотрении тень от черной портьеры оказалась лишь тенью от портьеры. Но по новой наплыло ощущение, будто в коридоре кто-то шушукается…

Тогда дежурный закрыл глаза и попытался вообразить вокруг себя непрозрачную розовую сферу. Но с закрытыми глазами он продержался недолго, так как чувствовал себя еще беззащитней.

Далее подслушанный жучком разговор сместился на обсуждение, чем пиво «Степана Разина» отличается от «Балтики». Петя вырубил магнитофон. Прогнал отраженный на дисплее текст через «Редактор». Почистил орфографию. Разбил по количеству историй на два файла. И оба принтанул. Вернул картинку «Вальпургии», и снова в словах-именах потекла буквенная чехарда, несущая внесенсорный привет врагам ИСАЯ.

Из принтера выползло два нагревшихся листика. На каждом из них Петя проставил дату и место подслушивания, и расписался, в скобках расшифровав фамилию. Поднялся и повернулся к полке с папками. Отступил на два шага вправо к разделу «Сны». Переставил, чтоб не мешали, на другую полку незаведенные часы с двумя дополнительными стрелками, показывающими время от заката до рассвета. Пальцем пробежал по корешкам папок: «Чужие сны», «Сны о чем-то большем», «Радужные сны»… Все действия как можно громче, чтобы заглушить полузвуки из коридора. Обнаружил задвинутую с глаз долой меж папки доску для общения с духами, за которую ушлый Максимыч вычел из Пашиной зарплаты.

Мнимые полузвуки? Конечно, мнимые. Сто процентов — мнимые. А все равно страшно.

Палец остановился, и рука выудила папку «Вещие сны». И хотя Петя не был до конца уверен, что первая из зафиксированных историй полностью соответствует, заморачиваться не стал, а стал вшивать оба документа сюда. Его сгубило любопытство: он перелистнул несколько страниц назад. Рассказ о дачнике, пришившем хачика в гостинице «Москва» уже присутствовал в папке. Только в тот раз душегубом выступал не Аркашка Кольцов, а Сема Широбоков. Еще за пяток страниц до того — Владик Жирнов, а еще ранее некий Евменчук.

Кажется, он нашел! Нашел, как бороться с навалившейся робостью. Нужно загружать себя работой.

Фольклор следовало регистрировать по-особому. И, на радость Пете, пришлось окунаться в бумажную канитель. Это профилакторно отвлекало от мнящихся полувсхлипов, полувздохов и недошепотов. А разобравшись с хачиком, стажер кстати вспомнил, что не расставленными на места остались папки, извлеченные по текущим делам. Они лежали неуклюжей стопкой на краю стола Паши. Петя взял стопку — четыре папки.

Нечаянно задел ногой выглядывающее из-под стола второе мусорное ведро и брезгливо ногу отдернул, поскольку в ведре сухо громыхнуло. Туда старший опер свалил переставших являться вещдоками по закрытии дела высушенных до деревянности летучих мышей. А вынести мусор не удосужился. Зато рядом с ведром Петя нашел то, что нужно: привезенную из турпрогулки по Румынии сувенирную бейсбольную биту из осины. Стажер не посчитал зазорным переложить спортивный снаряд под свой стол.

Череп-пепельница как-то не так пустыми глазницами отреагировал на движение руки. Чуть волосы дыбом не встали. Ага, вот в чем дело! Это просто блик от дисплея. Но отключить экран стажер не решился. А вдруг и последняя лампочка перегорит? И тогда мрак подступит к Пете ближе…

Первая папка — совершенно неинтересная. Досье на бригадира токарей одного из цехов ЛОМО. Якобы завел бригадир дружбу с домовым, то есть — с цеховым. И вроде бы эта зверюшка подсобляет бригаде. И резцы у токарей меньше тупятся, и пить работяги стали умеренней, и брака почти нету, и рацухи ни с того, ни с сего работягам в головы приходят… Даже если и правда, никакой крамолы нет. Материал скорее ценный для Москвы, где есть специальный отдел, изучающий вопросы селекции нежити.

Вторая папка — досье на сотрудника редакции «Третий глаз». Эту папку убирать до возвращения Ильи смысла не было. Может, Илья что-нибудь по горячим следам добавит. А вот и третья папка. На Поликанову Маргариту Васильевну. Сакральная специализация — нумеролог.

И почему это мужики из отдела при имени Поликановой так напряглись? Полистав дело туда-сюда, полюбовавшись единственной цветной фотографией — снимком биополя пациентки, ничего отмороженного стажер не обнаружил. А только нашел, что отсутствует седьмая страница с описанием места проживания весьма преклонных лет загадочной дамы. Читать же от корки до корки заленился глаза напрягать, слишком темно в дежурке. Последней оставалась папка Стерлигова Станислава Витальевича. Антиквара и гражданина, которого стажеру с таким скрипом удалось завербовать. До сих пор зло берет, как вспомнит.

Впрочем, этот агент в зачет Пете не шел. Сегодня Петя проставлял за совсем другого стукача. И по неписаным законам всех силовых структур имя пациента он обязан был держать в секрете даже от прямого и непосредственного начальства. Кличку своему агенту Петя выбирал долго — как вы яхту назовете, так она и поплывет — и выбрал очень красивую: «Некрофаг». И символично, и как в шпионских романах… Опять в уме всплыл коварный Анатолий Лазарев со своей интернетовской мурой, будто из Пети не выйдет толк. Ничего, «Вальпургия» быстренько отвлечет оборзевшего толмача от сочинения глупостей.

Задумавшись о своем, Петя меланхолично перевернул пару страниц и вдруг обнаружил тот самый пропавший лист из «Дела» Поликановой. Видать, сам, когда беса из Ильи изгоняли, неправильно оттасовал рассыпанные бумаги. Какое счастье, что оплошность можно устранить втихаря, никто и не узнает!

Блудный лист перекочевал в родное досье, и папки, кроме Соломенковской, заняли (от греха подальше) позиции по регламенту. И неотложные обязанности на этом неожиданно кончились. Но вместо того, чтобы, дрожа от беспричинного страха, дожидаться старших товарищей в безделии, сам этого не желая, Петя достал с полки видеокассету. Одну из четырнадцати видеокассет, берегущих крохи информации о деятельности Черного Колдуна Герасима Варламовича Передерия. (На четырнадцатой кассете содержалась полная пурга — лишь бы общее число кассет не равнялось тринадцати.).

Зарядил черную пластмассовую коробку в видик, врубил телевизор, перемотал пленку к началу. На экране появился неопределенного возраста персонаж в клетчатой рубашке и кожаном жилете. С учетом серьги в ухе совершенно богемный типаж. Персонаж изо всех сил пытался говорить спокойно и плавно, но ему не шибко удавалось:

— Белиберда это несусветная, — неуверенно мямлил персонаж. — Слезы — это только слезы. И никакой информации они накапливать не могут, — и Пете поневоле начал передаваться этот плохо скрываемый болезненный страх персонажа.

— Ваше личное мнение нас сейчас не интересует, — раздался микрофонный голос за кадром. — Высказывайтесь, пожалуйста, ближе к теме.

— Виноват, — заскрипел стулом рассказчик. — В общем, этот интересующий вас экс неоднократно и принародно заявлял, будто в слезе, набегающей при закрытом глазе спящего человека, фиксируется видеоряд сновидения… — не от услышанного, а скорее от воспринятых на сюрреалистическом уровне излучаемых рассказчиком волн ужаса Петя ощутил, как по спине засеменили мурашки. И ему даже пришлось подавлять порыв тут же вырубить запись, как испуганный ребенок захлопывает книжку со страшной сказкой.

— Это теоретическая предпосылка, — выдержав паузу, ожил микрофонный голос. — Что вы можете сказать о практических замыслах Черного Колдуна?

— Ну, далее все просто. Как известно, сны — есть путешествия в иные миры. И сняв с лица спящего человека слезу, получаешь доступ к одному из его миров. То есть ключ к частице астрального тела жертвы… — персонаж попытался улыбнуться в камеру. Дескать, вы — умные люди, и сами понимаете, какая это чушь. Но улыбка получилась, как у клянчащего милостыню. И даже Петя, несмотря на неопытность, просек, что персонаж не был задержан в ходе оперативно-сыскных мероприятий. Персонаж сам явился искать покровительства. И что-то подсказало Пете, что, несмотря на могущество ИСАЯ, персонаж защиты не нашел. И осталась от него на этом свете только плохонькая видеозапись.

Петя тряхнул шевелюрой, отгоняя грешные мысли, и подумал, что папки по теме «Слезы» находятся рядом с папками по теме «Сны». Например, в зрительной памяти маячил корешок папки «Отравленные слезы». Тут же Петя вспомнил, что так и не изучил вопрос, какое сякое кольцо он должен сыскать для шефа. А ведь со Стасом они договорились, что как только Петя обратится с подробностями, так Стас возьмется за работу.

Девушка, которая еще несколько дней назад носила искомое кольцо на руке, в это время сидела на полу в комнате без окон в квартире на проспекте Большевиков. Вокруг девушки сонно гудели четыре обогревателя, нагоняя температуру в помещении до плюс двадцать три. А далее по периметру стены, насколько высоко можно без риска дотянуться рукой, были заставлены параллелепипедами толстого стекла. И в этих параллелепипедах, в добавочном свете жарких ламп, копошилась или дремала жизнь.

Света только что завершила кормление змей. И наручный пластиковый щиток валялся на теплом линолеуме. Однако ни толстые резиновые, выклянченные на химическом производстве перчатки, ни брезентовую, застегнутую под горло куртку Света снимать не торопилась.

Сытые гады, в данный момент за стеклами их насчитывалась всего четверо, перешли к перевариванию пищи. Самая опасная дрянь в коллекции — габонская гадюка, а по-африкански «кассава», убралась с глаз долой в пышно заполонившие кубометровый террариум лохматые экзотические травы.

Молодой короткохвостый питон, полчаса назад набросившийся вместо лабораторной мышки на Светину руку, накрутивший кольца и врубивший весьма неслабые для полуметровой длины мышцы на сжатие так, что рука под перчаткой посинела, и пришлось шельмеца нести и окунать в заранее наполненную ванну, нынче поуспокоился и в блаженстве закрыл глаза. Питона Света держала не из корысти, а из озорства. Проку от этого шевелящегося полена не было никакого, а продавать душа не лежала.

Среднеазиатская кобра, старослужащая питомника на дому, получившая повышенную пайку — крольчонка вместо крысы — продолжала не мигая следить за движениями человеческих рук. А в стеклянном коробе над ней почивала гремучая ямкоголовая змея, вполне довольная обедом из цыпленка.

Сзади послышалось влажное чап-чап-чап. Света не оглянулась. И молодой ручной лебедь, выклянчивая у обожаемой хозяйки толику ласки, зашел сбоку. Попытался умными, как у собаки, глазами поймать отрешенный взгляд благодетельницы, требовательно ткнул клювом в локоть. Уступив молчаливой просьбе птицы, Света принялась ее гладить по спине. Аккуратно и осторожно, чтоб не задеть еще окончательно не зажившее крыло.

Подранка она подобрала на Крестовском острове. Можно сказать — спасла от неминуемой гибели — если только с самой Светой за зиму ничего не случится… Нет, это была не самая удачная мысль. Со Светланой не должно ничего плохого случиться. Она справится с проблемами.

На появление птицы чешуйчатый питон не отреагировал. Гремучая змея открыла правый глаз. Образованная рядом свободно надетых друг на друга роговых чехликов погремушка дернулась было, но лениво. И глаз снова закрылся. А вот кобра почему-то разглядела в изогнутой шее лебедя вызов и взвилась, раздув капюшон. В сей позе аспид был необычайно красив. Желтовато-оливковое туловище поперек обтекали яркие черно-коричневые полосы и замыкались на брюхе. А открывшееся брюхо имело светло-палевый цвет с перламутровым оттенком.

Ободряюще похлопав птицу, Света легонько оттолкнула преданное существо и поднялась с пола. Поворот назад. Здесь тоже стеклянные короба, тоже заключающие жизнь, но несколько другую. Сейчас кубы для скорпионов пустовали — последних братишек она продала оптом, и наконец в ее кармане появилась какая-то мелочь. Зато в террариумах для птицеедов активность наблюдалась в полный рост.

На втором этаже освещенные красными низковольтными лампами, отбывали сроки самцы. Правый крайний серо-черный старый зебровый птицеед с шипами на третьих сегментах третьих ножек, впрыснув в поданного на обед голого мышонка смесь пищеварительного сока и яда, упоенно рыл субстрат подстилки. Его надутое брюшко оттопыривалось высоко вверх, волосики топорщились. Братишка готовил брачное ложе, совершенно не заморачиваясь, что партнерша после романтического акта способна схрумкать пылкого Мазепу.

Приятель Pterinochilus murinus из соседней камеры, сидя на потолке вниз головой, выставил напоказ ярко-желтую головогрудь и не менее увлеченно счесывал волоски с обляпанного желто-зелено-коричневыми крапинками брюшка. Намереваясь их вплести в паутину. У этого симпатяшки не хватало одной второй ноги. И поскольку он пребывал в преклонных годах, надежды, что лапа отрастет, не оставалось.

Следующий приятель — чилийский розововолосый птицеед Grammostola gala — подобрав под себя ножки, устроился рядом с ванночкой. Еще пару часов, и он перевернется на спину чтобы благополучно, будем надеяться, отлинять. Выше этажом мамаша Euathlus smithii переворачивала яйцевой кокон. Паучата у нее должны были вылупиться через неделю. И момент следовало не прозевать. Иначе плотоядная маменька оставит от паучат рожки да ножки.

Подхватив с этажерки сачок, хозяйка выудила так и не растерзанного сверчка и отпустила певчего смертника в пустующий террариум поскрипеть до следующей встречи. Вроде бы долг перед членистоногим и пресмыкающимся воинством она выполнила. Долг перед лебедем, поселенным в застланной полиэтиленом соседней комнате, был выполнен ранее. Теперь пришел черед другого ритуала.

Девушка с громким резиновым щелчком стащила перчатки, медленно расстегнула пуговицы и выбралась из брезентовой кольчуги. Оставив снаряжение в ванной каморке, а заодно и вынув из ванной пробку, чтобы сошла вода, Света перебралась на кухню.

Кухня не производила впечатление уютного места. И не мудрено, появлялась по этому адресу Света раз в два-три дня на часок. Только чтобы покормить и почистить питомцев, да приплод на продажу отобрать. Кстати, о том, что кроме квартиры в центре, снимается еще и эта площадка, никто из знакомых не знал. По крайней мере, Света на это надеялась. Если, конечно, Сергей не выдал…

В древнем, рычащем, как медведь в брачный период, холодильнике прятались только бутылка шампанского и шоколадка. Света выволокла и то и другое на свет божий и забралась на табурет. Шампанское приятно холодило руку. На выстрел пробки причапал лебедь и доверчиво возложил гибкую шею на ее колени. А может быть, он собрался никуда ее не отпускать?

В мойке с прошлого визита сохла тарелка с оранжевыми разводами, но и сегодня не быть ей вымытой — дурная примета. В стеклянной банке на подоконнике выбросила зеленый ящеричный хвост луковица.

Бокал наполнился на треть золотистым напитком. Остальное изошло пеной, и пена даже не поместилась. Лопающаяся остро пахнущая шапка из пузырьков сползла с бокала на стол. Девушка пару раз провела ладонью по голове лебедя, словно гладила собаку. Нечаянно встретилась взглядом с птицей, хотя не хотела этого. Глаза лебедя лучились мольбой, чтобы хозяйка вот так и сидела, никуда не собираясь, никуда не уходя.

Светлана сделала короткий глоток шампанского. Не глоток, а почти поцелуй. Отломила и лизнула шоколадку. Ее глаза поменяли цвет, из зеленых они стали светло-голубыми. Голубыми как льдинки. И встала, уже готовая к предстоящему. Лебедь засуетился, попытался преградить дорогу, раскинув здоровое крыло. Светлана сунула ему обломок шоколада. Не без сочувствия переступила через отказавшуюся от сладости птицу и, собранная и злая, направилась в прихожую. О кольце она последние дни не вспоминала, решив, что само направление поиска тогда было выбрано ошибочно. Тем более, что ей и так повезло выйти на заказанного клиентом человека.

Не успел добраться до искомой информации по кольцу и Петя, увлекшийся изучением видеодосье на Черного Колдуна.

— Как скарабей устроился! — с порога окликнул дежурящего стажера вошедший словно алеутский бог в ярангу Паша, а Илья из-за спины Хомяка распорядился:

— Вырубай эту теургу!

Петя непроизвольно дрогнул. Надеясь, что испуг остался незамечен, нажал соответствующую кнопку на дистанционнике, и экран заволокло черное ничто:

— Ну как, засакралили журналиста? — попробовал он на равных, и получилось заискивающе. Да еще и голос предательски дрожал.

— Ты в сирени пятилепестовики вычесывал и пять копеек под пятку прятал, а я уже полком командовал! Это для тебя проблема, — плюхнулся Паша за свой стол. — А для нас кинокомедия. Ну… — и Паша с выражением посмотрел перед собой. — А где ОНО? — усталый, довольный, не заметивший подозрительной вибрации в словах стажера.

— В холодильнике, — подхватившийся Петя скрылся за шторкой. Пузырь «Праздничного» коньяка покоился меж ядрено пахнущими химией раковинами рядом с литровой банкой, в которой плавал заспиртованный человеческий язык. Из фотолаборатории Петя вернулся с леденящей кровь бутылкой.

— Что у нас сегодня по гороскопу? — Паша проверял, как идет эксперимент, пронзая взглядом булькающую в реторе жидкость. Остался доволен. Выдавил из какого-то тюбика на ладони серый червячок мази и растер, шепча с закрытыми глазами что-то неразличимое. К витавшим по дежурке запахам добавился мускусный нюанс.

— Коньяк.

— Что ж ты, дубина, коньяк вымораживаешь?! — возмутился Илья, еще не рассосавший осадок брезгливости после «Лениздата». — Коньяк обязан пребывать комнатной температуры! Иначе вкус пропадет, все равно, что пить водку! — почему-то сегодня вместо свитера он вырядился в костюм. И выглядел как корова с седлом.

Паша отшептал свое, прищурился, вглядываясь издали в этикетку. Подхватил личный стул и двинулся с ним к столу Пети:

— Уймись, пилигрим, это такой коньяк, что он когда теплый — никакой. А так хоть за водку сойдет, — и, беспечно нагнувшись, словно Огненный бог маранов, совершенно не боясь обжечь оттопырившийся зад об лижущий ретору огонь, из верхнего ящика личного стола привлек к ответственности фаянсовую чашку с отбитой ручкой. И таки опрокинул нечаянно персональное мусорное ведро. Сушеные летучие мыши сыпанули оттуда, как игральные кости. Паша сгреб их ребром подошвы и рукой вернул ведру статус кво. Руки мыть после этого не побежал.

Илья, волокущий стул со своего места, протянул навстречу коньяку химическую мензурку. Подумал, и отнял у стажера бутылку. Неопытен еще, явно не справится разлить в чашку, мензурку и свой пластиковый стаканчик равные дозы.

Паша с буддийской сосредоточенностью продул и прикурил от пальца беломорину:

— Ну, сакралик, с почином тебя, — чекнул он своей чашкой хлипкий, на треть наполненный белый стаканчик. И опрокинул коньяк внутрь.

— Чтоб не последний, — важно чокнулся со своей стороны Илья и принял важно. Петю удивило, что между собой старшие обошлись без чоканья.

— Ты новый сонник «ДээСПэ» уже листал? — неожиданно спросил Паша у Ильи. В вопросе не было уважения более практика к более теоретику. Наоборот, как успел заметить стажер, в отсутствии Максимыча оперы не чурались друг друга подначивать.

— Листал. Не сонник, а список Макбета. Ну кому нынче морфеятся камердинеры, нимфы, ловящие рыбу, или трости с набалдашником в виде головы льва? Мне по работе необходимо знать, что делать, если снится «Харлей-Давидсон», и чем сон с «Хондой» отличается от сна с «Ямахой»? Как поступить, если снятся поддельные штемпели о прописке, или реклама памперсов. А этим «новым» сонником нас на эманации взяли, — по ответу Ильи стало ясно, что сегодня он собачиться с Пашей не намерен. И предлагает перемирие.

— Дайте эту книгу человеку с конъюнктивитом, и он уменьшит потребление бензина на тридцать процентов, — поморщил нос, принюхиваясь к бутылке, Паша. И тут же разлил по второй. — Следующий тост, по традиции, — сурово объяснил он стажеру, будто тот намеревался возражать. — За тех, кто в астрале. Будем!

Три сосуда с коньяком сошлись в одной точке, будто сведенные звездой волхвы. И были приняты, каждый — на свою грудь. Петя почувствовал, как тает под сердцем неприятный комочек от пережитых страхов, сладко так тает. И вроде мрачная комната вдруг становится уютной, и ждет его впереди чудесная карьера назло всем, кто не верит.

— А какую осанну стукачу сочинил? Это ведь важно — первая кликуха, — лицо Паши от выпитого аллергически пошло багровыми пятнами. Папироса дотлела и была раздавлена об огрызок яблока в черепе, при шефе используемом как папье-маше.

— Некрофаг, — гордо произнес Петя. Это самовлюбленное слово больно укололось о небритую щетину на скулах собеседников.

— Постой-постой, — насторожился Илья, любящий отгадывать загадки, не меньше, чем авгуры загадывать. — Уж не Гаврила ли Котомкин это? Кладбищенский землекоп?

— …Он, — растерянно выдал Петя, хотя выдавать имя агента…

Паша залился смехом и тоже спросил:

— А не кикиморил ли он тебе, невинное дитя, что у него граальница Любовь Поликарповна регулярно покупает различные части тела мертвецов? И еще иногда на нетопырках хоронимого мученика просит нитку с сорока узелками завязать?

— Говорил, — еще больше растерялся Петя.

— А не камлал ли он тебе, — со своей стороны нагнал на щеки Пети стыдливого румянца Илья, — что раз в месяц на кладбище некие порченые люди младенцев едят?

— И спиртом запивают! — уточнил Паша.

— Говорил, — совсем понурился Петя.

— Любовь Поликарповна — его теща-долгожительница, — разъяснил обстановку на кладбище Илья. — А ты случаем ему за информацию не заплатил? — и по зажмуренным от стыда глазам Игорька все понял.

— Позор, — кратко сформулировал мнение старших товарищей Паша. — Может, ты еще и Максимычу деньги одалживал?

— Да, — тонко выжал Петя.

— А ты, братец, совсем фрейдахнутый, — и видя, что от Пети ничего не осталось, Паша пожалел салабона. — Ладно, напейся, и завтра у тебя будет болеть голова по другому поводу. Ну, этого шишагу с кладбища мы флюиданем, чтоб теургики вернул. Коньяк, конечно допьем. Но, когда нормального идола завербуешь, снова, как положено, проставишься! А вот с Максимыча, боюсь, ты шиш с маслом денежки вернешь. Нет у него такой привычки — долги возвращать! — Паша отмерял по емкостям оставшийся коньяк, как вьетнамский бог Тхэн Чу Чей отделял камни от воды при Сотворении Мира.

— За крестную силу! — подсказал Илья и выпил, не поморщившись. Когда и его «бокал» на потеху Бахусу опустел, Паша недоверчиво посмотрел внутрь, и хитро — на Петю:

— Капут, что ли?

— А ты ожидал Всемирный Потоп? — сбоку чуть раздраженно фыркнул Илья, неловко поводя плечами в костюме, который Петя и даром не надел бы.

— Финита ля… — развел руками Петя.

— Хомяк, — вдруг окликнул сотоварища Илья. — Все хочу спросить. Ты, вроде, в ИСАЯ из обыкновенных ментов перешел?

И поскольку была затронута любимая Пашина струна, тот устроился на стуле поудобней, чтоб поведать без суеты:

— Два громких дела у меня было. Даже награда есть. Первый раз загерметили порченого, а у него в кармане горсть разных пуговиц. Я задумался: для чего?

— Для чего?

— А для того, чтобы умышлено терять на месте преступления! Стали его брать на эманации, и точно. А в другой раз мы осматривали хату, где по оперданным была совершена мокруха. Пол линолеумный. Как известно, замыть кровь на линолеуме проще простого, разве на стыке чуток просочится. Я поднял линолеум, и голый Вася… Но я не успокоился, и сдираю утеплитель. А там — еще слой — паркет старинной работы! Приказал я паркет срывать, тут шишага и раскололся.

— Мужики, — несмело прервал повествование Петя. — Вы шампанское будете?

Опера раздули колючие как ежики щеки, переглянулись.

— Он еще спрашивает?! — возмутился Илья. — Недопить, как… недоворожить!

— У меня в шефовом кабинете бутылка шампанского заначена. Купил соседке на именины. А она приболела и отмечать не стала…

— Ты не сопли пускай, ты ноги в руки! — отмахнулся от грустной истории Паша. — Пока Максимыч не бдит. А то у нашего командира два настроения: Максим-"сыч" и Максим-"цить".

Петя более-менее твердо вышел из дежурки, подозрительно осмотрел коридор, но от прежних страхов материальных следов не обнаружил ни снаружи, ни в душе, подступил к стене, нажал секретную кнопку. Сначала Петя засмотрелся, как стена беззвучно уплывает вверх, затем опустил глаза. И обомлел.

Спиной к стажеру в директорских апартаментах в директорском кресле пребывал собственной персоной Максим Максимыч, прижимающий к уху трубку телефона:

— Это хорошо, Герасим, что ты сам проявился, — вкрадчиво сообщил телефонной трубке Максимыч. — Небось на явку с повинной рассчитываешь?.. Ах, по такому пустяку и тревожить бы меня не стал?.. А зачем?.. Или соскучился?.. Это в Москве дела, а у меня — делишки… Нет, не обижаюсь… Понимаю, работа такая… Ну и ты на меня зря за руку осерчал… Перемирие предлагаешь? Это в каком смысле?.. А почему бы действительно и нет? У меня своих головных болей полно, у тебя — своих… Во-во… Что нам неделька, когда у нас по сто лет впереди?.. Во-во… Значит — перемирие?.. Значит, на недельку?.. Значит, по рукам? Пардон, по руке?.. Ну, извини-извини. Не хотел… Значит, бывай здоров, заметано. — Максимыч положил трубку на рычажки, посидел некоторое время, не снимая пятерню с телефона.

Петя за его спиной вытянулся в струнку и боялся дохнуть. Максимыч, наконец, ожил, смачно почесал затылок и молвил, не поворачиваясь:

— Вот оно как. Вот он через что на Илью-то вышел, — и по прежнему не поворачиваясь, Максимыч распорядился, — Петруша, ты передай приказ Илье сдать мобильник мне в сейф. Немедленно приказ доведи. Выходит так, что Передерий, как ФэЭсБэ, наловчился читать чужие разговоры, если с мобильника. Выходит, все что витает в воздухе, для него не закрыто, — ушей отступающего Пети коснулась еще одна тирада шефа: — И все таки, зачем он на самом деле звонил? — и тут же шеф просек, — Тьфу ты, он проверял, не клюнул ли я на свидетеля по оборотню! — итоговая фраза оказалась нацелена в никуда. — Нам обязательно нужно нейтрализовать его до конца недели.

ФРАГМЕНТ 9 ГЕКСАГРАММА ЦЗЯНЬ «ТЕЧЕНИЕ» ЛЕБЕДЬ ПРИБЛИЖАЕТСЯ К СУШЕ.

Четверг. Неблагоприятный день для Дев и Рыб. Человеку с родинкой на подбородке будет небесполезно избежать в этот день любого, даже самого минимального потребления алкогольных напитков. Сегодня ближе к вечеру если зачешется переносица — к покойнику, ноздря — к крестинам, сбоку — к вестям, кончик носа — к пьянству. Несчастливое число дня 56. В этот день ацтеки не носили черные одежды.

Светлана дернула дверцу и упала на заднее сиденье рядом с картонной коробкой, на которой были изображены два сапога. Один — обыкновенный, женский, на ортопедическом ультрамодном каблуке. Другой — «итальянский» — то есть карта Италии. Ниже рисунка на коробке для пущей убедительности значилось «Made in Italia». В салоне машины было накурено, не продохнуть.

«Опель» тут же ринулся вперед по лужам к вывернувшему из-за угла Красногвардейскому мосту. Света глянула в зеркальце над макушкой шофера (этого напыщенного, но нервничающего короткостриженного качка она видела впервые и не находила в его портрете ничего такого, чтобы захотеть встретиться снова) и равнодушно произнесла:

— Интересно, какой фирмы эти сапоги?

— Фирмы, которая всегда побеждает, — притворно равнодушно ответил шофер, не оглядываясь, и стал тереть об уголек прикуривателя следующую сигарету. Топорщащиеся куцые волоски не могли скрыть забавный шрам на затылке шофера: будто кто-то отметил затылок галочкой.

Светлана выбрала бы гораздо менее помпезный пароль, но здесь не она решала. Поэтому, произнеся обязательную конспиративную глупость и услышав в ответ ожидаемую конспиративную глупость, девушка только попросила:

— Пожалуйста, не курите, — за стеклом бежали в обратном направлении мрачные дома, простужено фыркали машины. Стекло не укрывало Свету от острых граней фасадов и колючек антенн на крышах. Город незримо царапался, словно проткнутая рыболовным крючком рыба ерш.

Шофер напрягся: то ли чтобы дать гневную отповедь, то ли потому, что «опель» довольно рисково был обогнан лощеным черным мерсюком. Но сигарета, не отдымившая положенный срок, была раздавлена в пепельнице.

Света чуть приоткрыла боковое окно. Чтобы и взмывшая грязь из-под колес других машин не попала, и салон проветрился. Натянула прозрачные, из тончайшей резины перчатки и сделала несколько раз «наши пальчики писали, наши пальчики устали». Достав из сумочки косметичку, принялась за ритуал. При этом, как всегда перед работой, девушка отключила сознание от внешнего и стала мусолить в уме придуманную с исчезнувшим бывшим супругом Сережей скороговорку:

«Бравый бобер, будь добр быть бодр…».

На этот раз у нее были темно-каштановые волосы и глаза цвета ореха. Она подчеркнула глаза сочными линиями коричневого и персиковыми тенями для век. Она была абсолютно спокойна, и мстительные толчки движущейся машины под локоть не могли помешать потому, что девушка священнодействовала.

«Бравый бобер, будь добр быть бодр, бревна дробить…».

Пришел черед тонального крема, он придал коже девушки сочно-бежевый оттенок вывезенного из экзотической страны загара.

«Бравый бобер, будь добр быть бодр, бревна дробить, безбородым бродить…».

Губы от помады стали цвета красного сладкого вина. Взмахи расчески отстранили темно-каштановые потоки волос в стороны, оставив лицо открытым и сделав послабление только для челки.

«Бравый бобер, будь добр быть бодр, бревна дробить, безбородым бродить, бурду бранить.».

Она ни разу не сбилась, читая скороговорку, она не сделала ни единой помарки на лице. Короткостриженный, будь поумней, мог бы гордиться, что подвез такую девушку. Которая знает себе цену, которая с детства привыкла к всеобщему восхищению и поклонению, которая любит себя и позволяет любить другим, но на дистанции.

Машина плавно завернула с Невского к облупленной, как круто сваренное и оброненное яйцо, арке Генерального штаба и чуть не ткнулась, тормозя, в поребрик напротив модернового здания Международного телефонного узла. Шофер, не оборачиваясь, протянул закатанный в ламинант картонный прямоугольник-мандат с нечеткой фотографией какой-то дивчины и орденок. Уже не со звездой и серпомолотом, а с двуглавой птичкой. Орден фальшивый, поскольку не на болте, а на булавке.

— Твоя фамилия — Худикова, — вместо пожелания удачи нервно, словно выдает военную тайну, процедил шофер на прощание. Света послала его к черту вполне миролюбиво, и укололась, когда пришпиливала орден на грудь.

Света вышла на Невский, как воин в сдавшийся на милость победителя город. Только так и никак иначе. Свободные плавные движения, раскованность, но умеренная; прямая осанка, каллиграфическая походка; жестикуляция скупая, но выразительная и гармоничная. В движениях властная уверенность. И даже коробка с сапогами ничуть девушку не унижала, вопреки логике превратившись в теряющуюся на сногсшибательном фоне почти уместную деталь туалета. Кто бы догадался, что творится у нее на душе?

Несколько мучающих телефонные трубки в наружных кабинках мужиков проводили ее робкими мечтательными взглядами. Света подмигнула себе в витрину «Кредит Лионе», заодно проинспектировав волшебную силу косметики. Света ответила не замечающим взглядом на знаки внимания замедлившего движение хозяина «ауди», и он, разочарованный, перестал прудить дорогу остальным. Света ничего не обещающе улыбнулась двум солдатикам с красными повязками у входа, но улыбки хватило, дабы они наперегонки бросились открывать ей дверь. Эту заминку она использовала, чтобы расстегнуть верхнюю пуговицу на плаще, абы орденок сразу бросался в глаза.

И хотя на улице по вине непогоды было достаточно блекло, Света истратила не меньше двух секунд, прежде чем начала различать, что и где в помещении находится. Так скупо здесь расходовали электричество.

Рядом с девушкой возник лейтенантик, юный и в кропотливо выглаженной форме, хранящей даже запах перекаленного утюга. Тоже важный и, кажется, тоже глупый. Очаровательный такой глупышка.

— Моя фамилия — Худикова. Мне назначено Владиславом Акимовичем, — с достоинством, но без заносчивости, чтобы не оставлять за спиной врагов, сообщила Света и протянула ламинированую картонку на опознание. Речь плавная, голос негромкий, но глубокий, просто губительный для важных глупых мальчиков в отутюженной лейтенантской форме.

Лейтенант картонку смотреть не стал, а живо, спеша покончить с формальностями, переместился к столу, уютно примостившемуся слева от нацеленной вверх роскошной широкой и надраенной, похожей на водопад из йогурта, лестницы. Скупой свет лампы с плафоном помог лейтенанту не только найти в дежурной книге нужную запись, но и окончательно и бесповоротно рассмотреть прекрасную незнакомку, в которую превратила себя Светлана. И погибнуть однозначно.

— Какие люди, и без охраны! — вымолвил восторженно лейтенант и нажал кнопку звонка, призывая помощника. И уже, кажется, под столом живенько забил копытцем.

Это было некстати. Если бы не обстоятельства… Но сейчас это было некстати, и лишь усиливало досаду. Намерения лейтенанта препроводить гостью до апартаментов Владислава Акимовича в плане не предполагались. Более того, излишняя угодливость дежурного по КПП могла все испортить, тем паче, что отутюженный олух потянулся за коробкой «с сапогами», вспомнив учебник «Искусство галантного обхождения с дамами».

Света непреклонно убрала руку с коробкой за спину и повела плечом. Пола плаща отъехала, сделав орден более приметным. Для увеличения эффекта девушка стала держать паузу, дыша ровно и спокойно.

Родина получила назад блудного героя. Лейтенант вспомнил, кто он здесь, зачем он здесь, и подтянулся:

— Как найти кабинет, знаете? — уже более официально спросил лейтенант, вымаливая глазами шанс.

— Да, — студено молвила гостья, будто невзначай выдавая, что две малюсенькие звездочки на погонах сливают для нее собеседника в отряд насекомых, класс назойливых. И выверено ставя ногу, отправилась вверх по ступенькам. А то, что на самом деле ей было жаль лейтенанта, она никому не скажет.

Честно говоря, в этом здании ей бывать не приходилось, и шла она, руководствуясь вызубренной схемой, добытой заказчиком через реставраторов. Пересекающие ее маршрут офицеры сбивались с шага, воровато провожали липкими взглядами, озадаченно терли переносицы и забывали друг дружке козырять. Единственная встреченная особа женского полу — раздобревшая на армейских харчах прапорщица — громко фыркнула. Но от этажа к этажу звезды на погонах становились все крупнее, а интерес к гостье слабее. На третьем этаже сохранившая старинную отделку широкая лестница с чугунными перилами должна была превратиться в узкую. Точно, на третьем этаже она превратилась в узкую.

Мелькнула вредная идея. А вдруг Светлану обыкновенно развели? Вдруг в сапожной коробке обыкновенная бомба, а не то, что наобещали? Вдруг бедную девушку используют в темную, и эта бомба сейчас рванет во славу то ли чеченских террористов, то ли каких других душегубов?

Последний встречный — старичок-генерал с шагреневым бюваром под мышкой — Свету уже не заметил. Далее схема обещала дверь на чердак. Точно, нашлась такая дверь. Оказавшись на чердаке, Света вытащила со дна сумки хрустящую упаковку гигиенической ваты. Но внутри хоронилась не вата, а туго скатанная, более желтая, чем зеленая, марля. Которая, когда развернулась, превратилась в легкий масккомбинезон.

Ряженная в более желтое, чем зеленое, Света этаким генштабовским привидением двинулась дальше. Каждый шаг после тщательной проверки, куда ставить ногу. Лишние звуки ей были уй как ни к чему.

На чердаке хранились крайне важные в ратном деле вещи. Выбывшие из строя, похожие на билиардные, столы, где со споротым сукном, где с сукном, закрашенным кружками и полукружьями от давно разбитых стаканов. Штабелями упирались в кровлю нераспечатанные упаковки «Устава гарнизонной службы». К ним стопками жались плакаты, поучающие, как колоть штыком врага, или перечисляющие поражающие факторы ядерного взрыва. В одном месте словно на военный совет собрались масляные портреты министров обороны: Буденный, Гречко, Устинов…

А вот и обозначенное в чертеже слуховое окно. Ни за что не зацепившись, нигде не разорвав марлю маскхалата, Света выскользнула на крышу, и ей в уши тут же набился мусор городских звуков. Она первым делом строго-настрого замерла и полновесных пять минут прислушивалась и осматривалась. Не слышны ли подозрительные скрипы и вздохи кровли? Не мелькнет ли нештатная тень? Впрочем, с тенью дело было пустое. Стандартно низкое, спеленутое тучами, как цыганский младенец грязными простынями, небо не проявляло тени. Хорошо — хоть дождя не было. И еще маленький плюс — оптика не блеснет.

Стараясь красться как можно беззвучней, не пригибаясь, а почти стелясь, девушка отмерила сто шагов прямо и еще двести по дуге, приблизилась к просчитанной позиции и перекусила маникюрными ножницами шпагат на коробке. Венчающие арку Генштаба многопудовая колесница Победы с монументальной Славой, сжимающей лавр из листовой меди, и гигантские зафиксированные на всем скаку лошади оказались по правую руку.[10].

А четырьмя этажами ниже по концентрическим разбегающимся от Александрийского столпа кругам плит и брусчатки бродили парочки. Из туристических автобусов выгружались экскурсии. Горячий восточный мужчина через всю площадь кричал: «Ира! Ира!..», и казалось, что он по рации вызывает Ирландскую Республиканскую Армию.

Светлана осторожно ноготком поддела, оказывается, легко отделяющийся рисунок сапогов и «Made in…». Эта мишура была выполнена из клейкой ленты. Аккуратно свернув липкую пленку и затолкав под маскхалат в сумочку к доисторическому путеводителю по Эрмитажу, Света посмотрела на часы. До назначенного времени оставалось двадцать семь минут.

Теперь она наконец открыла коробку. Нетрудно догадаться — внутри хранились не сапоги.

Еще раз внимательно осмотрела сначала ближний периметр — крышу Генштаба, а затем дальний — утыканную статуями, как ложе йога гвоздями, крышу Зимнего Дворца и некрасивую коробку Штаба гвардейского корпуса. Еще раз, разбив на секторы, изучила Дворцовую площадь. Вдруг какой-нибудь шабашник-фотограф щелкает ротозеев в ракурсе «чтоб кони были видны»? Или японские туристы поливают окрестности из видеокамер?

Трещины в далеком асфальте напомнили арабское письмо, рисунок булыжника — сброшенную змеиную кожу, окружившие гранитную колонну фонари — поставленные вертикально мельхиоровые вилки. А в остальном, прекрасная маркиза, все хорошо, все хорошо.

С бомбой пронесло. Света открыла обнаружившийся в коробке похожий на ноутбук чемоданчик и принялась за сборку винтовки. Ствол уже с глушителем, ствольная коробка, приклад, оптический прицел. Ей ни в коем случае нельзя было не верить в успех этого безумного предприятия, но сквозь вывешенную в сознании броню просачивались непозволительные писклявые мыслишки. Пусть винтовка пристреляна, после разборки и сборки ранее достигаемая точность составляет на этой дистанции не более шестидесяти процентов. Пусть девушка забраковала по биению вершинки пули относительно ската гильзы все полученные патроны кроме единого, но если бы выбирать ей, Светлана предпочла бы не «Винторез», а обыкновенную эСВэДушку. Пусть просчитаны самые различные варианты развития событий, сегодня впервые Света работает в одиночку, без Сережи.

Все, винтовка собрана. Загадала — если сквозь оптику девушка первым увидит мужчину — ждет удача, если женщину — увы. Оптический прицел, будто издеваясь, первой приблизил лошадиную голову. Запряженная в декоративную прогулочную карету лошадка меланхолично прядала ушами и не обращала внимания на заталкиваемых в нутро кареты надутых парадно ряженых детей. Взгляд на часы. До назначенной встречи двадцать две минуты.

И эти тягучие, ничем не наполняемые перестраховочные и заранее вычеркнутые из отмеренного жизненного срока минуты поползли со скоростью пресыщенного колорадского жука, объедающего картофельный лист. И как ни старалась Света думать о чем угодно, кроме работы, мысль по извилистым тропам возвращалась. Девушка отказалась бы выполнить предстоящее, если бы вопрос касался только ее жизни. Но Сергей…

Крест оптического прицела совпал с крестом забравшегося на самую высокую в мире триумфальную Александрийскую колонну многометрового ангела.[11] Светлана чуть опустила ствол и оказалась с ангелом лицом к лицу. Нет, обман зрения, ангел от нее отвернулся.

И самое отвратительное, что за каждым предложением Светланы по организации операции заказчику мерещилось коварство. И не втолковать было не шарящему в снайперском труде заказчику, что позицию следует занимать не за полчаса, а как минимум за два. Не вбить в тупую башку заказчика, что при любом результате снайпер должен испариться, а не убеждаться лично в эффективности выстрела. Светлана не должна ни на йоту отступать от плана, она должна все делать по плану и только по плану, пусть план ей трижды не нравится, требовал заказчик.

А время тянулось, как жевательная резинка высшего качества.

…Время промчалось, как одно мгновение.

Самуил Яковлевич поднял голову. Надо же? Он, оказывается, вздремнул. А навстречу по туннелю ветки метрополитена поплыл-поплыл утробный гул. Он и разбудил. Самуил Яковлевич выцепил из кармана шерстяную шапочку и натянул по уши на голову.

Здесь, на перекрытой под профилактический ремонт станции «Невский проспект» агент Флюгер договорился встретиться с безымянным законсервированным в штопаный костюм дедушкой. Источник сулил за тридцать рублей рассказать «этакое» о «неправильных» тенях в метрополитене, которые, имел некоторые основания надеяться Флюгер, возникают не без участия Черного Колдуна. Понятно, за хорошую фактуру Максимыч отвалит во сто крат больше. А тридцать тугриков безымянному дедушке требовались на лекарства, а встречаться в людном месте дедушка отказывался, хоть режь. Вот и пришлось многострадальному Флюгеру вспомнить навыки проникновения не приглашенным на презентации и просочиться в зону отчуждения.

Самуил продрог напрочь, ноги задубели. А станция погружена в сумерки. И людей не видать. Флюгер поднял воротник песочного плащика, сунул в карман прихваченную в чужом офисе газету «Деловая неделя», статья из которой его и сморила, и зашагал к переходу, оттирая бесчувственные уши. Обманул, кхе-кхе, дедушка, или скопытился без таблеток раньше времени?

Скрип-скрип — запели подошвы новых ботинок, купленных на депутатские денежки. Откуда этот безумный холод? Или в метро прогревают только действующие станции?

Из далекой пасти туннеля с грохотом изверглись синие вагоны. Поезд, не тормозя, злобно отпинал перронные рельсы, отмигали освещенные желтым окна, за ними лица и затылки. Поезд утонул в противоположном туннеле, волоча гремучий синий драконий хвост. И помаленьку накатила тишина.

Скрип-скрип. Ярко ни для кого горит одинокая реклама «Оттянись со вкусом!». Самуил Яковлевич краем глаза уловил сзади какое-то неясное движение. Произнес невзначай любимое «Кхе-кхе». Остановился и оглянулся испуганно, похожий на трепанного в драке воробья.

Размытое серое пятно, все больше проявляясь и набирая скорость, текло по следу Флюгера.

Самуил хрипло вскрикнул и затопал ставшими вдруг невероятно тяжелыми ботинками подальше отсюда. Озираясь и спотыкаясь, вжимая голову от страха в воротник песочного плащика, и далее, в воротник полосатого костюмчика на три пуговицы. Пятно стало непроглядно черным, и Берладский остановился, признав в пятне родимую тень, порожденную пышущими лучами рекламного табло.

Самуил Яковлевич Берладский остановился, казалось, даже время остановилось, замерло, не дыша, но тень-то — нет! Она, успевшая принять конкретные очертания — руки, ноги, голова — не прекратила погоню. И, запинаясь на стыках серых плит, к Флюгеру заскользили черные отростки тени. Словно чернила из опрокинутой чернильницы.

Ой-ей-ей, как это было страшно. Не только последние волосы под шерстяной шапочкой, а и волосы на груди и ногах встали дыбом. Ногти на пальцах встали дыбом! Рот наполнился горькой цианистой слюной. Ой-ей-ей, как это было жутко. Швырнув в преследующее пятно газету, стукач опять побежал. «Оттянись со вкусом!» промелькнуло кометой.

Там, впереди, метров через пятьдесят, кончатся серые плиты, и останется всего лишь победить ступеньки подъема на станцию «Гостиный Двор». Там толчея, там люди! Хватило бы только времени отмахать сорок пять метров, взбежать под вторым сияющим табло рекламы «Оттянись со вкусом!» по ступенькам… Но оттуда, навстречу вусмерть перепуганному Самуилу Яковлевичу застелилось такое же более темное, чем сизый мрамор, пятно. Пока еще неясное и размытое, но насыщающееся подробностями.

И тогда бедный Флюгер шарахнулся круто вбок. Вправо. Прочь от одной перечеркнутой накрест шпалами и рельсами ямы к другой перечеркнутой рельсами и шпалами яме. На самом деле не к ней, а через отключенный строй турникетов с табличками «Нет входа». Этот пешеходник тоже вел к надежному «Гостиному Двору». И взмыв по неизбежным ступеням, Самуил козлиными прыжками понесся вперед, к спасению. Вот-вот не выдержит состязания со временем, сдаст, лопнет сердце.

Его хлестал по глазам пульсирующий как боль свет вытянувшихся монорельсом над головой неонов. Налитые усталостью ноги, опережая время, взахлеб глотали метры за метрами. Сквозь надсадный полный хриплой муки каждый вдох и выдох уши не ловили нарастающий шорох за спиной. Но погоня была — Флюгер чуял всеми нервами — от копчика до мочек ушей.

Кисло-соленый пот стекал из-под шерстяной шапочки по лбу, скулам и подбородку, застил глаза. В висках бабахало, забивая сваи по самые барабанные перепонки, сердце. Но рос и озаренный неоновой благодатью финишный полукруг, за которым освобождение. Еще тридцать движений налитыми усталостью ногами, и спасен. Преследующий морок не посмеет покинуть пешеходник. Хватило бы времени на еще восемнадцать движений!

Подпирающие потолок стены расступились, приблизился сладкий людской гомон.

Не пускающий пассажиров по переходу мент решил, что шум с перекрытой на плановый ремонт станции ему померещился, и заленился спускаться вниз перепроверять. Иначе он бы увидел катающегося по полу и отчаянно хрипящего предсмертные матюги Самуила Яковлевича Берладского, и хищно мечущиеся вокруг Самуила Яковлевича три непроглядных пятна. Тени, рожденные тремя фонарями, установленными в конце (или вначале — смотря откуда считать) нижней площадки.

Видимо, НЕ ТУДА сунул нос ушлый Флюгер. И пожалел для него «не вмещаемый небом и землей» бог Яхве толику времени, чтобы бедняга успел. Видимо, отвернулись от бедного стукача ангелы-хранители. Не повезло Самуилу Яковлевичу, не повезло.

…И все-таки хоть в чем-то Светлане повезло. Ей повезло, что лик венчающего двадцатипятиметровую колонну ангела обращен от нее. Сейчас ей ни к чему было общение со скульптурой глаза в глаза. А так вполне терпимо. И время благополучно течет, и есть занятие. Можно разглядеть каждую складку одеяния, можно пересчитать ангелу перья на крыльях. А ангелу и дела нету, ушел он в божественные думы, закрытые для смертных.

Где-то девушка заказчика понимала. Он старался посвящать в историю как можно меньше своих людей. Может, чтобы не иметь лишних болтунов, когда придет черед убрать Свету. Но скорее всего потому, что сама огласка истории в определенных кругах нанесет репутации заказчика непоправимый урон. И естественно, любой из подчиненных заказчика, узнай подробности, расшибется в лепешку, чтобы огласка имела место, а место заказчика освободилось. Таковы законы осиного гнезда, куда она неосторожно с Сережей сунулась.

Взгляд на часы. До назначенной встречи две минуты.

Взгляд вниз. А вот и он, ее цветущий камер-юнкер. Кожаный черный плащ, манжеты белой рубашки с запонками. Подходит к ступеням у колонны весьма вальяжно, как хозяин жизни. Каков наглец…

Чтоб зря глаз не напрягать, Света смотрит поверх оптического прицела. Игорь топчется на месте. Даже топчась на месте, сохраняет важность, ну сейчас ты у меня… Оглядывается по сторонам. Делает шаг навстречу. Прекрасно. Господин Передерий под руку с Дианой. Бежевое кашемировое пальтецо и длиннополое серое пальтище. Не опаздывают. А Света боялась… Лица сосредоточенные, будто не в музей собрались, а на лекцию по маркетингу игорного бизнеса. Расслабьтесь, господа.

Теперь никаких эмоций. Между зрачком Светы, оптическим прицелом винтовки и виском Герасима Варламовича выросла незримая прямая линия. Улыбочку, сейчас отсюда вылетит баклан. На паузе между вдохом и выдохом пальцем, сквозь тончайшую резину чувствующим холод метала, плавный нажим… Па-а-аф-ф-ф! Простившаяся с девятимиллиметровым патроном СП-5 тяжелая пуля, кончающаяся свинцовым наконечником, вышла погулять со скоростью 290 метров в секунду.

Совсем даже негромко. Выброшенная гильза гремит по кровле гораздо громче. Совсем даже маленькое облачко пороховых газов. Винтовка выпадает из рук. Видно, как Передерий покачнулся, словно оступился… Дальше Света не смотрит. Она уже в трех метрах от позиции.

Дальше, дальше, дальше… Не пригибаясь, а почти стелясь, прочь от сжимающей лавровый венок из листовой меди монументальной Славы, по тренькающей под каблуками кровле, дальше, дальше, дальше, двести шагов по дуге и сто шагов прямо. А вот и обозначенное в чертеже слуховое окно, дальше, дальше, дальше. Слишком темно по сравнению с внешним миром — она налетела на косо прислоненные картонные силуэты с приклеенными желтыми мишенями, и те легли на пол чердака пасьянсом. Захрустел под ногой окуляр списанного противогаза. Стоп, здесь по плану нужно сорвать маскхалат. Он так и сшит, чтобы содрать его в два притопа, три прихлопа.

По узкой лестнице на третий этаж спустилась, выверено ставя ногу, умопомрачительная красавица и испепелила взглядом на месте направлявшегося в архив за какими-то бумагами седого полковника. Черт побери, какие такие бумаги ему были важны всего миг назад? Совсем из головы вылетело. А за дорогу к выходу жертвами Светы пали еще три подполковника, один капрал, три майора и пять старших лейтенантов. Дежурного летеху, помчавшегося распахивать перед Светой парадную дверь, тоже без сомнения можно было заносить в сегодняшние потери Генштаба.

Стоп, здесь по плану нужно сбросить резиновые перчатки. Прозрачная кожура спущенным чулком сворачивается в урне. И далее самая обаятельная и привлекательная девушка просто спешит по своим делам. А какие у нее дела? Да просто ее пригласили на прогулку по Эрмитажу. Ведь живет в Питере, а последний раз была в Эрмитаже стыдно вспомнить когда. Но вот засада, она немного припозднилась, неудобно заставлять себя ждать.

Спину держать ровно, не давать низкому враждебному небу себя расплющить. Фотограф, снимающий провинциальную парочку, не проявил выдержку. Солдаты, сосланные в увольнительную на экскурсию, как один, отвернулись от достопримечательностей ради Светы. А она идет, как английская королева.

Нет, она не клиническая дура. И ее, как отрицательного литературного персонажа, совсем не тянет на место совершенного преступления. Подвозившему шоферу загодя был слит слушок, будто дело идет о проститутке для армейской шишки. И кроме самой, некому убедиться, что треклятое задание выполнено, сказал заказчик. И очень важно, чтобы хотя бы первое время Игорь и Диана ничего не заподозрили, сказал он. Обрывать контакт пока преждевременно, сказал он.

Ладно, не впервой. Она как-нибудь выкрутится. В паузе между крысами и капитаном найдется время и для пассажиров.

Александрийская колонна в кольце разминающихся роллеров. Куртки так и пестрят. Пышноусый гражданин надорвал горло, зазывая в мегафон «гостей нашего города на автобусную экскурсию в жемчужину ландшафтной архитектуры Петродворец». Света безжалостно разрезала пополам свадебную церемонию. Странно, набежавшей ментуры нет, суеты нет…

А вот этого не надо! Она же явственно видела, как господин Передерий покачнулся! А вот этого просто не может быть!

Стоп! Но не сбивать шаг! Идти навстречу, как ни в чем не бывало! Легкая краска на лице — только от того, что опаздывает! Все силы на то, чтобы на лице оставалась только легкая краска! Проклятье! Тысяча проклятий!! Миллион проклятий!!!

Остановиться! Виновато взглянуть на часы! Растерянно улыбнуться.

— Ну, Светлана, мы вас уже заждались, — это поправляющий двумя пальцами русую прядь камер-юнкер Игорь.

— А у вас, милочка, глаз подтек, — а это стерва верная, Диана.

— Вот и славно, наконец все в сборе, — а это тот, кто явно пошатнулся после выстрела, живехонький Герасим Варламович Передерий.

Невинно встретиться с ним взглядом? Нет, погодя. Сейчас она этого просто не вынесет.

— Ой, извините, я чуть опоздала, — а это голос ее, горе-киллера, Светланушки, которая пытается не выпасть в осадок и играть святую невинность. — Еще одну секундочку… — Света щелкает сумочкой, скомканные «итальянские» наклейки тут же норовят предательски развернуться. Не надо их заталкивать обратно с такой ненавистью! Спокойней! Еще спокойней. Пудреница. Зеркальце… Действительно, тушь чуть подтекла.

— Ну теперь я готова, — убирает Света пудреницу и не удерживается от пронзительного ищущего взгляда в лицо Герасиму Варламовичу.

А ведь он тоже смотрит, будто скальпелем режет. Впрочем, Светин взгляд можно истолковать, как взгляд женщины, проверяющей волшебную силу макияжа на мужчине. Не на близоруком же Игоре проверять. Если Передерий захочет принять такую трактовку…

Игорь берет Свету под руку. Диана берет под руку господина Передерия. Они идут. Света с деланной легкостью переставляет, будем надеяться, незаметно дрожащие, ватные ноги. Игорь, как джентльмен, пытается развлечь даму светской беседой, хотя лучше бы помолчал:

— … А уж «Пиковую даму» пера Александра Сергеевича просто грех не упомянуть. Кстати, «Пиковая дама» написана в 1833 году, а в 1829 в России проездом выступал придворный фокусник турецкого султана Самуил Германн. Который, кроме прочего, «без ошибки по просьбе зрителей вынимал из колоды любые три карты. В его руках туз превращался в даму, а дама в тройку и так далее». Так описывали сие шоу газеты…

Или нет, пусть зануда Игорь продолжает нести светскую белиберду. Тогда Светлане достаточно отделываться короткими «Я и не знала.», или просто иногда хлопать ресницами в глаза Игорю с выражением «Ой, как интересно!». Света старается не думать о том, кому предназначался выстрел, и это неожиданно дается без труда, помогает треп камер-юнкера:

— …У лотереи есть противники. Например, она разрешена далеко не во всех федеральных землях США. А в части европейских стран бдительные законники запретили рекламирование лотерей. Впрочем, у лотереи есть и горячие поклонники. В тех территориях США, где лотерея не запрещена, она зачастую находится под патронажем государства. И с 1964 года в США проводятся регулярные федеральные лотереи штатов, доходы от которых весьма существенно пополняют бюджет…

Только как-то странно преломляется в голове девушки услышанное. Как будто за ухом притаился синхронный переводчик и толмачит Игоревы слова. И в переводе получается нечто многозначительно-абсурдное: «… Нету в природе такого греческого слова „православие“. А вот в доарийском письме есть символ „Правь“, который читается и как „Светлый Мир Богов“, и как „Небесный Закон“, и как „Закон, единый для всех Миров“. То есть православие — это прославление Всеобщего закона, завещанного потомкам Божественными предками…».

Света еле переставляет ноги, а мир вокруг становится все нереальней. Вокруг люди. Люди как люди, только цвета одежды яркие, как на дискотеке. И словно не люди говорят, а галдят грачи. Тысячи и тысячи грачей слетелись на Дворцовую площадь, и, о чудо, сквозь гомон, будто из далека-далека, доносится человеческий голос. Это Игорь:

— …В России до революции лотерея относилась исключительно к прерогативе благотворительных обществ. Зато большевики не могли не попользоваться столь привлекательным источником доходов. Первая «социалистическая» лотерея была проведена в 1925 году Деткомиссией при ВЦИК с одновременным выигрышем на 250 тысяч рублей. И тут же всевозможные розыгрыши посыпались как из рога изобилия. Лотереи ОСОАВИАХИМа, лотереи Красного Креста и Красного Полумесяца… — лицо Игоря близко-близко склоняется к Светиному уху. Его голос делается одновременно все вкрадчивей и властней.

Именно этот голос завораживает Свету, обволакивает и заслоняет прочие звуки. С губ Игоря текут почти видимые гипнотические волны. А в голове услышанное оборачивается совсем иным текстом: «… Самым ценным Ингилизм представляет сохранение Древней Мудрости, накопленной народами Расы Великой в Беловодье или Семиречье. И понятие „православие“ исконно означало не что иное, как поклонение Славному Миру Прави, Миру Светлых Богов и Предков наших…».

Компания свернула на набережную Невы ко входу в Эрмитаж. И не узнать было этого места, словно Светлана оказалась в другом городе, незнакомом и страшном. Это было, будто снится кошмар, Света попыталась проснуться, и вот уже она встает с кровати, идет чистить зубы, а на самом деле сон продолжается. Но с другой стороны крохотной частичкой мозга девушка отдает себе отчет — она не спит. Точнее, не испытай она шок, узрев невредимого Передерия, наверняка бы отключилась. А так наваждение оказалось неспособным вытеснить явь из сознания до конца. А Игорь, знай себе, бубнит:

— …В годы Великой Отечественной войны Наркомфин провел четыре лотереи на общую сумму 12 и 9 десятых миллиардов рублей. По этим лотереям сумма выигрышей составляла 20 процентов стоимости выпущенных билетов. А выигрыши приходились на от 1 с половиной до 2 и 55 сотых процентов билетов в пачке… — а окутавшая Свету совершеннейшая чертовщина заставляет различать за сказанным: «… Это просто вздор, будто русичи поклонялись языческим богам. Русичи были свободными, как была свободна земля, лес, ветер и звезды, а не рабами божьими. Славяне — дети богов. Божьи дети. Рабом же можно быть только у чужого бога. Ингилизм, как солнечный культ, стоит на Совести и Почитании Предков…».

Уже в полупустом гардеробе Зимнего Передерий прервал Игореву болтовню лобовым вопросом. Именно тогда, когда Светин кавалер помогал даме снимать плащ, и ее руки оказались как бы связаны:

— Светлана, у вас никогда не было простецкого массивного серебряного кольца? Может, было, да потеряли?

И наваждение рассеялось. Было и не стало. Словно головой в прорубь, словно иголку под ноготь, словно укус гюрзы. Света, боясь встретиться с пронизывающим взглядом, как можно невинней пожала плечами. Дескать я, как всякая представительница прекрасного пола, украшения люблю весьма. И столько у меня за короткий девичий век этих мулек перебывало, что всего и не упомнишь.

Ответом Герасим Варламович явно остался недоволен, но крепче нажимать не стал. В самый последний момент опомнившаяся Светлана успела прихватить из сумочки путеводитель, заветный, сорок девятого года издания, чтобы чем-то руки занять. И поскольку билеты были предварительно куплены заткнувшимся наконец камер-юнкером, группа сквозь прямоугольную раму металоискателя вошла в ослепительно белый зал с алебастрово-белыми колоннами и молочными статуями и бюстами. Даже пол здесь был в серо-белую клетку.

Передерий с Дианой обогнали Свету с Игорем и повели не вверх по расцвеченной золочеными кучеряшками лепнины парадной лестнице, а направо. Где за кафе начинались залы с тем, что осталось от древних цивилизаций. Иногда до Светланы долетали обрывки обращенной к Диане речи Передерия. И эти обрывки казались остаточными галлюцинациями после пережитого снаружи приступа:

— …Самая первая массовая болезнь со стопроцентной смертностью, — зачем-то объяснял Передерий Диане, — перелом ноги. Первобытная человеческая стая не дожидалась отстающих. Как тут не зародиться стремлению контролировать природу? С помощью кого? Вестимо, с помощью злых духов. Но сколько ни умнеет человек, болезни со стопроцентной смертностью его не оставляют…

С затянутыми охряными шторами окнами, с экспонатами на мертвенно-охряном фоне Египетский зал очень созвучно Светиной ситуации оказался почти целиком посвящен смерти. Огромные базальтовые матрешки-саркофаги и саркофаги-гробы из розового, за бесконечные века иссеченного песком мрамора. Деревянные куклы-саркофаги, расписанные символами, словно татуированные.

Теперь на Свету не оглядывались покоренные мужики, не смотрели с завистью женщины. Света растеряла веру в себя, а без этого самый искусный макияж давал сбой. Впрочем, особо и красоваться перед кем, не находилось. Вне каникул и выходных залы Эрмитажа пребывали в сонном полузабытьи, и редкий посетитель легко терялся в музейных пространствах-просторах.

Выпиленный пласт рельефа из гробницы Ни-Маат-Ра, напоминающий задубевший тульский пряник. Мумия жреца Па-Да-Ист, которую нельзя фотографировать со вспышкой — красно-черная, как копченая селедка; в белых полотняных шортиках вроде тех, что были модны в позапрошлом году… Свете не терпелось как можно быстрее покинуть этот зал, но она стоически разглядывала экспонаты. Пока не заметила, что ее ждут.

— …А первобытное рабство, — продолжал вещать Герасим Варламович, полуповернувшись к Диане, — идеал человеческого общества. Вождь удерживал при себе именно столько рабов, сколько требовалось, чтобы прокормить и себя, и его. Как хищник, который охотится, только когда голоден. Это уже тысячелетия спустя колдовство стало не фактическим, а идеологическим вопросом. Стало ночным кошмаром религии, тенью догмы. И уже получалось не важным, взаправду ли ведьма околдовала коров так, что их молоко высохло. Ведьму сжигали за то, что она допускала саму возможность подобного…

Звук шагов был неприятно конкретен, этот звук уплывал под потолок, ломался там и возвращался шепелявым эхом.

Передерий, не оборачиваясь и не спрашивая согласия, свернул в зал с банно-салатными мраморными стенами. Здесь на посетителей свысока пялились бельмами расставленные как шахматы римские скульптуры. По мере приближения как бы расступающиеся и уступающие внимание гостей спрятавшейся в главной нише огромной статуе восседающего на троне Юпитера.

Девушка попыталась найти этот зал среди неконтрастных серых иллюстраций путеводителя и, естественно, не нашла. То и дело книжка раскрывалась на Георгиевском зале или малахитовом плане ГОЭЛРО. Вопрос, что же она не так сделала на крыше Генштаба, подкатывал к горлу изжогой. Что же произошло на самом деле? Банально промазала? Из каких-то неведомых соображений ей подменили патрон на холостой? Ее проверяли? Проверяли Герасима? Версии, версии, версии, одна нелепей другой, и ни одной толковой.

В следующем зале стены оказались фиолетово-розовые, как кефир с вишневым сиропом. Потолок напомнил перевернутый вверх тормашками кремовый торт. У большинства скульптур были отбиты и утеряны конечности, словно это не музейный зал, а комната досуга выздоравливающих в военном госпитале.

Передерий приглушенно продолжал мурлыкать Диане премудрости:

— …Ольты, флоссы, прочие расы предрасположенных — пустое. Чтобы воздействовать на человека, достаточно войти в резонанс с его внутренней энергетикой. Все остальное от Диавола… — может с умыслом, чтоб Светлана тоже слышала.

А следующий зал — зал Диониса — оказался тем самым, главным. Ради него и затевалась экскурсия. Это Света поняла по тому, как подобрались ее спутники, и стали поглядывать на Светлану, будто чего-то ждали. И как-то так вышло, что группа остановилась не у главного в этом зале мраморного изваяния Диониса, немолодого мужика, играющего виноградными гроздьями; не рядом с которой-нибудь из муз, высеченных с подобающими атрибутами; а у относительно некрупной скульптуры обнаженной девушки. В пояснении на табличке девушка называлась то Афродитой, то Венерой.

И если с самого начала чудной экскурсии у Светы на душе скребли помойные кошки, то в этом зале ощущение дискомфорта достигло апогея.

Свету коробило от слепых оскалов каменных сатиров. Свете мнилось, что вскарабкавшиеся под потолок безобразные алебастровые крылатые русалки мужского полу готовы на нее обрушиться. Свету до безумия пугал цвет стен этого зала — они были облицованы красным мрамором. Мрамором, по фактуре похожим на аккуратно разделанные и выставленные в витрину мясного магазина куски плоти.

И пуще всего Свету царапали косые перемигивания посетителя не из их компании и работницы музея. У обоих шевелились запавшие рты и зябко морщилась нездоровая синюшная кожа. Сама собой догадка тут же превратилась в уверенность — эти двое каким-то образом были связаны с Передерием, Дианой и Игорем. И эта загадочная связь не сулила Светлане ничего хорошего.

И, чтобы спрятаться от общего внимания, девушка раскрыла путеводитель. И надо же, он отворился именно на нужной иллюстрации. Нет, Света ошиблась, это была похожая, но другая скульптура. Нет, девушка все таки была права, подпись под фотографией значила «Венера Эрмитажная, копия по греческому оригиналу, 3-й век д. н. э…».

Но тогда трудно было поверить своим глазам. Может быть, после сорок девятого года скульптуру реставрировали? Поза осталась без изменений. Но лицо! Это было уже совершенно иное лицо, никак не то, что на фотографии. И, кажется, эта более современная Афродита-Венера украла лицо Светы. Не кажется, а точно!

У Венеры-Афродиты наблюдалось именно такое лицо, какое Светлана каждый божий день созерцала в зеркале. Девушка даже неосознанно потрогала щеку ладонью. На месте, но какая горячая!

— Вы тут погуляйте, а мне надо навестить одного знакомого, — вдруг словно очнулся Передерий. И как бы оправдываясь, что для него было совершенно необычно, уточнил: — Он в этом секторе работает, — и повернул назад, туда, где в предыдущем зале мелькнула дверь при табличке «Служебный вход». Правая рука у него почему-то не качалась в такт шагам.

Отряд словно услышал команду «Вольно!». Диана, будто забыв о спутниках, крепко залюбовалась центральной в зале фигурой мраморно-кисельной пантеры, обедающей мраморной курчавой головой буйвола. Игорь, заложив руки за спину, отвернулся к одному из Дионисов — воздевшему чашу.

Всем вроде бы до Светы не осталось дела. А она с ужасом находила новые и новые подтверждения идентичности своего лица с ликом мраморной богини. Это было невероятно странно, это было жутко странно, это было убийственно странно. Это было отвратительно неприятно — видеть себя, выставленную на обозрение сопливых школяров и дряхлых сладострастцев голой. И тут же в соответствии с женской логикой Свете подумалось, что богиней быть лучше, чем английской королевой. Но проблемой номер раз оставался непростительно подозрительный промах.

Свете срочно и обязательно требовалось позвонить. Уже не меньше часа у телефона в неизвестном месте ее звонка дожидался заказчик. И даже если она промазала, ей нужно было в обязательном порядке доложить, что и на старуху бывает непруха. Что в этот раз промазала, но от задания ни в коей мере не отрекается и, будем надеяться, в следующий заход все у нас получится. Иначе заказчик может спустить свору бритоголовых гоблинов уже не на Передерия, а на Свету.

Бочком Светлана выбралась в следующий зал. Чтоб ее искали не на обратной дороге, она собралась обойти спутников по кругу, споро отзвониться в гардеробе, где заметила телефон-автомат, а потом вернуться. Будто заблудилась, потерялась и нашлась.

Торопясь, но в меру, иначе бегущий по музею человек будет неправильно понят, Светлана проскользнула зальчик, где в крашенных золотым витринах потягивались статуэтки из черной меди. А рисунок потолка подражал узорам на денежных знаках. Потом был зал, где украшенный словно вышивкой крестиком потолок подпирали граненые серые колонны, где выставлялись большие и маленькие вазы-кратеры с красными, а точнее — кирпичными состязающимися греками на черном фоне. Где пол был из мелкой мозаики, разделенной контурами греческого лабиринта.

Кажется, ей удалось вести себя на Дворцовой площади так, будто ничего не случилось. Хотя, когда кажется, креститься надо. Ведь поглядывал на нее Герасим Варламович престраннейше. И в Египетском зале, и в зале с салатными стенами… В 1943-ем году в Колумбии была измерена анаконда длиной 11,3 метра — это рекорд для всех известных змей. Так вот, господин Передерий косился на Свету, как на такую анаконду. Или девушке намерещилось?

Потом еще был блекло-голубой и блекло-розовый зал со статуей Гигиеи — богини медицины — с типичной надменной миной старшей медсестры. Меж скульптур плутали посетители, отрешенные как зомби.

Света совершила круг и, сторожко оглядываясь, словно интересуется плохо освещенными оцененными в у. е. копиями керамики «буккеро» в музейной лавке, или взвинченными в цене под иностранцев глянцевыми альбомами-путеводителями, выбралась в гардероб. Две неувядаемые дамы обсуждали портрет государя-императора:

— Этот совсем противный.

— Да ну, просто душка.

Вот телефон на стене, а вот жетончик в кармане. Первый гудок, и сразу шумы — ее звонка ждали с большим нетерпением.

— Алло, Мартын Филиппович?.. — деревянное имя она произнесла как ругательство.

— Нет, вы обознались, — посопев, с превеликим сожалением откликнулась трубка голосом заказчика — гендиректора казино «Рошаль» — и зашлась будто детским плачем — короткими гудками отбоя.

Если бы Света сказала: «Алло, Мартын Геннадьевич?» — это бы значило, что Передерий сражен окончательно и бесповоротно. Было заранее обговорено четыре кодовых сочетания, характеризующих то или иное развитие ситуации.

ФРАГМЕНТ 10 ГЕКСАГРАММА ДА ЧУ «ВОСПИТАНИЕ ВЕЛИКИМ» КЛЫКИ ВЫХОЛОЩЕННОГО ВЕПРЯ.

Пятница. По гороскопу друидов заканчиваются дни ореха. Люди орехового знака резки и знают цену себе; им чужда простота и естественность. Тельцов ждут непреодолимые, или преодолимые с великим трудом препятствия. Для Раков первая половина месяца достаточно трудна из-за действий конкурентов, а также из-за неврозов и самообманов. Скорпион также может столкнуться с рядом осложнений. Козерог должен подвести черту под прежними отношениями, тормозящими продвижение в карьере.

А ветер исполосовывал тучи, словно маньяк бритвой женскую ночную рубашку. Но светлее не становилось, и дождь не прекращался. Распоротое вдоль и поперек небо истекало дождем. А ветер подхватывал горсти капель и швырял в лицо, если нечаянно оглянуться поперек их траектории.

— Почему ты без машины? — будто пытаясь уклониться от неприятной темы, спросила Светлана.

— Это сейчас не главное, — постарался увернуться от особо злого порыва ветра, но схлопотал все-таки порцию дождя Стас.

— А что сейчас главное, милый мой дружочек? — нет, ирония не была ведущей интонацией в голосе девушки. Ирония пыталась заслонить беспокойство, а может быть и страх. И в чем причина этого беспокойства — Стаса интересовало в первую очередь.

— У тебя плохо получается.

— Что?

— Притворяться. На самом деле ты дрожишь не меньше меня. — Стас чувствовал себя крайне неловко в новых плаще и костюме. Плащ продувался ветром, не то, что любимая куртка. Костюм жал под мышками, брюки норовили сползти, а ремень купить не догадался. Да и туфли, честно говоря, натирали.

— А как я должна себя чувствовать под дождем и на ветру? Да еще рядом с психом?

— Признайся, ты тогда не просто так позвонила в газету? — Стас держал правую руку глубоко в кармане. Словно убийца, прячущий выкидной нож.

Прохожих вокруг, естественно, не было, только редкие машины бороздили лужи. С трех сторон вздымались громады многоэтажек. С одной — за полоской жухлой травы, строительными вагончиками и загадочными бетонными конструкциями долгостроя прятался рябой от дождя Финский залив. На периле моста дрожал под порывами ветра и ждал смерти больной мокрый голубь.

— Легко. Сознаюсь. Я тогда не просто так позвонила в газету.

— Не кривляйся. Это кольцо было приманкой? — Стас пытался говорить, чуть свернув голову в сторону залива. Если последние события творились не наяву, а только мнились, то мания преследования Стаса могла претендовать на место в книге Гиннеса. Ему все время кто-то дышал в затылок, его сопровождали косые взгляды. Стоило ему где-нибудь появиться, как окружающие многозначительно замолкали. И он был не настолько самонадеян, чтобы не бояться со всех сторон нацеленных прослушивающих микрофонов дальнего действия.

— Легко. Сознаюсь. Это кольцо было приманкой.

— Ты ожидала, что на кольцо клюнет кто-то вроде меня?

Света вздохнула, пряча глаза. Но скорее не от Стаса, а от дождя:

— Сознаюсь. Я ожидала, что кое-кто клюнет. Но другой. Звонок в газету оказался ошибкой. Вместо того, кого я искала, появился симпатичный мальчик. Мне было плохо, и симпатичный мальчик оказался как нельзя кстати. Мы с ним чудесно трахнулись. А потом он надумал меня обворовать.

— Я не собирался тебя обворовывать!

— Ну конечно. Взял кольцо. Не оставил телефон. Исчез.

— Я не исчез! — Стас потянулся левой рукой к Свете, но оказывается, только чтобы сорвать с рукава сиреневой куртки магазинный ярлык. Сорвать и пустить терзаться по ветру.

— Ну конечно. Ты появился, когда припекло! Потащил в магазин, нарядил с головы до ног, как какую-то содержанку…

— Я не собирался тебя обворовывать! Если хочешь, я сейчас же верну тебе это кольцо. Хотя мне оно, как это ни смешно, сейчас нужнее, — и Стас выдернул руку из кармана. И разжал. Дождевая капля взорвалась об тусклый серебряный шип. — Но только скажи сначала, кого ты ловила кольцом на удочку?

— А может быть и действительно тебя? Симпатичного мальчика, с которым чудесно трахнулась. Который надумал меня обворовать. А потом выследил у подъезда и приволок на другой край города. У которого созрело столько же вопросов, сколько у меня. И с которым, если мы друг другу поведаем о проблемах, может, совместно попробуем найти ответы.

— Ты уверена, что тебе это надо? Ты не представляешь, как я влип. А обновки я купил против микрофонов. Сейчас есть такие микрофоны на булавках. Если за нами всерьез следят, то одежду нашпиговали микрофонами.

— Может, и ты не представляешь, как я влипла? Но у тебя есть информация, и у меня есть информация. Давай друг дружке поплачемся, как на духу.

— Ты не поверишь.

— Могу поспорить, ты тоже, — Света, морщась от дождя, оглянулась. И выглядело это, будто не только Стас боится слежки, а и она.

— Ладно. Тогда скажи, откуда у тебя это кольцо?

— Легко. Сознаюсь. Это кольцо носил некий человек. Главный бухгалтер казино «Рошаль». Не знаю чем, но оно запало мне в душу, и я попросила примерить. Хотя терпеть не могу бижутерию. Он тут же его снял и подарил. Сказал, что я также должна отдать первому, кто попросит. Иначе счастья не будет.

— А он? Ему счастье привалило? — Стас яростно передернул плечами — дождевая вода таки просочилась за шиворот.

— Не знаю. Через десять минут он умер. Может быть, это оказался для него самый лучший выход. Теперь твоя очередь исповедоваться.

— Нет-нет-нет. Скажи, это был твой муж?

— Елки-моталки, Стас! Вечно ты все испортишь, — в глазах девушки вспыхнула отчаянная бесшабашность, — Стоим под дождем, от шпионов прячемся, страшными историями друг дружку пугаем, а ты — и вдруг о муже спрашиваешь! Весь кайф насмарку!

Нет, Стас не поверил в изображаемую веселость. Стасу хватило жизненного опыта понять, что это банальная бравада. Бравада в момент смертельной опасности. И Стас вдруг махнул с кошачьим шипением разверзающему лужи Новосмоленской набережной «москвичу». И шофер затормозил.

— Садись, — подхватил антиквар девушку под локоть.

— Куда? — она не то, чтобы сопротивлялась. Но было понятно, что без хоть какого-нибудь вразумительного объяснения в незнакомую машину уже не сядет.

— Тут рядом. Живет некая… ведунья. Авось она нам все разжует.

— А если не разжует?

— Как минимум свою часть истории я хочу рассказать при ней.

Света неожиданно легко согласилась и вжалась на заднее сиденье машинки, где как минимум было тепло и сухо. Стас захлопнул за ней дверцу. Прикосновение к дверной ручке было неприятным, ручка была холодной и влажной, и это ощущение надолго запомнилось, как легко запоминаются ненужные подробности.

…Петя вспомнил ненужную подробность: ручка двери в кабинет шефа почему-то всегда была холодной и влажной, и касаться ее очень не хотелось. И каждый раз думалось, что только-только в кабинете мыла пол уборщица, а потом этими же грязными мокрыми руками дверь запирала.

Петя решительно набрал полную грудь воздуха и постучал в дверь. Не дожидаясь соизволения, сдавил холодную и влажную дверную ручку и вошел. На этом вся решимость и кончилась, потому что шеф не сидел за столом и не встречал подчиненного суровым шевелением бровей.

Пете стало неловко, поскольку он застал шефа в нелепой позе. Максим Максимыч пребывал на карачках перед державным столом. Под галстуком Максимыча колыхалась обширная прозрачная лужа, и командир всасывал лужу оранжевой резиновой клизмой и стравливал в пустую бутылку из-под шампанского.

— Чего тебе? — ворчливо буркнул шеф, не прерывая мокрого занятия, серьезный, как муха на стекле.

— Это… — сбитый с панталыку стажер не сразу и вспомнил, зачем явился. А когда вспомнил, былая решимость заклекотала в груди с новой силой, — Максим Максимович, у меня соседка заболела. День ото дня состояние ухудшается, а врачи руками разводят. По всем симптомам на сглаз похоже. Прошу разрешение на возбуждение солярного дела.

— Не разрешаю, — Максимыч впрыснул в зеленое стекло очередную порцию собранной клизмой жидкости. По-стариковски кряхтя, выпрямил затекшую спину, чуть помял ее свободной рукой и снова согнулся над лужей. Чуть не намочив коричнево-желтый принципиально не сочетающийся с мешковатым костюмом галстук. Резиновое оружие смачно наполнилось.

— Но все симптомы совпадают! — возбужденно всплеснул ладонями Петя. — Явно же кто-то иголку в дверной косяк воткнул, или сор под окнами веет!

— Не разрешаю, — не поднимая голову, глухо повторил командир. Опорожнил клизму в бутылку и только после этого разогнулся, придерживаясь за край стола. — Ты что ж, орелик, выговор за использование служебного времени в личных целях захотел?

— Да при чем тут личные цели? — сходу покраснел стажер и отвел глаза туда, где на крючке вешалки бомжевала убогая кепка.

— А при том! — Максимыч с сожалением покосился на лужу, которая только на треть уменьшилась в размерах, отложил оранжевую штуковину, и, обхватив бока руками, завертел тазом. Словно крутил хупа-хупл, но гораздо медленней. — Положение в городе критическое, а ты из-за какой-то девицы голову потерять готов? И это боец ИСАЯ? — прекратив вращение бедрами, Максимыч поднял руки к загривку и стал массировать мышцы шеи. По бычьи наклоняя лоб. — Я зря по-твоему осадное положение объявил? Я зря по-твоему надрываюсь, ночей не сплю?! Чтоб ты за моей спиной шашни крутил?!

— Да какие шашни? — оторопел Петя еще сильнее, чем когда узрел шефа с клизмой, а руки сами вытянулись по швам. — Не было никаких шашней!

— И не будет, — грозно подвел черту командир. — Ты лучше доложи, как продвигаются поиски кольца?

Руки стажера окончательно утвердились в позиции по швам. О соседке он тут же и думать забыл:

— Меры приняты, но результатов пока нет.

— А их и не будет, пока у тебя одни бабы в голове. Ты подсуетись, нам это кольцо против Передерия нужно. Проникся?

Петя проникся, он сделал большие глаза и отважно спросил:

— Максим Максимович, а то, что в книге написано — правда? Правда, что это то самое кольцо, ну, которое Весна-Вышень Дажьбог попросил у Вия, чтобы Лето-Майю Златогорку вызволить из каменного гроба?

— Правда, неправда, а кольцо непростое. Искать и не сдаваться! И вот еще что, — Максимыч кивнул на рассыпанные по столу газеты, сверху которых «Третий глаз» с порочащей честь и достоинство Черного Колдуна статьей. — Илья свою часть работы сладил, — Максимыч улыбнулся и даже коротко хохотнул. — А вот агент Фаберже, — Максимыч сразу посуровел, — от обязанностей отлынивает! Ну-ка смотайся к сейфу за протоколом. Сейчас мы в назидательных целях пару раз его подпись иголкой пошевелим.

Петя послушно подступил к утыканной булавками огромной, во всю стену, карте, являющейся дверью в секретные апартаменты. Мама ему когда-то говорила, что человек стареет, именно проходя сквозь двери.

…Дверь была грубо сварена из сине-черно-буро-малиновых пластин листового железа и имела два украшения: блямбу дверного глазка и манерный, наверное на суперклей посаженный номерок «59». Сейчас такие двери от воров ставились чуть ли не в каждой второй квартире. Но кто бы ни жил за дверью, придать ей более цивильный вид, обшить рейками или хотя бы покрасить в уместный цвет, он не озаботился. Стас и Света стояли на лестничной площадке чуть ли не до трусов промокшие, поскольку отпустили машину у «Прибалтийской» и еще минут двадцать мыкались по дворам, а дождь все креп.

— Кто там? — донеслось довольно тускло из-за двери.

— Маргариту Васильевну будьте добры, — боясь услышать, что таковая здесь не проживает, промямлил Стас.

Голос за дверью чуть ожил:

— А кто ее спрашивает?

— Это вы, Маргарита Васильевна? Дело в том, что ваш адрес я случайно видел в своем досье. Меня задержала милиция, но это оказались не обыкновенные менты…

— Необыкновенные менты? — любопытство в голосе за дверью чуть теплилось.

Стас заторопился, как бойскаут раздувая еле тлеющий уголек:

— Да, необыкновенные менты. Отдел ИСАЯ. Сверхсекретный. Отдел по борьбе со сверхъестественными явлениями! — Стаса очень интересовало, как к услышанному отнесется Света.

Света осталась равнодушна, за дверью тоже не обрадовались:

— А вы за кого подписи собираете, за Яковлева или за Собчака?

В сей момент конфузно подтягивающий брюки Стас чуть не рухнул на месте. Ему стало так плохо, словно только что вырвали зуб. Тыльной стороной ладони антиквар утер со лба холодный пот пополам с дождевой водой. Развернулся на предавших ногах к ведущим вниз ступенькам, даже забыв про лифт.

Из-за двери чуть коснулось ушей:

— А какой у вас номер трубы?

— Я не ношу трубу, — не задумываясь, устало выдохнул Стас.

— Не врите, Станислав Витальевич, — не менее усталый голос укорил из-за двери.

Светлана схватила Стаса за рукав, так, что даже струйку дождевой воды выжала. Стас крутнулся на каблуках полным рвения новобранцем и выпалил:

— 967 — 26–27!

— Надеюсь, вы с позавчерашнего дня никому не звонили, — голос стал внятней потому, что дверь открылась, и на лестничную площадку выставила два пузатых, явно перекормленных скарбом, чемодана во всех отношениях странная гражданка. Не то, чтобы старушка, а ветхая старушка. — Да помогите же! — удивительно бодро прикрикнула гражданка. Ее дорожный наряд будил желание сбежать и никогда больше здесь не показываться. Во-первых, у старухи блистал супермодерновый маникюр. Это бросалось в глаза, поскольку подчеркивалось рваными вязанными перчатками.

— Стас, куда ты меня привел? — нахмурила брови Света, больше всего ей не понравилось, что из квартиры пахло сырыми грибами.

И когда оторопелый Стас принял оказавшиеся необычайно тяжелыми чемоданы, старушка, поправляя ветхую соломенную шляпу, подчеркнула, что берет командование на себя:

— Я — нумеролог. Я ведаю числовую гармонию мира.[12] Это значит, что по дате рождения могу высчитать номер паспорта каждого из вас. Но бояться меня не надо. Я сама боюсь: может случайно мой адрес в бумагах оказался, а может, хитрый Максимыч подложил. Откуда я знаю? А надо мне помочь допереть чемоданы до вокзала. За это я вам, голубята, чем смогу — помогу…

А ведь он сейчас был готов поклясться простить любого, кто протянет руку помощи.

Пете настоятельно требовалась помощь. Мелькнула даже идея спуститься вниз за Ильей и невзначай попросить подсобить отпереть сейф. Соврать, будто ключ заедает. Но Илья наверняка просечет, что стажер обыкновенно дрейфит, и засмеет.

Петя стоял один в прозекторской, залитой люминисцентным холодным, как идущий где-то за стенами осенний дождь, светом. Случись что, никто на помощь не придет. Поэтому он трижды повторил в уме шифр сейфа, прежде чем набрать. И выждал еще по крайней мере минуту, пытаясь угадать, оживает, или нет медное кольцо в форме кусающей себя за хвост саламандры, когда его коснуться?

Дверца протяжно заскрипела, и к великому испугу Пети ему под ноги с нижнего сейфового отсека сиганула черная, как обгорелая, кисть руки, о существовании которой он напрочь забыл. От страха Петя остолбенел, даже пикнуть не получилось.

Свет ламп тут же проник в освободившуюся нижнюю камеру сейфа, и глаз стажера почему-то зацепился за консервную банку от шпрот с водичкой на донышке.

А черная рука, ловко приземлившись на четыре пальца и слепо трижды подпрыгнув на полу, как подпрыгивает ребенок чтобы рассмотреть нечто из-за спин взрослых, сориентировалась и по штанине стажера, словно белка по коре, метнулась вверх к горлу.

Звякнула задетая мелочь в кармане пиджака. Перебирая цепкими, как стальные крючья, пальцами и даже разок неумышленно, но до синяка, ущипнув человека за ляжку, рука вскарабкалась на плечо. И опять Пете не удалось выжать из горла крик. Но, правой рукой все еще бессмысленно сжимая ручку сейфа, левой он нашел силы попытаться смахнуть с себя дьявольскую тварь.

Черная рука легко увернулась, на секунду спрятавшись за затылком, и воспользовалась правой рукой стажера, как канатной дорогой — шугнула обратно в сейф. Не на обжитой этаж, а на следующую полку. Здесь она без промедления сжевала верхний лист из стопки бумаг и принялась, выделывая пальцами шулерские антраша, исступленно щипать его на мелкие клочки. Ведь она ненавидела все, к чему Черный Колдун имел хоть малейшее отношение, а подписавший бумагу субъект пребывал под серебряным заклятием Передерия.

И в холодном неоновом свете на фоне белого кафеля на пол пошел бумажный снег. Петя с досады чуть не заплакал. Потому что первой бумагой в верхнем отделении сейфа аккурат рядом с конфискованным мобильником Ильи лежал протокол с подписью родившегося в Год черной обезьяны Стрельца по знаку Зодиака Станислава Витальевича Стерлигова.

Не ведающий о грандиозном подарке судьбы Станислав Витальевич Стерлигов ступил на красноизразцовую территорию станции метро «Маяковская» первым, как только разъехались двери. Покидающая вагон толпа придала ему ускорение, и груженого чемоданами антиквара вынесло далеко вперед. Это было похоже на морскую волну. Вот она накатилась на берег, вот схлынула, оставив на песке то ли дары, то ли мусор: прихрамывающего Стаса, по правую руку Свету, а по левую — Маргариту Васильевну — чудо в соломенной шляпе и рваных перчатках.

— …И он заплатил, чтобы я нашел гривну, — досказал наконец Стас фразу, прерванную две остановки назад, когда на «Василеостровской» в прежде полупустой вагон нагрузилась толпа бело-сине шарфастых фанатов «Зенита», и пришлось замолчать.

— Гривну, голубок, ты должен сыскать обязательно. Тебя на гривну зачудили, а чудилка от протокола выручила. Минус на минус дает плюс, — бесенком взметнулись глаза старушки, — Это я тебе, как нумеролог, говорю. Нумеролог — это значит, что по номеру паспорта я могу высчитать группу крови каждого из вас. А по группе крови — домашний адрес. И ты на меня так не зыркай. Первобытный ты какой-то.

На самом деле Стас зыркнул не потому, что услышал нечто дикое. Спутница прямо в вагоне обработала дряблые щеки суровыми духами «Красная Москва», а потом сунула в рот две плитки «Орбита». Как тут не зыркать?

На нелепую старуху испуганно оглянулся мужичонка, только что с улицы, его мокрые волосы лежали как фактурные мазки масляной краски. Замешкавшемуся мужичонке тут же на ногу наступила дамочка с золотистыми по орбите и бурыми у корней патлами.

А старуха помаленьку раскочегаривалась:

— То, что номер мобильника заканчивается на «26–27», дарит надежду. Бинер, двойной тернер, бинер и септернер. Знание — Испытание — Знание — Победа. Это твой путь, и ты его должен одолеть клятому Максимычу наперекор.

Стас вдохнул поглубже, поменял чемоданы в руках и повернул к короткому эскалатору, опускающему пассажиров на уровень «Площади Восстания».

— Не здесь! — резко дернула за плечо старуха, чуть не ломая маникюрную красоту и разворачивая носильщика носом к пешеходному переходу, ведущему туда же, но кривой дорожкой. — Терпеть ненавижу эскалаторы! — неожиданно зло прошипела она. — Никто до сих пор не задумался, почему поручни у них движутся медленнее, чем ступени? Никто не задумывался, почему спокойным ходом вниз по остановленному эскалатору получается быстрее, чем стоять на движущемся? А я — нумеролог, я знаю. Я по домашнему адресу могу вычислить точное количество волос у жильца на голове. А ты не оборачивайся, не оборачивайся. И первобытным глазом меня не стегай, — и по подростковому смачно хлопнула пузырь жвачки.

Стасу было тяжело, и он уже не верил. Он ненавидел таскать тяжести, и он разуверился, что прибабахнутая, постоянно поминающая недобрым словом какого-то Максимыча старуха может помочь разрешить связавшую его со Светланой загадку. Поэтому спешил отделаться от чемоданов, то есть доставить груз на Московский вокзал и забыть.

— Да, еще, — зачем-то уточнил он. — Мне же этот Петр потом дозвонился, ну который в ИСАЯ вербовал. Он мне такое про кольцо рассказал, что я решил дома больше не появляться, — тут Стасу под зад заехали тяжелым портфелем. Стас оглянулся и сначала увидел портфель-обидчик в расслабленной руке, потом мозоли вокруг пуговиц на рыхлой шинели, потом виноватые глаза спешащего моряка.

— Правильно решил. Три первых цифры номера твоей трубы — девятка, шестерка и семерка. Тет, Вов, Зейн — Кровля, Глаз, Стрела. Если спрячешься под кровлю, тебя отыщет вражий глаз, и настигнет вражья стрела! — семенящая старуха повернула сморщенные губки к Светлане. — И ты, голубушка, тоже носа домой не кажи. Это я, как нумеролог, ответственно заявляю. Я по числу волос на голове у человека его формулу ДээНКа рассчитать могу, — и зло добавила. — А рассчитав, и изменить. Формулу-то. Уродцем сделать. Ну что ты, сизокрылый, первобытные свои глаза таращишь? Ты чемоданы-то неси, как уговаривались.

Если сказанное было правдой, то старухи следовало стеречься пуще уже приобретенных врагов. Но Стас не верил и мысленно подсчитывал, сколько еще шагов ему волочить чертовы чемоданы. Всего ничего. Миновать газетный киоск, миновать книжный киоск и не впилиться в толпу возвращающихся с урожаем поздних дачников. Кто бы знал, как он ненавидит таскать тяжести?! А тут еще новые брюки под плащом предательски съезжают. А тут еще ногу натер.

— Первое число суть дух, — учила старуха. — Три последующие числа — Три матери чисел — Вселенная, время и сам человек…

Все. Чемоданы остановились у будки, рядом с ползущей наверх черной зубастой дорожкой. В будке дородная зорко оберегающая порядок тетка. А дорожка доставит почти до самого, до вокзального перрона. Светлана взяла Стаса под руку. И из сочувствия, и чтобы хоть капельку согреться. Она была на грани ураганного насморка.

— Вот вам, голуби, мои прощальные слова. Посоветовала бы удирать из города без оглядки. Как я. Но у вас судьба другая.

Их обходили, недовольно морщась. Девица с забавно сочетающейся на лице черной жирной тушью для век и веснушками. Парень с подпирающей по африкански приплюснутый нос выгнутой дугой губ, в куртке, расширяющейся на бедрах, как гимнастерка. Тетка в негнущемся колоколе плаща, пакля волос из-под вязанного народного творчества…

Стас подумал, что старуха и сейчас не обойдется без хвальбы: какой она шикарный нумеролог, но ошибся.

— Фу, голуби, от вас так и разит и Черным Колдуном, и ИСАЯ. Иногда такая аура поможет, иногда навредит. Вы б поменьше по земле ходили. Вот мы ноне в метрополитене, а это рана в Земле. Когда метро по стране стали открывать, у умных людей не спросили. А ведь в мудрой древности даже меч втыкать в землю не полагалось. Только один раз после битвы богов с Черным Змеем Сварог и сварожичи разрезали Матушку Землю, чтобы стекла кровь. Но что вольно богам, запретно людям. И теперь в городах, где метро есть, отдел ИСАЯ обязательно. А в городах, где нутро земли не потревожено, не всегда и рядовой наблюдатель от ИСАЯ нужен.

Стаса чудом не снес, только в последний миг разминулись, толстяк в ратиновой кепке и куртке нараспашку. Толстяк волок армейского колера сумку и три переполненных полиэтиленовых пакета, вдобавок через плечо болтался модный рюкзачок. Самым ярким в лице толстяка были прыщи.

— Ваше же дело, голубки, между двумя огнями мыкаться. В мутной воде плескаться. Помните: «Минус на минус!..». А здесь, под землей, и есть для вас мутная вода. Отсюда крестов на церквях не видно. Конечно, вас и под землей достанут, если будете на месте сидеть. Но ведь сидеть сложа руки вы не станете…

Стас ожидал, что старуха наконец скажет что-нибудь более конкретное. Но она неожиданно легко подхватила чемоданы и стала на эскалатор. И тот повез ее ввысь и прочь. И только сейчас Света заметила вульгарные чулки в клетку на костлявых ногах.

ФРАГМЕНТ 11 ГЕКСАГРАММА ХЭН «ПОСТОЯНСТВО» НА ПОЛЕ НЕТ ДИЧИ.

Суббота. Восход Солнца — 7.42, закат — 16.43. Трин Луны. Луна в Рыбах. Близнецов ждут сюрпризы, не всегда приятные. Многие достижения Стрельцов могут быть разрушены действиями недругов и конкурентов. Неблагоприятный в финансовом отношении день для Водолеев. Несчастливые числа дня — 9 и 25. По гороскопу друидов начинаются дни жасмина. Жасминные люди с трудом переносят обязательность и зависимость. Если в этот день щеки у проснувшегося чешутся или горят — к слезам.

Пухлый Толик наконец не утерпел и растрезвонил свою гениальную идею:

— Ладно, слушай, только чур, без меня ни-ни! Я вот что изобрел. Надо закорефаниться по дворам со шпаной. Ну, там немного потратиться на сигареты для угощения. А потом выведать, где старухи и старики одинокие кукуют, но лучше — только старухи. И пусть местная гопота этих старух хорошо постращает. Ну, там ночью в белых простынях под окнами пошастает. Только старушка в магазин — палтергенез в хате пусть устроят. А потом как ба невзначай прошлый номерок «Третьего глаза» подбросят, я уже отложил сто экземпляров. Не бесплатно, конечно, за мзду. Зато тепленькие клиенты для нашего недвижимщика. Как думаешь, ему идея понравится?

— Идея-то понравится, только куда он запропал? Не звонит, не пишет, — задумчиво листая страницы настольного календаря Наташи, ответил первое перо редакции Дима.

— А все куда-то запропали. В коридоре тишина и мертвые с косами стоят.

— Может, какое собрание, а нас позвать забыли? — Дима с ненавистью выдрал завтрашний лист, на котором зашифровывали координаты свидания не с ним.

— И что, на два часа? Где Наташка? Где шеф? Где остальные?

Тут с протяжным скрипом открылась дверь. В кабинет вдвинулся огромный кряжистый незнакомец, украшенный окладистой бородой и дюжими усищами. И сразу стало вроде как тесно.

В это же время по другую сторону Фонтанки и по другую сторону Невского проспекта в здании, именуемом «Дом офицеров», а по сути обыкновенном бизнес-центре, происходили странные дела. Максимыч резко провернулся на каблуках и с разворота метнул маленькую стальную стрелку. Та жалобно, но и восторженно пискнула об рассекаемый воздух и через пять метров воткнулась в портретный наморщенный лоб очередного Циолковского, подвешенного на противоположной стене. Воткнулась точнехонько меж бровей.

Зал освещался тремя источниками света — бдительным огоньком лампады под образами, ярким словно глаз ночного зверя. По правую руку зижделся на мощных ножках огромный приземистый стол, застланный привычной подробной картой Петербурга. Как музейный макет поля сражения стол заключался в короб двухсантиметрового стекла, дабы никто не мог нарушить тайный смысл. Ведь как на музейном макете поля сражения, на карте обозначались позиции вражьих сил. Но было и отличие от музейного макета.

Во-первых роль вражьих сил исполнялась не игрушечными солдатиками или цветными фишками. В точках наибольшей аномальной угрозы по карте росли самые настоящие бледные поганки, и чем значимей угроза, тем настырней целились продавить стекло грибы. И во-вторых, данная схема была нерукотворна, то есть не Максимыч решал, где выпячивать панамку очередной ядовитой дряни, а поганки подсказывали начальнику ИСАЯ, на какой сектор города следует обратить максимальное внимание. Поганки слабо фосфоресцировали — это был второй источник света.

А по левую руку мерцали панно трех красных шкафов с прорезями для монет и рычагами — «одноруких бандитов». Шкафы после покупки перенастроили и освятили, и теперь, ежели Максимыча одолевали сомнения, он задавал вопрос, бросал в щель жертвенную монету и остервенело дергал рычаг. И по результату на табло и звону выигрыша в корыте определял, как ему следует поступить — давать ли щекотливому делу ход, посвящать ли подчиненных, или начальство в суть очередной напасти, или надрываться самому. Так, например, от чужого внимания пока придерживались некоторые данные по делу оборотня.

Максимыч прихватил за спинку оставленный в прошлый раз у «одноруких бандитов» стул и с ним прошествовал к мишени, не удостоив взглядом бессистемно прибитые гвоздями к стене погоны. Погоны как его подчиненных, так и начальства всех силовых структур города. И если творилось против ИСАЯ недоброе, соответствующий погон начинал кровоточить, или пускать чернильные пузыри.

Почти столкнувшись носом к носу с равнодушным Циолковским, начальник ИСАЯ стул поставил и на него сел. Теперь Максимыч оказался лицом аккурат под вонзившейся дартсовой стрелкой.

Прошептав что-то похожее на молитву, Максим Максимыч бережно высвободил из-под рубашки и снял через голову массивную серебряную цепь, на которой вис украшенный велесовыми закорючками[13] предмет — незначительно уменьшенная копия подковы, тоже серебро. Это помещение являлось святая святых ИСАЯ, но ответ на мучивший Максимыча вопрос не могла дать вся собранная здесь астральная техника. Ответ мог дать только похожий на игрушечную лодочку, или, если нравится — на бумеранг, серебряный предмет.

Цепочку Максимыч повесил на глубоко встрявшую в хмурого Циолковского дартсовую стрелку, а серебряный челнок подтолкнул, чтобы тот закачался маятником. Отражение огонька лампады, словно пробивающийся сквозь туман привет лазерной подсветки, загарцевало вместе с маятником. Максимыч поймал в прицел зрачков это красное пятнышко и больше глаз не отводил.

Сегодня ему приснился сон. Если воздержаться от скороспелых выводов, то просто очень странный сон. Будто отдел ИСАЯ властным решением на самом верху перевели из сферы компетенции Совета Безопасности[14] в подчинение Митрополиту Всея Руси. Сон приснился в полночь, был необычайно реален, внутренне логичен и насыщен массой конкретных деталей, так что имел все основания считаться вещим.

Но «великоразумно не спешить уверовать во что-либо и во все, ибо вера в один лжепринцип есть начало всей глупости».

Во сне Максима Максимыча оставили руководителем питерского отделения, но вместо бравых хлопцев в личный состав всучили трех бабенок, якобы имеющих неразвитые ведьмовские таланты. Суккуб побери, по новому уложению подчиненных следовало называть «сестра»: сестра Зинаида, сестра Анжела, сестра Ивона… А приветствовать полагалось вместо вздергивания руки к фуражке крестным знаменем и поповско-шпаковым причитанием: «Слава тебе, Господи!».

Но «ничего не стоят внешние атрибуты, если за ними нет силы, и ничего не стоит сила, которая способна лишь на жалкое проявление в них».

Максимыч попытался найти тайный смысл в сочетании первых слогов имен приснившихся сестер: Зинаида-Анжела-Ивона — «Зи-ан-ив»… Суккуб побери, может быть загадочное слово «Зианив» что-то и значит? Может, так зовут какого-нибудь божка из забытого эпоса вымершего от пьянства какого-нибудь племени бугджебусалов, что в переводе означает «уколовшие ногу об дикобраза» или «дети голубого скунса». Надо бы для успокоения совести проверить по картотеке, но скорее всего Максимыч все чересчур усложнял.

«Опора, на которой стоишь ты — разум твой. Не теряй его, если не хочешь быть смытым в воронку судьбы и стать игрушкой в руках иных». Скорее, следует обмозговать, какие напасти мог бы нести символ «сестра».

У Максимыча отродясь не было сестер. А единственная поднадзорная по линии ИСАЯ компания, использующая искомое слово в своем аукале — «Сестры печали» — вела себя тише воды, ниже травы последние лет пять. А может быть, уже и распалась. Начальник ИСАЯ сделал отметку в памяти — потом проверить, как там ныне живется «Сестрам печали»?

Полковник смотрел на серебряную подковку, только на подковку, и ни на что более, кроме подковки. Ни игральные автоматы, ни серьезно вытянувшиеся там, где на карте Эрмитаж, молочно-желтоватые поганки дать подсказку не могли. А подковка раскачивалась все ленивей и ленивей.

А может, заковыка имеет политический привкус? «Если люди перестанут охотиться друг на друга, смогут ли они продолжить существование?» Нет ли какой такой рвущейся к власти троицы то ли депутатов, то ли чиновников, у которых имена жен начинаются с «З», «А» и «И»? И тут же кольнуло, что поленился начальник ИСАЯ как следует прогрызть позапрошлонедельный отчет Ильи, посвященный оккультным взглядам аккредитованных в Питере дипломатов. Что-то там такое подозрительное отмечалось. Или американский консул по экономике на прежнем посту платил взносы в «Аум Сенрике», или латышский генконсул Якуб Тенюх по юности почитал Марию Дэви Христос, или супруга финского консула по культурным связям была сфотографирована со стопкой книг Рона Хаббарда? Суккуб побери, память совсем никудышная стала!

Еще Максимычу приснилось, что первое дело переформированного отдела касалось похищения неким мультипликационно недостоверным, карикатурно взъерошенным зомби популярной телеведущей. Зомби находился в стадии полураспада, по ходу сна с него буквально осыпались куски гнилой склизкой плоти. Но «сможешь ли ты отличить слугу Сатаны от дешевого позера или агрессивного шута?» Зомби впопыхах потерял челюсть, и, изучая улики, на коронке Максимыч в лупу обнаружил подозрительный символ, отсылающий к геральдике исламских сатанистов.

Смешно? А вот Максимычу сии бредни смешными не казались. Зомби, челюсть, лупа, ислам, сатанисты — что здесь важное, а что второстепенное?

Раскусить загадку для полковника было столь же важно, как в прошлом году отыскать гвоздь, кованный литовским божественным кузнецом Телявелем. Ведь вполне сон мог предрекать бедствия, сравнимые с предпринятым в сорок третьем году прорывом в Ленинград кетской нечисти из устья Енисея — во главе с четырехпалой старухой Хосед-эм в виде бобра.

Полковник сидел на стуле, как уснувший Барбаросса в пещере. Позвоночник максимально выпрямлен, диафрагма до предела опущена, язык касался неба, и все мышцы полностью расслаблены. Руки лежали на коленях ладонями вниз. Согнутые большие и указательные пальцы соединились в кольца, а остальные были выпрямлены вперед.[15].

О зомби в Петербурге всерьез судачили в девяносто первом, но тогдашняя проверка показала, что сплетни лишены реального фундамента. Тогда ребята вышли на заурядных торговцев анашой и устроили, чтобы информация просочилась в ГУВД. А вдруг исаявцы поторопились? А вдруг стоило копать глубже?

Вряд ли. Другое дело, не худо бы затребовать полную картотеку фотографий «Кто есть кто в Петербурге» и кропотливо перелистать. Вдруг промелькнет в толпе похожее лицо? Тут мы эти знакомые глаза в разработку — на каком таком основании приснился? Случайность, говоришь? Врешь, суккуб, в нашем деле случайностей не бывает!

Идем дальше — челюсть. Челюсть — это кость. Кости снятся к финансовому успеху. Кстати, и зомби, суть — покойник, снится к удаче. Не зря ли Максимыч так занервничал? Но ведь в лупу на коронке командир ИСАЯ разглядел мусульманский недобрый знак. А если быть дотошным: знак, состоящий на вооружении лютых врагов правоверных мусульман — отступников, поклоняющихся Иблису. Он же Азазил, он же ал-Харит, или ал-Хаким[16] Карл у Клары украл Коран.

Ислам, конечно, дело тонкое, но и здесь Максимыч не ждал от судьбы подвоха. В свете чеченского сепаратизма, как правоверные мусульмане, так и их внутренние недруги были настолько под колпаком у различных силовых структур, что, во-первых, соваться в этот котел — значило засветить собственно ИСАЯ; а во-вторых, любое шевеление в этой области было бы и так зафиксировано мирскими спецслужбами. И Максимыч, со своими возможностями, загребал жар чужими руками.

Что у нас там следующее? Сатанисты? Вот приснившийся Сатана — это очень серьезно, будь он православный, мусульманский или трижды буддийский. Если снится Сатана — туши свет. Но ведь не с Сатаной Максимыч во сне сражался, а с сатанинской сектой. А кому, как не полковнику Внутренней разведки начальнику петербургского отдела ИСАЯ Максиму Максимовичу Храпунову по опыту знать, что истинных сатанистов, постигших тайные правила сатанистов, осененных крылом летучей мыши сатанистов ни в какие секты калачом не заманишь. Культ Сатаны — для одиночек, для индивидуалистов. «Избегай подражать иным, ибо нет у Сатаны одинаковых и подобных. Лишь рабы подражают господам их — таким же рабам. Пусть рисуют себя и радуются подобию своему.» Так что, как ни верти, получается дырка от бублика.

Там, во сне, к Максимычу заявился коллега-мусульманин. Из организации «Рамадан». Во сне все казалось логичным: если у митрополита есть ИСАЯ, то у муфтия обязана иметься аналогичная персональная структура. Коллега предлагал сотрудничество, Максимыч отверг руку помощи, и далее, когда сон из вялотекущего превратился в кошмар с элементами шварцнеггеровского боевика, чуть не сгинул. Вот и гадай тут, к добру или к худу приснившийся сон?

Все. Гривна откачалась и замерла. Успокоилось блеклое отражение огонька лампады. Пока не далась тайна Максимычу. Максимычу, на заре карьеры самотужно разгадавшему, что скрывается за нострадамусовским «Царем Ужаса». Начальник ИСАЯ Максим Максимыч Храпунов остался со своими вопросами, но без ответов.

Явившийся не отмалчиваться на вопросы, не отвечать на вопросы, а их решать господин Магниев улыбнулся в раскрытую дверь столь широко, как умел:

— Вы не беспокойтесь, я позже зайду.

— Молодой человек, — старую мегеру пожирало любопытство, и отпустить гостя за здорово живешь она не могла себе позволить. — Я, честно сознаться, для Светы старшая подруга.

— Не очень удобно… — промямлил озябший, пока добирался, Игорь, пятясь от двери и одновременно поправляя очки на носу. Из квартиры заманчиво пахло вареной курицей.

Старая мегера сделала ловкий выпад, поймала Игоря за пуговицу кожаного плаща и вовлекла за порог:

— И думать бросьте, вот тапочки, переобувайтесь, — чтобы Игорь не сбежал, старая мегера осталась маячить над душой, приняла плащ и повесила на самый дальний крючок от входа, рядом с мужской кожаной курткой, присутствие которой навело гостя на подозрения.

Игорь неловко, горелой спичкой изогнулся над обувью рядом с полным помойным ведром. Когда втискивал ногу в узкий тапочек, очки не преминули соскользнуть с носа и юркнуть в ботинок. Когда распрямлялся, чуть не ушиб плечо об подвесную полку с телефоном.

— Давайте на кухню, я вас чаем угощу, — подтолкнула господина Магниева в спину старая мегера. И погнала перед собой пленника. Под ее ногами жалобно скрипели половицы.

— О, я чувствую аромат прекрасного чая! — решил подыгрывать гость.

— Это «Майский чай», а не какой-то «Пиквик» из пакетиков, — легко купилась на лесть открывшая дверь.

На кухне коварство хозяйки подтвердилось в полном объеме. За столом уже сидел один молодой человек. Недвусмысленная косая сажень в плечах и откровенная короткая стрижка. Как бы уступая свежему гостю лучшее место, незнакомец тяжело встал с чашкой и пересел ближе к кухонной двери. И Игорю мимо него пришлось пробираться к зашторенному окну с понурой геранью, и это была явно просчитанная западня, поскольку обратная дорога лежала, как говорится, только через труп незнакомца.

— Меня можете называть Марья Мироновна, — наконец кокетливо обозначилась мегера, оглаживая формы через застиранный спортивный костюм, носящий следы цвета индиго. — Кажется, я вас у Светы уже видела? — поставила третью чашку и придвинула к Игорю вазочку с одичавшей от одиночества конфетой «Чародейка». — А это — Андрюша, он тоже что-то знает о Сереже, но молчит, этакий бука. Тоже Свету дожидается. Ума не приложу, куда она запропастилась, обычно в это время она всегда дома. Вы с ней о чем-то договаривались?

Игорь сквозь очки встретился с клыкастой Андрюшиной улыбочкой и почувствовал себя, как и желал того Андрюша, малость неуютно. Тем не менее свежий гость, поправив двумя пальцами непослушную прядь, чуть выдвинул голову вперед и поднял плечи, настраиваясь.

— Но теперь, когда вас уже двое, — наливая чай, щебетала Марья Мироновна, — может, вы хоть что-нибудь расскажете? Не томите. Поверьте, у нас со Светой нет секретов, и судьба Сережи мне не безразлична, — очевидно перед этим мегера не менее получаса безрезультатно пытала короткостриженного, и сейчас ринулась в атаку именно на Игоря. — Скажите честно, он ее бросил? Между нами, девочками, было за что.

— Мир не без злых людей, — многозначительно поддакнул короткостриженный, но мегера прозевала намек.

А ему мешал распространяющийся от кухонной плиты запах вареной курицы. Его пугало предстоящее, ибо и самому будущее испытание могло обойтись недешево. Еще не подключенная батарея ребром врезалась в бедро и сквозь брючину неприятно холодила кожу. Мешало позвякивание чайных ложечек. Игорь, заставляя себя унять внутреннюю дрожь и куммулироваться, снял и протер очки безупречным носовым платком. Жестом бывалого рассказчика пригласил Марью Мироновну садиться. Так ему легче работалось.

Хозяйка послушно примостилась поближе к плите.

— История, которую я вам открою, полна самых невероятных событий, — размеренно, словно трансформатор высокого напряжения, зажужжал господин Магниев. — И я вас прошу поверить на слово, что эта история абсолютно правдива, как бы ни казалось услышанное невероятным. — Боковым зрением Игорь отметил, что нужная биоволна оседлана, что пучеголового Андрюшу вступление покорило, и он слушает чуть не раскрыв рот. — Дело в том, что я вероисповедую культ, существующий еще с тех забвенных пор, когда славяне не были единой нацией. Те, кто слыл до меня — адепты нашего культа, племя белогоров, обитавшее на горе Белице, суть земное воплощение камня Алатырь — принуждались с незапамятных лет скрываться, и смею вас заверить, в искусстве конспирации мы достигли несравненных высот.

Марья Мироновна наконец перестала ковырять ложечкой чай в чашке. И сама кухня вроде как уменьшилась, придавив стенами слушателей к столу, так что не сбежишь, не выслушав. То ли наоборот расползлась до вселенских масштабов, так что и некуда стало сбегать слушателям от открывающейся тайны.

— Увы, нам чужды оргии Весенних Сатурналий. Мы не поклоняемся Тору и не грезим после гибели с мечом в руке оказаться в Валгале. Про наших богов не написано в Книге Мертвых. Не для нас говорил Заратустра, и не мы приносим человеческие жертвы богине Кали. Тот, кто ведет нас, идя с нами, но впереди нас — посвященный мистической Лилией. Он не может покинуть сей мир, покуда не исполнит завет наставника «совершенных» Бертрана д\'Ан Марти, альбигойца из альбигойцев, катара из катаров. И тот, кто ведет нас — чужой среди нас. Ибо не ему предназначена мудрость поднятого со дна Молочного Океана Алатырь-камня. Не для него на Алатырь-камне высечены законы Сварога. Но для нас! — чересчур уж нелегко давалась речь Игорю. Нездоровый холод поднимался из утробы и оседал инеем на нервах и жилах. Того и гляди, вырвется электрошоком наружу крупная дрожь и испортит затеянное.

Но шея перестала высоко держать голову короткостриженного слушателя, фаршируемая чудильством голова склонилась к столу, и стал заметен шрамик меж остриженных кудрей, будто кто-то отметил голову галочкой. Все пока ладилось.

— Мы верим в пророчество о богине без имени, богине-кукушке. Ибо кроме четырех волшебных птиц — птицы Гамаюн, Финиста-Феникса, Алконста и Сирина — была птица пятая. Мы верим в пророчество о богине-птице, которая вселяется в идолов чужой веры, если эти идолы остаются без должной опеки. И если этим идолам удается придать определенные черты.

Продолжая сохранять повествовательный ритм, Игорь сквозь застящий зрачки озноб коротко обозрел слушателей. Они уже принадлежали не себе, а ему. Ладони Андрюши покойно лежали на столе по бокам от чашки. Из уголка рта Марьи Мироновны стекала тоненькая струйка слюны. Но праздновать победу рано, ведь и сам Магниев с трудом различал предметы реального мира. Распространившийся по членам мороз судорогой сковывал даже пальцы рук, и внутри пальцев болезненно кололись льдинки.

— Согласно предсказаниям наших пророков, пришествие богини-кукушки должно было произойти при смене летоисчисления три века тому. Воплощенная богиня-кукушка, богиня без имени, снова должна была поднять в клюве бел-горюч камень Алатырь, который мал и весьма студен, и велик как гора. И легок, и тяжел. Чтобы снова Сварог ударил по Алатырю волшебным молотом, и из искр родились новые боги. Три века тому мы проиграли. Очередное же пришествие должно случиться вот-вот, если посвященные члены круга правильно исполнят ритуал. Благо переходы на другое время нынче случаются дважды в году.

Границы мира окончательно растворились за стеклами очков. Магниев, не прерывая плетение словес, сконцентрировался на остывающей кастрюле за спиной Марьи Мироновны. Эмалированный бок источал утлое тепло, и Магниев, на грани превращения в ледяную глыбу, это тепло стал жадно впитывать фибрами души:

— Ритуал предполагает, во-первых, выбор объекта для вселения богини. Причем этим объектом может быть только идол чужой веры, утерявший почитателей и волею судьбы удаленный от края, где идолу поклонялись.

Безвольно осевшему как тушеная капуста Андрюше марилось нечто совсем иное. Незнакомый пряничный голос над ухом Андрюши бубнил: «…Вокруг ходят тетки в особых шмотках со специальными машинками через плечо и выбивают квитанции. Хочешь рискнуть, доставай из кармана портрет Ее Величества и покупай. Лажа, будто спокойней всего ставить на фаворитов. Результат каждого конкретного забега почти непредсказуем…».

— Нынешним нашим вождем был найден идол без роду — без племени, и даже без имени, поскольку два имени — это меньше, чем одно. Сие — скульптура скопированной римлянами греческой богини в Эрмитаже. Далее круг посвященных принялся за ежедневные тридцатилетние бдения. То есть каждый день и каждую ночь один из нас должен был зреть скульптуру и мысленно воображать совсем иной лик, — надо же, как Игоря колотило. Колбасило, как никогда прежде. Но останавливаться нельзя. Слушатели еще не минули лабиальную стадию. Осталось чуть-чуть.

Исключенный из реальности Андрюша с интересом поглощал новую для себя информацию. Таинственный сахарный голос имплантировал прямо в мозг: «…Ставить на скачках можно на победителя, на последовательность прихода к финишу, на сочетание этих результатов и еще десяток других макаров. Типичный игрок — зашитый с головы до ног в твид джентльмен с несмываемой задумчивостью на портрете. Он подсчитывает шансы, оценивает прогнозы и внимает внутренним голосам…».

— И наша вера помогла изменить в нужную сторону черты идола. Теперь осталось принести искупительную жертву — умыть мраморный лик кровью женщины-носителя потерянного древними богами кольца и как две капли воды на богиню-кукушку похожую. Но про кольцо я вам уже рассказывать не буду, — Игорь наконец позволил себе улыбнуться. Улыбка вышла замороженная, но все же это была улыбка. И обуявший его холод чуть отступил, словно душу извлекли из холодильника. Прокашлялся, поскольку горло за сеанс начало свирепо саднить. Мышцы пробила остаточная зябь. Впрочем, чувствовать себя в полной безопасности Игорь пока не имел права.

Перегнувшись через стол, Игорь вытащил у безвольно оплывшего яичным желтком Андрюши оттуда, откуда и предполагал — из наплечной кобуры под свитером — заграничный пистолет, а из кармана слаксов глушитель. Победителя позабавило, что у побежденного под свитером прощупывался бронежилет не менее, чем третьего класса защиты.[17].

Прикручивая похожую на держак сковороды штуковину к стволу, Игорь осторожно, чтобы тело не сверзилось на пол, перебрался через обвисшие вареными макаронинами ноги Андрюши. Подумал и закрыл пальцами глаза мерно посвистывающей в две ноздри Марье Мироновне: почему-то встречаться с ее пустым стеклянным взглядом ему было неприятно.

Затем Игорь оставил неудобные и шумные тапочки на кухне, а сам в одних носках скользнул по плавно прогибающимся прохладным половицам вглубь квартиры. Померещилось — кто-то затаил дыхание за шторой. Нет, никого более он в квартире не нашел. Андрюша сюда заявился без подмоги — ну и сам дурак. Обход вражеской территории ненадолго запнулся у книжного шкафа. Все четыре «Три мушкетера», канонический макулатурный Михаил Афанасьевич, непонятно как сюда затесавшиеся «Физические явления в картине сектантского экстаза» Дмитрия Коновалова… Рука сама потянулась к книге, но была благоразумно отдернута. На кресле лежал проткнутый спицами зеленый, как шпинат, клубок шерсти — ободряющая примета.

Беглый осмотр Светиной комнаты подсказал, что девушка, уходя в последний раз, уже не собиралась вернуться. Наглаженные наряды, наспех перебранные, свалены на кровать поверх килтового одеяла. А розы безнадежно засохли. На поиски кольца Игорь даже времени тратить не стал. Тем более, что очарованных слушателей надолго оставлять без присмотра нельзя — после неудачного заговаривания Светланы на Дворцовой площади у Магниева возникло недоверие к собственному дару.

Но все же Игорь не поспешил обратно, а сперва в прихожей сунул ствол под брючный ремень, без успеха обшарил чужую кожаную куртку, даже теугриками не разжился, и надел родные ботинки. При этом очки опять чуть не брякнулись об пол. Как бы в отместку гость взял с подвесной полки телефонный аппарат и другой рукой неожиданно сильно рванул за провод. Тот лопнул где-то посредине, обнажились цветные жилки с медными волосками на кончиках.

По пути заглянув в ванную, включив воду в рукомойнике, словно боялся подслушивающих жучков, Игорь оставил дверь открытой и вернулся к недавним слушателям. Телефонный шнур прошуршал следом. Телефон господин Магниев водрузил между чашками на стол, а сам, стоя в дверном проеме и воздев руки к потолку, громко запричитал-засолярировал, от былой хрипоты не осталось и следа, почти пропел:

— Сейчас, именно сейчас, триединожды сейчас и больше никогда я для вас и есть Владыка Солнца. Солнце, которое царит испокон веков в небесах, это и есть мой третий глаз и световой барьер перемещения в пространстве и времени, поэтому никуда вам не деться от моей власти! Сейчас, триединожды сейчас я для вас Царь Темных и Светлых сил! Я рожден Самой Вселенной, и никому из вас не миновать моей милости и наказания! — и это причитание прозвучало издевкой садиста.

Затем, облизав средний палец левой руки, Магниев подступил к обхимеренному Андрюше и ткнул мокрым пальцем в лоб завороженного:

— Кого ты здесь ждал?

— Светлану… — вяло прошелестели губы и вдруг затараторили, убыстряя темп. — Прыгалка надувная. Прыгай, не жди, заплачено же!..

— Кто тебе приказал ждать? — оборвал его набирающий силу словесный гейзер Магниев.

— Мой хозяин. Этого подгоревшего хотдога с его системой «тепло-холодно» нужно подогреть, или взгреть, а то он нам устроит горячую десятку!..

— Кто он? — поспешил Игорь уместным вопросом подкорректировать извергающийся поток сознания.

— Владелец казино «Рошаль». Человек, пронесший холостяцкие примочки сквозь три супружества! Прежде чем сдохнуть!..

— Зачем ты ждал Светлану?

— Я должен был ее ликвидировать. Одна капля «Фэйри» убивает лошадь! Танцевальное па «Прокушенная незабудка»!..

— Зачем хозяин приказал тебе убить Светлану?

— Она не выполнила заказ. Если хочешь ласки, строй почаще глазки. Если мальчик без штанов, значит мальчик нездоров! Если в кране!..

— Какой заказ не выполнила Светлана?

— Хозяин ей заказал одного человека… — чем дальше отвечал допрашиваемый, тем больше сил у него отбиралось. Будто внутри Андрюши сидел трутень и точил тело при каждом показании. А Магниеву от слов допрашиваемого становилось все теплее и теплее. Физически.

— Кого должна была убить Светлана?

— Человека, который знает секрет. Изрядная доза во лбу…

— Какой секрет?

— Как обыграть любое казино. Поинтуичились…

— Что хозяин обещал Светлане, если она решит проблему?

— Отпустить ее мужа. В жизни все не так, как на самом деле. Чем крупнее!..

— Где сейчас муж Светланы? — Игорь оглянулся на Марью Мироновну: не беспокоит? Не беспокоит.

— Хозяин его давно кончил. Из одиноких людей проще делать двуликих. А ты знаешь, какой страшный звук, когда по стойке двигаешь кружку пива? А вы!.. — заметал подбородком допрашиваемый, будто со связанными руками отгоняя пригрезившееся чудище.

— Почему хозяин убил Сергея?

— Сергей и Светлана замочили помощника хозяина. Совы — это не то, что ты об них думаешь, это!..

— Зачем они убили помощника твоего хозяина?

— По заявке конкурентов…

— Сергей и Светлана — профи? — ловко следующим вопросом успел Магниев отсечь белый шум. К сожалению, при используемой технике допроса смысл в ответе несло только первое предложение.

— Да. Ты че, не хочешь третью булочку? Я даже зимой мало читаю!.. — вокруг зажмуренных глаз оттризненного проявились фиолетовые круги, на лбу набрякли жилы, того и гляди, лопнут. Кожа где пожелтела, где посерела.

— У Светланы было простое, с шипом, серебряное кольцо?

— Не знаю. Почему в метро все лица некрасивые? Пожрать!..

— Ты когда-нибудь видел такое кольцо?

— Да. Выпендривался, пока не получил по модему! Вас беспокоит отец вашей будущей абитуриентки!.. — секреционный пот обильно пузырился на лбу допрашиваемого, волосинки на темени наэлектризовано топорщились, все чаще подрагивало крепко зажмуренное правое веко. Дыхание давалось с пылесосным свистом.

— У кого? — кровь уже почти сворачивалась в жилах господина Магниева. Было ужасно жарко, и начинало температурно стучать в висках. Пора было стопорить забаву, пока не вышло боком.

— У пришитого помощника хозяина. По-фински похмелье — краппула!.. — просипел из последних сил короткостриженный, на полопавшихся губах зашевелилась розовая пена.

Игорь снова облизнул средний палец, но теперь уже правой руки, мазнул им по раскаленному лбу допрошенного. Андрюша задышал ровнее. Магниев отвернулся от побежденного, какой-то грязной тряпкой сбросил с остывающей на плите кастрюли крышку прямо на пол. Раздавшийся грохот не потревожил покой тленников, зато в кастрюле обнаружилась, косточкой наружу, взывающая к желудку, купающаяся в бульоне ножка Буша. Глядя не нее, Игорь задумчиво двумя пальцами поправил налезшую на глаза русую прядь.

Изловив левой рукой продукт, хозяин положения тут же от души впился в проварившееся пресное куриное мясо, а правой дотянулся до полки с кухонной утварью и выбрал нож для разделки рыбы. Но увы, после примерки нож Игорю не понравился, и, порывшись в ящиках стола, гость нашел более подходящее оружие — обоюдоострую сечку для рубки капусты. Пристально посмотрел на нетопырку с курицей — пальцы чуть приметно дрожали. Ни к кому не обращаясь, глядя на негреющие батареи, приплямкивая курицей, задумчиво пробормотал, будто вспоминал кулинарный рецепт:

— Была зима. Но все таяло, и это напоминало весну. Я встретил девушку, и это напоминало любовь, — и тут же в лихом мясницком взмахе прочертил сечкой на горле пребывающей в отключке Марьи Мироновны глубокую борозду. Рассеченное горло издало свист закипевшего чайника, и наискосок по столу виноградно забарабанил жирный багровый фонтанчик.

Торопясь, пока кровь не свернулась, и жадно захлебываясь ноздрями от ее уксусного запаха, убийца с размаху нанес еще несколько ударов в грудь старухи, будто колол дрова под погребальный костер. Разрубая кожу, жировой слой, мышечные ткани, хрящи и ребра.

Затем наспех вытер сечку о спортивные шаровары так и оставшейся сидеть с откинутой назад головой мученицы. Сходил, бдя, чтоб нигде нечаянно не оставить отпечатков, в ванную, там булькнул недоглоданную куриную лапу в унитаз. Под фановый восторг воды уже тщательно вымыл руки и орудие убийства.

Осмотрел костюм, тщетно ища доказательства вины: сработал он безупречно. Насухо вытер унитазную кнопку, руки и сечку махровым полотенцем, и это полотенце, так как некуда было девать, запихал за пазуху.

Вернувшись на кухню, Игорь вложил горячий обоюдоострый топорик в послушную пятерню Андрюши. Нечаянно задетый бесхозный шлепанец уехал куда-то под стул. А убирать тапочки мы не будем — для пущей иррациональности. Чтобы войти в полноценный контакт, пришлось спиной протискиваться вдоль стола. Стыдливо звякнула ложка в чашке.

Разведя широко руки вырубленного противника, камер-юнкер присел перед ним на корточки нос к носу. Сделал глубокий вдох, приблизил за уши безвольную голову засланного казачка, языком разжал чужие губы и совершил нечто похожее на такт искусственного дыхания. Очки при этом ужасно мешали, а от тленника перло селедкой. Истратив воздух, господин Магниев отстранился брезгливо и задрал очки к потолку:

— Ехал Икс через Стикс. Глянул Икс — в Стиксе тонет лунный диск, — отмолился, тяжело отсапываясь, Магниев, и повторил операцию с искусственным дыханием.

В наконец блаженно расслабившемся лице Андрюши ничего не отразилось.

— Но не ведал Икс, что нет возврата через Стикс, — высказался под восстанавливающие дыхание всхлипы Игорь в потолок и в третий раз «сладострастно» привлек к себе за уши очарованного пленника. Потом неловко выкарабкался из-за стола на волю, опять разбудив давать свидетельские показания ложечку в чашке, облизал палец правой руки и коснулся чужого лба:

— Вставайте, гражданин «Червивый курок — Кевларовые струны», — Магниев ласково потрепал спящего по щеке, брезгливо вытер губы платком и вовсе уж не по ритуалу добавил: — Никто не может победить меня на кухне.

Андрюша засучил ногами под столом, инстинктивно сжал в руке орудие убийства и открыл глаза. Но взгляд у него был далеко не осмысленный. Взгляд блаженного идиота, даже не идиота, а овоща.

Рука Андрюши сама собой разжалась, стала похожа на пук завядшей петрушки, и минисекира кувырнулась на пол, точнехонько в подступающую бордовую лужу. Да и сам короткостриженный, разом навсегда отучившись двигаться и мыслить, по стульчику сполз вниз. Где и остался в кетчуповой луже, хаотично, неловко и бессильно дрыгая то ногой, то рукой, то клацая зубами.

Скорее всерьез, чем в шутку, камер-юнкер погрузил в рот убиенной телефонную карточку. Будто пробуя на спелость — проткнув обрывком телефонного шнура кутикульную кровавую корку на месте сердца Марьи Мироновны — господин Магниев сквозь рукав подобрал правой рукой телефонную трубку, а левой, тоже сквозь рукав, чайную ложечку из своей чашки. Отряхнув ложечку как градусник, ей же набрал номер. Подождал и заговорил:

— Приветик, Стас, тебя беспокоят те, кто вежливо попросил найти гривну. Как успехи?.. Да ты не суетись под клиентом. Ты не рехнулся, мобильник твой действительно отключен, но ты все едино по нему разговариваешь… Короче, тут такое дело, Стас, твоя мамаша у нас, и если ты… Ладно, короче, ты все понял… С нетерпением ждем-с. Отныне любой звонок с трубы тебя соединит с нами.

Игорь не положил трубку на место, а просто разжал пальцы, и она превратилась в островок посреди кровавой лужи. Дождался, когда с механическим щелчком изо рта трупа выскочит край телефонной карточки, и изъял ее. В последний раз обошел квартиру, обмахивая полотенцем точки возможного нечаянного касания. В прихожей обмотал стантренным полотенцем спину, как при радикулите, облачился в родной плащ и вышел из квартиры, в которой еще не начали топить батареи. Спустив рукав, тихонько притворил за собой дверь.

ФРАГМЕНТ 14 ГЕКСАГРАММА ГУАЙ «ВЫХОД» ХОЛМ, ПОРОСШИЙ БУРЬЯНОМ.

Понедельник. Восход Солнца — 7.46, закат — 16.38. Праздник Святого Апостола Иакова, брата Господня. Луна в Овне. Соединение Плутона с Меркурием. Согласно тибетским астрологическим трактатам в этот день душа человека сосредотачивается в коленном сгибе. Семейным людям, имеющим больше одного ребенка, не стоит подбирать найденную орлом вверх мелкую монету. Несчастливые числа дня — 15, 31 и 47. Локоть зачешется с полудня до заката — к предательству друга. Бровь зачешется — к поклону, к свиданию, к слезам.

Перед Светланой на столе остывал непочатый кофе. Рядом с кофе лежали две визитки. Одна скромненькая, но исполненная достоинства — генерального директора «РомЭкс» Максима Максимовича Храпунова. Вторая, навороченная как новехонький кадиллак, вице-президента по связям с общественностью российско-британского фонда «Алфавиль» Ларисы Валерьевны Несвицкой.

— Уважаемая… — сидящий по другую сторону стола Максимыч скосил глаза на преподнесенную визитку, но подсказка гостьи опередила:

— Лариса Валерьевна, — Света успела детально рассмотреть кабинет, зарубила на носу что, где, и как, и теперь от нечего делать изучала огромную подробную карту за спиной гендиректора. Красивая и смелая, с закинутой ногой на ногу. В смысле — красивая и смелая Света, а не карта.

— Уважаемая Лариса Валерьевна, мне, конечно, лестно, что столь почтенный фонд нуждается в услугах скромного «РомЭкса», но неужели вам с вашими масштабами не выбрать какую-нибудь более известную рекрутинговую кампанию? Ведь есть в городе и «Анкор», и «Персонал-Сервис», и «Дерро»… — женские ножки на гендиректора действовали странно. Он если на них и поглядывал, то без вдохновения. Будто они напоминали, что он забыл выполнить какую-то важную процедуру, например, выключить дома утюг.

— Вашу фирму нам рекомендовали, — сказала Светлана, бдительно храня на лице дежурную улыбку, смазать которую не мог даже пропитавший окружающее запах тараканьей отравы. Любопытно, действительно ли у фирм по подбору персонала такие чумовые названия, или девушку проверяют на компетентность? Надо было полистать «Желтые страницы». Впрочем красивая и смелая вице-президент имеет право быть дурой. И Света тут же внесла поправку в улыбку. Пустячок — чуть-чуть придурковатости.

— Все же хотелось бы знать, чьим рекомендациям обязан? — гендиректор, словно сейчас это было самым важным, стал перелистывать сплошь исписанные зелеными чернилами странички перекидного календаря. Появись дамочка месяц назад, или хотя бы неделю, Храпунов воспринял бы факт как должное, как признание заказчиками заслуг на ниве поиска персонала. Но почему красавица возникла именно сегодня, за два дня до?..

— Уважаемый Максим Максимович, мне понятны ваши колебания. Мы только выходим на петербургский рынок и именно поэтому нуждаемся в свадебном генерале, — Светлана уже ненавидела этого упрямого осла. Рекомендации ему подавай. Она б сказала, какие у нее рекомендации, но тогда старичка еще, чего доброго, Кондратий хватит. Интересно, засчитал бы Герасим такой финал матча?

— Вообще-то мне, как хедхантеру,[18] еще не приходилось выполнять заказы подобного уровня, — осторожно сказал Максимыч, всем своим видом демонстрируя, что человек он, не торопящийся звезды с неба срывать, низкого полета птица. Вон — на вешалке плащик, так там даже пуговицы не хватает. Какие уж тут суперприбыли, суперзадачи, суперзаказы?

Это был его уже третий прокол. Судя по ответу, не так уж для того, кто сидит напротив, и важно финансовое благополучие «РомЭкса». Эх, если б знать, в какое очередное осиное гнездо целишься? Если б кто знал, как Света ненавидит избранную профессию киллера! И самое в профессии мерзкое, что постоянно приходится знакомиться с несимпатичными старыми пердунами, у каждого из которых свои закидоны.

— Еще раз повторяю, мне понятны ваши колебания, — тоном человека, чихающего на чужие колебания и привыкшего деньгами сметать любые препоны, сказала Света. — Для структуры, которую я представляю, не было бы удивительно, если бы вы потребовали задаток, способный развеять любые сомнения. — Это был ее второй прокол. Чем богаче люди, тем менее охотно они расстаются даже с копейками.

Максим Максимович, оглаживая седины, крякнул:

— Вообще-то так дела не делаются… — и переложил с места на место надтреснутый сувенирный брелок от «Полюстрово». Ему очень хотелось взять и выпроводить визитершу без какого-либо объяснения. Взять и выпроводить. Но как он сам только что сказал: «Так дела не делаются».

— Именно так! — обожгла ветерана ледяной улыбкой гостья. Лучшей из лучших ледяных улыбок. Любая бизнесвумен упала бы в обморок от зависти. И даже английская королева поощрительно пригласила бы на чай.

— Но ведь вы даже толком не знаете, кто именно вам нужен, — постарался не выбиться из роли затюканного пожарными инспекторами скромного директора скромной фирмочки офицер Внутренней разведки.

— А это уже ваша работа! В соответствии с нашими требованиями подобрать несколько кандидатур. И разработать к ним подходы, — к сожалению, Света чересчур хорошо знала, кто ей нужен. Иначе бы не сидела здесь и сейчас. К сожалению, Свете указали самым недвусмысленным образом, кто ей нужен. Иначе уже снимала бы она сейчас квартиру где-нибудь в Караганде. На месяц предалась бы лени со вкусом, только телевизор, уставившись в который, легко находить шизоидные оправдания чужим нелепым поступкам. А через месяц посмотрела бы, как жить дальше.

— Я так понимаю, этим человеком должен быть кто-то в городской администрации, не ниже чем зам главы комитета? В Питере девять комитетов, три канцелярии вице-губернаторов, есть еще канцелярия самого губернатора, есть еще комиссии Законодательного Собрания. Есть люди Назарова, люди Локтионова, люди Потехина. Наконец — люди Пониделко, хотя бродит слушок, что это кресло качается… — пять минут тому Максимыч под благовидным предлогом покидал кабинет. Проверка на скорую руку показала, что фонд «Алфавиль» не значится ни в одном справочнике, ни в одном рейтинге, ни в одной закрытой базе данных. Проверка показала, что фонда «Алфавиль» не существует в принципе.

— Этим человеком должен быть кто-то, прекрасно ориентирующийся в тайнах Смольного двора, не шестерка, не принадлежащий к какому-нибудь из ныне сложившихся кланов, и всеобщий любимчик. Естественно, и соображалка у него должна хорошо варить… — если бы девушка не заткнулась, ее дальнейший текст звучал бы так: «Этим человеком должен быть кто-то настоящий, не бандит, а порядочный статный мужик, на плечо которому можно склонить голову. Но фирмы по подбору персонала не умеют находить классных мужиков, и именно поэтому я ставлю такую задачу. Невыполнимую задачу. Потому что к сожалению именно сейчас мне не до порядочных красивых мужиков».

— Да я только на сбор информации не меньше трех месяцев угроблю. А если, не дай Бог, засвечусь?

— Ну, кое-какую информацию мы вам подкинем. Поймите, уважаемый Максим Максимыч, заняться поиском вип-менеджеров нам самим — это значит, раньше времени объявить конкурентам, что мы интересуемся петербургским рынком. А так — есть среднее рекрутинговое агентство, которое «куда-то» подбирает персонал. Если наши планы изменятся, мы сохраним лицо, а вы оставите себе аванс. Если же все сложится удачно, и вы блистательно справитесь с задачей, можно будет говорить о заключении долгосрочного эксклюзивного контракта, — Света спохватилась, что правдоподобности для следует подплеснуть уксуса. — И больше не понадобится стричь «по шестьдесят рублей» с отчаявшихся бедолаг за то, что вы помещаете их резюме в базу. И кроме того, как минимум, вы сможете угощать клиентов приличным кофе, а не подобной бурдой, — Света брезгливо указала на чашку с не отведанным содержимым.

А тот, кто расселся напротив, и не обиделся. Разве смеет скромный директор скромной фирмы обижаться на хамство со стороны крутого заказчика? Тот, кто сидел напротив, явно был тот еще жук.

Жаль, что гостья не притронулась к кофе. Отпечатки пальцев есть на визитке, но Максимыч желал получить отпечаток ладони. Тогда бы он хиромантическим методом по отражению линии жизни, пояса Венеры и холма Меркурия смог бы пронюхать истинные намерения гостьи. Не пригласить ли ее вечером в ресторан, естественно, только в интересах дела?

Тот, кто горбился напротив, будто в нерешительности скреб затылок. А на самом деле тянул паузу, авось гостья скажет еще что-нибудь, а потом еще что-нибудь, и еще, и еще… Ничто так не выдает женщину, как ложь из ее уст.

В дверь постучались и, не дожидаясь начальственного соизволения, в кабинет вдвинулся худой как жердь тип в средней мятости костюме. Под рыжими кудрями жизнерадостно улыбалась настолько простоватая физиономия, что Светлане даже стало интересно, за какой такой участок работы отвечает рыжий в рекрутинговой фирме. Порыв ворвавшегося воздуха колыхнул шторы на окнах, но свежее не стало.

— О… Пардон, Максимыч, я попозжее заскочу, — рыжий облапил глазами Светины бедра и ретировался. В предбаннике он, подмигнув Зоеньке, заговорщицки спросил. — Кого это ты к нему пустила?

— Важная такая, вошла, меня и не заметила, — ревниво поделилась Зоенька, разворачивая из газеты «Асток-пресс» букет астр и опуская цветы в вазу. — Форсу много, а у самой чулки копеечные, — Зоенька поджала нос. Здесь, вне шефового кабинета, тараканьей отравой несло еще матерей. И цветы под носом не спасали.

— Гляди, окрутит залетная вашего бугра, — подначил Паша секретаршу, и та чуть заметно сквозь пудру зарделась.

«Вашего» — не было оговоркой. Для мирских сотрудников «РомЭкса» Паша являлся представителем конкурирующей фирмы. Якобы Пашу на основной работе не ценят, а Максимыч пригрел, и вот Паша втихаря подсобляет за процент переманивать клиентов.

В ожидании, когда Максимыч освободится, Паша сунулся в общую приемную. Посетители сидели в напряженных позах, словно уродцы, ждущие исцеления от экстрасенса. Одна дама притворно вальяжно облокотилась на спинку стула, но сложила руки на сумке, будто боясь, что ее барахло сопрут. Другая, в берете из свалявшегося куриного пуха, копошилась, почти утонув лицом, в летнем пакете, пропагандирующем пляжных девочек. И вдруг Павел Васильевич узнал в третьем безработном тренажерно ладную фигуру агента Фаберже. Волевой, пусть слегка оплывший подбородок и нос гантелей.

— О, привет! — хлопнул Паша по плечу агента и, не давая опомниться, предложил: — Пошли на лестницу, перекурим, — настоящая осанна агента вертелась в голове, но никак не всплывала: то ли Станислав Михайлович, то ли Виталий Станиславович.

Агент, узнав Пашу, побелел лицом. В этом не было ничего удивительного, многие из завербованных горячим методом при встрече с опером не бросались в объятия.

— Я не курю, — нашел что ответить Стас. Он оказался здесь, в совершенно незнакомой фирме, по уговору со Светланой. Она просила попасти, начнется ли подозрительная суета, когда девушка выйдет от гендиректора. И потом на улице, ежели подтвердится, хвосты отследить. Но кого-кого, а одного из своих истязателей Стас здесь никак не ожидал встретить.

От скуки беседой заинтересовался четвертый в очереди безработный. До этого он изводил Стаса зачитыванием вслух тревожных новостей из «Третьего глаза». На первой полосе чтеца перепугало сообщение о грядущем всеобщем потеплении. При чтении второй страницы он очень испугался за свою квартиру, которую может отнять некий Черный Колдун. После прочтения третьей полосы с весточкой об вот-вот грянущем Конце Света сосед надолго ушел в себя.

— Ну не куришь, так просто рядом постой, поболтаем, давно не виделись, — со значением надавил опер. — Да ты не бзди, я тебя потом без очереди пристрою, — жизнерадостно добавил Паша, и остальные очередники потупились.

И поскольку Паша не устал тянуть за рукав, Стас подчинился. Ему было и горько, и смешно. Казалось, что сражается со стоглавым драконом. Драконьи головы, лохматые и рыжеволосые, нагло лезли со всех сторон, дымя беломором.

На зашарканном лестничном пролете сотрудник ИСАЯ со смаком продул хрустящую беломорину, прикурил без выпендрежа — от разовой зажигалки — посмотрел вниз меж перилами, посмотрел вверх и повернул к Стасу уже никак не радушное лицо:

— Ты, что ж, тленник, совсем офигел? Ты какого лешего приперся? Тебе разве не втемяшивали, что все контакты по телефону?! — однако сказано это было недостаточно сурово. Слишком уж Павла Васильевича переполняла гордость, за то, что он такой бдительный, и вообще молодец.

Тленник стоял перед опером затравленный по самые некуда:

— Да я… — на самом деле в душе Стас боролся с мальчишеским желанием послать рыжего подальше. И победил.

— Головка от амулета. Воистину, заставь дурака Богу молиться, он и лоб расшибет. Ну-ка живо, чтоб ноги твоей здесь не было!

Стас как-то странно посмотрел на дверь за спиной Паши, кротко вздохнул и затопал вниз по ступенькам. Все ускоряя шаг. Антиквар бы не удивился, если бы, покидая здание, встретил еще одного рыжего исаявского клоуна с мятой физиономией. Но судьба пощадила Стаса.

А исполнивший долг Паша с чувством глубокого удовлетворения сделал еще три глубокие затяжки, забычковал беломорину, сунул ее по регламенту «Пятница 13» в хранящийся в кармане полиэтиленовый мешочек с прочим личным мусором и, спустившись на пролет вниз, отправился через лабиринт коридоров в кабинет Ильи.

Как он и ожидал, в гостях у начальника отдела рекламы застал Петруху. В двух чашках подсыхали кофейные разводы, недостойные гадания.

Илья, удобно развалившись на стуле и перебирая четки, травил историю:

— …Захожу, и с порога: «Бога нет!». Кивают. «А вы вообще — сектанты!». Кивают. «Вы народ дурите, заставляете на себя пахать!». Кивают, хоть бы слово возразили. Вижу, диспута не будет, махнул рукой, повернул на выход, а мне пачку сектантских брошюр дарят.

Петя вежливо похихикал. Паша — нет, он эту мессагу слышал неоднократно.

На столе Ильи справа от чашек прижатые хрустальным шаром стопкой громоздились материалы по делу «Е с двумя точками». Однажды осерчавший Максимыч запретил Илье этим делом заниматься в служебное время. Но Илья не сдавался. Он пыжился доказать, что «Е с двумя точками»[19] некие темные силы умышленно ввергли в филологическую опалу. Якобы эта операция являлась частью всемирного заговора по лишению российской культуры сакральной сердцевины. Паша Илью за подобное мировоззрение не раз продергивал на совещаниях.

— Там Максимыч не освободился? — еще улыбаясь, повернулся Петя к Паше.

— Не входить, не стучать, не ломиться, не скучать.

— Значит, не освободился?

— Там у него такая краля… — попытался руками передать впечатление Паша Илье. — Ее поцелуй похож на вакуумный взрыв, а объятия — на ковровое бомбометание, — а далее Паша наконец соизволил обратить внимание на Петю. — Ты какого Магнуса, стажер, стукачей на доклад в центральный офис приглашаешь?! — и в сердцах обнаружив в кармане несколько завалящих семечек, расшелушил первую в горшок с кактусом.

Петя, заранее готовый покаяться, не понял, но испугался. И служба ему опять не показалась медом.

— Гуляю я это по офису, — стал объяснять Паша вращающему на пальце нефритовые четки Илье. — И вдруг — ба! Знакомые все лица! Агент Фаберже в очереди ерзает, чтоб доложиться, какие гадкие сказочки про Черного Колдуна распустил. Я его, конечно, пинком под зад…

— Я ему не говорил про «РомЭкс»! — взвизгнул Петя, да так искренне взвизгнул, что не усомниться.

— Я, что ли, ему дорожку сюда указал?! — с прежней энергией, но уже без улыбки превосходства, хлопнул себя по ляжкам Паша. — Если ты такой умный, почему мантры не поешь?!

— Он вообще с крючка сорвался и дома не ночует, — поспешил выплеснуть горечь стажер. — А протоколу его каюк!

— Не понял, — честно признался сдувающийся на глазах Паша.

— Да чего ты не понял? — давящийся со смеху Илья закинул четки в выдвижной ящик стола, переставил от коллеги подальше горшок с кактусом и взял руководство беседой на себя. — Фаберже соскочил, и теперь от нас прячется. Вербовать его нужно по новой. А ты его за спасибо спровадил, — бесцветные запавшие глазки Ильи из-под рассеявшейся по лбу челки следили, как соратник будет выпутываться. Пальцы жадно сучили вылезшую из рукава свитера нитку. Илья был из тех, кто на охоте, прежде чем стрелять в уток, вежливо здоровается и называет каждую именем кого-нибудь из сослуживцев.

У Павла Васильевича сделался вид, будто ко дню рождения супруги он принес пудовый арбуз, который выбирал часа два, а арбуз внутри оказался зеленый как доллар.

— Мне надо к Максимычу, — думая о чем-то своем, Петя встал со стула.

— Ты это… — Пашино благодушное настроение испарилось безвозвратно. — Ты лучше ему не докладывай, — успел Паша посоветовать в затылок стажеру. — А я тебя заветному слову научу, чтобы он долг возвратил.

Петя вывернул по коридорам, преодолел лестничный пролет, миновал очередь. И преданно посмотрел в глаза Зоеньке.

Та хотела предупредить, дескать, шеф все еще занят. Дескать, у него какая-то фифа в копеечных чулках. Но тут дверь командирского кабинета широко распахнулась, и оттуда вышла дева столь приятной наружности, что Петя забыл про соседку. А пахнущая надкушенным яблоком прелестница плавно поплыла на выход, никого и ничего не замечая.

Как-то само собой получилось, что Петя впервые в жизни вошел в кабинет командира спиной и, все еще носом досмаковывая стойкий против тараканомора аромат духов красавицы, промямлил:

— Максим Максимович, у нас неприятности. С Перебродькова сняли неполное служебное несоответствие.

Максим Максимович первым делом развернул стажера за плечи лицом к себе, вторым — вытянул за спину Игорька руку и закрыл дверь. Седины Максимыча имели всклокоченность, словно он помыл голову, вытерся насухо, а причесаться забыл.

— Видал? — спросил шеф, не уточняя. Но и так было ясно, что вопрос касается покинувшей кабинет гостьи.

— Видел, — легко сознался стажер и к удивлению для себя покраснел, будто попался на нехорошем.

— Ноги в руки и проследи. Не зря ко мне всякие «сестры» во сне являться стали. Если понадобится мотор — лови, не торгуясь. Таксеру наплети про разбитую любовь. Затраты возмещу!

Чтобы шеф швырялся деньгами, такого еще не бывало. И Петя сам не понял как, но уже оказался вне кабинета Максимыча. Зоенька ему что-то сказала вдогонку, он не расслышал. Кто-то из клиентов замешкался по курсу, он оттолкнул клиента. И по лестнице, по лестнице, по лестнице выкатился на улицу.

Машины, слякоть, машины, слякоть… Разбрызганная колесами грязь на тротуаре, на фасадах. Прогромыхал автобус и зачадил улицу черным выхлопом. Красавица словно в воду канула. Петя постучал в окошко приткнувшейся у тротуара «волги». Саша опустил стекло, и Петю оглушила музыка:

— Дым сигарет с ментолом!.. — драл глотку из радиоэфира солист «Нэнси».

— Тут такая… — стажеру не хватило слов и он показал руками. — Только что вышла! Не видел, куда?

Саша покрутил пальцем у кудрявого виска и поднял стекло.

Петя выбежал на угол Литейного. Безнадега. Растворилась в бензиновых угарах и асфальтовых пространствах искомая барышня. Остались только машины, слякоть, угрюмые прохожие, выдыхающие пар и чапающие вдоль мутных витрин магазинов и кафе.

А Стас напряженно сквозь витрину вглядывался во внешний мир. Отсюда было не очень-то и разглядеть, но, кажется, мечущийся у афиш Дома Офицеров паренек — тот самый исаявец, который за колечком охотился. И пальто его, и стрижечка. Нервно разглаживающий салфетку Стас говорил:

— Это ОНИ! Я как рыжего увидел, чуть в осадок не выпал. Этот «РомЭкс» — подставная контора, а на самом деле там ИСАЯ! — парень и девушка спрятались в уютном кафе с покрытыми желтым лаком столами, с зелеными приятными для глаз стенами, с настенными тарелками а-ля майолика, способными вызвать у Стаса только презрение. Стас полагал, что устал бояться, что ненависть к обидчикам выжгла страх. Ан, одной встречи с дирижером унижения хватило, чтобы безотчетный страх вернулся. Стасу было стыдно и перед Светой, и перед самим собой. Но пока вернувшийся страх пересиливал стыд.

Света повела себя очень странно. Она опустила глаза к чашечке кофе и затеяла ложечкой гонять пену. Она вынула ложечку и мягко, но решительно положила на блюдце. Она погладила руку Стаса и спокойно сказала:

— Ладно, милый, не бери в голову.

Стас не сомневался, что Света ему поверила. Но почему она тогда встает из-за столика? Почему, совместно не обмозговав плюсы и минусы открытия, поворачивает к дверям?

— Ты куда?! — перепугав сидящую за соседним столиком чету, вскрикнул Стас.

— Успокойся, милый, я знаю, что делаю, — ответила девушка. И ответ ее прозвучал достаточно равнодушно, потому что сейчас мысли занимал не Стас. И плевать ей было, что подумают посетители кафе.

Света знала, что делает. Она начинает лениться со вкусом, и в рамках лени не выполнит заказ. И пусть другие находят шизоидные оправдания ее нелепому поступку. Перед не спеша трусящим троллейбусом Света перебежала Литейный проспект на красный светофор. Обогнула прижавшуюся к тротуару «волгу», из которой даже сквозь закрытое стекло пробивались музыка и слова:

— А я нашел другую! Хоть не люблю, но целую! И когда я ее обнимаю, все равно я тебя вспоминаю!

В эту дверь она входила второй раз, уже ведая о вахтерском пофигизме. Света была благодарна Стасу — он не упорствовал в удержании ее. А ведь еще чуть-чуть, и она бы выдала концерт. Выдала бы, что являлась в «РомЭкс» не по чепуховому поводу, а сделать в голове гендиректора маленькое огнестрельное отверстие. А вслед за гендиректором ей пришлось бы ликвидировать и Стаса, как опасного свидетеля. И еще кое-кого. Потому что неполная зачистка чревата.

Все, что было сегодня нужно Свете, это чтобы Максим Максимович перенес окончательное решение и согласился принять вице-президента мифического фонда завтра, строго-настрого зарек подчиненным соваться в кабинет и прекратил бы на день поток текучки. И еще маленькое пожелание — чтобы в кабинете не так воняло тараканомором. Тогда Светлане ничто не помешало бы при обсуждении какого-нибудь пункта контракта легким движением руки обнажить пистолет и попросить гендиректора улыбнуться на прощанье. Или, что привычней, вытряхнуть гендиректору за шиворот из холщового мешка ядовитую змеючку.

Ступени девушка отсчитала не спеша, но и не затягивая. На очередь жаждущих трудоустройства не глянула и умышленно, из женской стервозности, не пожаловала вниманием толстуху секретаршу.

В кабинет командира «РомЭкса» Светлана вошла буквально следом за пареньком в модном черном пальтишке, даже дверь не успела закрыться. И с порога, не рассусоливая и не стесняясь паренька, выпалила:

— И снова здравствуйте, Максим Максимович! А ведь я вас вроде как пристрелить должна.

Ей понравилась реакция начальника «РомЭкса». Он прервал чтение факса, смял и метнул его в мусорное ведро, так в прошлом веке кавалеры бросали дамам под ноги шубы. И вежливо жестом пригласил усаживаться:

— Будьте любезны, ваш кофе еще не убрали. Хотите, свежий сварят? Кофе — дрянь, но на более дорогой пока не зарабатываем. И ты, Петруша, куда-нибудь присядь. Не маячь, — перемена, произошедшая в хозяине фирмы была разительна. Не затурканный копошист встретил Светлану, а бравый мужик. Настоящий полковник от рекрутинга и кое-чего похлеще.

В жизни каждого киллера может наступить момент, когда приходится общаться с органами. На первом свидании с органами Света решила вести себя, как на первом свидании. Не душу изливать, а дожидаться конкретных вопросов. И вопросы последовали:

— Кто же нас заказал? — сложил ладоши лодочкой над засеянным початыми фирменными бланками столе гендиректор. И стал похож на доброго Айболита из детской поликлиники.

— Некто Герасим Варламович Передерий, — с мрачной решимостью, будто выполняет мужскую работу вроде выколачивания ковра, стала сознаваться неудавшийся вице-президент.

— Ты гляди, — улыбнулся Максимыч растерянно пялящему глаза Пете. — Совсем оборзел, под собственным именем работает. А вы, СЕСТРИЧКА, — повернулся хитро щурящийся начальник ИСАЯ к Свете, — его приметы перечислить смогли бы? А вдруг какой другой подонок назвался именем честнейшего человека.

Теперь черед хлопать ресницами наступил для Светланы. Раньше она не задумывалась, но ведь действительно не могла вспомнить ничегошеньки.

— Да вы, сестричка, руки не ломайте. Точно — Передерий. И более ушлые люди не могут. В профиль и анфас, если знакомы, при встрече узнают, а вот описать не могут. Одна только верная примета — отсутствие правой руки.

По тому, как говорлив стал душка Максимыч, Света оценила, насколько ему нужна ее помощь. Света готова была оказать эту помощь. Ведь в душе она добрая девушка.

Петя и слушал, и не слышал. Когда решался поднять глаза, пугался, что выдаст взглядом грешные мысли, и проворно опускал подбородок. Петю в гостье умиляло все. И свободные плавные движения. И негромкий, но глубокий выразительный голос. Светло-русые волосы, серовато-голубые глаза, фарфоровый оттенок кожи, лебединая шея… Интересно, заметила ли девушка, какой классный сегодня на Пете галстук? Стоп-стоп-стоп. Он совсем потерял нить разговора.

— Кстати, — продолжал Максимыч, разом отодвинув, будто ему мешали, или собирается заняться армреслингом, бланки, телефон, календарь, брелок… — Меня лишить жизни у вас бы не получилось. Меня убить столь же трудно, как и Черного Колдуна.

— Простите, кого? — Света непонимающе навострила ушки. Вот-вот: Черный Колдун, гоблины, орки, нежити плюгавые и уроды всех мастей ей только и попадаются в этой инкарнации. Все, дает слово, если выкарабкается, с профессией ликвидатора завяжет. Пойдет в зоопарк и будет выкармливать малышей, от которых отказались мамы-львицы.

— Это его аукало в инфернальном мире. Другой у него к вам был интерес, сестричка.

На очищенное пространство стола из вороха бумаг выполз, тяжело перебирая лапками, будто возвращается из пешего паломничества в Иерусалим, здоровенный таракан. Поводил усами, будто хотел крикнуть: «Анафема на ваши головы, ироды!», и издох. Света вздохнула:

— Вы не представляете, как я от всего этого устала, — и тут же мысленно шлепнула себя по губам. Потому что по наклюнутой роли далее должна бы следовать пошлейшая фраза: «Никто не защитит бедную сиротку!». Позор! Следовало скоренько сменить амплуа, и Света пока прикусила язык, в уме примеряя тот или иной типаж. Кошечка с коготками? Пионерка Настя? Королева хулиганов?..

Максимыч, сметая труп насекомого на пол визиткой вице-президента фонда «Алфавиль», пропустил лирику мимо ушей:

— Вы — профессионал. Небось сегодня являлись, чтобы просчитать отход после покушения. То есть Передерий не сомневался, что вам удастся соскочить невредимой. А дальше? А дальше против вас весь город. И где вы сможете схорониться? Только у Передерия…

Света не стала притворяться, будто выводы Максимыча ее не пронимают до донышка. Вот почему Передерий настаивал на снайперской винтовке. Но зачем тогда Магниев сунул ей «беретту»? Когда Светлана, сменив профессию, выкормит львенка, она натравит хищника на Магниева.

— То есть это…

— Зачем-то хотел вас покрепче к себе привязать господин Передерий. Очень уж вы ему нужны ЗАЧЕМ-ТО, — подчеркнул Максимыч и ловко метнул визитку в мусорное ведро, как несущественную улику. — Скажите, сестричка, а вы самого Черного Колдуна допреж шпокнуть не пытались?

Петя опомнился: оказывается, он уже минуту грыз колпачок авторучки, виновато сложил руки на коленях. Внешне Светлана на каверзный вопрос никак не отреагировала. А Максимыч, знай себе, продолжал размышления вслух:

— А как его можно убить? Только так, как и меня. Но мне теперь мало изничтожить Передерия. Мне теперь проведать обязательно надо, что за суету этот фрукт поднял в городе…

— Когда мы с ним были в Эрмитаже… — робко начала Светлана, невинно улыбаясь, как Красная Шапочка.

ФРАГМЕНТ 15 ГЕКСАГРАММА ЦЗЕ «РАЗРЕШЕНИЕ» НА ОХОТЕ ДОБУДЕШЬ ТРЕХ ЛИСИЦ.

Вторник. Праздник Иконы Божьей Матери, именуемой «Всех скорбящих Радость». День постный. Луна в последней четверти. Восходящий узел Луны. Вечером нужно быть готовым к резкому спаду настроения и самочувствия. Тельцам рекомендуется уделить больше внимания анализу последствий предпринимаемых действий. Ракам и Козерогам рекомендуется осторожней относиться к выбору новых целей. При открытии неожиданных возможностей Скорпиону рекомендуется не спешить с их реализацией. Во вторник язык прикусишь — кто-то бранит.

— Уважаемые пассажиры, — на весь нижний вестибюль шумели динамики. — В последнее время в метрополитене участились случаи попадания одежды между движущимися частями эскалатора. — Усиленный динамиками женский голос был знаком и неприятен. — Убедительная просьба при перемещении по эскалатору, особенно работающему на спуск, не прислоняться к движущимся частям и приподнимать длиннополую одежду… — усиленный динамиками женский голос был знаком и неприятен, словно ты болен неизлечимой, но не смертельной болезнью, и ходишь на прием к одному и тому же врачу. И название у этой болезни: «Метрополитен».

Ботинки и кроссовки, сапоги и демисезонные туфли перетирали принесенный снаружи песок в пыль. Пыль оседала на полукруглом декорированном простой геометрической мозаикой своде, на плафонах стилизованных под факелы светильников и в легких пассажиров, вызывая чахоточный кашель. Герасим Варламович смотрел не в глаза Стасу, а куда-то ему за спину, словно выискивал знакомых в толпе. А пауза тянулась и тянулась.

— Я принес, — решился напомнить о своем присутствии Стас. Если бы этот страшный человек — дремучий нефтяник — не проследил бы звонок на мобильник от мамы, если бы этот человек не добрался бы до мамы, черта с два антиквар явился бы на встречу.

Мимо них, чуть не толкнув, протопала преклонных лет гражданка кавказской национальности в запахнутой и перевязанной поясом-кошельком мохеровой кофте. Гражданка перла на тележке три одуряюще пахнущие копченой салакой картонные коробки. Притормозила и долго, шевеля губами, разбирала надпись «Держитесь левой стороны. Выход в город».

— Это хорошо, — думающий о чем-то постороннем Герасим Варламович продолжал смотреть мимо. — Это ты правильно поступил, — провожал и провожал кого-то глазами за спиной Стаса дремучий нефтяник. И наконец вроде бы проводил. — Значит, говоришь, принес?

— Вот! — Стас протянул вперед разжатую ладонь с серебряной подковкой. И та вяло отразила больничный свет стилизованных под факелы светильников. Свет, который делает лица грязными.

А вдалеке сквозняк чудил с прическами девушек на эскалаторе. И завивал, и развивал, и дергал за косички.

Герасим Варламович задумчиво пошевелил губами под нависшими копной усищами и, выдержав очередную паузу, выдал:

— Можешь называть меня Герасимом Варламовичем, — подкову он опять брать не поспешил.

Тут и Стас спохватился, что отдавать серебряную подделку просто так не собирался, что ведет себя как пацан, не способный отличить китайский фарфор от Гжели. Сперва требовалось кое в чем убедиться…

— Итак, выходит, принес? — опять переспросил дремучий нефтяник. И глаза его сузились и стали похожи на две запаянные ампулы, то ли с чудодейственным лекарством, то ли с мгновенным ядом. И что-то в ситуации было явно наперекосяк. Но Стас поклялся бы, что заказчик даже на миг не глянул на серебряную штуковину, а значит — не имеет оснований сомневаться в подлинности.

— Вот, — Стас опять против своего плана протянул руку со злополучным предметом. Слишком уж горячо было желание избавиться от заклятого металла.

Тут вдруг заказчик просто повернулся к Стасу спиной и пошел, словно медицинское светило, уже озвучившее диагноз. Просто взял и пошел.

— Эй, а как же мама?! — безрезультатно попытался остановить человека-гору взвинченным окриком Стас. И пришлось двинуться вдогонку.

Сделав восемь тяжелых шагов по серым клеткам пола, тот, кто назвал себя Герасимом Варламовичем, остановился у висящего на грязно-белой мраморной стене телефона-автомата. Телефон был занят. Чересчур легко для осени одетый парень, тряся длинными хайрами, убеждал телефонную трубку:

— Ну, Виталик, ну е-мое! В нашем возрасте трудно найти новых друзей, дающих в долг, — серьга в ухе парня при разговоре тряслась, будто стрелка компаса в магнитной аномалии. Свободной рукой парень держал зонт-трость, как кремлевский часовой. — Что?.. Чем меньше во рту зубов, тем мы больше знаем о зубной боли!

Герасим Варламович мягко коснулся плеча парня и пробормотал что-то в самое ухо. И парень покорно повесил трубку на рычаг. И как бы в уме договаривая с Виталиком и не убирая с плеча зонт, отрешенно погреб ногами к эскалатору. Туда, где сквозняк задирал девичьи прически.

Перрон задрожал, подкатили синие вагоны, лейкоцитами туда-сюда заметались пассажиры.

Телефон-автомат оказался не карточный, а жетонный, но у нефтяника нашелся и жетон. И Стас узнал номер, набираемый Герасимом Варламовичем. А набрав номер, тот трубкой подманил антиквара, и всучил ее Стасу.

После трех очень долгих гудков в трубке раздался знакомый голос:

— Алло?

— Мама? Ты в порядке?! — сориентировался задать самый правильный вопрос Стас то ли сквозь надрывный вой убывающего поезда, то ли сквозь грохот пульса в висках.

— Разве я могу быть в порядке?! Ты не отвечаешь по телефонам, ты как сквозь землю провалился!..

— Я позже перезвоню и все объясню, — еле ворочая сухим шершавым языком, поспешил Стас перенести на будущее оправдания. И повесил трубку. И повернулся к Герасиму Варламовичу. И в который раз протянул руку, обжигаемую примерзшей намертво злополучной ненавистной ненастоящей гривной. Светильники над его головой горели как жертвенники.

— А ты — молодцом, выкрутился, — проскочила в голосе Герасима Варламовича странная неидентифицируемая интонация. Но гривну он опять не взял. За его спиной прошкандыбал на костылях негр с по-собачьи поджатой ногой. За негром просеменил мужчина в надвинутой на глаза шляпе, укутавший лицо, словно бинтами — шарфом, как раненный в голову.

Всучить подделку теперь было для Стаса самое важное. Ведь гривну отштамповали из того самого серебра, которым антиквара окрутили. Прими нефтяник гривну, и стороны будут квиты. И заклятье спадет само собой.

И вдруг Герасим Варламович поступил совсем уж неадекватно. Указательным и средним пальцами левой руки он унизительно поймал Стаса за нос и пребольно сжал. Антиквар беспомощно трепыхнулся. Почему-то самым постыдным казалось, что конфуз увидят окружающие, ухватился руками за чужую руку, попытался высвободиться, но куда там? Рука Герасима была, как у одного из поддерживающих знаменитый козырек Эрмитажа атлантов.

Но опять же вдруг сам Герасим отпустил нос антиквара. Правда, с азиатской ловкостью, пока Стас отшатывался, успел пальцем мазнуть по щеке и принять на ноготь скатившуюся из глаза слезу. А далее Стас отошел для Герасима Варламовича на второй план, а на слезу дремучий нефтяник уставился, как ребенок на божью коровку.

Отгудел и остановился поезд с другой стороны, и пассажиры у дверей вагонов показались Стасу похожими на кружащих вокруг раны мух.

— Вот тебе мое новое задание, — так и сяк поворачивая слезу перед усами (ну точно медицинское светило банку с мочой), прогудел Герасим Варламович. — Сыщешь кольцо. Слеза подсказывает, сам знаешь, какое. И еще слеза подсказывает, ты сдюжишь предоставить это кольцо мне к завтрашнему вечеру.

Стас сжал зубы до скрипа, губы стали белее бумаги. Стас повернулся уйти. Банально взять и уйти. Подальше отсюда.

— Стой, — совершенно даже негромко приказал нефтяник. Однако Стас повиновался.

— Ты обязан управиться за день. Отныне ты — мой слуга, — негромко сказал нефтяник в спину замершего Стаса. — За то, как ты выкрутился с гривной, я посвящаю тебя в слуги. А мать твоя будет гарантом лояльности. Ясно?

Поезд исчез в туннеле, как питательный раствор в капельнице, как запитая водой таблетка, как скальпель в жировом слое.

— Нет, не ясно! — зло крутнулся на каблуках Стас. Но когда его глаза пересеклись со внимательным студеным взглядом Герасима Варламовича, когда Стас разглядел в глазах напротив безжизненную пустыню, запал канул в никуда. И еще Стас увидел, как к телефону, по которому он только что говорил с мамой, подступил обычный работяга в обычном синем комбинезоне и, проворно орудуя длинной, словно иголка от шприца, поблескивающей в нездоровом освещении метрополитена отверткой, стал снимать аппарат.

— Ясно, — нашел в лице Стаса подтверждение своей победы нефтяник. — Ты меня бойся, но в меру. Но бойся. Деньги себе оставь, надо — еще дам. А если тебе будут говорить, что Передерий виновен в ежегодном отбытии льдины с рыбаками в Финский залив, не верь. Дома не показывайся, там вокруг ИСАЯ чуется за версту. А трубу включи. Теперь чего уж?

Стас набрал в грудь побольше воздуха, задержал дыхание и снова протянул ладонь с серебряной лодочкой. Герасим Варламович вроде как и не заметил этого жеста. Тогда Стас буквально закричал:

— Да заберите же ее у меня! — антиквар тянул руку как донор, жертвующий кровь за спасибо.

— А зачем? — угрюмо пожал плечами Герасим Варламович. — Она свою задачу выполнила. Я проверял твою сообразительность, — здесь Герасим Варламович даже чуть улыбнулся, но взгляд оставался прежним, способным согнуть вилку. — А безделушку оставь на память. Я все равно знаю, где настоящая гривна, и насколько нереально ее добыть. Только вот с кольцом не шути подобным образом. Слеза показала, что можешь. Значит — должен. Иначе сущности лишу.

Сбоку докатился обрывок разговора двух отправляющихся по рабочим постам нищенок:

— На «Владимирскую» не ходи, там мент сгоняет, это его тещи место.

— Сила есть, сумы не надо.

Далее Передерий тратить время на обращенного рекрута прекратил. Неспешной походкой двинулся по перрону, обходя рубчатые полукруглые колонны и мраморные лавочки между ними, и ступил в открывшееся нутро подсуетившегося поезда.

Пробираться вглубь вагона не стал. Остановился над сидя додремывающим недоспанное дедушкой. Сверху открывался вид на покрытую мягчайшим пухом лысину, даже погладить захотелось. Черный Колдун так до конца и не убедился, что слежка отсутствует. Впрочем, сейчас это почти не имело значения. Сейчас имело значение домаяться, дожить, дотянуть до ЗАВТРА.

Герасим Варламович Передерий вышел из вагона на «Пушкинской». Прошелся туда-сюда по перрону, оглядываясь. Окинул притворно ленивым взглядом стоящий в нише памятник Александру Сергеевичу с возложенным засохшим гладиолусом у ног. Опять косо поозирался — на пустынный перрон — и, услышав шум приближающегося поезда, не стал дальше мешкать. Переступил отгораживающий памятник бархатный канат, своим ключом открыл притаившуюся в нише справа скрытую от пассажиров дверь и, задержав дыхание, шагнул во мрак.

Огромному одетому в тяжелое пальто Герасиму было душно и тесно как в тропическом лесу. У изнанки метрополитена две беды — потолки и пороги. Низкие потолки и высокие пороги. Герасим пробирался горизонтальным вентиляционным ходом, почти не освещенным, заросшим будто бурым мхом — лохматой пряной грязью. Герасим задевал лианы кабелей и спотыкался о торчащие из бетона корневища арматуры. Уши здесь закладывало от носорожьего гула моторов эскалаторов. Раз нога чуть не угодила в замыленный грязью цвета куриной желчи поперечный лоток грунтового стока. Но чем дальше Герасим шагал, тем неотвратимей набирал силу другой могучий рокот.

Черный Колдун знал тайны метрополитена досконально. Знал, почему перед выходом на «Канал Грибоедова» подымающиеся и спускающиеся потоки пассажиров пересекаются. Знал, почему на «Маяковской» рекламные стенды заслоняют часы. Знал, что новые «французские» турникеты устанавливают, чтобы хоть как-то преградить путь туда-сюда кочующей подземной нечисти. Знал, кто является подлинным владыкой метрополитена.

И вот наконец открылась пасть вертикальной шахты с вентагрегатом. Внушительная конструкция из рабочих колес, главного вала и опорных подшипников высоко над головой остервенело нагнетала в катакомбы воздух — ветер с симптомами воспаления легких. Из треснувшей где-то вверху дренажной трубы хлестала вода, тут же перемалываемая лопастями в маслянно-радужную взвесь и оседающая по дряхлым вертикальным стенам. Все проржавело, и следовало проявлять предельную осторожность, чтобы не перецепиться и не ухнуть в подлую черную топь под нависшей махиной. Следовало не спеша обойти зев трясины по периметру и найти винтовую лестницу.

Глотая гнилой нефтяной запах, Герасим искал лестницу с полминуты. Потом, придерживаясь за хлипкое, опасно прогибающееся перильце стал подниматься по звонко откликающимся издырявленным металлическим ступеням. И чем выше поднимался вдоль нервной системы кабелей и сантехнических аорт, тем наглее влага забиралась под одежду. Комары с праздничным писком набросились со всех сторон, но разлетелись недовольные.

Помещение, куда в конце концов попал Черный Колдун, не было ни служебкой для персонала, ни складом оборудования для текущего ремонта. В помещении стояла страшная компостная вонь, сдобренная промышленной вонью. Одинокую, висящую под потолком лампочку усердно засиживала мошкара. Где-то под ногами пронесся поезд. Лампочка начала раскачиваться, и мошкара принялась плясать, как кардиограмма прединфарктника.

В весьма неярком свете лампочки на грубой деревянной лавке перед застеленным газетами столом сидели трое. Но повернул голову к вошедшему только один. Тот, который в центре; одетый в черную робу, запятнанную то ли грязью, то ли нефтью, то ли кровью. Вторая лавка, лоснящаяся, будто смазанная тюленьим жиром, пустовала по другую сторону стола, приглашая гостя присаживаться.

— Чань с вами, братья, — хрипло сказал Передерий, чувствуя, как переполняющая катакомбы вонь потоком врывается в рот и водопадом спадает в желудок.

— Чань с нами, — согласился повернувший голову. — Последователи чань стерегут цитадель разума и служат заповедям. Зная начало, они доводят его до конца. Так учил Уцзу, — чуть приподняв лицо к лампе, просипел повернувший голову. И страшно было его лицо, не имеющее глаз. Ресницы и брови на месте, а глазницы затянуты дряблой кожей, свернувшейся в узлы наподобие пупов. Будто явился повернувший голову из мира, который человек забывает, проснувшись.

Сидящие по бокам согласно закивали, зябко, — это в такой-то духоте, — вжимая головы в воротники засаленных стеганых фуфаек. У сидящих по бокам не было не только глаз, но и носов, и ртов, шарообразные головы покрывал пегий ворс. Передерий знал, что на самом деле это не так. У них в головах имелись места и не столь обделенные. Просто сидящие по бокам родились с головами, развернутыми назад. Истинные хозяева метрополитена, кошмар метрополитена, исчадия метрополитена — три брата Жах, один без глаз, двое с повернутыми на сто восемьдесят градусов головами.

— Ты позвал меня, старший брат Жах, и я пришел, — хрипло произнес Передерий.

— Мы все позвали тебя, — многозначительно сообщил человек без глаз. — Как можно распознать людей, не пообщавшись с ними? Ведь только тогда получишь возможность как следует понять их, от глубин до мельчайших деталей, отметить их таланты и способности и, в конечном счете, увидеть, в состоянии ли они следовать пути. Так учил Уцзу.

— Что слышно в подземном мире, старший брат Жах? — осторожно спросил Передерий. Он догадывался о причине приглашения, и от этого уверенней себя не чувствовал.

— Говорили, будто ты ноги лишился. Вижу — враки, — расстегнул робу на брюхе и почесал волосатое тело главный.

Черный Колдун бросил украдкой взгляд за спины сидящих, на три расплющившиеся об бетонную стену тени. Ничего демонического в тенях не разгадал, и то ладно. Видимо, братья решили не применять против Герасима мистичковое оружие. Или все не так уж плохо, или не хотели напрячь раньше сроку:

— Про меня много врут. Говорят даже, будто именно я каждый год обламываю льдину с рыбаками и отправляю в Финский залив, — не придти сюда Герасим не мог. ЕГО ПОЗВАЛИ. Придя сюда, Герасим изнывал от подозрений и давал пятьдесят на пятьдесят, узрит ли снова открытое небо.

— В конце концов, как учил Цаотан Цин, чувства у каждого человека свои, и очень трудно постичь подлинные причины чего бы то ни было. Поэтому не погнушайся нашим угощением. Садись, беседа будет долгой, — рука старшего описала полукруг над ополовиненной бутылкой водки, вспоротой банкой кильки в томатном соусе и грубо нарубленным батоном вареной колбасы. На тыльной стороне приглашающей руки подмигнула вытатуированная рожа демона ракшаса.

Передерий остался стоять. Тогда встали два брата и прицельно стали с разных сторон обходить стол, держа руки в карманах и тяжело переставляя звякающие набойками кирзовые сапоги. И где-то было даже забавно наблюдать, как на тебя надвигается безликая сила, как к тебе приближаются не лица, а жухловолосые затылки. Если бы не было страшно. Если бы в этом движении не подразумевалась явная угроза.

Герасим Варламович не боялся смерти. Он даже мечтал о ней. Но не здесь и ни сейчас. Поэтому, демонстративно надменно хмыкнув в усы, Герасим во избежание нагнетания напряженности шагнул по хрустящим упаковкам от таблеток и выпотрошенным чайным пачкам, сел на лавку, и она со скрипом прогнулась. Вернулись, удовлетворившись благоразумием гостя, на места по бокам от старшего и младшие братья. Утонувшие во мраке, они стали различимы не больше, чем второстепенные персонажи рембрантовского «Возвращения блудного сына». Левый сплюнул на стену за своей спиной — в прошпаклеванное мхом перекрестье щелей меж бетонными блоками.

Здесь были бессильны любые благовония, и, как бы демонстрируя независимость, Передерий отодвинул подальше чадящую под самым носом плошку с нацеленными вверх ароматическими палочками:

— Я пришел, потому что вы меня позвали, а не потому, что мне приснился Гребаха Чучин. Но я сыт, и у меня мало времени, — осторожно, прилагая максимум усилий, чтобы высказывание не прозвучало дерзостью, прогудел Черный Колдун.

— Наставник Цзыдэ Хуэй говорил, что если люди вынашивают скрытые планы, они в высшей степени вредны, даже если обладают талантами, — рука старшего брата отодвинула граненый стакан, и палец сбитым черным ногтем подчеркнул статью в застилающей стол газете. Это был пресловутый номер «Третьего глаза» с поклепом на Передерия… Старший Жах не нуждался в глазах, пока рядом находились младшие братья.

Передерий огладил бороду:

— Линьюань предупреждал, что те, кто, управляя людьми, обманывают себя, едва ли смогут успешно завершить какое-либо дело. Ведь их добродетели поверхностны, их чувство меры недостаточно, а их знания, полученные из опыта, незначительны. Кроме того…

— А разве не ты, Передерий, называешь себя то магистром альбигойцев, то гроссмейстером тамплиеров, то еще каким масоном высшего посвящения? Разве не ты, Передерий, наполняешь ложью сердца тех, кто тебе поверил? Расскажи нам, Передерий, что за хороводы водят твои люди вокруг статуи в Эрмитаже? Расскажи, а мы послушаем. По праву, данному нам Гребахой Чучиным, мы хотим знать, не таят ли твои начинания угрозу для поверивших тебе? Если тех, кто внутри порочен, люди называют мудрецами, то это действительно повод задуматься. Так проповедовал Миань.

— Когда люди вдохновлены, дела исполняются, даже если приказания не отдаются. Мои люди верят мне. И ответ за своих людей я буду держать не перед вами.

Тут два брата молниеносно рванулись вперед. И каждый, ухватив по ближайшей руке Черного Колдуна, прижал их к столешнице. А старший Жах хищно оскалился и застегнул на запястьях гостя наручники.

— Ну что, чудило, покамлакаем о делах наших химерных? — сказал он значительно повеселевшим голосом. И распахнул в беззвучном хохоте рот столь широко, что стало возможным пересчитать мореные кариесом зубы. А кожа на месте глаз собралась гармошкой.

— Ты не прав, старший Жах! — грозно засопел, пытаясь разорвать цепочку наручников, Передерий. Его усы встали дыбом, как шерсть на загривке потревоженного охотниками медведя.

— Зря нетопыришься, догматый, засолярирована железная мракобеска и против слова, и против прочего чудильства. Так что кикимори, чем тебя ИСАЯ заскарабеило?! За сколько теугриков к ним анчуткой нанялся?! — допрашивающий подобрал верхний срез колбасы и обнюхал со всех сторон. Вытатуированная рожа демона ракшаса снова подмигнула пленнику.

— Никому я не продался. Это журналюга попался без астрала в голове. Его исаявцы забуддали, он поверил и насоловковал суккубскую статью.

Одна из курительных палочек, шикнув, погасла, и к раскачивающейся лампочке заизвивалась остаточная ленточка кофейного дыма.

— Не бери на эманации, и не таких понтификов обламывали.

— В ауре, нетопырку даю!

— Нежить плодишь. С какого пилигримства исаяистам тебя тризнить в пол биополя? Проще свечку поставить.

— Не справились загерметить, решили зашишажить!

— В ауре?

— В ауре! — попытался начертать в воздухе руну клятвы Передерий, да наручники не позволили.

— То есть ты, выходит, не идол, а бодхисатва?

— А выходит, что так!

Издалека сквозь стены поезд пропел мантру: «Ум-м-м манэ падме ум-м-м!».

— Мессаги твои, что магнетические песни песней, да я им не верю!

Вдруг подал голос младший Жах справа. Голос писклявый, как у кастрата:

— Может быть, если порченое чудило аскетно отмессажится, почему Эрмитаж медом намазан, мы и не флюиданем его за идольство с ИСАЯ, — и стал, спрятав под стол, что-то непонятное выделывать руками, будто наворачивать на ладонь велосипедную цепь.

А старший, словно невтерпеж, скоренько плеснул водки в стакан, хлобыстнул и зажевал колбасой.

— Оттяпой буду, праликом буду, тленником буду, не химерил я обета Гребахе Чучину. Спросите у элементалов!

— Отсюда крестов на церквях не видать. Здесь не разговеют тебя исаявские граальники, — выцикивая из зубов застрявшую колбасу, отмахнулся недовольный запирательством Передерия старший Жах. Желтая, цвета коньяка его кожа со лба наползла на переносицу.

— Откамлай нам тайну Эрмитажа и канонь на все четыре стороны. Иначе безначально засансарим мы тебя в подземном мире! — пропищал левый младший Жах и, далеко через стол перегнувшись, дополнил издевательским шепотом: — Будешь пугалом морфеиться во веки веков. Аминь! — из горловины стеганой фуфайки у этого торчал столь же засаленный свитер из рыбьей шерсти.

Герасим отстранился потому, что в наехавшем пегом затылке вшей кишело больше чем песчинок в реке Ганг. Герасим надломлено спрятал лицо в обраслетенные руки. Зашелся в приступе кашля, то ли оттягивая момент истины, то ли уже капитулировав.

— Ладно, Леонард с вами, — стукнул, как бы сдавшись, обеими скованными руками по столу Передерий. — Известно ли вам, что по городу Питеру оборотень бродит? А захомутать оборотня, как и единорога, можно только на девственницу. Но мне-то оборотень не для опытов нужен, а надолго. Чтоб был тем, кто меня бережет. То есть требуется вечная невинность. Вот я и нашел из эрмитажных скульптур девчонку посмазливей и завтра оживлю ее, как Галатею.

Старший зевнул, дескать, сказки и сам почище Шехерезады сочинять мастак:

— А зачем тогда тебе кольцо? Научи меня читать по слезам, Передерий, и я проверю, не наврал ли ты нам? Сдается мне, что наврал, другое мы про тебя слыхали. А не призываешь ли ты на самом деле древних славянских богов, Передерий?

— Окстись, чань с тобой! Кто — я, и кто — боги? — завращал испуганно белками Черный Колдун, будто при нем к утру помянули Парджанью. — А кольцо… Это совсем другая история. Кому же помешает владеть кольцом?

— Мессаги поешь нирванные, да я им не верю! — ухмыльнулся левой половиной рта старший.

— А и не надо! — Черный Колдун, привстав, с хрустом вывернул из рукава протез правой руки, и им в обратном нахлестном ударе размозжил ухо и вмял висок внутрь черепа правому брату. Только вши на газету посыпались. Квакнув, отвоевавшийся стал заваливаться вперед. Его рука пальцами беспомощно угодила в банку с килькой и поехала по столу, как на водных лыжах, оставляя цепочку томатных солнышек. Губы Герасима сами собой прошептали истинное имя чудовища. А затем Передерию пришлось резко отпрыгнуть на подпружиненных ногах, потому что параллельно столу из-под падающего мертвого бойца в грудь Герасима сколопендрой метнулась рука старшего Жаха с ритуальным ножом «атаме». Ножом, похожим на широкий кривой клинок «Мини смэтчет», только медным. И опять подмигнул вытатуированный ракшас. Опрокинутая лавка за спиной пушечно хлопнула об бетонный пол.

Задетая, слетела со стола плошка с курящимися палочками, вверх рванул сноп оранжевых искр. Кадилом закачалась лампочка, разгоняя мошкару. Передерий чуть не перекувырнулся задом через опрокинутую лавку, но акробатическим махом шеи восстановил равновесие. Приметив, что старший никак не может убраться со стола, ибо труп родича придавил сверху, Герасим шагнул на полную ступню по распотрошенным чайным пачкам, по фантикам от лекарств и картофельной шелухе навстречу вытянутым рукам безглазого и ударил протезом в неплотно сжатый кулак противника, надежно обеспечив тому вывих пальцев. Ненависть, вложенная в удар, была столь сильна, что протез разлетелся на куски, а у Передерия в пятерне осталась пластмассовая крошка.

Утеря орудия не отвлекла Герасима. Рубящий удар ребром ладони по шее довершил исключение старшего Жаха из схватки. Но слева к Герасиму уже стремился второй младший, азартно и нетерпеливо прихлопывающий сфайраями — боевыми рукавицами, сплетенными из ремней и усиленными на стыках кожи металлическими бляхами и заклепками. Его тень кралась к Черному Колдуну по стеночке, пьяная от предвкушения.

Угольки курительных палочек рассыпались по полу созвездием Волопаса. Пусть глаза младшего Жаха оставались повернуты назад, он обладал абсолютным зрением, и это делало его еще опасней.

Герасим широко отшагнул, избежал маха пудового сапога, нацеленного под лопатку.

Попытался нанести точечный удар под сердце.

Но младший проницательно поднырнул под руку, только пустое кольцо наручников рассекло горячий воздух, и Герасиму чудом удалось уйти от броска с захватом ног.

Начало схватки Герасим выиграл только благодаря внезапности, но теперь время работало против. Вот-вот очухается старший, и тогда братья зажмут однорукого в клещи и растерзают. Ни в коем случае нельзя было затягивать, и Герасим кинулся вперед, прикрывая подбородок плечом, чтоб не насвататься на удар. Младший Жах попался на удочку: вроде бы ему оставалось только прорвать дистанцию и разок залепить правым или левым сфайраем в пантакль Герасиму. Даже если челюсть останется цела, будет напрочь снесен нос или щека. Счешется до кости.

Две тени слились в одну, бьющуюся в эпилептическом припадке. Черный Колдун сделал вид, будто собирается пропустить нападающего мимо себя, а затем и уронить, используя энергию встречного броска. Противник тормознул запоздало и прозевал болезненнейший удар в голень. Пока он стонал и мешкал, Герасим скомкал пятерней одежку на его груди, провел упор ногой в живот и опрокинулся на спину с перебросом противника через себя. Вот здесь рост и масса помогли Герасиму.

Младший Жах взлетел дрыгающей лапками лягушкой и сочно шмякнулся об стену. Только теперь и встретились глаза бойцов. В зрачках у Герасима ледяная пустыня, в зрачках у третьего Жаха фиолетовое пламя. И ведал Черный Колдун, что долго смотреть в эти глаза нельзя, потому что Жахи служат Гребахе Чучину, потому что в сердце Передерия проникнет адский огонь, ежесекундно испепеляющий внутренности Жахов.

Герасим подхватился, развернулся и успел коленом в пах двинуть бросившемуся его душить последнему брату. Благо мужские цацки росли у того по-человечески.

А затем, когда младший сполз под ноги, отлетевшие пуговицы позволили фуфайке распахнуться, обнародовав грязную ночную рубашку и вздувшиеся ультрамариновые жилы на шее, Герасим высоко подпрыгнул и приземлился на упавшего двумя ногами сверху. Удовлетворенно расслышав сквозь гул далеких вагонов хруст шейных позвонков, прошептал настоящее имя поверженного, дабы тот ненароком снова не ожил.

— Ты этого хотел, старший брат Жах? — повернулся громко сопящий Черный Колдун к медленно оклемывающемуся и выбирающемуся из-под туши убиенного родственника заводиле. Так крот, пробурив почву, выползает наружу.

— Погоди, — утер пот распрямивший спину и замерший за столом на полусогнутых ногах человек без глаз. — Уходи отсюда, чань с тобой, — правую щеку побежденного электрически била судорога.

— Теперь чего уж уходить? — Герасим с презрением осматривал дело рук и ног своих. Первый младший покоился животом на столе, пальцами в кильке. Из разодранной наискосок по спине фуфайки перлись комья мышиной ваты. А остекленевшие глаза на вывернутой голове были молитвенно устремлены к отгоняющей мошек лампочке. И мошкара уже отважно пересаживалась на мертвое лицо и лезла в ноздри.

— Уходи. Как учил Шаньтан, путь пробужденного не простирается далее обнаруженной середины. Превысить середину — значит сойти с пути и совершить большую ошибку.

— Нет, последний брат Жах. Ты должен был быть готов ко всему, когда звал меня.

Второй младшенький, со свернутой шеей, будто прилег вздремнуть, да в духоте разметался. Оказывается, брезентовые штаны он подвязывал обрывком бельевой веревки. Тоненькая черная струйка змейкой выползала из уголка рта и затекала под воротник фуфайки. Даже с такой дистанции Герасим чуял идущий от трупа приторный бомжевый запах.

— Кто свободен от крайностей? — стараясь говорить рассудительно, тем не менее стал лихорадочно лапать стол рукой в поисках ритуального ножа слепой. Вторую руку с вывихнутыми пальцами он бесславно прижимал к груди. Теперь слепой, потому что ранее он воистину видел, и глазами ему служили братья. Как видел — и Самантабхарда не смог бы объяснить. — Только исполнение мудрости и просветление препятствуют крайностям. Оставь мне жизнь, и я… — кожа на лице слепца стала чифирного оттенка.

Герасим чуть не засмеялся, все произошло слишком быстро, и нервное напряжение только-только начало отпускать мышцы. Герасим Варламович чуть не засмеялся злым надтреснутым мстительным смехом:

— Нет, последний брат Жах. Если у тебя нет глаз, ты не умеешь плакать. Если ты не умеешь плакать, как я узнаю, что ты не врешь?

Легко поймав безглазого за липкие, сбившиеся в грязные сосульки волосы, Черный Колдун с натугой ударил врага лбом об стол, чтоб лишить сознания. Потом расколол рядом водочную бутылку так, что льдинки стекла и водочные брызги запрыгали по газетным строчкам, и перерезал розочкой последнему Жаху сонную артерию, не забыв прошептать подлинное имя оттризненного, дабы тот после не ожил.

И, брезгливо вытирая ладонь о пальто, словно пальцем задавил клопа, прошипел вместо прощания:

— Старые кости некрополь не портят, а все остальное от Диявола. Аминь! — и посмотрел, не подмигнет ли вытатуированный демон. Тот не подмигнул.

— Уважаемые пассажиры, — завибрировал сквозь стены далеким комариным писком знакомый всем пассажирам метрополитена женский голос, — Метрополитен является источником повышенной опасности и требует серьезной ответственности. Только в октябре травмы различной степени сложности получили двадцать пять пассажиров. Убедительная просьба не ставить ноги близко к подвижным частям балюстрады, не совать пальцы под поручни…

ФРАГМЕНТ 16 ГЕКСАГРАММА ШИ ХО «СТИСНУТЫЕ ЗУБЫ» ВЫРВЕШЬ МЯСО, ПРИСОХШЕЕ К КОСТИ.

Среда. День поминовения православных воинов, на поле брани убиенных. День постный. Восход Солнца — 7.50, закат — 16.34. Для Дев день связан с не всегда успешной концентрацией усилий на собственных целях. Рыбам рекомендуется серьезно изменить прежние планы с учетом прошлых ошибок. Несчастливое число дня — 43. В этот день если, не благославясь, пойдешь, наступая на следы человека, шагающего впереди, то отнимешь у этого человека часть силы. Утром, до рассвета, чтобы ворон не успел выкупать своих птенцов, следует положить под угол скатерти горсть соли, тогда всякое колдовство, посредством иорданской воды направленное против вас, станет бессильно.

Ветер пригнал с Балтики беременные первым снегом тучи цвета беспородных голубей. Снежная крупа барабанила в окна, стены, двери, спину. Снежная крупа засевала лобовые стекла автомобилей, забивалась в трещины асфальта, колола незащищенные лица и руки.

— И вот еще что, — попридержал Максим Максимыч за локоть Светлану, сунул свободную руку себе под утлый плащик и вручил спутнице замусоленный обмятый по углам почтовый конверт.

За ближайшей лимонной витриной лимонная продавщица отмеривала лимонную пальтовую ткань. Из выхода метро «Лиговский проспект» поток сопревшего воздуха выметал лепестки роз — там держали оборону торговки цветами. Темнело на глазах. Налетевший порыв ветра чуть не отнял бумажный прямоугольник. Девушка остановилась в бирюзовом конусе фонаря, повертела невскрытый конверт в руках, уворачиваясь от ветра, еле разобрала каракули адреса. Письмо было отправлено никак не ей, да и адрес отправителя ясности не привносил: «Астрахань, ул. Менделеева 155/93…».

Глядя под ноги, наверное, чтоб не вступить в нашпигованную снежной кашей рвущуюся из берегов лужу, расстреливаемый снежной крупой Максимыч процедил:

— Откроете, если совсем уж худо будет, — обогнул Свету и пошел вперед, придерживая синей от холода рукой жалкую кепку, — Да! — вдруг остановился он и дополнил инструкцию через плечо. — От Герасима берегите конверт! Не дай Бог, увидит!..

* * *

…Стас, облокотившись на стойку, ждал, когда дородный кочан капусты окажется изрублен в лапшу, и мадам за стойкой повернется к залу передом, а к плите задом. Не разглядывать же подвешенную на стене чашу дервиша из кокосового ореха, выдаваемую здесь за деталь интерьера Шао-Линя — и, от нечего делать, антиквар подслушивал треп за ближайшим столиком:

— … Помнишь Ваську и Морозова с параллельного, вместе всюду шарились? Так вот, оказались гомики. Их в «Шестьдесят девять» видели целующимися взасос, — сообщил кавалер спутнице.

— Ну и как, свадьба будет? — очень серьезно поинтересовалась спутница. Клиенты с русским гражданством были в этом на четыре столика заведении большой редкостью. Вроде розовых пресноводных дельфинов в коллекциях океанариумов. Русские не находили кайфа в том, что блюда готовятся прилюдно.

— Ой, Стасик! Здравствуй, дорогой, — наконец попал антиквар в фокус искусственно удлиненных карандашом лучистых глаз. Колобкообразное лицо мадам покрывал надежный слой белил с румянами. Голову как бы насквозь протыкала огромная покрытая сусальным золотом вязальная спица. Узри этот прикид настоящие китайцы, устроили бы Культурную Революцию дирекции отеля.

— Здравствуйте… — Стас чуть не назвал клиентку «тетушка Фейхуа», но вовремя поправился, — …Раиса Федоровна. Я вам принес то, что вы заказывали, — Стас галантно сымитировал поцелуй в пахнущую баклажанами и укропом лоснящуюся ладошку.

— Ой, не знаю, не знаю, Стасик! — не заботясь об ушах прочих посетителей, громогласно запричитала тетушка Фейхуа. — Представляешь, елки-блин, меня сегодня вынудили готовить мясо! — и без меры вытряхнула соли на плавящуюся по плоскости бесконечной сковороды капусту.

Если бы не молочно-голубая керамика Сарай-берке и тканые картины по шелку в технике «кэсы», напоминающие аппликации из гербария, это заведение выглядело бы менее претенциозно и фальшиво. Если бы господу Богу было угодно, чтобы Стерлигов выбрал другую профессию, он бы сперва свел Стаса не с другими клиентами, а с тетушкой Фейхуа. Борясь с реальной угрозой утонуть в обсуждении кулинарных воззрений, антиквар повторил:

— Я принес ваш камень. В «Откровениях» Иоанна Богослова…

— Нет, Стасик, блин-компот, ты не осознал. Меня — коренного вегетарианца — заставили делать УТКУ ПО ПЕКИНСКИ! — тетушка Фейхуа схватилась за нож, в полуобороте досыпала тархуна и с усилием, словно занималась резьбой по дереву, стала перемешивать ножом шкворчащее блюдо. — А я еще, такая дура, хотела экстрасенса позвать, чтобы он пищу положительной энергией заряжал постоянным клиентам! — мадам плеснула на сковороду оливкового масла с видом, будто подливает цикуту Генриху Наваррскому по приказу королевы Валуа. Мадам Фейхуа обладала характером ненормативным и ненормированным, как рабочий день.

Стас придумал красивую фразу: «Однажды в этот китайский ресторанчик зашел инспектор санэпидемстанции, и никто не видел, как он вышел. А котлеты неделю имели странный привкус». Но не произнес вслух.

— У тебя есть в жизни мечта? — спросила русскоязычная спутница кавалера за ближайшим столиком.

— Да. Я мечтаю дать бутылкой шампанского по голове вышибале из бара «Наследие», — поедая, как улитка, гарнирные виноградные листья с блюда, открылся кавалер.

— А Тома Васильевна у себя? — применил Стас запрещенный прием.

— Ты кому камень приволок: мне или ей? — собралась обидеться Раиса Федоровна.

— И вам принес, и ей принес, — дипломатично ответил продавец.

— Ну-ка покажи ее фрикадельку! — сдвинула жирно прорисованные брови дама за стойкой. По заштукатуренным щекам пошли трещины, и спица в голове против правды изогнулась обоими концами вверх, как антенны у инопланетянина. Из-за бедра мадам поплыл дух пересоленной горелой капусты с тархуном.

— То, что я Томе Васильевне принес, вам по Зодиаку не фурычит. Водолеям полагается носить королевский сапфир глубокого синего цвета. А для Томы Васильевны я припас желтый берилл.

— Ты показывай-показывай, блин-малина, я сама взрослая решать! — протянутая рука зашевелила пальчиками, как опрокинувшийся на спину паучок лапками.

Стас, не страдающий арахнофилией, вздохнул и полез в карман. Но тут в зал целенаправленным веским шагом, наклонив двухметровое тело вперед и задевая столики полами распахнутого тяжелого пальто, внедрился Герасим Варламович. Черный смокинг и белоснежная отливающая синевой сорочка в сочетании с лопатообразной бородой произвела фурор среди ужинающих иностранцев. Полыхнула бесцеремонная фотовспышка. Варикозная старуха, лопоча по-норвежски, затормошила соседа, увлекшегося салатом из побегов бамбука, дескать, посмотри на «настоящего русского»!

Правая рука, как неживая, продолжала болтаться вместе с рукавом, когда Передерий остановился. Палец левой руки согнулся крючком и поманил антиквара:

— Станислав! — еще громче, чем до этого Раиса Федоровна, бабахнул Герасим Варламович. — Давай на выход. Началось!

Если бы в свое время господь Бог настоял, чтобы Стерлигов избрал другую профессию, у Стаса сейчас наблюдалось бы гораздо более прекрасное настроение. Кое-кто из посетителей даже привстал с места. Тетушка Фейхуа вцепилась в прилавок, словно его из-под нее собирались реквизировать. Новенькие, вставленные в стоматологической фирме «Меди» фарфоровые зубки хищно клацнули. Но шоу продолжения не получило, потому что Стас покорно исчез с двухметровым бородачом.

— А еще в смокинге! — только и воскликнула тетушка Фейхуа…

* * *

…Зоенька достала из сумочки зеркальце и пудреницу, и тут звонкой трелью залился телефон. Зоенька недовольно поморщилась, словно порвала колготки, без спешки обратно убрала в сумочку пудреницу и зеркальце, и уж потом подняла трубку:

— Алло, агентство по подбору персонала…

— Петя, Павел или Илья по коридору не шатаются!? — зло ожила трубка знакомым, как стихи из букваря, голосом Максимыча.

— Никого нет! — зачем-то вскочила Зоенька со стула и нечаянно задела вазу с цветами. Ловя вазу, задела незакрытую на молнию сумочку. Сумочка шлепнулась на пол, и из нее выехало треснувшее пополам зеркальце. Лучше бы Зоенька колготки порвала.

— Вешайся! — зло приказала трубка голосом Максимыча.

— Что случилось?! — Зоенька в страхе приложила свободную руку к пышной груди, как кающаяся Магдалина. Ее невидящий взгляд заскользил по пупыристым еврообоям, через зарамленную шпаргалку «Как заполнять резюме» и стенд с перечнем вакансий к потолку.

— В смысле трубку вешай! — приказал телефон и перешел на короткие тревожные гудки.

Вернувший телефонную трубку сонно медитирующему вахтеру Максимыч с ненавистью посмотрел на ждущие его ступени лестничных пролетов, закусил губу и ринулся вперед, туда, где на секретных площадях лоботрясничали его орлы.

В дежурке был выключен свет. По телеку «ОРТ» давало копполовского «Дракулу Брема Стокера», и пропустить такое удовольствие исаявцы не могли себе позволить.

— Добро пожаловать в мой дом. Входите по доброй воле и поделитесь радостью души, — обнадеживающе предложил Дракула с экрана. Паша и Илья прыснули, зажимая кулаками носы, чтобы не заржать во всю мочь. Петя не понял юмора.

Исаявцы сидели за тесно сдвинутыми столами. Огрызок яблока морщился в черепе-пепельнице. Пузатая реторта остывала на дюралевом лабораторном столе. Из отгороженного черной портьерой угла серьезно воняло фотохимией. А над головами на протянутой от книжного стеллажа к видеоархиву проволоке сохли фотографии. Может быть для остальных это была Черная Месса на подпольной мандрагоре в Сертолово, с точки же зрения Пети фотограф нащелкал обыкновенную порнуху, и разглядывать фотографии при сотоварищах Петя стеснялся.

Глянец фотографий пускал по дежурке лунных зайчиков — блики копполовских стараний. Когда горящая свеча вместо воска плавилась экранизированной кровью, когда у Дракулы на ладонях обнаружилась рыжая шерсть, старшие исаявцы еще кое-как держались. Но когда Дракула важно произнес:

— Вы извините меня за то, что не разделяю с вами трапезу. Я уже отужинал и совсем не пью, — Илья согнулся на стуле, мелко-мелко тряся пепельными патлами, а Паша запрокинул голову и залился неудержимым гортанным гоготом. И прервался, только расслышав подозрительный шумок из коридора.

Одним мановением руки нажались необходимые кнопки на дистанционнике, и вместо черно-красного, как горящая бумага, неба Пенсильвании по телеку объявились мутные размытые, будто снимали под водой, кадры видео. В правом нижнем углу экрана замельтешили электронные цифры, уточняющие время и дату оперативной съемки. А центр экрана заполонила фигура корчащегося лежа человека.

Сначала показалось, что человек умирает (Обеспокоивший Хомяка звук шагов приближался по коридору). Потом, несмотря на отвратительное качество изображения и нетвердую руку оператора, стало ясно, что неизвестный на экране усыпать не собирается. Стало ясно, что он превращается в мотылька. Ороговевшая кожа полопалась и отваливалась пластами. Из под нее показалось новое членящееся на сегменты тело со свернутым хоботком.

И тут распахнувшаяся дверь ослепила зрителей люминисцентным огнем. Тяжело сопящий в ноздри Максимыч из-под козырька позорной кепки пронзительно уставился на экран, на расправляющего влажные крылья человечка-насекомого, окинул свое воинство лихим, почти безумным взором. И заорал, как смертельно раненый:

— По полной боевой выкладке! Через две минуты в машине! Армагеддон!!! — и от этого вопля чуть не сработал подвешенный на стене у входа огнетушитель.

Как Петя ни спешил, он оказался последним, выметающимся из дежурки. И последним, заскочившим в комнату напротив дежурки, где в опечатанных выкрашенных в болотный цвет ящиках хранилось оружие. Все смешалось в голове Петра: читанный намедни новый неканонический перевод Библии, слышанные давеча фонограммы христианских молитв и вызубренные правила голосовой вибрации раскрытия чакр. Сердце отбивало бешеный ритм: «…Армагеддон, Армагеддон, Армагеддон..!».

Петя рванул шоколадно-сургучную печать с персонального ящика. Она будто проскользнула сквозь пальцы, будто не печать, а чудо-змея с коралловыми рогами. Он вспомнил, что необходимо прошептать пароль. Пропищал его фальцетом, ведь подлое горло перехватил неожиданный и постыдный спазм. «…Армагеддон, Армагеддон, Армагеддон..!». Но тем не менее на второй попытке все у стажера получилось. И, шмякнув тянущий на две зарплаты пиджак об пол, стажер нырнул в невесомый, но громоздкий и неудобный бронеэзотерический жилет.

«…Армагеддон, Армагеддон, Армагеддон..!». И опять Петя оказался последним, потому что Паша уже кормил вороненую обойму уставного «макарова» серебряными тупорылыми патронами, а Илья ширял в вену противоглазоотводящую сыворотку. Эх, один раз живем в этом воплощении! Любить — так валькирию, водворять — так Царство Небесное на Земле! «…Армагеддон!!!..».

Петя наспех облизал пересохшие губы, ввернулся в подцепленный с пола пиджак и сунул под ремень родной «макаров», где в нарушение устава обойма уже была запрессована боевыми патронами — маленькая салажья хитрость. А Паша уже навешивал на шею один за другим амулеты. Зуб росомахи от лихорадки-стрекозы, оспы-жабы и кори-ежика. Кроличью лапку, чтобы за спиной от молнии нечисть не спряталась. Куриного бога против мыши, съевшей с пасхального стола и превратившейся в летучую. Бусы из жемчуга вперемешку с гремучей медной монетой, чтобы мавка лесная не заставила целоваться через сплетенный из вербы венок. "Все остальное от Диавола! А Илья, перепоясавшись ниткой, сученной в обратную сторону, и ниткой из савана мертвеца, распихивал по карманам мешочки и черепаховые коробочки с духоверным зельем: одолень-цвет, чинь-чинь-травку, сор из муравьиной кучи, который сильнее можжевельника.

И хотя Пете по статусу еще подобное оружие не полагалось, и его боекомплект насчитывал вдвое меньше единиц снаряжения, стажер последним застегнул на шее бронеошейник, он последним водрузил на нос зеркальные очки, он последним пришпилил на грудь антисглазовый жетон. Он последним выскочил из оружейки, зажав в потном кулаке одноразовый шприц — уколется по пути.

А в коридоре уже маячила бежевая спина торопящегося Максимыча:

— Это федеральная операция! — орал Максимыч в черный пенал рации. — Повторяю, это федеральная операция! Мой допуск — «Отче наш»! Общий пароль «Фиеста»! На внутренние сигналы охраны приказываю не реагировать. Движение патрульных машин в радиусе полкилометра приказываю отменить!.. — и на плече Максимыча гарцевала чужая, отчлененная по запястье, но живая, черная, будто вывалявшаяся в золе, рука…

* * *

…— Здравствуйте, Герасим Варламович, — проскрипел приветствие вахтер только Передерию, хотя вытряхивающий снежную крупу из бороды Передерий поднялся по ступеням последним — за зябко ежащейся в сиреневой курточке Светланой, тревожно стреляющим глазами Стасом и нетерпеливо пританцовывающим Магниевым.

Вахтер остался стоять, изогнувшись и сложив руки, будто маялся животом. Игорь грудью подтолкнул Стаса в спину. Вряд ли с умыслом, скорее сослепу. Здесь, на служебном входе в Зимний дворец, было довольно темно. Передерий походя что-то буркнул вахтеру, зрение поздних гостей опалил узконаправленный яркий свет из вахтерской будки, и компания заспешила почти не освещенной длинной-предлинной галереей куда-то вправо. Их провожал шепот сквозняков.

— Кольцо нашел? — будто спохватившись, прогудел на ухо Стасу нависающий, плывущий черной горой Герасим Варламович.

Светлана продолжила ступать, как ни в чем не бывало. Кажется, Герасим не проведал об их со Стасом знакомстве. Или?.. Или она никогда не увидит себя в зеркало толстой и старой.

— На месте ждет, — не поворачиваясь и тоже не сбиваясь с шага, как можно беззаботней ответил Стас. Негоже будет, если Герасим Варламович раньше времени догадается, что Стасу доставляет удовольствие произносить вслух «нет».

Несколько томительных секунд Передерий молчал, грозно сопя и, видимо, играя желваками, как культурист бицепсами, потом отделался коротким и загадочным:

— Ладно.

Было так темно, даже не понять, что здесь — тени, кто здесь — люди. Галерея казалась бесконечной, как отражение в зеркале, как ноябрьский вечер, как расстояние от Луны до ее копии в луже. А когда галерея кончилась, и вдруг визитеры оказались в знакомом месте, где другой затемненный зев уводит к сокровищам древних цивилизаций, а широкая лестница в пыльной красной дорожке сулит знакомство с творчеством западноевропейских мэтров, и при игре теней кажется, что ветер на лугу золоченую траву колышет, Передерий бросил Магниеву:

— Проводи на место и глаз не спускай. А я задержусь маленько, сюрпризы кой-кому подготовлю…

Оставшиеся отправились далее в чуть размытый дежурными лампами пещерный сумрак. Миновали известняковые стелы, по числу и характеру рисунков напоминающие не раскрашенные, как контурные карты, русские иконы. Поднялись вверх по десяти ступенькам с бронзовыми фигульками для ковровых зажимов. Прошли между погребальными алтарями в коридор с калейдоскопным полом, огромными полукружьями оконных рам и высокими блистающими каштановым лаком служебными дверями напротив этих полукружий. Звук шагов был неприятно конкретен, этот звук уплывал под потолок, ломался там и возвращался шепелявым эхом…

* * *

…Старик вахтер пыхтел в стену в позе «Попался, падла». Ноги в чесучевых брючках «Были и мы когда-то рысаками» широко расставлены, руки — ладонями на холодный камень.

Зазвонил телефон, родной брат аппарата в их филиале на Фонтанке. Илья приложил трубку к уху. После «волги» окружающее пахло ладаном, даже эта телефонная трубка:

— Вас-беспокоит-консультант-по-рекламе-газеты-"Деловая-неделя"-Мы-уверенны-вас-заинтересует-…

Не дослушав, Илья с пластикой мастера чайной церемонии положил трубку мимо аппарата. Поправил на носу непривычные зеркальные очки. При командире задвинуть их в карман не решился.

— Ты, Шурик, останешься здесь, — обвел рукой Максимыч вахтерскую конуру. — Только сперва этого штымпа куда-то деть надо, — указал Максимыч равнодушно внемлющему шоферу на задравшего руки дедушку. — А вот что, дружище, — пришла Максимычу оригинальная идея. — Уложи-ка алергитического вампира подремать в багажник. Ступайте, дедушка, мы сами за сохранностью ценностей[20] последим, — черная рука на плече Максимыча оттопырила большой палец в позицию «Брависсимо». Максимыч, как перхоть, неловко принялся стряхивать кепкой с плеч и из-под воротника снежную крупу. Отчлененная рука вынуждено ретировалась в карман и вернулась на место, только когда штормить перестало.

Не сказав ни «есть», ни «так точно», шофер индифферентно и без лишнего нажима взял старикашку за шиворот и потолкал на выход. Паша неосторожно громко, забывшись, лузгнул обнаруженную в кармане последнюю жаренную семечку. Рука с бежевого плеча показала Хомяку козу. Максимыч повернул к Паше такое грозное лицо — не лицо, а иллюстрацию к египетской «Книге мертвых» — что опер сделал шаг назад, оставив мокрый четкий след и чуть не въехав задом на вахтерский стол с нехитрым ужином.

— Виноват! Не повторится! — покаянно подтянулся Паша. Ошейник глубоко врезался в красную выпоротую первым снегом кожу. В зеркальных очках рыжий Паша походил не на копа, а на клоуна, притворяющегося копом.

Максим Максимович не испепелил опера взглядом, а заинтересовался оставленным мокрым следом — положение морщин на лбу «Обойдемся без доктора Ватсона» — перевел взгляд себе под ноги, там тоже было натоптано от души. А вот чужих следов в каморке не отмечалось.

— Ладно, — только рукой махнул полковник Внутренней разведки и запричитал в манере «Я не повторяю дважды»: — Теперь вперед, вперед, вперед. Ты, Паш, в обход через имперские замашки. Илья — через средние века. Петр — со мной. Подкрасться и наблюдать. Без команды не рыпаться!

И группа захвата — мушкетеры яви, фавориты материализма, санитары ночи — ринулась исполнять. Беззвучные тени, словно порождения белой горячки, безжалостные дракулы Джони Уокера. Только у Пети продолжало наяривать сердечко: «Армагеддон, Армагеддон, Армагеддон..!» Только Паша — Павел Васильевич, последний в конуре — хитро улыбнувшись, прихватил из вахтерской снеди полосатое яблочко…

* * *

…В дрожаще робком альковном свете десятка сувенирных свечей, растыканных по нишам, на приступках пьедесталов, по узорному полу и даже в подходящих щелях на фактурных фигурах скульптур, зал Диониса казался совершенно другим. Больше, величественнее, мрачнее и страшнее.

Соглядатайшу с кладбища Светлана узнала только тогда, когда та оперной певицей подплыла почти вплотную. Узнала по зеленому лаку ногтей и немодной шляпке. Певица была настроена празднично, как работник ЗАГСа. Не сразу девушка признала и двух ассистентов — помощника и помощницу. Этих она видела здесь же при дневном освещении на Герасимовой экскурсии: два высохших до нимфетности существа, только по одежде и догадаешься, кто из них мужчина, кто — женщина. Однако пергаментные лица помощников торжественно лучились. Помощники напоминали парикмахеров заурядного заведения, в которое пожаловала завиваться Мерлин Монро. А губы у обоих были выкрашены в разные цвета помады — верхние в черный, нижние в багряный.

Парикмахеры никак не отреагировали на вновь прибывших, они стояли перед столь похожей на Светлану Венерой, чуть не царапаясь о плавник свернувшегося у ног каменной красотки каменного зубастого дельфина, и поедали глазами бедра скульптуры.

У Стаса даже слюна во рту перестала вырабатываться, настолько сходство оказалось разительным. Словно глотнул кипятку. И даже выражение лица у Венеры Эрмитажной было именно таким, как у Светланы, когда он явился выпытывать про кольцо. И еще этот сладко знакомый жест — кисть руки прикрывает незабудку соска, чтобы одной груди было жарко, а другой холодно.

Одна из свечей — нелепо оранжевая веретенообразная пирамидка горела меж миниатюрных ступней греко-римского шедевра. Другая — новогодний заяц с фитилем из уха — плавилась на подоконнике. Третья — толстый синий цилиндр — светила с пуфика для уставших экскурсантов. Четвертая, пятая, шестая…

Дама с кладбища властно взяла, как берет первый кавалер ночного дансинга, девушку под руку и подвела к мраморному подобию. Стас оглянулся на Магниева, а тот, теребя двумя пальцами прядь над очками, явно маялся в ожидании где-то в закоулках ночного музея замешкавшего шефа. На этом празднике Стас вроде бы оказался лишним.

Пошарив в кармане, антиквар нащупал кольцо и вслепую надел на средний палец. Очень Стерлигову не хотелось расставаться с кольцом. Например, хотя бы потому, что вполне вероятно, именно кольцо защищало его от заклятия серебром. В то, что именно по заклятию Стас угодил в лапы ИСАЯ, он уже не верил.

— Ты знаешь, кто это?[21] — спросила дамочка у Светы голосом, настроенным на исполнение фривольных серенад и жестоких романсов. Оделась солистка по последней моде матрон из Комитета по образованию. Похожий на перевернутый вверх тормашками огромный вопросительный знак бюст не давал складкам плаща скрывать жабо цвета пудры, длинную малахитовую юбку и синие чулки из-под нее.

— По-вашему, я — такая дура, что читать не умею? — попыталась нахамить Светлана. Ей было очень не по себе, будто не по своей воле оказалась здесь, будто зажата пьяным насильником в подворотне между мусорными бачками.

— Нет, ты не знаешь, кто это, — снисходительно констатировала бурно дышащая дама. — А знаешь, зачем ты здесь? Тебе выпали четыре шестерки в правой части раскладки!

Стас решил послать подальше легенду, якобы они со Светой не знакомы. Никакой он не рыцарь, и все такое. Но сейчас назревало что-то разнузданно отвратительное. И если со Светланкой приключится беда, он себе не простит:

— Минуточку! — заставил себя сказать громко Стас, заставил себя сделать решительный шаг вперед и, сбитый подлой подсечкой, вытянулся на полу, обжигающем холодом ладони. Увидел очкарик Магниев кольцо на пальце или нет?

А Магниев, зло хихикнув, объяснил:

— Это — новенький. Не обращайте внимания. Еще не освоился, — и поправил перекосившуюся праздничную бабочку у горла, в которое Стас с удовольствием бы вцепился.

Кровь прилила к голове, словно герою показали женскую точеную ножку в бордельных кружевах. Стас легко поднялся, вжал голову в плечи… И прозевал мощнейший удар в челюсть. Скульптуры голых Дионисов пустились в пляс с вырядившимися в ажурное белье скульптурами муз. И Стерлигов упал на спину где-то далеко от Игоря, скрипящего кожей пальто садомазохистского цвета, чуть ли не под самые ноги мраморному Силену Марсию.

— Мое число — два, мне нравится быть вторым, и я люблю повторять, — прокомментировал положение Стаса Игорь.

И хотя голова гудела колоколом, а рот наполнился соленым, словно слизнул капельку пота с ложбинки на бархатной шее партнерши, Стас снова оказался на ногах.

До Игоря было не меньше двух метров. Игорь, презрительно ухмыляясь, одергивал смокинг под пальто, потирал кулак и прикидывал — стоит или не стоит еще разок врезать не к месту джентельменствующему неофиту. И Стас понял, что ему врежут еще разок. И в подобной ситуации был только один выход.

А Светлана, чувствуя, как хищно в нее вцепилась бандерша этого бардака, посчитала, что момент настал. Свободную руку девушка (она надеялась, незаметно) отправила в сумочку за спасительным конвертом. И, черт побери, все в сумочке вплоть до заколки сохранилось на месте, а вот конверт как сквозь землю…

— Так ведаешь ли, зачем ты здесь? — заиграло мускусным фламенко сопрано дамы, и она то ли подтолкнула Светлану вперед, то ли передала с рук на руки ассистентам.

И теперь уже они справа и слева цепко держали девушку. Но тем не менее не сводили глаз с прелестей скульптуры. Светлана рванулась лебедицей из когтей коршуна, потому что дальше — черта. Потому что инстинкт приказал бежать без оглядки. И тогда дамочка с зелеными ногтями выхватила пистолет и нацелила девушке в лоб. И в маленькую дырочку за пленницей стал подглядывать ангел смерти-вуайерист. Но даже не угроза подкосила Светлану. Увы, она узнала пистолет, это была та самая «беретта», с которой Света ходила на Максима Максимовича и которую потом благоразумно (во всяком случае ей так казалось) зашвырнула в Фонтанку. И здесь глаза Светланы поменяли цвет с карего на ультрамариновый.

Удовлетворившись одолевшим Свету смирением, ассистент отпустил ее руку, кивнул Игорю. И они вдвоем удалились в следующий зал. Все время их отсутствия помощница, держа Свету, не сводила пылких глаз со скульптуры. А дамочка с зелеными ногтями, имея девушку на мушке, подозрительно косилась в сторону Стаса.

Сгинуть от пули экзальтированной особы в Эрмитаже планами Стерлигова не предусматривалось. Сделать ноги пока не светило — за одними дверьми оказавшийся ловким бойцом Игорь, за другими — Герасим. Да и Светку оставить здесь на растерзание психам не казалось гуманным поступком. Вот влип!

Игорь и ассистент вернулись, груженные вещами, которые здесь никак не ожидалось встретить. Высокая, в полчеловека, птичья клетка — внутри хлопали крыльями, ловя равновесие, семь легкомысленных волнистых попугайчиков. Баян в обтертом дерматиновом кожухе и зеброподобная внушительная сумка, задвинутая на молнию.

Игорь принял у дамы пистолет и, заняв позицию по правую руку от статуи, взял Свету и Стаса на мушку. Ассистент расчехлил баян, шаловливо пробежал пальцами по перламутровым кнопкам, как по пуговицам чужой ночной сорочки, выдавливая из инструмента первые зацеловывающие уши хриплые вздохи. И отрепетировано расстегнул мелодию «Прощание славянки». Взгляд он сфокусировал на Афродите, и больше не отводил, и, кажется, даже не мигал. А Стерлигов языком пересчитывал зубы — вроде бы на месте.

Стройная как розга ассистентка передвинула поближе к Венере клетку со жмурящимися на свечку попугайчиками, из сумки подала даме глиняный горшочек с черными крупными ягодами. Их пальцы на мгновение переплелись.

Пергаментные руки помощницы сновали плавно, как в индийском танце. Вернувшись к сумке, она достала вырезанный по окружности метр мятого, как утром простыни, холста, расстелила перед статуей и вынудила Свету на этот холст наступить. Снова вернулась к сумке и опять вернулась к замершей под прицелом Светлане. И накинула на ее плечи пеньюарно шуршащий накрахмаленный медицинский халат, длинный настолько, что полы его сложились в складку, скрыв каблуки.

Человеку свойственно оклематься. Стас неумышленно засмотрелся на влажный изгиб Светиного рта. Белое ей шло до еканья сердца. Стас разглядел пустынное марево в ультрамариновых глазах и отмел случайные плотские мысли. Не о том он сейчас фантазирует.

Светлана от бессилия впала как бы в наркозный сон. Что ей виделось, остальным было неведомо, но покорность девушки действовала на заговорщиков, как кокаин. Далеко запустив в клетку пятерню, дама поймала трепыхающуюся птичку и извлекла наружу. Держала дамочка попугайчика так, чтобы безымянным и большим пальцами направлять лапку с кривым слюдяным коготком. От усердия высунула мокрый кончик языка.

Птичьим коготком дама, прокалывая ягоды, стала выводить черным соком, как тушью, на мраморной груди Венеры некий символ. А закончив, тот же символ изобразила на трепетной крахмальной выпуклости докторского халата.

— Тебе выпал король треф между двумя валетами! — сообщила писательница Светлане и отпустила попугайчика, будто оттолкнула.

Птица порхнула сквозь низко плывущие ноты «славянки» под своды, а матовая ладонь дамы отправилась в клетку за следующим взъерошенным пленником. Тем временем ее помощница стала на карачки и принялась пришивать подол халата к холсту.

Черная нить в цыганской игле взмыла вверх и опустилась вниз. Взмыла вверх — опустилась вниз. Вверх — вниз, как помело без ведьмы. И Стас растеряно отжал челюсть, увидев, что ассистентка пришивает не как-нибудь, ни стежком, ни крестиком, а выводит иголкой узоры славянского узелкового письма.

— Тебе выпал туз пик с тузом червей, и оба остриями вверх! — с подобающим придыханием сообщила птичница Светлане и отпустила следующего попугайчика.

Когда Света, очнувшись, будто бы устав маячить столбом, переступила с ноги на ногу, глаза господина Магниева плотоядно сузились. И Света поняла, что лишних движений не надо, что камер-юнкер получит удовольствие от судороги в указательном пальце. Хотя ведь она просто так переступила с ноги на ногу. Ну, почти просто так. И еще Свету поразило, как истомлены вибрацией ожидания исполнители ритуала. Ненавистную, будто лучшая подруга, даму буквально лихорадило. Извилистые рты слуг стерлись в кровавые мозоли смутой вожделения. Сонные щеки Игоря были белее муки, но при первой же возможности он выстрелил бы, и не потому, что так надо, а просто иначе не умел наслаждаться. И даже Стас, глупый Стасик, был готов пустить березовый сок изо рта. Или в воск свечей добавлен экстракт череды? Или еще хуже?

Баянист играл и играл «Прощание славянки», по второму разу, по третьему, один за другим взмывали волнистые пернатые, все больше пенных узоров объединяло подол медицинского халата и холст, так что скоро Светлане и не ступить свободно. Все больше начертанных соком — это оказалась черноплодная рябина — закарляк украшали плечи и грудь Светы, и грудь и плечи Афродиты. Пятый символ, шестой… А ни Стас, ни Светлана не могли решиться на противодействие.

И тут в зал вошел Герасим Варламович. Он, словно директор оранжереи, огляделся без спешки, удовлетворенно хрюкнул и из зеброподобной сумки достал на десерт две вещи: кухонную мясорубку и книгу.

— Дети мои, — начал он вкрадчиво, — Прекратите почитать смерть за самое страшное зло и займитесь поиском зла внутри самих себя. И найдите там то, что является вашей злейшей бедой, что и после смерти доставит вашим душам уйму терзаний! — долго держать два предмета одной рукой было неловко.

Поэтому, только отправился на волю последний попугайчик, дамочка отняла у Герасима мясорубку, ссыпала в раструб горсть сочащихся раненых ягод и в такт мелодии завертела ручку — шарманщица, да и только. А Герасим вроде наугад раскрыл книгу, протянул руку с книгой шлагбаумом между девушкой и статуей ню и прогудел:

— Здесь собрались те, кто произносит имя «Перун» с ударением на первом слоге! И пришло время открыться. Дети мои, я не Великий магистр госпитальеров святого Иоанна Иерусалимского, ибо тогда я звал бы вас в странноприимный дом. Я не катар, ибо тогда я веровал бы в то, что Земля сотворена не божеством и отдал бы все силы поиску свитка с тайнами «совершенных». Я не гроссмейстер ордена падающих ниц перед греческой Церерой, или египетской Исидой. Я не учитель кротости визитатор-наместник тамплиеров, ибо тогда я не мечтал бы вознестись выше Храма! И, дети мои, я никогда не возглавлял ни «Братство Сатурна, а также всех планет прилежащих», ни «Великую Северную Ложу», ни «Орден золотого восхода»! Я обманывал вас, как отец дитя, для вашего же блага. Слишком много глаз и ушей охотились за нашей тайной. А вы, дети мои, слабы, ибо слаб человек, — густой мускатный голос Передерия обволакивал как сон.

Заслушались все: и вращающая ручку дама, и Стерлигов, и Светлана. Но прежде чем чернильная кашица селевым потоком сползла на страницы, Светлана успела осознать, что это тот самый, сорок девятого года издания ее собственный путеводитель по Эрмитажу. И что раскрыт он на полиграфически убогой фотографии прежней Венеры Эрмитажной.

— Три великие силы сейчас соединятся и подарят вам истинного владыку. Сила кольца, которое принес ваш новый брат, — перст Герасима нашел прячущего руку в кармане Стаса. — Сила Девы Любви, которая снизойдет, когда мы принесем ритуальную жертву. И сила гривны, которую уступит наш злейший враг! — широкие ноздри над бурыми усищами оратора страстно раздувались.

А скованные кандалами голоса Черного Колдуна участники ритуала не могли шевельнуться.

Решив, что ягод перемолото достаточно, Передерий совершил пальцами резкое движение, и книга захлопнулась со звуком, будто откупорили шампанское. И брызги рябиновой кашицы пометили лица Венеры и Светланы, Стаса и Игоря, ассистентов и дамочки, и самого Передерия. И последние слова Черного Колдуна предназначались только Светлане:

— Не отождествляй с собой поверхность видимой для всех жизни. Оборви ложное и надуманное, что считала прочным, единым и нерушимым. Отстранись от иллюзии материальной плотности, от своего низшего «я». Ты должна будешь отсутствовать везде…

То есть, понял Стас, когда этот бородатый громила говорил о ритуальной жертве, он имел в виду Свету. Но тут с тихим, но страшным шорохом в зал колесом вкатилось что-то маленькое, не больше ворона. Это маленькое, как бы озоруя, крутануло сальто и бочком, по-крабьи, помчалось к Передерию. И хотя было невозможно поверить, но чем ближе ЭТО оказывалось, тем явственнее в нем узнавалась человеческая рука. Отсеченная по запястье, но невероятным образом живая. И черная, будто отнятая у кочегара.

Стасу показалось, что обрушились гигантские крылатые алебастровые русалки. Света решила, что кто-то подкрался с барабаном и заухал от всей души. Но нет, это вокруг палящего из «беретты» Магниева выросло пороховое облако. Это закружили оброненные перья заметавшихся попугайчиков. Это Магниев запустил в надвигающуюся черную руку разряженным пистолетом.

А Передерий, не растерявшись, не мешкая, на ходу срывая пальто, чтобы напялить навыворот, побежал сквозь строй людей и белых как бельма статуй. И за его спиной на пол влажно шлепнулся путеводитель.

Если бы Всевышний дал Стерлигову вторую попытку, антиквар в жизни бы не притронулся больше к антиквариату. Даже не ради освобождения Светланы, а для сутолоки и бедлама, в котором всегда легче уцелеть, Стас вместо очередного рывка к обидчику Магниеву резво повернулся и с разворота, со всей мочи пихнул дамочку, бестолково прижавшую к прежде исключительно кремовому жабо мясорубку.

Толчок настолько застал ее врасплох, что немодная шляпка улетела к чертовой матери, что дамочка, даже выпустив мясорубку, не сохранила равновесие и плечом въехала в устье бедер статуи. Хлопнули по мраморному животу пальцы с зелеными ногтями. Один из с таким тщанием намалеванных соком символов смазался.

И изваяние Венеры-Афродиты подрубленной елкой стало наклоняться. Помощники и кладбищенская дамочка завизжали резаными поросятами. Будто их крик мог остановить падение. За спиной Стаса Магниев успел витиевато выматериться, перекреститься в обратном порядке — снизу вверх и слева направо — и статуя грохнулась.

Раскололся обвивавший мраморную колонну у ног Афродиты зубастый дельфин. Трещины раскусили прекрасные формы. Несколько ломтей мрамора понеслись творожными брызгами в разные стороны, как срикошетившие осколки снаряда. Один чуть не настиг скрывающуюся в дверном проеме вслед за Передерием черную руку. Отломившаяся голова бильярдным шаром смела и погасила фиолетовую свечу.

Сам не желая того, Стас завершил ритуал, только в жертву оказалась принесена не девушка, а скульптура.

И словно бы в миг истаял — не стало над головой потолка. Заколдованным кладом при касании цветка папоротника открылось не загаженное тучами миллиардозвездное небо. И откуда-то со звезд опустился зеленый, под цвет кошачьих глаз, луч, густой как кисель. И упал он не на две большие половинки принесенной в жертву вместо человека Венеры, а окутал растерявшуюся, застывшую посреди разгрома Светлану…

* * *

…Илья остановился, держа «макаров» стволом к потолку. Зевнул и перекрестил рот, чтобы бесенок не впрыгнул. Сделал вдох и сделал выдох, и только после этого оглянулся. Он находился посреди затемненной галереи, на стенах вместо окон проступали прямоугольники гобеленов брюссельской и антверпенской мануфактур. Сюжеты один другого поучительней: «Исцеление паралитика», «Жертвоприношение в Листре» и, естественно, «Королевская охота»… Пятно фонарика метнулось по выцветшим за века кускам ткани, мазнуло по инкрустированной столешнице мебельного чуда и сползло вниз.

Нет, Илье не померещилось: нарушая шахматный порядок паркета, сбоку от его пути белела бумажка. Семь планет в астрологии потому, что у радуги семь цветов, а в музыке семь нот. Семь жизней у исаявца потому, что он осторожен.

Словно находка совершенно не заботит, а может быть, он ее и вовсе не заметил, Илья согнулся в три погибели и добросовестно перевязал наново шнурок на левом ботинке. Неуклюжий броник под курткой немилосердно вдавился в живот. За время операции исаявец не зафиксировал ни одного подозрительного шороха и не смог, как ни пялился в обступивший мрак, усечь ни одной подозрительной мелочи.

Не слишком ли он перестраховывается, ведь не частица же подлинного голгофского креста под носом? Больше не притворяясь, опер достал пакетик с молотым тысячелистником (запас песка из святого источника решил поберечь) высеял содержимое на ладонь, а потом резко сыпанул вверх. И пока пыль оседала, подобрал конверт. Призвал зеркальные очки из кармана, надевать не захотел, а воспользовался как лорнетом. Суккуб, ни шиша не видать! Убрал очки. Обойдемся.

Теснота кончилась, опер вышел в просторный зал. По левую руку широкоформатные окна, подсвеченные жидким рвением уличных фонарей, с видом на вязкую черную наевшуюся снежной похлебки Неву. По правую — еле различимые сквозь верандное стекло силуэты деревьев зимнего сада. И не разглядеть, есть там на ветках листва, или нет, прячется за листвой недруг, чтобы угостить Илью обрядом святого Секария, или не прячется?

На ощупь конверт содержал поздравительную открытку или фотографию. Искуситель не шептал ему с левого боку в левое ухо, и исаявец отложил бы удовлетворение любопытства на потом, если бы это оказался не тот самый конверт, который несколько дней назад Максимыч ему совал, а потом передумал. Не обязательно читать шестую и седьмую книги Моисея, чтобы узнать обратный адрес — Астрахань, ул. Менделеева 155/93…

Илья притормозил в укромном уголке рядом со стеклянным коробом, хранящим фаршированного часовым механизмом золотого павлина на золотом пне. Решив, что фонариком пользоваться опасно и проще обойтись уличным светом, присел под окном и положил и фонарик, и пистолет перед собой, как первобытный человек принадлежности для добывания огня. Разорвал обтрепанную по краям бумагу. И щурясь, попытался разглядеть, что же там изображено на открытке-фотографии. В этот миг ему померещился далекий звон колокольчика.

К великому удивлению Ильи, ничего там изображено уже не было. Потому что изображение вдруг приобрело объем и с картинки перебралось на руку опера. На запястье держащей открытку-фотографию руки восседал неестественно большой и неестественно синий скорпион, будто китайская гуттаперчевая игрушка, чтобы пугать детей. Как у бражника «Мертвая голова» на тельце можно разглядеть череп, так у скорпиона по хитиновой плоскости читались скрещенные циркуль и наугольник.[22].

От ужаса у Ильи во лбу вспыхнула золотая пентаграмма из анодированного металла. Скорпион без спешки поднял хвост и сквозь ткань одежды вонзил исаявцу в руку отравленный шип…

* * *

…Светланы не стало. Светлана умерла. Ее убило впитавшееся в каждую клеточку тела новомудрое знание. Мертвая Светлана поправила агатовые одежды.

Поняла, что быть мертвонеживой не страшно. Или это была уже не она?

Древнемир заколыхался вокруг девушки, как отражение в воде после падения камня. Любая точка окружающего мира стала зримодоступной мановению руки. Тело Светланы будто бы растворилось в колебаниях Вселенной. Волны-колебания, как винопенные морские волны, принесли обрывки пурпурных воспоминаний-фраз: «…Золотое Яйцо, заключающее Рода-Родителя всего сущего…», «…Птица Матерь Сва, сошедшая с уст Рода…», «… разлилось молоко и стало Млечным Путем…», «…третье имя Днепра женское — Непра Королевична…». А вслед за воспоминаниями-фразами пришли алые воспоминания-образы.

Светланы не стало. Ее тело испарилось, словно оказалось в эпицентре ядерного взрыва.

Светланы не стало. Ее тело сжалось в микрочастицу. Или это была уже не она?

Светланы не стало.

Светлана с испугом, но и с любопытством принялась осматривать свое новое атласногибкое тело. Вроде бы знакомое, вроде бы чужое. Новое тело окружил половодный хоровод образов-воспоминаний. Светлана вспомнила, что звездное меганебо именуется Колесом Сварога. Что Колесо Сварога вращается вокруг Стожар Стлязи. Что Сутки Сварога длятся двадцать семь тысяч лет…

Почувствовала жажду, и в руке объявился кубок-раковина с прохладной водой. Девушка сделала глоток, и кубок сам собой растаял. Или это уже не она утолила жажду? Или это не она с испугом осматривает свое новое тело? Да и испуг ли это?

Это была и Светлана, и не Светлана. Из воспоминаний-образов, как из черемуховой тучи, вынырнул журавлиный клин карминных имен. И напевные имена вплелись, как цветы в венок, в исполняемый вокруг нового тела Светланы хоровод: Майя Златогорка, Жива, Хорс, Перун, Дива Додола и Крышень Коляда… И вот одно имя отделилось от круга и приблизилось настолько, что заслонило остальные.

Это была Светлана, в которую воплотилась вернувшаяся со звезд богиня Марена, та, что позже нарекалась Марьей Белой Лебедью. И если для Светланы в окружающем мире все более-менее было понятно, то для отсутствовавшей тысячу лет стразоглазой богини землемир казался чудным и чужим.

Богиня, конечно, не ведала страха перед этим новым землемиром. Ее чувство можно было определить как брезгливость. Богиня тут же захотела вернуться обратно к вишнецветным звездам. Но она должна была дождаться друга. Они условились встретиться на этой планете тысячелетие назад.

И тогда богиня подняла голову и оглянулась. И в ужасе перед ее огнедышащим взором из зала ринулись, тщетно надеясь найти спасение, слуги Черного Колдуна…

* * *

…То не буйный тать в ночи за чужим скарбом пришкандыбал, то добрый исаявец прибыл молодецкую силу потешить, паплюжную нечисть пошугать. Ой, ты — гой еси — пощады не проси! Паша немного поиграл в спецназовца — сжимая «макара» обеими руками, после каждых трех беззвучных шагов круто разворачивался и выцеливал то нависшую гигантским ананасом люстру, будто на ней тихарился готовый спикировать нетопырь; то расфуфыренную малиновым бархатом и золотом карету, будто в ней засел взвод лярв.

Потом Хомяку игра поднадоела, и он упростил задачу. Не выпендриваясь, мягко, с пятки на носок двинулся вперед затемненными пространствами. Поводя пистолетом, начал пересекать Петровский зал с приютившимся меж колоннами под картиной заезжего венецианца «Петр с Минервой» ветхим троном. Ежели припух кто живой неживой, лучше по хорошему стань передо мной, как лист перед травой. И не отведет верную руку возмездия ни русалочьи хвост-чешуя, ни шерсть со спины черта, ни зеркало из соли, ни к востоку написанное слово «Адонай», а к западу — «Агла».

Нашарив левой рукой в кармане яблоко, Паша постарался откусить как можно тише, все-таки он на задании. Откусил. Кусочек мякоти забился в дырявый зуб. Да и само яблоко оказалось червивым. На языке начала таять горькая крошка, и будто где-то над ухом тилинькнул рыбачий колокольчик.

Не попирать кощеям лютым землю русскую, ни стопой широкою, ни узкою, пока на страже эфира бдит Павел Капустин. Отважный как Бова Королевич и мудрый как Блаженный Августин. А что с наливным яблочком не повезло, так условия-то — приближены к боевым. Безо всякого уважения к музейному величию опер языком вытолкал недожеванную яблочную тюрю на паркет. Набрал полный рот слюны и сплюнул вбок, мечтая, как отомстит за нечаянное угощение вахтеру на первом же допросе. Раскудрить тебя в порошок и смешать с кровью черной кошки! Семя кипариса тебе под ногти!

Канифоль с жженым скелетом лягушки тебе под подушку! Белены с воробьиным мозгом тебе в зад! У порога следующего зала Паша задержал дыхание. Постоял с минуту, чутко вслушиваясь. Затем все же извлек карандаш фонарика и стал водить лучом то вверх, то вниз. Под потолком, поддерживаемая парными колоннами, тянулась балюстрада с золоченым лепным фризом. Лучшее место для засады трудно придумать, но засады не было. И тишина, как после сечи на поле Куликовом. Как на Луне.

Но и один в поле воин, ежели круто вооружен и оттяжно настроен. Обломись, навья вражина, мимо Паши мышь не проскользнет, пусть хоть натрется мазью Авреодуса-Филиппа-Геофраста-Бомбаста-фон-Гогенгейма-Парацельса. Паша сторожко обошел выставленные в стеклянных витринах серебряные блюда, боратины и лохани размером с полевые кухни и повернул налево меж двух гигантских каменных пародий на фужеры.

По правую руку осталась душная и совершенно не просматриваемая палата с портретами генералов-героев двенадцатого года. Обследовать ее он не стал, только начертил в воздухе фонариком защитную руну, и ступил на оперативный простор Тронного зала. Далеко впереди, укрытый белеющими чехлами, как привидение могильным саваном, дремал императорский трон. Остальная же территория зала была девственно пуста, и звук шагов, как ни старайся, плыл, будто усиленный долби-системой. Алло, антропософы, привет от гностического змея, есть тут кто живой неживой? Слабо показаться да копья скрестить?

Тут Паша почувствовал во рту какое-то недоразумение.

Недовольно нащупав языком дырку в зубе, опер к своему величайшему изумлению обнаружил, что из зуба выползает нечто живое. Выковырнув языком это живое, Павел зажал пистолет под мышкой, сплюнул в ладошку и подсветил фонариком. На ладони извивался маленький кропотливый яблочный червячок. Опер и испугался-то не на полную катушку, потому что козявка вывалилась из зуба совершенно безболезненно, но шутки кончились. «Па-ба-ба-бам!!!» — сыграло в Пашином инквизиторском мозгу.

Паша постоял с протянутой ладонью некоторое время. Бред? Бред. Бред? Бред. Бред? Потом опомнился, стряхнул червячка на паркет и растер подошвой, а руку инстинктивно вытер о брюки. И тут его глаза полезли из орбит, потому что в ногте большого пальца сжимающей фонарик левой руки тоже совершенно безболезненно образовалось маленькое отверстие, и оттуда высунул бусинку головки второй червячок. Марс твою мать! Ах ты — гога шафрановый! Суккубский потрох!

Козел Мандесского храма! Егильет тебя через коромысло! Изуроченный городовой! Ять такая!!! Пистолет вывалился из подмышки и браво брякнулся об паркет, но Паша этого не заметил. С натугой исаявец стал рвать на груди пуговицы. Куда-то далеко во мрак отлетел один из амулетов, Паша добрался до рубашки, распахнул одним рывком и направил сконцентрировавшийся свет фонарика на живот.

А по животу, да и по груди, там и сям из маленьких дырочек выкарабкивались полупрозрачные червячки и ссыпались на пол. Он выдернул из нагрудного кармана и зацепил об нос штатные коллирийные очки — козявки не исчезли. Боль все не приходила, но и закричать Павлик уже не смог, потому что червячки забили носоглотку, горло и рот. И почему-то ужасно мерзли ноги. Суккубский потрох!

Марс твою мать! Боль все не приходила, только собственные волосы царапались, причем теми концами, что внутрь. Рассыпающийся в труху еще находящийся в сознании Павел Васильевич Капустин осел на сложенный из шестнадцати пород ценного дерева паркет. А еще через минуту от оперативного сотрудника ИСАЯ осталась копошащаяся куча полупрозрачных яблочных червячков, зеркальные очки да не выключенный фонарик посреди кучи, прихотью судьбы нацеленный поверх трона на изображение Святого Георгия, повергающего змия…

* * *

…Максимыч задумчиво теребил что-то под плащом на шее и носком ботинка осторожно подгребал к месту падения статуи не опознаваемый мраморный обломок. Где-то в глубине дверных провалов булькали охи, ахи и вскрики. Далеко-далеко зудела разгневанная сигнализация. А здесь, в зале Диониса, горели две свечи да слабо курились, будто облитые концентрированной кислотой, три скукоженных скелета в ошметках расползающейся плоти. Максимыч даже гадать не стал, чем так шарахнуло окаянных. Ежу понятно — аггельской молнией.

— Максим Максимович, — решился Петя, — Я вот насчет долга… — на спрятанные уставными очками глаза стажера от трупной вони наворачивались слезы. В сторону скелетов стажер боялся оглянуться.

— Какого долга? — Максимыч подозрительно посмотрел вверх на застывших при исполнении, поддерживающих потолок покрытых сажей алебастровых крылатых русалок мужского полу. Столь же подозрительно покосился вбок на чумазую мраморную пантеру, с третьего века нашей эры терзающую мраморную голову буйвола. И перевел исполненный недоверия взгляд на играющего гроздью грязного винограда мраморного Диониса. Будто он и есть главный зачинщик.

— Вы у меня до получки брали, — тяжело вздохнул Петя. Достать носовой платок и дышать в тряпочку при шефе стажер стеснялся, утереть сопли стажер стеснялся не меньше. Еще очки, которые вдвое тяжелей обычных солнцезащитных, с непривычки натерли переносицу. Еще бронежилет почему-то наминал ребра с правого боку.

— Еще просьбы есть? И ты пистолетик-то спрячь. Видишь, опоздали мы маленько.

Петя послушно сунул ствол под пальто:

— Еще… имя бы мне.

— Какое имя? — Максимыч от удивления даже оторвал взгляд от населяющих зал статуй и скелетов.

— Павел Васильевич говорил, что всем новичкам в ИСАЯ дают служебные имена. А меня забыли.

— Имя тебе? — хмыкнул Максимыч и через голову снял с шеи болтающийся на серебряной цепочке похожий то ли на игрушечную лодочку, то ли на подковку для пони серебряный предмет. — Ну что ж, становись на колени. Нареку тебя новым именем самым окончательным и бесповоротным образом.

Петя с недоверием попытался поймать взгляд командира. Шутит тот или всерьез? Вроде бы всерьез. Еще никогда стажер не видел такой печати суровости на лице полковника. Петя подобрал, чтоб не замять, полы модного пальто и аккуратно опустился на колени. Подальше от черно-красного спекшегося пятна крови, подозрительно похожего на разлитое рябиновое варенье.

Шеф отстегнул с цепочки серебряную штучку, надул дряблые, но пока не обвисшие щеки:

— Ты знаешь, я бы этого не делал, кабы сегодня выдалось полнолуние, — грустно признался Максимыч. — А без свежей крови, если не полнолуние, мне никак не обойтись.

Стажер ждал совершенно других слов. Что-нибудь из «Доктрины вечного льда» про «отталкивание, которое рассеивает, и притяжение, которое собирает», про орешник, еще не дававший плодов, про треугольник на лбу и сперму кентавра во рту. И уж, конечно, про всепроясняющее утро магов. Петя, дважды прихлопнув девичьими ресницами, недоуменно снизу вверх посмотрел на полковника. Странные и неуместные речи тот завел.

— Ты знаешь, — виновато причмокнул Максимыч, — почему я притормозил дело оборотня? И за соседку меня, старика, прости. Твою семнадцатилетнюю действительно пришлось того… Очень уж мне надо было, чтобы ты оставался девственником. Другая кровь не годится, — и вдруг Максимыч как бы разом постарел, постарел ужасно. Стал древнее гималайских гор Чогори и Каниенджанга. Стал древнее времен, когда вскипали океаны, и еще не были рождены халдейские демоны.

До Пети дошло. Он понял, кто на самом деле рвал кадыки жертвам в полнолуния. Этого не могло быть, но, судя по выражению лица Максимыча, так оно и было. До Пети дошло, почему могущественное ИСАЯ не могло столько времени выследить оборотня. Вот тебе, бабушка, и Армагеддон! Губы стажера сложились в букву «о». Петруша неловко подхватился, наступил на полу пальто, чуть не грохнулся, но удержал равновесие и кинулся из зала. Боясь оглянуться.

— О ты, имеющая прибывать в первом воздухе, ты, могучая в части земли, исполни приговор, — одними губами, будто отгоняет выдохом кружащее в воздухе перышко попугайчика, прошептал командир.

Серебряная лодочка почти беззвучно бумерангом шелестнула по воздуху и воткнулась улепетывающему стажеру в затылок чуть повыше бронеошейника. Так и подавился плевелами стажер, не добравшись до зерен. Остался невыездным верблюдом у ворот игольного ушка. Уже мертвый Петруха по инерции сделал два шага и растянулся возле ног мраморной музы Клио. И закрыл свои карие очи. Его язык вывалился изо рта, будто мальчишка хотел в последний раз по детски облизать губы. Модное пальто безнадежно испачкалось кровью.

Максимыч сдернул кепку с вспотевших коротко стриженых седин и надвинул на глаза ближайшему каменному идолищу, не важно, какому. Стянул за рукава плащ и неодобрительно поцокал — уже вторая пуговица успела оторваться. Затем плащ был перекинут через руку услужливому греко-римскому идолищу, а исполненный скорби полковник Внутренней разведки не спеша направился к убиенному, неврастенически морщась на скрип и хруст мелких осколков мрамора под ботинками. Наклонился. Потрогал сонную артерию, выдернул окропленную лодочку, пристегнул к цепочке и накинул петлю цепочки с гривной на шею. Гривной, напившейся крови девственника.

Зверь прятался внутри Максима Максимовича Храпунова. Зверь прятался за маской слуги царю, отца солдатам. За низкими седыми бровями, за мешками под глазами, за сжатыми в ровную линию губами. И пока с Максимычем была гривна, безопасны для Зверя оставались любые экзорцисские шоу, любые мессаги Белой Магии, любые наисвятейшие мощи. Потому что на гривне была записана повесть о том, как Дажьбог уничтожил равновесие между Навью и Явью.

Волкодлак-Зверь, прячущийся внутри начальника петербургского отдела ИСАЯ, почуяв кровь девственника, проснулся. Сначала Зверь усилием воли переиначил генетическую программу организма. Скелет изогнуло дугой, склонив череп ближе к долу. Носовые кости потянулись в длину, отбирая костную ткань у лобных, глазницы разъехались. Внутри черепа стали сжиматься соединительно-тканные мембраны, деформируя кровеносные сосуды, нервные клетки и волокна мозга. Челюсти начали удлиняться вперед, конечности наоборот — вжиматься. Из опустившегося параллельно горизонту тазового пояса устремился наружу росток хвоста. Кисти и ступни как бы стали вбирать пальцы внутрь, и на задних лапах осталось четыре пальца. Зато вместо ногтей образовались огромные клювообразные кофейные когти.

Ноздри впитали запах окислившихся трупов ассистентов Черного Колдуна, и этот запах уже воспринимался не смрадным, а сладким.

Новые гормоны, как метастазы, по капиллярам достигли волосяных фолликул. Волосяные мешочки резко увеличились от притока кератиноситов. И под давлением скопившегося кератина волосы поперли по всему телу, пронзая, распарывая и стряхивая лоскуты одежды…

* * *

…По красному, по белому, по черному паркету тяжело несся Передерий. Со скоростью пушечного ядра, но самому ему каждый прыжок казался в три раза короче.

Чуть не сшибая с постаментов полами вывернутого наизнанку пальто вычурные и огромные, похожие на ванны-джакузи вазы, бежал Передерий. Чуть не сворачивая со стен полные ужаса картины «Мученичество апостола Петра», «Похищение Европы», «Оплакивание Христа» и прочие страсти. Обесцвеченное и синее венецианское стекло и литургические приборы отражали в размытых образах бегство Герасима, его горящие рубинами глаза и развевающиеся высохшими водорослями космы. Его прилипшую к телу запятнанную рябиновым соком белоснежную рубашку и черную съехавшую набекрень бабочку.

Самую страшную ошибку в жизни совершил Черный Колдун. Все учел, все подстроил, чтобы недруг — грязный астралиец — примчался, как муха на кусок тухлого мяса. Обложил новоязыческое капище астральными минами-растяжками, чтобы цепные псы недруга получили весточку из Южно-Сатанинска. Вызвал снег, чтоб кресты на церквях стало не видать. А вот то, что злейший враг Передерия может использовать против Передерия отсеченную часть плоти Передерия, не учел. А ведь не первый век заклято тело Передерия, отказал он когда-то Врагу Рода Человеческого свое тело за Черное Искусство, и с тех пор все от Передерия отошедшее обращается Передерию же во зло.

Баррикадой на пути Герасима встали новые двери. Контур беглеца вырос в полный рост на вишневой вертикальной плоскости. Но растолкал половинки плечом Черный Колдун… И замер как вкопанный. Судьба явила милость — привела в Рыцарский зал. Полный колющего, режущего и рубящего оружия Рыцарский зал.

Плоть от плоти Передерия — отсеченная колесом вагона метро рука — никогда не успокоится. Разруби на тысячу долей, и каждая будет стремиться к ненавистному Передерию. Сожги руку, и облако отравленного, как Звезда Полынь, пепла погонится за обреченным Передерием. И выворачивай — не выворачивай одежду наизнанку, не спасет. Но ведь проклятую руку можно нашпилить на сталь, а сталь вогнать в дерево, хотя бы в ту же дверь. И рука окажется как на вертеле. И пока она освободится, Черный Колдун успеет вернуться и стать древнеславянским божеством. Надо только, чтобы у него оказались гривна и кольцо, и его избрала принявшая в тело богиню дева.

А став древним богом, он припадет к стопам всевышнего и принесет к его стопам языческую силу, как преклоненное знамя. И, может быть, Христос в великой милости простит Герасима за то, что сей непутевый некогда польстился на посулы Врага Рода Человеческого. И отпустят Герасиму великие грехи его, и спадет проклятие с измаявшегося тела. И тогда обретет покой бедный Передерий и сможет С ЧИСТОЙ ДУШОЙ уйти в могилу.

Надсадно сипя, исполненный мрачной решимости Герасим включил в зале полный свет и прошелся вдоль экспонатов. Две люстры ожили и засияли, как два Солнца. Электрический огонь озолотил лезвия кинжалов-базелардов и тесакоподобные полозья глеф, засверкал на изгибах шлемов-саладов и щитов-рондашей, заискрил на кончиках колючих шпор. Утопленным в рукав кулаком Черный Колдун рубанул по глянувшейся витрине и под нытье очнувшейся сигнализации выгреб из перевирающих люстру осколков испанскую рапиру. Холодную на ощупь, словно найденную в вечной мерзлоте.

Он вовремя обернулся лицом к дверям. Царапающая ногтями раскаленный электрическим заревом паркет, свистящая по надраенному паркету роликовым коньком черная рука влетела в зал. И по инерции ее пронесло мимо преследуемого.

Герасим вертикально саданул клинком, но промазал. А рука, отбуксовав, метнулась под ноги и с обезьяньим проворством покарабкалась вверх по брючине.

Словно футболист, перепасовывающий мяч, в подскоке Передерий взбрыкнул ногой. Черная, будто пропитанная дегтем рука не удержалась, цепкости не хватило, и, отлетев по дуге, мягко о пять пальцев приземлилась на стеклянный шкаф, содержащий три полных комплекта немецких рыцарских доспехов. Много веков тому — десять дней назад у Стерлигова в квартире так же в ряд стояли самовары, и свет так же облизывал им брюха.

Одной попытки хватило, чтобы Герасим осознал — выдернуть глубоко засевшую в паркет рапиру отнимет чересчур много времени. В два прыжка вернувшись к рассаженной витрине, не спуская глаз с готовящейся повторить атаку черной, будто выкупанной в мазуте, руки, он на ощупь выгреб из осколков вторую рапиру. Больно порезался об здесь же валяющуюся дагу,[23] и от этого пуще рассвирепев и закричав корабельным басом, обрушил сталь на стеклянное хранилище. Полосующий удар на отдергивании.

Сигнализации пиликали на разные лады, словно плакали разбуженные гиены. Стоявшие в шкафу три железных истукана, ломаясь в суставах, стали рассыпаться в струях стекла. Под ноги Герасиму откатился созревшей шишкой дробно тарахтящий шестопер.

Герасим не сразу и сообразил, куда подевалась черная рука. И безысходная предсмертная тоска проступила горьким потом. Но вот в пустоте отлетевшего рыцарского шлема-армэ обозначилось шевеление, и снова был готов биться Передерий за пригоршню астрала. Радостно хэкнув, Герасим рубанул наотмашь по шлему, но тевтонское железо выдержало, только прогнулось. Поняв, что обнаружена и нечего тут притворяться моллюском, черная, будто сваренная в чернилах, рука шмыгнула из шлема, как скворец из скворечника.

Удары сыпались, Передерий дробил паркет, лишь щепки взлетали, словно силос из газонокосилки. Но черной, будто оттяпанной у негра руке везло, как заговоренной. Она с маху вписалась в стальную рукавицу от обрушенного доспеха, совершила три неловких прыжка, квакая консервной банкой, но посчитала, что маневренность ценнее, и покинула убежище раньше, чем Черный Колдун успел разрубить рукавицу надвое.

Так они оказались рядом с главным украшением зала — красивыми, как знаки Зодиака, четырьмя манекенами всадников. Электрический свет соскальзывал с доспехов, как с ледяной горки, и ломался на стальных швах, как льдина в ледоход. Отражение Передерия переполнило стеклянные глаза лошадиных чучел.

Стеклянные глаза лошадиных чучел не успели отразить руку. Проскользнув под заградительным канатом, рука подтянулась за седой лошадиный хвост, взлетела на стальной наплечник крайнего рыцаря, алый плюмаж шлема всколыхнуло воздушной волной. Передерий с надсадным хрипом ударил ногой в гнедой лошадиный бок, даже не ударил, а толкнул. Рыцарь бочком поехал из седла на своего коллегу в темпе башни из игрушечных кубиков.

И так, рыцарь за рыцарем, конь за конем, четверка рухнула косточками домино. Кеглями. И стало просторней, и стало лучше видно распятую за рыцарями шпалеру «Битва Константина с Максенцием». Грохоту было, словами не передать. Сигнализации со всех сторон заголосили, как будильники в часовом магазине в двенадцать ноль-ноль. Как пожарная, воздушная и радиационная тревоги вместе взятые.

А черная, будто вымоченная в черном меду, рука белкой-летягой успела перепрыгнуть с рыцарского плеча на низко висящую люстру. Потерялась в слепящих сполохах хрусталя. И от туда, из сполохов, спикировала на шею Герасиму Варламовичу.

С минуту Герасим булькал, блеял проклятия на самом первом человеческом языке — турите, пускал пузыри и здоровой левой рукой пытался отодрать от горла свою отверженную правую руку, черную, будто татуированную угольным порошком. Но то ли потому, что обе руки лоснились от пота, то ли потому, что правая сильнее левой, ничего у Передерия не вышло. Нехватка кислорода стала сказываться. Лицо Передерия приобрело цвет холодного свекольного борща, в который пожалели сметаны. Сначала Герасим опустился на одно колено, потом осел в партер, а потом и вовсе растянулся на паркете.

Смерть, которую Передерий всегда призывал не бояться, оказалась в пяти метрах, в метре, в десяти сантиметрах. Он слился со смертью. И не спасенная душа покинула тело Черного Колдуна, так и не ставшего богом. И досталась душа Врагу Рода Человеческого…

* * *

…Огромный серебристо-белый — белый, как чистейший героин — волк встретился со Стасом взглядом. В янтарных, слегка раскосых, глазах зверя были жизнь и смерть, пустота и твердь, все и ничего. Седое густое меховое боа вокруг шеи волка встало дыбом, на холке шерсть поднялась ирокезом. Шкура на морде зверя собралась в складки, и оголились два желтых покрытых радужной пленкой слюны клыка, как кости при открытом переломе.

Гранатовые узоры бархатных тканей, византийские яшмовые камеи с христианскими сюжетами, сине-зелено-желтая майолика с полихромной росписью и прочие-прочие-прочие экспонаты расступились и вжались поглубже в витрины, мечтая только бы уцелеть.

Стас ждал, решит ли зверь напасть, или уступит дорогу. На руке Стаса зеленым огнем трубило шипастое кольцо. Страха не было, страх смыт, как грязь тугими струями горячей воды. Наверное, Стас переболел крайней формой страха и заработал иммунитет. Наверное, страх навсегда покинул Стаса. ДОСТАЛИ! Слюна во рту Стаса была на вкус, как талая вода.

Волк не ушел с пути, и тогда сам Стас залаял, завизжал, зарычал не хуже любого зверя и кинулся вперед. Волк поднялся на дыбы, загривок распушило порывом ненависти, длинный язык провалился меж нацеленных в горло Стерлигова клыков. И противники сшиблись. Сплелись как виноградные лозы, как нити в ткацком станке, как спирали хромосомы. А вокруг заюлили вовлеченные в водоворот боя иконы критской школы, образцы кружевного шитья, плащаницы, кресты-мощевики и «Мадонны с младенцами». Стаса ошпарило кипятком волчьей слюны, Стасу в рот набилась пряно жирная волчья шерсть, уши Стасу заложило от чужого и своего воя и визга. В одном пантеоне нет места двум тронам, а все пирамиды давно заняты.

Седое чудовище пастью защемило руку с кольцом. А Стас другой рукой впился в волчью глотку, и в его ладонь врезался дугообразный предмет. Та самая гривна, которую много веков, а точнее десять дней назад Стасу заказал отыскать дремучий нефтяник Черный Колдун Герасим Варламович Передерий. И как между рогами дьявола, между кольцом и гривной полыхнул синий огонь.

И вдруг нечто гораздо более величественное, могущественное и ужасное заставило сражающихся замереть. Из мрака, или из ниоткуда, выступила она. Та, которую тридцатилетним бдением призвал Черный Колдун. Прекрасная, что можно сойти с ума от бессовестных грез. Или Светлана, или языческая богиня Марена. Словно родился Седьмой Антихрист, или протрубил Третий Ангел — физическая сила, магическая сила, глухая ненависть и слепая ярость двух отпетых врагов потеряли всякое значение, рассыпались жмыхом и ушли сукровицей в камень.

Явившийся из Максимыча оборотень заскулил, словно признавший хозяйку щенок. Все едино было оборотню, кто снизойдет в мир дольний из мира горнего — Ясуня, Амелфа, Заря Зареница, или Марена. У оборотня-Максимыча не было иного выхода, как победить. С возвращением прежних богов те, кого он травил и низводил, восстанут из праха. И не сдобровать ни плоти полковника, ни сути его. И каждый атом тела оборотня хныкал, тявкал и молил: «Выбери меня!!!». В одном пантеоне нет места двум…

Исход поединка зависел только от нее, потому как оба претендента касались и кольца, и гривны. Отныне только ей — то ли Светлане, то ли славянской богине — вольно было решить, чья сущность из сцепившихся мертвой хваткой сольется с сущностью вернувшегося со звезд страстного любовника. Тарха Дажьбога, с которым, расставаясь, уговорилась встретиться на земле через тысячу лет. А она не знала, на кого указать нестерпимо грациозным поворотом лебединой шеи, или привораживающим блеском зрачков из-под опущенных ресниц, но знала, что кого бы ни выбрала, потом пожалеет. Потому что любой мужик не стоит ее мизинца.

Не умом — здраво мыслить мешал призывный жар ждущего тела богини — обострившимся до сверхчастот чутьем Стас понял, что имеет все основания принять божественную сущность. Стас был ни молодым и не старым, не был сказочно богат, но и не жалко беден. Не был ни великим моралистом, ни законченным подлецом. СЕРЕДИНА СЕРЕДИНЫ, КУДА НИ КИНЬ. Дерзко алчущий ласк богини человек-камень на перепутье, который кати на все четыре стороны. Глина, из которой воплотившийся бог вылепит необходимое. Но и обернувшийся зверем исаявец имел не меньше шансов. В одном пантеоне…

Родившийся внутри Максимыча оборотень замер, не дыша. Кого изберет пахнущая диким медом богиня? Чтобы стать ее суженым, нужно выполнить три условия, нужно одолеть три загадки, нужно получить три рекомендации. Нужно иметь гривну, на которой воспето, как Дажьбог порушил целостность Вселенной — уничтожил равновесие между Навью и Явью. Нужно обладать кольцом Златогорки, слившейся в Нави с духом Марены.

Оба предмета и принадлежали, и не принадлежали оборотню. Один с шеи чуть не сорвал соперник, другой — сам оборотень чуть не откусил с пальцем у соперника — зажал челюстями. Но берестяные грамоты свидетельствовали и о третьем условии — претендент должен завоевать благосклонность Марены. Решающем условии. А будущее подкрадывалось раненой медведицей, будущее притаилось в засаде муравьиным львом, будущее почуяло добычу и акульим плавником вспороло настоящее.

И еще Стас понял, что, несмотря на марящиеся утехи, совершенно не желает, чтобы спустившийся со звезд бродяга Дажьбог воплотился в его тело. Ибо прежде всего не станет того Стаса, каким он знал себя. Тот Стас умрет. Его убьет новое знание.

Но исход поединка зависел только от нее. То ли Светланы, то ли изначальной славянской богини смерти Марены…

* * *

…Пусть Передерий облажался, Магниев отсидится в укромном месте и начнет сколачивать команду по-новой. Господин Магниев, отсапываясь, ворвался в будку вахтера. А если шеф что-то там городил, будто он — не магистр, то это — его проблемы. Со свежей паствой Игорь сам станет магистром. Он не дурак, он хитрый. Ученик превзойдет учителя. Оглянулся, ища, где тут подвешен такой синий ящик с прорезями динамика, микрофона и десятком кнопок в три ряда. Нашел. Ткнул пальцем в размещенную особняком красную кнопку, приблизил пересохшие губы к прорезям:

— Говорит первый пост, — глубокий вдох-выдох, — вневедомственной охраны Эрмитажа! — жадный вдох, глубокий как Черное море. — Говорит первый пост вневедомственной охраны Эрмитажа! — еще жадный вдох, глубокий как Тихий океан. — У нас ЧэПэ! — легкие жгло, будто посыпаны молотым красным перцем. А пустые глаза по инерции по сторонам шасть-шасть: на полу разводы грязи, словно кто-то приперся с улицы, не вытирев ног; на столе обслюнявленный коржик и вскрытый пакет кефира. Вахтер канул. Наверное, по нужде отлучился.

Синий ящик проснулся с ленивым кряхтением, позевал, прежде чем расставить точки над «и»:

— Говорит дежурный ГУВД Центрального района. Отбой тревоги. Пароль «Фиеста», — в параллель внятным словам из ящика приглушенно полилась заблудившаяся в эфире песенка. — …Не ходи к нему на встречу, не ходи!.. — уговаривал какой-то певец. Русскую эстраду Магниев не жаловал.

— Кто это?! — оторопел Магниев и задышал мелко-мелко. Жалок был в сию минуту Игорь Демидович, как наркоман в ломках, от прилизанности ни следа, смокинг черт знает в чем. Легкие пылали, будто натертые чесноком. Он тут свою жизнь спасает, а они там в ус не дуют.

— Я тебе, ботаник, покажу: «Кто это?»! Пароль «Фиеста»! Совсем мышей не ловишь?! — разом крепко озлобился синий ящик. А подпевала подзуживал вторым голосом под музыку: —…У него гранитный камушек в груди!..

— Какой пароль? — еще пуще оторопел Игорь Магниев и сглотнул свернувшийся белок слюны. Легкие свербело, будто облепленные горчичниками. Он тут чуть не погибает, а они там харю давят.

— Не был бы ты, ботаник, на пенсии, я б тебя в народное хозяйство пахать спровадил! — совсем заглушил песенку дежурный ГУВД. — У тебя, ботаник, в сейфе тетрадочка запыленная лежит! Так ты, ботаник, ее полистай! — тот, кто прятался в синем ящике, позволил себе затяжной зевок, но ни на йоту не подобрел. — А потом запрись и ни на что не обращай внимания! А еще раз разбудишь!.. — чуть не брызнул слюной в лицо Магниеву синий ящик.

Господин Магниев с раскрытым ртом отступил от синего ящика на два шага. Потому что понял — снаружи вахтерской конуры кто-то есть. Потому что почему-то посчитал того, кто спрятался в синем ящике, союзником того, кто караулил снаружи будки. Потому что, оказывается, песня лилась не из синего ящика. Сделав три полных вдоха-выдоха, Игорь отважно шагнул в стылый воздух музейного подъезда. Он не дурак, он хитрый.

Не обманули, к сожалению, предчувствия господина Магниева. Выход из музея загораживал широкими плечами ладно скроенный кудрявый парень в укороченной дубленке. На плече кудрявого по-афроамерикански держал равновесие похожий на подводную лодку магнитофон. Парень стоял с видом столь равнодушным, что Магниев даже было подумал прошмыгнуть мимо. Впрочем, тут же себя мысленно и отругал за глупости. Потому что не петуха боятся призраки, а отсутствия тьмы.

— Э-э-э, извините, вы не знаете, что происходит в музее? — дрожащим голосом спросил Игорь. Он уже работал. Он уже послал вглубь сознания мощный динамический импульс продавить барьерные мембраны, чтобы легче зафиксировать общий резонансный уровень оператора и пациента.

Незнакомец на дверях никак не отреагировал. Зато незнакомый Магниеву певец посчитал за нужное предостеречь:

— …Не ходи к нему на встречу, не ходи! У него гранитный камушек в груди!..

— Шум, грохот, я вот хотел милицию вызвать, не вызывается, — Игорь уже трудился во всю, и знакомый могильный холод закрадывался в душу. А вместе с отринутым теплом на штурм сознания пациента устремлялись отрицательные психоэмоциональные импульсы.

Незнакомец не реагировал. Смотрел на камер-юнкера как на пустое место. А певец вошел в раж:

— …Ты останешься одна среди берез!..

— Я вообще тут случайно, — сделал моментально продрогший Магниев шаг по ступеням вниз к двери, инстинктивно двумя пальцами убирая со лба русую прядь. — Я — налоговый инспектор, я проводил налоговую проверку магазина сувениров. Засиделся над бумагами, — Магниев рискнул сделать следующий шаг, шаг Снежной королевы. — Поиск недоимок — очень увлекательное дело. Оказывается, первую налоговую декларацию от подданных, если верить Геродоту, потребовал фараон Амасис. А в седьмом веке короли франков посылали собирать налоги опальных придворных. Если налогоплательщики злодеев не прикончат, и те соберут налоги — хорошо. Если прикончат — совсем уж прекрасно. Вероятно, поэтому сборщик налогов из города Апольди в Тюрингии придумал разводить для охраны очень злобных собак. Он скрестил пинчера, дога и ротвейлера. В итоге скромную фамилию этого господина — Доберман — знает весь мир… — змеиный язык Игоря покрылся инеем, и слова спешили покинуть рот под угрозой смерти.

В магнитофоне завелся следующий певец. Этого Игорь вроде знал, вроде Аркадий Укупник:

— Штандартен фюрер Штирлиц, истинный ариец, в упор стрелял, упор упал!..

Магниев подошел вплотную к кудрявому стражу. То, что страж не закрыл глаза, ничего не значило, потому что эти глаза блестели, будто у напившегося росы с чертополоха. Магниев был спокоен как танк, холоден как айсберг, и уверен, что процедура удалась, и клиент заблудился в снах:

— Я буду попуткой, которая подбросит тебя к вратам ада! — предвкушая удовольствие, пообещал Игорь.

— …С красивой фройлен по лесу гулял. «Давай капитулирен» — он ей сказал… — веселился ничего не подозревающий певец Укупник.

И тут вдруг страж вместо того, чтобы под влиянием чар вырубиться и не рыпаться, ни слова не говоря, скоренько поставил магнитофон к ногам, ухватил господина Магниева одной рукой за затылок, а другой за подбородок. И с невероятной силой крутнул. Шейные позвонки так и хрустнули.

— …В подвалах Мюллера фон Штирлиц — парень свой… — раздавался из-под ног заводной голос певца.

Шофер Саша бережно опустил обмякшее и потяжелевшее бездыханное тело, подобрал магнитофон и снова стал на дверях дослушивать песенку про Штирлица, как ни в чем не бывало.

Через три минуты бдения шофер Саша вдруг тревожно заозирался, переступил с ноги на ногу и, как перегоревшая лампочка, взорвался тысячей покрытых клинописью глиняных черепков. Оказывается, шофер Саша был не человеком, а големом. Голема невозможно заворожить, почти невозможно убить. Но он саморазрушается, если погибает создатель голема. Или — если голем становится создателю больше не нужен…

* * *

…Богиня была прекрасна, словно смерть от автоматной очереди киллера, когда на груди распускаются бутоны массандровского шиповника. Богиня была восхитительна, словно смерть, осыпанная траурными тюльпанами высокооктанового пламени в автокатастрофе; словно смерть от передозировки, когда глаза становятся синими ирисами; словно смерть в облаке хлорпикрина, когда изо рта с каждым хрипом падают на бруствер из горла гвоздики цвета кагора. И богиня была желанна, как последнее желание приговоренного.

И тут богиня вспомнила — а ведь начальник ИСАЯ, когда она еще была смертной девой Светланой, обозвал ее «курвой» И конвертик со смертельной начинкой ей сунул, чтобы обломить планы Передерия, если понадобится, даже ценой девичьей жизни…

И Стаса не стало — всякое изменение есть предательство. Он расширился за собственные пределы, он превратился в мимолетное воспоминание об одном часе жизни древнего бога, носящего имя Тарх Дажьбог. Стас, нет, уже не Стас, страстно жаждущий вкусить опиумной любви подруги Тарх Дажьбог и ненавидящий подругу Тарх Дажьбог, опираясь на Вселенную, встал и стряхнул вошь-оборотня, и вспомнил все. Как из-за любовной тоски по Марене превратился в Золотого Оленя, как Марена вышла за него замуж, и как потом изменила с Чернобогом. И понял Дажьбог-Стас, что прикован к Седава-звезде, что очутился в заколдованном кругу. Ибо каждый листопад будет дарить свое лоно Чернобогу шлюха Марена, и каждый вересень будет возвращаться Марена к Тарху Дажьбогу и клясться в вечной неразлуке.

Ибо истинно, истинно говорю я вам — всякая перемена есть чье-либо предательство.

* * *

…А еще через несколько мгновений по остывающим черепкам, высекая когтями искры, пронесся огромный серебристо-белый волчара. Зверь грудью вышиб дверь и вырвался из колышущегося пудингом, ходящего ходуном, будто при девятибальном землетрясении, шатающегося, словно утлый челн в шторм, здания Эрмитажа. На волю. Туда, где вздыбившаяся Нева перехлестывала гранитные парапеты, где ураган рвал провода и сворачивал в штопор деревья, где по небу плясали знамения.

А ведь, странное дело, потеряв навсегда возможность вернуть человеческое обличье, волк был счастлив. Теперь он был предоставлен сам себе, многое из людского казалось вымороченным и чуждым.

И далее белый, как чистейший героин, волк помчал прочь. И больше из людей никто его никогда не видел.

Кстати, когда гексаграмма ФО доходит до конца, появляется гексаграмма ТАЙ.

Примечания.

1.

Название глав приводится по переводу «Книги Перемен», выполненному Юлианом Щуцким.

2.

Отдел по Особо Тяжким Преступлениям.

3.

Один из способов подвергнуть человека магическому воздействию — вручить ему предмет, над которым прежде был совершен определенный ритуал.

4.

Внезапно умерший во время очередного похода, Тимур Тамерлан был похоронен в своем родном городе Самарканде. Гробницу тирана в Мавзолее Гур-Эмир охраняло давнее поверье: потревоживший прах Тимура вызовет кровавую войну. Но в советские времена в Гур-Эмир была направлена экспедиция под руководством известного антрополога и археолога Герасимова, которая должна была обследовать Мавзолей внука Тимура, знаменитого астронома Улугбека. Под шумок надеялись осмотреть и гробницу Тамерлана. 16 июня 1941 года центральные газеты сообщили об окончании подготовительных работ. 20-го июня «Правда» писала, что с гробницы снята последняя мраморная плита. 21-го обмерили саркофаг и вскрыли сам гроб, обтянутый полуистлевшей парчой. Обнаруженный скелет безусловно принадлежал Тимуру — одна нога была короче другой (последствия тяжелого ранения)…

5.

Один из способов магического воздействия на человека — воздействовать на ранее принадлежавшее ему.

6.

Неполное служебное соответствие.

7.

По православной трактовке для изгнания беса из одержимого лучше всего подходит святая вода (энергетически активный раствор). Именно святая, а не просто освященная. Кроме того, для этих целей можно использовать водный раствор любой соли серебра, или золота, раствор медного купороса, а также — несколько «сильное», но тем не менее весьма действенное средство — разведенный водой спиртовой раствор настойки чеснока.

8.

Вольт — фигурка или предмет, который ставят в связь с субъектом, подлежащим порче. Чем больше сходство, тем выше шансы на успех. Все действия, совершаемые над вольтом: уколы, порезы, ожоги и т. д., переносятся ев человека, связанного с вольтом.

9.

Каждая руна, будучи начертана, оказывает определенное воздействие на мир. Скандинавские маги, владевшие искусством составления и применения заклинательных рунических слов, называли себя эрилями. Рунный алфавит — Футарк — это не просто набор символов, но сложная система, обладающая внутренними связями. Это именно рунический строй, в котором последовательность и взаимное расположение знаков имеют особое магическое значение.

Сегодня в мирской среде знание Футарка, как системы, во многом утеряно. Но известно немало примеров использования как отдельных рун, так и рунных цепочек в относительно недавнее время. Таковы, например, традиции включения одиночных старших рун в младшерунические тексты, или в тексты, записанные латиницей. Цель такого смешения очевидна — сделать несущий руны текст осмысленной фразой и избежать «гашения рун» друг другом, или возникновения комбинации с непредсказуемым действием.

10.

Скульптурные детали арки и колесницы выполнены из листовой меди по моделям С. С. Пименова и В. Д. Демут-Малиновского.

11.

Мощная дорическая колонна, вытесанная из гигантского гранитного монолита (25,58 метра), с бронзовой базой, капителью, барельефами на пьедестале и венчающей скульптурой установлена в память победоносного завершения Отечественной войны 1812 года. Общая высота памятника — 45,5 метра.

12.

Согласно преданиям тайные знания на Землю принесли падшие ангелы. Эти знания иносказательно зашифрованы в Библии. Естественно, попытки разгадать шифр предпринимались неоднократно, и никто не афишировал результаты. Около 300 лет до Рождества Христова древнееврейские буквы стали употребляться и в качестве чисел. Первоначально прорицатели подсчитывали сумму цифровых значений букв какого-либо имени и таким путем пытались пророчествовать; например, подбирая слова с тем же цифровым значением, они делали для носителя имени выводы касательно его будущего. В дальнейшем на методы специализирующихся в данной области адептов оказали сильное влияние пифагорейские, эпикурейские и отчасти неоплатонические школы Александрии.

13.

Велесово письмо является более древним, чем славянская вязь.

14.

Решение о создании секретной лаборатории нейроэнергетики и ее целевом финансировании Спецотделом при Главном политическом управлении было принято в 1924-ом году от Рождества Христова на заседании коллегии ОГПУ под председательством Феликса Дзержинского.

15.

Так называемая поза «Джани-мудра».

16.

Согласно Корану Иблис первоначально был ангелом, но отказался выполнить приказ аллаха и поклониться созданному аллахом Адаму, заявив: «Я — лучше его: ты создал меня из огня, а его создал из глины». За это Иблис был изгнан с небес и поклялся повсюду совращать людей.

17.

От пуль АКМ с термоупрочненным сердечником, легких пуль СВД и зарубежных автоматических винтовок.

18.

«Охотник за головами» — специалист по поиску и переманиванию менеджеров высшего звена.

19.

Внедрена в русский алфавит еще в 1783 году известной некроманткой княгиней Екатериной Дашковой.

20.

К сокровищам Эрмитажа встречающиеся там во время каникул стройные девятиклассницы не относятся.

21.

Как утверждает табличка при скульптуре, модель восходит к Афродите Книдской, созданной скульптором Праксителем в 4 в. д. н. э. Статуя найдена в 1719 г. За небольшую цену в 196 ефимков ее приобрел агент Петра Первого Юрий Кологривов.

22.

Подложенная Передерием астральная мина использовала принцип Медузы-Горгоны. Если бы оперативник посмотрел не на саму открытку, а на ее отражение в зеркале, скорпион не смог бы выйти из двухмерного мира в трехмерный.

23.

Кинжал для левой руки.