Веселый мудрец. Юмористические повести.

Веселый мудрец. Несколько поучительных и занимательных. Историй из жизни знаменитого. Ходжи Насреддина. По мотивам народных сказок и анекдотов.

«…И повесьте серьги внимания на уши свои, и приготовьтесь вкусить сладчайшее из блюд, когда-либо существовавшее на земле, — занимательную, историю, свидетелем которой я был, — сказал Насреддин-ходжа, и наступила такая тишина, что слышны стали мягкие шаги верблюда на далекой караванной тропе». АВЭЗ САДЫК

Предисловие автора, повествующее о героях народных сказок, о том, как была задумана эта книга, об историях “дворцовых” и настоящих, а также отвечающая на вопрос, жил ли на свете человек, по имени Насреддин.

„Кто не любит сказок, тот не любит себя". Тюркская пословица

У каждого народа есть свои сказки — серьезные и смешные, бытовые и волшебные. В сказках живут могучие богатыри, отважные храбрецы и веселые, смекалистые люди.

Кто, например, в России не знает Иванушки-дурачка? Конечно, каждый слышал множество занятных а занимательных историй о нем. Хоть и прозвали Иванушку «дурачком», да не так-то он прост. На поверху всегда выходит, что Иванушка не только толковее своих «умников»-братьев, но и любых хитромудрых бар да бояр вокруг пальца так обведет, что слушать любо-дорого.

В Казахстане есть свой веселый, герой — Алдар-Косе. Это весельчак, ловкий джигит-наездник, всегда заступающийся за слабых, помогающий бедным.

В Таджикистане можно услышать сотни смешных историй о проделках Мушфики, острослова и шутника, который ненавидит несправедливость, борется за правду.

А в Азербайджане, Узбекистане, Татарии и многих других республиках нашей родины, а также на всем Востоке — от Сирии до Афганистана — нет более знаменитого героя веселых сказок, чем Насреддин ходжа.

В небольшом узбекском кишлаке один старик озадачил меня: оказывается, его дед, известный в народе сказитель, никогда не веселил слушателей анекдотами о Насреддине!

«Как же так? — изумился я. — Ведь о ходже Насреддине знает любой малыш в Узбекистане!».

«Ты неправильно понял меня, — усмехнулся старик. — Дед мой никогда не рассказывал коротких шуток о великом ходже. Он знал длинные истории о Насреддине. Он слышал их от своего деда, а тот — от своего. Но тогда мы были неграмотны, и никто не записывал наших сказок. Вот и получилось так, что от больших историй уцелели только маленькие шутки».

После этого разговора у меня и родилась мысль написать эту книгу. Ведь до сих пор анекдоты и сказочки о Насреддине публиковались лишь как сборники юмористической мелочи. А почему бы, действительно, не соединить некоторые из лучших рассказов вместе? Правда, известен целый ряд романов и повестей о Насреддине. Не это художественные литературные произведения, то есть созданные не народом, а писателями. В большинстве своем эти книги — а среди них есть очень интересные — мало имеют общего со сказочным Насреддином-ходжой.

И вот начал я собирать истории, сказки о Насреддине, приписываемые ему острые словечки, пословицы, поговорки.

Много трудностей вставало на пути. Вот, к примеру, одна из тех сложных задач, которые пришлось решать: о ходже иногда рассказывают такие анекдоты, в которых он выглядит трусом, скрягой, обжорой, глупцом. Вот тебе и веселый мудрец, защитник бедняков! В чем тут дело?

Загадку эту мне помогли решить в Азербайджане. В городе Баку познакомился с жизнерадостным человеком — писателем-юмористом Авэзом Садыком. Авэз Садык каждый день значительно увеличивал мою коллекцию сказочек о Насреддине — столько различных шуток он знал. Как-то раз Авэз сказал:

«Сегодня я расскажу тебе несколько «дворцовых» историй про нашего друга ходжу. Надо их тебе записать тоже, на всякий случай…».

Так я впервые узнал, что в народе анекдоты о Насреддине делятся на «дворцовые» и народные — настоящие Те, в которых ходжа наделен всяческими пороками и недостатками, и есть «дворцовые». Владетельные беки, эмиры, ханы, шахи и прочие султаны ненавидели и боялись ходжу. Ненавидели за то, что в сказках Насреддин всегда говорит правду в глаза могущественным владыкам, защищает бедняков, разоблачает лицемерие властителей. Боялись же сказочного героя за острый язык, за его умение высмеивать богачей, выставлять напоказ их лень, глупость, жадность.

Тогда-то придворные, чтобы развлечь повелителей своих, и начали придумывать всяческие небылицы о Насреддине. Понятно, что подхалимам и лизоблюдам в голову не приходило сказать о ходже хорошее слово. Он для них был врагом, и любая клевета о нем считалась вполне пристойной.

«Вот так, из дворцовых залов, сначала в богатые дома мулл и купцов, а затем по караван-сараям и чайханам расползлись «дворцовые» анекдоты о Насреддине. — сказал мне Авэз Садык. — Вот откуда среди настоящих, народных рассказов о ходже появились сказочки, искажающие облик любимца народа».

Мне хочется отметить и еще одну особенность образа Насреддина: в отличие от других сказочных героев, которые никогда не существовали и являются плодом народной фантазии, Насреддин-ходжа жил на самом деле. Конечно, почти все, что о нем рассказывается, с ним никогда не происходило в жизни. Большинство анекдотов о ходже сложено поколениями акынов, бахши, шахиров и других сказителей, — ведь подлинный Насреддин жил почти семьсот лет назад. Он был учителем, очень образованным и очень веселым человеком. Как утверждают ученые, умер он в 1284 году в возрасте 76 лет.

Но, даже указывая дату его смерти с такой точностью, ученые делают большую ошибку: Насреддин жив, он будет жить вечно, потому что его — мудрого весельчака, грозу богачей — создал народ. А народы всех стран и всех наречий во все времена любили и будут любить тех, кто борется за правду, кто встает на защиту угнетенных. И ведь именно так всегда поступает ходжа Насреддин, народный сказочный герой!

История первая, повествующая о встрече на караванной тропе двух судей — толстого и тощего, о нечестивце Насреддине, жалобах тощего судьи на свою судьбу, о шпионе Абдурахмане, по прозвищу „Длинный Нос", и о неожиданном недуге погонщика верблюдов Икрама.

“Караваны слов тоже имеют свои тропы и пустыне”. Таджикская пословица

Там, где среди раскаленных песков скрещивались незримые дороги, как-то раз повстречались два маленьких каравана. И тот и другой везли судей. Один судья — тощий и мрачный — покидал родной город, насиженное местечко. Другой — толстяк, с трудом сдерживающий самодовольную улыбку, — ехал на смену своему утомленному делами правосудия собрату.

Верблюды остановились возле колодца, окруженного чахлой растительностью. Караванщики быстро соорудили матерчатый навесик, расстелили ковер. Тощий и толстый судьи повели между собою очень важную и секретную беседу.

— Да продлит аллах дни твоей жизни и сохранит твой цветущий вид, — мрачно произнес тощий. — А ведь и я был таким же толстым, как ты!

— Да-а, — несколько испуганно протянул толстяк. — Ты второй тощий судья, которого я вижу за всю свою жизнь. Первый — мой друг Гасан из Хивы. У него было столько врагов, что не проходило дня, когда бы в еде своей он не находил яда! Чтобы избежать смерти, мой друг почти ничего не ел.

— У меня только, один враг, — прошипел тощий судья, и ненависть засветилась в его глазах, — но он, этот нечестивец, стоит всех врагов достопочтенного Гасана из Хивы! Из-за моего врага, этого неверного, в городе становится все меньше толстых людей. О аллах, дай правовернейшим из правоверных слуг твоих избавление от Насреддина — отродья шайтана!

— Я слышал это имя, — многозначительно кивнул головой толстый судья. — По пустыне гуляет ветер, и ветер рассказывает многое. Говорят, что ты — да будет благословен твой род! — из-за этого Насреддина и покидаешь свой кров. Никто этому, конечно, не верит, — ехидно добавил он, — потому что все мы выполняем волю аллаха. Захочет аллах, чтобы ты переехал в другой город, — переедешь. Не захочет — останешься на месте.

— Но он не захотел, чтобы я остался на месте, — вздохнул тощий.

— Кто «он»? — приставив ладонь к уху, усмехнулся толстяк. — Аллах или Насреддин?

— Тьфу! Луна не успеет дважды стать юной, — злобно ответил тощий, — как твои верблюды снова вступят в пески! Они будут идти по следам моего каравана. И не забудь, о счастливейший из смертных, что, с тех пор как Насреддин поселился в городе, там сменилось уже три судьи. Ты — четвертый.

— И знатные, уважаемые люди ничего не могут поделать с этим бродягой? — Возмущенный толстяк так размахивал своими короткими ручками, что чуть не сбил чалму со своего собеседника. — Безумие сошло на всех вас!

Мулла, который хотел расправиться с Насреддином, — как бы между прочим заметил тощий, — теперь не может выйти на улицу, на базар и даже на минбар[1]! своей мечети — над ним смеется весь город.

— Есть много средств расправиться с неугодным, — хмыкнул толстяк. — Можно его обвинить и в лжеубийстве, и в мошенничестве, и приписать ему ограбление, и разорить налогами.

— О сын мудрости! — воздевая руки к небу, насмешливо сказал тощий. — Но разве найдется в окружности десяти дней верблюжьего пути хоть один бедняк, который будет свидетельствовать против Насреддина? Этого бродягу Насреддина нельзя поймать даже на каком-нибудь мелком проступке, нельзя взыскать с него хотя бы одну монету штрафа! Он любого судью — о, улыбайся, улыбайся, пока еще Насреддин не отучил тебя от улыбок! — обведет вокруг пальца и даже имя аллаха не помянет при этом!

Но толстяк непочтительно расхохотался.

— Мне жаль тебя, — поджав губы, скорбно произнес тощий. — Всего несколько дней назад я разбирал пустяковый спор… Казалось, нет ничего легче этого дела. Но Насреддин опозорил меня.

— Как же это произошло, о мудрейший? — добродушно спросил толстяк.

— Один приезжий два дня жил в караван-сарае. Он съел десяток яиц и две жареных курицы. И перед отъездом сказал хозяину: «Мы рассчитаемся на обратном пути». Прошло три месяца. Путник снова появился в | нашем городе. Хозяин караван-сарая Нурибек, великодушный и честный человек, мой друг, запросил с путника двести монет. Тот возмутился, и мой друг Нурибек, как человек великодушный и честный, объяснил ему так: «Если бы те две курицы, которые ты съел, жили эти три месяца, то они бы уже снесли мне до девяноста яиц. А если бы я положил эти девяносто яиц под наседок, то у меня было бы девяносто новых кур и петухов. Я уже не считаю тех десяти яиц, которые ты съел, — цени мое благородство…».

— Да, Нурибек действительно честный и великодушный человек, — молвил толстый.

— И мой друг, — добавил тощий. — Ты понял, почему даже двести монет — это почти ничто по сравнению с теми убытками, которые понес Нурибек из-за этих двух съеденных куриц?

— Справедливый иск, — кивнул чалмой толстый судья. — Я бы тоже взял сторону твоего друга Нурибека…

— Но путник обратился к Нарреддину. И этот нечестивец взялся защищать его дело.

— Но оно настолько ясно, что тут никакая защита не поможет! — удивился толстяк. — Раз Нурибек твой друг, то…

— Насреддин, — раздраженно перебил тощий, — явился ко мне позже всех. Когда я упрекнул ходжу за опоздание, то он мне ответил: «Я помогал сеять дыни. Мой знакомый был так неопытен, что собрался сеять обычными семенами. Я же наставил его на путь истины: прежде чем семена сеять, их надо сварить. Поэтому я и опоздал — следил, как они варятся…».

— Да он глуп, этот Насреддин! — обрадовался толстяк. — Какой же ишак сеет вареными семенами!

— И я сказал ему то же самое — слово в слово, — грустно вздохнул тощий. — Я даже обратился к собравшимся зевакам, которые хохотали так же громко, как ты, и крикнул: «Слышите? Аллах за грехи лишил ходжу ума! Кто сеет вареными семенами?» Тогда этот проклятый ходжа Насреддин переждал, пока все отсмеются, и спокойно сказал — «А разве жареные куры могут нести яйца? А разве из вареных яиц могут проклюнуться цыплята?».

— Да-а, — промямлил толстый. — Так вот какой Насреддин!.. Но меня он не проведет! Я… да я его…

— Из одних слов не сваришь плов, — мрачно произнес тощий. — Нужны еще рис, баранина, жир, шафран…

— Сам аллах внушил тебе эти слова, — немного успокоившись, сказал толстяк. — Я всегда вожу с собой все, что нужно для плова… Эй, путник! — крикнул судья одному из мужчин, лежащих в тени верблюда. — Подойди сюда!

Подошедший почти ничем не выделялся среди других караванщиков. Только наблюдательный человек обратил бы внимание на хитро поблескивающие глазки и немного длинноватый нос.

Вежливо поклонившись судьям, путник замер в почтительной позе.

Аллах был милостив, — понизив голос, сказал толстый тощему, — и скрестил жизненный путь этого человека с моим… Ты слышал что-нибудь о знаменитом Абдурахмане, великом подслушивателе пресветлого эмира?

— Говорят, Абдурахман этот славился своей хитростью и коварством, но после смерти старого эмира у него случилась какая-то неприятность, и он должен был покинуть дворец…

— Не продолжай! — остановил тощего толстый. — Абдурахман — перед тобой! — И он кивком головы указал на длинноносого.

Тощий даже рот распахнул от изумления.

— Не выдавай своего удивления, о величайший m судей! — молвил Абдурахман тихим голосом. — Никто из каравана не должен догадываться о моем настоящем имени!

— Теперь тs понимаешь, что я могу заварить такой плов, что Насреддин лопнет, отведав лишь щепотку! — самодовольно сказал толстяк тощему. — Если мне нужен лжесвидетель, так вот он — Абдурахман. Если нужно завязать драку, чтобы обвинить кого-нибудь в беспорядках, Абдурахман тут как тут… Мы будем следить за каждым шагом Насреддина, за каждым его словом, и горе этому бродяге-ходже, если он не присмиреет или не уберется куда-нибудь подальше от нас! Что ты скажешь на это, Абд… то есть путник?

— Как будет угодно аллаху, — прогнусавил длинноносый. — Я уже двадцать лет слышу об этом слуге шайтана Насреддине. С ним надо быть очень осторожным. Нужно приглядеться к нему, узнать все его хитрости, его повадки…

— Не продолжай, — сказал толстяк. — Трудно охотиться за дичью, когда не знаешь ее. Расскажи нам, о многоопытнейший из судей, что-нибудь новенькое о Насреддине…

Абдурахман выразительно подмигнул в сторону погонщиков, невозмутимо сидящих в тени верблюдов.

— Они не услышат, — поняв знак, успокоительно сказал тощий.

— Да-да, они ничего не должны слышать, — забеспокоился толстяк. — Ведь Абдурахман случайно пристал к каравану, потом случайно оказалось, что ему с нами по дороге… Если же эти бродяги догадаются, в чем дело…

Толстяк даже глаза закрыл от ужаса.

— Выслушайте снисходительно совет ничтожного слуги вашего, — прикрыв из почтения один глаз, зашептал Абдурахман. — Пусть многомудрый судья громко рассказывает истории о Насреддине, а я буду кричать после каждой: «О великий ходжа Насреддин!», «О защитник нищих и неимущих!»… Вы же — да простит нас аллах! — сердитесь на меня. И пусть эти мошенники слышат, что я противен вам своей любовью к этому бродяге Насреддину, да оближет шакал его кости!..

Толстяк снисходительно поглядел на тощего: вот, мол, какие у меня мудрые помощники.

А тощий, смочив горло глотком воды из бурдюка, откашлялся и сказал:

— Я расскажу вам, как Насреддин отучил правоверных от освященного аллахом обычая делать судье подношения.

— Как? — ужаснулся толстый. — Разве судья не получает подношений? А как же тогда узнавать, кто прав, кто виноват? Воистину ужасно то, что ты говоришь, а я слышу!

— Вот поэтому-то, о сын мудрости, — сказал тощий, — я, как ты видишь, и превратился в кожу да кости.

— Судья, который берет взятки! — завопил вдруг Абдурахман так пронзительно, что все вздрогнули. — Это неслыханное дело! Правильно поступил Насреддин, проучив этого жулика!

Тощий гневно поглядел на шпиона, но тот, подмигивая обоими глазами, продолжал орать:

— Ай-яй, пусть прославится имя Насреддина — защитника справедливости!

— Если ты, сын гиены, еще… — начал было тощий, но жирная ладонь легла на его колено, и толстый прошептал:

— Не шуми! Так надо… Лучше начинай свой рассказ.

Однажды Насреддин принес мне документ, к которому я должен был приложить печать. Дело касалось наследства его друга, портного Мукума, — участка земли. Я даже не стал читать этой бумаги — чем можно поживиться у оборванцев? Бездельник Насреддин несколько раз заходил ко мне, просил, угрожал, но уходил ни с чем. Но вдруг в один прекрасный — будь он проклят аллахом! — день этот мошенник Насреддин приносит мне в дар громадный горшок, тяжелый, как мельничный жернов.

— Чудесно! — пробормотал толстяк. — Горшок — это хорошо. Тяжелый горшок — еще лучше!

— Я заглянул — горшок был полон меда!..

— О, клянусь аллахом, — облизнулся толстый судья, — мед — это втрое хорошо!

— Я немедленно скрепил документ печатью и вручил его Насреддину.

— Справедливо, справедливо, — важно кивнул чалмой толстый.

— Но когда я захотел попробовать мед, то оказалось, что мед был в горшке только сверху, на толщину пальца, а под ним до самого дна — вонючая глина…

— Нужно было немедленно вернуть бродягу!

— Я так и сделал… Насреддина нашли на базаре, вместе с тем самым портным Мукумом, чей документ я заверил. Мой посланец подошел к Насреддину и сказал: «После наложения печати обнаружилась ошибка в документе. Верни его судье, он тотчас же исправит текст». — «Это не в бумаге обнаружили ошибку, — ответил Насреддин, — а в горшке с медом». И рассказал всему базару историю с глиной. Каково было мое положение?

— Ха-ха-ха! — залился смехом, похожим на бульканье кипящего на очаге чайника, Абдурахман. — Так и нужно наказывать жадных судей! Да прославится имя Насреддина — защитника бедных!

Тощий злобно глядел на длинноносого. Караванщики с интересом прислушивались к рассказу, перемигивались, не скрывая улыбок,

— Прекрати смех, нечестивец! — грозно крикнул толстяк Абдурахману. — Или мы прогоним тебя — добирайся до города со своим верблюдом один, как хочешь…

Длинноносый покосился на погонщиков и придал лицу серьезное выражение.

— Вот еще случай, — скучным голосом протянул тощий. — Решал я спор между муллой и бедняком. Мулла еще накануне принес мне жирную курицу с цыплятами…

— И она оказалась поддельной, как горшок с медом? — догадался толстый.

— Нет, курица была настоящей, но когда я спросил муллу, что он может сказать в доказательство своей невиновности, то Насреддин, находящийся тут же, крикнул: «Не задавай глупых вопросов, судья! Ведь та курица с цыплятами, которую тебе вчера передал мулла, уже все сказала!».

— Ха-ха-ха!.. — забулькал было Длинный Нос, Но тощий судья продолжал:

— Знай: Насреддин часто пользуется каким-нибудь трудным спором или сложной тяжбой, для того чтобы опозорить судью!

— Меня-то, если на то будет воля аллаха, он не сумеет провести, — ухмыльнулся толстяк.

— А вот как ты, о сын мудрости, решил бы такой спор: жалобщик утверждает, что он стоял все время рядом с дровосеком и подбадривал его, говоря при каждом взмахе Топора: «Вот так, вот так». А теперь дровосек, получив плату за труд, не хочет делиться. Как тут быть?

Толстый продолжал улыбаться, но глаза его стали растерянными.

— Я тоже не мог ничего придумать. Но тут подвернулся ходжа и решил это дело в одно мгновение. Он взял у перепуганного дровосека его деньги и позвенел ими возле уха жалобщика, приговаривая: «Тот, кто не работал, а только болтал, тот получает вместо денег их звон».

— Да прославится мудрый Насреддин! — закричал пронзительно Абдурахман — Длинный Нос.

Толстый судья озабоченно покачал головой:

— Да, он, пожалуй, умнее, чем мне говорили…

И впервые за многие дни улыбка сползла с его круглого, как таз, лица.

А тощий, очевидно, тоже впервые за многие дни, улыбнулся Улыбка получилась какой-то скомканной, более похожей на судорогу, чем на улыбку, но все же это было большим событием для мрачного тощего судьи.

— А вы знаете, — очень громко, чтобы его услышали караванщики, начал Длинный Нос, — как ходжа отвечает на вопросы? Еще в школе, учеником, он прославился решением знаменитой задачи о двух коровах.

— «Две коровы, одновременно проходившие по узкой улице, сцепились рогами. Первая шла слева, вторая справа. Которая может сказать, что другая первая зацепила ее своим рогом?» — скороговоркой закончил тощий. — Про эту задачу ты говоришь?

— Именно про эту, о многомудрый, — приложил руку к груди Абдурахман и продолжал: — Ученики отвечали по-разному…

— Первая виновата, — не вытерпел толстяк.

— Нет, вторая, — сказал тощий.

Длинный Нос хихикнул. Оба судьи негодующе посмотрели на него.

— Вы оба неправы, справедливейшие и достойнейшие, — почтительно произнес бывший великий подслушиватель бывшего пресветлого эмира.

— Так как же решается задача? — удивился толстяк.

— Какая же корова может сказать, что зацепили ее? — вытянул шею тощий.

— Насреддин сказал: «Эх, да где же это видано, чтобы коровы заговорили? Как же вы хотите, чтобы одна из них сказала что-то другой? Из говорящих коров я встречаю только одну породу — судейскую, да и то она, пожалуй, скорее относится к ишакам!».

И Абдурахман довольно забулькал.

— Дурак он, этот Насреддин, — серьезно сказал толстяк. — Я уверен, что я бы смог победить его даже в споре.

— А ответьте на вопрос: что такое нож? — спросил подслушиватель тощего судью.

— Ну… то, чем режут!

— Мудро, о мудрейший! Но знаете ли, что ответил ходжа? «Это пила, у которой еще не прорезались зубы!».

— Хе-хе! — произнес тощий, и было непонятно, кашель это или неумелая попытка рассмеяться.

— А почему охотник, когда стреляет, закрывает только один глаз? — продолжал Абдурахман. — Знаете, как это объяснил ходжа? «Если бы он закрыл оба, то ничего бы не увидел!».

— Ха-ха-ха! — раздался с той стороны, где лежали верблюды, хохот караванщиков.

— Хи-хи-хи! — вторил Абдурахман.

Самодовольный толстый судья нахмурился, а тощий еще так не привык к смеху, что пока больше не повторял попыток улыбнуться.

— Он умеет выворачиваться не только из самых трудных, но даже и из смешных положений, — сказал тощий. — Знайте это! Слышали вы историю с кислым молоком?

— Нет, — скучным голосом ответил толстяк. Он уже начинал понимать, с каким противником ему придется встретиться, и каждая история об остроумии и находчивости ходжи все более и более ухудшала его настроение.

— Однажды в жаркий день ходжа пришел домой и попросил миску кислого молока, говоря: «Нет ничего полезнее и приятнее для желудка в такую пору!» Но оказалось, что дома нет никакого молока — ни кислого, ни свежего. «Хорошо, что нет, — сказал ходжа. — Кислое молоко вредно человеку». Слышавшие это родные зашумели: «Ты противоречишь себе! То ты говоришь, что кислое молоко полезно, то — что оно вредно. Когда же ты прав?».

— Ну, и как он вывернулся? — с интересом спросил Длинный Нос.

— Он ответил: «Если кислое молоко есть в доме — то оно полезно, если нет — то вредно…».

— А слышали вы, как ему дали задачу покрасить материю в такой цвет, чтобы он был ни синий, ни красный, ни черный, ни зеленый, ни желтый, ни рыжий?.. «Хорошо, — ответил ходжа. — Зайдите за этой материей ко мне в любой день, но чтобы он не был ни понедельником, ни вторником, ни средой, ни четвергом, ни пятницей, ни субботой, ни воскресеньем».

— Говорят, он даже брался выпить море, — упавшим голосом произнес толстяк.

— Брался, — вздохнул тощий. — И даже выиграл спор на тысячу монет.

— Не может быть! — воскликнул Абдурахман.

— Он поспорил на тысячу монет с одним баем, что выпьет море, и пришел на берег. Но пить не стал.

— Так как же он выиграл?

— Он сказал: «Я готов начать, но прежде отведите от моря все реки, в него впадающие. Я же взялся выпить море, но не реки…» Понятно, что бай не мог выполнить этого требования и заплатил проигрыш.

— О-о! — застонал толстяк.

Тощий поглядел на своего собеседника и опять попытался улыбнуться.

— Да, Насреддин крепкий орешек даже для такого мудрого и предусмотрительного человека, как ты… А знаешь, как Насреддин взялся перенести гору на своей спине?

— И опять выиграл? — Глаза Абдурахмана загорелись.

— Да. Перед тем как он взялся за это по просьбе хана, он поставил условие: тысяча монет и три месяца полного отдыха для него и его подручных — шайки каких-то босяков.

— Куда он только девает деньги, этот ходжа! — завистливо вздохнул Абдурахман — Длинный Нос.

— Он сумасшедший, — сказал тощий: — он их отдает тем нищим, которые попадаются ему на пути.

— И мне он мог бы отдать деньги?

— Да, если бы ты был бедным дехканином или неимущим погонщиком верблюдов… Ну так вот, пришел срок переносить гору. Насреддин подошел к подножию, прислонился спиной к горе и кричит людям хана: «Что вы стоите, ишаки? Бегите на другую сторону и толкайте. Помогите мне взвалить ее — ведь иначе я ее не смогу унести!» Ну, толкали придворные эту гору, толкали, надорвались, а взвалить, конечно, не смогли… «Ну, если уж вы не можете положить мне ее на спину, то и я вам ничем помочь не могу…».

— Но ведь мы с ним справимся, Абдурахман? — тоскливо произнес толстый судья. — А, Абдурахманчик? Ты не боишься этого бродяги Насреддина?

— Как будет угодно аллаху! — закатил глаза Длинный Нос.

— А еще у меня был такой случай, — злорадно сказал тощий. — Вернее, произошло это не со мною… а с моим предшественником, да продлит аллах его дни!..

— Не хочу я больше даже слова слышать о Насреддине! — замахал руками толстяк. — Пора в путь… Не задерживай врага, чтобы он не угадал твоих намерений, не задерживай друга, чтобы он не терял напрасно времени…

— Слава Насреддину — мудрейшему из хитроумных! — завопил Абдурахман. — Да продлит аллах дни нашего друга ходжи!

— Чтобы следа твоего верблюда не видел я в своем караване! — заорал толстяк, стараясь выглядеть как можно более свирепо. И добавил шепотом: — Абдурахман, поезжай за нами в отдалении… В городе держи со мной связь через чайханщика Шарафа…

Длинный Нос поклонился и пошел к верблюду.

Солнце, которое во время разговора судей прошагало большую часть своей дневной тропы, уже стало заглядывать под навесик.

— Да будет над тобой благословение аллаха! — произнес тощий, прощаясь с толстым. — В городе еще есть достойные люди — Абдулла познакомит тебя с ними. Может быть, удастся тебе справиться с Насреддином… — И ехидная улыбка зазмеилась в морщинах худого лица.

Мрачный толстяк тяжко вздохнул и направился к своим верблюдам.

И караваны разошлись — зашагали каждый своим путем.

На почтительном расстоянии от унылого толстого судьи шага/, верблюд Абдурахмана.

Тишину пустыни нарушил крик. Какой-то человек, прихрамывая, выбежал из-за песчаного бархана и побежал за Абдурахманом, размахивая рукой.

Длинный Нос остановил верблюда. Обливаясь потом, подбежал один из погонщиков караванов тощего судьи.

— Ты хороший человек, — сказал погонщик Абдурахману. — Мы слышали, как ты хвалил Насреддина. Плохой человек не будет хвалить нашего друга. Меня укусила в ногу змея… Я не успею добраться с судьей до города. Назад ближе. Домой путь всегда кажется более близким. Дома меня спасут от яда… Помоги мне, и я познакомлю тебя с другом своим Насреддином. Ходжа живет рядом со мною… Помоги мне, хороший человек! Я покажу тебе короткий путь через пески. Мы приедем раньше толстого судьи, который тебя прогнал…

— Садись, — пододвигаясь, сказал Абдурахман.

Душа подслушивателя пела от счастья: еще бы! Такая удача! Через этого нищего он познакомится с Насреддином, войдет в доверие…

— Я еду в город, чтобы познакомиться с защитником бедных и обиженных, — сообщил Абдурахман, пока укушенный усаживался. — Я сам бедняк. Вьюки мои легки. Как видишь, это мое имущество… Я езжу по пустыне и учусь у мудрых различным наукам… Устраивайся удобнее, брат, — верблюд выдержит двоих бедняков. Вот двоих толстых баев — едва лк… Значит, ты познакомишь меня с самим ходжой Насреддином?

Вдали, утонув в облаке песка, шагал караван толстого судьи.

Верблюд с двумя седоками свернул в сторону и скрылся за барханом.

История вторая, повествующая о злоключениях муллы, недостроенной мечети, пропавшем ишаке, дарах аллаха а многих других происшествиях.

„Лучше встретить шакала в пустыне ночью, чем муллу на улице днем'. Таджикская пословица

Время от времени по городу проползал слух о том, что кто-то из охотников или караванщиков видел где-то в окрестностях путника, очень похожего на Насреддина.

Но так как никто толком не знал, как выглядит ходжа Насреддин, то внешность его описывалась по-разному.

Чайханщик Шараф утверждал, что ходжа стар и плешив.

— Он кривой, его единственный глаз косит, зубов нет, а выговаривает он всего пять букв… Мне рассказывал верный человек!

На базаре те из торговцев, что были побогаче, приписывали Насреддину самые необычайные приметы: два горба и одну ногу.

Те же из торговцев; которые были бедны, как и их покупатели, считали, что ходжа молод, как месяц, красив, как джейран.

Трудовой люд — ремесленники, брадобреи, пекари, караванщики и другие, — разделяя мнение о необычайной красоте и молодости Насреддина, добавляли: «И силен, как лев».

Несколько дней в городе шли споры, с какой же стороны ходжа войдет в город. Потом разговоры затихали и вспыхивали снова, как только какой-нибудь погонщик верблюдов или далеко забравшийся в горы охотник встречал человека, чем-то напоминающего Насреддина.

И тогда снова шумели базар и чайхана, начинали мечтательно посматривать на дорогу бедняки, а в доме богача Абдуллы собирались мулла, судья, сборщик налогов и долго шептались, горестно качая чалмами.

Ведь, пожалуй, на всем Востоке не нашлось бы такого человека, который не знал, что с появлением Насреддина притихнут богатеи и чиновники, чаще начнут улыбаться ремесленники и дехкане. Насреддин не давал бедных в обиду! И горе было тем, кто смел обидеть бедняков в присутствии ходжи!..

Однажды, когда занятые на стройке мечети каменотесы и мешальщики глины сидели в тени дувала, к ним подошел старик с ишаком. К потертой ковровой подстилке, заменяющей седло, была приторочена тощая котомка. Халат старика был так запылен, что нельзя было даже разобрать, какого он цвета и сколько на нем заплат. А о том, есть на халате заплаты или нет, спорить не приходилось: сразу было видно — старик так же беден, как сидящие в тени дувала строители мечети.

Обменявшись с рабочими положенными приветствиями, старик, кряхтя и вздыхая, уселся в тень. Он щелкнул пальцем по своей короткой бородке, и от нее пошла пыль — видно, долго шагал путник по раскаленным караванным тропам. Потом старик оглядел притомившихся людей, стены будущей мечети, небольшой пруд-лужу, по глади которой вяло скользила утка с утятами.

— Да простит аллах мой глупый вопрос, — сказал старик, озорно прищурив глаз, — но какой ишак решил строить мечеть, когда всем вам нужно делать горшки, ковать котлы, ткать материю, поливать посевы?

Строители испуганно огляделись по сторонам, а один даже влез на дувал: посмотрел, не подслушивает ли кто оттуда, с той стороны.

Только после этого один из мешальщиков глины робко ответил:

— О, это наш святейший из справедливых и справедливейший из святых мулла приказал нам от имени аллаха оставить свои дела и возвести стены мечети!

— Понятно, — кивнул бородкой старик. — А еще святой мулла говорил вам, что аллах поможет прожить без заработка, его милостями? Так ли всё было, правоверные?

— Именно так, о мудрейший! — Слово в слово!

— Откуда ты знаешь про это? Тебя, кажется, не видели здесь, когда наш святой мулла созывал нас!

Старик усмехнулся, захватил конец своей бородки в кулак:

— Я даже знаю, о чем вы думали в тот момент, когда святейший из справедливых и справедливейший из святых заклинал вас именем аллаха бросить свои мастерские, поля и заняться мечетью!

Строители недоверчиво переглянулись, насторожились. Но старик, задорно поблескивая глазами, продолжал, словно не замечая наступившей тишины:

— Вы думали о том, что на аллаха особенно полагаться нельзя. А если будет пропущено время торговли или полива, то придется идти к богачу Абдулле и просить у него в долг хлеб и рис, чтоб зимой не умереть от голода… А за это добрейший Абдулла возьмет с вас втрое, да еще заставит работать на себя. Разве не так, правоверные?

Строители смотрели на старика с суеверным трепетом: все думали именно так — точь-в-точь! Ведь раз никто из них не сможет ничего сработать на продажу, то и заработка не будет. А тогда одна дорожка — к Абдулле… Уж очень плоха надежда на аллаха, но разве можно перечить мулле? Проклянет, объявит врагом веры, и тогда тебя все начнут сторониться, как чумного, запретят пользоваться водой, появляться на базаре, выходить на улицу… Придется убежать в горы, в пустыню, куда глаза глядят… А что- будет с семьями?

— Может быть, они сговорились — мулла и Абдулла? — словно читая мысли рабочих, продолжал старик. — Мулла оторвет вас от заработка, а потом Абдулла наживет на вас много денег и поделится ими со справедливейшим из святых! А?

Строители мечети вздохнули тяжко — мысль о сговоре богачей, видно, им приходила в голову и прежде. Но что же им было делать? И они с надеждой смотрели в живые, молодые глаза старика.

— Сначала нужно подкрепиться, — сказал он и достал из котомки две сухих лепешки. — А потом мы решим, как спасти ваш урожай.

Он ловко разделил лепешки поровну между всеми мужчинами. Потом подмигнул и сказал:

— Могу накормить вас всех супом с утятиной! Такой тарелки на всех хватит!

С этими словами старик макнул кусок сухой лепешки в воду пруда, где плавали утки.

— Холодный суп, — серьезно заметил старик, — и утятины мало, но все ж это лучше, чем сухая корка.

И он с аппетитом принялся жевать намоченный кусок.

Строители заулыбались. С незнакомцем они чувствовали себя как-то смелее, увереннее. Даже могущественный мулла не казался уже таким страшным. Послышалась одна шуточка в адрес «справедливейшего из святых», за ней — другая, третья…

— А вы слышали, — произнес худой каменщик, макая лепешку в «утиный суп», — как ходжа Насреддин ездил верхом на мулле? Не знаю, в каком кишлаке это было, но только ходжа, как обычно, враждовал с муллой…

И хотя историю о взнузданном священнослужителе все отлично знали, но с удовольствием приготовились слушать ее.

* * *

Дело было так: как-то ходжа нагрузил осла зерном и поехал на мельницу. А там уже собралось так много народу, словно все сговорились молоть зерно именно в этот день. Прибыл и мулла. Его почтительно пропустили к жерновам. Насреддин решил не уступать очереди и, пройдя вслед за муллой, поставил своего ишака там, где клубилась мучная пыль.

Мулла зло посмотрел на ходжу, но не стал с ним связываться.

Пока зерно Насреддина перемалывалось, носившаяся вокруг мучная пыль осела на ишаке таким густым слоем, что он из темно-серого стал белым, как снежная вершина горы.

Насреддин, наполнив мешки, обернулся и увидел своего ишака преображенным. Сделав вид, что он не узнает его, ходжа горестно воскликнул:

— О аллах! Помоги мне найти моего ишака. Только что он был тут, а сейчас вместо него стоит какой-то чужак! Мулла, не видел ли ты, куда делся мой достопочтенный ишак?

Все, кто был на мельнице, насторожились, чувствуя, что ходжа придумал какую-то ловушку для муллы.

А мулла, в свою очередь, решил поиздеваться над Насреддином.

— Неужели аллах лишил тебя, ходжа, ума, что ты не можешь узнать своего осла? — презрительно сказал он.

Насреддин еще раз огляделся вокруг и сказал печально:

— Да, я не вижу своего серого… Ой, горе мне!.. Придется тащить муку на себе… Хоть бы ты, мулла, о сосуд премудрости, подсказал мне, где искать моего ишака?..

Мулла даже зажмурился от удовольствия, когда представил себе, как ходжа плетется по знойной дороге, обливаясь потом под тяжестью мешка.

— Твои осел вернулся в кишлак. Иди к мечети и жди его. Аллах обратил его в человека.

— Но в мечеть ходит столько ишаков, — сказал Насреддин, — что я могу не узнать своего. Ты, мулла, велик и учен: скажи приметы моего ишака.

Но мулла был не мастер на выдумку. Он подумал так: чем дольше ходжа проторчит у мечети, тем больше времени он будет всеобщим посмешищем. И поэтому мулла сказал:

— Тот, кто будет последним выходить из мечети, и есть твой осел.

— Да отблагодарит тебя великий аллах! — воскликнул Насреддин, взваливая мешок с мукой на спину. — Вы слышали, правоверные, слова нашего достопочтенного муллы?

Слышали, — недоуменно ответили дехкане. — Но неужели ты, ходжа, сам потащишь такую тяжесть? Ведь вот стоит…

Нет, пусть этот неизвестно чей белый ишак останется здесь на мельнице сторожить мой второй мешок, — сказал Насреддин и зашагал по дороге.

— Хорошо ты умеешь таскать тяжести! — засмеялся мулла. — Пожалуй, я бы взял тебя к себе вместо ишака…

И снова удивились все, кто был на мельнице: столь острый обычно на язык Насреддин только крякнул в ответ да зашагал быстрее.

А вечером возле мечети ходжа с уздечкой в руках стал поджидать ишака. Все, кто выходил из мечети, оставались тут же, на площади: интересно ведь было взглянуть, чем кончится эта история.

— Вот идет последний! — говорили Насреддину. — Больше в мечети никого нет. Только мулла…

— Кто бы он ни был, но уж ему от меня не убежать! — отвечал ходжа, позванивая уздечкой.

Конечно, мулла и не подозревал, чем грозила ему его же собственная шутка. И он, довольно посмеиваясь, вышел из мечети, собираясь идти домой.

— А, негодный ишак, — бросился к нему Насреддин, — наконец-то я тебя нашел!

В мгновение ока ходжа взнуздал муллу, вскочил ему на спину и, барабаня пятками по животу, приказал:

— Немедленно скачи на мельницу, отродье шайтана! Там с утра лежит второй мешок с мукой!

— Спасите! — закричал мулла. — Убивают.

— Ничего не поможет тебе, упрямое животное! — кричал Насреддин. — Я тебя изобью до смерти, если ты будешь противиться! Сам достопочтенный мулла надоумил меня в присутствии десятка свидетелей, как тебя найти, длинноухий! Ну, поехали! Или ты плетки захотел?

Мулла понял, что сопротивление принесет побои, и покорился своей участи.

— Только не бей меня! — взмолился он. — И пойдем шагом.

— Хорошо, — милостиво согласился Насреддин. — Но зачем ты поставил вместо себя какого-то белого ишака, а сам исчез?

— Теперь я понимаю, — промямлил мулла, — что сделал ошибку…

И кишлак увидел необычайное зрелище: по улице верхом на взнузданном мулле лихо проскакал Насреддин.

Ребятишки и молодежь бросились следом за ходжой и муллой на мельницу. Там Насреддин снял уздечку с муллы, а мулла бросился к белому ишаку и начал стирать с него мучную пыль.

Когда ишак снова стал темно-серым, мулла, опасливо озираясь на непрошенных свидетелей, сказал ходже:

— Вот твой ишак! Узнаешь теперь?

— Конечно, узнаю, — сказал Насреддин, взваливая на ишака оставленный утром второй мешок. — Но ведь вас и спутать нетрудно — вы различаетесь только мастью.

Хотя все слушатели и знали эту историю наизусть, но они еще раз прослушали ее с большим вниманием. И внимательнее всех слушал рассказчика старик путник с озорными глазами.

— Вот с нашим бы муллой проделать такое! — мечтательно сказал молодой каменщик. — Может, поуменьшилось бы у него спеси.

В это мгновение из-за стен будущей мечети выскочил толстый мулла. Размахивая руками и крича во всю глотку, он побежал к кривому дереву, стоящему возле пруда.

Строители испуганно вскочили, но мулла на них не обращал никакого внимания: он гнался за тяжело летящей вороной, которая держала в клюве что-то белое.

— Отдай, негодница! Брось мое мыло, проклятая аллахом! — орал мулла.

— Дай птице помыться! — крикнул старик, продолжая как ни в чем не бывало сидеть в тени дувала. — Ведь она чернее тебя!

Ворона села на сук, а жадный мулла, подбежав к дереву, быстро работая руками и ногами, полез по стволу вверх.

Неожиданно ворона взлетела и, не выпуская мыла из клюва, замахала крыльями возле обнявшего ствол муллы. Тот протянул к ней руку, надеясь, видно, ухватить негодную птицу, но потерял равновесие и, не удержавшись за ветки, рухнул на берег пруда.

— Ай! — воскликнули сердобольные строители и хотели было бежать на помощь мулле. Но спокойный голос старика путника остановил их:

— Ничего страшного не случилось, правоверные. Ну, упала чалма. Так что ж?

Мулла вскочил, посмотрел вслед улетающей вороне и, повернувшись к незнакомцу, сказал, охая и потирая ушибленное место:

— Ты ослеп, странник! Это я, я упал…

— О, чалма заговорила! — недоуменно развел руками старик. — Я и не заметил, что внутри нее находится такой толстый, жадный мулла! То-то все удивились: слишком много шума от падения простой чалмы!

Мулла был явно озадачен: почему этот бедняк, неизвестно откуда появившийся здесь, осмеливается беседовать с ним в таком тоне?

Хитрый мулла недаром слыл очень осторожным человеком. Он никогда не рисковал зря, умея из любого трудного положения извлечь для себя выгоду. Прикидываясь другом бедняков, он то призывал на голову непослушных небесные кары, то обещал помощь — все того же небесного происхождения. Обычно в конце концов мулла всегда умел поставить на своем. Даже там, где богач Абдулла — самый влиятельный и знатный человек в округе — не мог добиться успеха, мулла со своими лисьими повадками всегда умел поставить на своем. И на этот раз мулла решил действовать осторожно.

«Надо поговорить с этим нечестивцем один на один, без свидетелей», — подумал мулла. И сказал печально:

— А почему стоит работа, угодная аллаху? Сегодня стена увеличилась всего на ладонь. Может быть, черны ваши души, правоверные? Может, и небо не хочет, чтобы ваши ленивые руки делали святое дело?

— Мы просто отдохнули немного, — ответил самый старый из строителей. — А стена с утра выросла не на одну ладонь, а на три.

Старик путник отряхнул крошки с бороды, встал и потрепал своего ишака по холке. Лицо старика вдруг стало грустным-грустным. Он начал утирать щеки рукавом халата, словно из глаз лились потоки слез.

Уже сделавшие несколько шагов в сторону стройки каменщики и мешальщики глины остановились.

— Что с тобой случилось, пришедший из далека? — елейным, голоском спросил мулла.

— Это длинная история, о мудрейший мулла, — растроганно молвил путник. — И она закончилась тем, что я потерял моего любимого ишака. Да, он умер… Доблестный отец вот этого серого…

— Такова воля аллаха! — привычно пробормотал мулла.

— Он был криклив и упрям, мой ишак, — продолжал старик. — Но я его любил. Горе затаилось в сердце моем, и я стал успокаиваться. А вот сейчас услышал твой голос и вспомнил моего длинноухого. Скажи что-нибудь еще: ваши голоса так похожи…

Строители отвернулись, пряча улыбки.

Мулла опешил: давно никто не пытался обращаться с ним так непочтительно. Какая наглость! Нет, надо тут же, при всех, расправиться с негодяем!

Мулла хотел произнести какие-нибудь подходящие к случаю страшные слова, но гнев его был так силен, что язык отказался повиноваться и вместо слов раздались звуки, похожие на урчание голодного шакала, да смачное шлепанье толстых губ.

Наконец, обретя дар речи и отбросив всякую осторожность, мулла закричал так громко, что утки, крякая и размахивая крыльями, испуганно выскочили из пруда.

— Будь ты проклят во веки веков, отродье шайтана! — орал мулла. — Пусть аллах покарает и тебя и детей твоих!

Старик звонко рассмеялся в ответ:

— О святейший из святейших ишаков! Меня проклинают в мечетях десяти ханств вот уже сорок лет. И до сих пор от этих проклятий у меня не выпал даже ни один волос из бороды! Может быть, потому, что аллах не доверяет своим ишакам-слугам? Ведь иначе бы ты с его помощью давно узнал меня…

Строители удивлялись все больше и больше. Они уже забыли о будущей мечети и лишь поражались дерзким речам пришельца.

А он обратился к ним и произнес:

— Можете идти домой и работать. И если кого-нибудь из вас мулла только попробует обидеть — обращайтесь ко мне. Я поживу в этом благословенном месте некоторое время… Не знаю еще, под чьей крышей найду приют, — сказал старик, беря ишака за веревку, — но вы, если захотите, найдете меня: спросите ходжу Насреддина…

Так появился в округе Насреддин и так начались злоключения местных богатеев, одно из которых закончилось отъездом отощавшего судьи…

… Через несколько часов после появления ходжи на базаре, под навесом караван-сарая, во всех чайханах и под сенью всех дувалов передавались из уст в уста слова Насреддина, сказанные по тому или иному поводу.

Так, рассказывали, что в чайхане Шарафа, старого друга муллы, ходжа, принявшись есть плов, не воздал хвалу аллаху за ниспосланную еду.

Шараф спросил:

— Что с тобой, путник? Почему не призываешь ты имя бога нашего? Ты должен был сказать: «Поедим плова, если будет на то благословенье аллаха!».

Старик, уплетая плов, усмехнулся:

— Есть рис, есть жир, есть шафран, есть угли, огонь и очаг. Вот почему я все равно буду кушать плов, угодно аллаху или нет.

— Но нельзя нарушать заповедей корана — нашей священной книги! — встревожился Шараф. — А там сказано: «Да возблагодарит жаждущий и голодающий…».

Насреддин жестом прервал Шарафа:

— Не помню этих строк. Но если даже они и есть в коране, то ничего страшного не произойдет, если мы не обратим на них внимания.

Чайханщик огляделся: нет ли поблизости стражника? Самый подходящий момент схватить нечестивца!

— Коран нельзя подчинить своим желаниям, — сказал Шараф, — нужно свои желания подчинить священной книге.

— А ваш богатей Абдулла? — спросил ходжа. — А мулла? А ваш судья? Они нарушают заповеди корана каждодневно, и до сих пор кара аллаха их не постигла.

— Объясни нам слова свои, — льстиво проговорил чайханщик и приготовился запомнить объяснение, чтобы вечером доложить Абдулле и своему другу судье.

— Все прекрасно знают, что Абдулла нажил богатство воровством и грабежом, что мулла разбогател за счет аллаха, а судья принимает подарки и в зависимости от их ценности решает дела. Разве это не противоречит корану? Но аллах их не покарал…

Конечно Шараф должен был, как всякий правоверный, немедленно изгнать богохульника из своей чайханы, но он боялся, что вместе с Насреддином уйдут и многие другие. Тогда он, Шараф, лишится дохода. Поэтому, махнув рукой на поношение священной книги, чайханщик бросился за пловом…

Рассказывали также этот случай несколько по-иному: не про плов, а про охоту. Насреддин будто сказал:

— Если завтра будет дождь — пойду ловить уток; если нет — останусь на месте.

— Почему ты не добавляешь в подобных случаях «с помощью аллаха»? — спросили его. — «Если завтра будет дождь, то, с помощью аллаха, я пойду ловить уток…» Вот так говорят все.

— Ну и зря говорят, — ответил Насреддин. — Ведь одно из двух: или будет дождь, или не будет его. При чем здесь в любом случае аллах?..

— Наш мулла потерял ум от злости, когда увидел тебя, — сообщили как-то Насреддину.

— Как же он ухитрился потерять то, чего у него никогда не было? — рассмеялся ходжа.

В тот же вечер мулла, словно невзначай, встретился на улице с Насреддином и сказал ему, нежно улыбаясь:

— Самое лучшее, о мудрый ходжа, если ты покинешь наши места. Но если ты останешься здесь — пеняй на себя. Мне жаль тебя, о заблудший! — И мулла сочувственно закатил глаза. — Верь мне: никто не знает, что я предупредил тебя о грозящей опасности. Абдулла и судья рассказали мне о ней под большим секретом.

— Легче найти голубого верблюда, чем сострадательного муллу, — ответил Насреддин. — Тот, кто любит свежий ветер, не боится даже урагана. А тот, кто боится ветра, считает, что и все такие же трусы, как он сам. Я никуда не уеду отсюда…

И Насреддин пошел своей дорогой, а мулла — своей. Но с той минуты все чаще и чаще скрещивались их пути…

Богатей Абдулла, тощий судья, который тогда еще Жил в городе, и их друзья придумывали различные ловушки для хитроумного ходжи, измышляли против него различные каверзы.

Мулла знал, что Насреддин не останется в долгу, держался настороженно, но все-таки чуть ли не каждый день попадал ходже на язык.

Однажды, во время сильного дождя, мулла бежал по улице, делая гигантские прыжки, чтобы не промочить в лужах ноги.

Насреддин и его друзья сидели под навесом чайханы.

— О хранилище премудрости и святости, — обратился ходжа к мулле, — почему ты бежишь от даров аллаха?

Мулла в растерянности остановился. Огляделся кругом, ища дары аллаха, но, кроме луж, ничего не увидел.

— Дождь в наших местах — разве это не божий дар? — продолжал Насреддин очень серьезно. — Приличествует ли слуге аллаха убегать от даров того же аллаха? Что подумают правоверные о тебе и об аллахе?

Мулла не нашелся что ответить. А так как на него уже смотрела вся чайхана, то он пошел, невзирая на дождь, медленно и величаво, ступая ногами прямо по лужам.

Тут уж он не только послужил поводом для всеобщего смеха, но и промок до костей, охрип, стал разговаривать лишь шепотом и десять дней не читал проповедей в мечети.

А когда через некоторое время снова пошел дождь, то случилось так, что мулла со своими приспешниками сидел в чайхане, а Насреддин, прыгая через лужи, бежал по улице.

Увидя бегущего под ливнем ходжу, мулла завопил от восторга:

— Уау! Старый шакал, нечестивец, ты попал в яму, которую вырыл для меня! Почему же ты бежишь от даров аллаха?! Отвечай!

Насреддин даже не замедлил бега.

— Если бы я, о мулла, топтал ногами твои дары, что бы ты сказал? Поэтому я не хочу топтать дары аллаха — он этого не потерпит! Вот и приходится добираться до дому, делая как можно меньше шагов! — И, прыгая через лужи, Насреддин продолжал бег.

Каждый раз, сообщая эту историю, рассказчики непременно добавляли:

«Так, благодаря ловкому ответу наш Насреддин вышел сухим из воды, а мулла сел в лужу».

Для того чтобы обвинить Насреддина в неверии и богохульстве, мулла надумал уговорить ходжу выступить с проповедью в мечети.

Когда об этом плане узнал Абдулла, то он одобрительно сказал:

— Раз ты лишился голоса по милости бродяги Насреддина, то пусть он вместо тебя и проповедует. Если откажется, то этим он признает твое превосходство. А если согласится, то каким-нибудь мудрым вопросом мы заставим его пуститься в рассуждения и уж затем истолкуем сказанное им так, как нам нужно… А? Что ты говоришь?.. Ну конечно, что бы он ни сказал, мы найдем способ отправить его в тюрьму.

Решено было три раза предоставить Насреддину минбар.

— Уж хоть в один-то раз из трех он попадется! — мечтательно произнес Абдулла и повалился на подушки, показывая, что разговор окончен.

Мулла, беззвучно шевеля губами, вышел из дома богача и поспешил к жилищу Насреддина, который поселился в хижине бедняка Пулата.

Выслушав муллу, ходжа сразу понял, что отказываться нельзя: все подумают, что он боится тягаться с ним в красноречии. Но и выступать тоже нельзя: ведь придется говорить о том, как мулла и богатей именем аллаха грабят бедняков, а за это — тюрьма.

И какую тогда пользу принесет здешним беднякам Насреддин, если он будет сидеть за семью замками?

И ходжа нашел выход.

— Я согласен, о мудрейший, — улыбнулся он мулле. — Мой долг — заменить тебя… Я трижды взойду на минбар.

В этот день мечеть готова была развалиться — так много народа пришло слушать ходжу.

— Знаете ли вы, о правоверные, — начал Насреддин, озорными глазами оглядывая собравшихся, — о чем я хочу с вами говорить?

— Не знаем! — крикнули судья с Абдуллой.

— А раз вы не знаете, — усмехнулся ходжа, — то о чем же я с вами буду разговаривать? Я пойду к тем, кто знает.

И, выйдя из мечети, Насреддин направился прямо к чайхане…

— Ничего, — обсуждая с Абдуллой свою неудачу, сказал мулла. — У нас еще две попытки впереди. Теперь он так легко не отделается.

На следующий день Насреддин снова обратился к пришедшим в мечеть с вопросом:

— О правоверные, знаете ли вы, о чем я хочу с вами говорить?

— Знаем, знаем! — закричали судья с Абдуллой.

— Если вы знаете, — сказал ходжа, — то зачем же я буду говорить?

И он сошел с минбара.

— В третий раз сделаем вот что, — зашептал Абдулла расстроенному мулле: — я скажу «знаем», а ты скажешь — «не знаем».

Мулла даже вспотел от радости:

— Сам аллах надоумил тебя! — захрипел он. — Мы увидим конец нечестивца!

И когда в третий день Насреддин обратился с вопросом:

— О правоверные, знаете ли вы…

То, не дожидаясь конца фразы, Абдулла закричал;

— Знаем, знаем!..

А мулла, чайханщик и судья заорали тотчас же:

— Не знаем, не знаем!..

Насреддин пощелкал по своей задорной бородке и улыбнулся:

— Тогда пусть те, кто знает, расскажут об этом тем, кто не знает!

Народ повалил на улицу следом за ходжой. И как осипший мулла ни размахивал руками, призывая верующих остаться, мечеть опустела: Только багровый от злости Абдулла да его друзья топтались разочарованно возле минбара.

И на следующий день повсюду слышалась песенка про муллу, сочиненная неизвестно кем:

Твои ступни, как колени, Твои колени, как живот, Твой живот, как шея, Твоя шея, как голова. А твоя голова, мулла, — Старый, дырявый горшок!

Но не это было самым страшным для муллы: доходы мечети становились все меньше. И хотя правоверные добросовестно выполняли предписанные религией обряды, не чувствовалось в них того рвения, которое — до приезда Насреддина — проявлялось в богатых и щедрых дарах. Многие, стоя в мечети, старались не смотреть на муллу, потому что вспоминалась песенка «Твои ступни как колени» и так далее. А те, кто делал приношения, стали заметно скупее. Вероятно, служитель аллаха, который все время попадает в смешное положение, прогневил его чем-то.

Доходы тощали. В плове у муллы было меньше жира, в котле — меньше плова, а на огне очага — меньше котлов.

Однажды, гуляя по базару, Насреддин увидел муллу. Вернее, длинную седую бороду муллы, так как сам мулла, стараясь избежать неприятной встречи, спрятался за возок с какими-то товарами. Лишь всем знакомая длинная борода муллы висела под арбой — как страус, пряча в песок голову, считает, что его уже никто не увидит.

Насреддин выдернул из своей реденькой бородки три волоска, подошел к мулле и предложил ему купить их. Мулла ожидал подвоха и, стараясь выиграть время, чтобы разобраться в намерениях Насреддина, спросил:

— Сколько же ты просишь за них?

— Сто монет, — сказал Насреддин.

Мулла воздел руки к небу и вскричал, призывая окружающих в свидетели:

— Вот он, мошенник! За паршивые волоски бороды он хочет получить целое богатство!

— Ну, я отдам за пятьдесят, — покорно сказал Насреддин. — А то у меня и моих друзей нет денег, ни даже звона денег, ни даже запаха денег.

— И одной монеты не стоят эти волосинки! — тряся бородой, закричал мулла.

— Полмонеты — я согласен.

— Пылинки базарной не стоят любые волосы из любой бороды!

Тогда Насреддин схватил муллу за бороду и сказал:

— Вы слышали, правоверные? Раз волосы из бороды ничего не стоят, так зачем же он носит свою бороду? Значит, она тоже ничего не стоит! Сбреем ее!

Мулла завопил так истошно и отчаянно, что ему ответили все ишаки и верблюды базара.

— Ладно, иди домой, — сказал Насреддин, отпуская муллу. — Но в следующий раз, если ты будешь таким скупым, я тебя побрею.

Это происшествие переполнило чашу терпения муллы. На свой страх и риск, даже не посоветовавшись с Абдуллой, мулла решил расправиться с Насреддином. Через своего брата Хасана, известного мошенника, он связался с шайкой головорезов, договорился, что за приличное вознаграждение они изобьют Насреддина до полусмерти, увезут его в пески и бросят там на съедение шакалам.

Долго пришлось ждать наемникам удобного случая. За это время уехал опозоренный Насреддином тощий судья, занемог от бессильной злобы богатей Абдулла.

Но вот однажды охотник Вахоб попросил Насреддина пойти вместе с ним осмотреть дальний участок поля. Вахоб ушел туда еще ночью, а Насреддин должен был прийти утром. Взяв лепешку в дорогу, взобрался защитник бедных на ишака и затрусил по дороге.

На окраине чуть не налетел на него запыхавшийся Вахоб. Он был взволнован и едва переводил дух.

— Что случилось? — спросил Насреддин.

Оказывается, Вахоб заснул в кустарнике и был разбужен голосами бандитов, которые поджидали Насреддина. Вахоб неслышно уполз и побежал в город предупредить ходжу.

— Спасибо, друг, — сказал Насреддин. — А не слышал ли ты, какие мои приметы сообщил им мулла? Узнают ли они меня в лицо?

— Думаю, что нет. Они нездешние и говорили только о твоих чалме, халате, осле…

— Чудесно! — обрадовался Насреддин. — Ну, посмотрим, мулла, кто кого…

Через некоторое время возле мечети собралось много народу — бедняки, ремесленники, мелкие торговцы. Слышались вопли и плач. Сам Насреддин то и дело утирал слезу.

Мулла с братом выскочили из мечети и врезались в толпу.

— Что случилось, правоверные? — спросил мулла.

— Уезжает наш Насреддин! — печально ответил.

— Говорят, что приехали за ним какие-то послы с дарами, хотят увозить его в другой город — там им нужно дать несколько советов…

— Видит аллах, — говорил Насреддин, — я не хочу покидать вас, братья, даже на несколько дней. Но ведь другим тоже нужна помощь, тем более — такие богатые пары… Если б я мог послать кого-нибудь вместо себя… Отказываюсь и от даров — зачем мне они!.. Я бы поехал, но ломота в костях… Охо-хо!.. Кто-то напустил на меня порчу, не иначе…

Охотник Вахоб, размахивая руками, показывал, какого размера дары принесли Насреддину — вот такие тяжелые сундуки, двух белых верблюдов, коней.

У муллы слюнки потекли от жадности. «Можно будет вернуть хотя бы часть доходов, потерянных из-за этого нечестивца!» — подумал он и многозначительно подмигнул Хасану.

Тот, подойдя к Насреддину, сказал:

— Почему тебе не остаться здесь, где тебя все так любят? А я поеду туда на несколько дней и дам необходимые советы. Дары мы потом разделим.

Насреддин, держась за поясницу, посмотрел сначала на муллу, потом на Хасана:

— Бери все дары себе, а потом будут говорить, что я на тебе нажился. Только, с одним условием: если будут спрашивать: «Кто ты?», говори: «Я Насреддин». Ведь иначе они ничего тебе не дадут! Надевай мой халат. И чалму перемотай на всякий случай, так, чтобы только одна борода торчала наружу… Помогите ему, правоверные!

Хасан переоделся, влез на осла, спустил чалму почти на нос, подобрал бороду и затрусил навстречу дарам.

Случилось все точно так, как рассчитывал Насреддин. Охотник Вахоб, незаметно следовавший за Хасаном, рассказал потом все подробности.

Разбойники, завидя путника, напоминающего нужного им человека, выскочили навстречу и спросили:

— Как зовут тебя, странник?

— Насреддин, — прохрипел Хасан. — Я самый настоящий, самый знаменитый Насреддин-ходжа… Неужели не узнаете?

Тогда наемники кинулись на Хасана, стащили его с ишака и принялись избивать. Брат муллы заорал, но крик лишь подстегнул разбойников.

— Чем скорее мы его прикончим, — сказал один из них, — тем скорее он кончит орать!

И побои усилились; Тут бы Хасан и отправился к самому аллаху на тот свет, но в это мгновенье на дороге показался караван, который вез толстого судью.

Разбойники вскочили на коней и умчались.

Верблюды остановились возле Хасана.

А через несколько минут Вахоб, который направился домой прямо через пески, увидел в стороне от караванной тропы одинокого верблюда с двумя седоками: он мчался через пустыню мало кому известной старой дорогой.

Вахобу даже показалось, что один из седоков — Икрам, погонщик верблюдов, который отправился в соседний город с караваном тощего судьи…

На верблюде длинноносого Абдурахмана Икрам доехал до караван-сарая. Договорившись встретиться с длинноносым на другой день, Икрам, испуская стоны и прихрамывая, скрылся за углом. Тут он оглянулся и, увидев, что за ним никто не следит, вдруг перестал хромать и припустился бежать со всех ног.

Он бежал долго, потому что хижина бедняка Пулата, где жил Насреддин, находилась в другом конце города.

Насреддин разговаривал с друзьями. Увидев Икрама, он удивился:

— Что случилось? Или судья решил вернуться в город?

— Нет, — сказал Икрам, — я решил вернуться, чтобы передать тебе опасный разговор, который я случайно услышал. Наши верблюды встретили возле старого колодца Ак-Рамаз караван с новым судьей. Ох, какой он толстый — в два раза шире Абдуллы!

И погонщик Икрам рассказал и о беседе толстого и тощего, и о длинноносом шпионе Абдурахмане, который будет добиваться дружбы Насреддина, и о многом другом.

Он не забыл сказать и о том, что ему пришлось совершить обман, выдав себя за укушенного змеей.

— Ведь иначе Абдурахман добрался бы до города намного раньше, чем я, — оправдывался Икрам. — Пришлось солгать.

— Богатые люди лгут постоянно. Бедным ложь ни к чему, — сказал Насреддин. — Но ведь иногда приходится биться с врагом его же мечом. В сражении всякое случается. Будем считать твою ложь военной хитростью… Ведь начинается большая битва. Враги роют могилу мне, но хоронить в ней мы будем их!

История третья, повествующая о том, как проходил тайный сговор в доме богача Абдуллы, как думали расправиться с Насреддином заговорщики и на нем они в конце концов порешили.

“Если орлы-стервятники собираются в стаю — быть беде”. Из примет охотников-уйгур

Жадного богатея, бая Абдуллу, в городе никто не любил. Богачи, которые были победнее, завидовали ему. Родственники не могли дождаться, когда бай испустит дух и им достанется наследство. Ну, а среди бедняков не было человека, которому бы Абдулла не учинил в жизни какой-либо гадости.

У Абдуллы было много своих лавок на базаре, ему принадлежали две чайханы; вместе с Нурибеком он владел караван-сараем. Целые дни бродил Абдулла по городу — от одного своего заведения к другому. Тяжело дыша, подобрав полы халата, богач плелся по солнцепеку и бормотал:

— Все хотят меня обмануть, все хотят меня разорить… Хоть бы кто-нибудь пожалел меня, сироту!

Так как баю было больше шестидесяти лет от роду и родители его давно умерли, то он мог со спокойной совестью называть себя сиротою.

«Пожалел бы ты сам себя, — говорили ему, — ведь ты уже старик! Нельзя же тебе жить так, как ты жил в молодости! Время берет свое…».

«Нет! Не свое оно берет! А мое! Мое! Мое! — брызгая слюной, кричал Абдулла. — Время — вор! Оно взяло себе мою силу, мою молодость, мои годы! Все кругом хотят разорить меня, сироту! И те, кто не платит долгов! И те, кто берет в долг! И те, кто не хочет иметь со мною дела!».

И Абдулла спешил дальше, высматривая по дороге, не угостит ли его кто пиалой чая или миской плова.

Скаредностью своей богач досаждал больше всего беднякам. Самым великим удовольствием Абдуллы были нравоучения. Он приходил в какую-нибудь бедную семью — стремясь попасть в то время, когда все сидят за едой, — и, кушая за двоих, начинал поучать гостеприимных хозяев:

«Не поголодать — сытости не понять. Для бедняка и плов — еда. Вот я богат, а вы бедны. Почему аллах сделал так? Потому что я всю жизнь работаю на себя и на аллаха, а вы работаете на кого-нибудь и забываете о боге. Если аллаху будет угодно и если я этого захочу, мои лавки не будут больше вам отпускать товаров в долг. И вы все умрете с голоду… Дайте-ка мне еще плова… Вот как… Но пока вы меня и аллаха уважаете, живите… Вот ты, Мукум, — портной. Почему ты нищ и плов твой не плавает в жире? Ведь если бы ты думал об аллахе, то выкраивал бы из каждого куска материи что-нибудь и для него. Потом мулла помолился бы пророку и испросил бы у аллаха благословения на дележ оставшихся кусков. Часть аллаху, то есть мулле, часть тебе. Помни, Мукум, я бесплатно даю тебе великий совет: если ты не будешь заботиться о себе, то аллах не будет о тебе заботиться. Подумай об этом, а пока положи-ка мне еще плова…».

«О премудрый Абдулла! — отвечал портной, с грустью смотря на добытый с превеликим трудом ужин, который так быстро исчезал в ненасытном брюхе богача. — Однажды я оставил себе кусок сукна. И после этого мне каждую ночь снилось, что изо рта моего выросло Дерево, а на его ветвях висит украденная мною материя. Я отнес это проклятое сукно…».

«Мулле? — ревниво опросил Абдулла. — Чтоб он помолился за тебя? Весь кусок? Зря, хватило бы ему и половины…».

«Нет, я отдал все заказчику», — продолжал Мукум.

«Ты умрешь бедняком, и дети твои тоже будут нищими», — вытирая жирные руки о халат, усмехнулся сытый Абдулла.

Но с появлением Насреддина Абдулла уже не мог так спокойно заходить в дома своих должников. Стоило только богачу сесть за стол, как появлялся — что за чудесное совпадение! — этот нечестивец ходжа.

«Шел мимо, — пряча усмешку в бороду, говаривал Насреддин, — решил проведать старых друзей… О, аллах милостив! Какая встреча! Сам щедрый из щедрейших снизошел до посещения этой скромной хижины!».

О том, что за ним прибежал младший сынишка хозяина и позвал «спасать от Абдуллы», Насреддин, конечно, умалчивал.

Про встречи Насреддина с Абдуллой рассказывалось очень много историй. С особым удовольствием друзья ходжи вспоминали посещение Насреддином дома Абдуллы.

Бай решил во что бы то ни стало восстановить в городе прежнее положение, когда он мог беспрепятственно делать все, что вздумается, и не бояться какого-либо подвоха со стороны вездесущего ходжи. Для переговоров бай пригласил Насреддина к себе.

Дом Абдуллы был велик и неуютен. Скупец жил в одной комнате, а остальные пустовали. Одноухий слуга являлся и сторожем, и ключарем, и поваром, и уборщиком. Тем не менее Абдулла любил повторять, что его дом лучший в городе и что его слуги не уступают слугам самого великого эмира.

Долго Абдулла водил Насреддина из комнаты в комнату. Богач надеялся, что на ходжу произведут впечатление просторные залы и витиеватые, как клубки змей, коридоры.

— Вот зал, где пировали беки, — сказал Абдулла, вводя ходжу в одно из запыленных помещений. — А теперь это моя столовая!

Насреддин внимательно оглядел зал и стал набрасывать его план на глиняной дощечке.

— Теперь ты тоже заведешь у себя в доме такую же столовую? — с издевкой спросил Абдулла.

— Да, — важно сказал Насреддин. — Она мне понравилась. Ведь что разоряет человека? Еда. А твоя столовая так устроена, что обеда тут ни за что не увидишь.

— Никто не скажет, что я скуп, — насупился Абдулла. — Раз уж я пригласил тебя на обед, то мы будем есть… Эй, кто там!

И богач важно хлопнул в ладоши. Одноухий слуга принес большую миску кислого молока.

— Нам, старикам, много есть вредно, — сказал Абдулла. — И жирная пища вредна.

Совершив омовение, Насреддин подсел к миске. Но и тут жадный Абдулла остался верен себе: он провел посреди миски, прямо по молоку, черту.

— Я на свою часть насыплю сахару, — сказал он, — потому что так мне посоветовал лекарь. Сахара у меня мало, а ты человек здоровый, ты можешь есть и так…

Ходжа, ни слова не говоря, вынул из кармана небольшую бутылку, сделанную из сушеной тыквы, и приготовился вылить ее содержимое в молоко.

— Что это? — забеспокоился Абдулла.

— Уксус, — ответил Насреддин. — Но не беспокойся — я буду лить его только на свою половину.

— Но ведь все молоко будет испорчено! — застонал бай.

— Тогда давай сыпать сахар в середину, — убирая бутылку, сказал ходжа.

И жадный богач, проклиная в душе тот час и ту минуту, когда он решил позвать Насреддина, вынужден был подсластить всю миску. И только тогда выяснилось, что бутылка ходжи была пустой.

Все время, пока Насреддин ел, бай приговаривал:

— Не ешь так много! Лекарь говорил: сердце будет болеть.

— Чье сердце? — весело отзывался ходжа. — Твое? А через несколько дней ходжа опять нашел повод посмеяться над байской скупостью. Погонщик Икрам занял у одноухого слуги котел для плова. Через день он вернул заглянувшему в дом Абдулле не только котел, но и маленькую жаровню.

— Это дочка твоего котла! — сказал ходжа, присутствующий тут же. — Раз котел твой, значит, и жаровня твоя.

Абдулла был так рад неожиданному прибавлению семейства, что даже забыл спросить, остался ли в доме плов на его долю.

Через несколько дней Икрам снова взял у одноухого котел.

А когда бай зашел за ним, то Насреддин — вот ведь какое совпадение: опять ходжа в этот момент очутился у Икрама! — сообщил, что котел Абдуллы умер.

— Да что ты говоришь? — заорал Абдулла. — Или шайтан в тебя вселился? Разве медный котел может умереть?!

— Если ты поверил, что у котла могла появиться дочка, так почему же ты не веришь, что он может умереть? — пощелкивая по бородке, ответил Насреддин.

Абдулла, так и не получив назад котла, кинулся домой и сутки не показывался на улице. Планы расправы с ходжой не давали ему покоя. На следующую ночь одноухий слуга оповестил муллу, караван-сарайщика Нурибека, толстого судью, Улымаса, — сборщика податей, Шарафа — чайханщика и купца-ростовщика Керима о тайном собрании в доме Абдуллы.

…Рогатый месяц, похожий на тонкий ломоть дыни, повис над городом. Улицы опустели. Только собачий лай напоминал о том, что за глиняными дувалами есть жизнь. По узким уличкам, таясь в тени стен, проскользнули к Абдулле заговорщики.

Последним, закутавшись в широкий темный халат, пришел длинноносый Абдурахман и скромно уселся в дальнем углу комнаты.

Одноухий слуга стал на страже у дверей.

— Нам и Насреддину стало тесно в городе, — сказал Абдулла, после многочисленных цветистых фраз переходя наконец к делу. — Или мы — или он. Надо проучить этого нечестивца!

В это время что-то забулькало, как кипящий чайник на огне. Звук доносился из угла. Все уставились туда. Это смеялся Абдурахман. Он закинул голову и сжал зубы, чтобы смех не вырывался наружу. Длинный Нос булькал и клокотал.

— Что с тобой, достопочтеннейший Абдурахман? — голосом, сладким, как пахлава[2], спросил Абдулла. И вдруг, сразу став грозным, заорал: — Над кем ты смеешься, сын шакала?!

Но Абдурахман не испугался. На него в жизни столько раз кричали такие горластые люди, что голос Абдуллы звучал для длинноносого, как нежная музыка.

Сквозь клокотанье и бульканье пробрались слова:

— Когда ты, о любимец пророка, произнес слова, внушенные тебе небом, — «надо проучить Насреддина», то я вспомнил, как один богач кормил ходжу кислым молоком… Я уж не помню, кто там кого проучил, но история очень смешная…

— Никого не интересует этот глупый рассказ, — мрачно произнес Абдулла. — Что в нем интересного?

Все собравшиеся пытались скрыть улыбки кашлем или прикрыть лицо рукавом халата. Даже мулла, весь забинтованный и перевязанный, похожий на большую, неумело сделанную чалму, и тот хихикнул.

Но смеяться над хозяином дома было неприлично, и снова наступила тишина. Абдулла предложил совместно найти способ избавиться от ходжи.

— Надо его поставить в смешное положение, — неуверенно проговорил чайханщик Шараф. — Чтоб посмеялись над ним. Хватит ему издеваться над другими!

— Или сделать так, чтобы все увидели: знаменитый Насреддин ничего не понимает… Вот только в чем он ничего не понимает? — И сборщик налогов, богатырь Улымас вопросительно обвел глазами окружающих.

— Может, обокрасть ходжу? — запыхтел толстый судья. — Я освобожу из-под стражи нескольких воров и пошлю их обокрасть ходжу. Пусть захватят и осла и последний халат… Или еще лучше — обокрадут Пулата, у которого живет ходжа, а вещи подсунут в стойло к его ишаку. И все подумают, что ходжа — вор.

— Помните рассказ, как к ходже забрались воры? — спросил караван-сарайщик Нурибек. — Они не нашли ничего, кроме очень тяжелого сундука. Чтобы не уходить с пустыми руками, воры потащили сундук к себе в потайное место. А когда вскрыли его, то обнаружили…

— Золото? — не выдержал ростовщик Керим. — Или Драгоценности?

— Золотую посуду? — мечтательно произнес чайханщик Шараф.

— Откуда у этого нищего оборванца золото? — усмехнулся сборщик налогов Улымас.

— Так что же было в сундуке? — нетерпеливо спросил Абдулла.

И даже одноухий слуга просунул в дверь свое ухо — так ему не терпелось узнать о содержимом сундука ходжи.

— В сундуке… — Нурибек многозначительно помолчал, — воры обнаружили… самого Насреддина! И этот нечестивец прятал лицо в ладонях!

— А зачем… зачем он залез в сундук? — запыхтел судья. — Он испугался и принял воров за убийц? Клянусь аллахом, убийца Насреддина сделал бы угодное пророку дело! Я бы даже наградил этого смельчака!

— Нет, ходжа не из трусливых, — продолжал Нурибек. — Он спрятался в сундук от стыда. «Мне, — сказал Насреддин ворам, — было очень стыдно перед вами. Ведь в доме даже украсть нечего… Ну, как я мог смотреть вам в глаза?».

— Хах-хах-хах! — забулькал было Длинный Нос, но под злыми взглядами богачей сразу затих.

— А мне рассказали, — начал толстый судья, — как у ходжи украли все вещи. Никто не слышал об этом? Однажды залез к Насреддину вор, связал все вещи в узел и вылез на улицу. И когда вор уже вошел в свой дом, то он увидел, что следом за ним входит в дом сам Насреддин и несет свое одеяло и подушку. «Что тебе нужно у меня в доме?» — спросил вор ходжу. И что, вы думаете, ответил Насреддин? «А разве мы не переезжаем сюда?».

— Хех-ха! — хихикнул мулла из-под бинтов.

— А когда лисица украла у Ходжи курицу, то он каждому цыпленку привязал на шею черную ленточку — знак траура, — усмехнулся Шараф.

— Как-то раз, — пробасил Улымас, — вор залез ночью к Насреддину, и сынишка ходжи стал будить отца: воры, мол. «Тише, — сказал ходжа, — не мешай дяде! Может быть, он и действительно что-нибудь найдет в нашем доме. Тогда мы испугаем его и отнимем находку…».

— Хватит, правоверные! — поднял руки Абдулла. — Мы здесь собрались не припоминать анекдоты об этом нечестивце ходже, а для важного дела.

Бывший подслушиватель бывшего великого эмира зажмурил глаз и многозначительно повертел носом: мол, у меня есть мысли.

Все приготовились слушать Абдурахмана, но Абдулла решил, что первым должен говорить достойнейший из собравшихся, и поэтому произнес:

— Ходжа славится среди бедняков как мудрый врачеватель. Его часто приглашают, чтобы излечить ту или иную болезнь. Если бы мы показали всем, что Насреддин ничего не смыслит в медицине, то он был бы опозорен.

— Да, да, да! — забасил Улымас. — Но для этого нужно придумать самые мудреные болезни.

— Или самые простые, — усмехнулся Абдулла. — Ходжа одинаково не разбирается ни в тех, ни в других. Заболеем… ну, кто? Я… Шараф… Улымас. Недуги придумают нам настоящие лекари, которые получат вознаграждение, после того как они уличат ходжу в невежестве. Я же еще, кроме того, хочу победить Насреддина в споре — у меня с ним старые счеты! Клянусь аллахом, ходжа больше не сможет провести меня!

— Сам пророк надоумил тебя! — зашелестел бинтами мулла.

— Если разрешите, — вмешался в разговор елейный голос Абдурахмана, — мне, недостойному, сказать не столь мудро и не так красиво…

— Разрешаю! Говори, — небрежно кивнул Абдулла.

— Я хочу испытать один верный способ, — произнес подслушиватель уверенно. — Вы знаете, что такое «превращение ишака»? А? Не знаете? Так я погубил несколько человек при дворе одного хана. Этим ловким обманом мы покажем всем, что аллах отвернулся от нечестивца Насреддина. А превращение произойдет с его любимым ишаком…

— Ну, что я говорил? — победно оглядел присутствующих толстый судья. — Абдурахман — великий человек!

— Мне нужно для этого фокуса только двух известных мошенников. Я знаю — они сидят в городской тюрьме, — сказал Длинный Нос.

— Назови их имена, — произнес судья, — и я их завтра же выпущу.

— В чем же заключается «превращение ишака»? — нетерпеливо спросил Абдулла.

Абдурахман подсел поближе, чалмы присутствующих склонились друг к другу, образовав сплошной круг. Шпион заговорил, но таким тихим шепотом, что даже слуга, у которого одно ухо слышало за два, и тот ничего не разобрал.

История четвертая, повествующая о том, как Насреддин занимался врачеванием, как бай Абдулла проиграл спор, как был украден и найден ишак, и как дерево разоблачило преступника.

„Злые люди за злые дела злом наказываются". Азербайджанская пословица

Абдурахмана толстый судья хвалил не зря: подслушиватель был очень даровитым подлецом. На следующее утро после тайной встречи у Абдуллы Абдурахман уже сидел во дворе перед лачугой Пулата и ждал пробуждения ходжи.

— Скажи Насреддину, — подобострастно обратился длинноносый к хозяину хижины, бедняку Пулату, — что я пришел издалека только для того, чтобы коснуться до великого ходжи взором!

Выйдя во двор, Насреддин по приметам, которые сообщил ему Икрам, сразу же признал Абдурахмана.

«Нужно сделать вид, что я принял его за друга, — подумал Насреддин. — Всегда в более выгодном положении находится тот, кто знает о враге больше».

Он приветствовал длинноносого и усадил его за еду рядом с собой. Но поесть Насреддину в это утро не удалось. Только он приготовился опустошить миску не особенно жирного плова, как в дом бесшумно, как тень, вошел одноухий слуга Абдуллы.

— Абдулла-бай болен, — молвил он скорбно, — и просит прийти тебя, о знаменитый ходжа, к нему. Спаси, о величайший из мудрецов, его от болей…

— Я не хаким, не лекарь! — замахал руками Насреддин. — Надо звать кого-нибудь из ваших городских врачевателей.

— Слава о тебе катится из одного края земли пророка в другой, — запричитал Абдурахман. — Все знают о твоих великих способностях…

— И еще заболел чайханщик Шараф, — продолжал одноухий. — Он тоже просил зайти тебя, Насреддин.

— Да пусть они все болеют сколько хотят! — рассердился ходжа. — Я не лечу богатых. Я иногда прихожу на помощь беднякам, да и то лишь потому, что у них нет денег, чтобы позвать настоящего лекаря.

— Неужели ты откажешь в помощи человеку только потому, что он богат? — удивился Абдурахман, поводя носом. — Если бы мне кто-нибудь сказал о тебе, о великий и знаменитый, такие слова, я бы ударил его! Нет, Насреддин, ты не можешь отказать болеющим!..

— А еще плохо себя чувствует сборщик податей Улымас, — продолжал одноухий. — Что же передать моему хозяину Абдулле?

— Передай, что я приду к нему, — отодвигая от себя миску с пловом, сказал ходжа.

Через несколько минут Насреддин в сопровождении одноухого и Абдурахмана шагал к дому бая Абдуллы. Шпион и слуга усиленно старались не подавать вида, что они знают друг друга.

«Что-то они задумали, — рассуждал про себя Насреддин. — Вдруг все захотели лечиться, именно у меня. Опасно ходить в логово волков одному, без друзей. Надо на всякий случай захватить с собой свидетелей…».

И, встретив по дороге охотника Вахоба и чеканщика Садыка, Насреддин пригласил их с собой.

— Зачем тебе столько помощников? — заволновался Абдурахман. — Разве они что-нибудь понимают в болезнях?

— Конечно, — сказал ходжа, весело подмигивая друзьям. — Почти столько же, сколько я…

В углу полутемной комнаты, где на груде подушек лежал Абдулла, уже находились оба городских лекаря.

«Хотят посмеяться надо мной! — убедился в своей догадке Насреддин. — Ну ладно, увидим, кто будет смеяться последним».

— Что же мне делать здесь, о правоверные, — учтиво поклонился ходжа, — если возле больного уже находятся такие достославные медики?

— Ох! — застонал Абдулла. — Ты видишь это блюдо, ходжа? Мы вместе с моими гостями — они пришли ко мне не как врачи, а как гости, понял? — съели только что целое блюдо слив. Наверно, это были зеленые сливы… И вот я почувствовал себя очень плохо. И мои друзья-лекари ничем не могут мне помочь…

— Да-да, — согласно закивали чалмами врачеватели, — не можем помочь.

— Откройте окна, — приказал ходжа.

И когда в комнате стало светло, он внимательно осмотрел все углы.

— Придется резать вам животы… всем троим, — » сказал Насреддин.

— Как? — закричали лекари. — Почему?

— Единственный выход, — вздохнул Насреддин. — Вахоб, нож при тебе?

Вахоб достал из-за пояса большой охотничий кинжал.

— Ой-ой! — заверещал Абдулла, вскакивая с подушек. — Что это за средство?

— Ведь вы только что ели зеленые сливы? — спросил ходжа.

— Да, — неуверенно пробормотали лекари.

— А где косточки? — прищурился Насреддин. — Значит, вы съели все блюдо слив вместе с косточками? Ай-яй-яй! Надо срочно взрезать вам животы, о правоверные, иначе вы умрете к вечеру. Проглотить столько костей!

Абдулла растерянно заморгал глазами.

— Резать? — спросил Вахоб, размахивая ножом.

— Я уже чувствую себя лучше, — сказал Абдулла. — Да, я почти совсем выздоровел!

Абдурахман понял, что надо спасать положение:

— Припомните — может быть, вы сами выбрасывали косточки в окно? Или слуга, — тут шпион толкнул одноухого в бок, — не спросив вас, выбросил их?

— Конечно! — падая на подушки, радостно застонал Абдулла. — Мы совсем забыли: слуга выбросил их! То есть мы их выбросили в окно! То есть и он выбрасывал, и мы выбрасывали…

— Да-да, — подтвердили лекари. — Косточки тут ни при чем. А так как сливы были незрелые, то надо лечить внутренности.

— Тогда я пропишу ему капли для глаз, — сказал ходжа.

— Но у него болит живот, — прошамкал один из врачевателей. — При чем тут глаза?

— Если бы больной видел нормально, то он мог бы различить зеленые сливы от спелых! — рассмеялся Насреддин.

— Постой! Если капать капли в здоровый глаз, — ужаснулся один из лекарей, — то можно ослепнуть!

— Но ведь Абдулла болен, — удивился Насреддин, — и пригласил меня лечить его! Значит, он верит мне, а не вам!.. Приготовь пузырек с глазными каплями, — подмигнул ходжа чеканщику Садыку.

— Мне лучше, — снова вскочил с подушек Абдулла. — Я здоров! Не надо мне твоих глазных капель! Да будет с тобой благодарность аллаха, ходжа!

— Вот как надо лечить! — сказал, усмехаясь, Насреддин. — Теперь пойдем к чайханщику Шарафу!

— А вы что стоите? — грозно спросил Абдулла у лекарей. — Разве вы не слышали — заболел Шараф! Идите к нему вместе с нашим целителем Насреддином…

Грустный Абдурахман плелся рядом с ходжой. Лекари старались не отставать от Насреддина. Вахоб и Садык замыкали шествие.

Ходжа был неутомимым ходоком. Его шустрая стариковская походка казалась неторопливой, медленной, но даже многие молодые с трудом догоняли Насреддина, если он спешил.

По дороге к чайхане Насреддин догнал ростовщика Керима. После всего того, что произошло с его другом муллой, Керим решил избегать Насреддина. Вот и теперь: заприметив, что ходжа догоняет его, Керим ускорил шаг, надеясь, что успеет юркнуть в благодатную тень караван-сарая и избежать встречи с ходжой.

— Эй, Керим! — крикнул ходжа. — Подожди! Но ростовщик заторопился еще пуще.

— Керим! — закричали Вахоб и Садык вместе. — Ты что, оглох? Тебя зовет Насреддин!

Но Керим даже не обернулся.

— Ростовщиков надо звать не так. — Насреддин приставил ладонь ко рту и сказал: — Керим! Чур, эти деньги на одного! Ты только задел кошелек ногой, а я его подобрал!

Керим сразу же обернулся к ходже. И с такой же скоростью, с какой только что убегал, стал приближаться.

— Где? — едва переводя дух, спросил он — Я… задел… кошелек… я заметил… я видел…

— Я тоже думал, что это кошелек, — печально вздохнул ходжа. — Но, оказалось, это камень.

— Почему же ты не отзывался? — спросил Вахоб ростовщика.

— Плохо слышу, — проскрипел Керим. — Старость… Беды… напасти…

— Но слово «кошелек» ты услыхал сразу, хотя ходжа произнес его тише других слов! — усмехнулся Садык.

— Я звал тебя, — сказал Насреддин, — чтобы поговорить о долге моего друга Икрама. Говорят, что ты поведешь его к судье?

— Он не платит мне долга, — вздохнул Керим. — А у меня такое несчастье, мне так нужны деньги…

— Что же у тебя произошло? — посочувствовал сострадательный Вахоб.

— Дома у меня было пятьдесят мер пшеницы, — запричитал Керим, — и вдруг я узнаю — мыши все съели! Все! До единого зернышка! Как же я буду жить этот год?! Чем я прогневал аллаха?!

— У меня тоже было однажды пятьдесят мер пшеницы, — почесывая бородку, молвил ходжа. — Но пока мыши узнали об этом, я сам ее съел. Мыши Керима Должны быть величиной с ишаков. Ведь всего десять Дней как собрали урожай! И съесть за это время пятьдесят мер зерна не так просто для мышей обычного размера…

— Пусть мои мыши будут величиной хоть с верблюдов, — разозлился Керим, — но твой друг Икрам пойдет со мной к судье и заплатит весь долг сполна! Иначе его отправят в горы долбить камень!

— Икрам заплатит тебе завтра или послезавтра.

— А тебе, ходжа, известны помыслы аллаха? — злобно спросил Керим.

— Не все, но многие, — усмехнулся Насреддин. — Аллах надоумил Икрама, как стать богатым.

При этих словах встрепенулся не только Керим, но и Абдурахман, и едва передвигающиеся по жаре лекари. Может быть, ходжа действительно знает способ разбогатеть?

— Надо посадить вдоль своего забора и заборов своих друзей репейник, — хитро поблескивая глазами, начал Насреддин. — И каждый раз, когда стадо будет проходить мимо колючек репейника, на них будут оставаться клочки овечьей шерсти. Шерсть надо собирать и делать из нее кошмы и циновки… Эго прибыльнее, а главное почетнее, чем тот грабеж бедняков, которым занимается наш достопочтенный Керим.

— Тьфу! — сплюнул ростовщик. — Кто слушает тебя, тот становится ишаком!.. А Икрама я сошлю в горы, если он не успеет к завтрашнему дню разбогатеть на репейниках!..

И Керим юркнул наконец в благодатную тень караван-сарая.

— Хе-хе! — покрутил носом Абдурахман. — Хорошая шутка, о великий и мудрый ходжа! Шутка, достойная Насреддина! Колючки! Шерсть! Хе-хе!

И длинноносый в подхалимском рвении залился своим похожим на бульканье кипящего на очаге чайника смехом.

Ходжа свернул в чайхану.

Увидев его, чайханщик Шараф застонал так громко, что посуда на полках жалобно зазвенела.

— Что с тобой? — после положенных приветствий спросил ходжа.

— Болезнь волоса, — ответил Шараф, кося глазом в сторону лекарей.

— О великий аллах! — воздели руки вверх лекари и Абдурахман.

— Я ел лед с хлебом, — продолжал заученной скороговоркой Шараф. — Я…

— А ел ты за свои деньги или за чужие? — спросил вдруг Насреддин.

— Меня угощали, — ответил Шараф.

— Вот ты другой раз и не забывай: угощенье чужое, а живот-то свой! — сказал ходжа. — А болезнь волоса — это болезнь ишаков. Значит, тебя нужно лечить по-ишачьему. Прежде всего тебя надо перенести из дома во двор, в стойло. Затем два дня кормить овсом… Послушай, Шараф, тебе не кажется, что ты выздоравливаешь?

— Да, — сказал чайханщик, — я себя значительно легче чувствую… — И он погладил лысую, как коленка, голову.

— Может быть, я пойду к другим больным? — спросил Насреддин.

— Спасибо тебе, ходжа, за помощь, — отозвался Шараф — я уже выздоровел… почти… Как говорят мудрецы: когда знаешь причину болезни, это значит — ты наполовину здоров…

Когда Насреддин вместе со всеми вышел от чайханщика, его уже ждал на улице ишак в богатой сбруе.

— Мне приказано отвести тебя к больному Улымасу, — сказал слуга ходже.

— Правильно! Сборщик податей живет далеко, — взобрался на ишака Насреддин, — а мои старые ноги уже плохо ходят.

— Но почему ты сел задом наперед? — спросил Абдурахман. — Ведь это неудобно.

Насреддин задумчиво пощелкал пальцем по бороде:

— Каких страданий не примешь ради вежливости! Ведь если сесть как следует, то я буду ехать спиной к вам. Если же вы пойдете впереди, а я поеду сзади, то вы будете спиной ко мне. А когда я сижу так, может обижаться только осел.

И, подмигнув длинноносому, ходжа затрусил вдоль улицы.

По дороге к Насреддину то и дело обращались лекари, стараясь уличить ходжу в слабом знании великого искусства врачевания.

Насреддин отделывался шуточками.

Так, например, ходжу спросили: не знает ли он для лечения глаз иного средства, кроме капель?

— Когда у меня болели зубы, — лукаво ответил ходжа, — то я не находил лучшего средства, как вырвать их.

Потом лекари остановились возле полноводного арыка.

На берегу сидели мальчишки и болтали ногами в воде.

Вода тихо струилась, ветерок рябил ее, ребятишки смотрели-смотрели в арык, да и заспорили.

— Наши ноги перепутались! — сказал один.

— Это мои! — показывая на колеблющееся отражение в воде, кричал другой.

— Как же мы разберемся теперь, какие ноги чьи? — всхлипнул третий.

Лекари остановились на берегу и стали придумывать способ, как узнать, кому принадлежат ноги.

— Вахоб, — обратился к охотнику ходжа, — помоги детям найти свои ноги. — И он так красноречиво прищелкнул пальцами, что мальчики насторожились.

А когда охотник дал первому мальчишке щелчок по затылку, то вся компания вскочила на ноги и быстро! умчалась прочь от арыка.

— Вот каким способом можно найти ноги, — сказал, Садык лекарям.

— Но так не поступают настоящие ученые, — оправдывались лекари. — Ученый должен сначала найти объяснение происшедшего, затем…

— А как найти объяснение странной болезни Улымаса? — спросил ходжа.

Понуро шагавший подслушиватель оживился: а вдруг кто-то сообщил Насреддину заранее о болезнях! Абдуллы, Шарафа и Улымаса? Тогда понятно, почему ходжа так легко обходит ловушки!

— Откуда ты знаешь, о учитель, — залебезил длинноносый, — что уважаемый сборщик податей болен странной болезнью? Может быть, тебе уже кто-нибудь сказал что-нибудь?

— Сегодня странный день, — прищурился ходжа. — Болеют только богатые, и болезни у них странные. Я уверен, что и Улымас страдает от необычного недуга…

Абдурахман изобразил на лице своем полное недоумение и даже удивленно покрутил носом. Лекари, великолепно слышавшие разговор, сделали вид, что поглощены своими мыслями.

Насреддин понял, что отгадал. И к нему вернулось веселое настроение: странных болезней, вроде тех, которыми были «больны» Абдулла и Шараф, он никогда не боялся.

Слуга Улымаса, драный и худой, молча шагал рядом с ишаком.

— Сколько тебе платит Улымас за работу? — спросил его чеканщик Садык.

— Он мне ничего не платит. Только одевает и кормит.

— Если он тебя так же кормит, как одевает, — усмехнулся Вахоб, — то почему ты еще не умер с голоду?

Слуга Улымаса хотел что то ответить, но в это время ишак свернул за угол и очутился возле дома сборщика податей.

Улымас жил на самом краю города. Дом его стоял среди сада, к которому примыкал большой загон для скота. Ведь сборщик податей часто вместо денег берет налог натурой — баранами, овцами, коровами, даже лошадьми и верблюдами. И прежде чем отправить скот в стада великого эмира или пресветлого бека, Улымас старательно отбирал лучших баранов, овец, верблюдов и оставлял их себе. Он заменял породистого барана каким-нибудь недокормленным барашком и радостно потирал руки.

Ходжа знал, что Улымас, несмотря на тучность и дородность, человек сильный, здоровый. Поэтому Насреддина интересовало: что же за болезнь придумали ему Абдулла и лекари? Очевидно, они надеялись на то, что ходже не удастся «вылечить» его так же легко, как Абдуллу и Шарафа.

«Болезнь» оказалось сложной и редкой — именно одним из таких недугов, которые больше всего и любил «врачевать» Насреддин: Улымаса терзали… грехи.

— Все горит, — жаловался он, — все болит… Грехи меня гложут. Очень мне нехорошо!

— Садык, — обратился Насреддин к чеканщику, — у тебя с собой волшебный бурдюк?

Садык догадался, что «волшебным» ходжа называет самый обыкновенный кожаный мешок для вина, который чеканщик носил постоянно с собой вместе с инструментами. В бурдюке обычно Садык держал воду для питья — иногда ведь приходилось работать в таких местах, где нет колодцев.

Насреддин встретил чеканщика как раз в тот момент, когда тот направился к колодцу за студеной водой, а так как Садык пошел сопровождать ходжу, то бурдюк так и остался пустым.

Вместе с Вахобом Садык поднес бурдюк Насреддину.

— Дуй что есть мочи в этот мешок! — сказал ходжа Улымасу. — Чем больше ты будешь дуть, тем больше грехов из тебя выйдет. Дуй изо всей силы! Ты покраснеешь, тебе будет трудно, но зато ты избавишься от тяжести внутри… Только дуй очень сильно, иначе в тебя войдут все те чужие грехи, которые сидят в бурдюке.

Улымас дул, дул, дул до тех пор, пока весь не побурел от натуги и на лбу у него не показались градины пота.

— Еще! — кричал Насреддин.

— Еще! Сильнее! — кричал Вахоб и Садык. Бурдюк надулся, стал похож на большую дыню. Улымас задохнулся, вытаращил глаза и без чувств повалился на пол.

Лекари с ненавистью смотрели на ходжу. Абдурахман осунулся, и казалось даже, что нос его от огорчения стал еще длиннее.

— Ну, еще будем дуть? — невинно спросил ходжа, когда Улымас немного отдышался.

— Нет! — злобно посмотрев на лекарей и Абдурахмана, отрезал сборщик податей. — Так и умереть можно… Я чувствую себя хорошо… Все грехи вышли…

— Ну, кто еще сегодня болен в городе? — сказал Насреддин. — Может быть, верный слуга аллаха, мой друг мулла? Или почтенный Нурибек, владелец караван-сарая? Или…

Ходжа, лукаво щурясь, перечислил еще нескольких местных богачей.

Выяснилось, что все здоровы и в помощи Насреддина не нуждаются.

— Тогда я пойду доедать свой плов, — объявил Насреддин.

* * *

Как и договорились ночью, в том случае, если ходжа успешно справится с врачеванием, Абдулла попробует одержать победу над ходжой в споре. Поэтому, не успел ходжа поесть и выйти на улицу, как бай Абдулла вышел ему навстречу.

Они встретились возле чайханы. Бай был настроен весьма воинственно.

— Я хочу спорить с тобой на что угодно и о чем угодно, — молвил Абдулла.

— Спорить, так спорить. На пять баранов, — сказал ходжа. — Кстати, как чувствует себя мой друг мулла? Я что-то его давно не встречаю на улицах…

— Какое мне дело до него! — отмахнулся Абдулла.

— Давай поспорим, что я поведу тебя к колодцу и ты вернешься назад, так и не напившись воды? — щелкнув себя по бороде, сказал Насреддин.

Абдулла подумал — нет ли тут подвоха? — и согласился:

— Но ты не должен сажать меня в мешок, связывать…

— Пальцем не трону! — поклялся ходжа.

— Готовь баранов! — захихикал Абдулла. — Идем! Не теряя времени, спорщики поспешили к колодцу.

Но едва они подошли к воде, как Насреддин хлопнул себя по лбу и рассмеялся:

— Ну и дураки мы! А свидетели?

— Какие свидетели? — удивился бай.

— Обычные. Как же иначе мы установим, кто выиграл?

— Правильно, — согласился Абдулла. — Пойдем в чайхану, возьмем кого-нибудь.

И спорщики вернулись к чайхане. Едва только они переступили ее порог, как Насреддин сказал:

— Ну, теперь давай баранов.

— Каких баранов? — возмутился бай.

— Мы у колодца были?

— Были, — согласился Абдулла.

— Воду ты из него пил?

— Нет.

— Значит, я выиграл! Гони баранов к Пулату во двор!

В чайхане раздался дружный смех. Нельзя было не рассмеяться, взглянув на ошеломленного бая. Лицо его то чернело, то краснело, то становилось желтым.

— Говорил я тебе, — сказал ростовщик Керим: — не связывайся с этим нечестивцем…

— Давай еще спорить! — заорал Абдулла. — На десять баранов!

— Давай, — улыбнулся ходжа, — Кстати, Керим, тебе погонщик Икрам должен сумму денег, равную стоимости пятнадцати баранов. Так вот ты возьмешь эти пятнадцать голов у Абдуллы!

— Но я же еще не проиграл спор! — загрохотал Абдулла. — Мы же не договорились, о чем будем спорить!

— О чем хочешь, — вздохнул Насреддин, — мне и твоим бывшим баранам все равно.

— Давай спорить о том, что тебе больше ни разу не удастся меня сегодня обмануть! — предложил Абдулла.

— Хорошо, — согласился ходжа. — Но только я хочу быть честным — ведь что-то я должен поставить на спор со своей стороны? У меня нет десяти баранов. Договоримся так: если я выигрываю, то получаю десять баранов, кроме тех пяти, что я уже выиграл. А если выигрываешь ты, то я даю тебе тысячу орехов. Больше у меня ничего нет.

— Пусть будет так, — сказал бай.

— Тогда ты жди меня тут, а я должен сбегать домой, принести орехи, — выходя из чайханы, сказал ходжа.

Абдулла и его друзья пили чай и ждали Насреддина. | Прошел час. Два. Три. Четыре.

— Он испугался меня! — шумел Абдулла. — Знайте все о трусости Насреддина!..

На следующее утро Абдурахман распустил по городу слух, что у дальнего колодца уже три дня караванщики ведут спор с приезжим купцом и что они ждут Насреддина, который один лишь может рассудить их.

Ходжа сразу же стал собираться в путь.

И когда он приехал на базар, чтобы купить еды в дорогу, Абдулла уже ждал его возле лотка лепешечника.

— Ну, где мои орехи? — спросил он.

— Какие орехи? — удивился ходжа. — Ты хочешь сказать: «Вот твои бараны?».

— Правоверные! — зарычал бай. — Вот он, обманщик Насреддин…

— Да, я вчера дважды обманул почтенного бая, — подтвердил ходжа.

— Один раз ты обманул меня, нечестивец! А потом удрал за орехами и пропал… Я ждал тебя четыре часа…

Весь базар знал о споре и внимательно слушал бая. Но когда Абдулла сам сознался, что Насреддин заставил его четыре часа зря прождать себя, то поднялся такой шум, какой бывает в небе при сильной грозе.

— Неужели ты не понимаешь, — объяснил Керим-ростовшик, — что, раз Насреддин заставил тебя быть посмешищем и четыре часа ждать его зря, он обманул тебя! Говорил я — не связывайся с ходжой…

— Давай баранов! — шумел базар. — Давай баранов!

Абдулле пришлось отдать ходже пятнадцать баранов, а тот передал их тут же Кериму, в уплату долга Икрама.

Среди базарной сутолоки осталось незамеченным исчезновение Длинного Носа. Только что он стоял рядом с Насреддином — и вдруг его не стало. Раз Абдулле не удалось посрамить ходжу в споре, то нужно было пускать в ход последнюю из заготовленных ловушек: кражу ишака.

На эту кражу Абдулла, толстый судья и их друзья возлагали большие надежды. Подручные Абдурахмана выполнили все очень четко, как и положено профессиональным мошенникам, имеющим опыт придворной жизни.

Абдурахман посоветовал ходже ехать к колодцу кратчайшим путем: по старой, заброшенной дороге. Насреддин, разумеется, принял этот совет недоверчиво. Но друзья подтвердили: действительно, по старой дороге ближе вдвое, хотя часть ее придется идти пешком: ишак может поломать ногу среди мелких ям и колдобин.

Длинный Нос и строил свои расчеты именно на том, что Насреддин вынужден будет некоторое время вести ишака под уздцы.

Возле старого засохшего дерева Насреддин слез с ишака, взял его за повод и, думая, как обычно, о чем-то своем, пошел по расковыренной каменистой дороге. Пройти надо было немного, а дальше путь уже снова становился пригодным для верховой езды.

Кража была совершена так ловко, что Насреддин ничего не заметил. Первый вор — а это был брат муллы Хасан — снял с ишака недоуздок и надел его себе на шею. Второй вор тихо увел ишака в сторону, а затем спрятал его в находящейся поблизости пещере.

Так они и лавировали среди ям: ходжа, а сзади — вор.

Только когда Насреддин собрался вновь взгромоздиться на своего четвероногого спутника, он обнаружил вместо ишака… средних лет мужчину довольно отвратной внешности.

— Кто ты? — спросил изумленный ходжа.

— О Насреддин, — со слезами ответил мужчина, — я твой ишак! Неужели ты не узнаешь меня? И-аа, и-аа…

«Интересно, во что обратится эта затея!» — оправившись от удивления, подумал ходжа.

Он обошел вокруг «ишака», потрогал уши, поискал под халатом хвост. Потом развел руками:

— Да, у тебя есть что-то общее с длинноухим. Расскажи мне, что же произошло с тобой, о мой верный ишак?

— Я долго был твоим ослом, — утирая пот со лба, начал мошенник. — Помнишь, ты купил меня на базаре в Хиве…

«Положим, я только говорил всем, что я купил ишака в Хиве, — усмехнулся про себя ходжа, — а на самом деле мне подарили его в Коканде. Ну ладно, что-то мы услышим дальше…».

— А знаешь ли, хозяин, как я стал ишаком? — продолжал мошенник. — Началось с того, что я был непочтителен со старшим братом, потом перестал слушаться свою мать. И она прокляла меня однажды в припадке гнева. Она сказала так: «Чтоб ты стал ишаком, нечестивец! И чтоб ты попал в услужение к такому же нечестивцу и вероотступнику, как ты сам!» Великий аллах! Я тут же стал обрастать шерстью, конечности мои превратились в копыта, и вместо человеческой речи я стал кричать по-ишачьи: «И-аа, и-аа!» И самое печальное, что я родом из этого города! Я ходил по родным улицам и кричал «и-аа, и-аа», призывая родных. И никто не откликнулся. Отпусти меня, великий и мудрый Насреддин, к родным! И сам обратись душой к аллаху, который во славу веры творит чудеса на глазах твоих.

— Конечно, — весело сказал Насреддин, — я должен был бы доехать на тебе до дальнего колодца, где меня ждут караванщики…

— Да тут же рядом! — испуганно произнес «ишак». — Ты и сам дойдешь.

— Тебе как ишаку это расстояние кажется близким, а мне, старику, далеким. Может быть, ты обернешься еще раз ишаком, довезешь меня до места, а потом уж будешь устраивать превращения?

— О ходжа! — взмолился Хасан. — Ведь моя судьба в руках аллаха! От него, а не от меня зависит, кем быть!

— А не сообщил ли тебе аллах, — спросил ходжа, — сколько времени тебе недостает, чтобы обратиться в святого?

— Нет, — растерялся мошенник, — не сообщил…

— Ну так я тебе покажу прямую дорогу к святости — с этими словами Насреддин начал прутом стегать «ишака», и тот, запутавшись в ишачьей сбруе, даже не мог увертываться от ударов.

— Будь почтителен со старшими! — приговаривал Насреддин. — Слушайся матери! Веди себя хорошо! Не обманывай! Не воруй! Не мошенничай! И тогда ты из простого человека превратишься в святого! Будешь святым ишаком!

— Ой-ой-ой! — кричал брат муллы, стараясь вырвать из рук ходжи уздечку.

— Ах, ты еще недоволен?! — вскричал ходжа и, ловко взгромоздившись на вора, погнал его вдоль дороги. — Беги веселее! Покажи, чему ты научился, побывав ишаком! Теперь я понимаю, кто меня послал к дальнему колодцу! Ишаки вроде тебя!

Так ходжа и въехал в город верхом на воре.

…Все сразу же узнали о пропаже ишака. Город только и говорил об этом.

«Аллах не любит Насреддина! — прошамкал мулла, впервые после случая с «дарами» появившийся в мечети. — Раз нечестивцев посылают на мучения к ходже — значит, ходжа ничем не отличается от шайтана…».

«Насреддин проклят, — заявил Абдулла, — раз у него среди бела дня пропадают ишаки».

«Не имейте дела с этим неверным!» — призывал толстый судья.

А на следующее утро на базаре охотник Вахоб увидел ишака Насреддина. Его продавал какой-то незнакомый человек. Продавец пытался скрыться, но подоспевший Икрам задержал его, а Вахоб отправился за ходжой. Да, сомнений не было: продавался ишак Насреддина. Но как доказать, что это именно он? В глазах посторонних все ишаки одной масти похожи друг на друга, как кошки ночью. То, что серый радостно приветствует своего хозяина и даже узнает его среди толпы, ничего не доказывает. Можно и чужого ишака приучить узнавать кого угодно.

Сам ходжа мог определить по одному ему известным приметам, что это его собственный ишак. Но этого было недостаточно для суда.

— Какой ты невоспитанный! — сказал Насреддин, гладя ишака по холке. — Опять не был почтителен со старшими! Опять не слушался матери! Значит, мои уроки не пошли тебе впрок?

«Владелец» ишака не хотел идти к судье, но Икрам и охотник Вахоб внимательно смотрели за ним, чтобы не сбежал.

— Если я получу назад моего ишака, правоверные, — объявил Насреддин, — то я его тут же продам за одну монету! Да-да, за одну монету, чтоб только он не мучил меня больше своими превращениями!

Возле дома судьи продавец ишака опять предпринял попытку удрать, но Вахоб успел схватить его. При этом охотнику досталась увесистая оплеуха.

— Не давай сдачи, мой друг, — сказал успокаивающе Насреддин и положил свою руку на плечо Вахобу. — За эту оплеуху этот человек ответит на суде.

— Да что мне судья! — закричал было Вахоб, но Насреддин снова удержал его.

— Не ради аллаха, ради меня ты можешь потерпеть? Сам рассчитаешься с этим владельцем моего ишака, если судья попытается оправдать его.

В расчеты толстого судьи, очевидно, не входило судебное разбирательство ишачьего процесса. Поэтому, как только он увидел Насреддина и его друзей, то сразу спрятался.

Но ходжа, по-стариковски дальнозоркий, успел заметить голову судьи в окне.

— Судьи нет дома, — сказал слуга. — Он ушел на базар.

— Скажи своему хозяину, — ответил Насреддин, — чтобы он, уходя на базар, не оставлял своей головы в окне, а то люди думают, что он дома.

Слуга не нашел что ответить, а Насреддин вместе со всеми вошел в дом.

Толстому судье пришлось волей-неволей выйти навстречу пришедшим.,

— Вечно ты все путаешь! — закричал он на слугу. — Я дома!

Насреддин любовно оглядел роскошные комнаты и спросил:

— Ай какой огромный дом! Ай, какой красивый дом! Кто-нибудь скажите мне, что это за дворец?

Толстый судья усмехнулся:

— Это караван-сарай, ходжа. Разве не видишь?

— Вижу, вижу… Ох, большие же тут ишаки живут! Какие у них уши!

— Насреддин! Тебе дорого обойдется оскорбление судьи! — запыхтел толстяк.

— А как ты догадался, кого я назвал ишаком? — спросил Насреддин. — Почему никто не обиделся, только ты обиделся?

— Насреддин! Ты забываешь, что невиновные сюда не приходят! — торжественно объявил судья.

— Я тут второй раз в жизни, — ответил ходжа, — а ты сидишь тут с утра до вечера. Так кто же из нас более виноват: ты или я?

— Тьфу! — Судья запыхтел от возмущения так, что ветер пошел по комнате.

Ходжа подробно рассказал историю ишачьих превращений.

Судья слушал внимательно, многозначительно иногда произносил «да», «так», «о аллах!».

— И я думаю, — закончил Насреддин, — что один из куликов — вот этот человек. Недаром он все время хотел удрать и даже подрался с Вахобом. А этот ишак — мой. Я его отличу среди тысячи.

— Ничего я не знаю, — отпирался вор. — Ишак этот мой, я его купил позавчера на этом же базаре… Я приезжий, остановился в караван-сарае.

Но Насреддин стоял на своем. Судья пытался обить его вопросами и советами:

— Нужно ходить по старым дорогам не одному, а со спутниками… Надо иметь запасного ишака!.. Следует при покупке ишака приглашать муллу — он определит, оборотень это или нет.

И таких глубокомысленных соображений судья высказал великое множество. Наконец Насреддин потерял терпение и закричал:

— Ты рассуждаешь совершено правильно, о мудрейший из мудрых и справедливейший из справедливых! Стало быть, во всем виноват только я один! А вор — так он ни при чем?

— Или помутился твой рассудок, ходжа, — раздраженно воскликнул судья, — или тебе приснился дурной сон? Чего ты хочешь от невинного человека? Мой совет: уходи домой и прекрати свои жалобы, которые могут вызвать к тебе лишь сожаление друзей и насмешки врагов!

— Вот что, — сказал Насреддин: — у меня есть свидетель.

— Какой? — испуганно спросил вор.

— Одинокое дерево на старой дороге. Оно видело, как меня обворовывали мошенники.

— Ух! — облегченно вздохнул вор. — А я-то думал… Не знаю я никакой дороги и никакого дерева!

— Я же не могу вызвать дерево в суд! — развел руками толстый судья. Он оглядел битком набитую любопытными комнату и запыхтел от смеха: — Вы слышали, правоверные? Насреддин связан с джиннами. Он берет в свидетели сухое дерево!

— Икрам возьмет коня и съездит к этому дереву… Икрам, подъезжай к сухому дереву на старой дороге и скажи ему: «Судья приказывает тебе прийти в суд». И оно придет.

Слушатели ахнули.

— Еще не успеет лысый расчесать волосы, — сказал Икрам, — как я буду на месте!

И через мгновение топот его коня послышался на улице.

— Подождем, — сказал судья, и торжествующая улыбка скривила его губы: где ж это видано, чтобы дерево ходило! На этот раз, кажется, старик Насреддин проиграл тяжбу!

Пока ждали Икрама, Насреддин помог судье разобрать одно запутанное дело.

Один дехканин рубил дрова. А другой стоял рядом с ним и покрикивал: «Правильно!», «Сильнее руби!», «Вот так!».

А когда дрова были нарублены, то он сказал первому:

— Я тебе помогал — прошу мне заплатить. Сколько ты мне дашь за помощь?

— Ничего, — сказал дровосек.

— Хорошо, — согласился «помощник».

И вот теперь они оба стоят перед судьей.

— Я хочу получить «ничего», — сказал бездельник, — Он же обещал мне!

Судья морщил лоб, вздыхая, пыхтел, снова и снова заставлял рассказывать обстоятельства дела. Наконец Насреддин не выдержал.

— Да позволено будет мне, недостойному, вмешать, — сказал он. — Дело очень простое…

— Ну, посоветуй, — милостиво согласился судья. — Как бы ты решил его?

— Раз обещал, — обратился к дровосеку ходжа, — то нужно давать.

Бездельник приободрился, поправил чалму, подбоченился.

Насреддин подошел к дровосеку и сказал ему что-то на ухо. Тогда тот смело подошел к ковру, на котором сидел судья, и приподнял угол.

— Смотри, что там лежит между ковром и полом? — спросил он жалобщика.

— Ничего, — отвечал тот растерянно.

— Ну, так возьми это «ничего» и отвяжись от меня!

— Правильно, — сказал кисло судья. — Вы в расчете. Уходите. А дрова оставь мне как плату за разбирательство.

— Иди, иди вместе с. дровами, — сказал Насреддин, — а я сам заплачу судье. И за свое дело, и за твое.

— Что-то долго нет твоего дерева, — усмехнулся судья.

— Да… Как ты думаешь, — обратился Насреддин к вору, — мой Икрам доскакал уже до этого сухого дерева?

— Нет, наверно, еще не доскакал, — подумав, ответил вор. — Смотря какой дорогой… Еще рано…

И тут вор спохватился, но было уже поздно.

— | Ты же говорил, что не знаешь никакого дерева? — Насреддин хитро взглянул на изменившегося в лице судью, — А?

Тут произошло неожиданное: вор, как взбесившийся бык, ринулся на людей, столпившихся в дверях, и они испуганно посторонились.

Зрители не успели ахнуть, как он исчез.

— Вот тебе и владелец ишака! — проговорил ходжа. Ну, судья, послать погоню за вором? Кажется мне, он кое-что знает о делах некоторых здешних жителей! Или ты уже установил истину?

— Забирай своего паршивого ишака и уходи, — сказал судья.

В это время в комнату ворвался запыхавшийся Икрам.

— О, ходжа, — сообщил он, — дерево не слушает твоих приказов!

— Мой друг, оно уже побывало тут, — ответил ходжа, — и засвидетельствовало, что ишак наш.

— А моя оплеуха? — воскликнул Вахоб. — Насреддин, ведь этот вор дал мне оплеуху, пока я его вел сюда! Ты же знаешь! А теперь он удрал!

— Цена оплеухи — одна монета, — сказал судья. — Поймаешь вора — получишь с него.

— Мы посоветуемся…

Насреддин что-то успокаивающе сказал Вахобу, и тот подошел к толстому судье.

— Одна монета, одна монета! — замахал руками судья. — Платит тот, исчезнувший…

Вахоб размахнулся и ударил судью.

— Уау! — взвыл толстяк.

— Когда исчезнувший вернется, тогда вы с него получите одну монету, — сказал Вахоб.

И все присутствующие, кроме взбешенного от злости и боли судьи, весело вышли на улицу.

— Теперь тебе придется продать ишака за одну монету, — печально сказал Абдурахман. — Насреддин, ты же поклялся!

— Да, — согласился ходжа. — Но я продаю его вместе с кошкой.

— Я куплю, — вынырнул откуда-то ростовщик Керим. — Ишака и кошку. Кошка стоит монету — самая хорошая цена, и ишак — тоже монету. Вот тебе две монеты, ходжа…

— Э-э, нет! — Ходжа отвел руку Керима с деньгами. — Ишак стоит одну монету. А кошка — двести. И продаются они только вместе. Двести одна монета с тебя.

— Эй, ходжа! — закричал судья, свешиваясь из окна. Толстяк держался за щеку, и глаза его пылали местью. — Мы еще посчитаемся с тобой, ходжа!

И судья скрылся, прежде чем ходжа успел что-либо ответить.

— Устал я, — вздохнул Насреддин. — Надо отдохнуть денька два… А потом…

— А что будет потом? — спросил Абдурахман, преданно глядя в глаза Насреддину. — Ты опять задумал что-то, о великий и мудрый?

Ходжа усталыми глазами оглядел длинноносого и вздохнул:

— Мы обязательно посоветуемся с тобой о наших будущих планах, о наш искренний друг!

История пятая, повествующая о том, как снова собрались в доме Абдуллы гости, как Абдурахман — Длинный Нос приехал к беку, как он убедил бека не бояться Насреддина, и как бек повелел доставить ходжу к себе.

“Черные дела даже самая темная ночь не скроет”. Татарская пословица

И снова одноухий слуга обошел богатые дома и снова под покровом темноты собрались в доме бая Абдуллы враги Насреддина. Не пришли только мулла да ростовщик Керим. Мулла сказал одноухому, что у него за последние дни разболелись раны, нанесенные разбойниками-грабителями, и аллах вразумил своего покорного слугу не выходить пока из дому. Керим же сослался на внезапно заболевшую ногу.

— Знаю я, как называется эта болезнь! — пробасил Улымас, когда все собрались и одноухий слуга вышел из комнаты. — Мулла боится Насреддина, а Керим считает муллу самым мудрым — после аллаха и пророка его — человеком на земле. Вот и подражает мулле во всем!

— Это приятно, когда кто-нибудь считает тебя мудрым, — сказал Абдулла. — А вот нас скоро весь город будет считать дураками!

— Мы погибнем, если этот нечестивец Насреддин не уберется из города! — скорбно покачал головой чайханщик Шараф.

— Ты твердишь, как попугай: — «Погибнем, погибнем!» — передразнил Шарафа караван-сарайщик Нурибек. — Ты лучше скажи, что нам делать?

— А он уже пытался поспорить с Насреддином, — подал голос из своего угла Абдурахман.

— Да-да, — запыхтел толстый судья, — Шараф решил на свой страх и риск расправиться вчера с ходжой… Разве вы ничего об этом не знали? Абдурахманчик, расскажи…

И Длинный Нос поведал собравшимся о деяниях Шарафа-чайханщика.

Шараф с несколькими друзьями явился во двор бедняка Пулата, где жил Насреддин, и зарезал последнего Пулатова барана.

Когда на крик женщин прибежал с соседней улицы Насреддин, то Шараф сказал ему:

«Мулла объявил, что завтра конец света. Зачем тебе баран? Лучше съедим его все вместе! Поедим хорошенько перед тем, как вся жизнь на земле прекратится!».

К удивлению Шарафа, Насреддин даже не нахмурился. Он улыбнулся и ответил:

«А я подумал, что произошло какое-нибудь несчастье, — прибежал с соседней улицы! Пусть хозяйки приготовят нам плов и шашлык, а мы пойдем покупаемся. Такая жара!».

Хозяйки стали разводить огонь в очаге, а вся компания пошла к пруду. Разделись, купались, плескались, а когда вылезли на берег, то обнаружили, что вся одежда пропала. Сохранилась, по странной случайности, лишь одежда Насреддина.

Выяснилось, что одежду Шарафа и всех прочих купальщиков, принимавших участие в убийстве барана, унесли в дом Пулата и сожгли на костре.

Чайханщик поднял было крик, но Насреддин, обращаясь к собравшейся толпе, сказал:

«Вы слышали, о правоверные, что сообщил мне мой Друг Шараф? Что завтра конец света и вся жизнь на земле прекратится!».

«Слышали!» — отозвались собравшиеся.

«А раз завтра конец света, — продолжал Насреддин, — так зачем же им сегодня нужна одежда? Не все ли равно, как умирать — раздетым или одетым?».

— Так в голом виде Шараф со своими дружками и бежал до самой чайханы. А народ улюлюкал и смеялся, — закончил рассказ Абдурахман.

Все поглядели на Шарафа. Тот смущенно потупился.

— Вот так случается всегда, когда считаешь себя мудрее всех, — назидательно сказал Абдулла.

— Но ты, достойный бай, — поднял голову Шараф, — тоже грозился справиться с Насреддином. А кто ходил за водой? Кто ждал орехов?..

Длинноносый Абдурахман забулькал от восторга.

— Не будем препираться, — сказал Улымас. — Давайте подумаем, как быть дальше с этим проклятым ходжой!

Но Шараф, которого очень обидели покровительственный тон Абдуллы и хихиканье Абдурахмана, жаждал мести. Поэтому он сообщил присутствующим, как на его глазах в чайхане был опозорен длинноносый.

— Абдурахманчик! — запыхтел судья. — Ходжа тебя уже подозревает?

— Пока еще нет, — печально покрутил носом подслушиватель.

— Что же произошло в чайхане? — забасил Улымас. И Шараф рассказал, как Насреддин начал писать письмо, а Длинный Нос расположился рядом и начал заглядывать через плечо: уж очень его интересовало, что пишет ходжа.

А ходжа писал так:

«…Мелкого и подлого врага человек должен остерегаться. Мелкий враг подобен скрытому под золой огню. Его не видно, но как начнешь разрывать золу — обожжешь руку… Я, дорогой друг, написал бы тебе и больше, но возле меня сидит нехороший человек, который так старательно заглядывает в мое письмо, словно он получает за это деньги от самого Абдуллы…».

«Это я получаю деньги от Абдуллы? — возмутился Абдурахман. — Правоверные! — заорал он на всю чайхану — Будьте свидетелями: ходжа, человек, которого я люблю больше всего на свете — после аллаха и его пророка, — подозревает меня! Оскорбляет! Будто я слежу за ним! Заглядываю в его письма!».

Все собрались вокруг Насреддина и Абдурахмана, а когда Насреддин рассказал, как он провел длинноносого и как тот сам себя разоблачил, то посрамленному Абдурахману ничего не оставалось, как удрать подальше.

— Значит… — запыхтел толстый судья, когда Шараф кончил свой рассказ, — значит, ты теперь уж не можешь принести нам никакой пользы? Ты стареешь! Ты потерял свои способности! Теперь, Абдурахман, я понимаю, почему тебя выгнали из дворца…

— Не надо ругать меня! — молитвенно сложил руки подслушиватель. — Ведь этот дьявол Насреддин кого хочешь проведет… Ведь ты сам, о справедливейший из справедливых…

— Хватит! — пропыхтел судья. — Я не об этом хотел говорить… Я предлагаю Абдурахману придумать план гибели Насреддина.

— Он есть у меня, о мудрейшие! — прогнусавил Абдурахман. — Мы освободим город от Насреддина и погубим ходжу. И я тоже исчезну на некоторое время из города, чтобы не попадаться пока на глаза ходже… Вот что я придумал. Слушайте!

И чалмы сомкнулись в круг.

…В это же утро Абдурахман выехал в путь. Его верблюд шагал по дороге, ведущей к городу, в котором правил один могущественный бек — любимец самого пресветлого эмира.

Абдурахман приехал к дому бека вечером. Мешочек с серебром, врученный ему толстым судьей перед отъездом как талисман от всех бед, помог ему сразу проникнуть к любимцу эмира.

Бек уже собирался смотреть сны и докуривал последнюю трубку.

Абдурахман хорошо изучил все придворные обычаи: он рухнул на пол, лежа произнес приветствия и, дождавшись разрешения, встал.

— Мне сказали, что ты назвался сказителем, — лениво проговорил бек. — Так расскажи мне какую-нибудь забавную историю… Только она должна быть смешной!

О любимец аллаха! — ответил Абдурахман, взволнованно шевеля кончиком носа. — Я знаю великое множество историй о ходже Насреддине — короле глупцов и знаменитом шуте!

— Я слышал о нем, — молвил бек.

— Многие не понимают его шуток, — осторожно начал Абдурахман, — или рассказывают о ходже только плохое… Я же буду говорить лишь правду… то, чему свидетелем был сам…

У длинноносого подслушивателя была трудная задача: расположить бека к Насреддину, заинтересовать богатея личностью ходжи, убедить его в Насреддиновой глупости. И тогда бек непременно захочет, чтобы ходжа находился в его свите. А когда Насреддин окажется у бека, то он своими поступками и суждениями непременно вызовет гнев любимца эмира. И горе тогда нечестивцу ходже! Бек жестоко расправлялся с теми, кто был ему неугоден.

Таким образом, Абдурахману удавалось на одной ладони держать сразу два арбуза: избавиться от ходжи и подготовить над ним расправу в доме бека.

Бек — длиннобородый крепкий старикашка с глазами, которые казались подслеповатыми, а на самом деле прекрасно все видели, — был весьма почитаемым человеком. Но только потому, что владел большими богатствами. Его советы очень ценил сам пресветлый эмир — повелитель правоверных. Поэтому перед беком заискивали даже самые влиятельные дворцовые вельможи.

— Ну, что же ты замолчал? — спросил бек Абдурахмана. — Начинай. Нет ничего приятнее хорошего рассказа перед сном.

И бек устало откинулся на подушки, приготовился слушать.

«Сначала нужно представить Насреддина в самом лучшем свете, — подумал длинноносый. — А потом уже я начну поносить его как глупца, негодяя, мошенника. Пусть бек сперва посчитает меня другом ходжи — тем больше потом он будет доверять моим словам».

И Абдурахман решил начать с известной истории о пропавшей баранине.

— Великий бек, пусть продлит аллах дни твоей, жизни! — низко поклонился длинноносый. — Да будет тебе известно, что никто так не любит хорошо поесть, как ходжа Насреддин. Я знаю этого нечестивца много лет — это обжора. Однажды на базаре ему дали взятку куском свежего барашка. Весило мясо ровно один фунт. Ходжа побежал домой делать шашлык, но ведь из одного только мяса шашлык не сделаешь. И пока Насреддин бегал по соседям — выпрашивал жир, шафран, рис, его друзья зажарили мясо и съели. Ходжа пришел, увидел пропажу и стал искать виновника. Ему сказали, что все сожрала кошка. Насреддин взял кошку — и взвесил ее. Весы показали ровно… один фунт. «Если это кошка, — задумался ходжа, — то где баранина? А если это баранина, то где же тогда кошка?».

И Абдурахман почтительно склонил голову перед беком.

Бек хихикнул.

— А однажды, — продолжал длинноносый, — я сам был при этом, Насреддин привел к себе в хижину гостей, но по дороге ему стало жалко угощения, и он решил избавиться от приглашенных. «Вы подождите минутку», — сказал он и скрылся в доме. А к гостям вышел какой-то его друг оборванец и спросил: «Что вам нужно, правоверные? Если вы к Насреддину, то знайте — его нет дома».

— Как же так? — оживился бек. — Ведь он пришел вместе с ними и на их глазах вошел в дом?

— О мудрейший из мудрых, — воздев глаза к потолку, пропел Абдурахман, — и гости сказали обманщику эти же мудрые слова! Но человек продолжал утверждать, что хозяина нет дома. И так они спорили долгое время, шумя на всю улицу, пока из окошка не высунулся сам ходжа и не закричал: «Чего вы спорите, глупцы? Да ведь в этом доме две двери! Я вошел в эту, а вышел в другую! Вот и нет меня!».

— Ха, ха, ха! — с невозмутимо спокойным лицом сказал бек. — Очень смешно. Ну, еще что-нибудь…

Тихонько вошедшие в залу приближенные бека — каждому хотелось послушать рассказы о Насреддине — тоже усмехнулись три раза.

— Как-то раз Насреддин плыл по морю на корабле. Началась буря. Моряки полезли на мачты, чтобы убрать паруса, — ведь ветер мог бы опрокинуть корабль. Ходжа закричал: «Эх вы, умники! Да ведь нас качает у основания! Зачем же вы подвязываете корабль сверху! Если хотите остановить качку, то закрепите корабль снизу!».

Абдурахман перевел дух и спросил:

— Вы знаете историю о том, как Насреддин прятал деньги? Нет? Слушайте! Он ведь богатый человек, только притворяется бедным. Как-то раз заболел и позвал судью, чтобы составить завещание. Целый день говорил, кому что оставляет: одним — деньги, другим — дома, третьим — поля. «Я и не думал, что ты так богат», — сказал ему пораженный судья. Но в это время Насреддин почувствовал себя лучше и ответил: «У меня ничего нет. Но ты пиши, пиши… По крайней мере, прочтя завещание, никто не сможет сказать, что я был скуп».

— Но, может быть, у него действительно ничего нет? — спросил бек.

— О любимец аллаха, — почтительно поклонился, Абдурахман, — хитрость ходжи так велика, что никто толком ничего о нем не знает. Вот история о том, как он прятал свои деньги… Сначала зарыл в яму, в глубине сада. Но решил, что ненадежно. Потом заложил в стену дома. Опять не понравилось… Тогда он поставил среди двора длинный шест, привязал мешок с деньгами к его концу. «Туда уж никто не заберется», — решил мудрый Насреддин и отправился спать. А мы с приятелем следили за ходжой. Когда он заснул, мы вынули шест, забрали деньги, положили в мешок коровий хвост, снова поставили шест и ушли. Утром ходжа пришел проверить свой тайник. Открыл мешок — а там коровий хвост! «Как можно ошибиться! — вздохнул ходжа. — Я думал что человеку никогда не взобраться на такую высоту, а на нее влезла даже корова!».

История имела успех, и ободренный Абдурахман продолжал:

— Однажды мать Насреддина, собираясь на базар, сказала сыну, чтобы он сторожил дом и никуда не отходил от дверей. Насреддин бездельничал и смотрел на улицу. Вдруг приехал какой-то родственник и попросил мальчика сбегать за матерью. Тогда Насреддин выломал дверь, взвалил ее себе на спину и побежал искать мать. На базаре все были страшно удивлены: «Зачем ты таскаешь с собой дверь?» — «А что мне делать? — ответил Насреддин. — Мать приказала мне не отходить от дверей, а к нам пришел гость…» Клянусь аллахом, я сам в то время жил в городе…

Рассказ имел больший успех, чем предыдущий. Абдурахман осмелел:

— Насреддин, хотя не жаден, труслив и коварен, имеет острый язык. Собственно, только хитрость и остроумие сделали его известным.

— Это не так мало, — молвил бек, принимая от слуги раскуренную трубку. — Если у противника язык острее сабли, то не стоит обнажать своего клинка — все равно язык победит тебя.

Абдурахман напомнил несколько остроумных ответов ходжи:

— Однажды я спросил Насреддина: «Был ли ты силен в молодости и как ты чувствуешь себя сейчас?» Ходжа ответил, что он хоть и стар, но сил у него столько же, сколько было в молодости. А когда я не поверил, он сказал: «В моем родном городе есть один камень, на котором все пробуют свою силу. Так вот, я не мог поднять его в молодости, не могу и теперь. Значит, сила моя осталась прежней».

А в другой раз на мой вопрос: «Сколько звезд на небе?» — ходжа ответил: «Давно я собираюсь их сосчитать, да все как-то не удается. С земли это сделать невозможно, нужно подниматься на небо. Но днем у меня нет времени, а ночью я боюсь заблудиться в темном небе».

Насреддин сам ничего делать не умеет, только языком мелет. Вот, например, решил он починить дом. А дом старый, накренился набок. Так ходжа взял и подпер его шестом, но не с той стороны, куда дом падал, а с другой — так, чтобы он скорее упал. «Что ты сделал?» — спрашивают его такие же бездельники-друзья. А он отвечает: «Да ведь это вы делаете то, что каждый делает, а так, как делаю я, никто, кроме меня, не поступает»… И охотник ходжа плохой. Знаете, как он убил медведя?

— А разве он справляется с медведями? — удивился бек.

— Вот, о мудрейший из мудрых, как было дело. Ходжа гулял в лесу. И столкнулся с медведем. Трусливый Насреддин кинулся на старую большую дикую грушу. Медведь — за ним. Но он не видел ходжи, а хотел только полакомиться грушами. Насреддин же был уверен, что медведь лезет, чтобы сожрать его. И вот сидит наш храбрец на верхушке дерева, а под ним медведь кушает груши. Неожиданно медведь поднял голову — а в зубах он держал грушу — и посмотрел на ходжу. Насреддин растерялся и сказал: «Спасибо, кушай сам, мне что-то не хочется». Медведь, услышав человеческий голос, так испугался, что свалился с дерева. Да неудачно — сломал шею и умер тут же под грушей. А ходжа сидел целый день и целую ночь на дереве, пока не убедился, что медведь мертв. Тогда он слез, снял шкуру и с тех пор рассказывает, будто боролся с медведем один на один и задушил зверя.

Видя, что его не прерывают, Абдурахман перешел к следующему рассказу:

— Решил съездить Насреддин со своим сыном в соседний город. А я в ту пору ехал следом за ними, видел всю эту историю своими глазами и слышал ее своими ушами. Посадил ходжа мальчишку на осла, а сам шагал пешком. Люди стали смеяться: «Разве это прилично? Молодой едет, а старик шагает по пыли! Ай-яй-яй!».

Мальчику стало стыдно, он слез, а отец сел на ишака. И встретились другие люди и снова начали качать головами: «Здоровенный мужик залез на ишака, а мальчик едва успевает ногами перебирать! Понятно, почему парнишка такой худой да хилый». Что делать? Посадил Насреддин сына к себе — так вдвоем на ишаке и едут… Проехали они несколько шагов — опять навстречу им путники. Вздыхают, говорят: «Влезли на такого тощего осла! Сердца у них нет! Того и гляди скотина сдохнет!».

Пришлось седокам слезать с ишака. Так и пошли рядом трое — ишак, ходжа, мальчишка. И опять начались придирки: «Глядите, три ишака идут! И создал же аллах таких ишаков! Ведь как назвать того, кто имеет ишака, а ходит пешком?».

Насреддин не выдержал, крикнул сыну: «Помогай!», взвалил на себя осла, да так и пошел по дороге… Вот вам подлинная история о ходже! Плюньте тому в глаза, кто скажет вам, что он умный и мудрый! Он — шут, только и всего! Клянусь аллахом!

Бек соизволил улыбнуться краешком губ.

Абдурахман понял, что угодил любимцу эмира, и продолжал рассказывать небывальщины, выдавая их за случаи, свидетелем которых был он самолично.

— Забрался к ходже во двор бык, переколотил всю посуду. Насреддин хотел побить быка, но тот убежал. Через неделю ходжа встретил его, запряженного в арбу, и начал избивать. Хозяин закричал: «За что ты бьешь мое животное?» — «Бык знает, за что я его луплю!» — ответил ходжа.

— Ха, — сказал бек, затягиваясь кальяном. Следующая история Абдурахмана посвящена была жадности Насреддина. В ней говорилось о том, как ходжа не захотел поделиться вареной курицей с голодным дехканином. «Это не моя курица, — сказал Насреддин, — а курица моей матери». — «Но ведь ты-то ее ешь!» — заметил голодный. — «А что же мне делать? — вздохнул ходжа. — Мать мне велела, вот я ее и ем».

— Ха-ха! — сказал бек.

Глаза его уже почти закрывались. Наконец сладкая дремота разлилась по телу, и любимец пресветлого эмира откинулся на подушки.

Другую историю Абдурахман, в совершенстве владевший наукой угождения сильным мира сего, рассказал уже еле слышным шепотом:

— Ходжу спросили: «Какой день сегодня?» Он ответил: «Я только пришел в этот город и не знаю, какое здесь число. Спроси об этом у местных жителей».

— Хр-р, — ответил бек; он уже спал, и кальян вывалился из его руки,

Кланяясь и пятясь, Абдурахман пошел к двери. Рядом с собой длинноносый увидел жирного парня без бровей. Тот тоже кланялся и пятился, кидая косые взгляды на Абдурахмана. Когда вместе с другими слушателями Абдурахман и жирный безбровый парень очутились на дворе, то они пытливо взглянули друг на друга.

— Ты ли это, Абдурахман? — воскликнул парень, изобразив на лице своем великую радость.

— Я, о свет очей моих. Рашид! — повертел носом Абдурахман и залился своим булькающим смехом.

В свое время Рашид, как и Абдурахман, служил подслушивателем при дворце. Когда на престол взошел новый повелитель, они оба вынуждены были удрать темной ночью из столицы.

Безбровый рассказал, что он живет сейчас при любимце эмира и не может особенно жаловаться на судьбу. Но все же эта жизнь не та, которую вели они в прежние, благословенные аллахом дни… Ах, как хорошо тогда было!

И друзья начали вспоминать золотые райские времена.

— И вот теперь я всего-навсего рассказчик при беке, — сказал Рашид нахмурясь. — И ты будешь мне мешать — ведь я рассказываю хуже тебя…

Абдурахман успокоил приятеля:

— Мне нужно только одно — заинтересовать твоего хозяина Насреддином, а когда бек прикажет доставить этого богомерзкого ходжу сюда, я исчезну.

— Значит, Насреддин будет жить тут? — съежился Рашид.

— Несколько дней — по дороге во дворец эмира. — И Абдурахман, поминутно оглядываясь, поведал Рашиду планы расправы с ходжой.

— Я помогу тебе погубить этого нечестивца, — сказал Рашид. — Мне этот ходжа тоже стоит поперек горла. Каждое утро я встаю в холодном поту: а что, если Насреддин уже прибыл в наш город и сейчас идет к беку? Тогда кончится моя спокойная жизнь здесь — уж кто-кто, а ходжа умеет рассказывать лучше нас с тобой…

На следующий день «ханские» истории про Насреддина рассказывались в два голоса: Рашид и Абдурахман по очереди забавляли любимца эмира.

Друзья бека охотно смеялись над глупыми похождениями, которых Насреддин никогда не совершал. Но страх перед ходжой был так велик у богатеев, что они предсказывали самые страшные беды не только дому бека, но и всему городу, если в нем объявится «этот нечестивец, этот сын шакала».

— Нужно внушить им, что Насреддин неопасен, — прошептал Абдурахман Рашиду. — Давай рассказывать все известные нам истории о глупцах, скаредах, трусах… И будем приписывать их Насреддину. Пусть бек и его друзья успокоятся и решат, что второго такого глупца нет на земле.

— О чем это вы шепчетесь? — подозрительно спросил бек.

— Мы вспомнили, о щедрейший из мудрых, — поклонился Рашид, — несколько новых историй о старом ходже.

— Историй необыкновенных, о мудрейший из щедрых, — тоже склонясь в поклоне, подхватил Длинный Нос.

— Ну, — благосклонно молвил бек, — я слушаю.

Начал Абдурахман:

— Ходжа совсем неграмотный. Он только выдает себя за ученого. Я сам видел, как к нему однажды пришел человек и просил написать письмо в Багдад. «Не могу, — сказал Насреддин, — у меня нет времени ездить в Багдад». — «Но я же отправлю не тебя, — сказал пришедший, — а письмо». — «Ты думаешь, что кто-нибудь в мире, кроме меня самого, сможет прочесть письмо, написанное мною? — ответил ходжа. — Нет, всегда зовут меня»… Разве это не говорит о его глупости и необразованности? — закончил Абдурахман.

— Я расскажу, о любимец пресветлого эмира, — начал безбровый Рашид, — о том, как Насреддин выдавал себя за меткого стрелка. Во время состязаний по стрельбе из лука ходже насильно вручили лук и стрелы. Он не хотел состязаться, но так как все считали его очень метким, то он вынужден был принять участие в стрельбе. Первая стрела пролетела мимо. «Вот так стреляет мой сосед», — не растерявшись, сказал ходжа. Но вторая стрела тоже пролетела мимо. «Вот так стреляет мой брат», — сказал Насреддин. В третий раз он случайно попал в цель и радостно закричал: «А вот так стреляю я!».

Абдурахман тотчас же начал свой рассказ:

— А вы слышали про то, как Насреддин плотничал? Он же никогда не умел ничего делать. А тут пришлось работать по дому. И ходжа начал прибивать доски для пола к потолку, а доски для потолка класть на пол. «Что ты делаешь» — спросили его. И он ответил: «Когда будет землетрясение и все полетит вверх дном, у меня все станет на свое место». Он всегда старается как-нибудь оправдать свое неумение, — закончил Абдурахман.

Но в этот день везло безбровому: его рассказы о ходже имели больший успех.

Рашид дважды оболгал Насреддина. Первый раз — приписав ему историю с носильщиком.

Дело, по словам Рашида, было так: взвалив груз на носильщика, ходжа пошел впереди. Потом он встретился с друзьями и забыл о грузе. Вспомнив, начал искать его; бродил по улицам до ночи, но пришел домой с пустыми руками. Прошло дней десять. Кто-то из приятелей сказал ходже: «Вон идет твой носильщик!» И тут случилось странное: Насреддин не побежал за носильщиком, чтобы получить свои вещи, а, наоборот, поспешил спрятаться. Когда ходжу спросили, почему он так поступил, он ответил: «Ведь носильщик мог сказать мне: «Десять дней я ношу твои вещи — заплати мне за все это время». Вот какой жадина этот Насреддин! — закончил рассказ безбровый Рашид. — Он готов потерять дорогие вещи, лишь бы сберечь несколько грошей.

— Ха, — молвил бек.

А второй рассказ Рашида — о том, как ходжа обманным путем проник на пир — имел еще больший успех.

— Все знают, как Насреддин любит поесть за чужой счет. Как-то узнал он, что у соседей — пир. Ходжа решил пойти на обман, чтобы съесть миску плова. Но там пировали люди почтенные и никого из нищих не пускали. Ходжа взял бумагу, сложил ее так, что она напоминала письмо, и пошел к соседу. Смело прошел в комнату, где шел пир, вручил хозяину письмо и, не ожидая приглашения, сразу же уселся за еду. «От кого письмо?» — спросил сосед. «Не знаю, — запихивая в рот плов, сказал ходжа. — Мне дали его на улице какие-то люди и попросили тебе передать. Больше я ничего не знаю». — «Но ведь здесь ничего не написано!» — воскликнул хозяин, разглядывая пустую бумажку. «Да, я заметил — эти люди очень торопились, — ответил Насреддин. — Поэтому нет ничего странного, что они и не успели ничего написать».

Длинный Нос, который представил на мгновение, что случилось бы с безбровым, если б настоящий Насреддин услышал такой рассказ о себе, непочтительно захихикал — раздался звук, напоминающий бульканье кипящего на очаге чайника.

Бек с неудовольствием посмотрел на Абдурахмана, который посмел засмеяться, прежде чем он, любимец эмира, соизволил оценить рассказ.

— Прости меня, ничтожного! — спохватился Абдурахман, кланяясь так низко, что его длинный нос едва не коснулся ковра. — Но я вспомнил еще одну замечательную историю о глупости и жадности Насреддина!

И он рассказал старую сказку о том, как один глупец глотал финики вместе с косточками. Бывший подслушиватель, как обычно, клялся аллахом, что все это происходило с Насреддином и он, Абдурахман, лично при всем этом присутствовал. И будто, когда жена спросила ходжу, зачем он это делает, тот ответил: «Я покупал финики на вес — значит, платил деньги и за косточки. А раз так, то и косточки чего-то стоят. Не могу же я выплевывать деньги изо рта! Вот и приходится глотать финики целиком…».

В беке постепенно созревало желание доставить себе развлечение: пригласить того глупца и шута Насреддина в дом. Кто знает… может, он совсем не так опасен, как об этом говорят во дворце? Может быть, его стоит потом отправить к пресветлому эмиру, сделать придворным шутом? Эмир будет благодарен беку за развлечение…

Но как только охрипшие длинноносый и безбровый уходили отдыхать, приближенные бека начинали вздыхать: если придет Насреддин, то уйдут покой и порядок!

— Тогда я сотру его в пыль, — гневно сказал бек, — и развею эту пыль по пустыне!

— Он хитер и ловок, этот нечестивец, этот бродяга, — шептали друзья беку, — с ним трудно справиться!

И приводили в пример выдуманный ими случай, когда Насреддин был пойман на месте преступления, во время воровства и все-таки сумел удрать. Дело якобы происходило так: Насреддин залез в окно к одному богатому, набрал полные руки вещей, а когда вылезал на улицу, то проснувшийся хозяин ухватил его за ногу.

«Ай, — вскричал ходжа, — не хватайся за эту ногу, она у меня больная!» Хозяин растерялся, выпустил ногу, а вор-ходжа удрал.

— Как бы и нам не пришлось на своей шкуре испытать его ловкость и остроумие, — вздохнули приближенные.

— Все вы трусы! — молвил бек. — Он совсем не так Умен, как вам кажется. Вспомните, как ходжа ночью пытался вытащить луну из колодца? Говорят, однажды он заглянул в колодец. Видит — внизу плавает луна, Насреддин решил, что луна тонет, и спустил в колодец кувшин, чтобы зачерпнуть ее. Он поднял кувшин, поддел ладонями плавающее на поверхности воды отражение Луны и выплеснул его в небо. Конечно, ходжа схватил только воду и упал на спину. А когда упал, то увидел в небе плывущую среди звезд луну и радостно воскликнул: «Какое счастье, что я ее спас, прежде чем она успела захлебнуться!» Разве это не доказывает, что ходжа глуп, как кувшин? — самодовольно закончил бек.

Но прихлебатели бека, которых очень пугало, что Насреддин в один прекрасный день может очутиться среди них и остаться жить под одной с ними крышей, всячески старались убедить любимца эмира в том, что ходжа не глуп, а умен и коварен.

Как пример ловкости, с которой ходжа выходил из безвыходных, казалось бы, положений, они напоминали пресветлому беку случай с выигрышем верблюда.

Как-то Насреддин поспорил с муллой. Условия спора были такие: если ходжа проведет раздетым ночь на улице, то он получает верблюда. Насреддин как был, в одном халате, так и выскочил на мороз. Целую ночь ходжа мерз на улице, а мулла и свидетели следили за тем, чтобы он не грелся у огня, не подходил даже близко к домам. Утром Насреддин подошел к мулле, и, дрожа от холода, сказал: «Давай верблюда». Но мулла был хитрее ходжи во много раз. Он сказал так: «Ты провел ночь раздетым на морозе. Это такая же правда, как то, что Магомет — пророк аллаха. Но ответь нам на вопрос: ты смотрел на звезды?» — «Да, — ответил ходжа, — смотрел». — «В таком случае, ты проиграл, — засмеялся мулла. — Ведь уговор был таков: ты не будешь греться у огня. А ты обогревался теплом звезд». — «Правильно, — подтвердили друзья муллы. — Верблюда ты не получишь!».

Но Насреддин сумел отомстить мулле. Прошло много времени, о верблюде и споре забыли. Все, кроме ходжи. И однажды он, прикинувшись гостеприимным хозяином, пришел к мулле.

«Прошу посетить дом недостойного Насреддина, — сказал он, — вас ждут там шашлык и плов. Не откажите мне, да пошлет вам пророк на небесах своих райское блаженство за вашу любезность!».

Мулла и его приятели отказались от других приглашений и пошли к ходже.

Насреддин разжег очаг, жена его приготовила три котла. Ходжа поставил эти котлы шагах в десяти от очага.

Гости сидели в саду и не видели никаких приготовлений к угощению. Сначала они ждали терпеливо, потом стали намекать ходже на то, что хороший хозяин не ждет, пока его гости умрут от голода, и наконец спросили напрямик: «Когда же будут готовы плов и шашлык?».

«Еще минуточку, — сбегав к очагу, сообщил ходжа. — Вот только рис набухнет жиром…».

Но прошел час, два, три… Наступила ночь. С одним старичком — другом муллы — даже обморок случился от голода.

Несколько раз гости порывались уйти, но ходжа чуть не плакал: «Не могу отпустить вас без угощения! Это же позор! Подождите еще несколько минут!».

Гости промучились всю ночь. Утром, шатаясь от голода, пошли все вместе смотреть: что же случилось с пловом и шашлыком? Почему они все еще не готовы?

Сколько же самых ругательных слов обрушилось на голову Насреддина, когда мулла и его друзья увидели в десяти шагах от очага холодные котлы!

«А ведь тебя считают мудрым, ходжа! — кричал и плевался в бессильной ярости мулла. — Неужели ты не мог постичь такой простой вещи, что котлы никогда не нагреются на таком расстоянии от огня?».

«Благословляю твою мудрость, мулла, — ответил Насреддин. — Но если я грелся теплом звезд, которые находятся на расстоянии тысячи тысяч шагов от меня, так почему же котлы не могут накалиться — ведь огонь тут был, почти рядом!».

И Насреддин получил верблюда. Как мулла ни вертелся, пришлось ему признать ходжу победителем в споре.

— Вот как хитер Насреддин! — хором произнесли прихлебатели бека.

Бек же задумался. Потом изъявил согласие закурить кальян и сам рассказал историю, в которой доказывалась глупость ходжи:

— Ночью ходжа не мог найти свечу. А когда ему сказали, что она стоит справа, то он ответил раздраженно: «Ну как я могу впотьмах узнать, где у меня правая сторона, где левая?».

И бек вспомнил еще один анекдот — о том, как Насреддина спросили: кто старше — он или брат? На что ходжа будто бы ответил так: «В прошлом году мать говорила, что мой брат старше меня на год. Стало быть, теперь мы однолетки».

Приближенные сделали последнюю попытку: Насреддин очень дерзок с богатыми и знатными людьми!

Тут же припомнили, что как-то раз ходжа, ехавший на ишаке, был остановлен неким всадником. С высоты породистого скакуна всадник спросил, обращаясь и к ишаку и к ходже:

«Куда вы, приятели, направились?».

Насреддин спешился и, подавая поводья ишака всаднику, сказал:

«Я и сам не помню, куда меня послала жена. Вот что: я сбегаю домой, узнаю, а вы пока поговорите друг с другом. Надеюсь, вам обоим будет приятно. А то мой длинноухий каждый день жалуется, что у него нет подходящего собеседника».

— А его ответ султану? — вспомнил кто-то.

— Я не помню его! — оживился бек.

— Насреддин тогда был еще молод, — начал один из слуг, — и жил во дворце султана. Однажды султан, поглядев на себя в зеркало, заплакал, ибо увидел, как он безобразен. И ходжа тоже заплакал. И плакал очень долго. Султан спросил его: «Почему ты-то плачешь? Ведь это я увидел, насколько я некрасив». И знаете, что ответил ему ходжа? «Прости меня, о владыка, но если ты заплакал оттого, что только на мгновение увидел себя в зеркале, то каково же мне, который видит тебя целые дни?».

— Не может быть! — удивился бек. — Неужели он так непочтителен, этот Насреддин-ходжа?!

— Да-да! — хором подтвердили приближенные, прикладывая руки к сердцу и усиленно кивая чалмами.

— По вашему выходит, что он коварен и хитер, остроумен и храбр, а я считаю его просто самонадеянным глупцом и грубияном! Помните историю об этом… как, его… — Бек закатил глаза и почесал в бороде. — Ну… про персики? Как Насреддин с полными карманами персиков ходил по городу и говорил всем: «Тому, кто отгадает, что у меня лежит в кармане, я дам самый сочный персик!» Все отгадывали, и ходжа, стеная от жадности, роздал все персики…

А когда после захода солнца бек выслушал от Абдурахмана анекдот о бухарском месяце, то он решил бесповоротно:

«Этот ходжа просто шут!».

В анекдоте же рассказывалось о том, как Насреддин пришел в Бухару и увидел на небе молодой месяц. Ходжа удивился и сказал:

«Я только что из Тегерана. Там луна величиной с колесо арбы, и никто на нее не обращает внимания. А у вас месяц не больше маленького куска дыни, а вы таращите на него глаза!».

«Он обжора», — лениво подумал бек, выслушав от безбрового Рашида ответ ходжи на вопрос: «Почему ты ешь пятерней?» — «Потому что у меня нет шестого пальца», — объяснил Насреддин.

«Он жаден», — убежденно решил бек, прослушав анекдот о том, как сосед просил ходжу одолжить ишака для поездки на базар.

«Ишака нет дома», — сказал ходжа.

А в этот момент послышался рев ишака.

«Зачем ты меня обманул?» — обиделся сосед.

«Как тебе не стыдно? — ответил Насреддин. — Ты веришь какому-то ослу, а мне не веришь…».

Увидев, что все эти истории приятно щекочут самолюбие бека — радостно сознавать, что ты умнее знаменитого Насреддина, — приближенные и друзья тоже принялись придумывать небылицы о ходже. Каждый стремился отличиться, рассказать беку случай позанимательнее. Некоторые просто брали старые басни, переделывали их, приписывали Насреддину, и любимец эмира благосклонно их выслушивал.

Так родилась история о том, как Насреддин поднялся на минарет и закричал оттуда во все горло. Потом, сломя голову, скатился вниз по лестнице и бросился бежать вдоль улицы.

«Что с тобой, ходжа?» — удивленно спрашивали прохожие.

«Не мешайте мне, — отвечал Насреддин: — я хочу узнать, на какое расстояние слышен мой голос!».

Так слуга, подающий беку кальян, придумал историю о том, как Насреддин ночью искал на улице вещь, потерянную в доме.

«Почему ты ищешь не там, где потерял, а здесь?» — интересовались разбуженные соседи.

«Здесь светлее», — указывая на луну, объяснил ходжа.

Даже банщик, натирая спину любимца эмира благовонными маслами, придумал небылицу с решетами:

— Ходжа искал что-то в погребе, как вдруг ему на голову упало с полки решето. Со злости ходжа схватил решето и ударил его о пол. Решето подпрыгнуло и ударило Насреддина по лбу. Тогда Насреддин побежал в дом, схватил нож и закричал: «Ну, теперь выходите на бой все решета, какие только есть!».

Наконец Абдурахман решил, что наступил подходящий момент: мысли бека были заняты лишь Насреддином, и анекдоты о нем стали необходимы любимцу эмира, так же, как кальян, плов или шербет. И поэтому однажды, смело приблизившись к уху «щедрейшего из мудрых и мудрейшего из щедрых», Длинный Нос прошептал:

— О любимец эмира, да продлит аллах твои радости! Почему бы, вместо того, чтобы слушать рассказы о ходже Насреддине, не позвать сюда настоящего, живого Насреддина? Он живет сейчас в пяти днях отсюда и сочтет большой честью, если сможет, явиться пред очи любимца пресветлого эмира!

— Ха! Пусть только попробует не явиться! Я превращу его в дорожную пыль! — самодовольно произнес бек и приказал: — Доставить ко мне ходжу! Абдурахман расскажет вам, где. он скрывается!

— Сам аллах озарил тебя, о светоч жизни! — возопил безбровый Рашид.

— Велика твоя мудрость, о избранник пророка! — повалился на ковры Абдурахман.

И, уже прижав лбы к ковру, безбровый и длинноносый переглянулись и, подмигнув друг другу, в два голоса сказали беку:

— Через десять дней ходжа Насреддин будет у твоих ног, о мудрейший из правоверных!

История шестая, повествующая о том, как погиб безбровый Рашид, исчез длинноносый Абдурахман, как Насреддин по дороге к беку встретился с продавцом халвы, как оказались посрамленными мудрецы и кем закончилось пребывание ходжи в доме любимца эмира.

«Нет ни на земле, ни на небе такой силы, которая смогла бы победить умного храбреца". киргизская пословица

Бек, любимец эмира, ждал прибытия Насреддина. От нетерпения бек часто впадал в беспричинный гнев, и приближенные трепетали в страхе за свои жизни.

Одним из первых погиб безбровый Рашид: он попался в ловушку, устроенную длинноносым шпионом.

Настроение скучающего бека менялось чуть не каждый час. Вялость и сонливость вдруг уступали место бурной раздражительности. Меланхолия и нервные припадки не сказывались лишь на аппетите: бек целые дни требовал еды и в конце концов занемог от обжорства.

Когда Рашид вернулся с пучком целительных трав в руке, бек спросил гневно:

— А где врач? Почему ты не привел хакима?!

— О могучий и великий, — испуганно заикаясь, пробормотал Рашид, — ты не приказывал мне…

— Ты хочешь моей смерти, собака! — застонал бек. Абдурахман, сидящий возле ложа любимца эмира, льстиво произнес:

— Хороший слуга тот, кто выполняет не только полученное приказание, но делает попутно еще несколько дел во славу своего хозяина.

— Немедленно отправляйся за лекарем, — приказал бек безбровому, — и если ты опять не угодишь мне….

Бек слегка приподнял лежащую на подушке кисть и сделал ею движение справа налево: таким ударом опытный палач снимает мечом голову с плеч недостойного слуги.

Нельзя утверждать, что это прибавило бодрости безбровому. И когда Абдурахман выскользнул из зала следам за Рашидом, тот дрожал так, словно на него напало сразу сто лихорадок.

— Не хочу терять голову, — сказал он, стуча зубами. — Спаси меня, Абдурахман…

— Не гневи аллаха, — оглядываясь, произнес Длинный Нос. — Будь предусмотрителен, предугадывай желание повелителя…

— Приведу лекаря, а бек спросит: «Где молоко от белого верблюда?» — заскулил безбровый. — Принесу молоко, а он потребует печень кобры. Принесу печень…. Нет, я погиб!

Абдурахман тем временем убедился, что их никто не подслушивает, и, хитро поведя носом, тихо проговорил:

— А помнишь ли ты, точно в таком же положении оказался Насреддин?

— Как ходжу послали за врачевателем? — прошептал безбровый. — Нет, не помню.

Рашид, как кролик в пасть удава, смотрел в рот приятелю. Абдурахман зажмурился, чтобы Рашид не заметил ничего подозрительного в блеске глаз.

— Ведь мы-то знаем, что Насреддин умнее нас всех, — медленно произнес длинноносый. — Мало ли что мы рассказываем о нем! Он мудрее мудрых и хитрее хитрых, правильно?

— Как то, что Мухаммед — пророк аллаха, — убежденно подтвердил Рашид. — Так что же он сделал, попав в мое положение?

— Когда бек, в услужении у которого он находился, заболел, то ходжа привел не только лекаря, но и позаботился о дальнейшем.

— О чем? — спросил безбровый. — Скажи, о чем еще он позаботился?

— Он привел с собой музыкантов и могильщиков… «Все в воле аллаха! Если будет угодно ему, — сказал Насреддин беку, — вы поправитесь; если же будет ему неугодно, отправитесь на небо. Если вы останетесь в живых, вам понадобятся музыканты. Если умрете — то могильщики». Видишь, Насреддин всегда все предусматривает!

— О, аллах милостив! — воздел руки к небу безбровый. — Если бы не ты, Абдурахман, я никогда бы не вспомнил этой притчи о великом ходже!

И Рашид умчался выполнять приказание бека. Абдурахман же согнал с лица довольную улыбку и отправился на свое место — к ложу больного бека.

Вскоре явился безбровый с целой толпой каких-то бедно одетых людей.

— По велению любимца эмира, великого бека! — кричал безбровый, отпихивая с дороги недоумевающих стражников и слуг.

И, не доходя до горы ковров и подушек, на которых возлежал бек, Рашид упал на пол и сказал.

— Да продлит аллах дни твоей жизни! Я, ничтожный, выполнил твое желание!

Изумленный бек сердито оглядел пеструю толпу, которая наполнила его опочивальню. Тут были музыканты, лекари, бальзамировщики, могильщики.

— Что это значит? — ласково спросил любимец эмира.

Приближенные задрожали от ужаса: чем нежнее звучал голос бека, тем страшнее был следующий за этим припадок гнева.

Рашид, ссылаясь на свою предусмотрительность, объяснил присутствие могильщиков и бальзамировщик ков, а также приглашение музыкантов точно теми же словами, какими якобы изъяснялся Насреддин в рассказе Абдурахмана.

— Но я молю аллаха, чтобы он продлил твои счастливые дни! — заверил Рашид и снова распластался на полу.

От слов безбрового беку по-настоящему стало плохо. А когда через мгновение он открыл глаза, то первым его жестом было короткое движение кисти руки справа налево.

Телохранители и стражники схватили визжащего от ужаса Рашида, и больше никто никогда его не встречал.

Этой же ночью произошло второе знаменательное событие — исчез длинноносый рассказчик Абдурахман.

В намерения бывшего шпиона не входила встреча с Насреддином, поэтому он предпочел удалиться заблаговременно и вернуться к своему хозяину — толстому судье. Ведь приказ бая Абдуллы был выполнен — ходжа покинет город. Таким образом, бек, у которого еще вчера было два рассказчика, сразу лишился обоих. И с еще большим нетерпением скучающий любимец эмира стал поджидать Насреддина.

…В сопровождении стражников бека ходжа въехал в городские ворота. Возле будки сборщиков налога стояли купцы и торговцы, скупщики краденого и продавцы сластей.

С Насреддина никто не осмелился потребовать уплаты налогов — его сопровождали стражники!

«Наверно, близкий друг бека!» — подумали сборщики и на всякий случай низко поклонились незнакомцу.

«Лишняя новость не принесет вреда, — сказал себе Насреддин. — А кто знает новости города лучше купцов?».

И ходжа придержал ишака возле торговцев.

— Благодарю тебя, о аллах, за бесчисленность твоих народов! — взывал продавец халвы. — Покупайте самую лучшую халву! Никто из вас, правоверные, не вкушал халвы вкуснее! О аллах, благодарю тебя за бесчисленность твоих народов!

Один из стражников воспользовался остановкой и решил полакомиться. Он направился было к продавцу халвы, но тот, зная, что стражники бека никогда не платят за товар, поспешил скрыться.

Насреддин улыбнулся и сказал обескураженному стражнику:

— Не жалей о халве! Такой дряни не ест даже голодный пес!

— Почему ты так думаешь? — заинтересовался стражник. — Ведь продавец так расхваливает свой товар! Может, ты, ходжа, встречал этого продавца раньше?

— Нет, не встречал, но я уверен, что эту халву в рот взять нельзя, — ответил Насреддин. — Заметил ты, как он после каждой покупки благодарит аллаха за бесчисленность народов? Это потому, что каждый человек пробует его халву только один раз — второй не захочет и за деньги. И торгует поэтому он у ворот, где много проезжих… Ну, а кто тут еще расхваливает свой товар?

Насреддин подошел к лотку, на котором лежали лепешки. Возле них стоял нищий и жадно смотрел на них.

— Проходи, проходи! — махал рукой купец. — Все равно не купишь.

— Нет, это не твои лепешки, — покачал головой нищий.

— То есть как это не мои? — возмутился купец.

— А если они твои, — по-прежнему не отрывая глаз от хлеба, произнес нищий недоуменно, — так почему же ты их не ешь?

Насреддин вздохнул, услыхав слова нищего. «Как должен быть голоден человек, — подумал он, — который задает такие вопросы!».

— Пророк, да будет благословенно его имя, — сказал ходжа продавцу лепешек, — делился с голодающим последней лепешкой.

Лепешечник посмотрел на непрошенного защитника со злостью, а нищий — с благодарностью.

— Если ты так богат, — сказал лепешечник, — что можешь кормить всех, кто тебе не платит, то уж и мне заодно помоги.

— Проси чего хочешь, — вздохнул Насреддин.

— Одолжи мне сто монет сроком на пять месяцев, — сказал с усмешкой торговец.

— Срок-то я тебе дам какой угодно, — ответил ходжа, — а вот денег у меня нет.

Стоящие вокруг нищие и покупатели рассмеялись.

— Язык твой ловок, как язык Насреддина, — усмехнулся лепешечник. — Но у Насреддина денег больше.

— Вот скоро приедет к нашему беку Насреддин, — мечтательно проговорил нищий, — всем нам станет легче жить…

— Не радуйся, — пробасил торговец медными тазами. — Твой бродяга ходжа, слава аллаху, не сможет даже носа высунуть из покоев пресветлого бека! Я точно знаю: он будет рассказчиком у любимца эмира. Он будет все время на глазах бека! Вы его и не увидите, бродяги!

«Ага, — удовлетворенно подумал Насреддин. — Я был прав, когда решил задержаться здесь- Теперь я знаю, что кто-то убедил бека, будто из меня получится хороший шут. Надо будет дознаться, чьих рук это дело».

А тут же рядом происходило грустное событие: один из торговцев, потрясая долговой книгой, тащил к стражникам бедно одетого ремесленника.

— Я тебя научу отдавать долги! — кричал он. — Правоверные, будьте свидетелями: этот негодный обманщик…

— Что он сделал? — спросил Насреддин.

Так как незнакомец приехал вместе со стражниками, то купец счел его лицом влиятельным. Он отвесил почтительный поклон и раскрыл долговую книгу.

— Тут записаны долги этого нищего. Удостой эти цифры своего взгляда! Он должен мне пятьдесят три монеты!

— Я отдам… завтра отдам, — лепетал испуганный должник.

— Завтра он отдаст тебе двадцать восемь монет, — сказал Насреддин. — Послезавтра — еще двадцать… Сколько будет всего?

— Сорок восемь, — сосчитал недоумевающий купец.

— А сколько останется долгу?

— Пять монет.

— Каких-то пять монет? И ты смеешь из-за каких-то пяти монет поднимать крик на весь город? Ах ты, невежа! Да как ты смеешь из-за каких-то пяти монет поносить своего покупателя!.. Стража, пусть он заплатит вам налог за то, что он шумел…

— О, смилуйся! — уловив алчный блеск в глазах стражников, которые только и мечтали о том моменте, когда им подвернется случай заработать несколько монет, завопил купец. — Я отказываюсь от долга! Только отпусти меня!

Но было уже поздно: стражники с двух сторон подошли к жадному купцу, и один взял его за руки, а второй запустил пальцы в кошелек.

Пока они получали деньги, Насреддин прошел к лавочке торговца шароварами и халатами. Возле купца стоял старик с усталыми глазами в ветхом, едва держащемся на плечах халате.

— Я в долг не даю, — хриплым голосом говорил торговец. — Молись аллаху, а плати мне!

— Я заплачу за этого достойного человека, — сказал Насреддин, подходя. — Покажи нам шаровары!

— О великодушный незнакомец, у меня нет… — начал было старик.

Но ходжа весело подмигнул ему и прошептал:

— У меня тоже нет ни единой монеты! А мы не будем покупать шаровары. Зачем они, раз тебе нужен халат? А халат у тебя будет.

После примерки и торгов договорились на том, что ходжа платит за шаровары для старика десять монет. Но вдруг Насреддин сказал:

— Я раздумал. Мы купим вот этот дешевый халат за десять монет.

Купец взял назад шаровары и достал халат.

— Это нам подойдет, — усмехнулся ходжа, накинул халат на старика и прошептал: — Уходи как можно скорее, а я тут разберусь с купцом.

И, заметив, что старик исчез, ходжа тоже как ни в чем не бывало отошел от лавки и пошел по маленькому базару.

— А деньги? — закричал ему вслед ошеломленный купец. — Где мои деньги?!

— Какие деньги? — удивился ходжа. — О аллах, о чем он говорит?

— Молись аллаху, а плати мне! — взвизгнул торговец. — Плати мне за халат!

— Но ведь я оставил тебе шаровары в ту же цену, — объяснил Насреддин. — Шаровары стоят тоже десять монет!

— Но ведь за шаровары ты тоже не платил денег!

— Чего же я буду за них платить, когда я их не купил? — ответил Насреддин, щелкая себя пальцем по бороде. — Правильно я говорю, правоверные?

— Он прав! — зашумели кругом. — Зачем платить за то, что не куплено?

— Я тебя… — заорал купец, но его жирный голос потонул среди неожиданного грохота, криков и звона.

В ворота входил большой богатый караван. На верблюдах сидели почтенные длиннобородые старцы, Погонщики почтительно вели верблюдов под уздцы.

Толпы народа бросились к воротам, чтобы посмотреть на редкое зрелище.

Сборщики налогов, рванувшиеся было к старцам, как коршуны к добыче, склонились в поклонах.

— Дорогу мудрецам пресветлого эмира! — кричал со своего скакуна могучий телохранитель.

Стражники испугались, что Насреддин потеряется в толпе или пострадает в начинающейся всеобщей давке. Оки схватили ходжу, взгромоздили его на ишака и пристроились к каравану.

Верблюды, груженные философами, звездочетами, предсказателями и толкователями снов, после совершения хаджа — поклонения святым местам — спешили в столицу. Но путь через пески был тяжел, а дом любимца эмира — прохладен и тенист. Поэтому умные верблюды сами завернули с пыльной улицы в просторный двор бека.

Когда ишак Насреддина подошел к ступеням дома, телохранители уже снимали с верблюда последнего звездочета.

— Эй ты, брат осла! — закричал на ходжу седобородый старец. — С дороги!

— Сейчас, брат мой! — смиренно отвесил Насреддин.

— Этот неуч, кажется, оскорбил меня! Опустите меня на землю! — приказал телохранителям звездочет.

Носильщики бережно поставили седобородого на ступени.

— Знаешь ли ты, — обратившись к Насреддину, произнес звездочет, — что у меня великое множество талантов и нет числа моим совершенствам? Как смеешь ты говорить со мною, как равный с равным, когда я свободно и ежечасно витаю в небесных обителях и созерцаю чудеса небесного царства?!

— И часто это с тобой случается? — участливо спросил ходжа.

— Каждую ночь я покидаю этот мир и взлетаю… — начал звездочет.

Однако Насреддин перебил его:

— Прости, о сосуд премудрости, но когда ты летаешь по небу, не обвевает ли в эти моменты тебя нечто вроде опахала?

— Обвевает, — подтвердил мудрец. — А откуда ты это знаешь?

— Так ведь это хвост моего ишака! — слезая на ступени, сказал Насреддин.

Караванщики, погонщики верблюдов и телохранители рассмеялись.

Звездочет возмущенно затряс бородою, но его уже никто не слушал.

Пока Насреддин привязывал своего осла к кормушке, все мудрецы вошли в дом, приветствовали бека и уселись за угощение. Ходжа тоже вошел в зал, но так как его запыленный и залатанный халат выглядел на фоне роскошных одежд еще беднее, еще старее, то слуги усадили Насреддина на самый край стола, куда сдвигались пустые блюда.

Некоторые мудрецы были похожи на луковицы: столько на них было разных шуршащих и шелестящих одежд! От огненного плова и горячего супа старцы раскраснелись, и многие сняли с себя по одному, а то и по два из надетых друг на друга халатов.

Насреддин, улучив момент, накинул на себя один из самых дорогих халатов и снова вошел в пиршественную залу.

Слуги, приметив богато одетого путника, нежно взяли его под локотки и подвели к самой середине стола — туда, где восседал сам бек.

— Кто ты? — спросил любимец эмира.

— Тот, кого ты пригласил к себе, о мудрейший из щедрых! — ответил ходжа.

— У меня бывает так много людей… — прикоснувшись рукой ко лбу, сказал бек. — Я такой гостеприимный… Разве упомнишь всех, кого приглашаешь…

— Я ходжа Насреддин!

Если бы стоящий на столе плов превратился в песок, то и тогда никто не был бы так удивлен.

Те из мудрецов, кто еще не успел окончательно оглохнуть на дворцовой службе, толкнули тех, кто ничего не слышал.

Те, кто ничего не слышал, разбудили тех, кто уснул.

А те, кого разбудили, подняли невообразимый шум, так как подумали, что приехал сам пресветлый эмир — повелитель правоверных.

Насреддин тем временем занял место рядом с беком. Ему подали блюдо с жирным пловом. Ходжа поблагодарил и засунул рукава в рис, приговаривая:

— Кушай, халат, кушай, раз тебя угощают!

— Я угощаю тебя, а не какой-то там халат! — обиделся бек.

— О любимец эмира, — сказал ходжа, сбрасывая богатый халат и оставаясь в своей залатанной одежде, — когда я, Насреддин, вот в таком виде пришел к тебе, меня угостили объедками. А когда я, тот же самый Насреддин, пришел в тот же самый зал в богатом халате, меня угостили пловом, вкуснее которого не ел, может быть, и сам пророк! Вся причина в халате. Значит, его ты и угощаешь1.

— Ха! — сказал бек. — Ты, действительно, забавен. Не то, что эти длиннобородые обжоры…

Обиженные мудрецы пошушукались между собою и решили устроить публичное посрамление ходжи.

Насреддин сидел по правую руку от бека. Старейший мудрец — по левую. Старейший наклонился к уху любимца эмира и прошепелявил:

— Разреши, о покровитель, моим умудренным жизнью и познаниями друзьям посмеяться над знаменитым Насреддином?

И бек согласно кивнул головой. Он откинулся на подушки, предвкушая удовольствие.

Насреддин заметил подозрительное перешептывание ученых мужей и наушничество старейшего мудреца.

«Что они задумали?» — поедая плов, размышлял ходжа.

Первым ринулся в атаку на Насреддина длиннобородый и длинноголовый предсказатель.

— Не соблаговолит ли многоизвестный своей хитростью Насреддин-ходжа, — задребезжал елейный голосок предсказателя, — ответить мне, недостойному, на три вопроса?

— Соблаговолит, — кивнул головой ходжа, отодвигая от себя пустое блюдо, еще минуту назад наполненное до краев жареным мясом.

Шум пира стих.

Длинноголовый провел по своей бороде пальцами, словно перебирал струны. Потом почесал шею под бородой, причем закинул голову так далеко назад, что чалма едва не скатилась по спине. Наконец он продребезжал:

— Почему у тебя, о ходжа, голова совсем седая, а борода местами еще черная?

— Потому, — не задумываясь, ответил Насреддин, — что волосы на голове у меня старше, чем на бороде. Ведь на голове волосы растут от рождения, а борода на шестнадцать лет позже появилась на свет.

— Ха! — сказал бек.

Приближенные любимца эмира засмеялись, а мудрецы снова начали шептаться. Они шушукались так долго, что за это время Насреддин успел съесть четыре шашлыка.

— Ответь мне, хитромудрый, на второй вопрос, — наконец вновь заговорил длиннобородый предсказатель. — Для чего аллах сделал море соленым?

— Чтобы оно не протухло, — сказал ходжа. — А третий вопрос твой будет столь же глубокомыслен, как два первых, о кладезь познаний?

Бек обеспокоенно посмотрел на Насреддина: так ли уж глуп и беспомощен ходжа, как о нем рассказывали безбровый и длинноносый?

— Как строят минареты, о всезнающий? — после нескончаемых перешептываний задрал Насреддину свой третий вопрос диннобородый мудрец.

К этому времени ходжа наелся досыта впервые за последние два месяца. Он весело оглядел своих собеседников и громко ответил:

— Очень просто. Вырывают колодец и выворачивают его наизнанку!

— Ха-ха! — молвил бек, и приближенные тоже два раза сказали «ха».

Мудрецы же гневно затрясли бородами, заговорили все сразу, чалмы их качались, как цветы на ветру. Задуманный план посрамления нарушился, и ходже пришлось одновременно отвечать на вопросы десятка дворцовых ученых.

— Где середина земли? — спрашивали Насреддина.

— Выйдите во двор и подойдите к моему ишаку, — ответил он. — Там, где находится правая нога длинноухого, и будет середина земли.

— Докажи! Мы требуем доказательств! — нестройным хорам возопили мудрецы эмира.

— Смеряйте расстояние до краев земли, — улыбнулся Насреддин, — и вы убедитесь, что я прав.

— Сколько звезд на небе? — кричал толстобрюхий гадатель.

В зале стоял шум, все философы, предсказатели и толкователи орали вместе, но так как вопрос о звездах считался самым трудным и каверзным, то все умолкли и уставились на ходжу.

Но лицо Насреддина было спокойно и добродушно. С безразличием оглядывая появившиеся блюда со сластями, он сказал:

— Выйдите во двор и подойдите к моему ишаку. Сосчитайте, сколько на нем волос. Полученное число разделите на шесть частей, и вы получите количество небесных светил. Не верите — проверьте.

Снова стало шумно. Кто-то охал от смеха, кто-то кричал, какой-то слабосильный мудрец упал на блюдо с халвой, и слуги пытались спасти хотя бы остатки сластей.

— Скажи, о ходжа, сколько волос у меня в бороде? — вопросил сидящий по левую руку от бека старейший из мудрецов.

— Выйдите во двор, — усмехнулся Насреддин, — и подойдите к моему ишаку. Как у любого уважающего себя ишака, у него есть хвост. В этом хвосте ровно столько же волос, сколько в твоей бороде, о сосуд учености!

— Я проверю! — поднимаясь с места, прошипел старейший. — Я пойду к твоему ослу и буду считать хоть месяц, но докажу, что ты шарлатан!

— А если ты собьешься со счета? — спросил ходжа. — Ведь это так легко! И потом, нужны свидетели. Чтобы все видели: дело идет правильно.

— Так что же ты, Насреддин, предлагаешь? — спросил бек, который забавлялся, наблюдая за кипевшими жаждой мести мудрецами.

— Во-первых, счет волос в бороде и в хвосте проводить одновременно, — сказал ходжа. — Тут, в зале, при всех. Я буду выдирать по волоску у тебя из бороды и у ишака из хвоста. Если не сойдется, то я ошибся… Эй, приведите моего ишака! Держите крепко этого седобородого…

— Не надо! — завопил старейший, хватаясь обеими руками за свою роскошную бороду. — Не надо! Я согласен с Насреддином во всем!

— Вы, бородатые обжоры, мне надоели! — сказал бек мудрецам. — Если вы не можете задать ни одного толкового вопроса, то какие же вы предсказатели и гадатели?

— Чтобы закончить эти ученые разговоры, — сказал Насреддин громко, — я готов одним словом ответить вам на сорок вопросов.

— И ответ будет соответствовать нашим вопросам? — удивились мудрецы.

— Конечно. Задавайте! — усмехнулся ходжа.

— И он будет состоять из одного слова? — задумчиво почесал под бородой длинноголовый предсказатель.

— Задавайте! — нетерпеливо крикнул бек.

И на Насреддина хлынул поток вопросов. Спрашивали и об аллахе, и о коране, и о шайтане, и о гробнице пророка, и о тридцати шести других подобных вещах. Когда был задан сороковой вопрос, все замолкли.

Насреддин спокойно допил чай, перевел дух и произнес то единственное слово, из-за которого, столько времени волновалось столько почтенных, убеленных сединами старцев:

— Чепуха.

— Как? — не веря своим ушам, переспросил старейший из мудрецов.

— Чепуха.

— Ха-ха-ха! — послышался голос бека в наступившей тишине.

Мудрецы заорали так, словно на них выливали котел кипящего масла. Толстый гадатель даже засвистел от негодования.

— Молчать! — устало приказал бек. — Насреддин выполнил условие — он правильно ответил на все ваши вопросы.

Мудрецы поклонились, тихо ропща.

— Мне надоели дураки, — продолжал бек. — Да и тебе, ходжа, будет полезно поговорить с умным человеком… Но почему ты оглядываешься? Кого ты ищешь?

— О любимец эмира, — прищурив свои лукавые глаза, невинным тоном произнес Насреддин, — из твоих слов я понял, что среди нас находится умный человек. Вот я и ищу его…

— Это я! — гордо сказал бек.

— И как я раньше не догадался! — притворяясь огорченным, схватился за чалму ходжа. — Прости меня, любимец эмира, но от такого количества мудрецов вокруг я поглупел… Конечно, ты гораздо умнее всех этих прорицателей, гадателей, предсказателей и проходимцев.

— Я хочу, чтобы ты мне задал самый трудный вопрос, — сказал бек, — и чтобы я на него тотчас же ответил.

— Задать-то я могу, — Насреддин понял, что если бек не сможет ответить на вопрос, то дело может кончиться плохо, — а вот ответить…

— Отвечать буду я, — уселся поудобнее на своей груде подушек бек. — Я очень сообразительный.

— Представь себе, о мудрейший из мудрых, — начал ходжа, — что у меня под халатом спрятан десяток куриных яиц. Если ты отгадаешь, что у меня спрятано, то половину этих спрятанных яиц я отдам тебе. А если отгадаешь еще, кроме того, сколько яиц я спрятал, то все десять спрятанных яиц будут твои.

— Так чего же ты хочешь от меня? — в раздумье сморщил чело бек.

— Чтобы ты, о умнейший, ответил на два вопроса; десяток каких предметов я спрятал в моем халате?

— А второй вопрос?

— Он также труден: сколько яиц я спрятал в халате?

— Значит, что же спрятано?.. Что?.. — заерзал бек. — Скажи мне, ходжа, приметы спрятанных предметов.

Насреддин вздохнул — он был готов ко всему, но не ожидал, что любимец эмира так туп:

— Нечто белое, а внутри желтое. Это отгадает каждый, кто хоть раз видел куриное яйцо.

— Нечто… внутри… — Бек снова мучительно сморщился. — Угадал! Это овечий сыр! А внутрь положен шафран!

Мудрецы хихикнули в бороды.

Насреддин наклонился к беку и еле слышным шепотом сказал:

— О любимец эмира! Ты, наверно, хотел сказать что я спрятал десять куриных яиц? Скорлупа которых — как овечий сыр, а желток — как шафран?

— А разве куриные яйца белые снаружи? — спросил бек.

— Ты, о великий, никогда не видел куриных яиц? — удивился ходжа.

— А где же я мог их видеть? — усмехнулся бек. — За птицей у меня смотрит один слуга, а яичницу делает другой.

— О мудрый из мудрых, — громко сказал Насреддин — знания твои беспредельны!.. Вы слышали, как мудро ответил любимец эмира на мой сложный и запутанный вопрос?

И хотя опытные в притворстве мудрецы дружно подтвердили, что они никогда не слышали ничего более замечательного, любимец эмира не мог им простить непочтительного хихиканья.

— Пока я буду услаждать свой слух беседой с ходжой, — приказал он, — вы можете отдохнуть после трудной дороги!

Мудрецам ничего не оставалось, как отвесить полагающиеся поклоны и удалиться.

— Ты обрадовал меня своим приездом, ходжа! — сказал бек. — Жаль что я не могу наградить человека, который надоумил меня взять тебя в услужение!

«Вот сейчас я узнаю, кто заставил меня пересечь пустыню!» — подумал Насреддин и спросил с напускным равнодушием:

— А кто этот благородный человек, о светоч очей моих? Как его зовут или кличут?

— Об имени я его не спросил, — устало молвил бек. — Но он клялся, что хорошо знает тебя!

— А как он выглядел, о мудрейший из справедливых? — проклиная в душе тупость бека, поинтересовался Насреддин.

— Он… небольшого роста. Что еще? Да, быстрые глаза. И длинный нос. Очень подвижной. Просто удивительный нос!

«Так вот почему исчез из города Абдурахман! — ахнул ходжа. — Несомненно, он был тут. Значит, толстому судье и его шпиону я обязан этим приключением!».

Насреддину сразу стал ясен план врагов. Невоздержанный и самовлюбленный бек не терпит правды и насмешек над собой. А в той атмосфере притворства и лести, которая, царит в доме бека, Насреддин сразу же почувствует себя плохо. И тогда какое-нибудь неосторожное откровенное словцо может стать последним словом ходжи на этом свете.

Первый вечер прошел в спокойной беседе.

Утром выяснилось, что старейший мудрец занемог, и выход каравана в столицу пришлось отложить.

Насреддину приходилось удовлетворять любознательность любимца эмира, который задавал бесчисленное количество вопросов, настолько же глубокомысленных, насколько глупых. Например, он очень важно спросил:

— Куда девается месяц, когда он стареет и исчезает с неба?

Насреддин понимал, что бек так же блистательно не разбирается в астрономии, как и в других науках. Поэтому ходжа отвечал если не более мудро, то, по крайней мере, значительно веселее:

— Месяц раскалывают на мелкие кусочки и делают из него звезды!

А когда ходже надоело говорить веселые глупости, он отвечал мудрыми шутками.

Так, на вопрос: «Где лучше всего находиться во время похоронной процессии — в начале ее, в конце или в середине?» — Насреддин ответил:

— Где угодно, только не в гробу!

Однажды бек поехал на охоту и взял с собою ходжу.

Охота была неудачной: не было затравлено ни одной лисицы, ни одного зайца, а когда возвращались домой, то начался дождь, и бек со всей свитой промок до костей.

Насреддин, который отказался ехать на лошади и оседлал на охоту своего ишака, разумеется, был все время сзади.

Каково же было удивление бека, когда ходжа вернулся в дом совершенно сухим.

— Я пришпорил своего осла, и он полетел, как птица! — объяснил Насреддин. — Ни одна капля не успела на меня упасть.

На следующий день, к всеобщему удивлению, бек выехал на охоту верхом на Насреддиновом ишаке.

Охота опять сложилась неудачно: всадники сдерживали коней, чтобы не обогнать ишака с беком, а ведь на ишаке не только зайца, но и кошку догнать невозможно.

А на обратном пути снова начался дождь.

— Не беспокойтесь обо мне — поезжайте вперед! Вот теперь вы увидите, на что годен ишак! — сказал бек и пустил в дело шпоры.

Ишак, который не привык к такому насилию, остановился.

И все, кроме бека, умчались вперед.

Бек же прибыл в дом только через несколько часов. Он так промок, что с него бежали ручьи.

— Ты лгун! — заорал он на ходжу. — Из-за тебя я промок, заболею, а может, и умру! Почему ты обманул меня?

— О любимец эмира, — поклонился Насреддин, — ты наверно, не сделал так, как делаю я: на ишака надейся, а сам не плошай. Я снимаю одежду и прячу ее под себя, А когда дождь проходит, снова одеваюсь. И всегда выхожу сухим из воды!

Бек рассвирепел и начал придумывать казнь для ходжи, но в этот момент вбежал к нему перепуганный слуга и сообщил, что у ворот — богатые гости, которые едут в столицу и просят ночлега.

Это были торговые гости из соседней страны, которые ехали к эмиру для переговоров. Они прослышали о том, что бек — любимец повелителя данного государства, и решили познакомиться с ним.

Бек не хотел ударить лицом в грязь.

«А вдруг они начнут задавать мне какие-нибудь вопросы? — испуганно подумал он. — Надо позвать Насреддина».

Насреддин предложил сделать так: как только бек начнет говорить что-либо не то, ходжа дерзнет его за нитку. Нитку же привязали к пальцу бека, а Насреддин сел рядом с беком. Мудрецы уселись в отдалении — они обиделись, что ходжа сидит рядом с любимцем эмира.

Вошли иноземные гости. Слуги принесли угощение.

Бек начал сам расспрашивать гостей.

— Много у вас в стране столетних стариков? — с глубокомысленным видом спросил он.

— Да, много, — отвечали гости.

— А маленьких… — начал бек.

Насреддин дернул за нитку, но было уже поздно:

— …девочек? — закончил вопрос любимец эмира. Гости удивленно переглянулись, но ответили:

— Много.

— А много ли у вас в стране кислого молока? — Бек задал вопрос так быстро, что ходжа не успел даже дернуть нитку как следует.

— Много… — растерянно произнесли гости.

— Не раскрывайте больше рта! — прошипел ходжа в ухо беку и улыбнулся иноземцам.

«Надо как-то выворачиваться», — соображал Насреддин.

Он пощелкал пальцем по своей бородке и сказал:

— Да прославит аллах ваш род, чужеземцы! Вы догадались, почему наш мудрый бек задавал вам вопросы, полные глубокого скрытого смысла?

Гости недоуменно посмотрели друг на друга.

— Разумеется, вы все поняли, но истина не становится хуже оттого, что ее повторяют дважды, — продолжал Насреддин. — Своим вопросом о стариках мудрейший из щедрых хотел узнать о климате вашей благословенной страны. Ведь чем лучше климат, тем дольше живут люди. Вы ответили, что стариков много — значит, у вас хороший климат. Вторым вопросом — о маленьких девочках — любимец эмира решил выяснить, много ли у вас населения. Ведь если есть маленькие девочки, то, значит, есть и маленькие мальчики, а раз имеется много маленьких детей, то взрослых еще больше. Вы ответили, что у вас много маленьких девочек — следовательно, ваша страна плотно населена. Третий вопрос щедрейшего из мудрых таил в себе большой смысл. Что такое кислое молоко? Откуда бы вы его взяли, если бы у вас не было овец, коров и лошадей? Если же у вас много молока, то, значит, у вас большие стада… Значит, вы из богатой страны.

Насреддин отер пот со лба и перевел дух.

Гости были потрясены мудростью бека.

Но дело испортил сам бек. Ему так понравились объяснения, которые давал ходжа, что он рассердился и закричал:

— Зачем же ты, сын шакала, дергал меня за нитку, если слова мои имеют так много смысла?!

И бек потряс рукой, к одному из пальцев которой была привязана нитка.

Гости вытаращили глаза от изумления, мудрецы захихикали в бороды, а Насреддин рассмеялся:

— Скорее из желтого верблюда можно сделать белого, чем из дурака — умного! Разбирайтесь между собой сами, а я пойду спать!

И он вышел из зала, а бек от возмущения лишился языка.

Пока гости произносили витиеватые прощальные речи, мудрецы, собравшись в кружок, обсуждали создавшееся положение.

— Как быть с этим нечестивым отродьем, Насреддином? — страстно шептал длинноголовый предсказатель. — Оставить его здесь? Через некоторое время бек станет хвостом ходжи, — этот пес Насреддин будет вертеть им как захочет. Ходжа приедет вместе с беком во дворец эмира, и там будет мстить нам.

— Что же делать? — спросил слабым голосом старейший.

— Я думаю, — прошамкал престарелый гадатель, — что нам надо взять ходжу с собой к эмиру. Мы сразу станем друзьями Насреддина, докажем эмиру, что думали день и ночь о его развлечении, и, кроме того, при дворе мы скорее погубим этого наглого выскочку. Эмир умнее бека, а Насреддину не так легко будет справиться с повелителем правоверных, которому покровительствует сам пророк!

Мудрецы были гораздо более искушены в придворных науках, лести, клевете, восхвалении, чем в науках естественных, философских и математических. Замысел их был прост: знаменитый ходжа Насреддин оказался гораздо более опасным и умным противником, нежели они думали. Может быть, пока ходжа еще не постиг дворцовых обычаев и прочих тонкостей придворной жизни, с ним будет легче справиться. Но если он поживет у бека некоторое время, то он попадет во дворец уже будучи хорошо знакомым со многими тайнами эмирата. И тогда прощай их спокойная жизнь и репутация непогрешимых мудрецов, которая дает такие неисчислимые выгоды!

— Надо взять его с собой, — решил старейший. — Чем скорее попадет Насреддин во дворец, тем будет лучше для нас и хуже для него!

На том и порешили.

А бек всю ночь придумывал для ходжи самую страшную и мучительную казнь.

«Никто никогда не смел называть меня дураком! — скрипел бек зубами и рвал подушки. — Такой казни, какую я придумаю для этого наглеца, не было и не будет на земле!».

Утром любимца эмира потревожил старейший из мудрецов. Он отвесил положенное число поклонов и долго объяснял, почему непременно нужно отправить ходжу Насреддина во дворец пресветлого эмира.

«Очень хорошо, — думал бек, краем уха выслушивая скучную речь мудреца. — Вот это казнь! Только я мог придумать такое! Отправить этого бродягу к самому эмиру! Там Насреддин скажет одно только неосторожное словечко и… Все-таки я очень умный!».

Ходжа, узнав об этом решении, понял, какой опасности он подвергается.

«Может быть, мне удастся удрать по дороге?» — подумал он.

Но, словно в ответ на его мысли, бек сказал стражникам:

— Проводите караван и нашего друга ходжу до дворца. Смотрите, чтоб ни один волос не упал с головы Насреддина или с хвоста его ишака! Ха!

— Радуйся, — поглаживая длинноухого по спине, усмехнулся Насреддин. — Скоро ты будешь придворным ишаком!

Караван шумно выехал из дворца пресветлого бека. За верблюдами трусил на ишаке ходжа Насреддин. За ним ехали трое стражников.

История седьмая, повествующая о том, как Насреддин жил при дворе великого эмира, как отомстил ходжа врагам своим и помог друзьям.

“Нет ничего противнее на свете, чем поющий шакал, нет ничего отвратнее, чем клятва лжеца. Нет ничего страшнее, чем месть мудреца”. Армянская пословица

Знакомство Насреддина и эмира произошло случайно. Вернее, так думал эмир. Дело в том, что Насреддин не въехал вместе с караваном мудрецов во дворец пресветлого повелителя правоверных, а, обманув стражников, перед самыми воротами повернул своего осла в сторону базара. Там он отыскал своего старого приятеля — продавца инжира. У него в доме Насреддин и остановился.

Мало кто знал, что любимым делом Насреддина было садоводство. Ходжа готов был целыми днями копаться в маленьком садике — сажать деревья, подстригать кустарники. Однажды у него спросили:

«Зачем тратить время на посадку деревьев? Они вырастут и дадут плоды, когда нас всех уже не будет в живых».

Ходжа ответил так:

«Но мы ведь кушаем плоды с деревьев, которые посажены нашими предками? Так пусть и потомки кушают плоды наших саженцев. По крайней мере, хоть за это они помянут нас хорошим словом».

Прежде чем въехать во дворец, Насреддин хотел узнать больше о характере эмира, о его образе жизни. Все сходились на том, что более жестокого и коварного правителя давно не было. У эмира имелась одна страсть: он во что бы то ни стало стремился прославиться. Так, например, по примеру Гарун ар Рашида — халифа Багдадского, прославленного сказками «Тысяча и одна ночь» — эмир любил переодеваться и бродить по городу под видом приезжего купца. Разумеется, его все узнавали — ведь простого купца никогда не охраняет столько переодетых стражников, — но не показывали вида, боясь навлечь гнев эмира.

Однажды поздно вечером к сидящему возле чайханы Насреддину подошел переодетый эмир и очень вежливо спросил:

— Скажи мне, о добрый человек, какого ты мнения о здешнем правителе? Я приезжий и хочу знать, как мне вести себя во дворце. Жесток ли эмир? Справедлив ли? Любит ли его народ?

Насреддин, который сразу же узнал эмира, сказал:

— Я даже боюсь произносить имя этого зверя в образе человека! А как он расправляется с бедняками!

— А ты не узнаешь меня? — спросил эмир гневно.

— Откуда же я могу знать тебя, чужеземец? — кротко ответил ходжа.

— Я — эмир!

— А-а! — не удивился Насреддин. — А ты меня узнаешь?

— Нет! — опешил повелитель правоверных.

— Я — местный сумасшедший! Три дня и три ночи в неделю я невменяем. Сегодня как раз такой день и такая ночь! Поэтому я не отвечаю за свои слова!

Эмир рассмеялся:

— Теперь я узнал тебя, Насреддин-ходжа! Мои мудрецы говорили, что ты приехал в город вместе с ними. Они описывали твою внешность и поносили твое остроумие. Они боятся тебя так сильно, что я хочу сделать тебя придворным. Отныне ты живешь во дворце!

И эмир повел ходжу к себе, удивляясь, почему Насреддин низко кланяется встречным ремесленникам и дехканам.

— Узнав, что перед тобой сам эмир, — гневно сказал повелитель, — ты не поклонился мне так низко! А сейчас ты оказываешь такое почтение атому сброду, что я начинаю думать: действительно ли у тебя в голове все в порядке? Кто более велик: я или какой-то грязный дехканин?

— Конечно, дехканин, — ответил ходжа. — Ведь если он не станет выращивать хлеб, то все эмиры и падишахи умрут с голоду!

Эмир поперхнулся от злости, но ничего не сказал, пока они не прошли ворота дворца и не оказались во внутренних покоях. Тогда он хлопнул в ладоши. Явилась стража.

— Заковать этого нечестивого бродягу! — указывая на Насреддина, приказал эмир. — Он осмелился сегодня дважды оскорбить меня!

И стража схватила ходжу, опутала ему руки и ноги цепями, бросила его в темную яму.

Но ходжа не пал духом. Даже стоя на мокром полу, среди снующих вокруг крыс, он придумывал и тут же сам отвергал всё новые и новые способы своего бегства из дворца.

…Три дня назад из опочивальни эмира пропали брильянты, недавно подаренные повелителю правоверных каким-то шахом.

Подозрение пало на троих придворных, которые имели доступ в опочивальне Но никто из них не сознавался, а люди они были уважаемые, богатые, и пытать их, дабы определить настоящего вора, было неудобно.

Эмир приказал созвать совет мудрецов. Слуга доложил «светочу аллаха», что мудрецы не могут явиться тотчас — они заняты важным государственным делом: сниманием с дерева старейшего предсказателя.

Действительно, возле дерева стояла толпа седобородых мужей.

Старейший из мудрецов сидел на верхушке дерева и жалобно стонал.

— Как он туда попал? — спросил эмир. Оказалось, что старик шел по двору, когда с цепи сорвалась собака. От испуга старейший, сам не ведая как, одним взмахом взлетел на дерево. А когда собаку убрали, то он подивился силе своего страха, но слезть на землю без посторонней помощи уже не мог.

— Интересно, как вы его снимете? — полюбопытствовал эмир. — А ну, думайте быстрее!

Мудрецы начали совещаться. Толкователь снов предложил срубить дерево:

— Когда оно будет падать, мудрейший соскочит! — А если дерево будет падать быстро?

— Давайте лучше станем друг на друга, — предложил едва держащийся на ногах старец, — и так снимем мудрейшего.

— Построим рядом башню!

Наконец длиннобородый предсказатель объявил, что он придумал способ, и приказал принести длинную колодезную веревку.

Когда принесли веревку, он долго пытался закинуть ее на дерево. В конце концов мудрейшему удалось поймать конец.

— Обвяжись ею покрепче! — прошепелявил длиннобородый.

И когда мудрейший с трудом обвязался веревкой, то все мудрецы взялись за лежащий на земле конец и по команде сдернули длиннобородого.

Мудрейший, как камень из пращи, метнулся с дерева и врезался в землю. Когда его подняли, он был мертв.

— Он родился под такой планетой! — воздев руки к: небу, прошамкал длиннобородый предсказатель. — Аллах предначертал ему смерть! Ведь я сам вижу из своего окна, как женщины утром вот этой веревкой вытаскивают кувшины из колодца, и ни разу ни один кувшин не разбился. Вот и я хотел вытянуть мудрейшего…

Эмир хлопнул в ладоши и, показав прибежавшей страже па длиннобородого, приказал казнить его за убийство. Кроме того, он приказал привести нечестивца Насреддина.

— Вы все выжили из ума! — сказал эмир мудрецам. — Как же вы отыщете вора, укравшего у меня драгоценные камни сегодня ночью? А? Отвечайте!'.

— Мы постараемся, о пресветлый эмир! — закачали бородами мудрецы и философы — толкователи снов. — Мы будем думать…

— А тем временем мои драгоценности уйдут далеко! — крикнул эмир в гневе.

Появился освобожденный от оков Насреддин. Он с наслаждением распрямил затекшие от цепей ноги и руки.

— Ты звал меня, великий эмир?

Эмир предложил ходже немедленно заняться розысками вора и пообещал в случае удачи вернуть свободу и наградить Насреддина богатыми дарами.

— О великий! — сказал Насреддин. — Я сам едва ли смогу что-либо сделать. Но я знаю одного человека, который скрывает свой дар ясновидца. Прикажи немедленно привести его к себе, и твои драгоценности будут спасены! Если только этот ясновидец захочет тебе помочь!

— Я вытяну из него все жилы! — гневно закричал эмир. — Он захочет мне помочь! Говори, как найти этого мудреца?

— Это Абдулла-бай, — смиренно сказал Насреддии. — Он живет недалеко от твоего любимца, многомудрого бека! Прикажи послать за Абдуллой. Он будет отрицать свой дар, но в конце концов…

Эмир хлопнул в ладоши. Появилась стража, и несколько человек на самых быстрых скакунах были посланы за Абдуллой.

— А пока посадите Насреддина обратно, — приказал эмир, — и никого не выпускайте из дворца!

Через сутки перепуганный и от страха едва ворочающий языком бай Абдулла был доставлен пред светлы очи великого эмира, повелителя правоверных.

Разумеется, Абдулла стал клясться и призывать в свидетели аллаха, что он никакими способностями к ясновидению не обладает. Эмир приказал позвать Насреддина.

— Ах-а, — закричал Абдулла, — так это ты, нечестивец, хочешь погубить меня?!

— Наоборот, — низко поклонился ходжа Абдулле, — я хочу, чтобы ты получил по заслугам. Чтобы ты наконец занял в жизни то место, которого достоин… Это он, о великий эмир, является самым лучшим ясновидцем, которого я только когда-либо встречал во время своих скитаний. Более того, он многому научил меня… Но я же предупреждал: бай Абдулла не любит помогать людям в беде. Можно вызвать весь город в свидетели…

— Ну, мне-то он поможет, — усмехнулся эмир и грозно сказал Абдулле: — Если ты, червь, не укажешь мне воров завтра же утром, то пеняй на себя!.. Скорее всего, я брошу тебя собакам… Впрочем, ты же ясновидец, ты сам сможешь предугадать, какую страшную смерть я тебе придумаю, если ты откажешься мне помочь.

От ужаса Абдулла задрожал, и упал на пол.

— Ты можешь убедиться, о великий, — сказал Насреддин, — что бай Абдулла — ясновидящий. Почему он сейчас лишился чувств? Потому что увидел ту страшную казнь, которую ему ты, о великий, уготовил в случае неповиновения!

— Да, — согласился эмир, — теперь я вижу, что он ясновидящий. Ибо казнь будет ужасна и поучительна… Я сам еще не знаю, что я с ним сделаю, но об этом долго будут говорить в других странах!

— Оставь меня, о повелитель, на часок наедине с ясновидцем, — попросил Насреддин эмира. — Может быть, я выужу у него какой-нибудь секрет… или уговорю его помочь в поисках драгоценностей…

Эмир согласился, и Абдулла был заперт вместе с Насреддином в одной из комнат дворца.

— Ну, достопочтенный бай, — рассмеялся Насреддин, — как ты себя чувствуешь?

— Спаси меня, ходжа! — взмолился Абдулла. — Спаси… И я никогда не буду бороться с тобой…

— Тебя завтра бросят голодным псам, и ты тоже никогда не будешь бороться со мною, — усмехнулся ходжа. — Какой же мне расчет помогать тебе? Ты уже покойник, бай.

Абдулла упал к ногам Насреддина и начал стукаться головой об пол.

— Я не аллах, ты обознался. — Ходжа поднял бая и прислонил его к стене. — Между мною и аллахом та разница, что аллах тебе не сможет ничем помочь, а я могу спасти тебя от смерти.

— Как? — закричал Абдулла. — Скажи — как?

— Это уж мое дело. А ты должен будешь сейчас же написать дарственную на все свое имущество и деньги.

— Дарственную — на тебя? — выпучил глаза Абдулла. — И ты теперь будешь владеть всем моим богатством?! Никогда!

— Ты слышишь, как лают голодные собаки? — показав на окно, спросил ходжа.

— Ну хотя бы половину! — застонал* Абдулла. — Возьми хотя бы половину, ходжа…

— Все. И не мне, а городским беднякам. Я продиктую тебе список тех, кто будет следить за разделом твоего имущества поровну меж всеми бедняками.

— Икрам, Пулат, Вахоб, Садык… — пробормотал Абдулла.

— Да и еще кое-кто.

— Пусть лучше меня сожрут собаки!

— Пусть! — Насреддин встал и направился к двери, постучал.

Стражник выпустил его.

— Смотри, — сказал Насреддин стражнику, — чтобы ясновидец не убил себя! А то тебе придется отвечать перед эмиром за его гибель!

Перепуганный стражник немедленно связал Абдуллу так, что тот даже шевельнуться не мог, и бережно уложил его на ковер.

Ходжа сел около окна своей комнаты. Он гадал: что победит в душе скряги — любовь к жизни или жадность?

Когда молодой месяц, похожий на челнок, плывущий по волнам-облакам, уже готов был пристать к силуэту минарета, в дверь постучали.

— Ходжа, — сказал стражник, — ясновидец просит, чтобы ты пришел к нему.

— Значит, он надеется в жизни еще раз стать богатым, — вставая с ковра, усмехнулся Насреддин. И, обратившись к стражнику, попросил: — Принеси все, что нужно для составления бумаги, и приведи кого-нибудь из судей… Да чтоб печать захватили с собой!

Когда Насреддин вошел в комнату, где лежал связанный бай, то с пола раздался голос:

— Оставь мне хотя бы половину караван-сарая, ходжа!

— Ни единой монеты, ни единого куска глины, ни единой песчинки, кроме тех, которые в пустыне! — ответил Насреддин. — Но зато собаки будут завтра такими же голодными, как сегодня!

Абдуллу развязали. Пришел заспанный судья, в присутствии которого был составлен документ. Бумаги все были заверены, как положено, — подписями и печатью.

— Я буду свободен? — спросил Абдулла, когда он снова остался один на один с Насреддином.

— Нет, — убирая бумаги в рукав халата, ответил Насреддин, — тебе придется годика два поработать у кого-нибудь из баев.

— Уж лучше умереть сразу! — закричал Абдулла.

— Конечно, — направляясь к двери, сказал ходжа. — Но перед смертью ты должен побыть дехканином, на собственной шкуре испытать жизнь нищего батрака…

Утром Насреддин отправился к пресветлому эмиру.

— Ну, ты узнал что-нибудь? — спросил нетерпеливо эмир.

— Не беспокойся, повелитель, — ответил ходжа, — вор будет найден. И мы займемся этим сейчас же. Но прежде я хотел предложить тебе наказать ясновидца Абдуллу…

— Я брошу его собакам! — закричал радостно эмир. — Я давно уже не бросал никого собакам и не смеялся над тем, как они рвут нечестивцев!

— Нет, пусть Абдулла живет, — сказал Насреддин. — Ведь вора мы найдем. Но наказать упрямого бая нужно. Я не осмеливаюсь посоветовать такому могучему и мудрому, такому великому…

— Говори, — милостиво согласился эмир. — Что я сделаю с этим упрямым ясновидцем?

— Подари его кому-нибудь из своих приближенных. Абдулла — хороший дехканин: пусть он работает в поле.

Эмир тут же вызвал к себе первого сборщика налогов. Первый сборщик налогов славился на весь эмират тем, что был жаднее самых жадных и скупее самых скупых. Он с радостью принял подарок повелителя. А Насреддин отвел сборщика налогов подальше от ушей повелителя и сказал:

— Есть предсказание звезд, которое гласит, что твой новый раб в течение двух лет обязательно выроет из земли небывалый клад драгоценных камней. Но только при двух условиях: если он будет работать каждый день от восхода солнца до захода, и ему никто не должен помогать. Ну конечно, пусть за ним присматривает кто-нибудь — чтобы он не удрал или не присвоил себе клада. И сам он ничего не должен знать о предсказаниях звезд. Иначе клада не увидишь…

Самый жадный из жадных задрожал от радости: еще бы, получить такого раба!

Он немедленно приказал связать Абдуллу, чтобы не убежал по дороге, и увезти на поля.

С той поры больше никто никогда не слышал о жадном бае Абдулле, враге Насреддина.

— Ну, когда же мы примемся за воров? — спросил эмир Насреддина.

— Хоть сейчас, о великий повелитель! — ответил Насреддин. — Прикажи собрать всех придворных. И пусть сегодня весь день они проведут каждый в отдельной комнате. Но прежде прикажи принести сюда столько палок одинаковой длины, сколько у тебя придворных во дворце.

Эмир исполнил просьбу Насреддина: всем придворным были розданы палки, и ходжа сказал:

— Сегодняшний день каждый из вас проведет в отдельной комнате, под замком, в полной темноте. У вас в руках должны быть заговоренные мною палки. Вечером каждый предстанет пред светлыми очами эмира, и тот, у кого палка окажется на четверть длины больше, — тот и украл драгоценности.

Придворных развели по комнатам, стража стала у всех дверей, а эмир сказал Насреддину:

— Можешь отдыхать, ходжа, а сегодня после захода солнца мы узнаем глубину твоей премудрости!

После захода солнца Насреддин был проведен к эмиру, и тотчас же стража начала вводить придворных с палками в руках.

Придворные низко кланялись эмиру и складывали свои палки на специально разостланном ковре, вокруг которого стояла стража, и отходили в дальний угол зала.

— О любимец аллаха! — вдруг шепнул Насреддин эмиру. — Вор перед тобой!

Придворный, который только что бросил, боязливо озираясь, свою палку на ковер, вздрогнул. За время многолетней службы при дворе он научился улавливать любой шепот на расстоянии ста шагов и, конечно прекрасно слышал слова, которые произнес Насреддин. Побледнев, придворный вор повалился на пол.

— Его палка выросла? — спросил эмир.

— Нет, укоротилась на одну четверть! — торжествующе сказал Насреддин. — Гляди! — И ходжа поднял палку с ковра.

— Ничего не понимаю! — удивился эмир. — Ты же говорил, что она вырастет на четверть длины?

— И преступник, поверив мне, решил избежать беды: подрезал палку ровно на четверть. Тогда, если бы она выросла; осталась бы в прежних размерах…

— Где драгоценности, ничтожный червь? — заревел эмир. — Кто твои сообщники?

— Благодари аллаха, что я не эмир, — сказал ходжа вору, — и заставил тебя сознаться с помощью палки, ни разу ею тебя не ударив.

И вор сознался во всем, и его увела стража вместе с сообщниками, а Насреддину выдали новый халат и милостиво разрешили сидеть по правую руку от повелителя правоверных.

Следующим славным делом, укрепившим за ходжой славу «премудрого из мудрых», было обучение эмирского ишака наукам.

Все началось с инжира. Друг Насреддина — продавец инжира — получил со своего маленького садика хороший урожай. Об этом пронюхали сборщики податей и явились к бедняку.

— Так как ты снял хороший урожай, то ты получишь и хорошую прибыль, — сказали они. — Значит, ты должен часть своих богатств уделить пресветлому повелителю — эмиру. Сколько ты собрал ягод? Сто корзин!

— Какие сто корзин? — взмолился бедняк. — Да я всего снял три корзины!

— Сто, сто, сто! — закричали сборщики. — А за то, что ты хотел утаить истинный размер урожая, возлагается дополнительный налог.

— Аллах свидетель! — застонал инжирщик. — Ведь вы разорите меня!

— Одну треть мы берем у тебя, о жадный из жадных! — сказал старший сборщик. — Тридцать три корзины! Их стоимость…

В результате получилась такая сумма, что приходилось продавать дом, чтобы покрыть ее.

Насреддин, узнав об этом, решил помочь другу и наказать бандитов-сборщиков. Чтобы срочно достать денег, он решил обучить эмирского осла всем наукам.

Эмир не поскупился на плату — он предвкушал всемирную славу своему двору.

— Но если ишак мой не выучится за десять лет всем премудростям, — предупредил эмир, — ты будешь обезглавлен!

— Как будет угодно аллаху! — туманно ответил Насреддин и побежал передавать другу деньги.

Друзья ходжи взволновались, узнав об осле, которого следовало превратить в мудреца. Но ходжа только посмеивался:

— За десять лет мало ли что произойдет! Например, кто-нибудь из нас умрет: или я, или ишак, или эмир…

Точно так же он ответил и мудрецам, которые окружили его в дворцовом саду. Предположение о смерти повелителя правоверных, высказанное Насреддином, весьма обрадовало мудрецов: они немедленно бросились к эмиру с доносом.

Когда Насреддин вошел в покой эмира, повелитель был мрачнее самой черной ночи.

«Ага! — усмехнулся Насреддин, глядя на довольные лица мудрецов. — Значит, наушничество — «одна из наук, которой вы овладели в совершенстве»? Ну ладно, пеняйте на себя — я не прощаю подлостей».

— Ты сказал, нечестивец, что я умру в течение ближайших десяти лет? — грозно спросил эмир.

— Я сказал, что всякое может случиться и с тобой, и со мной, и даже с пресветлым ишаком, врученным мне для обучения… Но сейчас я погадал по звездам и выяснил с точностью до дня срок твоей жизни, о повелитель!

— Берегись, если ошибешься! — воскликнул эмир. — Ну, я жду предсказания!

— О благороднейший из мудрых! — воскликнул Насреддин. — Я всегда успею сообщить истину. Но мне хочется проверить познания этих мудрецов, которым доносы удаются больше, чем мудрые советы. Пусть сначала они сообщат свои предсказания о числе оставшихся тебе земных дней.

— Ты, невежда, погибнешь первым! — зашипел гадатель. — О, как я буду молить аллаха о ниспослании тебе смерти! Знай: это я сообщил о твоих грязных словах светлейшему эмиру! И я донесу еще о том, кому ты отдал деньги, полученные тобою на воспитание ишака…

— Посмотрим, посмотрим, о сосуд учености! — так же тихо ответил ходжа. — Я не прощаю подлости! — И, повысив голос, спросил: — Сколько же лет осталось жить пресветлейшему эмиру? Или звезды стоят так плохо, что вы даже не осмеливаетесь произнести их приговор?

— Да, почему вы молчите? — забеспокоился эмир. — Боитесь сказать правду? А ну, ты, великий гадатель… скажи первый!

— Да продлит аллах твои дни, о повелитель! — сказал длиннобородый, бросая ненавидящий взгляд в сторону улыбающегося Насреддина. — Тебе осталось жить два раза по пять лет!

— Не печальтесь, о повелитель! — сказал ходжа. — Он врет. Ни слова правды не сошло с языка этого шарлатана.

— Нет, — упорствовал гадатель, — так говорят созвездия, положение которых относительно звезды Эль я записываю каждый вечер… И так говорит сожженный мною клок шерсти голубого барана… И это подтверждается…

— О повелитель, я докажу, что он врет! — воскликнул Насреддин.

— Тогда я отрублю ему голову! — сказал эмир грозно.

— Сколько осталось жить тебе? — спросил Насреддин гадателя.

Тот опять жег шерсть, распространяя ужасающее зловоние, потом восемь раз плюнул через правое плечо и наконец сказал:

— Пятнадцать лет!

— Я знаю, как проверить — засмеялся эмир. — Стража! Отрубить голову этому сосуду учености и немедленно доложить об исполнении!

Гадатель не успел даже впасть в обморок, как стражники схватили его и, не дав ему коснуться ногами пола, вынесли из зала.

Все ждали их возвращения в молчании. Потом появился старший стражник и поклонился до земли пресветлому эмиру:

— Приказ твой выполнен, о любимец аллаха!

— Так будет с каждым, кто соврет! — объявил эмир. — Он сказал, что будет жить пятнадцать лет, а сам не прожил и пятнадцати секунд!

Старцы молчали, трясясь от страха.

— Сосуды премудрости, — громко спросил Насреддин, — что же вы притихли? Вы же без боязни доносили на меня… Как повелишь казнить этих обманщиков, о повелитель? Всех сразу или по одному?

Философ — толкователь снов — первым бросился к ногам Насреддина:

— Я уйду в пустыню, буду там есть песок и саксаул, я никогда больше плохого слова не скажу о тебе, о ходжа! Пощади нас — и мы все уйдем из дворца…

— Пусть сначала ходжа объявит свое предсказание! — прошамкал кто-то из мудрецов. — Пусть он не ошибется!

— Хорошо! — Насреддин веселым взором обвел глупых мудрецов. — Знайте: великий наш повелитель умрет ровно через две ночи после…

Ходжа сделал паузу. В эмирских покоях стояла такая тишина, что было слышно испуганное урчание в животах астрологов, гадателей и предсказателей.

— …после моей смерти. Отсеки мне голову, о любимец аллаха, и через две ночи ты убедишься в правоте этих слов!

— Эй, стража! — закричал эмир, и шепот удовлетворения прошел по толпе мудрецов.

А когда к Насреддину подбежали стражники, эмир произнес:

— Не спускать глаз с ходжи! Беречь его, как меня самого! Если хоть один волос упадет с головы Насреддина, то ваши головы упадут вслед за ним! Знайте, я хочу жить долго, на радость народу! И потому Насреддии тоже должен жить долго. А этих бездельников, — качнул он бородой в сторону застывших от ужаса придворных мудрецов, — всех до единого…

— Помилуй их, великий эмир! — сказал Насреддин. — Они еще могут принести пользу.

— Они? — удивился эмир. — Какую?

— Надо изгнать их из государства, и пусть они служат при дворах наших врагов.

— Не понимаю твоей мысли, ходжа!

— Так ведь чем глупее будут советники наших врагов, — ответил Насреддин, — тем слабее будут наши враги — верно?

— Конечно! — усмехнулся эмир и приказал стражникам: — Изгнать этих бездельников и глупцов из города! Если я еще раз увижу во дворце хоть одного из них…

— Не увидишь! Не увидишь! — закивали чалмами предсказатели. — О, пусть прославится твое имя на века, пресветлый эмир!

И они, согнувшись в поклоне, толкаясь, начали пятиться к двери. Казалось, это стадо пестрых овец направилось к выходу.

— Если же кто-нибудь, о сосуды премудрости, — напутствовал их Насреддин, — даже в пустыне скажет обо мне плохое слово, то этого мудреца я разыщу даже под землей! Берегитесь же, мошенники! И сейчас же по выходе из дворца раздайте беднякам по сто монет! И горе тому, кто станет жадничать!..

Мудрецы с готовностью поклялись быть щедрыми в размере ста монет и, радуясь, что сравнительно легко избавились от гнева эмира и этого выскочки Насреддина, выбежали из дворца.

Рассказывают, будто довольно продолжительное время эмир не мог и минуты находиться без Насреддина. Но хотя ходжа не имел возможности даже на мгновение встретиться с друзьями, он не забывал о их горестях и о их бедах. Все полученные от эмира подарки и деньги ходжа переправлял из дворца другу-инжирщику, который распределял их среди бедняков. Таким образом, Насреддин спас несколько человек от отправки в горы, на каменоломни; несколько ремесленников смогли расплатиться с долгами и избавиться от кабалы ростовщиков; много семей было спасено от голодной смерти.

Придворные тем временем подстраивали ходже какие-нибудь гадости.

У эмира были два сына-близнеца, которых он очень любил. Мальчики были похожи друг на друга, как две капли дождя. Понятно, что многие из придворных путали наследников, а эмир гневался. Враги ходжи больше всего надежд возлагали на то, что Насреддин рано или поздно спутает мальчиков, и тогда эмир убедится в том, что и ходжа может ошибаться. Но, к горю врагов своих, Насреддин никогда не ошибался.

— Как он отгадывает — кто из них кто? — шептались недоуменно меж собою придворные.

А дело доходило до того, что эмир при всех спрашивал Насреддина, показывая на одного из сыновей-двойняшек:

— Кто стоит перед тобою, ходжа? Гайрат или Турсун?

Злые языки говорили, что даже сам эмир, и тот не различает своих сыновей. А вот Насреддин… он всегда отгадывал, и это было поразительно!

Только одно было странно: ходжа получил у эмира разрешение называть имя мальчика так тихо, что его слышал только… сам мальчик. Ходжа подходил к наследнику и говорил ему что-то на ухо.

— Он отгадал, о великий эмир! — сообщал сын.

Так никто и не узнал тайны Насреддина. А тем не менее способ, который применил ходжа, был стар, прост и безошибочен. Насреддин подарил обоим близнецам по совершенно одинаковому талисману — голубому голубку. Один брат не знал, что другой имеет такой же подарок.

— Если кто-нибудь узнает, что у тебя есть такой голубок, — сказал Насреддин, — то талисман теряет силу. А если никто не будет о нем знать, то ты, а не брат, станешь эмиром.

Братья-близнецы были злые, испорченные дети. Они враждовали между собою, каждый мечтал о том, что когда он вырастет, то станет эмиром. Больше всего на свете они не любили, когда их путали, и поэтому-то так сильно доставалось придворным, когда те ошибались. Талисман Насреддина оба хранили в тайне. И ходжа, когда ему приходилось отвечать на вопрос эмира, который из близнецов стоит перед ним, не задумываясь шептал наследнику:

— Тот кто имеет голубка!

На что злой сын эмира отвечал, разумеется, утвердительно, и все были уверены, что ходжа правильно назвал имя.

Врагов у ходжи было хоть отбавляй: начиная от самого ничтожного муллы до самого могущественного сборщика налогов. Все ждали удобного момента, какого-либо просчета Насреддина, чтоб расправиться с ним. До поры до времени эмир боялся наказывать Насреддина, чтобы не повредить самому себе — он помнил о предсказании. Но так не могло тянуться вечно. И ходжа сам понимал это. Он днями и ночами думал над тем, как бы найти предлог поудачнее для отъезда из дворца. Ведь сколько дел ждало Насреддина в городах и кишлаках! Нужно было прежде всего разделить имущество Абдуллы, наказать толстого судью и предателя Абдурахмана, помочь друзьям выбраться из кабалы и нищеты… А вместо этого приходилось каждую минуту остерегаться коварных ловушек, которые щедро расставляли для ходжи лукавые приближенные эмира.

Вот, казалось бы, простое дело: во дворец явились несколько богатеев с просьбой. Просьба была не совсем обычна: речь шла о слоне. Эмир поставил в селение на прокорм одного из своих слонов. Слон оказался на редкость прожорливым, и скоро в округе дела пошли плохо.

Купцы и торгаши, чтобы оправдать затраты на слона, повысили цены, а в ответ на это дехкане и ремесленники перестали у них покупать товар втридорога, начали ходить за покупками в соседнее селение. Местные_ торгаши и ростовщики постепенно разорялись. Выход был один: упросить эмира перевести прожорливого слона в другой город.

Все знали, как любит эмир своих слонов, и боялись даже заикнуться о мощном аппетите животного. Только один человек мог помочь «страдальцам» — Насреддин. Только для него одного не существовало запретов — он мог разговаривать с эмиром о чем угодно.

Ходатаи обратились за помощью к Насреддину. Сначала ходжа решил было им помочь: но ведь, в конце концов, слон обжирает не этих богачей, а простых людей — дехкан и ремесленников. Насреддин решил узнать подробности об этой истории и через своего друга-инжирщика познакомился с бедняками «слонового» города. Оказалось, что беднякам все равно: раз эмир сидит во дворце, а мулла в мечети, то им одинаково плохо живется л при слоне и без слона. А избавиться от слона хотят местные богатеи, которым жалко тратить свои деньги на содержание эмирского любимца. Они плохо кормили слона и сейчас боятся, что все это выйдет наружу, дойдет до эмира, и тогда головы их посыплются на землю, как град.

Тем временем, богатые ходатаи предложили Насреддину роскошные дары за то, чтобы он уладил дело. Враги же ходжи во дворце немедленно донесли об этом эмиру: ходжа, мол, взял много даров, чтобы просить об освобождении города от слона. Эмир разгневался, а ходжа сразу понял тонкий ход придворных.

«Что ж, пусть будет хуже жирным и лучше бедным, — усмехнулся он про себя. — Дары я отправлю беднякам «слоновьего» города, а богачи…».

И он смело подошел к эмиру.

— Я знаю о чем ты будешь меня просить! — гневно сказал повелитель правоверных. — О слоне!

— Да, воплощение мудрости, — склонился в поклоне ходжа, — и ты поймешь, что нельзя отказать таким честным и любящим тебя людям, как эти пришедшие издалека странники.

— Нельзя отказать? — Эмир так был удивлен, что даже позабыл о гневе. — И это ты, ходжа, решил раньше меня?

— Если бы ты знал, о великий, о чем они просят! Ты, любимец аллаха, поставил им на постой своего слона, да продлятся его слоновьи дни! Так вот, слон чувствует себя плохо…

— Что?! — закричал эмир страшным голосом. — Почему?!

— Потому что несчастное животное чувствует себя одиноко. Не с кем ему взглядом обменяться, повелитель! Сердце мое разрывается от жалости! И эти достойные твоего уважения люди просят великой милости: поставить к ним на прокорм еще одного слона, желательно слониху…

Чело эмира разгладилось, и, прежде чем ходатаи пришли в себя от ужаса, повелитель изрек благосклонно:

— Пусть будет так! Немедленно выполнить просьбу наших верных подданных!

Что оставалось делать богачам? Им даже пришлось поблагодарить в присутствии эмира Насреддина, который «так точно изложил их просьбу».

Чтобы избавиться от ходжи, приближенные эмира уговорили повелителя дать Насреддину какое-нибудь выгодное местечко.

— Выбирай любой город, — предложил эмир ходже, — и я сделаю тебя там судьей!

— О великий, — ответил Насреддин, — я хочу быть сразу везде, а ты хочешь привязать меня, как ишака, к определенному месту. Я не гожусь в судьи.

— Почему? — удивился эмир.

— Если я тебе сказал правду, этого достаточно, — хитро ответил ходжа, — чтобы не назначать меня судьей. А если я соврал, то ведь лжец не может быть судьей!

Эмир не особенно хорошо разобрался в сказанном, но, изобразив на лице своем задумчивость, молвил:

— Я устал… Иди!

Некоторые из придворных, которые были связаны старой дружбой с изгнанными мудрецами, все еще тешили себя надеждой, что им удастся рано или поздно доказать необразованность Насреддина.

«Эмир убедится в конце концов в том, что ходжа несведущ в науках, и прогонит его. Тогда вернутся наши друзья, и мы снова заживем свободно», — рассуждали они.

Снарядив караван, придворные послали его в Персию — за величайшим персидским философом и мыслителем, слава которого была всесветна и непогрешимость которого вошла в пословицу.

«Уж этот перс, наверное, посрамит неуча ходжу! — радовались придворные. — И никакие хитрости теперь не помогут Насреддину — тут уж ему придется иметь дело с умнейшим из умных…».

Перс действительно оказался достоин своей славы. Он один, несомненно, стоил всех тех мудрецов, которых встречал Насреддин на своем веку-

— Если Насреддин не сумеет ответить ему, — шептали одни на ухо эмиру, — то старик расскажет всему миру о том, что у тебя, о прославленный повелитель, выродились умные люди, и это будет способствовать умалению твоей славы в глазах других повелителей…

— Ты увидишь, о любимец аллаха, что Насреддин совсем не ученый, а обманщик и мошенник, — шептали другие.

Насреддин же держался спокойно и с достоинством приветствовал перса.

Гость вышел вперед и начертил на полу круг. Потом выжидательно посмотрел на Насреддина.

Насреддин подошел и разделил круг на две части. Потом провел поперечную черту, и круг оказался разделенным на четыре части. Затем ходжа жестом показал, что три части из четырех он притягивает к себе, а одну часть отдает ученому.

После этого Насреддин заглянул в лицо старика, требуя ответа.

Мудрец сложил пальцы щепоткой и поднял руку кверху.

Ходжа сделал наоборот: опустил поднятую было ладонь вниз.

После этого перс указал на себя и провел пальцами по животу, показывая, будто оттуда выбегают какие-то бесчисленные животные.

Насреддин достал из кармана яйцо и, показав его, начал махать руками, словно птица крыльями.

Тогда старец почтительно склонил перед Насреддином голову, поцеловал ему руку и поздравил эмира с тем, что при его дворце находится великий ученый мира.

Начался пир, поздравления лились потоком на голову Насреддина, даже его враги при дворе и те принесли ему дары, потому что и сами уже начинали верить в гениальность ходжи.

Тем временем перс объяснял внимательно и почтительно слушающим содержание своего диспута с Насреддином. Сам же ходжа слушал и ухмылялся, с аппетитом поедая плов.

— Меж учеными различных стран, — говорил мудрец, — существуют споры относительно нашей Земли, ее разделения и происхождения. Меня интересовало мнение мудрого Насреддина об этом, и я его спросил, нарисовав круг, означающий Землю. Ходжа не только подтвердил, что Земля кругла, но и разделил ее на Северное и Южное полушария. Потом он провел еще одну, перпендикулярную, линию и три части потянул к себе, а одну дал мне. Этим он хотел сказать, что три части земного шара вода, а одна — суша. Потом я решил проверить вашего ученого в вопросах мироздания. Я поднял кверху сомкнутые пальцы, показывая на родство растений, животных, земли, деревьев и птиц. А ходжа, наоборот, опустил пальцы. Он хотел сказать, что все это существует и живет благодаря осадкам и лучам солнца. Тогда, показав на себя, я хотел сказать, что все живое на земле происходит от живого же. Насреддин достал из кармана яйцо и, показав взмахами крылья птиц, поправил меня: птицы, например, не происходят от живых. Из этого разговора, происшедшего между нами, я понял, что Насреддин велик и многомудр, как никто.

А Насреддин, пользуясь тем, что все увлеклись рассказом мудреца, улизнул, как он это часто делал, из дворца к своему другу, торговцу инжиром.

Уже весь город знал о победе ходжи. Поэтому первое, о чем спросили Насреддина, было:

— Расскажи, как ты выиграл спор у мудреца. Ходжа рассмеялся и сказал:

— Этот худой и тощий старец произвел на меня впечатление больного, голодного и жадного человека. А так как и я сам очень хотел есть, то, когда он нарисовал «руг, я его понял: это было блюдо жареной баранины. Я сперва разделил его по-братски — пополам. Он остался равнодушен. Хорошо, я поделил на четыре части, три взял себе за то, что он отказался от половины, а одну дал ему. Что ему было делать? Потом он показал мне жестом: «Вот, если бы нам изготовить плов, мы бы покушали». А я добавил: «Да посыпать бы его сверху перчиком, изюмом, корицей, фисташками и так далее». А на третье блюдо он был тоже согласен: показал, что у него в животе еще много места, много баранов влезет. Но я показал ему, что хочу еще больше его: от пустоты в желудке могу даже летать, как птица. А в доказательство того, что я птица, показал ему яйцо, которое не успел съесть, так как меня потащили на этот дурацкий спор, и я вынужден был спрятать яйцо в карман…

Некоторые придворные после этого дня стали подобострастно относиться к Насреддину. Один продажный поэт написал оду в честь Насреддина, где называл ходжу «величайшим мыслителем из великих», «отцом бедных» и т. д.

— Хорошо, — сказал Насреддин. — Сейчас у меня нет денег, зайди завтра. Я тебе дам столько денег, что тебе хватит на всю жизнь.

На следующее утро спозаранку придворный стихотворец уже стоял у покоев, в которых жил Насреддин.

— Каких денег ты ждешь? — спросил его ходжа.

— Которые вы мне вчера обещали, — сказал поэт.

— Ты вчера усладил слух мой одой, — ответил ходжа, — а я порадовал тебя хорошим обещанием. Таким образом, взамен твоих, хотя и приятных, но лживых слов, ты услышал от меня тоже лживые, хотя и приятные слова. Иди домой, мы с тобой в расчете.

Один из соседних правителей попросил однажды эмира прислать ему Насреддина на похороны своего любимого коня. Там должны были присутствовать самые знаменитые люди. Ходжа согласился, но по дороге выяснилось, что умер и сам правитель, который при падении с коня сильно ушибся.

Ходжа немедленно повернул назад, сказав:

— Мне теперь там нечего делать. Жеребец обладал великими достоинствами, и я был готов почтить его. Но какими достоинствами обладал его хозяин?

Чтобы не сбиться со счета дней, ходжа завел себе календарь из камней. В нем было двадцать восемь камешков. Каждое утро ходжа перекладывал по одному камешку в другой ящик. Когда надо было узнать точно число месяца, афанди пересчитывал камни. Чтобы поиздеваться над Насреддином, придворные насыпали в ящик целую пригоршню камешков. Эмир узнал об этом и спросил ходжу:

— Какое сегодня число? Насреддин пересчитал камни и сказал:

— Дело идет на лад. Аллах внял моим просьбам и, чтобы продлить наши жизни, увеличил число дней в месяце. Сегодня пятьдесят третье число.

Один из придворных, предшественник которого погиб оттого, что эмир заставил его съесть написанную на пергаменте жалобу, спросил ходжу, что ему делать, если эмир заставит его тоже есть жалобу, которую во что бы то ни стало надо подать пресветлому правителю?

— Напиши жалобу на лепешках, — посоветовал Насреддин. — Если тебя заставят ее съесть, то все будет в порядке.

Был такой случай, когда эмир приказал Насреддину отыскать для эмирской охоты гончую собаку.

— Но чтобы она была легка и быстра, как ветер, и стройна, как стрела.

На другой день Насреддин привел эмиру толстого пса-дворняжку.

— Это что такое? — гневно спросил эмир.

— Собака.

— Да, но я приказал найти гончую, а это какая-то свинья!

— Не беспокойся, о любимец аллаха, — сказал Насреддин. — Под твоим мудрым правлением этот пес через две недели станет легче пуха и будет строен, как скелет.

Эмир рассвирепел и приказал ходже не показываться ему на глаза. Насреддин с радостью согласился на это.

Ходжа, когда ему надоедало жить в дворцовых палатах, злил эмира. Повелитель гневался и отставлял на некоторое время ходжу от двора. Насреддин возвращался сам или тогда, когда надо было спасти от казни кого-нибудь из бедняков, или когда его друзьям нужны были деньги на уплату налогов. Если Насреддин обдумывал что-нибудь, то его не следовало беспокоить. В эти моменты он отвечал невпопад, чем и приводил друзей в недоумение. Так, например, случилось, когда ходжа получил весточку, что его далеким друзьям Икраму, Пулату и другим житья нет от толстого судьи и что длинноносый Абдурахман снова вернулся в город.

Насреддин решил поскорее уехать от эмира. Он думал о предстоящей беседе с повелителем, о том повороте, который должна принять беседа, чтобы кончиться так, как нужно. И как раз в это время с Насреддином решили посоветоваться о каком-то деле.

— Разве я неправ? — спросил рассказчик, изложив суть спора.

— Прав, прав, — механически ответил ходжа.

Через час-другой приятель рассказал это же дело Насреддину, но уже со своей точки зрения. И кончил тем же вопросом:

— Ну, ведь я же прав?

— Прав, прав, — отмахнулся Насреддин; в этот момент он уже придумал способ расправы с толстым судьей.

Когда сосед ушел, то продавец инжира растерянно спросил Насреддина:

— Не могут же быть правы в споре оба спорщика?

— Что? Что? — очнулся ходжа. — О чем ты спрашиваешь меня, друг?

— Час назад одному соседу ты сказал, что он прав. Сейчас то же самое сказал другому. А ведь они спорят меж собою! Разве может так быть? Это невозможно!

— Да, и ты тоже прав, — снова погружаясь в раздумье, пробормотал Насреддин.

…Когда ходжа пришел во дворец, то застал там большой переполох: только что поймали вора, который хотел украсть из эмирской конюшни самого лучшего коня.

Очевидно, вор был мастером своего дела: он так ловко проник в стойло, так тихо взнуздал коня, так неслышно выехал через ворота мимо спящей стражи, что потом все только диву дались. А попался вор случайно: он забыл заплатить у городских ворот налог за выезд. Стража его задержала и привела на эмирский суд.

— Ты казнишь меня, о пресветлый, — завопил вор, — а мои товарищи все равно выкрадут твоего коня, потому что мы знаем секрет бесшумной кражи лошадей!

«Хитер и смышлен», — подумал Насреддин, но вмешиваться не стал.

— Если ты мне раскроешь этот секрет, — сказал эмир, умирая от любопытства, — то я тебя не казню.

— Дайте мне этого коня и перстень с крупным брильянтом, — попросил вор, — ивы увидите сейчас очень интересное зрелище.

Коня оседлали, эмир снял со своего пальца кольцо. Вор надел кольцо, пошептал что-то, влез в седло.

«Ах, какой хитрец! — мысленно ахнул Насреддин. — Ай-яй-яй! Клянусь, я знаю, что он задумал»…

А вор сначала поездил задумчиво по двору, потом вдруг пришпорил коня, перескочил через ряд стражников! стоявших у ворот, и… только его и видели!

Эмир обезумел от гнева.

— Поймать! Отрубить голову! — заорал он так, что даже медные щиты стражников загудели.

Насреддин молчал. Он с утра пребывал в немилости у «пресветлого». Во время утреннего купания в бассейне эмир, находясь в хорошем настроении, спросил ходжу:

— Сколько, по-твоему, я стою?

— Десять монет, — ответил Насреддин, фыркая под струями фонтана.

— Что? — рассмеялся эмир. — Да ведь это цена моего пояса! — И он щелкнул пальцем по красивому поясу, который только что надел.

— Я как раз его и имел в виду! — спокойно отвечал Насреддин.

— Значит, — покраснел от гнева эмир, — я, по-твоему, и его не стою?!

Конечно, «повелителю правоверных» ничего не стоило посадить ходжу в яму, но эмир боялся, что заключение может отразиться на здоровье Насреддина и, следовательно, в конечном итоге, и на сроках его «пресветлой» жизни.

В виде наказания эмир приказал ходже составить список дураков, проживающих в столице.

«Пусть-ка потрудится, а потом я впишу его имя первым», — думал эмир.

После того, как стало ясно, что вору удалось бежать и стража, понурив, головы, возвращалась с погони, ходжа подошел к эмиру и сказал смиренно:

— Список дураков составлен, о великий из великих!

— И кто же первый дурак?

— Ты, о любимец аллаха! — поклонился Насреддин.

— Как ты смел? — возопил эмир, у которого еще не улегся гнев после дерзкой кражи.

— Кто же еще может сделать такую глупость, какую сделал ты сегодня? Дать пойманному вору перстень, коня и свободу! Так может поступить лишь выдающийся дурак!

— А если его все-таки поймают, этого вора? — спросил эмир.

— Тогда я вычеркну тебя и вставлю его, — снова поклонился афанди.

— Почему же именно вора?

— Потому что, имея на руках такие ценности, любой твой подданный сможет подкупить твоих стражников. И если он не сумеет сделать такого пустяка, то он заслужит звание первого дурака страны.

— Я его поймаю! — заявил эмир гордо.

Прошло несколько дней, но эмир не мог выполнить своего обещания. Придворные всё еще посмеивались — разумеется когда эмир их не мог слышать и видеть. Ремесленники же и горожане смеялись так громко, что их смех слышался даже в дворцовых покоях.

Эмир вызвал Насреддина и взмолился:

— Помоги, ходжа! Я выполню любую твою просьбу! Поймай вора!

— Хорошо, — сказал Насреддин. — Если он еще не уехал куда-нибудь в Персию или Аравию, то я его добуду. Но ты, о любимец аллаха, должен будешь отпустить меня из дворца на все четыре стороны.

— Да-да, я согласен, — нетерпеливо сказал эмир, — но принимайся немедленно за поимку…

…Вскоре по всем городам глашатаи и стражники объявляли угрозу Насреддина-ходжи:

«Укравший эмирского коня и перстень немедленно явится во дворец к ходже Насреддину. Иначе Насреддин поступит так же, как в подобном случае поступил его отец. И тогда пусть вор пеняет на себя».

И вор ночью разбудил Насреддина.

— О ходжа, — сказал он, — я не боюсь ничего: ни ленивых стражников эмира., ни гнева продажных мулл, ни зверств палача. Я боюсь только тебя — ты один можешь опозорить своими насмешками и меня и весь род мой. Я привел коня. Вот возьми перстень. Какую мне казнь придумает эмир?

— Об этом ты поговоришь с ним самим, — усмехнулся Насреддин. — Пока же ты в моих руках. И в полной безопасности. Вот если бы ты посмел позариться на скарб ремесленника или дехканина, на вещи, нажитые потом и кровью, то тебе лучше было бы попасть к палачу эмира, чем ко мне, потому что я бы придумал тебе страшную кару! Но так как ты украл у эмира — у самого главного вора страны, — так пусть он сам и ловит тебя и наказывает. Но воровство — всегда воровство. Поэтому оставь коня и кольцо, а сам убирайся…

— Да будет благословенно твое имя, ходжа! — упал на колени вор. — Я ведь занялся этими грязными делами из за нищей жизни. Жена болеет, дети едва ходят от голода. Я разорен налогами и эмирскими поборами… Но, клянусь аллахом и жизнью детей моих, я больше не украду и пушинки!

Насреддин был добрым человеком. Он отдал вору все деньги, которые у него были при себе. Но вор не уходил.

— Что еще тебя мучает? — спросил ходжа.

— Я хочу знать, что бы ты сделал, если бы я не явился, — спросил вор. — Что в таком случае сделал твой отец, да будет благословенно и его имя?

— Мой отец, — рассмеялся Насреддин, — поступил очень просто: он посоветовал богатому беку, у которого вор также украл коня…

— Что, что? — переминаясь от нетерпения с ноги на ногу, спросил вор. — Что он посоветовал?

— Купить нового коня и заказать новое кольцо, — сказал Насреддин. — Теперь уходи, дай мне спать. И не забудь своей клятвы — ни одной чужой пушинки!

…И случилось то, что случилось: утром эмир получил назад коня и перстень.

— А с вором я расправился сам! — сказал Насреддин. — Я его уничтожил! Его больше не существует! Одним вором в твоем царстве стало меньше. Теперь я могу, ехать, как мы договорились?

И эмир простился с ходжой. И придворные чуть не плакали от счастья.

Насреддин оседлал эмирского ишака, которого он обязан был научить чтению и многим другим наукам в ближайшие десять лет, поглубже засунул в рукав бумаги Абдуллы и затрусил к воротам.

Ворота распахнулись перед ним. Улицы столицы разбегались от ворот в разные стороны.

Эмирский ишак хотел было привычно шагнуть к богатому дому сборщика налогов, но ходжа круто повернул его в другую сторону.

— Мы поедем к бедной хижине! Хватит с нас дворцов!

В доме продавца инжира Насреддин взял своего верного старого ишака, а эмирского подарил другу.

— Бей его сильнее, если заупрямится! — советовал ходжа. — Он весь в своего бывшего хозяина: упрям и глуп.

Прощание длилось долго. Насреддину на дорогу надавали лепешек и фиников. Но больше всего было хороших пожеланий, Наконец ходжа выехал на улицу.

— Гляди-ка, какие мы с тобой сытые! — потрепал ишака по шее Насреддин. — Но что ж, у нас будет время похудеть — дорога длинная. Шагай веселее — нас ждут друзья! Лучше голодать в доме друга, чем объедаться в доме врага! Беги веселее!

История восьмая и последняя, повествующая о возвращении ходжи Насреддина от эмира, о подарке сборщика налогов, о волшебном зайце, о спасении чеканщика, а также объясняющая причины отъезда Насреддина и толстого судьи из города.

“…и когда смех стих, то Насреддина нигде не могли найти. Только вдали на дороге клубилась пыль. Кто-то из молодых уже вскочил на коня, чтобы броситься в погоню, но старейший сказал: — Ходжа сам знает, когда ему появляться, когда исчезать. Он один, а городов и сел много…”. Из анекдотов о ходже Насреддине

Ходжа надеялся, что происшествие с баем Абдуллой послужит предостережением для друзей бая. Правда, — как сообщил встретившийся Насреддину караванщик, — мулла вел себя тихо, но толстый судья и сборщик налогов Улымас совсем озверели.

Городок, где жили Икрам, Пулат и другие друзья ходжи, мало чем отличался от большого кишлака. Половину населения составляли дехкане — владельцы клочков земли, небольших огородов, фруктовых садов.

Осень была сезоном налогов. Появлялось на базарах все больше торговцев. Сборщики налетали на дехканские поля, как саранча. Судья целые дни выносил приговоры неоплатным должникам…

Насреддин остановил своего ишака возле поля какого-то бедняка. Это был небольшой квадрат сухой, в трещинах земли. Пшеница была сложена в стог на краю дороги. Сам владелец участка — оборванный дехканин — сидел возле стога с видом приговоренного к казни.

«Есть от чего пригорюниться! — вздохнул ходжа и окинул взором пшеницу. — Этого урожая не хватит и на ползимы… Значит, опять голод, придется просить у кого-то в долг. Интересно, на какой арбе повезет домой свое зерно дехканин…».

И вот появилась арба с высокими, как гигантские мельничные жернова, колесами. На ней прибыл за своей долей урожая посланец бека. Шелк на его халате сверкал в лучах солнца. Ходжа не хотел встречаться с людьми любимца эмира и спрятался в какой-то яме. Оттуда было хорошо видно, как сопровождавшие посланца люди привычно поделили стог пшеницы на три равные части, затем погрузили свою треть на арбу и уехали.

Ходжа вылез из ямы в тот момент, когда к многострадальной пшенице подъехал на скакуне уездный чиновник. Согласно шариату[3], он получал от землевладельцев пятую часть оставшегося от посланцев бека урожая. В арбу, уже наполненную пшеницей, с трудом удалось запихать только что отобранную долю.

Потом появился мираб — водяной староста, человек весьма могущественный. Он держал в руках судьбы всех полей. От его прихоти зависело пустить или не пустить воду в арыки. Тому, на кого он был зол, воды попадало так мало, что земля на его участке становилась камнем.

Мираб тоже взял пятую долю.

Потом появился зякетчи — уездный сборщик налогов.

Примчался кишлачный староста, урвал свою долю и полетел на другие поля. Протрусил на ишаке мулла. За ним ехали две арбы. Плохим слугой аллаха считался тот, кто не выделил части урожая на мечеть! И после проезда муллы остатки стога значительно уменьшились.

Бедняк дехканин платил и платил. Он отдал полагающуюся часть мелкому чиновнику, который определял количество урожая до уплаты налога. Он отдал налог с трав. Он отдал налог с садов и виноградников. Он отдал налог с мелкого скота и овец. Он отдал и налог за продажу скота — два года назад как-то им была продана овца. И налог за предстоящий помол, и налог…

Насреддин взмок, стараясь покрепче запомнить тех, кто тащился мимо жалкого поля со своими бездонными мешками.

Всего дехканин на глазах потрясенного ходжи уплатил около двадцати налогов и поборов. Конечно, Насреддин знал о том, что крестьянин и ремесленник беззащитны в стране эмира, но когда ему пришлось своими глазами увидеть этот грабеж среди бела дня, вежливо именуемый «сбором налогов», он был потрясен.

Дехканин тем временем вскинул на плечо оставшуюся на его долю охапку пшеничных колосьев и зашагал домой.

«Даже если каждому члену семьи выдавать в день по одному зерну, — горестно подумал Насреддин, — и то больше месяца не протянешь… А ведь ему надо продержаться до будущего урожая!».

Ходжа вскочил на ишака, ударил его пятками, догнал шагающего дехканина. Вскоре ишак недовольно передернул ушами: на нем сидело уже двое всадников.

Дехканин сообщил, что кто-то распустил слух о гибели ходжи Насреддина. Некоторые утверждали, что эмир бросил его в темницу. Кое-кто поговаривал об отправке Насреддина на вечную каторгу в горные каменоломни.

Друзьям приходилось худо. Дехканин не знал точно, в чем дело, но слышал, что гроза собирается и над головой погонщика верблюдов Икрама, и над дехканином Пулатом, и над чеканщиком Садыком.

Насреддин остановил ишака у хижины бедняка Пулата. У Пулата во дворе сидели родственники. Лица их, оживившиеся при виде здорового и невредимого ходжи, вскоре снова стали печальны.

— Что случилось? — забеспокоился Насреддин. — Умер кто-нибудь из близких?

— Нет, — покачал чалмой длиннобородый старик. — У Пулата сегодня свадьба.

— Так надо радоваться! — вскричал ходжа. — Поздравлять надо! Подарки готовить надо! А вы чуть не плачете!

— Чего же нам радоваться? — грустно произнес один из родственников невесты. — В доме нет ни куска баранины, ни горсти риса. Сегодня утром сборщик податей забрал все, что было приготовлено для угощения… Как теперь Пулат будет смотреть в глаза приглашенным? Что скажут гости?

«Пока будут разбираться в дарственной Абдуллы и пока бумаги вступят в законную силу, пройдет несколько дней. Не отменять же свадьбу! Придется придумать что-нибудь сейчас же… — решил Насреддин. Он задумчиво пощелкал пальцем по бороде. — А что, если… Да!».

— Идем к сборщику податей! Поторопись, Пулат! А то мы не успеем к приходу гостей приготовить богатое угощение!

По дороге ходжа изложил свой хитрый план повеселевшему жениху.

…Сборщик податей Улымас — дюжий, разъевшийся детина — жил, как известно, на окраине города. В его большом дворе полным-полно было уток, гусей и другой птицы. Бараны и овцы стояли в специальном загоне. Из конюшни доносилось ржание чистокровного арабского жеребца, на котором Улымас обычно ездил собирать подати.

Несколько курдючных баранов, только что полученных Улымасом в уплату чьего-то долга, стояли в специальной клетушке. Завтра сборщик податей хотел их отправить в горы, к своему стаду, а вместо них сдать беку обыкновенных овец.

Улымас сидел на плоской крыше своего дома, в тени старого грушевого дерева, и пил холодную простоквашу. Он с удивлением увидел, как Пулат и какой-то незнакомый старик с повязкой на глазу почтительно отвешивают поклоны перед курдючными баранами.

— Пойди узнай, — приказал Улымас слуге, — что нужно этим оборванцам от моих баранов!

Слуга вернулся в недоумении:

— У Пулата нынче свадьба…

— Знаю, знаю! — нетерпеливо сказал Улымас.

— Так вот он и этот старик…

— Какой-нибудь приезжий родственник…

— Со стороны жены… Так вот, они приглашают баранов в гости! Обещают им лучшее место за столом, очень, очень просят! Говорят: «Никто не сможет нас упрекнуть в непочтительности к мудрому сборщику податей. Самого Улымаса каждый посадит во главе стола, а вот оказать такие же почести его баранам — на это способны только те, кто его сильно любит…».

— Верно, — пробасил Улымас. — Меня-то любой пригласит, а вот моих баранов… Вот как меня уважают!

— Они еще просили арбу, — сказал слуга. — Говорят: «Как же такие красивые и уважаемые бараны пойдут пешком? Это недостойно! Пешком пойдем мы, а бараны должны ехать в арбе, как баи!».

— Дай им старую арбу и ишака! — приказал сборщик податей, приходя в хорошее настроение: ведь приятно убедиться, что тебя любят больше, чем всех других сборщиков податей! У других есть бараны не хуже, однако их не приглашают на свадьбы!

…По дороге Насреддин, чтобы его раньше времени не узнали, не снимал повязки с глаза. Ходжа громко, на всю улицу, сообщал ремесленникам и дехканам, мелким торговцам и нищим старикам, что в доме Пулата свадьба и жених приглашает всех на шашлык и плов.

Двор Пулата едва вместил всех пришедших.

Из курдючных баранов Улымаса получились чудный шашлык и великолепный плов, которых хватило на всех.

Жених, невеста и родственники новобрачных забыли о своих недавних печалях и веселились от души.

А сборщик податей Улымас сидел на крыше и улыбался, глядя на луну. Очень приятно, когда тебя так любят, что даже твоим баранам оказывают великие почести!

Когда луна уже прошла половину своего ночного пути, Улымас послал слугу к Пулату:

— Скажи, что нашим баранам пора домой! Да смотри, когда будешь сажать их в арбу, будь аккуратнее… Не оторви курдюк! А то я тебе голову оторву!

Когда слуга подошел к хижине Пулата, там уже все спали, а гости давным-давно разошлись.

Он долго стучался, пока Пулат выглянул в окно.

Слуга и рта не успел раскрыть, как Пулат исчез и вместо него в окне показался старик родственник с повязкой на глазу.

— Тебя интересует судьба баранов? — спросил старик. — Ай-яй-яй! Приготовься услышать печальные вести… Бараны так объелись пловом и шашлыком, что умерли в страшных корчах. Последними их словами были: «Улымас был счастлив!» Мы выполнили последнюю баранью волю: сожгли их. А ишак с горя куда-то удрал вместе с арбой. Мы его не видели: я и не догадывался, что ишак был таким близким другом покойным баранам!.. Да что ты, проглотил язык от горя, что ли?

Слуга совсем растерялся. Выпучив глаза, он смотрел на одноглазого старика, и голова у него шла кругом.

— Не… может… быть, — почти проблеял он.

— Твое дело передать мои слова хозяину, — сказал старик. — А если он не поверит, то сошлись на меня.

И одноглазый сорвал темную повязку, перечеркивающую его лицо.

— Ходжа!.. — ахнул слуга и припустился бежать по залитой лунным светом улочке.

Услышав от слуги о проделке Насреддина, дюжий сборщик податей налился кровью, потемнел, раскрыл рот, да так и остался сидеть, не в силах вымолвить ни слова. Улымаса разбил паралич, и он лишился речи. А живность, которой был наполнен двор, воспользовалась поднявшейся суматохой, вырвалась на волю и вернулась по домам, в свои родные хлева.

На следующий день город облетела весть о болезни эмирской собаки — сборщика податей, о приезде Насреддина, о свадебных баранах. Бедняки радовались. Толстый судья приуныл. Длинноносый Абдурахман мучительно раздумывал: знает ли Насреддин, кому он обязан тем, что им заинтересовался бек? Удирать из города или еще можно попытаться что-то сделать? Ведь толстый судья платит щедро — не скоро сыщешь другого такого хозяина!

Насреддину же сразу пришлось вмешаться в добрый десяток недобрых дел, и он даже ни разу не вспомнил о Длинном Носе.

Прежде всего ходжа заставил всех убедиться в законности бумаг, по которым имущество Абдуллы переходило в собственность Икрама, Пулата, Вахоба, Садыка и еще нескольких бедняков. Потом пришлось подумать о дележе этого богатства среди всех нуждающихся. Много было споров и даже раздоров, но договорились, что самое справедливое — продать все, чем владел жадный бай Абдулла. А полученные деньги были поровну разделены меж всеми. И столько было бедных и нищих в этом небольшом городке, что каждому досталось всего несколько монет. Но и эти несколько монет принесли людям столько радости, что толстый судья со злости даже похудел.

Он сидел у ростовщика Керима и горестно качал чалмой:

— Такие деньги пустил на ветер этот бродяга Насреддин! Такие деньги! Богатство! А если твои деньги, Керим, этот нечестивец-ходжа будет раздавать нищим, то каждому достанется совсем мало…

— Тьфу! — плевался Керим. — Проглоти язык, судья! Значит, ты не хочешь жить в городе, если хочешь сталкиваться с Насреддином. Когда ходжа здесь, я сижу дома и как можно реже показываюсь на улице! Не будет же он здесь жить вечно! Уедет! Тогда и на нашей улице мы снова будем хозяевами! И ты зря купил дом Икрама! Вот увидишь — ходжа и тут что-нибудь придумает, и тебе будет плохо!

— Купчая на дом составлена по всем правилам! — запыхтел судья. — Я полновластный хозяин дома! И никакой ходжа мне ничего сделать не может!

— Будь осторожен, — сказал Керим, вздохнув. Покупка дома Икрама толстым судьей произошла еще во время первого приезда Насреддина в город, во времена памятных столкновений с муллой.

Новый судья решил обзавестись подходящим его званию владением. Дом, который он купил, был очень мал. Но рядом с ним находился дом Икрама — погонщика верблюдов. За счет лачуги Икрама судья и решил округлить свой двор.

Это было нетрудно сделать: у погонщика верблюдов, как у каждого бедняка, имелось множество долгов. Судья выкупил у торговцев, чайханщика и ростовщиков все расписки Икрама и решил сразу взыскать с бедняка все деньги. Разумеется, Икрам не мог этого сделать. Тогда судья и сообщил о своем желании купить дом Икрама.

— Что ж, продавай, — пощелкивая по бороде, посоветовал Насреддин. — Не удивляйся — все будет хорошо. Продавай. Только с одним условием: гвоздь, вбитый в стену комнаты, останется твоей собственностью. Тот, кто купит дом, не имеет права вырывать его, сгибать, вешать на него что-либо и вообще пользоваться им и к нему прикасаться.

Толстый судья попыхтел, попыхтел и согласился. Условие было внесено в купчую.

Таким образом, Икрам расквитался с долгами, но лишился крыши над головой. Насреддин уговорил семью Икрама временно поселиться вместе с бездетным охотником Вахобом.

— Пострадай немного, — говорил ходжа, — а потом судья сам вернет тебе дом и еще денег даст в придачу…

И вот сейчас Насреддин решил: или вернуть Икраму участок и лачугу, или получить с судьи такие деньги, на которые погонщик верблюдов сможет купить новый, хороший дом.

Толстый судья пировал с какими-то приезжими купцами, когда во двор вошли Насреддин, Икрам и Пулат. Они тащили на веревке вонючую шкуру недавно издохшего барана.

— Что вы делаете? — вскричал толстяк, подходя к окну и зажимая нос. — Что это за запах? Что вам нужно в моем доме?

— В твоем доме нам нужен наш гвоздь, — сказал Насреддин. — Или ты забыл условие?.. Икрам, покажи ему купчую.

Хозяин понял, что препирательство бесполезно, и впустил непрошеных гостей в дом. Вместе с ними очутилась в доме и вонючая шкура. Икрам торжественно повесил ее на свой гвоздь и повернул к выходу.

— А это? — не разжимая носа, испуганно спросил судья. — Она же… того… пахнет…

— Какое мне дело! — ответил Икрам. — Мой гвоздь — что хочу, то и вешаю…

Гостям судьи уже было не до еды. Стараясь не дышать, они повыползли во двор, но и там запах бараньей шкуры преследовал их.

— Я покупаю гвоздь! — сказал судья. — Икрам, сколько ты хочешь за него?

Икрам назвал цену, вдвое превышающую ту сумму, которую он получил за дом,

— Только не волнуйся, — предупредил судью Насреддин, — а то и с тобой случится то же, что с Улымасом!

— Вы бродяги, оборванцы, нечестивцы… — начал было судья, но Икрам прервал его.

— Сегодня такой вечер, когда каждое ругательство поднимает цены на гвозди! — сказал он, подмигивая друзьям.

Насреддин одобрительно поглядел на своего друга. Икрам с каждым днем становился смелее, увереннее в себе. Его уже побаивались мелкие чиновники и даже мулла. Скоро можно спокойно уезжать из города: Икрам будет стойко защищать бедняков, сумеет постоять и за себя и за товарищей.

Но в этот вечер судья отказался покупать гвоздь. Только через сутки, когда баранья шкура уже безраздельно царила в доме, судья послал за Икрамом и в присутствии свидетелей совершил покупку гвоздя.

— Мне нужны были деньги на покупку нового дома, — сказал Икрам. — Только поэтому я и продал тебе гвоздь так дешево!

Насреддин в это время устраивал судьбу другого своего друга — чеканщика Садыка.

Солнце пылало так, словно сам эмир нанял его, чтобы изжарить и иссушить Насреддина. Но ходжа уселся в самом дырявом углу лачуги, и ветерок, по-хозяйски разгуливающий в комнате, немного освежал старика.

Садык — хмурый мужчина в рваном халате — сидел тут же.

— Что же тебе придумать? — озабоченно пощелкивая пальцем по бороде, повторял ходжа. — Что же тебе…

Чеканщик Садык был жертвой сборщика податей. Улымас незадолго до истории со свадебными баранами сговорился с толстым судьей погубить Садыка. Они не могли простить ему дружбы с Насреддином.

Три года назад Абдулла дал Садыку заказ: нужно было украсить чеканкой сбрую двух коней, которых бай посылал в подарок беку — любимцу эмира. Садык выполнил всю работу, а Абдулла заплатил ему только половину обещанной суммы.

— Ведь мы еще не собираемся в рай, — сказал богач. — Хватит пока с тебя и ста монет. А остальные получишь после… когда-нибудь.

С той поры прошло уже три весны, но Садык так больше ничего и не получил от бая. Вскоре Абдулла получил повеление явиться ко двору пресветлого эмира, а потом, с помощью Насреддина, вообще исчез.

Однажды к Садыку пришел Улымас, оглядел его убогое жилище и покачал чалмой:

— Ай, богато живешь! Ай, хорошо живешь! Складкоречивые слова сборщика податей не сулили ничего хорошего. Чеканщик насторожился.

— Именем владыки нашего, эмира, сына пророка и любимца аллаха, я заклинаю тебя: что положено казне — в казну, а что положено оставить себе — оставь себе…

— Но я уже заплатил налог! — удивился Садык. — вот твоя собственноручная расписка, Улымас!

— Ты обманул меня, ты обманул повелителя! — захныкал Улымас. — Ой, как мне жаль тебя, Садык!.. Придется отправить тебя в горы, дробить камень…

Улымас торжествующе поглядел на перепуганные лица чеканщика и его семьи. Потом продолжал:

— Ты скрыл свои истинные доходы, обманщик! Раз ты обманул меня, слугу эмира, значит, ты обманул самого эмира, да прославится его вздох! Ты клялся мне, что от весны до весны заработал всего двести монет. А сам заработал от весны до весны пять тысяч монет. Следует мне получить с тебя за три года, с суммы доходов в пятнадцать тысяч монет, три тысячи шестьсот монет налога.

Садык чуть не умер от удивления. Пять тысяч монет в год! Да за всю жизнь он не только ни разу не видел таких денег, но даже слышал о подобной сумме всего два раза, в раннем детстве. Улымас объяснил ему свои расчеты: если за полмесяца Садык выполнил для Абдуллы заказ стоимостью в двести монет, то за год он может заработать в двадцать четыре раза больше. А за три года — в семьдесят два раза больше, или, округляя, пятнадцать тысяч монет.

— Но такая работа бывает два раза в жизни! — простонал Садык. — Обычно я или сижу, без заказов, или занимаюсь пустяками.

Улымас, страж справедливости, запыхтел:

— Плати, плати, плати!.. Срок — пять дней…

Жена и дети Садыка плакали так громко, что слышно было во дворе Улымаса. Сборщик податей хохотал, прислушиваясь к рыданиям.

Одним другом у Насреддина будет меньше и одним рабом у пресветлого эмира 'больше…

Судья решил быть милостивым: он снизил сумму налога с трех тысяч шестисот монет до трех тысяч ровно.

— Я пожалел тебя, Садык, — прошептал он, — и обокрал на шестьсот монет повелителя правоверных! Что мне, бедному, будет, если пресветлый эмир узнает об этом? Я уступил тебе, чтоб никто не мог говорить о моей бессердечности. Но отсрочки ты не получишь ни одной минуты…

И вот Насреддин сидел в хижине чеканщика и пытался найти выход из положения: до срока уплаты налога оставалось всего два дня.

— Может быть, пойти к судье и еще раз попросить его об отсрочке? — задумчиво предложил Садык.

— Скорее добьешься милосердия у шакала, чем у богача! — ответил Насреддин. — Этот грабитель прикинется невинным ягненком. «Обращайтесь к сборщику податей», — скажет он.

Светлое пятно от дыры в стене вдруг пропало. Чья-то тень закрыла ее.

Насреддин и Садык увидели в дыре лицо одноухого — бывшего слуги бая Абдуллы, ныне перешедшего в услужение к судье.

— Салям! — небрежно сказал слуга. — Мой хозяин посылает тебе, Насреддин, зайца в подарок. Что передать господину?

— Вежливости учись у невежи, — сказал Насреддин Садыку. — Видишь, как разговаривает со мной этот одноухий мошенник? — И, взяв зайца, Насреддин сказал, кланяясь: — Передай своему щедрому и великодушному хозяину, что Насреддин с благодарностью принимает его дар.

Одноухий скрылся, а Насреддин задумчиво оглядел лежащую на полу зайчатину.

— Я бы не взял от него и заячьего хвоста, — сказал Насреддин Садыку, — но тут дело не в. подарке. Если бы я не принял зайца, то разрушил бы планы судьи!

— А зачем тебе идти навстречу его коварству? — удивился Садык. — Если я попал в его сети, так останутся еще и Хасан, и Мамед, и Пулат. А если что-нибудь случится с тобой, то нам всем станет плохо.

— Пусть судья решит, что я попался на его крючок, — усмехнулся Насреддин. — Пусть он продолжает то, что задумал… А ты иди и успокой семью…

Вручению зайца Насреддину предшествовала длинная история. Абдурахман, длинноносый шпион, день и ночь ломал голову над тем, как учинить Насреддину какую-нибудь пакость.

— Выслушай меня, о светоч справедливости, — сказал Длинный Нос своему толстому хозяину. — Я вспомнил притчу о том, как погубила себя лисица. Когда она появилась в лесу, то все звери относились к ней с уважением. Даже боялись ее! Она умела найти острое словцо, спастись из любой западни, дать хитрый совет…

Я понял, о какой лисе ты говоришь, — довольно запыхтел судья, умиленный собственной догадливостью. — Продолжай, продолжай…

— Однажды к лисе пришли гости — тигр, леопард и пантера, — почтительно продолжал Абдурахман, — и хотя лиса была бедна, но она, согласно великим законам гостеприимства, должна была принять знатных гостей как полагается. Но лиса так растерялась, что даже не накормила их пловом. Она лаяла, что плохо живет, что трудно стало охотиться и еще что-то… И гости ушли.

— Нет ничего позорнее, чем нарушение законов гостеприимства! — забормотал судья.

— И с той поры все животные стали презирать лису, — закончил Абдурахман.

— Если он… ходжа… то есть лиса… — рассуждал судья, — не примет нас хорошо, он опозорится. А если с помощью своих друзей он устроит нам пир, то мы наложим на него такой налог, заплатить который будет не под силу даже самому беку. Но, может быть, Абдурахманчик, этот нечестивец привез с собою деньги из дворца эмира? Может быть, он богат, и у нас ничего не получится?

— Клянусь бородой пророка, — торжественно приложив ладонь к животу, прогнусавил Длинный Нос, — что у ходжи нет за душой не только полмонеты, но и рисового зерна! Он стар, не может работать, его кормят друзья. Сегодня он ест в одном доме, завтра — в другом, послезавтра — в третьем. И так все время. У нас тысяча домов. Получается, что каждая семья кормит Насреддина приблизительно раз в три года.

— Ну что ж, — задумался судья, — пожалуй, следует испытать гостеприимство Насреддина. Я пошлю ему зайца в подарок, а потом приду на обед… И вот что я еще придумал! — восторженно запыхтел судья. — На следующий день после этого обеда к ходже придут…

И он поделился своим хитромудрым планом со шпионом…

Насреддин отнес зайца в дом Пулата, где жил эти дни.

Только солнце скрылось за крышами и едва молодая жена Пулата успела сварить суп из зайчатины, как возле дома показались отдувающийся толстяк судья, чайханщик Шараф, ростовщик Керим и Абдурахман — Длинный Нос.

— Мы к ходже — есть зайца, — сказал толстяк.

«Гость — всегда гость, даже если он шакал» — гласит пословица. И Пулат усадил пришедших за еду.

— Получил ли ты зайца в целости, ходжа? — спросил судья. — Не украл ли мой одноухий мошенник половину по дороге?

Насреддин поблагодарил за зайчатину и сам принес с огня котел заячьего супа.

Гости съели чуть ли не весь суп. Жена Пулата подала пустое блюдо для плова.

— Что нужно для плова? — спросил Насреддин молодую хозяйку.

— Рис и жир, — смущенно ответила она. — И еще шафран и мясо.

— Нет. Мера шафрана, два барана, два кувшина жира… — начал Насреддин, но чайханщик Шараф перебил его;

— Не много ли на два барана два кувшина жира?

— Но ведь плова же все равно не будет, — усмехнулся Насреддин, — так пусть он будет хотя бы жирным.

— Не будет? — разочарованно спросил ростовщик Керим. — А для чего же на столе стоит блюдо?

— Если бы в доме были рис, и жир, и мясо, — произнес ходжа, — то на нем подали бы плов!

— Не хочешь ли ты сказать, — ехидно спросил Керим, — что мы уже поели?

— Не будем мешать отдыху хозяев после сытной трапезы, — прокряхтел судья. — Спасибо за угощение!

И, лукаво посмеиваясь, компания вышла из дому.

— Пока все идет так, как хочется судье, — вслух подумал ходжа. — Интересно, что они еще надумали?

Это стало ясно на следующее утро. К Насреддину в гости пришли мулла, караван-сарайщик Нурибек и торговец Мустафа.

— Принимай гостей! — загорланил Мустафа. — Мы друзья твоего друга судьи, который подарил тебе зайца…

— Разведите остатки заячьего супа водой, — распорядился ходжа, — и подавайте дорогим гостям!

Накормив кое-как незваных пришельцев, Насреддин задумался.

— А чем мы будем угощать прочих друзей судьи? — спросил растерянно Пулат.

— Они хотят заставить меня нарушить законы гостеприимства и отпустить голодных голодными, — пощелкал пальцем по бороде ходжа. — И тогда весь город будет знать, что я — жадный и скупой старик, платящий злом за добро.

— Как же нам быть? — огорчился Пулат.

А следующие гости — одноухий прислужник судьи, стражник и тощий слуга Улымаса — уже стояли на пороге.

— Мы — друзья друзей твоего друга судьи, который подарил тебе зайца! — сказал стражник. — Мы хотим есть!

И они бесцеремонно уселись на лучшие места. Насреддин внес и поставил перед гостями котел, наполненный водой.

— Ходжа, — повизгивая от восторга, закричал одноухий, — разве это еда? Или ты забыл, что мы твои гости? Что мы друзья друзей судьи, который подарил тебе зайца?

— Дорогие друзья друзей моего друга, — поклонился Насреддин, — перед вами суп, который является другом друга того супа, в котором варился заяц моего друга.

Так одноухий и увел своих — не супа хлебавших — мошенников.

Но, шагнув уже за порог дома Пулата, одноухий сказал:

— Теперь ты, Насреддин, должен принести в подарок судье зайца. Ты же не захочешь оставаться в долгу?

— Теперь они хотят заставить меня сделать им подарки, — молвил ходжа, когда за непрошеными гостями закрылись ворота. — Я отнесу судье зайца, он ответит мне какой-нибудь ценностью, затем от меня тоже потребует золото или серебро… А так как у меня этих металлов нет, они начнут говорить, что я не знаю законов вежливости… И все это накануне дня уплаты налогов Садыком'.

Ходжа долго сидел в раздумье, потом вышел на улицу и зашагал к охотнику Вахобу.

Вахоб только что вернулся с охоты. В мешке у него шевелились два зайца.

— Раз они тебе нужны — бери, — сказал охотник Насреддину.

Прошло несколько дней. Однажды судья разбирал на базаре какую-то тяжбу.

— Я буду делить ваше имущество по закону аллаха, — кряхтел он.

— Это значит: одним — много, другим — мало? — вмешался Насреддин. — Уж лучше жить по людским законам — тогда все было бы иначе, совсем иначе!

— Что говоришь ты, нечестивец? — гневно воздел руки к небу толстяк.

— Я говорю, — как ни в чем не бывало продолжал ходжа, — что пришел к тебе с зайцем!

— Зайдите завтра, — поспешно сказал судья жалобщикам, чей спор он разбирал. — У меня сейчас очень важное дело…

И когда толстый судья и Насреддин остались одни, толстяк протянул руки:

— Давай зайца, о мудрейший из благородных!

— Я сказал: «Пришел к тебе с зайцем, — улыбнулся Насреддин, — а не «принес тебе зайца»! Зайчатину я подарю тебе на днях, а пока хочу показать ученого зайца. Разве вы тут не слыхали, что во дворце великого эмира посланец султана подарил мне зайца? И с той поры заяц состоит у меня на службе.

Толстый судья изумленно вытаращил свои свиные глазки:

— Что он умеет делать, этот… подарок турецкого султана?

— Многое! Например, я хочу пригласить тебя обедать. Как мне предупредить домашних, чтобы встретили тебя и накормили? Посылаю зайца, а он сам закажет и плов и бешбармак[4].

— Не может быть! — восхищенно пробормотал толстяк.

Ходжа достал зайца и, нежно поглаживая, зашептал что-то ему на ухо.

— И мы пойдем к тебе обедать? — подозрительно спросил судья. — И все будет готово?

— Убедишься сам, о справедливейший, — ответил Насреддин и выпустил зайца из руки.

Длинноухий рванул так, что в мгновение ока скрылся из глаз.

Ходжа и толстяк не спеша пошли к Икраму, к которому ходжа переселился несколько дней назад.

— Ну как, все готово? — переступая порог нового дома Икрама, спросил Насреддин хозяина. — Заяц передал вам, что к нам приедет гость?

— Конечно, все передал. Угощение готово, — низко поклонился Икрам.

Действительно, в комнате уже аппетитно дымился плов, благоухали шашлык и бешбармак: Икрам, чтобы поразить судью, выставил сразу все блюда. Младший брат Икрама сидел в уголке и поглаживал зайца.

— Каков молодец, а? — спросил ходжа, подмигивая в сторону зайца. — Недаром он столько лет служил у турецкого султана!

— Чудо! — воскликнул судья и уже весь вечер не сводил глаз с зайца.

— Ах, как облегчает жизнь такой быстрый и верный слуга! — приговаривал Икрам. — И ест мало, и умеет хранить тайну, и…

— Турецкие султаны всегда славились замечательными слугами, — подливал масла в огонь ходжа.

После третьего блюда плова судья прокряхтел просительно:

— Ходжа, продай мне твоего зайца!

Икрам весьма непочтительно захохотал, а Насреддин возмутился:

— Такого слугу! Подарок султана! Да не вселился ли в тебя шайтан, о справедливейший?!

— А ведь я бы дал за него сто монет, — сказал судья. Икрам опять рассмеялся.

— Видишь, даже погонщики верблюдов смеются над тобой! — вздохнул ходжа. — Сам эмир, повелитель правоверных, оценил этого зайца в две тысячи монет. А с той поры я обучил зайца еще многому. Нет, он не продается…

Отказ еще больше распалил судью. Он даже потерял аппетит. Он хотел только одного: во что бы то ни стало иметь такого зайца! Зайца-слугу, который жил у турецкого султана, которого так ценил пресветлый эмир…

Торг шел весь вечер и часть ночи. Насреддин стал колебаться, когда сумма достигла двух с половиной тысяч монет. Судья, усталый и охрипший, продолжал торговаться, и, когда он произнес слово «три», ходжа передал зайца в руки толстяка.

Тут же была написана и заверена собственноручная расписка судьи на три тысячи монет — сумму, которую завтра должен был внести Садык в погашение долга, — и судья собрался идти домой. К груди он крепко прижимал драгоценного ученого зайца.

Уже выходя на улицу, толстяк вдруг сказал:

— С этим зайчиком я даже не поел как следует… А плов наш уже остыл. И шашлык стал жестким. Давайте пойдем есть ко мне, а? Закажем с помощью зайца блюдо и пойдем…

— Ты же живешь рядом, — испугался Икрам, — зачем зря посылать зайца?

— Нет, пусть он послужит новому хозяину, — пропыхтел судья. — Себе я закажу манты[5], а вы что хотите есть?

— Фрукты, — вздохнул ходжа.

— И фрукты для гостей… и орехи…

Судья пошептал зайцу на ухо какие-то слова и отпустил длинноухого. Заяц умчался, как стрела.

Некоторое время — надо же дать хозяйке приготовиться! — гость провел во дворе Икрама, потом все двинулись к дому судьи.

В доме было темно и тихо.

— Странно, — удивился судья.

После долгих стуков отворилась узенькая калитка, и заспанный женский голос принялся отчитывать судью:

— Мало того, что ты бродишь с кем попало по ночам, так ты еще и в дом ведешь каких-то оборванцев! Среди ночи будить всех, поднимать на ноги…

— Я же предупредил, что приду с гостями! — гневно запыхтел судья. — И приказал приготовить угощение! Разве заяц тебе ничего не передавал?

— Какой заяц? — ахнула жена судьи. — Да ты в своем ли уме?

— Как — какой заяц? — Толстяк недоуменно оглядел смиренно стоявших возле калитки Насреддина и Икрама. — Заяц турецкого султана, заяц-афанди, мой слуга!

Еще несколько минут шло препирательство между судьей и его женой, а потом толстяк обрушил свой гнев на ходжу:

— Обманщик! Мошенник! Да я тебя… да я тебя… да ты…

Судья кричал так долго и так истошно, что на улицу выбежали все жители ближайших домов. Судья рассказал о проделке Насреддина и воззвал к народу, как к свидетелям мошенничества.

— Не волнуйся, не волнуйся напрасно, — успокаивающе сказал Насреддин. — Заяц действительно очень мудр и учен. И он не виноват в том, что ты его потерял.

— Значит, я во всем виноват? — заорал судья-

— Опять ты зря горячишься, — усмехнулся ходжа. — Что ты сказал зайцу, когда посылал его с поручением?

— Как — что? Я сказал, чтобы он передал весть о приходе гостей, об угощении.

— А больше ты ему ничего не говорил?

— Нет… Больше ни слова.

— И ты хочешь, чтобы заяц нашел твой дом, когда ты ему даже не объяснил, где ты живешь? — торжествующе закончил Насреддин. — Какой ты наивный человек, о справедливейший из справедливых!.. Кто же виноват, правоверные? Заяц, я или наш судья?

Так судья самолично заплатил за Садыка. Ведь те три тысячи монет, в которые обошелся судье заяц-афанди, пошли целиком на уплату долгов чеканщика!

Судья был настолько потрясен этим происшествием, что с горя напился допьяна.

По мусульманским законам, пить вино запрещалось. Тот мусульманин, который был бы обнаружен пьяным, становился позором кишлака или города. Особенно опасно это было для судьи: как может судить человек, который сам не придерживается законов аллаха?!

Но случилось то, что случилось: забыв об осторожности, судья влил в себя столько вина, что не мог дойти до дому и свалился возле дома Икрама.

И случилось то, чего он больше всего боялся в трезвом виде: его увидел Насреддин.

Дело было ночью. Ходжа, Икрам и Садык шагали домой. При виде пьяного судьи у Насреддина родился замечательный план.

— Теперь, друзья, мы избавимся от этой толстой свиньи! — сказал ходжа. — Разбудите, только тихонько, еще нескольких жителей.

И когда вокруг пьяного собралось человек десять, ходжа размотал чалму судьи и на ней написал:

«В ночь на таксе-то число мы (тут следовали имена очевидцев) нашли возле дома Икрама уважаемого нашего судью, душа которого была в объятиях шайтана. Судья выпил столько, что не мог ни стоять, ни сидеть, ни говорить, ни смотреть, ни слышать. Он мог только лежать и храпеть». Далее шли подписи свидетелей.

Потом чалма была замотана так же аккуратно, как перед этим размотана. Ходжа снял с судьи роскошный халат и дорогой пояс. Затем все разошлись, а судья остался храпеть на улице.

Утром по городу слышались крики глашатаев:

— Наш справедливейший судья был сегодня ночью ограблен неизвестными разбойниками! Всякому, кто поможет разыскать разбойников-грабителей, судья даст награду! Украдены халат и пояс! Каждый, кто увидит халат судьи и его пояс, немедленно тащите этого человека на суд! Кто бы он ни был!

Насреддин надел халат судьи, повязался поясом судьи и вышел на улицу.

— Идите в суд, — сказал он друзьям. — Приводите с собой как можно больше народа! Пусть все узнают, каков судья!

Насреддин не сделал по улице и десятка шагов, как стражники подхватили его и потащили в суд.

Увидев ходжу в своем халате, судья прямо-таки затрепетал в предвкушении удовольствия.

— Теперь-то я расправлюсь с тобой! — радостно прокряхтел он. — О, я упеку тебя в такую тюрьму, откуда никто еще не возвращался!

Судья решил судить Надреддина не в доме, а на улице. Базар и караван-сарай, чайханы и мечеть — все опустело: каждый хотел посмотреть, как будут судить Насреддина.

Судья рассказал, что ночью на него было совершено нападение, как с него неизвестные сняли халат, пояс, оставили только вот эту (тут толстяк показал на свой головной убор) чалму.

— Значит, ты признаешь, что этот халат твой? — сказал Насреддин.

— О аллах! — возмутился толстяк. — И этот вор, этот мошенник еще сомневается! Отогни полу… вот так… Что ты там видишь?

На поле халата было вышито шелком имя толстого судьи.

— Кто еще, правоверные, сомневается в том, что халат не мой? — спросил судья. — Никто? Итак, вор Насреддин, отвечай: как ты совершил кражу?

— Вот как было дело, правоверные, — обращаясь к народу, отвечал ходжа. — Несмотря на то, что священная книга наша коран запрещает употребление вина, кое-кто пытается нарушить эту заповедь…

Только тут понял толстый судья, в какую западню он попал.

— Правоверные! — истошно закричал он. — Я вижу теперь — это не мой халат! Я обознался.

Но народ зашумел так грозно, что толстяк испуганно прикусил язык.

Теперь уже Насреддин превратился в судью. Он подробно рассказал, как презренный пьяница лежал посреди улицы.

— Врет он! — снова завизжал судья. — Он ограбил меня, а теперь пытается оболгать меня! Я в рот ни капли не беру — спросите у кого хотите! Вот хотя бы у Абдурахмана!.. Абдурахманчик, подтверди…

Но Длинный Нос, только что радовавшийся предстоящей погибели Насреддина, сразу понял, что игра проиграна, и метнулся прочь. Когда судья назвал его имя, он уже работал локтями и боками в конце улицы, пробиваясь через толпу.

— Хорошо, — вдруг согласился Насреддин. — Судья говорит, что его ограбили и оставили ему только чалму. Так я понял тебя?

— Да, грабители оставили мне только ее, — подтвердил толстяк.

— Ну, так твоя чалма будет свидетелем против тебя, — заявил ходжа.

И он снял с обалдевшего судьи чалму, размотал ее и показал надпись, сделанную на ней в эту ночь.

— Свидетели, которые тут перечислены, — объявил Насреддин, — выходите!

— Это не мой халат! Это не моя чалма! — вопил судья, но его уже никто не слушал.

Мусульманин, нарушивший заповедь корана, не мог уже считать себя правоверным — он не мог требовать уважения к себе, его можно безнаказанно ударить, раздеть. Ведь раз ты не подчиняешься корану, то и коран тебя не защищает.

…Ранним утром из ворот города выезжали два маленьких каравана.

С одним из них покидал город толстый судья. После происшествия с халатом он уже не мог больше оставаться здесь.

Другой караван, кроме верблюдов, включал в себя и одного ишака. На ишаке ехал Насреддин. До самой пустыни ходжу провожали друзья. Лица их были печальны.

— Здесь богачи присмирели на некоторое время, — сказал Насреддин провожающим, — а в других местах они ведут себя по-старому, как обычно. Если вы будете и дальше действовать все вместе, то врагам с вами не справиться. А в других местах труженики еще плохо помогают друг другу. Поэтому я и должен ехать туда… Вот когда все бедняки поймут, что они одна дружная семья, тогда уж никто не посмеет толстеть за наш счет!

…Караван уходил все дальше.

Караван уходил все дальше и дальше. Вот он уже скрылся среди песков. А друзья ходжи все еще стояли на дороге. Кто знает, когда еще придется свидеться со стариком Насреддином? Но никто не решался просить его остаться. Ведь ходжа один, а горя кругом много. Недаром же дрожат муллы, когда им грозят Насреддином. И замолкают баи, когда бедняк говорит: «Я скажу Насреддину». И грабитель-купец дает дехканину отсрочку по уплате долга, когда слышит, что где-то вблизи появился ходжа Насреддин верхом на неизменном своем ишаке. Ведь недаром же народ говорит:-

— Где Насреддин, там живется легче…

— Ему надо поспеть везде! — «Доброго пути, Насреддин!

Два чудака. Юмористическая повесть. По мотивам молдавских народных. Сказок и анекдотов.

О НАРОДНЫХ ЧУДАКАХ-ВЕСЕЛЬЧАКАХ, О ТЫНДАЛЭ, ПЭКАЛЭ И ОБ ИХ БЕССМЕРТНОЙ ЖИЗНИ.

— Сколько тебе лет, Тындалэ? — Мы с Пэкалэ одногодки. — А тебе сколько лет, Пэкалэ? — Мы с Тындалэ родились в одном году, но вот в каком именно — не помню: ведь я ж тогда маленький был. Из разговоров Пэкалэ и Тындалэ

В истории каждого народа бывали такие мрачные годы, о которых и вспоминать страшно.

Но именно в эти годы тяжких испытаний и проявлялись особенно ярко жизнеспособность народа, его стойкость, храбрость и многие другие великолепные черты.

Очень часто случалось, что народу запрещали смеяться, петь, танцевать. Всячески преследовались веселье, радость.

Но никому и никогда — даже самым свирепым и жестоким завоевателям — не удавалось убить смех, лишить народ права на улыбку.

Юмор народный — он как воздух, он всюду: в поговорках и пословицах, в загадках и прибаутках, в песнях и танцах, в частушках и припевках, в сказках и бывальщинах.

Молдаване — народ очень тяжелой судьбы.

В течение многих веков на их землях хозяйничали иноземцы, уничтожавшие все, что хоть в какой-то мере носило национальные, молдавские черты, что выражало Молдавский национальный характер,

Только став равной среди равных республик Советского Союза, Молдавия — Молдавская Советская Социалистическая Республика — обрела истинную свободу и национальную независимость.

По всей необъятной стране Советской зазвучали огненные молдавские песни. А разве найдется такой любитель танцев, который бы не любил жока или молдавеняску?

Народное творчество молдаван очень разнообразно.

Тут и песни о гайдуках — защитниках бедных, и о тяжкой доле батрака, за гроши работающего на помещика, и о героических подвигах храбрецов из народа.

А сказки? О драконах и царях, которых побеждает крестьянский сын, о борьбе за лучшую долю, о мудрости простых людей, людей труда.

Как и у других народов, у молдаван много своих веселых сказок, прибауток, притч. Особенно интересны в молдавском юморе образы двух чудаков — Пэкалэ и Тындалэ.

Дело в том, что, например, такие юмористические герои, как украинский Покатигорошек, белорусский, Нестерко и русский Иванушка, действуют обычно в одиночку, а Пэкалэ и Тындалэ — вдвоем. Они всегда неразлучны. Пэкалэ — предприимчивый, смекалистый, юркий, находчивый. Тындалэ — вялый, медлительный этакий плут с хитринкой. Они отлично дополняют друг друга. Вместе друзья непобедимы, никто не может их; перехитрить или обвести вокруг пальца. Они помогают бедным, издеваются над богатыми, потешаются над жадными и делятся с голодными последней кукурузной; лепешкой.

Разыграть, подшутить, проучить врага, выставить его на посмешище — вот к чему стремятся Пэкалэ и Тындалэ. В столкновениях с богатыми Пэкалэ и Тындалэ всегда стараются перехитрить их, доказать, что народная смекалка и острый ум сильнее богатства, оружия и тюремных стен.

Сценки с участием Пэкалэ и Тындалэ часто исполнялись на ярмарках и базарах бродячими актерами.

Деды-сказочники или бродячие музыканты всегда находили повод рассказать что-нибудь из похождений двух чудаков.

А сельские затейники-балагуры и поныне еще непременно поминают Пэкалэ и Тындалэ в своих прибаутках.

В разговоре и сейчас то и дело слышится:

— Ты как Тындалэ, которого вытащили из бочки!

Или:

— Ну, вылитый Пэкалэ, когда он в лесу волка встретил!

Жили ли на свете Пэкалэ и Тындалэ?

И да и нет.

Нет — потому, что их создала народная молва.

Да — потому, что они бессмертны, как все, что создано народом.

Они жили и продолжают жить в бесчисленных сказках и анекдотах.

Разве мы задумываемся над тем, жил ли на свете Иванушка или Нестерко? Мы просто считаем их своими близкими друзьями, и они всегда рядом с нами.

Повесть «Два чудака» не вместила, разумеется, и малой доли того, что в Молдавии рассказывают о Пэкалэ и Тындалэ.

Ведь когда ученые-фольклористы начали записывать рассказы об этих чудаках, то получилось двенадцать толстенных томов, да и в них еще уместилось далеко не все!

Рассказ о двух чудаках — не историческое произведение.

Это рассказ о том, как шутки и хитрые проделки Пэкалэ и Тындалэ помогали людям.

Действие повести разворачивается в Молдавии в 1912–1913 годах, незадолго перед началом первой мировой войны.

В то время Молдавия именовалась Бессарабской губернией и управлялась царским губернатором.

Хозяевами Молдавии считали себя генералы, помещики, торгаши, полицейские.

Именно в годы царского произвола все чаще и чаще вставали на защиту своих прав обездоленные батраки и рабочие.

Именно в эти годы особенно призывно звучали рассказы и песни о гайдуках, о борьбе народа с богачами.

И уж, конечно, дело не обходилось без историй о двух чудаках.

Итак, будьте знакомы с Пэкалэ и Тындалэ!

РАССКАЗ О ТОМ, КАК ДЕДУШКА ИЛИЕ ДАВАЛ СОВЕТЫ, И КАК ОДИН ИЗ НИХ НЕ БЫЛ ВЫПОЛНЕН.

— Бедняга Пэкалэ! Усталый, голодный! Хочешь воды, хлеба, брынзы! Что тебе дать? — Дай мне дельный совет. А уж с его помощью я стану сытым! Из разговоров Пэкалэ и Тындалэ

Прежде в Молдавии многие села носили одинаковые названия. Было, к примеру говоря, десятка полтора Олтов, несколько Бужоров. А чтобы они не путались, их называли Олт ялпухский или Бужор криулянский — в зависимости от местности. То село, о котором пойдет речь, тоже называлось Олтом. Располагалось оно по соседству с Бужором. Поэтому Бужор именовался олтским, а Олт — бужорским. Вот в этом-то Олте бужорском и жил дед Илие.

К нему за советом приходили люди издалека — из Тирасполя и Липкан, Кагула и Сорок. Молдаване называли его мош Илие, венгры — бачи Илеш, а русские — дедушка Илья.

Имя дедушки звучало на разных языках по-разному, но произносили его все одинаково почтительно — мош Илие был знаменитый копач.

Копач — эго человек, который находит воду и роет колодцы.

В Молдавии много степей, а солнце жаркое, знойное, Чуть запоздал дождик — вот и засуха тут как тут. Мелкие речки пересыхают, капля воды дороже камня-самоцвета становится. Как быть овечьим отарам, табунам лошадиным, людям, которых зной в степи застал? Счастлив тот, кому на пути повстречается колодец. Пей, умывайся, наполняй впрок баклаги прозрачной холодной водой. Да не забудь добрым словом помянуть того безвестного копача, который вырыл колодец!

С заступом да мешком за плечами вышагал мош Илие вдоль и поперек родную молдавскую степь. Всю жизнь — а лет ему было столько, что он и сам уже сбился со счета, — отыскивал мош Илие воду и рыл колодцы. Но не только этим прославился старик. Любили его крестьяне и чабаны за то, что в жизни своей он ни разу не покривил душой, лживого слова не молвил.

— Правдив, как мош Илие! — говорили в бужорском Олте про честного человека, и трудно было отыскать похвалу более дорогую.

Кое-кому не нравилась слава копача-правдолюбца. Несколько раз богатеи пытались поймать его на слове. Однажды, узнав, что Илие отдыхает в тени дуба у дороги, помещик Крушеван придумал такую ловушку: у черной бараньей шапки-кучмы окрасил одну сторону в красный цвет, а белому коню вымазал один бок желтой краской. Нахлобучил эту кучму на своего батрака, усадил его на разноцветную лошадь.

— Проскочи мимо Илие так, чтобы он видел только черную половину куч мы и желтый бок лошади! — приказал батраку Крушеван. — Ну, стрелой!

И батрак помчался.

— Если копач скажет, что шапка на всаднике черного цвета, то это будет неправдой — вслух рассуждал помещик, — потому что она наполовину красная. То же самое и с лошадью — она не белая и не желтая. Попался копач!

Затем Крушеван в сопровождении друзей и прихлебателей подъехал к Илие и спросил:

— Не проезжал ли здесь всадник в черной кучме?

— И на желтой лошади, — добавил один из прихлебателей.

— Проезжал здесь один человеку ответил копач Илие. — Та сторона шапки, — которую я видел, была черного цвета, А бок лошади — желтый. Какого же цвета другой бок у лошади — не знаю.

Так и не смогли посмеяться над копачом богатеи. А про случай этот стало известно всей степи — крушеванов батрак рассказал.

Через некоторое время один жадный шинкарь поспорил с сельским старостой, что сумеет обмануть копача Илие и заставит его сказать неправду.

Шинкарь придумал хитрую штуку: одел девочку мальчиком, дал ей в руки баклагу с водой.

Когда Илие подходил к шинку, девочка в одежде мальчика пошла ему навстречу. Молча поклонилась копачу и юркнула в хату.

Тотчас же выскочил на улицу сельский староста с шинкарем, закричали:

— Вы не видели тут мальчишку с баклагой вина? Копач ответил:

— Тут прошел ребенок, одетый мальчиком' Но мальчик это или девочка — не знаю. Он нес баклагу. С вином или нет — откуда мне известно! Я к ней не успел приложиться.

— Все правильно, ты проиграл, шинкарь! — сказал староста.

— Я тоже не в проигрыше! — засмеялся шинкарь.

— Это почему? — удивился староста. — Над тобой теперь все издеваться будут! Из других сел будут приходить сюда, на тебя пальцами показывать! Ославил тебя старик на всю округу!

— Так ведь чем больше ко мне в шинок народу придет — тем лучше! — объяснил шинкарь. — Главное, чтобы все платили за выпитое и съеденное!

И старосте, который обычно пил и ел в долг, а долги никогда не платил, пришлось замолчать.

Еще много раз придумывались разные ловушки, чтобы запутать копача, с толку его сбить, но Илие всегда с честью выходил из испытаний.

Шли годы, и бедняк копач, много повидавший на своем веку, много сделавший добрых дел, стал знаменитым. К нему приходили за — советом, его приглашали для разрешения споров, ему люди поверяли свои тайны.

Стоило Илие появиться в каком-нибудь селе, как уже несколько десятков человек собиралось возле хаты, где он остановился. Каждый делился своими заботами, бедами и горестями. И каждому Илие подсказывал какой-либо выход из положения, придумывал что-нибудь спасительное, помогал не только словом, но частенько и делом.

А отвечать приходилось копачу на вопросы самые неожиданные.

— Мне хозяин денег не платит, — жаловался батрак. — Как быть?

— Как выбрать из десяти девушек невесту? — вздыхал красавец парень. — Все они как на подбор пригожие, а мне нужна такая, которая хозяйкой будет хорошей, работящей, старательной… Что делать?

— За долги помещик отобрал у меня всю кукурузу, — горевал крестьянин. — А я уж и не должен ему ничего, третий раз все один и тот же долг отрабатываю. Запутал он меня!

И копач Илие придумывал, как наказать хозяина-обманщика, как выбрать из десяти красавиц самую работящую, как заставить помещика вернуть отобранную кукурузу.

Об этих придумках рассказывали по всей Молдове. Их, как сказки, передавали друг другу чабаны у ночных костров, рыбаки в приднестровских лиманах, лесорубы в Кодрах.

Взять хотя бы историю о том, как копач Илие помог спасти урожай одного бедняка.

Бедняк посеял в степи, на ничейной земле, кукурузу. Вырыл два колодца и поливал поле все лето. И выросла у него кукуруза — выше человеческого роста. А початки — ладонями не охватишь!

Ехали по дороге поп, сельский староста да писарь. Увидели в степи кукурузу — бросились на нее, как вороны на зерно.

— Поделим между собой! — кричат. Бедняк говорит:

— Это поле я сеял, я на нем работал, мне и урожай снимать.

Да какое тут! Разве одному с троими справиться! Разве им докажешь свою правоту?

На его бедняцкое счастье шел по дороге копач Илие. Остановился — не часто среди степи кукурузу увидишь. А из кукурузных зарослей голоса раздаются:

— Мое!

— Нет, мое!

Увидел мош Илие бедняка, подошел к нему, расспросил обо всем,

А на поле крик стоит: дележ в самом разгаре.

Разгладил копач усы, хлопнул крестьянина по плечу:

— Ты с ними один справишься, да так4 что они даже жаловаться на тебя не посмеют. Слушай — вот что нужно делать… — Растолковал Илие что к чему и пошел своей дорогой.

Повеселел бедняк, поспешил к полю. Там — дым коромыслом.

— Это моя половина! — кричит поп,

— Нет, — голосит староста, — тут моя сторона! А вам вот тот угол! Я первый кукурузу заметил!

— Так дело не пойдет! — орет писарь. — Давайте жребий тянуть!

— Не так вы делите, — вмешался бедняк.

— Молчи! — пригрозил староста. — Без тебя обойдемся!

— Не вертись тут, — посоветовал писарь, — не попадайся под горячую руку!

— Уйди подальше от греха! — пробасил поп.

— Ладно, — вздохнул бедняк. — Мне-то что… Видно, уж воля господня — быть мне без кукурузы… Да только делите вы неправильно… Видит бог, не по закону…

— Как же делить, по-твоему? — спросил староста.

— На две части, — сказал бедняк. — Вам и батюшке.

— А мне? — как свинья под ножом, завопил писарь.

— Глядите, как неуважительно ведет себя эта чернильная душа, — с укоризной покачал головой бедняк. — Вы, батюшка, наш духовный пастырь. Староста — хозяин наш на земле, а этот писарь ставит себя вровень с вами, уменьшает вашу долю…

— Верно! — обрадовался староста. — Делим урожай пополам!

И поп со старостой двинулись на писаря:

— Чтобы духу твоего тут не было!

— Нас трое, ты один! — покрикивал бедняк, — Не попадайся под горячую руку!

Силы были явно неравны, и писарь побрел прочь, грозясь и ругаясь.

Поп и староста начали делить поле — кому с какой стороны убирать урожай4.

Сначала разговор шел мирно, затем стал громким, потом сорвался на крик.

— У тебя и своей кукурузы хватит, — орал поп, — а у меня ныне недород!

— Тебе богомольцы принесут, а мне налоги платить надо! — верещал староста.

— Скажите, правда, что все на земле — творение рук божьих? — робко спросил бедняк попа.

— Конечно, — ответил поп. — Ты что, священных книг не читал? Там все точно сказано.

— А кто ближе стоит к богу — вы или староста? — продолжал бедняк.

— Конечно, я, — сказал поп. — Кто же этого не знает?

— Так почему же творение рук божьих не принадлежит тому, Кто ближе всех к богу? — сделал наивное лицо бедняк. — При чем тут староста?

— Да ты что? — ужаснулся староста. — Да я тебе…

— Я же только спрашиваю! — уточнил бедняк. — Мне-то все равно с этого урожая ни зернышка не перепадет.

— Зачем, и в самом деле, мне с кем-то делиться? — подумал поп вслух и жадно поглядел на сочную кукурузу. — Верно, тут все мое по праву!

— Да я… да вас… да… — бормотал ошарашенный староста.

— Нас двое, а он один, — шепнул бедняк попу.

— Истину глаголешь. Един двоим не противься? — подхватил поп и, обратившись к старосте, добавил: — А ну-ка, сын мой, уйди от греха!

— Давай, давай, — поддержал бедняк, — мне-то лично все одно, но раз батюшка настаивает… Ослушание — грех. Не читал, что ли, священных книг?

— Вы еще у меня поплачете! — жалобно взвизгнул староста. — Я вам покажу!..

И он заковылял по пыльной дороге следом за писарем.

— Ну, наконец-то мы одни, — радостно вздохнул поп. — Завтра утром пришлю своих работников — они живо все приберут. А ты сторожи, никуда не отлучайся! Я тебе за это мешок прошлогодней кукурузной муки дам!

Рано утром приехали на волах поповские батраки Урожай забирать, а кукурузы уже и след простыл!

Бедняк в это время сидел в саду у старосты и жаловался на судьбу:

— Всю ночь работал, поле сжал, урожай свез… Друзья помогли — а то бы не справился. Что мне было делать? Ждать до утра, пока поповские работники приедут? Так ведь батюшка нехорошо поступил, вашу долю себе забрал, писаря с поля прогнал. Разве это по-божески?

— Верно, — согласился староста. — Нельзя так,

— Вот и я этак рассудил. А если вас с писарем позвать на дележ — батюшку, выходит, обману. Тоже грех. Как быть? Пришлось, чтобы никому не обидно было, все себе забрать. Тяжело на душе — но что поделаешь? Вы уж защитите меня, если батюшка ругать станет…

— Ты за мной, как за каменной стеной, — улыбнулся староста, довольный тем, что урожай не достался попу. — Я тебя в обиду не дам.

Так бедняк вышел сухим из воды.

Вот что значит получить вовремя хороший совет!

Богачи много раз грозили копачу: не суй носа не в свои дела! Даже смутьяном называли. А Илие только посмеивался в усы:

— Я гол, как сокол, мне бояться нечего. Степь у меня никому не отнять.

Если кто-нибудь пытался в обмен на совет подарить Илие что-либо, то копач сердился:

— Смотри, поссоримся! Никогда больше ничего тебе не присоветую.

— Как же так, мош Илие? Ведь я от всего сердца, — смущался бедняк, — вы же помогли мне…

— Я помог тебе, ты поможешь еще кому-нибудь, — отвечал копач. — Вот мы и в расчете будем.

…Когда же копачу стало невмоготу целые месяцы проводить в пути, когда с каждым днем все труднее и труднее становилось орудовать заступом, когда люди все чаще и чаще начали называть его «мош Илие», решил он больше не покидать родное село. Слава его, как степной ветер, разгуливала от Днестра до Прута, а мош Илие сидел в своей хате, в Олте бужорском, и принимал гостей. Их всегда было много, потому что каждому хотелось поговорить с великим копачом, получить от него совет.

Гостей мош Илие встречал в каса маре — щедро украшенной и чисто прибранной горнице. Был мош худощав и быстр в движениях. Одеваться он любил во все белое — только поясом ярко-красным подпоясывался.

Пышные белые усы и густые седые брови казались чужими на его лукавом молодом лице.

Рассаживались гости по лавкам, заводили разговор о погоде, о видах на урожай. А уж потом переходили к делу.

Иногда подъезжали к хате моша Илие и кое-кто из богачей. Многим из них хотелось посоветоваться с Илие — ведь, говорят, у богатеев тоже случаются беды.

Но при виде богатого экипажа мош Илие вывешивал на двери веник. Это означало — дома никого нет. Приходилось незваным гостям возвращаться восвояси несолоно хлебавши.

Отсюда и поговорка пошла: «Богач пришел — веник нашел».

Зато для бедняков сердце моша Илие всегда было открыто.

Как-то раз пришел к нему чабан, в кожаных лаптях-постолах, с палкой-ерлыгой в руке.

— Кто тебя таким сделал? — удивился Илие. — Рубаха дырявая, свитка вся в клочьях, даже сквозь шапку волосы наружу торчат. Не человек — решето!

— Отец, — чуть не плача, молвил чабан, — мой хозяин, торгаш, в могилу меня гонит.

— У купца три руки, — сказал мош Илие, — одной дает, двумя берет.

— Купец — торгаш хитрый, — продолжал чабан. — Купил он тощую отару, кожа да кости. Подумал: дай откормлю ее, продам с выгодой. Нанял меня овец пасти. Теперь рассчитываться пора. Оказывается, я ему еще должен. С меня он вычел за солому, на которой я спал, за воду, что я пил, за то, что я на его лошади в степь ездил, за то, что возле его очага грелся несколько раз… Я_ сказал — нет, обман это. А хозяин так отвечает: «Зачем нам ссориться? Решим дело по-братски, по справедливости. Созовем друзей и все вместе разберемся — кто кому должен». Каждую субботу они собираются — приказчик, староста, десятский, сотский, писарь… Пьянствуют, в карты играют. На этот раз он сказал, чтобы и я приходил. Мою судьбу решать будут.

Не теряй зря времени, — покрутил ус мош Илие, — иди по дворам и выбирай самых тощих овец. Составь из них отару, И чтобы голов было столько же, сколько их у тебя в хозяйской отаре сейчас. Понял?

— Кажется, понял… А откормленных овец отдать тем, у кого я взял тощих? Так?

— И несколько грошей получишь с каждого хозяина — ведь не зря ты чабанил!

— И тощих сдать купцу?

— Конечно, вы будете в расчете. Он не платит тебе заработанного, а ты отдаешь ему то, что получил весной… Вы — квиты. А грош к грошу — рубль — карбован набежит. Свое ты получишь, в накладе не останешься… Только спеши с обменом: пока они там веселятся, ты должен успеть превратить толстых овец в худых. Иди и не благодари меня. Я помог тебе, ты поможешь еще кому-нибудь — вот и сочтемся.

И, как потом купец ни кричал, куда ни жаловался, никто ему помочь не смог. Все овцы были в наличии. А то, что они стали худыми да тощими, сам виноват: не! нужно было нанимать плохого чабана.

Вот какие мудрые советы давал мош Илие,

РАССКАЗ О ТОМ, КАК ЖИЛИ НА СВЕТЕ ЧУДАК. ИОН ЧОРБЭ И ДЕСЯТЬ ЕГО ДЕТЕЙ.

— Кем бы ты хотел стать, Тындалэ: помещиком, купцом или генералом? — Чудаком. Чудаки умеют улыбаться! Из разговоров Пэкалэ и Тындалэ

Жаркая июньская ночь спустилась на село — кончилось воскресенье.

Двор корчмы был до того завален пустыми винными бочками, что время от времени одна из них, не выдерживая напора других, выкатывалась на улицу, пугая бродячих собак.

Тут и там в мягкой уличной пыли спали гуляки. Легкий храп поднимался к небесам.

С другого конца села слышался топот, смех, музыка — там молодежь продолжала начавшийся еще днем жок.

Выкатившаяся со двора бочка наехала на одного из храпунов. Тело зашевелилось, перевернулось на другой бок. Приподнялась с земли серая от пыли усатая голова, уловила далекие звуки жока.

Танцуют… играют… пыль поднимают… — пробормотала голова. — Разве они понимают… разве это веселье… Вот мы с кумом… повеселились… мы… с кумом… — И голова бессильно упала на землю.

Широкоплечий корчмарь выгонял из корчмы засидевшихся гуляк. Он бережно ставил на порог подгулявшего, потом шлепал его по спине своей большой ладонью, и забулдыга вылетал на улицу. Блаженно улыбаясь и загребая непослушными ногами уличную пыль, он выписывал немыслимые вензеля, пока не спотыкался о кого-нибудь из спящих и не падал. Столпившиеся в корчме гуляки дружно хохотали, забывая о том, что их ждет та же участь.

Корчмарь выставлял за дверь очередного гостя — коротенького круглобедрого, похожего на фляжку, толстяка. Могучая ладонь уже была занесена для шлепка, когда корчмарь приметил у пьяницы торчащий из-под сползшей на глаза бараньей шапки толстый сизый нос. Такой нос был только у одного человека — у кума сельского старосты Профира, приехавшего в Бужор погостить.

— Прошу вас, бадя[6] Профир! — почтительно произнес корчмарь, поправляя на куме шапку. — Не споткнитесь, не дай бог!

Бадя Профир двигался, как канатоходец по веревке — растопырив руки и осторожно передвигая ноги. Время от времени он останавливался и долго стоял, глядя в небо и деловито перемигиваясь со звездами.

— Мэй, мэй, какое горе! Какое несчастье! Помогите, люди добрые!

Вылетавшие следом за Профиром из корчмы «люди добрые» останавливались, недоуменно моргали глазами, соображали — кто это говорит и чего от них хотят.

— Мэй, мэй, какое горе!

Косолапый парень, неуклюжий, как вставший на задние лапы медведь, метался по улице и тоненьким голоском причитал:

— Помогите, люди!

Профир узнал парня: это один из тех братьев-музыкантов, у которых сегодня он отобрал най и флуэр[7]. Что ему нужно?

— Мой брат Митикэ — лунатик. Мэй, какое горе! — переминаясь с ноги на ногу, голосил косолапый парень. — Как только восходит луна, он встает и бродит среди ночи с закрытыми глазами. Прошу вас, люди добрые, не испугайте его криком. Лекарь сказывал: разбудят — он умом помутится. Мэй, люди!

— А сам орешь больше всех! — сказал кум. — Где же твой лунатик?

— Тише, тише! — взмолился парень. — Вон он выхолит из дома старосты… Мэй, бедный Митикэ…

Хата старосты стояла по ту сторону широкой улицы, против корчмы. Возле хаты смутно виднелась какая-то белая фигура.

— Что этот лунатик делал у старосты? — удивился кум.

— Бадя Профир, ну разве лунатик знает, куда он идет и зачем? — пожал плечами парень. — Он уже по трем крышам прошел, через пять плетней перелез…

— А я вот его спрошу, зачем он по ночам колобродит! — грозно подбоченился Профир.

— Что вы, бадя! — громким шепотом, слышным почти на всю улицу, сказал корчмарь. — Худо может быть, если разбудишь. У меня кума была лунатиком. Мы ее разбудили — так она с тех пор говорит не переставая, даже во сне… Мочи нет, хоть уши затыкай. А была тихая, молчаливая…

Уже человек пятнадцать наблюдало за уверенными шагами лунатика, который шагнул было к корчме, но потом двинулся вдоль улицы — туда, откуда слышалась мелодия жока.

Когда он проходил мимо кума, тот увидел, что глаза лунатика закрыты, руки прижаты к груди.

— Это просто чудо, — сказал Профир. — Идет и не споткнется!

Он сделал движение, намереваясь остановить лунатика.

Бадя Профир, — взмолился брат и схватил кума за руку. — Дорогой! К нему нельзя прикасаться… Пусть себе идет.

Лунатик быстро удалился. Косолапый парень поспешил за ним, причитая и охая.

— Чем я хуже лу… лунатика? — спросил Профир. — Вот захочу и тоже по крыше пройду… Я… я…

Кум ударил себя в грудь кулаком, потерял равновесие, зашатался, затем еще раз ткнул себя в грудь, упал в пыль и тотчас же сладко захрапел.

Лунатик и косолапый парень, бесшумно ступая по густой дорожной пыли, быстро зашагали по улице.

— Ну, Митикэ, все в порядке? Ты нашел их? — спросил парень.

— Что ты орал как ошпаренный? — рассердился «лунатик». — Когда я вышел из дома старосты, меня никто не видел!

— Мы же договорились, — оправдывался косолапый, — я подам сигнал в случае опасности. И тут, как | назло, ты выходишь из дома, а этот пузатый — из корчмы…

— Ну и что же?

— А если бы тебя увидели?

— Я же затаился…

— Видел, видел. Но вдруг бы кто-нибудь… что тогда? Хорошо еще, я вспомнил наш старый трюк, — захихикал косолапый, — и объявил тебя лунатиком.

— Проклятое село! — плюнул Митикэ, вынимая из-за пазухи флуэр и най. — Чуть с ума не сошел от страха!

— Почему? — удивился парень. — Ведь все же в порядке…

— Да неужели же ты, Фэникэ, мамалыга несчастная, до сих пор ничего не можешь понять? — рассвирепел Митикэ. — «В порядке»! Вот размазня! Не будь они все так пьяны — нас бы арестовали! «Лунатик»! Да ведь ночь-то сегодня безлунная. Экая темень! Хоть глаз выколи!

Утром кум Профир пришел к старосте.

Профир заглянул в угол, куда он вчера положил отобранные у братьев-музыкантов най и флуэр. Инструментов не было.

— Лунатик… лунатик… Вор он, а не лунатик! — вскричал Профир.

— Э-э, не стоит разговора это дело, — садясь на лавку, пропыхтел упитанный староста. — Знаю я этих братьев Чорбэ — Митикэ и Фэникэ… Два чудака! Не стоило с ними и связываться!

— Они пришли в корчму и начали играть на своих дудках, — сказал Профир. — Я говорю: «У нас музыкантов хватает», А тот, который поменьше.,

— Митикэ.

— …отвечает: «Таких, как мы, нет. Все музыканты играют за плату, а мы — для собственного удовольствия» И знай дудит себе. Я говорю: «Перестань! Не нравится мне твоя песня. Она про разбойника Кодряна». А этот Митикэ даже прикрикнул на меня: «Вы нам денег не платили. Не хотите — не слушайте!» Тогда я отобрал у них най и флуэр, отнес их сюда, к тебе. Возвращаюсь, а эти голодранцы выпросили у корчмаря пустые бутылки и играют на них, как на цимбалах, палочками…

— Чудаки! — покрутил головой примарь. — Я знал их отца — такой же был чудак.

— Почему — чудаки? — возмутился Профир. — Если каждый нищий, каждый бродяга будет выдавать себя за лунатика и ночью лазать по хатам…

— Они потому и чудаки, — пояснил староста, — что мимо своего счастья ходят-бродят, а его не видят. Мастера на все руки. Хочешь — бочку сколотят, хочешь — коня подкуют… И на скрипке, и на кобзе так сыграют — заслушаешься. В лошадях не хуже цыган разбираются. Нужно будет, так шляпу сошьют — и в город ездить не нужно. Руки золотые. А сами нищие. Вот и получается — чудаки. Сколько они хат поставили в селах — не счесть, а у самих ни кола ни двора. И не лентяи, не бродяги-бездельники. Не хотят на месте сидеть, хозяевами быть. Так вот и живут: день — здесь, день — там, где-нибудь да что-нибудь. И не связывайся с ними, а то учудят тебе такую штуку — не обрадуешься! Ох и много нынче беспокойного народа развелось!

…А чудаки бодро шагали по степной дороге, под палящим солнцем.

Дул им в лицо легкий ветерок, и братья ему улыбались — они любили дорогу, любили шагать навстречу новому дню.

Семейство Чорбэ считалось самым большим в Бужоре олтском — десять братьев и сестер росли в доме бедняка крестьянина Иона Чорбэ.

Сначала Ион Чорбэ еще пытался, выбиваясь из сил, работать на своем крохотном поле. Но разве такую семью прокормишь? Поэтому, когда поле за долги забрал помещик, то Ион не слишком огорчился: был уверен, что придумает что-нибудь, иначе ложись да помирай.

Несколько раз на день он собирал детей, брал скрипку, играл и напевал сочиненную им мелодию на свои же слова:

Двое с дудкой, Двое с уткой, Двое у печки. Двое на крылечке, А Фэникэ и Матэй Спят в корыте у дверей. Как галчата, все пищат, Все ужасно есть хотят!

Дети плясали и пели вместе с ним. Было весело, но мать сердилась: уж очень много едят ребята после танцев.

Жили впроголодь: одна скрипка не могла прокормить двенадцать ртов.

Ели вполрта — на полный рот еды не хватало.

Спали вполуха — на шестерых приходилась одна подушка.

В ненастье смотрели на белый свет через бычий пузырь, который заменял всем беднякам стекла в окнах.

— Хорошо, хоть окно-то есть, — утешал детей отец. — А в старые времена за окна и трубы налог брали. Я помню, как жил в хате без окон и дымохода. Считайте, детки, вам еще повезло…

Ион Чорбэ любил рассказывать.

От него ребята узнали о войнах молдаван с турками, о телегах с двумя дышлами, на которых ездили беженцы, — такую телегу не нужно было поворачивать на узкой дороге: перепряг волов и поезжай в другую сторону. Если турки неожиданно оказывались спереди или сзади, два дышла очень выручали крестьян.

От отца услышали ребята и страшные истории про черта и дьявола, про клады, спрятанные храбрыми и честными гайдуками, про защитника бедных Тоболтока и смелого Кодряна, сказки о Кэлине-дурне и Кремне-богатыре, о русалках днестринских, о Ионе-молдаване, о хитрецах-весельчаках Пэкалэ и Тындалэ.

Когда очередная засуха черной птицей легла на поля, то редко стали приглашать музыкантов на свадьбы и танцы.

Начал подбираться к многочисленной семье Чорбэ настоящий голод. Теперь и в четверть рта пожевать, стало нечего.

Братьев-погодков Фэникэ и Митикэ отец отвез в Каприянов монастырь — к делу приучать.

Там мальчики и бочарным делом занимались, и дуги гнули, и колеса сколачивали, даже ковры и циновки ткали.

А в редкие свободные минуты, удрав от скучных монахов к цыганам-музыкантам, мальчики играли на скрипке, кобзе, флуэре, нае.

Потом братьям так захотелось домой, в родные степи, так надоел непосильный труд, что они надумали сбежать.

Большой неуклюжий Фэникэ, когда ночью вылезали из узкого монастырского окна, застрял в проеме, и Митикэ пришлось придумать особую веревочную петлю, с помощью которой он лишь к утру извлек брата наружу.

Их никто не преследовал — рабочих рук в монастыре и так хватало. Но братья шли только по ночам, а днем, чтоб их с дороги не видно было, спали где-нибудь в яме, укрывшись свиткой.

Когда Фэникэ и Митикэ пришли в Бужор, то в хате своей увидели других хозяев. От них узнали, что отец с матерью продали дом и уехали со всей семьей неизвестно куда.

Братья пожили лето в батраках у бужорского старосты Бэрдыхана, надеясь, что в село придет весточка от родных.

Осенью староста при расчете не заплатил им ничего. Братья обиделись, зашумели, стали требовать обещанной платы.

— Ха! Гусенята хотят гусей плавать учить! — затрясся от смеха пузатый староста, позвал батрака-сторожа и, показывая на братьев, сказал: — Если еще раз эту голытьбу здесь увидишь, стреляй в них солью, я приказываю! Чтобы завтра же утром вашего духу в селе не было!

Всю ночь братья обсуждали план страшной мести. Но так ничего подходящего и не надумали.

— Мы с ним сочтемся, — сказал Митикэ. — Дай срок, через год, через два, но сочтемся. Не уйдет от нас бужорский староста! А уйдет — догоним. Поклянемся не забыть нашего долга!

— Что ж, клянусь! — невозмутимо произнес косолапый Фэникэ.

Они были очень разные ребята — Фэникэ и Митикэ. Хитрый, смекалистый Митикэ, ловкий и подвижный, даже внешне ничуть не походил на неуклюжего Фэникэ. Фэникэ постоянно был в добродушном настроении, любил поспать, погреться на солнышке, поесть поплотнее.

— А ты лисенок, — смеялся отец, глядя на проделки Митикэ. — Лисенок и есть! — И он трепал сына за рыжие вихры.

Подрастая, Митикэ стал таким же черноволосым, как и брат. Только на солнце кудри его отливали медью.

После истории с бужорским старостой братья решили больше никогда не работать батраками у богатеев, не зависеть от помещиков да монахов, быть вольными людьми, хозяевами самим себе.

Однажды во время своих скитаний по городам и селам им пришлось услышать горестную весть: отец, мать, все их братья и сестры погибли…

Телега-каруца, на которой семейство Чорбэ бежало от голодной смерти, докатилась до Черного моря, до большого портового города.

Что задумал отец: найти ли работу в порту или играть на скрипке в портовом кабачке?

Как раз в эти дни отправлялся за море чужестранный пароход с сотнями молдаван, покидающих родину в поисках работы и хлеба. Поехали на нем и Чорбэ.

А через несколько дней пришло страшное известие: пароход попал в шторм и затонул далеко от родных берегов.

Долго не слышали в селах веселых песен, которыми так славились братья Чорбэ. Только грустные, печальные мелодии рождались в нае Фэникэ и флуэре Митикэ,

В далеком степном селе, помогая одному многодетному бедняку убирать виноград, братья познакомились с великим копачом — мошем Илие.

Мош Илие рыл там колодец.

Как всегда, копач был в белой рубашке, подпоясанной красным поясом, в белой кэчуле — островерхой смушковой шапке.

Глядя на его пышные белые усы и густые седые брови, Митикэ не удержался, шепнул брату:

— Ему, наверное, очень жарко в таких усах и бровях. Они же зимние!

Но Фэникэ и не улыбнулся шутке, хотя смеяться любил почти так же, как есть и спать. Он даже рот раскрыл, рассматривая идущего по дороге знаменитого копача,

А мош Илие остановился возле виноградника, ответил на приветствие братьев и спросил:

— Это вы братья Чорбэ?

— Мы, — отозвался Фэникэ.

«Откуда он знает нас?» — удивился Митикэ.

— Слышал про ваше горе, — сказал мош Илие мягким, певучим голосом. — Мы с Ионом были большими друзьями… — И, взглянув на поникшие головы братьев, спросил: — Был бы доволен вами сейчас ваш отец? А? Как вы думаете?

Митикэ бросил удивленный взгляд на копача, потом на брата,

Фэникэ в нерешительности пожал плечами,

А мош Илие обратился к ним уже с новым вопросом:

— Чего ваш отец и друг мой Ион Чорбэ — больше всего не любил на белом свете?

— Тоски и скуки! — сказал Митикэ. — Что бы ни случилось, он был всегда веселым,

— А разве Ион мало горя в жизни повидал? — произнес мош Илие. — Как это у него в песне — помните? «Горе бежит от улыбки, беда приходит в обнимку со скукой».

Мош Илие даже пропел задорную мелодию Иона Чорбэ.

— Так что же вы, парни, забыли о тех, кто хочет улыбнуться после трудного дня, кто хочет отдохнуть от забот? Иду я по селам, а мне говорят — были здесь Чорбэ недели две назад. Не узнать их… Грустные, печальные… Все о горе вашем знают. Только трудовому человеку унывать не пристало! И Ион Чорбэ остался бы доволен своими сыновьями, если бы они его путем пошли — доставляли бы хорошим людям радость и веселье.

Мош Илие выпрямился, вскинул на плечо мешок.

— Горе бежит от улыбки, — запел он, — беда приходит в обнимку со скукой!.. Мы еще встретимся, парни!

— Счастья вам, мош Илие! — в один голос отозвались братья.

Копач пошел в степь, и братья смотрели ему вслед до тех пор, пока он не превратился в белую точку, а точка эта не исчезла за далеким курганом.

С этого дня снова зазвучала веселая песня Иона Чорбэ.

РАССКАЗ О ТОМ, КАК В КОЛОДЦАХ РАСТУТ. ОВЦЫ. И КАК СЕРДЯТСЯ ГЕНЕРАЛЫ.

— Что-то помещик грустит нынче… — Значит, батраки решили повеселиться! Из разговоров Пэкалэ и Тындалэ

Братья ночевали где придется: в хате гостеприимного хозяина, у стены сарая или просто под открытым небом, в степи.

И каждое утро Фэникэ, проснувшись, сладко потягивался и мечтательно произносил:

— Ах, если бы было так: весь год — праздники, лишь один день — работать. И чтоб в этот день в селе была свадьба и чтоб меня на нее пригласили… Только не музыкантом, гостем.

А Митикэ говорил:

— Если бы всех полицейских превратили в одного полицейского-великана, и если бы все сельские старосты превратились в одного старосту-великана, да все помещики — тоже, да начали эти три великана делить между собой доходы — вот бы драка пошла! А потом бы они поубивали друг друга, и всем бы на земле легко стало жить…

Последнее время братьям особенно доставалось от полицейских. Они запрещали им играть и петь веселые песни, прогоняли их с праздников, выгоняли из городов. Что-то уж очень много полиции появилось в селах, словно помещики да богатеи стали бояться всего на свете.

Чем только не приходилось заниматься братьям, чтобы не умереть с голоду! Одно время они работали крикунами. Приедет, например, в городок какой-нибудь фокусник-шпагоглотатель — братья тут как тут. Договариваются с фокусником и ходят по городу, кричат:

— Завтра в городском саду в семь часов выступит знаменитый факир! Завтра в городском саду в семь часов!..

Кричат, кричат, пока не охрипнут, — назавтра полгорода набьется в городской сад.

Или понадобится, к примеру, объявить жителям, что городская баня будет работать не по вторникам и четвергам, а по средам и пятницам. Опять идут братья по городу, глотки рвут.

Все было бы ничего — платили за крик не так уж плохо, да беда случилась. День выдался холодный, туманный, братья простудились, охрипли.

А тут, как нарочно, ждали какого-то сиятельного господина, из самого Кишинева.

Полицейский прибежал к крикунам, приказывает?

— Завтра утром нужно встречать, чтобы весь город знал!

Братья шипят, как гусаки, и на горло показывают: мол, голоса нет, сип один. Но полицейский не поверил.

— Как про баню кричать, так у вас глотки, как трубы. А про его сиятельство, так голос пропал? Доложу начальству — оно вам быстро глотки починит…

Начальство рассудило проще. Оно выслушало доклад полицейского и сказало:

— Бунт! Чтоб смутьянов этих в городе больше не видели! А вместо крикунов послать по городу полицейских, надежней будет.

И снова пошли они по селам — в одном Фэникэ чинил давильные прессы для винограда, а Митикэ плел опи’нчки — остроносые лапти, в другом — Митикэ давил виноград, а Фэникэ шил шапки. Сколько раз на день поминали они добрым словом своего веселого отца, который заставил их выучиться разным ремеслам!

Но иногда приходилось совсем худо, и тогда братьев выручала смекалка и выдумка.

Митикэ очень хорошо играл в игру вроде шашек. Только вместо кругленьких шашек на доску ставились зерна кукурузы и фасоли. В каком-нибудь шинке начинали братья играть между собой, ссорились, кричали, привлекая всеобщее внимание. Непременно находился какой-нибудь игрок, который считал себя знатоком цен-куше и начинал давать советы. После этого втянуть его в игру было уже совсем просто. Митикэ проигрывал «знатоку» раза два, для того чтобы у него разыгрался аппетит. Потом предлагал небольшое пари, на несколько копеек. Игра становилась азартной, а «знаток» проигрывал полукарбована[8], не меньше.

Но и тут бывало не все гладко. В один прекрасный вечер Митикэ проигрался дотла, и только после того как братья сняли с себя все, что можно было продать, они рассчитались с долгом. Оказалось, что Митикэ попался такой же бродячий игрок, как и он сам. Нашла коса на камень! На потеху местным жителям, полураздетые братья бежали через село, а детишки улюлюкали им вслед. В степи остановились. Фэникэ, тихо повизгивая, начал вытаскивать из пятки колючку. Пальцы на ногах Фэникэ походили на молодые картофелины. Митикэ чувствовал себя виноватым: кожаные постолы — гордость Фэникэ — отданы хитрецу игроку в счет долга! И вот брат теперь ходит босой!

— А что мы будем есть? — спросил Фэникэ, справившись наконец с колючкой.

— Надо оглянуться вокруг и выбрать, что тебе по вкусу, — ответил Митикэ. — Голод — самый лучший по «вар! Он даже клочок сена делает вкусным.

— Если бы я был овцой… — мечтательно вздохнул Фэникэ. — Я бы сейчас устроил такой пир! Вот эта сухая травка — она для овцы то же, что для меня мамалыга с брынзой. А кустики — это же борщ с курицей. Ну, а эти зелененькие листики — пирог с вареньем.

Вдруг Фэникэ насторожился, прислушался.

— Где-то блеет овца…

— Ты сейчас ни о чем, кроме еды, думать не можешь, — усмехнулся Митикэ. — Захотелось жареной баранины — и вот уж крик перепелки ты принимаешь за блеяние.

— В чем-нибудь другом, — Фэникэ потер руки, — ты меня можешь в два счета обставить. Но я ни разу в жизни не спутал свинины с бараниной и дикого гуся с домашним. Это овца, и она нас ждет.

Фэникэ заковылял прямо по выгоревшей траве, на» ступая на колючки и не обращая внимания на боль. Митикэ приходилось бежать, чтобы не отстать от брата.

Овца сидела в колодце. Колодец был сухой. Видимо, какой-то копач недавно вырыл его, но, не найдя воды, ушел дальше. Когда прогоняли отару, одна из овец свалилась в яму, а чабан этого не заметил.

Фэникэ, широко расставив ноги, стоял над колодцем и радостно смотрел на овцу.

— Бе-е-е! — передразнивал он ее. — Здравствуй, овечка! Ты хочешь кушать? Мы тоже.

— Съесть ее легче легкого, — сказал Митикэ. — Нельзя ли тут что-нибудь получше придумать?

— Что может быть лучше жареной баранины? — воскликнул Фэникэ, вынимая из мешка веревку. — Помогай!

Но Митикэ уселся на край колодца, задумался.

— Думай, думай, — усмехнулся Фэникэ, — и подержи веревку.

Он спустился в колодец, едва не придавив отчаянно заверещавшую овцу.

— Сперва ее вытащишь, — крикнул Фэникэ брату, — а потом меня. Эй, Митикэ, ты слышишь?

Но Митикэ не отвечал. Он задумчиво играл концом веревки и смотрел вдаль.

Фэникэ обвязал овцу и подергал веревку:

— Тащи! Да что с тобой случилось?

Митикэ, казалось, работал изо всех сил, упирался ногами в землю, пыхтел. Но Фэникэ-то видел — веревка висела по-прежнему свободно.

— Что ты делаешь? — вдруг услышал Фэникэ чей-то голос.

Митикэ оглянулся и увидел мужчину и юношу, подходивших к колодцу.

— Что может делать человек возле овечьего колодца! — ответил Митикэ.

Он дернул веревку, и овца заблеяла во всю мочь.

Фэникэ увидел снизу, как над колодцем склонились две головы в богатых шляпах.

— Почему колодец называется овечьим? — спросила та голова, что была побольше.

— Ведь он заколдованный, — нехотя пояснил Митикэ. — Кто же об этом не знает! Раз в несколько лет колодец начинает вместо воды давать каждый день по овце. Вот уже пошел второй день, мы вытаскиваем вторую овцу.

— Хо-хо! — восторженно захохотал усатый. — Мне говорили, что я увижу много необыкновенного в этой степи, но овечий колодец!.. Только ты, мужик, не ври ни словечка! Знаешь, с кем разговариваешь? Вот он перед тобой — сын самого генерала Коростяну! Опря Коростяну!

— Я тоже хочу вытаскивать овец! — заскулил Опря. — У нас в городе нет таких колодцев!

— Приезжайте завтра, — сказал Митикэ, — пораньше. Посмотрите, как мы будем вытаскивать третью овцу…

— Интересно, черт побери! — просопел усатый.

— Я хочу вытащить овцу! — капризно потребовал Опря.

— Каждый захочет вытащить такую овцу, — усмехнулся Митикэ. — Но мы первые увидели благоприятное расположение звезд и за сто верст прибежали к овечьему колодцу. Все, что мы вытащим, — наше. Таков обычай. Если вы будете тащить, то овца будет принадлежать вам.

— Давай, давай! — закричал Фэникэ снизу. — Тяни!

— Тяну!

Митикэ вытащил полуохрипшую от блеяния овцу наверх.

— Настоящая овца, — ощупав ее, произнес усатый. — Только грязная…

Оп вытер руки душистым носовым платком.

— Если бы вас тащили из колодца, — сказал Митикэ, — то ваша белая одежда стала бы не чище этой овечьей шкуры.

— Я хочу вытаскивать овец! — упрямо топнул ногой Опря.

— Опять новая прихоть! — воскликнул усатый, — Опря, у тебя ведь тысячи овец гуляют по степи! Только прикажи — их тебе пригонят завтра же!

— Но ни у кого нет овечьего колодца, — продолжал Опря. — Хочу такой колодец! Пусть все умрут от зависти!

— Купить такой колодец, — сказал Митикэ, — это все равно что заиметь тридцать овец.

— Если Опря вобьет себе что-нибудь в голову, — произнес усатый, — то с ним не справишься. Как необъезженный конь — сорвался и несется куда хочет. На днях он купил сразу сто собак — ему захотелось посмотреть, что будет, если к ста собакам бросить двадцать кошек…

— Вот это барин! — низко поклонился Митикэ. — А вы не пробовали наоборот — сто кошек и двадцать собак?

— Я хочу купить колодец! — капризничал Опря. — Хочу вытаскивать овечек!

— Можете вытащить моего брата, — предложил Митикэ. — Это тоже интересно.

— Но, но! — предостерегающе сказал усатый. — Чтобы барин тащил какого-то мужика! Ты что, спятил, парень?

— А чем мой брат хуже овцы? — прищурился Митикэ.

— Давай тащи! — крикнул Фэникэ.

— Тяну!

Митикэ бросил веревку и вытащил брата из колодца.

Когда Фэникэ очутился вновь на земле, он увидел, что усатый и Опря отошли в сторонку и о чем-то переговариваются.

Овца тыкалась мордой в выгоревшую траву, отыскивая былинки посвежее.

На дороге, шагах в двухстах, стояла голубая бричка, запряженная двумя конями. На козлах сидел кучер,

Фэникэ вытащил веревку из колодца, спрятал в мешок.

— Пошли, что ли? — громко спросил он брата.

— Пошли, — так же громко ответил Митикэ.

— Стойте! — приказал Опря. — Завтра утром я буду вытаскивать овцу из колодца.

— Нет, барин, — твердо сказал Митикэ. — Это наш колодец!

— Не бунтуй! Не бунтуй! — замахал руками усатый. — Молодой барин заплатит… — И он вытащил из кармана пригоршню монет. — Хватит с вас… И то скажите спасибо за доброту. А то прислали бы завтра приказчика, он бы вам шею намылил — и тащи, пожалуйста задаром! Ну, кланяйтесь барину!

— Спасибо, барин, — покорно молвил Митикэ, сгребая с ладони усатого деньги. — Долго помнить будем вашу доброту. Приезжайте завтра в это же время — как раз в колодце уже будет сидеть другая овечка!

И, пока Опря с усатым вглядывались в пустой колодец, братья, подгоняя овцу, поспешили к дороге.

Голубая бричка ждала седоков. Кучер в лохматой шапке клевал носом, не выпуская вожжей из рук. Лошади вяло перебирали ногами.

Услышав шаги, кучер приоткрыл один глаз.

— День добрый, — поклонился Митикэ.

— А с генеральским сыночком, — спросил кучера Фэникэ, — это кто же будет?

Кучер открыл второй глаз и, внимательно посмотрев на братьев, ответил важно:

— Гость. Генеральской жены двоюродный брат.

— Эй, — послышался голос усатого, — иди сюда! Быстро!

Кучер кряхтя слез на землю.

— Вот тебе и поспал! — недовольно проворчал он.

— Помяни мое слово, господа-то домой поедут, а тебя посадят колодец сторожить, — шепнул Митикэ кучеру. — Побоятся, как бы с их покупкой ночью не случилось чего!

Так оно и вышло. Когда через некоторое время шагающих по дороге братьев обогнала голубая бричка, то в ней было только двое седоков: барчук Опря и усатый с вожжами в руках.

Недалеко от большого села братьям повстречался старик чабан, который, увидев овцу, вытащенную из колодца, всплеснул руками и даже палку-ерлыгу на землю выронил.

— Она! Вон и ухо левое с дыркой! А я-то уж с ног сбился! Где нашли-то, люди добрые?

Спросите у нее, а мы торопимся! — не сбавляя шага, ответил Фэникэ и, подтолкнув овцу ногой к чабану, устремился к ближайшей хате, из которой доносился запах свежеиспеченных кукурузных лепешек.

— Вот чудаки! — обнимая овцу, покачал головой чабан.

…Полицейские задержали братьев через два дня.

— За что? — спросил Митикэ.

— Вот доставим вас к его превосходительству генералу Коростяну, — пригрозил один из полицейских, — тогда узнаете, за что'.

Привезли братьев в имение генерала и заперли в глубоком, как колодец, подвале.

Окно под самым потолком, как щель — света белого не видать.

Сидят день, сидят два. Никто их не тревожит — генерала в имении нет.

— Кормят тут неплохо, — сказал Фэникэ.

— На каторгу попадем, там хуже будет, — усмехнулся Митикэ невесело. — Отправит нас генерал к черту на рога — помяни мое слово. — И он запел:

Даже листик лебеды Вырастает без беды, Только я в тюремной яме Скован день и ночь цепями. Цепи ржавые поют. Кости медленно гниют. Вот бы матушка видала! Вот бы, бедная, рыдала!

— Кабы деньги ему за колодец отдать, — вздохнул Фэникэ, — мы и в расчете…

— Деньги эти для него — фу-у-у, ветра клочок. Ему обидно, что его дитятку обманули.

— Придумай что-нибудь, Митикэ.

— Попробую…

Но едва ли даже самая хитрая выдумка спасла бы братьев от генеральского гнева.

Его превосходительство приехал домой в бешенстве великом. Генерал ездил усмирять бунтовщиков в дальний уезд, а вернулся без победы. Батраки не просто отказались работать, не только потребовали надбавки у помещика, но и встретились с рабочими из ближайшего города, начали сговариваться с ними.

Когда бравый генерал примчался с солдатами, чтобы наказать бунтовщиков, то увидел, что урожай в имении гибнет и никто ни за какие деньги его убирать не желает.

А батраки вместе с рабочими ушли в город.

Помещику была оставлена записка: «Не будешь кровь пить из нас».

— Так и до восстания недалеко! — закричал генерал. — Самое главное, нас, лучших людей губернии, уважать перестали! Голь и бродяги диктуют нам условия! Ну, попадись мне кто-нибудь из этаких!..

Но, хотя полиция приняла самые строгие меры, основного зачинщика — городского грузчика — отыскать не удалось, словно сквозь землю канул.

Сам губернатор распорядился во что бы то ни стало изловить этого бунтовщика и наказать его, дабы другим неповадно было. Да разве легко найти человека в степи!

А братья, не зная о той грозе, что собиралась над их головами, сидели в подвале генеральского дома и дожидались своей участи.

— Сидят? — спросил генерал приказчика. — Превосходно. Какое наказание придумать этим бунтовщикам? Дворян не почитают, обманывают, смеются над ними! За это на каторгу мало! Пусть посидят до завтра. Надумаю я им долю! Утро вечера мудренее!

А утром приказчик распахнул дверь подвала и, к великому изумлению узников, приказал им:

— Ну, марш отсюда! Да порезвее! Его высокопревосходительство повелело — чтобы духу вашего не было!

Братья не заставили себя просить дважды и бодро выбежали из имения на дорогу.

— Чудеса! — развел руками Митикэ. — С чего вдруг генерал смилостивился?

— Колдовство, не иначе, — убежденно произнес Фэникэ.

Но колдовство объяснилось быстро. Сидящий у дороги старик в соломенной шляпе-бри’ле сказал:

— Вы братья Чорбэ? Вас мош Илие просил к нему зайти. Он во-о-он там за поворотом, под дубком вас ожидает.

…Мош Илие был верен своему обычаю — богатым советов не давать.

— Богат да знатен — два угодья в нем, — говорил копач. — Сам пусть до всего своим умом доходит, взаймы не берет.

Весть о том, что по приказу генерала Коростяну арестованы братья, застала моша Илие почти возле дома — возвращался старый копач в село свое, в Олт бужорский.

Дошли до моша Илие и другие новости — о том, как батраки помещику письмо оставили, и как генерал понапрасну туда-сюда ездил с солдатами, и как грузчика-зачинщика полиция по всей степи ищет.

— Худо придется братьям, — сказал мош Илие друзьям, которые встретили его в родном селе. — Ребята молодые, горячие, иной раз наозоруют зря. Но ведь генерал погубить их может, лют он сейчас… Значит, спасать следует.

И мош Илие направился к генеральскому имению.

Везли копача и медлительные каруцы[9], и телеги цыганского табора.

Через два дня мош Илие появился в селе, с околицы которого виднелись темно-зеленые купы деревьев, окружающих имение Коростяну.

Мош еще не надумал, каким образом помочь братьям Чорбэ, но, как часто бывает в таких случаях, на ловца и зверь бежит.

Пришло к мошу Илие, как обычно, много разного народу.

Среди этого люда и приказчик из генеральского имения.

— Я, — говорит, — от его высокопревосходительства. Генерал только что вернулся, настроение плохое, а тут, как назло, еще неприятность — с Опря, с сынком единственным.

— Который колодец купил овечий? — уточнил мош Илие, поглаживая пышные свои усы.

— Да что колодец! — махнул рукой приказчик. — Новое дело похуже приключилось…

И рассказал, что вчера повез он Опря с одним из генеральских родственников в соседнее имение в гости, а там затеяли игру в загадки и отгадки. Все бы ничего, да один из гостей — ученый из города — такие трудные загадки загадывал, что никто из дворянчиков их разгадать не мог. Только мальчонка-казачок, что у помещика в услужении состоит, все играючи отгадывал. Под конец выгнали его из сада, чтобы настроение барчукам не портил.

А гость ученый рассмеялся и сказал: «Обидно, конечно когда даже в таких пустяках показать себя не удается. Хочу вам три последних загадки задать. Можете дома их решить, а когда мы соберемся в субботу снова, я у вас ответ спрошу».

— Какие же загадки? — спросил мош Илие.

Приказчик почесал затылок и затем, глядя в потолок, как молитву, наизусть, сказал:

— Первая. Кину я не палку, поймаю не галку, ощиплю не перья, съем не мясо. Вторая: два рога, а не вол, шесть ног без копыт, а ходит — стучит. Третья: в воде родилась, а воды боится.

— Чтобы мне тебя не обидеть, скажу сразу: загадки эти легкие, — усмехнулся мош Илие. — Но у меня старое правило: богатым я ни советов, ни ответов не даю, ты же знаешь.

— Я это генералу говорил, — вздохнул приказчик, — да разве он понимает! Дай, кричит, старику денег — пусть берет, сколько хочет. Понимаете, мош Илие, очень генерал за молодого барина тревожится. Ведь ученый гость всему Кишиневу расскажет, что, мол, сынок у Коросяну не горазд умом. Позор!.. А тут, еще этот случай с овечьим колодцем. Обидно его высокопревосходительству, что простые мужики дворянина за пояс заткнуть могут.

— А эти чудаки, продавцы овечьего колодца, — спросил мош Илие, — в имении сидят?

— В холодной, в бывшем погребе. Генерал лютует. Завтра утром хочет им горе какое-то придумать.

— Так вот, передай своему хозяину, что мош Илие первый раз в жизни свой обычай нарушит и скажет молодому барину ответы на все загадки…

— Спасибо! — поклонился приказчик.

— Рано радуешься, — усмехнулся копач. — Денег я за это не возьму, но, если твой хозяин хочет своему сыну пособить, пусть отпустит завтра братьев Чорбэ без всякого наказания. Понял?

— Понять-то понял, чего ж тут мудреного, — снова поскоблил затылок приказчик. — Да ведь с меня за такие слова генерал шкуру может спустить.

— Твоя шкура недорога, — сказал мош Илие, — потому что приучена она к холуйскому житью-бытью. А если братья завтра утром ко мне целехонькие не придут, я разгадки в какое-нибудь другое имение отнесу. Пусть генеральский сынок как есть дурнем перед всеми окажется. Ну, и иди с моих глаз. Надоел!

…Митикэ и Фэникэ не успели дошагать до дубка, под которым их поджидал мош Илие, как мимо пронеслась знакомая голубая бричка.

Вместо кучера-сони на козлах сидел сам приказчик. Подле дубка бричка остановилась.

Братья увидели, как спрыгнул наземь приказчик, как он уселся под деревом недалеко от моша Илие.

Копач сердечно поздоровался с братьями, усадил их рядом с собой.

— Так вот тебе отгадки, — сказал мош приказчику. — Первая — рыба. «Кину не палку» — это про удочку дальше — сам разберешься. Вторая: два рога, а не вол, шесть ног без копыт, а ходит — стучит.

— Тю! — засмеялся Митикэ. — Это ж легче легкого!

— Скажи, скажи, — подзадорил его мош Илие.

— Рак!

— Верное слово! — похвалил мош Илие.

— Эх, раков бы наварить! — мечтательно вздохнул Фэникэ.

— Ты лучше третью загадку отгадай, — предложил мош Илие. — В воде родилась, а воды боится? Что такое?

Фэникэ только рукой махнул:

— То же для махоньких детей! Кто отгадки не знает?

— Молодой барин не знает, — сказал приказчик Да и его превосходительство затрудняется…

— А когда недосол на столе, тогда генерал знает, что делать? — спросил Фэникэ.

— Посолить нужно… — ответил приказчик и радостно разинул рот. — Значит, третья отгадка — соль? Премного благодарен!

Он поклонился мошу Илие, вскочил на бричку лихо развернувшись, помчался к имению.

— Вот, парни, мотайте на ус, — сказал мош Илие. — Вышло так, что смог я нынче вам помочь. Ведь сгноил бы вас генерал и не осталось бы больше Чорбэ в степи… Генерал этот и не за такие вещи людей губить привык а вы над сыночком его, балбесом, посмеялись. Можно посмеяться над богатыми. Почему бы нет? Только без причины хитрить не нужно. Обманывает тот, кто правды боится. А нам ее чего бояться? С обманом можно пообедать, а уж поужинать не придется — обман раскроется, голодать будешь. Вот так-то, парни…

РАССКАЗ О ТОМ, КАК ИНОГДА ВЫИГРЫВАЮТСЯ. СКАЧКИ.

— Ты брал когда-нибудь первые призы, Пэкалэ? — Только в том случае, если призы мне нравились. Их потом долго-долго искали… Из разговоров Пэкалэ и Тындалэ

День у Фэникэ и Митикэ, как всегда, начинался с мечтаний. Фэникэ, сладко потягиваясь, говорил:

— Ах, если бы сегодня два раза позавтракать, два раза пообедать и три раза поесть на ночь!

А Митикэ мечтал о меньшем:

— Эх, хоть бы по одному разу есть, но каждый день!

Фэникэ продолжал:

— И чтобы дожил я до той зари, когда у нас будет новая одежда, а то в этой и по дороге ходить стыдно, не то что на свадьбах да жоках играть…

А Митикэ добавлял:

— Ну, а старые наши рубахи пусть носят богачи в наказание за свои грехи.

Потом братья умывались, причесывались и начинали гадать: как помочь людям?

Когда мош Илие выручил Фэникэ и Митикэ из беды, то братья дали друг другу клятву: не оставлять людей в беде, помогать таким же беднякам, как они сами. И каждое утро братья горячо спорили: что им сегодня делать?

Митикэ предлагал!

— В соседней хате болеет старушка Василуца, она даже кукурузы курам налущить не может. Пошли пособим?

— Придумал помощь! — смеялся Фэникэ. — Да ей соседи всё сделают. Вот мош Илие нас от беды спас — это помощь! Не какую-то там кукурузу лущить, зерна из початков выковыривать. Не-е, то дело не по мне! Вот если бы у старушки пожар занялся — тогда можно было бы помочь, спасти ее…

— Можно пойти к Гафице-вдове, помочь ей горох с поля убрать. Бедует вдовица, детишек пятеро и все малолетки… — вновь предлагал Митикэ.

— Эх, братику! — отмахивался Фэникэ. — Куры да горох у тебя на уме! Вот коня крылатого Гэитана заиметь — сколько бы мы добрых дел натворили.

И так все время — что Митикэ брату ни предлагает, тот только свое твердит: это, мол. не помощь, вот чудо какое-нибудь или подвиг — совсем другое дело.

Митикэ, конечно, с Фэникэ спорил, ссорился, наконец сам шел лущить кукурузу или грядки копать. Тут уж и Фэникэ приходилось идти за братом — у них уговор такой был с детства: никогда не разлучаться, всегда одному подле другого быть.

Косолапый Фэникэ ворчал, как сердитый медведь, но работу любую делал споро, сноровисто,

Митикэ трудился с улыбкой, с песней. Как заведет «Лист зеленый», так вокруг работа замирает — всем послушать хочется:

Ем полынь, полынь я пью, На полыни ночью сплю, Кутаюсь в нее на зорьке, Сердцем дух впиваю горький…

— Вот бы меч-кладенец отыскать, который злым людям голову сечет… — мечтал Фэникэ. — А то — грядки копай!

Как-то раз братья пришли в одно из имений богатого помещика Крушевана, того самого, который однажды хотел заставить моша Илие неправдивое слово сказать.

Крушеван в ту пору у себя в имении конскую выставку устраивал. Коней привезли к имению не только со всей округи, но и из других уездов, из самого Кишинева. Гостей съехалось видимо-невидимо. А где приезжих много, там и купцы, торговый люд. Прикочевали цыгане, коробейники, бродячие музыканты да лошадиные барышники — ну прямо ярмарка!

Скачки должны были состояться в воскресенье, но кто-то попытался украсть у помещика любимого коня Мургула. Снарядили погоню, чуть не изловили конокрада. Но он хитер: видит, что догоняют, краденого коня бросил, на другого пересел, ускакал. С превеликим почетом вернули Мургула в имение. Но скачки перенесли на понедельник, хотя многие этим были недовольны.

Когда Митикэ и Фэникэ пришли к. имению Крушевана, то большой базар шумел, как лес в грозу.

Тут вспоминали только что закончившуюся погоню за конокрадом, там договаривались о сделках и купле-продаже, одни ссорились, другие мирились, третьи помогали и тем и другим. Звон наковален в маленьких кузницах, где подковывали лошадей и делали разные украшения для сбруи, заглушал голоса покупателей и торговцев. Ржание коней и крики цыган, скрипка и бубен, песни тех, кто уже успел отведать молодого вина, — все это смешивалось воедино, и гул крушевановой выставки слышен был за много верст.

Первым из знакомых, кого встретили братья, был приказчик генерала Коростяну. Он кружил вокруг стоящего у коновязи статного вороного жеребца, цокал языком и возбужденно хлопал себя по бокам. Завидев братьев, приказчик сразу поскучнел, подошел к ним.

Генерал, как оказалось, прислал своих лучших лошадей на выставку — нельзя же ударить лицом в грязь! А этот вороной принадлежит простому крестьянину, который тоже хочет участвовать в скачках. Хорош конь!

— Конечно, ему не обогнать генеральских скакунов! — усмехнулся приказчик. — Однако опасный соперник!

— Ну, а как ваш молодой барин? — спросил приказчика Митикэ. — Всех перещеголял в отгадках?

— Ох, — махнул рукой приказчик, — такое получилось — лучше не вспоминать! Мы нашему Опря три дня долбили, что ему отвечать нужно. Кажись, понял. А как "пришел к тому ученому, так все перепутал. Рака с рыбой, а вместо соли сказал «сахар». Тут, короче говоря, позор генеральской фамилии на всю губернию! Теперь вот думаем нашими лошадками дело поправить: кони-то генеральские далеко славятся.

Приказчик, озабоченно взглянув на вороного крестьянского коня, заторопился, ушел.

…Большая толпа хохотала, наблюдая за сценкой, которую разыгрывали два бродячих актера.

— "Смотри-ка, Пэкалэ и Тындалэ! — толкнул брата Митикэ.

Актеры изображали знаменитых героев народных прибауток и анекдотов. Тот, который покрупнее, играл простака Тындалэ, второй, вертлявый и худенький, — Пэкалэ.

Забавные и поучительные истории с участием Пэкалэ и Тындалэ все молдаване знали с детства, Всякий раз, когда братья Чорбэ слышали рассказ о хитром Пэкалэ и добродушном Тындалэ или видели где-нибудь на базаре скоморошью сценку о них, им сразу же вспоминался отец, который поведал сыновьям великое множество историй об этих веселых героях.

Бродячие актеры разыгрывали сценку, в которой Пэкалэ спасает Тындалэ от виселицы.

— Помнишь, отец рассказывал? — напомнил Митикэ брату. — Тындалэ что-то соврал и, как его ни уговаривали, он от своих слов не отказывался. Тогда его решили повесить…

— Не мешай! — пробасил толстый крестьянин, крепко поддев локтем Митикэ.

Братья пристроились так, чтобы было видно Пэкалэ и Тындалэ.

Тындалэ стоял с петлей на шее и держал конец веревки над головой. Это означало, что он уже в петле и сейчас его повесят.

Рядом стоял актер с палкой-ружьем на плече — солдат. Вершковые усы солдата были сделаны из соломы и воинственно топорщились.

— За что вы его вешаете, ваше превосходительство? — спросил солдата Пэкалэ, выходя из толпы.

— Ой, Пэкалэ, спаси меня! — запричитал Тындалэ.

— Какой я тебе Пэкалэ! — подмигивая другу, возмутился Пэкалэ. — Я тебя, босяка, не знаю.

— Его вешают за то, — пробасил солдат, грозно шевеля усами, — что он лгун и мошенник.

— Мошенник? — Пэкалэ удивленно оглянулся. — Да если бы вздергивали на виселицу всех мошенников, здесь бы очень мало людей в живых осталось!

— Спасите меня, — плаксиво тянул Тындалэ. — Я никогда не врал и врать не буду…

— Он сказал, — пояснил солдат, — что видел капусту величиной с дом. Какая наглая ложь!

— А я сейчас встретил одного помещика, — усмехнулся Пэкалэ, — так он сказал, что полностью заплатил своим батракам. Вот ведь чудо-то! Где же это видано, а?

Зрители засмеялись, зашумели,

— Ай да Пэкалэ!

— Верно сказал!

— Таких чудес на свете не бывает!

Пэкалэ переждал шум и продолжал, обращаясь к солдату:

— Напрасно, ваше превосходительство, вы себя утруждаете из-за этого — как его зовут?

— Тындалэ, — подсказал из петли Тындалэ.

— Из-за этого Тындалэ. Он вам чистую правду сказал. Я иду из краев, где капуста вырастает не только с дом, но и с гору!

Тындалэ вынырнул из петли, подбежал к Пэкалэ, поцеловал его и надел петлю на него.

— Что такое? — заревел солдат.

— Если меня хотели повесить за то, что я видел капусту величиной с дом, — сказал Тындалэ, — то уж его за капусту, которая с гору, нужно повесить два раза!

— Так я же говорю правду! — закричал Пэкалэ. — Ваше превосходительство, я могу вам показать отсюда эти капустные края. Только вам придется немного приподняться…

Пэкалэ накинул на усатого солдата петлю и затянул ее:

— Вот так! Теперь приподнимемся! Еще! Еще! Видите, ваше превосходительство? Что? Не понимаю.

А когда солдат высунул язык, показывая, что все кончено, Пэкалэ испугался и с криком: «Кому показать капусту?» — побежал прочь.

Солдат спрятал в карман соломенные усы, палку-ружье превратил в посох и оказался обыкновенным старичком.

Тындалэ и Пэкалэ кланялись, прикладывая шапки к сердцу. Потом пошли по кругу, собирая у зрителей монетки.

Длинноголовый полицейский в запыленном мундире протискался сквозь оживленную толпу и положил руку на плечо Пэкалэ:

— Ходи за мной! Толпа затихла.

— Что случилось? — испуганно спросил актер. — Я же вам деньги уже дал… за представление…

— Их высокоблагородие требуют! — сказал полицейский. — Приказано всех подозрительных задерживать!

— Да разве же мы подозрительные, — засуетился актер, — мы же с дозволения начальства… За что же?

— Давай-давай, — не выпуская Пэкалэ, бубнил полицейский.

Старичок, игравший солдата-усача, исчез. Тындалэ озирался, стараясь улучить подходящий момент.

— Так это же не про них спрашивал их высокоблагородие! — крикнул Митикэ. — Они же с дозволения начальства играют. Это про нас разговор был! Мы тоже Пэкалэ и Тындалэ, только разрешения не имеем.

Все обернулись на голос. Митикэ и Фэникэ сразу оказались в центре внимания — вокруг них даже образовался небольшой круг.

— Послушай, Тындалэ, куда ты идешь? — спросил Митикэ брата.

И Фэникэ, припомнив, как они с братом изображали в детстве Пэкалэ и Тындалэ, ответил:

— Овец пасти.

— Так возьми моих овец с собой тоже! — воскликнул Митикэ — Пэкалэ.

— Много ли их у тебя? — спросил Фэникэ — Тындалэ.

— Белых — ни одной.

— А черных?

— Черных — немного меньше! — лихо ответил Митикэ — Пэкалэ и так заразительно захохотал, что все кругом тоже засмеялись.

— Куда же они делись, твои овцы? — спросил Фэникэ — Тындалэ.

— Я бы сказал, да боюсь господина полицейского! — ответил Митикэ и поклонился полицейскому. — Он меня сразу поведет к их высокоблагородию…

Зрители засмеялись.

Длинноголовый полицейский, отпустив актера, решительно двинулся к братьям.

— Ку-ку! — закричал Митикэ. — Передайте их высокоблагородию, что я их очень люблю. Но мне некогда — скачки начинаются! А скачки я люблю больше, чем их высокоблагородие!

Фэникэ и Митикэ словно растворились в расступившейся перед ними и тотчас же снова сомкнувшейся толпе. Полицейский озирался, свирепо вращая глазами: ни актеров, ни этих чертовых парней! Вот незадача!

Братья прошмыгнули через торговый ряд, в котором расположились продавцы сбруй и седел, обошли дымящийся кострами цыганский табор и вышли к месту, откуда должны были начинаться скачки.

Богатая публика уже собиралась на площадке под навесом.

— Тот, кто прискачет первым, — объяснял господин в фуражке фасона «здравствуй-прощай» (один козырек сзади, другой — спереди) трем дамам в широкополых белых панамах, — получает богатейший приз и поцелуй дочки самого Крушевана. На эти скачки собираются лучшие наездники губернии. Мы увидим захватывающее зрелище.

— Ох! Ах! — жеманно восклицали дамы. — Как это, должно быть, интересно!

Рядом с братьями остановился тот самый вороной жеребец, возле которого вился генеральский приказчик. Жеребца вел под уздцы молодой парень, бедно, но аккуратно одетый.

— Тоже поскачешь? — спросил Митикэ.

— Хочу попробовать, — тихо ответил паренек.

— Твой конек? — завистливо оглядел красавца жеребца Фэникэ.

— Мой, — гордо улыбнулся парень. — Ну, стой, стой, Негру, — ласково потрепал он по гриве нетерпеливого, бьющего копытами коня. — Другого такого не сыщешь!

— Ну, так уж и не сыщешь! — подзадорил паренька Митикэ. — Разве твой конь резвее других?

— Кто ищет коня без изъяна, тот будет ходить пешком — ответил паренек.

Жеребец нежно заржал, будто понимал, о чем говорит его хозяин.

— Большой приз за победу уже назначили, — сказал Фэникэ.

— Если я выиграю, — произнес парень, поглаживая коня, — то мы помещику отдадим все долги. Только и надежда на Негру. Себе отказывали — его кормили. Год целый скачек этих ждали…

К затененной площадке, на которой собралась публика, прошествовал оркестр: четыре цыгана и у каждого в зубах зажата дымящаяся трубка. Впереди шли два скрипача, сзади — барабан и чимпой[10].

Откуда-то вывернулся приказчик генерала Коростяну, подскочил к Негру, обрадованно затараторил, поглядывая то на коня, то на парня:

— Вот ты где, Костика! А я-то обыскался! Его высокопревосходительство купит у тебя коня. И хорошую цену даст — доволен будешь. Хоть сейчас по рукам можем ударить.

— Не продается, — сказал Костикэ, обнимая Негру за шею.

— То есть как это? — удивился приказчик.

— А вот так! — развел руками Митикэ. — Хозяин не желает — и все тут!

— Вам-то больше всех надо! — Приказчик подозрительно оглядел братьев. — Как Чорбэ где-нибудь появляются — жди подвоха. Сами, что ли, решили конюшню заводить?

— Ищу рыжего коня с вьющейся шерстью! — подмигнул Митикэ.

— Ладно те языком молоть! — рассердился приказчик. — Слышь, Костикэ, говори делом. Отдашь коня?

— Боитесь вы, что ли, Негру? — поддел Фэникэ. — Или в имении генерала скакунов нехватка? Конюшни-дворцы пустуют?

Приказчик покосился на братьев:

— Снова шутку какую задумали или просто так дурите? Дело серьезное — конь генералу приглянулся.

— Не продам, — решительно повторил Костикэ и еще крепче прижался к Негру.

— Может, выиграть награду хочешь? — спросил приказчик. — Конь хорош, да ведь с ним еще годик, не менее, возиться нужно… Он же настоящему бегу не обучен, видел я, как ты скакал вчера по степи…

— И где они, беднота эта, таких коней берут? — всплеснул руками Митикэ. — Возьмет да и всем нос утрет… Помещиковой дочке придется простого парня целовать!

— Вот так генерал себе подбирает конюшню: кто-то коня вырастит, а его превосходительство к рукам приберет, — сказал Фэникэ.

— Черт вас за язык тянет! — погрозил кулаком приказчик. — Только дело мне испортили!

Скрылся генеральский прихвостень так же неожиданно, как и появился.

— Из-за меня он теперь и на вас рассердился, — сказал Костикэ.

— Нам не привыкать, — махнул рукой Митикэ. Он внимательно оглядел Негру.

— Если генерал забеспокоился — значит, вправду хорош твой конь…

— Эх, выиграть бы тебе скачки, — вздохнул Фэникэ, — приз в мешок и фью-ю в село… А там — жок в твою честь! Ух, как бы я угостился! У вас пироги хорошие пекут? С капустой и картошкой или еще чего в них кладут?

— Давай, парень, выиграем скачки? — вдруг предложил Митикэ. — Мы с братом тебе поможем.

— Негру обязательно будет первым, — уверенно произнес Костикэ.

— А как тебе нравится этот скакун? — Митикэ кивнул на появившегося невдалеке гнедого жеребца, которого вели под уздцы два крушевановых слуги. — Это его вчера украли. Мургулом кличут!

Костикэ, как завороженный, смотрел на коня. Мургул действительно казался каким-то сказочным: так блестела его шерсть, так сверкала сбруя.

За ним провели еще одного скакуна — рыжего, с длинным желтым хвостом, с нервными тонкими ногами Он по-лебединому изгибал длинную шею, косясь большим розовым глазом. За скакуном, восхищенная его статью, бежала толпа цыган. Они кричали так пронзительно, словно их били.

— Ройбу, конь Крушевана! Хорош! — вздохнул Фэникэ.

На Костикэ, все еще обнимающего шею Негру, жалко было смотреть, — все его мечты о выигрыше скачки разлетелись в пух и прах.

— Тем лучше, — сказал Митикэ. — Они и представить себе не могут, что ты будешь первым. А я уже придумал, как ты выиграешь… Скакать нужно до кургана, объехать вокруг него и назад. Так?

— Так, — удрученно вздохнул Костикэ.

— Так вот, слушай, друг. — И Митикэ наклонился к его уху.

…Длинноголовый полицейский бродил среди толпы, высматривая кого-нибудь из сбежавших. Да разве усмотришь кого нужно, если все одеты почти в одинаковые островерхие смушковые шапки, у всех одного покроя жакеты, белые рубахи!

И вдруг прямо перед собой, за двумя телегами, он увидел тех самых парней — косолапого, толстого, и юркого, смешливого, — которые тогда выскользнули у него из рук.

Через две телеги не перескочишь — пришлось идти в обход, крадучись, чтобы не спугнуть.

А парни, словно ничего не замечая, выбирались из толчеи базара к цыганским шатрам.

«В степь идут, не иначе, — сообразил длинноголовый, — а как за ними следить? В степи, как на ладошке, все видно…».

Подумав немного, полицейский решил обогнуть табор с другой стороны — чтобы задержать парней в тот момент, когда они окажутся в степи одни.

Длинноголовый бодро обежал цыганское поселение и вышел в степь. Отойдя шагов на двадцать, он залег в маленькой ложбине, словно возданной для укрытия.

Вот парни показались из-за шатров. Озираются… Значит, боятся погони! Потом успокоились, пошли… Ближе… ближе…

— Стой! Не уйдешь! — длинноголовый выскочил во весь рост из ямы.

Парни будто онемели от испуга. Длинноголовый подошел к ним, схватил их за плечи, повернул лицом к базару;

— А ну, пошли! Да не сопротивля…

Договорить ему не удалось: парни опрокинули полицейского на землю; Фэникэ сел ему на ноги, Митикэ ухватился за руки.

— Здесь его закопаем, — сказал Митикэ, — или в степь унесем?

— Чего возиться? Здесь! — высоким тенорком проговорил Фэникэ.

— За что? — завизжал длинноголовый. — Я же ничего… Я же согласно приказу… А мне что — идите куда хотите.

— Может, отпустим? — сказал Фэникэ. — Чтобы греха на душу не брать, а?

— Отпустите, зачем я вам! — попросил полицейский.

— Еда у тебя есть какая-нибудь? — спросил Фэникэ.

— Нашел время! — прикрикнул Митикэ, прислушиваясь.

Цыгане-музыканты на площадке под навесом старались вовсю. Вдруг музыка затихла.

— Кажется, сейчас начнется, — сказал Фэникэ.

— Отпустите, господа хорошие… — хныкал полицейский.

— Мы в монастыре Каприяновом обет дали, — сказал Митикэ. — что каждый, кто захочет причинить нам зло, умрет. Ты хотел нас арестовать. Значит, смерть тебе! Вставай, иди к кургану. Не шевелись — иначе два ножа вопьются в твою спину!

Полицейский встал, ему сзади связали руки, и он послушно побрел к кургану. В его длинной, как дыня, голове роились планы побега и спасения жизни. Может, выдать этим странным парням все тайны урядника? И откуда тот вчера привез воз сена, и как он торгует подковами? Но хватит этого для спасения жизни? Пожалуй, нужно думать о побеге. Косолапый, видно, бегун плохой… А вот второй… И ножи у них.

— Не оглядываться! — раздался голос. — Стой. Молчи.

Снова заиграл оркестр — значит, кони уже пошли.

— Иди! Прямо к кургану!

Полицейский пошевелил кистями рук — эх, даже связать-то как следует не умеют! Вот если бы он им связал — тогда… Впрочем, это же хорошо: узел распускается… Ага! Косолапый пропал куда-то. Вот уже курган, сейчас руки будут свободны, ну, господи помилуй…

Длинноголовый одним усилием вырвал руки из пут и резко обернулся.

Перед ним стоял только один худощавый парень. В руке он держал пистолет.

— Прощайся с белым светом! — прошептал парень.

— А-а-а! — завопил полицейский и бросился бежать за курган, размахивая руками и крича во все горло.

…Цыгане-музыканты играли, по-прежнему не вынимая изо рта отчаянно дымящихся трубок, и над оркестром стоял столб дыма, словно это горел костер, в который насыпали серых листьев.

— Дамы и господа, минуточку внимания! — закричал распорядитель. — Начинаем скачки! В них вместе с нашими известными наездниками принимают участие и крестьяне! Ведь каждому известно, что в наших краях помещик и крестьянин — лучшие друзья! Пусть победит быстрейший!

Раздался пистолетный выстрел, и кони ринулись вперед. Вдали синел курган — половина дистанции.

Музыка заиграла, музыканты от волнения задымили еще сильнее.

Кони шли дружно, сбившись в кучу. Только вороной скакун, на котором сидел крестьянский паренек, отстал от всех шагов на двадцать.

Дамы кричали, размахивая зонтиками — словно их кавалеры и кони, скачущие в степи, могли слышать своих поклонниц.

— Мургул! Мургул!

— Ройбу, Ройбу!

— Сур! Вперед!

— Албу, Албу!

Неожиданное «а-а-ах» раздалось в публике. Все увидели, как из-за кургана навстречу всадникам выбежал полицейский. Он крутил руками, как мельница крыльями, рот его был разинут в истошном крике. Кони, идущие первыми, встали на дыбы. Один из всадников не удержался, свалился на землю. Полицейский заметался. Скакуны, идущие сзади, налетели на остановившихся, свернули в степь, закружили. Лишь скачущий последним парень на вороном жеребце ловко объехал кучу людей и лошадей, на хорошем аллюре обогнул курган. Вторую половину гонки — обратный путь — вороной жеребец начал первым. Лишь шагах в сорока за ним мчались пять-шесть всадников.

Судьба приза была решена: догнать паренька никто не мог.

Дамы и господа растерянно молчали, когда вороной жеребец первым пронесся мимо финишного флага.

Цыгане выколотили пепел из трубок, вновь наполнили их табаком и заиграли в честь победителя.

Два всадника приволокли виновника происшествия-полицейского.

— Как ты попал туда, болван? — спросил его лиловый от бешенства генерал Коростяну.

— Меня пытались расстрелять, но я совершил побег! — отрапортовал полицейский, прикладывая руку к воображаемому козырьку — фуражку он потерял возле кургана.

— Сумасшедший! — изрек генерал.

— Никак нет, ваше высокопревосходительство! — гаркнул полицейский. — Меня хотели расстрелять Пэкалэ и Тындалэ!

Генерал осовело поглядел на длинноголового полицейского, державшего руку у виска.

— Пока в полиции держат таких оболтусов, — гаркнул генерал, — у нас всегда будут беспорядки! Если этот олух останется на своей должности хоть минуту, я буду жаловаться губернатору.

— Не извольте беспокоиться, генерал, — заверил Коростяну сидящий рядом господин в штатском, — вы его больше не увидите, этого несчастного. И не только вы… — добавил господин многозначительно. — Он отсюда поедет прямо в мою больницу…

— Но я же… я же… я в полном уме и здравой памяти— завопил длинноголовый. — Я не хочу в сумасшедший дом!

Вечер спустился на степь.

Получив приз, давно уже ускакал в свое село Костикэ так и забывший в суматохе о том, что ему еще причитается поцелуй помещичьей дочки.

Трое старых актеров и Митикэ с Фэникэ сидели у цыгана в кузнице. Угасал горн, и отблески алых углей играли на потолке и стенах, как рябь на воде.

— Трудно стало работать — старость подходит, — сказал маленький старичок, который изображал солдата в сценке повешения Тындалэ.

— Нам, случается, публика кричит, — сказал второй актер, — вы не Пэкалэ, а дедушка Пэкалэ!

— Да, нехорошо получается, — поддакнул третий актер.

— Вот вы, молодые люди, — сказал маленький старичок, — вы же ловко сегодня исполнили сценку Пэкалэ и Тындалэ! А трюк с полицейским — это же прелесть! Это пугало принял ваш най, Митикэ, за пистолет! Вот уж воистину у страха глаза велики!

— Почему бы вам, братья, — молвил второй актер, — не становиться иногда Тындалэ и Пэкалэ? Вы же хотите помогать людям. Разве это не помощь?

— Подумаешь, — усмехнулся Фэникэ, — помощь! Тындалэ и Пэкалэ представлять! Вот если бы…

— А ты помнишь песню отца? — спросил Митикэ. — «Горе бежит от улыбки, беда приходит в обнимку со скукой»?

— Разве улыбка — плохой подарок? — подхватил маленький старичок. — Этот подарок у вас примет любой человек — и стар и млад.

— И спасибо скажут, — убежденно произнес второй актер.

— Большое дело, — задумался Митикэ. — Нужно попробовать. Не знаю, выйдет ли.

— Отчего и не попробовать, — косясь на цыгана-кузнеца, который аппетитно хрустел кукурузным початком, сказал Фэникэ. — Только, я думаю, не получится… А так, пожалуй, на мамалыгу заработать можно. Ну, пора и поспать. Во сне есть не так сильно хочется.

— Кто это сказал, Фэникэ, — хитро взглянул на брата Митикэ, — что нужно «нести веселье людям»?

— Кто, кто… Мош Илие. Что ж, я не помню?

— Вы знаете моша Илие? — заволновался маленький старичок. — Великого копача?

— Он был большим другом нашего отца и сейчас наш большой друг, — сказал гордо Митикэ.

— Да, — актер задумался. — Сегодня день был какой-то странный… Я забыл про моша Илие.

— Он здесь? — воскликнул Фэникэ.

Маленький старичок запыхтел самокруткой, посмотрел на своих друзей, словно ища у них поддержки, потом произнес грустно:

— Моша Илие вчера арестовали в Олте бужорском.

Братья вскочили на ноги, как по команде.

— Может… неправда это? — спросил Фэникэ. Актеры молчали. Цыган-кузнец пробасил:

— Приехал табор с той стороны… Говорят — забрала полиция моша Илие. Кричала полиция: «Смутьян; бунтарь!..» Говорят, в Бужор олтский повели.

— Смутьян? Бунтарь? — удивился Митикэ. — Это, значит, из тех, которых полиция по степи ловит и, в тюрьму сажает? Мош Илие человек серьезный, он этими пустяками — бунтами, смутами — не занимается/.

В кузнице стало тихо.

— Может, я неправ? — Митикэ всмотрелся в еле различимые лица актеров, кузнеца.

— Если идти всю ночь, — вслух начал рассуждать Фэникэ, — то в Бужоре будем…

— Что толку считать версты на пальцах! — сказал Митикэ. — Их нужно считать ногами! Идем выручать моша Илие из беды! Счастливо оставаться! Мы еще встретимся!

РАССКАЗ О ТОМ, КАК МОШУ ИЛИЕ ПРИШЛОСЬ. ОТПРАВИТЬСЯ В ПУТЕШЕСТВИЕ.

— Что может быть лучше правдивого слова? — Два правдивых слова! Из разговоров Пэкалэ и Тындалэ

Старый копач давно уже почувствовал на себе «заботу» полиции. Время от времени среди гостей, приходивших к нему за советом, мош Илие замечал какую-нибудь фигуру или слишком молчаливую, или, наоборот, слишком говорливую, задающую странные, с подковыркой вопросы.

Рассердится иной раз мош Илие, скажет:

— Давать советы глупцу — все равно что измерять блоху. И то и другое без толку…

Староста тоже нет-нет да при встрече с копачом скажет вроде бы так просто:

— Трудные, беспокойные времена, мош Илие… То в одном имении бунтуют, то в другом. Какого-то смутьяна вот уже три недели поймать не могут. Охо-хо… Тот с хозяином в тяжбу вступил, этот красного петуха в имение пустил, третий воду мутит, побасенки сказывает.

Бродячий торговец-коробейник однажды ночью постучался в хату копача и сообщил о разговоре, который он случайно подслушал в доме полицейского: на большом подозрении у властей находится мош Илие, в смутьянах числится!

Сам мош Илие не придавал этому значения: всю жизнь свою он говорил правду, поступал по справедливости и никакого зла в этом не видел. Когда речь заходила о правдивом слове, то мош Илие обычно рассказывал одну из своих любимых сказок — про то, как помещик у батрака деньги отобрал.

— Все, о чем сказ, человече, поведу, так оно и было, а коли не было, не пошла бы гулять эта сказка по белу свету, — начинал, как обычно, копач. — Жил-поживал в наших краях богач. Чем больше богател, тем больше бедняков на себя работать заставлял. Не только барщину с них требовал, а даремщину — чтобы еще подарки ему приносили. И несли, конечно, кто что мог: птицу разную, брынзы круг, вина бочонок. Жадный был богач, ни от чего не отказывался.

А у одного крестьянина так получилось, что и вынести-то из дому ничего. Пока на поле барщину отрабатывает, свое хозяйство травой поросло. Дети по соседям бегают, есть просят. Хоть ложись да помирай!

Пришел к этому бедняку приказчик, даремщину требует. До того крестьянин в отчаяние впал, что сел на пол и говорит:

«Меня самого несите к помещику на двор! Больше в доме, кроме голода да холода, нет ничего!».

Тогда приказчик начал забирать все, что унести можно: подушку, дерюгу, чем укрывались дети, подстилку. Совсем оголил хату. В кладовую заглянул, последний початок кукурузы схватил.

«Пусть твой хозяин початком этим подавится», — сказал бедняк.

«Наш барин мамалыги не ест, — усмехнулся приказчик, — он не какая-нибудь голь перекатная, а благородных кровей».

Приволок приказчик свою добычу на помещичий двор, стал раздумывать, куда что девать. Вдруг голос слышится:

«Обобрал голодного и радуешься?».

Приказчик огляделся — никого. Видно, показалось. Поворошил бедняцкие тряпки, а голос громче прежнего:

«Обожди, найдется управа и на тебя и на твоего барина!».

Тут уж приказчик испугался:

«Кто говорит?!».

«Это я, кукурузный початок, которым твой хозяин подавиться должен».

Приказчик обрадовался:

«Тьфу, дьявол тебя побери! Ты меня напугал! Но больше никого не напугаешь!».

И бросил початок в конюшню, в ясли к лошадям. В те самые, из которых любимые кони помещика кормятся.

«Вот поговори теперь!» — засмеялся приказчик.

А коню что — он этот початок сжевал и за другой принялся.

На следующий день помещик выехал со своими гостями на волчью охоту. Едут они по степи. Вдруг конь и говорит помещику:

«Обобрал голодного и радуешься!».

Помещик завертелся туда-сюда, а из конского брюха голос слышится:

«Это я, кукурузный початок! Вы с приказчиком бедняка разули-раздели, голым по свету пустили! Обождите, найдется и на вас управа!».

Охотники перепугались, пустились домой. Пропади пропадом и охота, и волки — как бы все лошади не заговорили! Помещик позвал приказчика, спросил, как дело было. Тот повинился — скормил, мол, коню.

Порешили коня убить — продать-то нельзя, разговорчив больно. Вдруг еще что-нибудь наболтает! Позор, да и только!

Убили коня. Чтобы сжечь его, большой костер запалили. Приказчик сам за огнем присматривал. Отвернулся он разок, глаза от дыма протереть, а мимо псарь шел, крюком из костра кусок мяса вытащил да собаке своей любимой скормил.

А собака та была охотничья. Помещик с ней в степь на дроф ходил.

Прошло время, снова собирается барин со своими гостями на охоту. Едут они по степи. Вдруг собака помещика говорит:

«Обобрал голодного и радуешься!».

Охотники замерли.

«Это я, кукурузный початок! — продолжал голос. — Обождите, найдется и на вас с приказчиком управа!».

Охотникам не до дичи — разъехались по домам. Помещик лютует, собаку жалко — а что делать? Даже заболел от огорчения.

Убили собаку. Закопали в яму глубокую. А пока яму копали, ворон у собаки со спины шерсть пощипал — себе на гнездо. Гнездо его было на каштане, а каштан рос прямо возле балкона, на котором помещик в жару сидеть любил.

Прошло время, барин в себя пришел, успокоился. Сидит на балконе, чай пьет. Вдруг с дерева знакомый голос раздается:

«Обобрал голодного и радуешься!».

Барин блюдце из рук выронил, чаем облился.

«Это я, кукурузный початок! Обождите, найдется и на вас с приказчиком управа!».

Ворон тоже испугался — взлетел выше крыши. Тут помещик и понял, что гнездо разговаривает.

Прибежали приказчик, батраки, сняли гнездо, сожгли его. Пепел, чтобы не разлетелся, на огородную грядку бросили. Как раз туда, где арбузы росли. Ну, место, конечно, никто толком и не приметил — не до того было. А вырос на том месте арбуз — всем на диво. Помещик позвал гостей — решил угостить дружков. Поставили чудо-арбуз на стол — все ахнули. Красив да сладок. Только помещик его есть начал, как слышит:

«Обобрал голодного и радуешься! Это я, кукурузный початок!».

Помещик с перепугу подавился арбузными косточками и отдал душу — богу ли, черту ли — про то мне неизвестно.

Наследник его вызвал приказчика и наказал все, что было взято у бедняка, назад вернуть. Да еще от себя мешок кукурузы дал — вот как слова правдивого испугался, откупиться захотел. Вот так-то бывает, человече… Бедняк этот, если не умер, то и сегодня живет…

Мош Илие знал сотню сказок. И ему часто приходилось рассказывать их гостям. И, может быть, он еще долго спокойно жил бы да поживал на радость друзьям, рассказывал бы все новые и новые сказки, давал бы добрые советы, но как-то в соседнем имении один из батраков крикнул помещику:

— Обобрал голодных и радуешься! Обожди, найдется и на тебя кукурузный початок!

Тут-то полицейские и вспомнили о сказках моша Илие: вот кто подстрекатель батрацкий! Ведь это его слова!

Случилось так, что в жаркий летний день двое полицейских вывели моша Илие из хаты и повели по дороге в Бужор олтский.

РАССКАЗ О ТОМ, КАК БРАТЬЯ ЧОРБЭ ПОБЫВАЛИ. В РОДНОМ БУЖОРЕ.

— Почему ты не пьешь вина, Пэкалэ? — Не хочу доставлять радости моим врагам! Из разговоров Пэкалэ и Тындалэ

Бужорского старосту за необъятное — брюхо прозвали Бэрдыханом — большое пузо. Первое время он обижался, но когда увидел, что протестовать бесполезно, то смирился и даже привык к этой кличке. Во всяком случае, он на нее откликался и воспринимал ее как что-то само собой разумеющееся.

Когда Бэрдыхан выгнал братьев Чорбэ, не уплатив им ни копейки за работу на его поле, то он не думал, что парни посмеют когда-либо явиться в Бужор.

— Потянуло на родину, — сказал Митикэ Бэрдыхану, когда, ранехонько утром, усталые от долгой дороги, братья нос к носу столкнулись с пузатым старостой на улице Бужора.

— Идем в Олт бужорский к мошу Илие, — невинно произнес Фэникэ. — Хотим посоветоваться с ним.

— Гм, гм… — Бэрдыхан поправил рубаху на животе. — Думаю, что вам не стоит ходить в Олт… мош Илие… он… у него неприятности с полицией.

— Что ж, может, подозревают его в краже коня из конюшни генерала Коростяну? — усмехнулся Фэникэ.

— Думаю, что похуже, — понизив голос, произнес Бэрдыхан. — Полиция должна доставить его вместе с другими преступниками в город! А что он натворил — не нашего ума дело.

И староста внушительно кивнул головой б сторону своего дома, на крыльце которого сидел полицейский.

— Жена уехала к родственникам, в Олт, — сказал Бэрдыхан, — вот я и предложил в моей хате этапу остановиться…

— А я-то думаю, почему вашей хате почет? Один полицейский сидит на пороге, а другой в саду! Третий справа, четвертый слева…

— Там всего двое. Один спит, второй дежурит. А в хате преступник, — внушительно молвил Бэрдыхан, — ждут ещё кое-кого из Кукулян. Потом всех погонят дальше.

— Жалко их! — сказал Фэникэ.

— В городской тюрьме места хватит! — закричал Бэрдыхан. — Будешь языком молоть, и тебя туда спровадят! Каждый помещиком быть хочет! Тьфу!

Братья переглянулись.

— Ты не забыл, Фэникэ, клятвы? — спросил Митикэ.

— Какой клятвы? — спросил Бэрдыхан.

— Нет, не забыл, — сказал Фэникэ, с откровенной завистью глядя на толстое брюхо старосты: сколько же всякой снеди на своему веку съел Бэрдыхан и сколько еды он в себя запихивает каждый день!

— Какой клятвы, я спрашиваю? — грозно повторил Бэрдыхан. — Ну, отвечайте!

— Клятва простая: всегда помнить то, что нужно! — улыбнулся Митикэ. — Сейчас вот вы сказали: «И тебя поведут в город».

— Мы это запомнили, — подхватил Фэникэ. — А-а! — успокоенно протянул староста.

— Пошли, — сказал Митикэ брату. — Зайдем к корчмарю — может, поесть даст в долг.

— Только чтобы не торчать в селе, — сказал Бэрдыхан. — Раз-два и дальше. А то взашей выгоню!

Братья пошли к корчме. Вот дом старосты… Кто бы мог думать, что в нем будет сидеть, как в тюрьме, великий копач — мош Илие?

Проходя мимо полицейского, братья замедлили шаги.

— Интересно, цел ли тот лаз с огорода на чердак? — взглянув на дом, тихо спросил Фэникэ.

— Что ж, по-твоему, за десять лет тут ничего не изменилось?

— И верно! — Фэникэ так удивился, что даже остановился посреди улицы. — Десять лет прошло, как мы с тобой играли тут в прятки!

— Проходи! — крикнул полицейский. — Чего не видели?

— Много чего не видели, — ответил Митикэ. — Вас, хотя бы, ваше благородие!

— Идите своей дорогой, — отвернулся полицейский.

— Дорога от нас не уйдет! — вытаскивая из мешка свой флуэр, воскликнул Митикэ. — Мы ее умеем привораживать!

— Если бы еда нас так любила, как дорога! — Фэникэ вытащил най, провел губами по ладам.

Братья заиграли отцовскую песенку «Горе бежит от улыбки».

Полицейский поднял голову, прислушался к задорной мелодии.

В хате проснулся второй полицейский. Его всклокоченная голова без фуражки высунулась в дверь. Видимо, кто-то находящийся в хате тоже хотел посмотреть на музыкантов, потому что взлохмачгнный полицейский вдруг крикнул:

— Куда?! Не выглядывать! — и исчез за дверью. Братья кончили песенку, спрятали инструменты и пошли к корчме.

— Мош Илие нас слышал, — тихо сказал Митикэ. — Теперь он знает, что мы здесь!

— «Мы здесь!» — вздохнул Фэникэ. — Подумаешь. А как помочь? Мы даже не знаем, что нам делать.

— Ты-то, положим, знаешь, — усмехнулся Митикэ, — тебе нужно срочно поесть!

— И еще этот обжора Бэрдыхан, — сплюнул Фэникэ. — «Взашей выгоню»! Видал? Хорошо, что мы уже давно поклялись отомстить ему!

— А то что бы было?

— Я бы сейчас поклялся, только и всего.

— Дайте колбасу, не то хату разнесу! — запел Фэникэ возле дома корчмаря.

— Кто-то с утра уже буянит! — послышался заспанный голос — Господи, поспать и то нельзя!

Братья просидели в корчме довольно долго. Во-первых, корчмарь, узнав братьев, согласился накормить их в долг. Во-вторых, насытить Фэникэ оказалось не так-то просто. А в-третьих, из корчмы отлично видно было все, что происходит вокруг дома старосты.

Вот охранникам принесли еду. Один полицейский ел не сходя с места, поставив на колени глиняный горшок с похлебкой.

Второй полицейский дважды заходил в корчму, подозрительно поглядывая на братьев.

— Из Кукулян ведут еще троих, — сказал братьям корчмарь, — вот они и ждут. Потом их погонят в город, в участок. Ох, вот времена! Полицейских — как саранчи. И всех нужно поить бесплатно! Сельские полицейские — это же взяточники и крохоборы. Прячьте все, что плохо лежит. А в эти дни, когда по степи ищут-свищут какого-то смутьяна — просто жизни не стало от них.

Когда полицейский зашел в третий раз, он спросил корчмаря громко, чтобы всем было слышно:

— А эти двое молодцов откуда? Здешние?

— Здешние, — с поклоном отвечал корчмарь. — И отец, и дед их — все здешние, бужорские.

— Ага! Ну что ж, — проговорил полицейский. — Пусть живут!

И удалился, гордо вышагивая и бренча саблей.

— Мы здесь, пожалуй, ничего не сможем сделать для моша Илие, — тихо сказал Митикэ брату. — Разве только словом удастся перемолвиться. Придется нам идти следом за ним в город. Если спросят, скажем — актеры Пэкалэ и Тындалэ…

— Ну, а по дороге, — прожевывая мамалыгу, проговорил Фэникэ, — по дороге всякое может случиться…

— И я так думаю, — кивнул Митикэ. — Но чем черт не шутит, может, и сегодня ночью кое-что сделать нужно будет. Ведь у нас должник тут один есть…

— Чтоб он лопнул, этот обжора Бэрдыхан!

— Я, кажется, придумал, как убить сразу двух зайцев! — воскликнул Митикэ и испуганно закрыл себе рот — чуть не проговорился.

— Опять что-нибудь вроде тех скачек? — догадался Фэникэ.

— Похлеще, пожалуй! — радостно подмигнул Митикэ. — И с мошем Илие побеседуем и старосту проучим!

…Вечером в корчме было полным-полно посетителей. Еще бы! Не часто случается послушать таких музыкантов и певцов, как братья Чорбэ! Да еще к тому же земляков!

Крестьяне тихо разговаривали между собой — обсуждали арест моша Илие. Все сходились на том, что кто-то из помещиков хочет свести счеты с копачом — видимо, уж больно не по душе пришелся какой-то из советов моша.

Принесли скрипку, и Митикэ уже не выпускал ее из рук.

В старину, мне говорили. Из полыни мед варили!..

— играя на скрипке, напевал Митикэ, а Фэникэ вторил ему на нае.

Бэрдыхан выделялся среди всех, как большая бочка.

Приметив успех музыкантов, он громогласно заявил о том, что братья Чорбэ чуть ли не его приемные дети.

— Они же сироты, — говорил он, — я их растил, как любимых сынков! Господи, а сколько я им денег передавал!

Митикэ сказал сидящим вокруг слушателям:

— А в селе Вадулуе я сам видел, как тамошний староста выпил больше вола. Староста выпил два ведра, а вол чуть-чуть не дотянул до двух. Вот как старосты пьют! А у нас в Бужоре?

— Что за гвалт? — спросил Бэрдыхан.

Когда ему рассказали о вадулуйском старосте, Бэрдыхан захохотал во все горло:

— Да уж если их сморчок мог так пить, то я и подавно!

— Слово, сорвавшееся с языка, — сказал Митикэ, — это яйцо, упавшее на камень: ни того, ни другого не воротишь!

— Кто проиграет, тот платит! — привычно уточнил корчмарь, прежде всего заботясь о своих интересах.

— С вола попробуй получить! — захохотали кругом.

— Я не согласен! — закричал корчмарь. — Четыре ведра вина! Кто заплатит? Хорошо, если проиграет староста.

— Что? — закричал Бэрдыхан. — Да я двух волов напою пьяными, а сам пойду танцевать!

— Разложи расход на всех, корчмарь, — сказал Митикэ. — Каждому придется по полкопейки, зато мы узнаем, кто крепче стоит на ногах — вол или староста!

Кто-то сбегал во двор к старосте и привел одного из его волов к дверям корчмы.

— Ты выбрал самого большого, — сказал Бэрдыхан, — но я его не боюсь!

— Очень вкусно пить вино С тем, кто вам знаком давно…

— заиграл и запел Митикэ.

Староста поставил свой стул прямо против двери — в двух шагах от вола, лениво пережевывающего свою жвачку.

— Поднеси ему ведро, — кивнул на вола староста, — и мне тоже.

Староста черпал вино кружкой.

Вол сначала не стал пить. Пришлось его морду насильно сунуть в ведро. Он фыркал, гуляки смеялись, Бэрдыхан хохотал. Потом вол хлебнул хмельного, оглядел собравшихся, замычал.

— Не нравится! — сказал Митикэ. — Может, корчмарь развел вино водой больше, чем обычно?

Вол сам опустил голову в ведро и сразу выцедил почти половину.

— Посмотрим, кто упадет первым, — отдуваясь, сказал Бэрдыхан. — Не родился еще такой вол, который сможет со мной тягаться!

— Держите его, а то он начнет буянить! — крикнул Митикэ.

Несколько человек бросились было к Бэрдыхану, но Митикэ остановил их:

— Вола! Вола!

Животное действительно уже выказывало признаки опьянения, глаза у него горели, хвост щелкал, как кнут чабана, голова с кренделями рогов воинственно раскачивалась.

На вола накинули ярмо, веревкой привязали его к дубу. Теперь вол даже наклониться не мог к ведру, пришлось ему его подносить. Вторично наполнили ведро вином.

— Эх, мош Илие посмотрел бы на такое! — сказал Митикэ. — Он бы о Бэрдыхане потом сказки рассказывал. Вот привести бы его сюда… Да власти у старосты мало!

Бэрдыхан услышал эти слова, с трудом повернул голову:

— А вот возьму моша Илие да приведу сюда! Староста я или нет?!

Но после очередной кружки Бэрдыхан забыл обо всем на свете и только мычал, пугая захмелевшего вола.

Вол же вошел во вкус и, когда о нем забывали, требовательно мычал.

Все-таки староста доказал, что животному до него далеко — на дне ведра еще оставалось вино, когда передние ноги вола начали подгибаться, и он бы свалился, если бы не ярмо, привязанное к дубу. Вол был так пьян, что не мог даже мычать.

Митикэ подошел, отвязал веревку, и вол рухнул на землю.

Бэрдыхан продолжал допивать свое ведро. Глаза у старосты осовели, брюхо, казалось, раздулось еще больше, рука с кружкой уже с трудом находила рот.

Наконец в ведре почти не осталось вина.

— Все! — закричали зрители, а громче всех корчмарь. — Вот это староста! Ни у кого такого нет! Аи да Бэрдыхан! Митикэ! Фэникэ! Сыграйте самую лучшую песню в честь победителя!

Победитель, закрыв глаза, сполз со стула и, как лягушка, шлепнулся на порог.

— Гей, музыка! — вновь раздался клич.

Но музыка молчала. Гуляки удивленно поискали глазами братьев и обнаружили их на полу. Фэникэ спал, положив голову на пустой кувшин, а на его груди примостилась голова Митикэ.

— Э-э, да музыканты, кажется, время зря не теряли! — сказал корчмарь. — Ну, да я не в обиде: если бы не они, разве я продал бы сразу четыре ведра вина?

Корчмарь попросил помочь ему оттащить Бэрдыхана с порога, положить его рядом с братьями. Затем, перешагивая через спящего вола, зрители вышли на, улицу и разошлись по хатам.

Корчмарь запер дверь на засов, погасил лампу и пошел, пошатываясь от усталости, к себе в комнату.

Через несколько минут Митикэ поднял голову и осмотрелся. Яркая луна вырвалась сквозь маленькое оконце и освещала голову громогласно храпевшего старосты.

Фэникэ осторожно приподнялся и сел. Луна освещала брата, сидевшего на корточках возле старосты.

Митикэ приложил палец к губам, прислушался, махнул рукой с досады: храп Бэрдыхана заглушал все звуки.

Фэникэ, поднатужившись, перевернул Бэрдыхана лицом вниз. Храп прекратился.

Тогда только стал слышен храп из другой, комнаты — это спал корчмарь.

— Не хватало еще, чтобы вол захрапел, — прошептал Митикэ. — Ну, пойдем!

Он, ловко лавируя в темноте меж столов и скамеек, подошел к выходу, сдвинул засов. Снова прислушался, распахнул дверь. Сразу стало светлее — улица была наполнена призрачным лунным светом. Вол, словно большой серый камень, лежал у порога.

— Вот когда лунатикам хорошо! — громко прошептал Фэникэ.

Митикэ пригрозил ему кулаком:

— Тише!

Фэникэ снял с Бэрдыхана пояс, взял его шапку.

Затем братья один за другим вышли из корчмы. Стараясь держаться в тени хат и деревьев, подобрались к дому старосты. Караульный полицейский, зябко поводя плечами, ходил от крыльца к окну и обратно, придерживая болтающуюся на боку саблю.

Фэникэ встал за углом хаты. Когда полицейский показался из-за угла, то Фэникэ спокойно стукнул его кулаком по подбородку. Полицейский, лязгнув челюстью, отлетел к стене.

Митикэ приложил ухо к груди упавшего. Сердце билось.

— Чуть не убил, медведь! — прошептал Митикэ.

— А разве с такими нежными челюстями можно поступать в полицейские? — удивился Фэникэ.

Митикэ связал полицейскому руки и ноги разорванным пополам поясом старосты, воткнул ему в рот Бэрдыханову кучму. Потом оттащил полицейского поглубже в кусты — чтобы не сразу нашли.

— Пошли, — скомандовал Митикэ.

Тем же путем братья вернулись в корчму. Там было все по-прежнему спокойно. Храпел корчмарь, спали вол и староста.

Фэникэ поднял Бэрдыхана, а Митикэ подхватил его с другой стороны. Вывести толстопузого из корчмы так тихо, чтобы он не задел ни одного стола или скамейки, было очень трудно. Братья даже взмокли от напряжения.

Староста и в стоячем положении продолжал спать, даже вновь начал похрапывать. Фэникэ снял с вола ярмо, накинул его на себя — чтоб удобнее было нести.

По дороге несколько раз пришлось останавливаться — Митикэ с трудом переводил дух.

Вот, наконец, и дом старосты. Фэникэ, придерживая похрапывающего Бэрдыхана, встал возле крыльца. Митикэ пошел в кусты проверить лежащего там полицейского. Тот все еще был без сознания. Митикэ снял с него портупею с саблей в ножнах, вернулся к хате, надел саблю на спящего старосту.

— Стучи! — сказал Фэникэ.

Митикэ снял ярмо с брата, подошел к окну, громко постучал и присел на землю. Подождал, потом еще раз стукнул.

Кто-то зашевелился в хате.

— Что такое? — послышался грозный окрик.

— Да вот, человече, стучат в окошко, — послышался голос моша Илие.

Митикэ подбежал к двери.

Дверь приоткрылась, и в нее высунулась голова полицейского.

— Ау! — замогильным голосом сказал Фэникэ и взмахнул рукой спящего старосты.

В тот же момент Митикэ нанес ярмом удар по голове полицейского.

— А-а-а! — заорал полицейский.

Дверь, которую он держал, распахнулась, он, оглушенный, вывалился на крыльцо, раскинув руки и ноги.

— Бросай! — скомандовал Митикэ.

Фэникэ подтащил старосту и бросил его на полицейского. Бэрдыхан сразу же победоносно захрапел. Митикэ вложил ярмо в его пухлую руку.

— Идем! — делая шаг к двери, сказал Митикэ.

Но братья не успели войти в дом.

— Стой! — раздался крик на улице. — Кажись, тут!

Митикэ и Фэникэ юркнули в тень кустов, затем через сад к большому каштану, а оттуда — в густую тень дуба, что стоял как раз напротив корчмы.

Улица была по-прежнему ярко освещена луной, и братья хорошо видели все, что на ней происходило. Трое полицейских сопровождали троих арестантов. Шествие остановилось возле соседней хаты, не доходя шагов двадцати до дома старосты. Один из полицейских пошел к хате, но вернулся и сказал:

— Нет, дальше.

Поравнявшись с домом старосты, идущий впереди — видимо, старший из конвойных — приказал:

— Стой! Кажись, точно тут! Эй… Ого! Стрелять буду! Вставай!

И он действительно, с испуга верно, выстрелил в воздух.

Затем полицейские, забыв о своих арестантах, бросились к дому.

…Митикэ и Фэникэ вернулись в корчму, оставили дверь открытой, легли на пол и приняли прежние позы.

Шум и крики на улице разбудили корчмаря.

Он босой выскочил в нижней рубахе в корчму, увидел распахнутую дверь, кинулся к ней и споткнулся о спящих братьев.

— Черт возьми, музыканты тут… А где староста? Когда корчмарь выскочил на улицу, к дому Бэрдыхана уже собрался народ.

На рассвете жаждущий похмелья вол, жалобно мыча, бродил вокруг корчмы. На вола никто не обращал внимания, хотя в корчму, несмотря на ранний час, собралось много народу — такого давно уже не случалось в селе.

Но ведь и таких событий в Бужоре никогда не случалось: староста подрался с полицейскими, пытаясь пробраться к мошу Илие! Где это видано! И полицейский прямо сказал: староста ударил его ярмом по голове! Вот ярмо, а вот шишка на голове — все доказательства налицо. Второй полицейский чуть не удушен… Еще вечером — ведь все слышали! — староста грозился привести моша Илие в корчму!

Корчма жужжала, как улей: столько новостей сразу! Сам староста бунт учинил, — кто бы мог подумать! Вот что вино творит с человеком!

— Эй, музыканты! — расталкивали спящих братьев посетители. — Проснитесь! Вы ж одни еще ничего не знаете! А в Бужоре такие дела!

Когда братья проснулись, то корчма была пуста.

Все бужорцы стояли на улице и глазели на полицейских, которые выводили арестантов из дома старосты.

Двое полицейских еле шли. Один из них нес вещественное доказательство — воловье ярмо, другой все еще отплевывался бараньей шерстью: видимо, здорово он изжевал Старостину шапку.

У моша Илие, одетого, как обычно, во все белое, на плече висел мешок — такой носят копачи в походе.

Другой арестант имел очень большое брюхо и круглые, как плошки, глаза: бужорский староста Бэрдыхан все еще не понимал, где он и что с ним происходит.

РАССКАЗ О ТОМ, КАК КОРЧМАРЬ НЕ ХОТЕЛ. ОТПУСКАТЬ БРАТЬЕВ ЧОРВЭ ИЗ СЕЛА.

— Как живете, чудаки? — Подтянули кушаки! — Все смеетесь, чудаки? — Пусть поплачут дураки! Из разговоров Пэкалэ и Тындалэ

Когда арестованные скрылись из виду, Митикэ подтолкнул брата:

— Ну, и нам пора!

— Пойдем, пожалуй, — лениво отозвался Фэникэ.

— Э-э, нет! — схватил братьев за руки корчмарь. — Как это «пойдем»? А я! Меня хотят бросить здесь одного с этой оравой? — кивнул он на мужиков, заполнивших корчму. — Вы еще не отработали вчерашнюю еду! Сегодня день у меня пробудете — а уж завтра идите на все четыре стороны! Уговор дороже денег!

— Да денег мы и не требуем! — сказал Митикэ.

Он понял жадного торгаша: тому жалко было отпускать музыкантов. Ведь только благодаря им он за вчерашний день собрал денег больше, чем за всю неделю! И еще хватает совести кричать: «Отработайте»! Ну, ладно же!

— Хорошо, — Митикэ подмигнул Фзникэ, — остаемся! Но, если мой брат будет голоден после твоего обеда, пеняй на себя!

— Оставайтесь, оставайтесь! — зашумели посетители. — Мы вас накормим — с места не вставайте!

— А кто же тогда будет играть? — испугался корчмарь. — Нет уж, я сам знаю, как обращаться с музыкантами! Их досыта кормить нельзя!

Снова пошли разговоры о ночном происшествии. Вес жалели моша Илие, ругали полицейских. О старосте никто не беспокоился.

— У Бэрдыхана родственники в городе, — уверенно произнес пожилой крестьянин с длинной трубкой. — Он откупится, такие люди не пропадают!

— Эх, музыканты, — засмеялся кто-то, — спали вместе со старостой и ничего не заметили!

— Я так сплю, — проворчал Фэникэ, — что меня можно поджарить, и я проснусь только тогда, когда меня уже начнут есть.

— Вы знаете, как Тындалэ себя за попа принял? — спросил Митикэ. — Ведь Тындалэ спал так, что, привяжи его к хвосту дикого коня и пусти коня в степь, Тындалэ только бок почешет, а храпеть не перестанет. И вот как-то раз Тындалэ заночевал в одной хате, в которой поп на ночлег остановился. Хозяин положил обоих гостей в каса маре, лучшие подушки им отдал. Тындалэ и говорит… Эй, Фэникэ, что сказал Тындалэ хозяину?

— «Дорогой, разбуди меня на заре. Идти мне далеко, хочу встать пораньше!» — тоненьким тенорком произнес Фэникэ.

— А поп, — продолжал Митикэ, — попросил его не будить — он рано вставать не привык. Хозяин просьбу Тындалэ исполнил в точности: разбудил его, как только светать начало. Тындалэ встал, оделся, да вместо своей одежки натянул на себя поповскую рясу. Но спросонья ничего не заметил и ушел. А когда солнце взошло и село осталось далеко позади, Тындалэ увидел на себе поповское облачение и стал на чем свет стоит ругать хозяина… Фэникэ, как он ругал хозяина?

— «Старый черт, чтоб тебе еще прибавилось восемь очей — ведь ты же вместо меня разбудил попа! Что ж теперь делать?!» — Фэникэ выкатил глаза и пошевелил ушами, изображая полное недоумение.

— Ай да музыканты! Ай да Чорбэ! — поднялся крик со всех скамей. — Оба пошли в отца своего, Иона! Тот тоже был великий мастер на всякие штуки!

— Расскажите еще что-нибудь! — попросил пожилой крестьянин с длинной трубкой. — Что-то давно я не слышал Пэкалэ и Тындалэ.

— Сейчас, только приготовьте нам два пустых кувшина, — сказал Митикэ, отводя Фэникэ к дверям.

— Побежали? — тихо предложил Фэникэ. — Пока они нас хватятся, мы уже за околицей будем.

— Нет, мы отсюда уедем как почетные гости! — весело сказал Митикэ. — Я слышал разговор, что в полдень следом за арестантами волы пойдут — повезут еду, постель. Жена Бэрдыхана посылает, чтобы муженьку не голодно в пути было!

— Вот уж потеха-то! — беззвучно захохотал Фэникэ. — Клянусь, на этих волах не староста со своим пузом будет ехать, а мош Илие и мы!

— Ш-ш! — шикнул на брата Митикэ. — Нас ждут. Давай-ка вспомним первую встречу Пэкалэ и Тындалэ…

Корчмарь приготовил, как Митикэ и просил, два пустых кувшина.

К корчме, привлеченные ранним шумом, стали подходить женщины и молодежь.

— Пэкалэ и Тындалэ! — кричали мальчишки. — Пэкалэ и Тындалэ!

— Кто разговаривает — продает, кто слушает — покупает, — громко сказал Митикэ. — Знаете, как я, Пэкалэ, впервые встретился с Тындалэ — моим побратимом? Знаете? Так послушайте еще раз!

Пэкалэ взял пустой кувшин, понюхал его, облизнулся:

— А, какой мед! Белый, как молоко! Жалко, осталось только на дне… А если сделать вот так…

Пэкалэ ловко вытряхнул «мед» на пол, затем насыпал в кувшин «землю», а сверху положил «мед».

— Полный кувшин меда! Ого! Теперь только покупателя найти! — И, приплясывая в восторге от своей выдумки, Пэкалэ удалился, унося кувшин на плече.

Тотчас же вошел косолапый и медлительный Фэникэ — Тындалэ. Огляделся по сторонам, словно он был не среди толпы, а в степи.

— Ох-хо-хо! — сладко потянулся Тындалэ. — Базарный день нынче, а продать нечего… Вот горюшко!

Подошел к оставшемуся кувшину, заглянул в него, облизнулся:

— Кусок маслица… Хе-хе… Съесть или продать? Продать или съесть?

Тындалэ даже глаза зажмурил — что делать?

— Есть-то тут нечего — кроха! А вот продать, пожалуй, можно, если покупатель подходящий найдется!

Тындалэ вынул из кувшина «масло», насыпал туда «земли», «масло» положил сверху, края заровнял. Сам полюбовался на свою работу:

— Полный кувшин масла! Дешево отдам! Гей, кто ищет масло? Свежего масла!

Вошел Пэкалэ с кувшином на плече:

— Мед! Кому мед! Только что у пчелок отобрал!

— Меняю мед на масло! — обрадовался Тындалэ. — Я тебе кувшин масла, ты мне кувшин меда. По рукам?

— Что ж, — радостно сказал Пэкалэ, — я согласен. Покажи-ка свое масло!

— А ты — свой мед! — предложил Тындалэ.

Оба заглянули друг другу в кувшины, окунули туда пальцы, попробовали, остались довольны.

— Бери!

— Держи!

Схватили кувшины и разбежались.

Тындалэ вышел на улицу, а Пэкалэ остался в корчме.

— Как здорово я обманул этого чудака! — сказал Пэкалэ и засмеялся. — Представляю его лицо, когда он сунет палец поглубже в кувшин!

С этими словами Пэкалэ сунул палец в кувшин, и его физиономия вытянулась. Он запустил в кувшин всю пятерню и воскликнул:

— Ай! Меня надули! Сверху масло, а внизу земля! Грабитель! Обманщик!

В этот момент вбежал Тындалэ. Рука его была засунута в горловину кувшина, и кувшин походил на большой глиняный кулак.

— Обманщик! — закричал Тындалэ. — Ты решил надо мной посмеяться! Жизнь тебе надоела что ли? — И он замахнулся кувшином-кулаком.

Но Пэкалэ не испугался, а расхохотался. Тындалэ остановился в недоумении.

— Ох и ловкий же ты парень! — сквозь смех сказал Пэкалэ. — Ох и гусь же ты!

Тындалэ польщенно улыбнулся, подбоченился:

— Насчет ловкости верно… Я очень ловкий парень… Но и ты не промах! Землю вместо меда подсунул!

— Мы же созданы, чтобы быть братьями! — воскликнул Пэкалэ. — Давай обнимемся!

Тындалэ и Пэкалэ обнялись, затем Тындалэ сказал:

— Будем обманывать только богатых, а друг друга и прочих бедняков — никогда!

— И не будем расставаться! — предложил Пэкалэ. — Да, а как тебя зовут, брат?

— Тындалэ.

— А меня — Пэкалэ.

— Теперь, — сказал Тындалэ — Фэникэ, — можно и поесть! Эй, корчмарь, где наш обед?

Зрители, которые в течение всей сценки только посмеивались, но с мест не трогались, задвигались все сразу, многие подошли к Митикэ и Фэникэ, ободряюще хлопали их по плечам.

— Ну как две капли воды похожи на Иона Чорбэ! — долго не мог успокоиться пожилой крестьянин с длинной трубкой. — Ион как, начинал свои рассказы про Пэкалэ и Тындалэ — так люди целыми днями слушали!

— Идите есть, а то мамалыга остынет! — крикнул братьям корчмарь.

— Пэкалэ, ты любишь мамалыгу? — спросил Фэникэ Митикэ.

— А ты, Тындалэ?

— Плачи’нта лучше, — мечтательно закатил глаза Фэникэ. — Тесто для плачинты готовится тоненькое-тоненькое… А начинка у нее толстенькая-толстенькая! Но наш, корчмарь не разбирается в таких блюдах! Ему даже вареники и то не под силу сделать!

— Вы бездельники! — закричал корчмарь. — Скажите спасибо, что я вас мамалыгой кормлю! Плачинту им подавай! Может, стерляди дунайской захотели!

— Ты хочешь стерлядки, Тындалэ? — спросил Митикэ.

— Ах! — с таким аппетитом вздохнул Фэникэ — Тындалэ, что все, кто стоял рядом, проглотили слюнки. — Жареная рыбка! А что может быть лучше куска жареного мяса?

— Кусок жареного мяса с луковой подливкой! — уточнил Митикэ.

— Попробуй не накорми нас хорошенько, корчмарь! — грозно крикнул Фэникэ. — Ты раскаешься в своей жадности.

— Ну вас! — отмахнулся корчмарь. — Что я — повар? Да такой обед и не по вашему карману!

— Мы заплатим! Верно? — подмигнул брату Митикэ.

— Сколько спросишь! — И Фэникэ сложил ладони так, словно внутри них были монеты. — Слышишь? Звенят, дорогие мои!

— Подкорми их, корчмарь, — сказал один из крестьян. — Они же тебе помогают деньги зарабатывать!

— Они сумеют заплатить! — поддержал пожилой крестьянин с длинной трубкой. — Сыновья Иона Чорбэ все в отца, — а он всегда держал свое слово!

— Полкарбована — и я накормлю вас рыбой и жареным мясом! — сказал корчмарь.

— Иди и скорее возвращайся с едой! — крикнул Митикэ. — Если опоздаешь — найдешь здесь двух мертвецов, скончавшихся от голода!

— Здорово вы раззадорили нашего скупца! — засмеялся кто-то из зрителей.

— Еще больше я раззадорил свой аппетит! — жалобно молвил Фэникэ. — Я, помню, съедал целого медведя. Жарил его в собственном соку. Он хрустел, как поросеночек.

— Как же ты поймал медведя, Тындалэ? — спросил Митикэ.

— Это длинная история, — ответил Фэникэ — Тындалэ, — и тебе, Пэкалэ, ее не понять — ты никогда не охотился. Дело было в Кодрах. Я много повидал на своем веку, но такое видел в первый раз. На обочине лесной дороги лежит громадный медведь. Когти, как серпы. Ну, говорю я себе, Тындалэ, держись. Если таким когтем медведь заденет — лежать тебе в сырой земле. Как быть? Я подхожу, вынимаю нож и отрезаю один за одним у медведя все когти! После этого, сами понимаете, зверя можно было брать голыми руками…

— Это замечательно, Тындалэ! — воскликнул Пэкалэ. — Но ты, по-моему, поступил все же как неопытный охотник.

— Я? — возмутился Тындалэ. — Ложись, я тебе сейчас срежу все ногти, и ты увидишь, как нож играет в моей руке!

— Нет, Тындалэ, я бы начинал не с когтей. Когда имеешь дело с медведем, то прежде всего нужно отрубить ему голову!

— Так разве я виноват, что у того медведя голова уже была кем-то отрублена? — развел руками Фэникэ — Тындалэ.

Пока посетители корчмы и собравшиеся вокруг селяне вспоминали шутки-похождения Пэкалэ и Тындалэ, корчмарь принес мясо и рыбу.

— Я держу свое слово, — сказал корчмарь, — посмотрим, как вы его сдержите!

— Если думаете, что своими разговорами можете испортить нам аппетит, — сказал Митикэ, — так зря. Когда я вас слушаю, мне хочется есть еще больше! У вас аппетитный голос!

Корчмарь замолчал. Черт их разберёт, этих братьев, — когда они шутят, когда говорят всерьез!

— Уф-ф! — откинулся к стене Митикэ, когда опустели оба блюда. — Я, кажется, наелся. А ты?

— Я еще не разобрался, — ответил брат.

— Платите деньги! — сказал корчмарь, и шум вокруг сразу же стих: что же теперь придумают эти чудаки, братья Чорбэ? Неужели торгаш сумеет обмануть их? Мало того, что заставил парней на себя работать, да еще деньги с них сдерет! И откуда братья-бедняки возьмут полкарбована?

— Скажите, а сколько штрафа присуждают сейчас за драку? — спросил Митикэ.

Корчмарь недоуменно пожал плечами.

— Ну, вот вы изобьете кого-нибудь, — пояснил Фэникэ, — а он потащит вас к судье. Что вам за это будет?

— У нас драки судом не кончаются, — произнес пожилой крестьянин с длинной трубкой. — Вот разве в прошлом году на Петров день большой шум поднялся… Бэрдыхан подрался с писарем. Писарь старосту так расписал — посмотреть любо-дорого. Помните? К мировому судье ходили. Писарю штраф вышел — один карбован.

— Рубль, значит, — уточнил Митикэ. — Но это за избиение старосты. А вот если корчмарь изобьет меня — это полкарбована, не больше. Сколько же мы тебе должны, корчмарь?

— Как договаривались, — ответил корчмарь.

— Так ударь меня хорошенько, — предложил Митикэ, — к судье я тебя не потащу, и мы будем в расчете!

— Ох и чудак же этот Митикэ! — ахнул кто-то.

— Бить я тебя не буду, а деньги ты мне заплатишь! — закипятился корчмарь. — Это же грабеж, люди добрые!

— Вы не желаете с нами договариваться? — рассердился Митикэ. — Так дело не пойдет! Если вы скажете еще хоть одно слово насчет денег, то мы заставим вас бегать!

— Да, как зайца! — спокойно произнес Фэникэ. — По всему селу.

— Меня? Я не буду бегать! — сел на лавку корчмарь. — Вы можете хоть на голове ходить, а не заставите меня бегать по селу! Я никогда не бегал. Только в детстве.

— Ну, так вспомните молодые годы. Спорим на полкарбована. — Митикэ протянул руку корчмарю.

— За вами уже карбован! — ударив по руке ладонью, закричал корчмарь. — Все — свидетели.

— А может быть, мы в расчете? — усмехнулся Митикэ и подмигнул брату. — Фэникэ!

И не успел корчмарь рта раскрыть, как братьев словно ветром сдуло — в один миг они очутились за дверью на улице.

— Лови ветра в поле! — закричали крестьяне. — Поймай коня в степи! Плакали твои денежки!

Корчмарь выскочил за братьями на улицу. Митикэ неторопливо бежал впереди, косолапый Фэникэ — чуть сзади.

— Лови! Держи! — истошным голосом заорал корчмарь и бросился в погоню.

Так они и бежали — Митикэ, Фзникэ, а за ними корчмарь.

Ребятишки, потешаясь, резвились вокруг, то обгоняя бегунов, то отставая.

— Мэй, мэй! — кричали они. — Рысью!

Родное село братья знали не хуже корчмаря, поэтому, попетляв меж хат, они снова выбежали на улицу, взяв направление на корчму.

Корчмарь схватился за грудь, ноги у него задрожали, он сел на камень возле какой-то хаты.

Братья остановились. Тотчас же набежали ребята, за ними взрослые.

Корчмарь отдышался, встал.

— Вы проиграли, — весело сказал Митикэ. — Заставили мы вас побегать по селу, как зайца, а? Скажите спасибо — такая прогулка стоит полкарбована!

— Кто свяжется с Чорбэ, тот останется без похлебки![11] — зло сказал корчмарь. — Давнишняя поговорка нашего села! Горе тому, кто ее забыл!

— Проиграл честно, чего же сердиться, — произнес пожилой крестьянин с длинной трубкой. — А братья — в отца! Чудаки!

И все двинулись к корчме.

Навстречу, скрипя колесами, двигалась повозка, запряженная двумя волами.

Левый вол угрюмо свесил голову, едва передвигал ноги.

— Это же наш друг! — похлопал вола по морде Митикэ. — Вчерашний соперник Бэрдыхана! Соскучился по хозяину? Хочешь еще раз встретиться с ним, чокнуться ведрами?

— Жена старосты вдогонку муженьку карету посылает! — сказал кто-то из крестьян.

— Чтобы ноженьки его не притомились!

— А то еще похудеет, не дай бог!

— Эй, бадя, — спросил Фэникэ батрака, сидящего на каруце, — сколько окороков везешь для хозяина? Ведь и полицейских кормить надо — они своего не упустят!

Батрак не отвечал, спокойно посматривая вокруг.

— Захватишь нас, бадя? — спросил Митикэ. — Нам в город нужно, как раз по пути.

Батрак, поджав губы, продолжал играть в молчанку. — Молчание — согласие, — усмехнулся Фэникэ. — Так, я сяду, а ты, Митикэ, сбегай возьми-ка наш мешок в корчме!

Фэникэ изловчился и вскочил на каруцу. Колеса жалобно скрипнули. Волы медленно побрели вдоль улицы.

Митикэ вбежал в корчму, схватил вещи. Оглядел земляков;

До свидания, люди добрые. Еще свидимся! Остались бы еще на вечерок! — хмуро сказал корчмарь. — Поиграли бы, спели! Ведь еще не отработали своей еды…

— Гость — как воздух, — вздохнул Митикэ, — если воздух войдет и не выйдет — человек умирает. Спасибо на добром слове! Век не забудем вашей щедрости!

И он выбежал из корчмы.

Облако в конце улицы скрывало каруцу. Волы шли не спеша, и Митикэ без особого труда догнал их. Бросил мешок в телегу, уселся рядом с Фэникэ.

Батрак только покосился на нового пассажира, но ничего не сказал.

Село кончилось, началась степь.

РАССКАЗ О ТОМ, КАК ПРИЯТНО ШАГАТЬ. ПО ПЫЛЬНОЙ ДОРОГЕ ПОД ПАЛЯЩИМ СОЛНЦЕМ.

— Берегись волка в зимней степи, купца — в лавке, помещика — в твоей хате, а глупца — всегда и везде! Из разговоров Пэкалэ и Тындалэ

Охраняемая шеренгами тополей, дорога упиралась в край неба. Сначала по обе ее стороны шли поля. Потом исчезли деревья, посевы и начались степь, пыль и солнце. Иногда от дороги убегала стежка, где-то в стороне слышалось воркование ручья. Изредка встречались дубы-бирюки, одиноко и гордо стоящие на обочине, словно великаны, сошедшие с дороги отдохнуть. Но чаще всего нарушали однообразие степной природы запыленные кресты, обильно натыканные вдоль дороги.

— Святые люди их тут ставили, — возле каждого креста говорил полицейский Цопа и истово крестился. — Чтоб, значит, не забывали о боге.

— Лучше бы колодец тут монахи выкопали, — говорил мош Илие, — все больше толку.

— Но, но, поговори еще у меня! — кричал Цопа. — Молчи, крестись, уважай начальство!

Крестился лишь пузатый староста, и то для того, чтобы иметь лишнюю возможность хоть на мгновение остановиться и перевести дух.

Арестантов было пятеро. Мош Илие, староста Бэрдыхан, пожилой калачник Тимофтэ, молчаливый высокий бондарь Штефан и вихрастый маленький, мужичок, который через каждые сто шагов произносил со смехом:

— А ведь меня, бедолагу, все время путают с братом, двойняшки мы. И вот Фанчик напроказил что-то, а меня забрали… Ей-богу, вот смех-то!

Так мужичка и звали все бедолагой.

Трое полицейских, в том числе и двое пострадавших в ночной битве, были из Бужора отправлены в свой участок, и этап поступил под конвой богомольного Цопы и его краснорожего напарника.

Отношения между полицейскими установились сложные. Прежде между ними вообще никаких отношений не было: каждый нес службу в своем селе. Но в последнее время началась беспокойная жизнь. То нужно было ехать имение охранять, то облава на рекрутов или дезертиров, то батраки работать отказываются. А теперь и совсем уж новую моду завело начальство; этапных конвоировать. Что делать — такие времена пошли, что в полиции, видно, рук нехватка!

Цопе очень не хотелось топать по степи в дальний город. Он уже прогулялся так разочка два, охромел вконец, потом отсиживался в хате целую неделю — ноги в бочке с холодной водой отмачивал.

Когда Цопу вызвали к помощнику пристава, чтобы назначить его в очередной конвой, то один из полицейских, уже получивший назначение, посочувствовал, посоветовал:

— Наш помощник пристава все наоборот норовит делать. Попросишь, к примеру, новые сапоги, а он тебе — кокарду с фуражкой выписывает. Такой уж характер. Если будешь от конвоирования открещиваться, обязательно тебя в конвой пошлют. А ты, не будь лыком шит, так ему скажи; ваше, мол, благородие, люблю, мол, конвоем ходить. Степь, ветерок, птички — сердце, мол, радуется… И вот увидишь — он тебя при хате оставит. Потому такой уж характер — все вверх ногами выворачивать.

Цопа послушался совета, похвалил помощнику пристава конвойную жизнь и… был тут же назначен в конвой старшим. Получив приказ, Цопа подошел к краснорожему «подсказчику» и сказал угрожающе:

— Теперь я у тебя всегда совета просить буду, так и запомни, чтоб шакалы сгрызли твою печенку!

И сейчас, шагая по степной дороге, Цопа старался как можно чаще выказать подчиненному свое величайшее презрение. Выражалось оно в том, что Цопа с краснорожим полицейским не разговаривал и внимания на него не обращал.

— Хоть бы преступники попались стоящие, — ворчал Цопа, время от времени оглядывая свою арестантскую команду, — хоть бы один конокрад или поджигатель… А то — тьфу! — смотреть тошно!

Когда у Цопы от монотонного шагания по пыльному шляху начинали дремотно слипаться глаза, он вступал в разговоры с конвоируемыми:

— Э! Штефан! Ты что, заснул на ходу?

Высокий длинноногий бондарь неутомимо, как журавль, отмеривающий шаги, отвечал коротко:

— Нет.

— Значит, это мне приснилось! — «шутил» Цопа и хохотал так громко, что из выгоревшей травы выскакивали какие-то мелкие птички и испуганно взмывали в солнечное небо.

Второй полицейский вежливо, чтобы сделать приятное «старшему», хихикал.

Бэрдыхан хватался за живот, изображая приступ безумного смеха, и останавливался посреди дороги — дескать, вот уморил, хоть стой, хоть падай. Толстяк был готов на что угодно — лишь бы передохнуть минуточку. Ему было хуже всех; остальные четверо отмахали в своей жизни не одну тысячу верст и ходьба для них была делом привычным. Бэрдыхан же последние годы ходил только от своей хаты до корчмы и от корчмы до своей хаты.

— Его следовало бы катить, как бочку, — советовал вихрастый мужичок, бедолага, арестованный за сходство с братом-двойником. — И ему легче будет, и пойдем быстрее.

— Я не с тобой говорю? Ведь не с тобой? — кричал Цопа.

Если уж Цопа привязывался к кому-нибудь, то не отцеплялся от него до тех пор, пока ему не надоедало.

— Эй, Штефан, я с кем разговариваю? — продолжал старшой донимать бондаря. — Чего молчишь?

— А чего говорить-то? — угрюмо отзывался бондарь.

— Расскажи, за что тебя по этапу гонят?

— Так я уже три раза рассказывал.

— А я забыл! — Цопа начинал хохотать, а Бэрдыхан хватался за необъятный свой живот и вторил ему.

Штефан-бондарь работал в богатом имении, мастерил бочки. Одну такую соорудил, что в нее, пожалуй, каруца с двумя волами влезет! Когда стал он эту бочку пропаривать, чтобы клепки набухли, то пьяный управляющий полез в нее греться. Едва там не задохнулся и сразу протрезвел. Но, чтобы не прослыть глупцом, обвинил во всем Штефана; дескать, Штефан толкнул его туда, хотел сварить заживо. Штефана забрала полиция, А тут еще рабочие-виноделы за своего брата-бондаря вступились, работу бросили. Помещик с управляющим тревогу забили; бунт! И отправили Штефана, как зачинщика, в город — пусть там полиция сама разбирается что к чему.

— Клепки… бочки… парная баня… тьфу! — плевался Цопа. — И это я, который конокрадов по этой дороге водил, теперь с такой мелочью путаюсь!

— И впрямь, чего с нами путаться, — говорил калачник Тимофтэ. — Отпустите нас по домам — и конец.

— Молчать! — кричал Цопа. — Твои домашние дела мы знаем, калач ты непропеченный! — Он хохотал, полицейский вежливо подхихикивал, а Бэрдыхан хватался за живот и замирал посреди дороги.

У пекаря Тимофтэ не было даже такой истории, как у бондаря. Его арестовали за перепутанные калачи.

Ведь выпечка калачей — это целое искусство. Не так уж легко отыскать пекаря-калачника, который может любой калач испечь. А по обычаю без калачей ни одно событие в Молдавии не обходится. Свадьба — нужно особый калач жениху и особый калач невесте поднести, Родился ребенок — и ему калач. Да не простой, а такой, какой по обычаю положено. Ребенку, конечно, не до калача, но ничего, гости съедят. А на Новый год? На русалочью неделю? А калач специально для женщин? А калач для гадания? Да разве все перечислишь? Праздник без калача — не праздник, так уж принято!

Пекарь Тимофтэ на все калачи мастер. И в заказах у него недостатка никогда не бывало. Случилось так, что пекарю понадобилось испечь множество калачей сразу: один для сборщика налогов, у которого был день рождения, другой — для купца, у которого умерла жена, и еще десяток калачей — для единственной дочери самого Тимофтэ, которая в этот день начинала играть свадьбу.

То ли Тимофтэ ошибся, то ли заказчики сами калачи перепутали, только вышло так, что купец-вдовец получил «поздравительный», а сборщик налогов — «поминальный». Оба обиженных ворвались на свадьбу, подняли шум, припомнили все старые распри и обвинили Тимофтэ в том, что он нарочно подсунул им не те калачи. За Тимофтэ вступились родственники, началась потасовка. Изрядно помятых купца и сборщика налогов вместе с их злосчастными калачами выбросили вон.

Пострадавшие подали в суд жалобу на Тимофтэ, обвиняя его в подстрекательстве к избиению.

К жалобе уважаемых на селе людей, видимо, были приложены и еще некоторые, более внушительные доказательства вины пекаря (злые языки утверждают даже, что купец отвез судье два бочонка масла). Но что бы там ни было, а явилась за Тимофтэ полиция и приказали ему следовать в город, на суд. Так он и попал под опеку Цопы.

О своих пекарских делах Тимофтэ мог говорить хоты целый день, но Цопа запретил «калачные» разговоры, так как это лишь раззадоривало аппетит вечно голодных полицейских.

Солнце палило все нещаднее. С Бэрдыхана пот лился так, словно кто-то невидимый все время обливал старосту водой.

— Скоро будет Слободзея, — сказал мош Илие. — Там вода вкусная, заглянешь в криницу, а она искрится, как снег на солнце.

— Молчать! — по привычке гаркнул Цопа. — А долго еще до Слободзеи? — И он вытер рукавом вспотевшее лицо. — Третий раз тут хожу, а никак дорогу не упомню. Степь вокруг — глазу уцепиться не за что.

— Версты четыре, — уточнил Бэрдыхан. — Бывало, запряжешь коня, вожжи в руки, да ка-ак…

— Молчать!

— Совершенно верно, ваше благородие, — льстиво осклабился Бэрдыхан.

— Не отставай, — вяло сказал вихрастому бедолаге второй полицейский. — Предупреждал ведь — нельзя отставать. Память-то того…

— Память-то ничего, — усмехнулся бедолага. — Особенно у боков моих да шеи крепкая память. Долго помнить будут.

— Это ты про что? — поинтересовался Цопа.

— Да все про то же, про брата, — улыбнулся вихрастый. — Путают нас с Фанчиком. Мать родная и та не разбиралась. Фанчик напроказит, а мне, бедолаге, таска. Скажите, ваше благородие, что там брат мой набедокурил? За что я отвечать должен?

— Молчать! — устало произнес Цопа, вглядываясь вперед — не показались ли хаты Слободзеи.

Но когда, наконец, незадолго до заката, этап прибыл в Слободзею, то Цопа приказал не останавливаясь шагать дальше. Уж очень не по душе пришлась та встреча, которую — вольно или невольно — оказали им жители села. На улице тут и там попадались мужчины, женщины. Как назло, почти все вышли из хат. Ребятишки играли, старики грелись на солнце.

— Словно на ярмарке! — сплюнул Цопа. — Что мы, медведи ученые, что ли?

И даже радушное приглашение старосты остановиться и передохнуть было Цопой отвергнуто — он боялся, что может повториться бужорская история. А селяне узнали Бэрдыхана и переговаривались, недоуменно пожимая плечами: как это бужорский староста попал под арест?

— Может, он и есть тот смутьян, которого вся полиция две недели ловит? — смеялись крестьяне.

Весть же о том, что среди арестованных находится мош Илие, никого не удивила — это Цопа сразу приметил. Значит, знали уже. И вышли встречать.

— Вон он, копач? Мош Илие! — слышалось отовсюду. — За то, видно, страдает, что только возле нашего села пять колодцев вырыл!

— Ну-ка, — подступили к Цопе несколько крепких парней, — скажи, за что старика мучаешь! Мош Илие на виду у всей Молдовы жил, за ним ничего дурного нет — любой поручится. Отпусти старика, казенная шкура! Мы его сами до города довезем!

— Тише, люди добрые, — сказал мош Илие. — Я суда не боюсь, убегать не собираюсь, до города, как положено, дойду и там со всеми друзьями повидаюсь. Так-то… А Цопа тут ни причем — дали ему приказ, он выполняет… Спасибо, родные!

— Правильный разговор! — сразу же вновь обрел храбрость духа струхнувший было Цопа. — Мы службу исполняем, рассуждать не приходится. Так что осторожнее насчет всяких там слов…

— Ветер разжигает огонь, слова разжигают вражду, — сказал Бэрдыхан.

— Смотря какие слова… Лживые разжигают, а правдивые гасят, — пригладил усы мош Илие.

— Как вам помочь, дедусь? — спросил копача самый широкоплечий из парней.

— Мы еще с тобой повеселимся, — улыбнулся копач. — И это будет очень скоро. Почему ты смотришь на меня так недоверчиво? Разве я обманул кого-нибудь в своей жизни?

— Я верю вам, дедусь, — сказал парень. — Жду вас в Слободзее!

Все это очень не понравилось Цопе. Он не сказал ни слова, но решил уходить отсюда, как можно скорее. Господи, насколько легче и спокойнее было водить конокрадов! Никто никогда их не защищал. Даже наоборот — если конокрад пытался убежать, то крестьяне помогали его изловить!

Цопа посоветовался со своим подчиненным. Тот предложил остаться в селе поужинать, отдохнуть.

— Ясно, — сказал Цопа. — Значит, пойдем дальше! Спасибо за совет.

— Шагом а-а-арш! — громко скомандовал он. — Не разговаривать, не нарушать, не оказывать сопротивления!

Выведя этап за околицу села, Цопа сказал:

— Не торопись! Смотри по сторонам! Ищи привала! Мош Илие посоветовал пройти еще верст пять и остановиться в маленькой рощице возле старого ветряка.

— До вечерней зари, может, и поспеем. Бэрдыхан, который надеялся, что в Слободзее его нагонит каруца, не очень расстроился:

— Вы не знаете моего батрака! Он мне предан, как пес. Любит меня и чтит больше отца родного. В Слободзее меня не догонит — дальше поедет. Вот помяните мое слово! Смотрите только на дорогу. Кто первый моих волов заметит, тому жареного цыпленка… Там припасу хватит!..

…А волы Бэрдыхана тем временем приближались к Слободзее.

— Вы что ж, хотите моего хозяина догнать? — спросил наконец возница братьев.

— Да, — сказал Митикэ. — А чего же мы гнали этих несчастных волов, словно они скаковые лошади?

— Вы гнали, не я! — пожал плечами возница. — В Слобоздею въезжать не буду.

И он действительно повернул каруцу, проехал шагов двести по выгоревшей траве и остановил волов под курганом.

Братья удивленно переглянулись.

— Что ж, значит, хозяйкин наказ не желаете выполнять? — спросил Митикэ. — Бедный староста идет по дороге, страдает, худеет, умирает от голода… И вам не жалко?

— Вот ему, — ткнул кнутовищем в бока вола возница, — жалко: товарища по выпивке потерял… — Наказ мне дан какой? Хозяина догнать. Вот в Слободзее нынче, не ровен час, прямо на него и наскочим.

Братья понимающе переглянулись.

— Так уж я лучше завтра поутру в село-то въеду, — продолжал возница. — Подожду в Слободзее денька два-три, а потом назад, до дому. Хозяйке доложу: не догнал, дескать…

— Понятно, — сказал Фэникэ. — Ну, а нам в Слободзею скорее нужно!

И он с завистью поглядел на сложенные в каруце запасы еды для старосты.

— Завтра в селе встретимся. — Митикэ вскинул мешок на плечо. — Спасибо, бадя, вам, что подвезли. Теперь-то до села рукой подать.

Возница пожал плечами — мол, благодарить не за что, волы хозяйские — и принялся распрягать. Братья зашагали к дороге.

— Если телеги в селе не добудем, — сказал Митикэ, — то завтра мы заставим его ехать с нами дальше…

— Не шагать же мошу Илие пешью до самого города! — поддержал Фэникэ. — Вот жаль, мы не захватили ничего поесть…

— Будет село — будет еда, — уверенно произнес Митикэ. — Тут же Слободзея рядом, потерпи.

Но в село братьям удалось попасть не так уж скоро.

Версты через две от того кургана, где они оставили каруцу, на дороге братья повстречали чабана. Его шаровары и остроносые лапти были покрыты толстым слоем дорожной пыли. Чабан сидел возле придорожного креста и устало смотрел себе под ноги.

— Доброго пути! — приветствовал путника Митикэ.

— Удачи в делах! — сказал Фэникэ.

— Люди добрые!' — спросил чабан. — Вы не видели брички? Сама красная, а конь серый.

— Нет, не встречали… — молвил Митикэ. — А чья это будет бричка?

— Купца Грекула, — ответил чабан, вставая.

Он подошел к братьям, внимательно вгляделся в их лица. Заметив у Фэникэ засунутый за пояс флуэр, спросил:

— Вы кто же будете? Музыканты?

— Можем быть и музыкантами, — сказал Фэникэ.

— Люблю музыку. — Чабан улыбнулся, и усталость словно вспорхнула с его лица — таким вдруг оно стало молодым и красивым. — Дойны сам пою. Только вот не до песен мне…

Усталость снова легла на его лицо.

— Горе какое? — участливо спросил Митикэ. — Чем помочь можно? Или уже не вернешь?

— Что вы! — вздрогнул чабан. — Пока еще отец-мать живы… А вот беда такая… что, пожалуй, и не вернешь… Купец Грекул семью нашу обобрал. Разбойник с большой дороги, вор ночной и тот не сделал бы того.

Чабану, видимо, так необходимо было рассказать о своей беде, так хотелось излить душу кому-нибудь, что, окажись на месте братьев любой другой человек, он вое равно поведал бы свою горестную историю.

Семья чабана — отец, мать и младший брат — решили все вместе помочь ему обзавестись хозяйством, перестать пасти чужих овец и вернуться в село, к полю и винограднику.

Начали копить деньги. Отец чабана решил отдать сбереженные деньги на хранение купцу Грекулу, своему другу детства, который успел торговлей сколотить себе солидный капиталец.

— Грекул — мой друг, — говорил старик сыновьям, — он не обманет, у него денег много, наши карбованы для него — тьфу! — что виноградная косточка для вола.

Как только соберется карбован, старик несет Грекулу. Так и жили. Когда собралось двести карбованов, старик решил взять их — подвернулась выгодная покупка: продавалась по случаю хата и волы.

Но вдруг Грекул, выслушав просьбу старика, удивился беспредельно:

— Ты что-то путаешь, мой дорогой, — сказал Грекул. — Я никогда у тебя не брал ни копейки! Разве у тебя есть свидетели? Или расписка?

Старик принял это за шутку, но купец не шутил.

— Меня в округе считают честным купцом, — сказал Грекул. — И никто не поверит, что я стану портить себе имя из-за каких-то двухсот карбован. Да и кроме того: откуда у тебя могли взяться такие деньги?

Старик был настолько потрясен вероломством Грекула, что пришел домой и тяжело заболел. Сыновья пришли к купцу, но тот их выгнал.

Чабан решил посоветоваться с мошем Илие, но моша накануне увела полиция.

Теперь он договорился с Грекулом, что тот захватит его с собой, в город, к судье.

— Пожалуйста, — согласился Грекул. — Но судья не поверит, что я виноват, если я сам привезу тебя к нему! Ай-ай, как можно, отдавать деньги на хранение без расписок, без свидетелей. Многие мне доверяют свои деньги, но я всем даю расписку. А мой старый друг, ваш отец, просто сошел с ума…

— Договорились мы, что я буду ждать в Слободзее, — закончил чабан. — Не видели его коляски?

— Идем в село, — сказал Митикэ. — Может, Грекул уже там? Тогда мы с ним поговорим. Но, кажется, здесь без хитрости не обойтись… Как иначе бедняку справиться с богачом-обманщиком?

Братья с чабаном зашагали к селу…На улице села, освещенной предзакатным солнцем, было по-прежнему оживленно. Митикэ только собрался спросить у одного из стариков, почему в селе такое оживление, как почувствовал удар по плечу.

Митикэ оглянулся. Перед ним, улыбаясь во весь рот, стоял Костикэ, тот самый парень, который выиграл на коне Негру приз помещика Крушевана.

— Люблю встречать друзей! — воскликнул Митикэ. — Ты что же, живешь здесь?

— Всегда жил и родился тут! — радостно сказал Костикэ. — Вы исчезли тогда так внезапно, что я даже не успел поблагодарить вас, обнять…

— Пожалуйста! — сказал Фэникэ, распахнув объятия, и так сжал Костикэ, что у того лицо побелело.

— Можешь отыграться на мне, — подмигнул парню Митикэ, — сдави меня так, чтобы я запищал, как поросенок.

Они обнялись.

— Идемте в хату, — пригласил Костикэ.

— Расскажи, как тебя здесь встретили с призом, — попросил Фэникэ. — Вот, верно, пир устроили…

— Чем длиннее разговор, тем беднее те, кто разговаривают, — сказал Митикэ. — Долгие беседы — удовольствие для богатых… Давайте о деле… Костикэ, ты можешь нам оказать услугу. Мы должны узнать, когда в село въедет купец Грекул.

— У него красные дрожки и серый конь, — уточнил чабан.

— Серый конь? Какая-то коляска и серый конь стоят у шинка. Может, это и есть Грекул?

— Ну так идемте к нему, — сказал Митикэ. — Только пусть кто-нибудь пойдет вперед и скажет купцу, что с ним хотят поговорить по важному делу братья Чорбэ. А ты, — Митикэ потянул за рукав чабана, — ни на шаг не отходи от меня.

Костикэ отправил босоногого мальчонку к купцу, и друзья зашагали по улице.

— Это братья Чорбэ! — объявлял Костикэ всем встречным. — Они очень желали мне победы на скачках, и поэтому я и выиграл!

— Где у вас остановился этап? — спросил Митикэ.

— Они прошли мимо. Не останавливаясь. Сам мош Илие там!..

Братья переглянулись. Прошли мимо?! Что же делать?

— Далеко они не уйдут, — уверенно продолжал Костикэ. — Я разговаривал с мошем Илие. Он очень устал. Они остановятся или у мельницы, или у родника.

Когда в конце улицы показалась корчма, солнце уже скатывалось за кромку неба.

— Что мне делать? — взволнованно проговорил чабан. — Идти с вами? Или вы меня позовете?

— Встань так, чтобы купец тебя не видел, и следи за Фэникэ, — сказал Митикэ. — Как только он снимет свою шапку и начнет ею утирать лицо, смело подходи к Грекулу. И скажи ему так: «Мне нужны деньги отца. Он же болен, вы знаете». И больше ничего. Понял?

Возле корчмы в последних лучах солнца сверкали лакированные красные дрожки, запряженные серым конем.

Худенький, черный, как головешка, Грекул сидел в корчме и курил трубку.

Придирчиво осмотрел вошедших братьев, поздоровался. — О чем вы хотели со мной говорить? — спросил он.

— Не здесь, бадя, — кивая на немногочисленных посетителей корчмы, почтительно сказал Митикэ.

Они втроем вышли на улицу, прошли к придорожному кресту, возле которого росли два небольших Деревца.

— Мы, бадя Грекул, — начал Митикэ, — братья Чорбэ, музыканты и актеры. Ходим по городам и селам, зарабатываем. Сегодня здесь, завтра в Бужоре, а потом в Олте…

— Чем же я могу вам помочь? — недоуменно поднял брови Грекул.

— У нас две тысячи карбованов денег скопилось, — по-простецки молвил Фэникэ, — несподручно нам их с собой таскать.

— А ваша честность всем известна, — продолжал Митикэ. — Вот и порешили мы деньги вам отдать, на сохранение… Когда нужно будет — возьмем назад.

Глаза Грекула засветились, как у голодного волка, — Конечно… конечно… когда угодно! — потирая руки, воскликнул он. — Я очень рад… видите, доброе имя приносит свои плоды…

— А как надоело их с собой таскать! — снимая кучму и вытирая ею пот с лица, вздохнул Фэникэ. — Боязно: то воры, то потеряешь, то еще что…

Лицо Грекула помрачнело: он приметил чабана, подошедшего к ним.

— А-а, — промямлил купец. — Ты уже тут… Подожди, я сейчас.

— Мне нужны деньги отца! — громко произнес чабан. — Вы отдадите их наконец?

— Что такое? — заволновался Митикэ. — Почему — наконец?

— Вот как я веду дела, — вынимая бумажник, улыбнулся Грекул. — Его отец отдал мне на хранение двести карбован. Захотел — получил когда угодно. Вот они. Возьми. Передай их моему старому другу. Пусть скорей выздоравливает.

Растерянный чабан молча поклонился и пошел, шатаясь от радости.

Грекул посмотрел на братьев, какое это на них произвело впечатление.

— Когда же вы передадите мне деньги? — стараясь казаться равнодушным, спросил он.

— Сейчас… Только сходим за ними, — сказал Митикэ. — Они здесь у нашего друга. Подождите…

Братья пошли следом за чабаном.

…А через несколько минут к нетерпеливо шагающему возле корчмы купцу подбежал босоногий мальчонка и сказал.

— Это вы — бадя Грекул? Братья Чорбэ просили передать вам, что они передумали.

И мальчонка вприпрыжку убежал по своим делам.

— Чтобы им всем провалиться прямо в преисподнюю, — заорал Грекул, вскакивая в бричку и вытягивая ни в чем не повинного коня хлыстом. — Чтоб их утащили черти!

Конь рванул с места, и бричку проглотило облако пыли.

РАССКАЗ О ТОМ, КАК ВАЖНО ЗНАТЬ. ПРАВИЛЬНУЮ ДОРОГУ.

— Помогите, чудаки». — Мы на помощь мастаки! — Чудо нужно, чудаки! — Для нас чудо — пустяки! Из разговоров Пэкалэ и Тындалэ

На околице Слободзеи, возле того придорожного креста, где на вечерней заре состоялся разговор с купцом Грекулом, расположились трое парней. В густой ночной тьме даже в двух шагах их невозможно было отличить от каменного забора крайней хаты.

Когда на дороге послышалось лошадиное фырканье, то парни, как по команде, встали. Лошадь, запряженная в шарабан, остановилась, увидев перед собой три человеческих фигуры.

— Не озоруй, ребята! — испуганно сказал кучер. — Тороплюсь, к рассвету надо в имении быть, а не то заест приказчик.

— Из города едешь?

— Из него, вчера выехал.

— Конвой по дороге не встречал?

— Здесь, недалече, возле старого ветряка на ночлег расположились, в копнах. Видал, как же…

— Двое полицейских и пятеро мужиков?

— Не считал, но похоже.

— Спасибо.

— Вам спасибо, люди добрые! — Возница радостно хлестанул лошадь, и шарабан покатился своей дорогой.

— Как мы и думали — у ветряка, — сказал Костикэ братьям. — Что же теперь делать будем?

Они медленно пошли по улице к хатенке Костикэ.

Вошли в покосившуюся маленькую дверь.

Костикэ зажег огарок.

Чабан лежал на лавке не раздеваясь, счастливо улыбался во сне и время от времени ощупывал свой кожаный пояс, в котором хрустели деньги.

— Нужно дом строить, — сказал Костикэ. — Этот совсем старый стал.

— А потом хозяйку молодую в новый дом! — с завистью произнес Митикэ.

— Можем тебе самую лучшую красавицу сосватать, — предложил Фэникэ. — Укажи только…

— Есть у меня одна на примете, — застенчиво молвил Костикэ, — только силой увозить ее не нужно, меж нами все и так сговорено. Вот в конце лета хату поставлю новую, тогда и сватов зашлю.

Чабан улыбнулся во сне, повернулся на другой бок.

— Сколько человек испытал в эти дни! — вздохнул Фэникэ. — Первый раз, небось, заснул спокойно.

— Его наш разговор не тревожит, — усмехнулся Митикэ, — он сейчас свои разговоры слушает: снится ему дом родной, отец, мать, брат… Давайте о делах подумаем. Как моша Илие спасать?

— Побег ему устроить можно, — задумчиво сказал Костикэ, — дело это нехитрое. И спрятать копача потом тоже легко. Но, я думаю, нужно с одним человеком совет держать. Без его совета ничего не начинать.

— Кто этот человек? — спросил Фэникэ.

— Мош Илие.

Слышно было, как в стойле топчется Негру.

— Старый ветряк… — задумчиво проговорил Митикэ. — Далеко это?

— По дороге — верст шесть, — ответил Костикэ.

— Как же нам моша Илие раздобыть для разговора? — произнес Фэникэ. — Полиция… заметят… Разве что украсть его?

— Копач — не невеста, — усмехнулся Митикэ. — Да и полиция не похожа не несговорчивых родителей. Нужно туда, к ветряку, ехать. Незаметно подберемся, а там видно будет.

— Возьмите моего Негру, — предложил Костика. — Только ты, Митикэ, скачи по дороге до третьего креста, а потом сверни в степь. И подъезжай к мельнице со стороны ручья. На дороге кто-нибудь из полицейских тебя приметит.

— Митикэ, разве ты поскачешь? — удивился Фэникэ.

— Я просто так. — Костика положил руку на плечо Фэникэ. — Пожалуйста, скачи ты…

— Мы с Фэникэ, — голос Митикэ зазвучал торжественно, — одна душа, одно тело, одно сердце. Мы никогда не разлучаемся. Мы — Пэкалэ и Тындалэ. Не только братья, но еще и побратимы. Ведь бывает, что братья становятся врагами, а побратимы — друзья до конца жизни. Негру выдержит двоих?

— Вы забыли Негру! — обиделся Костикэ. — С двумя седоками' ему не взять приза, но полтора десятка верст для моего скакуна — пустяки!

…Последнюю версту братья вели Негру по очереди под уздцы: топот скачущего коня мог насторожить полицейских. Мельница встала перед братьями неожиданно — словно выросла из земли. Три крыла мельницы были обломаны: два — совсем, одно — на две трети. Четвертое крыло сохранилось целиком. Из-за этого мельница походила на нищего с протянутой рукой.

Фэникэ остался с Негру, стреножил его, пустил пастись.

Митикэ перепрыгнул через тощий ручеек и пополз к темнеющим на фоне звездного неба копнам сена: оттуда доносился мощный храп Бэрдыхана.

Митикэ остановился, замер. Кажется, ничего опасного. Поднял голову. Вот небольшой холмик. Ого, он колышется! Да это живот Бэрдыхана! Рядом спит полицейский.

Митикэ пополз дальше. Вот второй полицейский. Тоже спит. Вот арестованные — один… другой… третий… Моша Илие среди них нет!

Это было настолько удивительно, что Митикэ забыл об осторожности, сел.

— Эх, человече, — послышался тихий голос моша Илие, — нетерпеливый ты… Ну, а кабы не я, а другой кто тебя увидел?

Мош Илие сидел, прислонясь спиной к копне.

— Не бойся, тут никого до утра не разбудишь, хоть бочки разбивай, — продолжал копач, — меня вот караулить оставили. Спать все равно не хочется, а наш старшой, Цопа, говорит: «Вы никого никогда не обманывали и меня не обманете. Смотрите в оба. Чтоб никаких побегов!».

И старик засмеялся, поглаживая усы.

— А я… за вами… — растерялся Митикэ. — Зачем в тюрьму идти? Мы вас увезем, так спрячем — полиция с ног собьется, сто лет искать будет.

— Да не боюсь я тюрьмы, — сказал мош Илие. — Меня попугать хотят, вот как я мыслю. Попугают и выпустят. Вот, человече, и выходит — не к чему мне убегать.

Затем притянул к себе голову Митикэ и прошептал ему прямо в ухо:

— А вот одному из сотоварищей моих скрыться потребуется. Ох, как потребуется! Если его городской полиции сдадут — худо будет. Признают его там…

— Ну, пусть сам и спасается, — равнодушно молвил Митикэ. — Из-за вас, мош Илие, мы хоть на луну заберемся. Нужда будет — костьми ляжем. А его мы и не знаем вовсе.

— Уходи, — грустно сказал мош Илие. — Без вас управимся… Эх, Чорбэ! Человек этот за то и страдает, чтобы всем весело было на земле. Его по всей степи… Да что говорить! Иди!

— Так я ж не знал… Дедусь! Если вы говорите… Хоть сейчас бежать можно! — жарко зашептал Митикэ. — Конь за мельницей! Кого будить?

— Кого! Все вы, Чорбэ, как порох… Сразу — пф-ф! «Кого»… Чудаки! Придет время — узнаешь. Хороший, значит, человек, если плохим поперек дороги стал!

— Что ж делать?

— Всем конвоем нужно нам назад, в Слободзею, вернуться.

— Ого!..

— И там на день остаться!.. — Да как же это сделать?..

— Тш-ш! — Сухонькая ладонь моша Илие легла на губы Митикэ.

Бэрдыхан зашевелился, перестал храпеть.

Мош Илие подтолкнул Митикэ — ползи, мол, за копну.

Митикэ ужом скользнул прочь.

Бэрдыхан приподнял голову, сел. Протер глаза.

— Мэй, мош Илие?

— Спи, спи. До зари еще долго, — ответил копач.

— И буду спать, — сонно пробормотал староста. — А вы чего сидите, в ночь глядите?

— Сторожу, чтобы твои сны не унес кто-нибудь, — усмехнулся мош Илие. — Вон гляди, какой сон полицейскому видится… С улыбкой!

— Перину он видит и бочонок вина, — вновь укладываясь, сказал Бэрдыхан.

— Нет, видит он, что довел нас до участка благополучно. А теперь вдруг перестал улыбаться. Это он о тебе, староста, докладывает приставу: «Привели, говорит, важную птицу — бужорского старосту». Видишь, снова улыбнулся… Благодарит его, значит, кто-то за то, что тебя доставил в целости….

— Верно! — повертываясь на бок и зевая, пробормотал Бэрдыхан. — У меня в городской полиции кум служит..

Бэрдыхан повозился, подтыкая под себя расползшееся сено, затих. Через мгновение мощный храп вновь начал сотрясать воздух.

Мош Илие прилег у копны. С другой стороны так же прилег Митикэ. Головы их оказались рядом.

— Бэрдыхан — ваше дело? — шепотом спросил мош Илие.

— У нас с ним старые счеты…

— Знаю… Когда я музыку в Бужоре услышал, сразу понял — вы…

— Как же теперь быть, мош Илие? Зачем назад-то в Слободзею всем идти?

— Потом скажу, в селе.

— Там же с вас глаз не будут спускать.

— А вы так сделайте, чтоб никто за нами не приглядывал.

— Посоветуйте, все исполним.

— А ты помнишь, как Пэкалэ и Тындалэ над жадным мельником посмеялись?

— Помню.

— Полицейские наши нездешние, кругом степь, как стол, лежит. Вот и смекай… Да торопись… И смотри, чтобы из худых людей никто ничего не учуял…

Митикэ слился с землей, исчез в темноте. Только трава сухая зашелестела, словно ветер по ней прогулялся.

— С кем это вы, мош Илие? — вдруг спросил Бэрдыхан сонным голосом.

— Сам себе сказки сказываю. — Мош Илие снова сел, прислонился спиной к копке.

— Слушай лучше — может, моя каруца по дороге заскрипит, — попросил Бэрдыхан, — разбуди тогда!

— Спи… Пока на дороге тихо.

Бэрдыхан повернулся на другой бок, прикрылся свиткой.

….Костикэ ждал братьев у околицы.

— Ну как? — поглаживая бурно вздымающийся бок коня, спросил он.

— Пока все в порядке, — не слезая с Негру, ответил Митикэ. — Но нам нужно еще за каруцей съездить. Там батрак бэрдыханов спит — это возле кургана, по бужорской дороге.

— Четыре версты, — вздохнул Костикэ.

— Тебе тоже дела хватит, — продолжал Митикэ. — Завтра нужно все село поднять — тебе дом новый строить.

— Дом? — удивился Костикэ. — Не ко времени вроде. Это лучше ближе к осени…

— Скажи всем — мош Илие просил.

— Значит, нужно, — озабоченно произнес Костикэ и снова погладил Негру. — Что ж, скачите за каруцей! Это полегче, чем до мельницы добраться!

— Добраться-то может, и просто, — сказал Фэникэ, обхватывая сидящего впереди Митикэ, — да не так просто того батрака будет уговорить, чтобы он с хозяином своим встретился.

— Держись! — пуская коня вскачь, крикнул Митикэ…На заре мош Илие разбудил Бэрдыхана:

— Каруца твоя едет!

— А? Что? Где? — протирая очи, вскочил на ноги примарь. И, завидев на дороге своих волов, зашагал навстречу им.

— Стой! — крикнул мош Илие.

Староста удивленно обернулся.

— Мне старшой наказал никого никуда не отпускать, — сказал копач. — Так что разбуди-ка сперва его.

Цопа проснулся сразу, не зевая и не потягиваясь. Он сдвинул фуражку на затылок и крикнул:

— Что тут происходит?

— Ваше благородие, — нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу, забубнил Бэрдыхан, — волы мои… Каруца вон идет из села. Жена прислала кое-какого припасу. Дорога-то дальняя. Так что, ваше благородие, разрешите мне каруцу остановить. Мой батрак, опять же, на ней…

— Там не один батрак, а трое, — сказал Цопа, подозрительно вглядываясь в приближавшуюся каруцу.

— То ж музыканты, — узнал седоков староста. — Братья Чорбэ! В город едут!

Проснулся второй полицейский, за ним — калачник Тимофтэ и вихрастый мужичок — бедолага. Последним открыл глаза длинноногий бондарь Штефан, увидел рядом с собой бочонок, который Бэрдыхан уже притащил с каруцы, и сказал:

— Разве это бочонок? Склепан тяп-ляп, года не протянет, решетом станет.

— Бочонок — деревяшка, — ответил Бэрдыхан. — А зато какое в нем винцо!

Он вытащил затычку и молниеносно, с ловкостью, неожиданной для такого толстяка, подставил рот под струю вина.

— Стой! Отставить! — засуетился Цопа. — Кому говорю!

Но остановить старосту оказалось невозможно, пока он не утолил жажды.

— Ой, хорошо! — наконец выдохнул Бэрдыхан и пальцем заткнул бочонок.

— Дай сюда! — приказал Цопа. — Пусти палец!

— Так прольется же! — испугался толстяк.

— Отпусти, говорю! — закричал Цопа.

Снова хлынула струя вина, но Цопа так ловко поймал ее ртом, что ни одна капля не упала на траву.

Мош Илие, улыбаясь, смотрел на пустеющий бочонок, но выпить отказался:

— Что-то не хочется!

После Цопы подошел промочить горло второй полицейский, затем дали несколько глотков вихрастому мужичку и калачнику Тимофтэ. Штефан пить не стал:

— Из такой лоханки только свиньям лакать! Бочонок называется — тьфу!

— Нам больше останется! — радостно сказал Бэрдыхан.

Староста еще два раза сбегал к каруце, на которой сидели батрак и братья Чорбэ.

— Старшой не велел никому посторонним к нам подходить, — предупредил Бэрдыхан. — Так что вы уж тут сидите, а мы — там.

Конвой и арестованные быстро справились с едой, потом еще раз все, кроме моша Илие и бондаря, приложились к бочонку..

— Разрешите, ваше благородие, я с батраком вместе… гм… на каруце, — робко попросил Бэрдыхан.

— Ха, — удивленно сказал Митикэ. — Его благородие пешком, а арестованный — на каруце! Потеха!

— Молчи! — прикрикнул Цопа. — Сам знаю. Непорядок… Дал глотнуть вина и хочет меня купить! Цопа взяток не берет! Пойдешь, староста, как положено!

Цопа взгромоздился на каруцу. Второй полицейский — следом за ним.

Фэникэ пришлось подвинуться, чтобы все поместились.

— Высади сейчас же этих голодранцев Чорбэ! — крикнул староста вознице. — А не то я вернусь — худо тебе будет!

— Ваше благородие, — обратился Митикэ к Цопе. — Мне кажется, что здесь командуете вы, а не этот босяк. Почему же он приказывает?

— Эй, староста, молчи, а то ты у меня по-другому заговоришь! — захохотал Цопа.

Каруца тронулась с места.

— Стой, чурбан! — закричал Бэрдыхан. — Ты ж не в ту сторону едешь! Нам в город нужно!

— Он какой-то сумасшедший, — испуганно произнес Митикэ. — Ваше благородие, он уже заговаривается!

— Слушай, староста, довольно я тебя слушал! — хохотнул Цопа. — Ты что, себя умнее всех считаешь? Я все вижу! Куда мельница крылом показывала вчера, а? В направление города. Туда мы и едем.

— А где солнце заходило? — не сдавался Бэрдыхан. — За нашей спиной. И сейчас оно всходит за нашей спиной. Значит, мы едем обратно.

— Он что, умнее всех, ваше благородие? — спросил Митикэ.

— Вся рота шагает в ногу, один поручик не в ногу! — сказал Цопа. — Откуда едет каруца? Ну, ты, отвечай! — И старшой пальцем ткнул в спину возницы.

— Из Слободзеи, откуда же, — не оборачиваясь, отозвался возница.

— Из села едем в город, — пояснил Митикэ. — Возница нас в попутчики взял.

— Вот видишь, староста! — засмеялся Цопа. — Твои же волы из села пришли с той стороны, а?

— Да, — почесал живот Бэрдыхан. — Чудеса!

— Значит, поворачивать не будем? — спросил возница.

— Ха! — крикнул Цопа. — Ты ехал из Слободзеи в город? Так и поезжай, как ехал!

Каруца заскрипела; арестованные, чтобы не глотать пыль, которую поднимали волы и колеса, пошли сбоку.

— Старичка-то подсадить надо, ваше благородие, — сказал Митикэ Цопе. — Мош Илие — человек известный, знаменитый. И вдруг — свалится на дороге. Большие неприятности могут быть…

— Ну? Ты так думаешь? — обернулся к Митикэ Цопа. — И впрямь, старикашка слабоват… Вина нынче с нами не пил.

— Старик, видать, хворый. Еще нахлобучку из-за него заработаешь… А ну-ка, мош, лезь сюда!

Бэрдыхан застонал от зависти.

Братья помогли мошу Илие усесться в каруцу. Полицейские посадили копача между собой, чтобы он не разговаривал с посторонними.

Солнце припекало все сильнее. Монотонное покачивание телеги убаюкивало.

— Ты меня каждые сто шагов под бок толкай, — сказал Фэникэ Цопа. — А то кто за вами присматривать будет?

Через сто шагов Фэникэ так толкнул Цопу, что тот едва не выпал на дорогу.

— Черт! Дракул! — заорал Цопа. — Словно конь меля лягнул — едва дух перевел! Лучше ты меня толкай, — попросил он Митикэ. — Как увидишь, что дремлю, толкай.

Цопа сквозь дрему мечтал о привале, о еде.

— Эй, скорей бы село. Какое-нибудь! — сказал второй полицейский.

Дорога выгнулась змеей, огибая курган, и вдали показались хаты.

— Слободзея! — закричал Бэрдыхан, когда каруца проехала еще шагов триста.

— А кто его знает! — зевая, произнес возница.

— Я же говорил, я же говорил! — замахал руками староста.

— Молчать, — пробормотал разомлевший Цопа. Никаких Слободзеи! Едем, там разберемся.

Каруца въехала в Слободзею. Возница остановился возле первых хат.

— Где мы? — спросил Цопа, соскакивая на землю.

— Слободзея! — г сказал старик, сидящий возле придорожного креста.

— Я же говорил, я же говорил! — твердил Бэрдыхан.

— Язык у тебя что сорочий хвост, — сказал калачник Тимофтэ.

— Или как мельничное крыло на ветру, — улыбнулся вихрастый мужичок. — Ни минуты покоя!

— Мельничное крыло, мельничное крыло, — схватился за подбородок Цопа, задумался на мгновение. — Ветер ночью повернул мельничное крыло! — вдруг воскликнул он. — Поэтому мы и ошиблись.

— А как же каруца? — спросил Бэрдыхан. — Моя каруца ведь приехала из села! С той стороны.

— Мы ехали из села, но возле мельницы повернулись, — сказал Митикэ, — нас занесло. Вот этот вол, когда слышит запах вина, становится одержимым.

— Да, вредная животина, — согласился Бэрдыхан. — Сколько я из-за нее горя хлебнул. У-у, черт рогатый!

— Я ж пытал у вас, — угрюмо сказал возница, — заворачиваем или нет.

— Это как у Тындалэ и Пэкалэ случай был, — усмехнулся Митикэ. — Работали они у мельника, мельник жадный… Ничего за работу не заплатил. «Вы, говорит, мне крыло у мельницы сломали». А сам ведь сломал, когда пьяный был. Тогда Тындалэ и Пэкалэ рассердились и еще два крыла обломали. Остался ветряк с одним крылом. Мельник от злости сбесился. А что поделаешь? И решили так: на кого ветряк покажет, тот виноват. Легли спать: мельник с одной стороны мельницы, а Тындалэ и Пэкалэ — с другой. Договорились: в чью сторону к утру крыло станет, тому и чинить. Мельник ночью взял да крыло-то и повернул в сторону Тындалэ и Пэкалэ. Тындалэ это приметил. Как только мельник уснул, побратимы крыло взяли да на него повернули. Утром глаза протерли — ветряк прямо на мельника показывает: вот кто виноват!

— Кто ж виноват, что мы сюда обратно вернулись? — мрачно спросил Цопа.

— Так ветер же, ваше благородие! — невинно сказал Фэникэ.

К каруце подошли Костикэ и несколько крестьян. Самый старый из них поклонился Цопе:

— Милости просим, ваше благородие! Поезжайте к дому старосты, гостем будете! Не ехать же вам назад, в жару. Ведь вон как полыхает.

— А почему в селе… шумно? — тревожно огляделся Цопа и положил руку на саблю. — И народ опять… бродит?

— Клака[12] сегодня в селе, — сказал Костикэ. — Мне дом строят…

— А, клака!… — облегченно вздохнул Цопа. — Тогда другое дело. И спросил второго конвойного: — Ну, как посоветуешь — останемся?

Полицейский отрицательно покачал головой.

— Хорошо, — сказал Цопа. — Значит, остаемся!

РАССКАЗ О ТОМ, КАК СТРОИЛАСЬ НОВАЯ ХАТА, КАК ПОЛИЦЕЙСКИЙ ЦОПА ПРЕВРАТИЛСЯ. В ЗАТЫЧКУ ВИННОЙ БОЧКИ И О ПРОЧИХ СОБЫТИЯХ. ЭТОГО НЕОБЫЧНОГО ДНЯ.

— Скажи-ка, Тындалэ, когда человеку бывает так плохо, так плохо, что уж и деться некуда? — Когда есть хочется, а в долг не дают. — Нет, я серьезно спрашиваю. — Когда нет у человека на всем белом свете ни единого дружка-дружочка. Из разговоров Пэкалэ и Тындалэ

Утром Костикэ верхом на Негру объехал все село — приглашал земляков на клаку.

— Не вовремя ты, парень, ее затеял! — удивлялись крестьяне. — Вот соберем урожай, тогда свободнее будем.

— Никак нельзя откладывать, — говорил Костикэ. — Мош Илие так просил. Уж вы приходите.

Ни один из приглашенных не отказался. Еще бы — клака!

Клака — старинный народный обычай. Когда все помогают одному. Трудно бедняку поставить себе хату в одиночку — кличет он соседей в подмогу. Глядь — и сотни рук в день справляются с большой работой. Каждый тратит лишь один день — и дом готов. А если бы бедняк трудился без товарищей, запустил бы он и поле, и сад свой, не одну бы неделю потратил на стройку.

Недаром говорится: дружба — самое большое богатство на земле, дороже дружбы ничего нет.

Костикэ, конечно, устроил клаку не вовремя — когда у всех работы много. Но что ему было делать? Нужно помочь друзьям!

Чабан, по-прежнему не снимающий своего пояса, в котором хрустели заветные деньги, всю ночь помогал Костикэ готовиться к стройке. Ведь к тому времени, когда утром подойдут друзья, нужно подготовить чамур — глину с рубленой соломой — для обмазки, забить колья, привезти хворост для плетней, — да разве со всем управишься! Хоть бы успеть съездить за хворостом — и то хорошо!

А зеленоглазой, длиннокосой Мариуце — невесте Костикэ и будущей хозяйке этой хаты — сколько забот! Нужно же помочь матери Костикэ всю клаку накормить, напоить, музыкантов позвать — чтобы работалось веселее.

Великий обычай — клака! Каждый прохожий человек, любой путник шагающий через село, может подойти к строящейся хате, пожелать хозяину удачи и принять участие в работе и веселье.

Пока чабан и Костикэ готовили чамур и плели плетни, мать Костикэ с родственниками и Мариуцей развела костры, начала варить в котлах похлебку, бобы, мамалыгу.

Возле пышнокудрой шелковицы постелили ковры. Поработал — садись, ешь, пей.

На клаку никто с пустыми руками не приходит. Кто с кругом брынзы, кто с меркой кукурузной муки для мамалыги. Ведь известно:, с миру по зернышку — бедному еда на год. Так и здесь: нужно быть другом до конца — если помогать, так уж помогать во всем.

Мариуца решила рано утром загадать свою судьбу: благоприятные приметы для новой хаты или нет? Ой, сколько есть на свете поверий и примет! Увидишь, например, на небе молодой месяц и сразу же хватайся за деньги, которые при тебе. Покажи их месяцу и скажи: «Каким меня встретил, таким и оставь». Тогда быть тебе богатым! Ну, а если у тебя с собой денег нет — худо будет, совсем обеднеешь! У Мариуцы никогда не было денег, их и дома-то редко видели. Так что месяц молодой ей всегда предвещал беду. Но какая беда страшна, если рядом Костикэ!

А вот в понедельник нельзя ничего выносить из дому — ни огня, ни хлеба, ни брынзы. Иначе дом обеднеет, пустым станет. И ничего нельзя пересчитывать хате — не то быть пропаже. А если кто войдет в хату и будет считать что-нибудь, ему нужно сказать: «Считай свои зубы!».

Понедельник, вторник, среда, пятница — плохие дни. Во вторник нельзя свататься, обручаться, устраивать помолвки и сговоры. Этот день недели посвящен богу проклятий Арею. Каким богам посвящены понедельник, среда и пятница — Мариуца не помнила, но раз старики считали эти дни несчастливыми, то она с ними не спорила. Было бы очень трудно жить на свете, если бы их не сменяли счастливые дни — четверг, суббота, воскресенье. Кто придумал все это — Мариуца не знала. Да и никто не знал — шли поверья от дедов да бабок, а те слышали от своих дедов и бабок, а те… Так никогда и не дойдешь до начала!

Мариуца проснулась рано-ранехонько и сразу же принялась считать дни: выходило, что сегодня четверг. Хорошо! И петух прокричал пять раз — совсем хорошо! Вот, правда, он шестой раз кукарекнул — ну, да неважно! Нужно спешить — помочь матери Костикэ приготовить еду для тех, кто придет на клаку первыми. Ведь Костикэ, наверное, уже работает!

Мариуца надела свое лучшее платье, заколола косу самым красивым гребнем. На шею надела ожерелье. Ведь она сегодня должна быть самой красивой из всех девушек села!

…Когда, уже ближе к полудню, каруца с полицейскими и запыленными арестантами появилась на околице, клака была в разгаре. Мелькали соломенные шляпы, островерхие шапки, яркие рубахи. С обеих сторон обмазывали чамуром плетни. Угловые столбы сложили из камня-песчаника. На траве сидели и лежали успевшие проголодаться строители.

— Милости просим, дорогие гости! — поклонился Костикэ, когда каруца подъехала к будущей хате. — Милости просим дорогих гостей!

— Поесть с дороги, конечно, не мешает, — милостиво согласился Цопа.

— И я что-то перекусить захотел, — сказал Бэрдыхан и потянулся к своему припасу.

— Эх, так не годится! — воскликнул Митикэ. — Раз мы на клаке, то вся еда в общий котел! Верно, мош Илие?

— Таков обычай, — подтвердил копач.

Митикэ и Фэникэ, не обращая внимания на истошные крики Бэрдыхана, принялись разгружать каруцу.

Бэрдыхан бросился было спасать свой припас, но кто-то ловко подставил ему ножку, и толстяк тяжело плюхнулся на землю.

Возница охотно помог братьям счистить каруцу и перетащить всю снедь к Мариуце.

Калачник Тимофтэ сразу же словно приклеился к котлам. Он начал распоряжаться, будто находился на своей кухне. Девушки, помогающие Мариуце, сразу, почувствовали в Тимофтэ знатока кухонных дел и охотно ему подчинились.

— Ой, что же я завтра есть буду! — стонал Бэрдыхан. — Я же помру с голодухи, люди добрые!

Митикэ и Фэникэ вытащили свои дудки и заиграли веселую величальную песнь в честь Мариуцы — будущей хозяйки хаты.

— Пусть сегодня веселятся люди, — подхватил кто-то из строителей задорный напев.

Когда полицейские изрядно выпили, Цопа воинственно ухватился за саблю и распорядился;

— А теперь — шагом а-арш!

— Ваше благородие, — сказал Митикэ. — Неудобно получается — поели, попили, а работать? Хозяин обидится — ведь клака, обычай…

— Так что ж, по-твоему, — осоловело смотря на Митикэ, произнес Цопа, — я должен мундир снять и в глину лезть? Я…

— Что вы, ваше благородие! Вы идите в дом старосты, в холодок, спать! — доверительно сказал Митикэ. — А арестантики пусть потрудятся. Мы за ними присмотрим.

— Молчать! — махнул рукой Цопа. — Я тебе, дударь, не доверяю. Вот мошу Илие доверяю. Он не обманет. Мош, а мош!

— Здесь я, — подошел к Цопе мош Илие.

— Карауль… Понял? Головой отвечаешь… И чтоб этот мой советчик. — Цопа кивнул на полицейского, — не заснул, поглядывай…

— Присмотрю, что же, — согласился мош Илие.

— А ты смотри за мошем, — наказал Цопа полицейскому. — Ясно?

Он шагнул, пошатнулся, осклабился:

— В голове — вьюга… Все гудит, кружится! Гей! Хочу барашка — толстенького… молоденького… кругленького. Начальник конвоя должен спать в хате, а не как свинья — под забором. Лист зеленый… Гей!..

И Цопа, держась обеими руками за рукоятку сабли, поплелся к дому старосты.

Второй полицейский остался лежать под шелковицей. Он равнодушно взирал на клаку. В ладони его приятно холодела винная чарка, и он время от времени прихлебывал из нее.

Фэникэ раздобыл у кого-то скрипку, играл и сам себе подпевал;

Лист зеленый, тополиный. Погляди на эту хату, На хозяйка ее. Он высок, как тополь строен, Словно май, красив и светел…

Костикэ, который обмазывал глиной верх стены, заслышав песню Фэникэ, обернулся, помахал рукой.

Рядом с Костикэ обмазывали стену чабан, длинноногий бондарь Штефан, вихрастый мужичок — бедолага, жертва сходства с братом.

Бэрдыхан лежал в тени каруцы и с ненавистью смотрел на вола, своего недавнего собутыльника. Из-за него начались все эти горести! Нужно же было натворить такое! Время от времени толстяк вздыхал особенно жалобно — это к печальным мыслям прибавлялось воспоминание о попавшем в руки мужиков припасе.

— Самый подходящий момент для побега, — тихо говорил Митикэ мошу Илие. — Конь. свежий есть, хватятся беглеца не сразу, где спрятаться — покажем.

А может, ему бежать и не нужно? — ответил мош Илие, озабоченно поглядывая на дорогу.

Как же так? Вы же сами говорили — плохо будет, если его узнают… Играй громче, Фэникэ!

— Ему надо до города добраться. А как быть, если охранка везде шныряет? И края малознакомые — его к нам из самих Татарбунаров занесло! Вот и придумал он такую штуку; попасть под арест. Сельские полицейские его, конечно, не признали — он себя за другого выдал. Вот и ведут его в город вместе с нами… В безопасности доставят.

— Ловко! — даже причмокнул от восхищения Митикэ. — Но в городе-то ему помочь нужно будет?

— Там он сам уйдет.

— А здесь задержались зачем?

— Должен сюда, в Слободзею, один человек приехать, весточку привезти. Тогда и прояснится, когда нас в городе ждут.

— Когда же он приедет?

— Может, сейчас. Может, вечером. А то и завтра.

— Завтра? Так нам и на завтра здесь оставаться?!

— Чего испугался? Или не нравится тут?

— Да ведь… еще на день! Как же быть…

— Нужно будет — придумаем. — Мош Илие с надеждой взглянул на дорогу. — Но без весточки уходить никак нельзя. Договорено было — в Слободзее ее ждать… Сегодня и завтра.

— Мош Илие, а кто он, — спросил Митикэ, замирая от любопытства. — Штефан? Тимофтэ? Бедолага?

— Много будешь знать — скоро состаришься, понял?

— Чего ж тут не понять! — вздохнул Митикэ. А в голове неотвязно крутилось; кто же из троих? Тут рядом находится знаменитый человек, которого уже столько дней не может поймать вся полиция, а неизвестно, кто он!

— И не думай об этом, — сказал мош Илие. — Придет время — узнаешь.

— Я не об, этом, — покривил душой Митикэ. — Думаю: крепко повезло вашему товарищу, что вы рядом оказались.

— Чудак ты! Всего два дня прошло, как мы встретились с ним. А сколько дней он один, без нас обходился? Вот то-то… Он получше нас придумать может чего хочешь! Ну, а раз так случилось, что я да вы с братом тут — отчего ж и не помочь.

Фэникэ перешел на другую мелодию. Это означало — осторожно! Митикэ оглянулся — к ним шел Бэрдыхан.

— Соскучился, — сказал староста, плюхаясь на траву возле моша Илие.

— И мы тоже, — вздохнул Митикэ, — Не так ведь часто приходится с таким уважаемым человеком, как вы, бадя, поговорить.

— Эй, Фэникэ, кончай песню, — сказал мош Илие, — и зови сюда парней, девчат. И Мариуцу! Пусть присядет хоть на минутку, а то у меня, на нее глядя, ноги гудеть начинают! Я расскажу бывальщину — как Пэкалэ себе невесту выбирал.

Молодежь расселась вокруг моша Илие, а старшие — не останавливать же работу! — заменили своих дочерей, сыновей, младших братьев и сестер на стройке, возле котлов, на подноске глины.

— Однажды Пэкалэ так заскучал, — начал мош Илие, — что Тындалэ с ног сбился — не знал, как друга вылечить. Даже травами целебными лечить его принимался — все без толку.

«Не нужны мне лекарства», — говорил Пэкалэ.

«Лекарства лишь мертвому не нужны», — отвечал обычно Тындалэ и принимался потчевать друга какой-нибудь новой травой.

«Эх, горемычный я, — сказал Пэкалэ, — все один да один…».

«Так я ж с тобой!» — удивился Тындалэ.

«Но ты тоже один! Оба мы одни. А одному и в раю скучно».

Тогда Тындалэ понял — нужно другу невесту искать.

Вот пришли они в одно село, которое красивыми девушками славилось.

Со всей округи туда женихи съезжались — невест себе выбирать. Пэкалэ даже растерялся: куда ни посмотришь — одна девушка лучше другой. Голова кругом идет!

«Давай что-нибудь придумывать, — говорит Тындалэ, — а то запутаемся».

И вот что придумали побратимы. Насыпали полную каруцу яблок, остановились посреди села и давай кричать:

«Даем яблоки, берем сор из хаты! Даем яблоки, берем сор из хаты!».

Смеются все кругом над чудаками, потешаются. Где ж это видано — яблоки за сор! Ну, и потащили — у кого сколько набралось. А уж старались — в каждый уголок по десять раз заглядывали, по десять раз подметали. Одна два ведра тащит, вторая — корзину, третья — сама едва несет и мужа нагрузила.

Пэкалэ и Тындалэ только успевают поворачиваться — кто сколько сора принес, тому столько и яблок отсыпают. Все довольны, а у кого сора много было — больше всех радуются. Такая удача не часто бывает! Лишь одна девушка стоит возле каруцы с яблоками и плачет:

«Мне тоже яблок хочется…».

«Где сор из твоей хаты, девушка?» — спрашивает Пэкалэ.

— «Вот!» — раскрыла девушка ладонь, а там щепотка сора.

Кругом ее подружки стоят, хохочут:

«И на яблочный огрызок не намела! Сора пожалела!».

«Я не жадная, — сквозь слезы говорит девушка. — А что мне делать, если у меня в хате сора нет? И этот взаймы взяла у соседей…».

— Держи ее, Пэкалэ! — кричит Тындалэ. — Вот она, невеста! Чистоту любит, работы не боится!».

Посадили ее в каруцу — и к хате, свататься… Мош Илие прищурился, оглядел собравшихся и сказал:

— Ну, а ты, Мариуца, как себе жениха выбирала? Мариуца сверкнула большими зелеными, как лист тополя, глазами, засмеялась:

— Костикэ сам меня выбрал! А уж ошибся или нет — ему видней.

— Не ошибся, не ошибся! — воскликнула одна из подружек. — Мы же с тобой ворожили на воске! Забыла уже?

Ворожбой на воске занимались многие девушки на селе. Это очень просто: нужна только свеча, сделанная из воска диких пчел. Зажжешь ее, капнешь два раза воском в миску с водой, помешаешь воду пальцем, чтобы водоворот получился, — вот и все. Теперь смотри в оба: капельки воска одна другую догонят или нет. Догонят — значит, быть свадьбе, а не догонят — что же, в этом году жениха не жди!..

— Что показала ворожба, Мариуца? — спросил мош Илие.

— Бегали да бегали две вощинки друг за дружкой! — отмахнулась Мариуца.

— Вот вам и ворожба! — сказал Митикэ. — И новый дом уже скоро готов будет, и жених тут как тут, а вы все ворожбе верите!

— Но-но, — возразил Бэрдыхан, — чепуха! Небось сегодня-то счастливый день, вот и клаку созвали. А в несчастливый день никто строить не начнет!

— Конечно, — подтвердила Мариуца, — разве можно, например, в пятницу начинать хату строить?

Мош Илие тихонько засмеялся, и все сразу же замолчали, посмотрели на него.

— Плохо считаешь, красавица, — сказал копач. — Ведь четверг вчера был, а нынче — самая настоящая пятница.

— Нет, я же знаю, что четверг! — обиделась Мариуца. — Ложилась спать — все сочла. Проснулась — пересчитала.

— Правильно, ночью был четверг, а с утра сегодня пятница! — подтвердил Фэникэ.

— Ой, — испуганно воскликнула Мариуца. — Значит, не будет нам счастья! Пятница — день нехороший.

— А понедельник? — спросил Митикэ.

— Еще хуже пятницы! — всхлипнула Мариуца.

— Эй, Костикэ! — крикнул Фэникэ. — Когда ты выиграл скачку — этот день был счастливым?

— Еще бы! — отозвался Костикэ. — Один из самых лучших в жизни!

— Так вот, Мариуца, — сказал Митикэ, — скачки, на которых победил Костикэ, были в понедельник.

— Ну, как теперь поживают твои приметы? — спросил мош Илие.

Мариуца улыбнулась.

— Давайте уговоримся: у нас будут свои приметы. Например, когда встречаешь хорошего человека — это к радости. Верно?

— Ну, если тебе нравится, можно называть это приметой, — улыбнулся мош Илие и, уже в который раз за день, взглянул на дорогу.

— А если пахнет уксусом, — лукаво спросила Мариуца, — к чему бы это? Ну, отвечайте.

— К тому, что нас сейчас будут кормить чечевицей с уксусом! — воскликнул Фэникэ.

Мариуца побежала к котлам, а Фэникэ заиграл очередной танец. Молодежь тотчас же встала в круг, взялась за руки — начался жок.

Калачник Тимофтэ священнодействовал возле котлов и заодно наставлял девушек, как делать калачи для гаданий.

Кто-то притащил в, подарок будущим хозяевам хаты большие корзины из хвороста — сысояки. В них обычно хранятся кукурузные початки.

— Эй, Костикэ, где у тебя будет кладовая? — спросили парни с корзинами.

Костикэ стоял на бочках и заканчивал обмазку верхней части стены. Сверху он увидел, что в сысояках лежит камыш, которым нужно будет крыть крышу.

— Вот молодцы! — закричал Костикэ. — Сразу столько даров — мне же придется работать на вас, как на помещика, чтобы хоть чем-то отблагодарить!

— Легко хочешь отделаться! — пошутил один из парней. — Я придумал тебе дело потруднее — ты будешь таскать камыш на крышу, когда я буду строить свою хату!

Стал я немощен и мал. Бедняком бездомным стал. Скот погиб, нет крова, пищи, Нет земли — живу, как нищий, Что мне делать, как мне быть? В песне горе утопить! —

Напевал Фэникэ, подыгрывая сам себе. А Митикэ вторил ему на флуэре.

Солнце уже прикоснулось к краю степи, и небо на востоке стало совсем вечерним — темным, как спелая слива.

Работы возле хаты закончились. Вместе с последними лучами солнца покинули стройку и последние строители.

На шелковицу повесили фонарь.

Мариуца и ее подружки едва успевали разносить еду.

Калачник Тимофтэ упарился у котлов — давно ему не приходилось готовить столько бобов и мамалыги.

Появление Цопы братья Чорбэ встретили восторженно:

— Ваше благородие! Садитесь сюда! Но Цопа подошел к полицейскому;

— Как? Идем?

— Все в порядке. Можно дальше следовать.

— Значит, остаемся… Поедим, — принюхиваясь к запаху жареных бобов, предложил Цопа.

При появлении Цопы чабан — впервые за целый день — ощупал свой пояс. Деньги были на месте.

Цопа опустился на ковер. Перед ним тотчас же появилась миска жареных бобов.

— Что ест волк? — спросил Митикэ.

— То, что берет в долг! — отвечал Фэникэ.

— Чем он платит?

— А кто с него станет спрашивать? — Фэникэ так удивленно развел руками, что даже мрачный полицейский усмехнулся.

— Это ты про кого? — спохватился Цопа.

— Не извольте беспокоиться, ваше благородие! Про волка! — отозвался Митикэ.

— Все подковырки да прибаутки! — опрокидывая чарку, произнес Цопа. — Кто думает, что он умнее всех, всегда оказывается в дураках! — многозначительно добавил он. — Эй, мош Илие, как у нас дела?

— У нас все в порядке! — ответил мош Илие и озабоченно взглянул на дорогу.

— Молодец, дед! — похвалил Цопа и выпил еще чарку. — Карауль дальше! А знаете, люди добрые, я водил под конвоем не такую мелочь, как эти бондари, пекари, старики… Конокрадов водил! Поджигателей! Бывало, просит какой-нибудь цыган: «Останови, у меня тут родня живет». Что ж, говорю, устроим привал. А родные у конокрадов с понятием — сразу мне подарочек. Возьмите, говорят в дорогу… Правильно я говорю? — обратился Цопа к полицейскому.

— Не было подарков, — отмахнулся полицейский.

— А, видите, подтверждает… Так вот… Что ты там бегаешь, музыкант?

Митикэ, Костикэ, чабан и бондарь Штефан водрузили на каруцу два пухлых бочонка с вином.

«Ого, в городе продам!» — радостно подумал Цопа. Он не торопясь подошел к каруце:

— Спасибо. Значит, не только среди конокрадов есть добрые люди! Почему вы бочонки не рядом кладете?

— Они плохой работы, — пояснил длинноногий бондарь Штефан. — Если им рядом лежать — стукаться будут, клепки разойдутся. Между ними человек сидеть должен.

— Сам сяду! — ответил Цопа и нежно похлопал округлые бока бочонков. — Эй, музыканты, играй веселее! А не то я из вас барабанов понаделаю!

— А я и не знал, ваше благородие, — сказал Фэникэ, — что вы так любите музыку!

— В ней-то я разбираюсь, — польщенный, как обычно, титулом «ваше благородие», улыбнулся Цопа. — Когда я служил в Бендерах, один раз даже возле балагана на посту стоял, во!

— Сейчас будет музыка, — с готовностью заверил Митикэ, — только вот один подарочек сделаем вашему Другу-Полицейскому, возлежащему под шелковицей, Костикэ привел добродушного пса — того самого, который исполнял роль барана.

— Куда мне его? — замахал руками полицейский. — Это же пес генерала Коростяну, — объяснил Митикэ. — Смотрите, какой! Телок да и только. Разве бедняк такого пса прокормит? Он же больше коровы жрет!

— Так мне-то он зачем? — сопротивлялся полицейский, хватаясь за саблю. — Пшел!

— Что он говорит, люди добрые! — воскликнул Митикэ. — Да ведь этого пса генерал Коростяну ищет вот уже три недели! За него награда объявлена! Кто найдет — богатым будет! В городе находку сдадите — и награду в карман!

Полицейский жадно оглядел пса и выхватил веревку из рук Костикэ.

— Сейчас не только конокрады имеются, но и песокрады, — доверительно прошептал Митикэ. — Эта собака не дешевле коня стоит. Видали такую когда-нибудь?

— Не-е, — помотал головой полицейский и обеими руками ухватился за веревку.

— Привяжите ее лучше к поясу, — посоветовал Митикэ. — Так надежнее будет. И рукам свобода.

Полицейский привязал пса к своему поясу — двойным узлом, рядом с саблей.

— Тише! — закричал Костикэ. — Дойна!

Фэникэ передал флуэр чабану, и тот приложил его к губам, задумался.

Стало тихо. Словно и не было сейчас никого здесь, под шелковицей.

Где-то высоко в черном небе родилась мелодия. Тонкая, заунывная, полная бескрайней тоски, словно плакали и стонали звезды, жалуясь на свое одиночество. И где-то в необозримых молдавских степях отвечало звездам эхо.

Ах, как страдает душа чабана, затерянного в степи, потерявшего свою отару! С чем он остался? С чем вернется домой? Один он на свете сейчас. Он и звезды. Но звезды далеко, они не согреют, не посветят в пути. Им нет ни до кого дела.

Каждый звук был наполнен отчаянием, заставлял дрожать сердце, сжимал горло. Казалось, что все горе, какое есть на земле, откликалось на эти призывы дойны — столько страдания и муки слышалось в мелодии! Но вот… что это? Вихрь веселья сметает грусть и тоску! Горячая, огненная мелодия взвивается к небесам. Ноги сами по себе начинают ходить ходуном. Вот-вот и звезды пустятся в пляс — разве можно устоять! Сколько еще на земле света и счастья!

Отчаявшийся чабан нашел свою отару, вернул себе жизнь! Он танцует прямо среди своего стада! Эх, разве можно отчаиваться, когда в жизни столько радости!

Мелодию подхватили Митикэ — на нае, Фэникэ — на скрипке.

— Жок! Жок! — закричала Мариуца. — Да становитесь же!

Сразу образовался хоровод — все взялись за руки, даже Бэрдыхан не удержался, схватил кого-то за руки. Он танцевал, старательно раскачивая животом, вытянувши шею и вытаращив глаза. Казалось, если бы партнеры отпустили, розняли руки, то он бы вылетел за околицу, как камень из пращи.

Возле каруцы остался Цопа и бондарь Штефан.

— Нужно попробовать, какое в них вино, — предложил Цопа. — Хотя дареному коню в зубы не смотрят и в дареный бочонок не заглядывают, хе-хе…

Но Штефан даже не улыбнулся, а просто взял своими сильными пальцами затычку одного из бочонков и вынул ее.

— Ой, ой, — закричал Цопа и прильнул губами к дырке. Он фыркал и захлебывался, потом заткнул бочонок пальцем и перевел дух.

— Заткни его! — сказал Цопа. — Вино… так себе… Но для продажи сойдет.

— Затычка была гнилая, — сказал бондарь. — Я ее выбросил.

— Как ты смел? — заорал Цопа. — Да я тебя…

— Хуже было бы — во время пути она бы выскочила, — пояснил невозмутимо Штефан. — А я сейчас новую сделаю — это простое дело…

— Правильно, — одобрил Цопа. — Только давай поскорее…

— Посмотрю, — может, в другом бочонке затычка лучше, — сказал бондарь.

И не успел Цопа крикнуть ему, чтобы он не прикасался ко второму бочонку, как тот вытащил и другую затычку.

— Ай, ай, добро гибнет! — взвизгнул Цопа и, дотянувшись до дырки, из которой хлестала винная струя, тоже заткнул ее пальцем.

Теперь «старшой» стоял между бочек, а оба его указательных пальца выполняли роль затычек. Издали могло показаться, что Цопа пытается обнять свои бочонки.

— Сейчас же воткни назад! — орал Цопа.

— Обронил, — наклонился к земле бондарь. — Вот сюда укатилась, кажись…

Он обошел каруцу и пропал из глаз Цопы.

— Эй, бондарь! Штефан! Эй, где ты? — голосил Цопа. — Куда провалился?

Мелодия танца и топот ног заглушали крики Цопы.

— Вот дьявольщина! — выругался он.

Из-под каруцы вылез заспанный возница — батрак Бэрдыхана.

— Эка хозяин отплясывает, — прищурился он, увидя танцующего старосту. — На свободу, что ли, вышел?

— Братец, — заискивающе обратился Цопа к вознице, — смени-ка меня. Возьми воткни сюда палец, а то у меня обе руки заняты.

Возница внимательно оглядел распятого на бочках Цопу, ухмыльнулся:

— Да мои пальцы сюда не подойдут. Они толще. Во! — И он показал Цопе растопыренную ладонь.

— Так позови, братец кого-нибудь! Хозяина своего, что ли!

— Пусть попляшет пока. Кончит, отдышится — приведу.

Возница еще раз осмотрел, Цопу, покрутил головой:

— А может, плюнешь ты на это вино? От вина одна гадость. Пропади оно пропадом!

— Если бы это чужое вино было, дурень! — закричал Цопа. — Тогда пусть оно горит огнем! Так ведь это же мое вино, понял? Мое!

— Тогда, конечно, — сказал возница, — тогда стой!

…Танцевали хору. Чабан играл на флуэре, Митикэ — на нае. Фэникэ передал скрипку ее законному владельцу и куда-то отошел.

Митикэ не сводил глаз с моша Илие. Условились: в случае чего, копач должен будет дать знать Митикэ; Что должно было случиться — Митикэ не знал. Но волнение внешне спокойного моша Илие передалось и ему.

Вдруг копач вздрогнул, обернулся, словно его кто-то окликнул. Затем встал, взглянул на Митикэ, вышел из света в темень.

Митикэ сунул най за пазуху, сказал чабану: «Играй за двоих!» — и пошел за мошем Илие.

Митикэ, попав из света во мрак, словно ослеп на мгновение. Поэтому он сразу же наткнулся на кого-то.

— Фэникэ! — удивился Митикэ. — Ты что тут?

— Кошку вынес погулять, — ответил Фэникэ.

И Митикэ, уже привыкнувший к темноте, к великому своему изумлению, действительно заметил кошку в его Руках.

— Иди, иди… — пропуская Митикэ, прошептал Фэникэ.

Мош Илие разговаривал с каким-то человеком в темной одежде. Только сверкали белые зубы и блестели, как светляки, глаза.

Вот кого ждал мош Илие! Завидев Митикэ, мош Илие сказал:

— Пройди дальше по улице, смотри, чтобы нас никто не подслушал.

Митикэ, не останавливаясь, послушно прошел дальше.

У плетня соседней хаты был привязан конь, бока его тяжело вздымались — видно, всадник приехал издалека и очень спешил!

Отсюда из тьмы был хорошо виден освещенный фонарем круг танцующих, Фэникэ со скрипкой и чабан с флуэром.

Вот к шатающемуся от усталости Бэрдыхану подошел батрак-возница и повел его к едва различимой в темноте каруце. Ого, там, кажется, Цопа у своих бочонков! Вот прилип к подарку!

А в это время Цопа даже заплясал от радости — с трудом повернув голову, он увидел приближающегося Бэрдыхана.

— Иди скорее, староста! — закричал он. — Черт бы тебя побрал, чего еле-еле ворочаешь пятками!

Бэрдыхан подошел и, как мешок, плюхнулся на землю.

— Ноги не держат, — отдуваясь проговорил он. — Первый раз в году танцевал.

— Выбрал человек время повеселиться, когда под стражу попал, — пробормотал возница.

— Даю один бочонок тому, кто освободит мою руку, — сказал Цопа. — Слышишь, батрак?

— Да вы просто выньте один палец — вот и полегчает! — предложил возница. — Что камнем в лоб, что лбом о камень — так и так вам без одного бочонка быть!

— Пока бочонок мой, я его откупорить не могу, — сказал Цопа. — Жалко. А вот из дареного — пожалуйста!

— Я вас выручу, ваше благородие. — Бэрдыхан, все еще тяжело дыша, поднялся с земли, вытащил палец Цопы и вставил вместо него свой.

— Бочонок заработать хочешь? — ехидно осведомился Цопа, тряся занемевшим пальцем, с которого капало вино.

— Что вы, ваше благородие! Мне от вас ничего не нужно! Я так… из уважения…

— Молодец!

— Ваше благородие, разрешите доложить: замышляет что-то мош Илие, не иначе. Все время такие разговоры ведет, которые подслушать нельзя. Где он сейчас? Нет его. Шушукается с кем-нибудь!

— Я ему! — рванулся было Цопа, но больше одного шага сделать не смог: палец не пустил.

— Вон советчик мой, — кивая на полицейского с псом, произнес Цопа, — что-то заметил. Гляди, как вышагивает!..

…Митикэ тоже заметил направляющегося в их сторону полицейского с псом.

Мимо Митикэ пробежал человек в темном, отвязал коня, вскочил в седло. Конь заржал, вздыбился, поворачиваясь, и скрылся. Музыка и топот танцующих ног заглушили дробный топот подков.

И в тот же момент перед мордой пса появилась брошенная точной рукой Фэникэ кошка. Кошка замерла, глядя на пса, пес присел перед прыжком и…

— А-а-о-о-у-у! — заорала кошка.

— Р-р-р-гав! — рявкнул пес.

Но все звуки заглушил панический крик полицейского: неожиданный рывок пса свалил его с ног.

Кошка уже сгинула во тьме, а пес мчался за ней, увлекая за собой орущего полицейского.

Музыка прервалась, танцующие бросились спасать полицейского.

Пес протащил своего пассажира шагах в трех от Митикэ, который от хохота почти повис на плетне.

Может быть, потому что всем было весело, а смех, как известно, лишает человека силы, парни догнали полицейского лишь в самом конце улицы — когда пес обессилел, свесил язык до самой земли.

Полицейского потащили назад — сам он идти от пережитого волнения не мог, но и генеральского пса отцеплять от себя не позволил: видимо, все еще боялся, что его украдут или подменят.

— Вот это вол! — бормотал полицейский. — На генеральских-то харчах…

— Дурень, привязывает к себе собаку, — ругался Цопа, — тоже конвойный нашелся!

— Лучше, конечно, бочонок к себе привязывать! — послышался из-под каруцы голос возницы.

— Молчи! — прикрикнул Бэрдыхан, — не лезь в разговор! Пойди, позови сюда кого-нибудь!

— Моша Илие, пекаря, бондаря и этого… бедолагу, брата-двойняшку… — приказал Цопа. — Мы же не можем отойти, не видишь, что ли?

— Вижу, вижу, — неспешно вылезая из-под каруцы, сказал возница.

…Все тише и тише становилось на селе.

Затычки наконец нашлись, и возле каруцы Цопа с Бэрдыханом трясли посиневшими пальцами.

Родственники жениха и невесты убирали остатки угощения.

Расходились по домам участники клаки.

Мариуца и Костикэ стояли обнявшись в темноте возле стен своей будущей хаты и молчали.

Потом Мариуца сказала мечтательно:

— А на печке мы нарисуем синенькие кружочки с красными лапками…

— И позовем друзей в нашу каса маре, — прошептал Костикэ, — и моша Илие, и Митикэ с Фэникэ…

Они снова замолчали. Сырые стены хаты казались им уже чисто выбеленными, и крыша уже виделась им готовой, и даже дымок вился над ней, как локон Мариуцы…

Нет ничего на свете волшебней мечты!

РАССКАЗ О ТОМ, КАК ТРУДНО БЫВАЕТ ИНОГДА. ДОБЫТЬ ЕДУ В ДОРОГЕ.

— У колодцев, Пэкалэ, как у людей — свои характеры, настроения, хитрости. Смотришь иной раз — такой красивенький колодец, а заглянешь в него: там не вода, а грязь. Тьфу! А другой на вид неказист, а вода сверкает ярче, чем бриллианты генеральской дочки! — Чем чище сердце копача, Тындалэ, тем прозрачнее вода в колодце! Из разговоров Пэкалэ и Тындалэ

И опять степь, жара, дорожная пыль, скрип колес, монотонный шаг волов. Выехали рано, на заре. Цопа примостился между бочонками. За возницей сидел Бэрдыхан, потом мош Илие, потом братья Чорбэ. Последним, как сказал Митикэ, «на корме» сидел полицейский. Сбоку каруцы, не обгоняя ее и не отставая, шагали калачник Тимофтэ, бондарь Штефан и вихрастый бедолага. По другую сторону каруцы, высунув длинный, как ремень, язык, семенил пес. Веревку, к которой он был привязан, полицейский не выпускал из рук.

— А бочонок-то протекает, — сказал Митикэ. — Пощупайте, под ним сено мокрое.

Цопа обернулся так быстро, что Фэникэ едва успел спрятать баклагу, из которой он выплеснул воду на сено.

— Ай-ай, — озабоченно покачал головой Цопа. — Так До города довезешь, пожалуй, половину! Эй, стой! — крикнул он вознице.

Волы остановились. Пыль накрыла всех с головой. Волы зафыркали, люди зачихали. Митикэ соскочил на землю и тихо сказал бондарю:

— Говори, что требуется большая починка… Когда пыль осела, Цопа приказал:

— Штефан! Это по твоей части!

Бондарь подошел к каруце, поставил бочонок «на попа», повернул его боком. Постукал по нему, зачем-то приложил ухо.

— Ну? — нетерпеливо спросил Цопа.

— Клепки никудышные, — вздохнул бондарь, — Я же говорил — топорная работа. Руки бы оторвать тому бондарю, который их ставил!

— Почини, — приказал Цопа. — Мне бы только до городского базара добраться!

— Починить можно, — равнодушно произнес Штефан, — только не быстрая это работа, раньше полудня не кончу.

— Черт возьми! — закричал Цопа, — стоять! И так вчера целый день в тартарары ухнул!

— Ваше благородие, — вкрадчиво молвил Митикэ, — пусть Штефан садится на каруцу — места ведь много. Волы идут, дело движется — время не теряется.

— Молодец, музыкант!' — обрадовался Цопа. — А ну-ка, подвигайся все…

Он освободил место и приказал бондарю садиться,

— Поехали! — скомандовал Цопа, располагаясь рядом с Митикэ.

Штефан уселся возле бочонка, достал из своего мешочка молоток и начал постукивать по доскам и днищу, Цопа озабоченно наблюдал за ловкими руками бондаря.

Теперь только двое, не считая' пса, шагали по дороге, Митикэ поскреб в затылке, посмотрел на Фэникэ,

Фэникэ, в свою очередь, поглядел на Тимофтэ и вихрастого мужичка-бедолагу, пожал плечами.

Потом оба брата взглянули на моша Илие, Копач ободряюще подмигнул им.

Митикэ задумался на мгновение. Затем, наклонившись к уху Цопы, зашептал:

— Ваше благородие, как бы неприятности не получилось для вас.

— Ты это о чем? — пробормотал Цопа.

— Да вот про этого, вихрастого, — продолжал Митикэ. — Ведь вы его арестовали неправильно.

— Ты почем знаешь, музыкант? — зло прошептал Цопа. — Он — беглый, ясно? Из полка сбежал. Дезертир!

— Так того дезертира я сам видел, — тихо сказал Митикэ. — Это ж брат его, а сам он тут ни при чем. Двойняшки они!

— Приведу в город, пусть там и разбираются, — отмахнулся Цопа.

— А ежели он невинный человек? Я, скажет, говорил про брата, а меня не слушали? Господин офицер, может, вами тогда недоволен будет?

— Так мне отпустить его, что ли? — Цопа тупо поглядел на шагающего рядом вихрастого мужичка. — Тоже мне советчик!

— Нужно сделать так, — продолжал Митикэ, — чтоб он на вас не жаловался. Пусть говорит о брате, об ошибке, а вас хвалит. Дескать, его благородие хороший человек, заботился, как отец родной.

— А я, что ж, для вас не как отец родной? — обиделся Цопа. — Я уж душой и сердцем…

— Вы бы этого брата посадили на каруцу, — подсказал Митикэ. — Все ж таки неудобно — невинный человек…

— Эй ты, бедолага, — приказал Цопа вихрастому мужичку, — лезь сюда. Ты маленький, весу в тебе мало… Садись!

Теперь один калачник Тимофтэ уныло шагал по пыльной дороге следом за каруцей.

— Неудобно, ваше благородие, — снова зашептал Митикэ. — Мы все едем, а он один пешью идет.

— Не велика птица, — усмехнулся Цопа.

— Как бы он вам неприятности не учинил, — продолжал Митикэ. — Возьмет господину офицеру и жалобу выскажет: так, мол, и так, все ехали в каруце, а я один сзади пылил. А? Может, господину офицеру это не по душе придется? Спросит, почему все ехали, а один шел? И вообще, на чем ехали? Откуда каруцу взяли? Может, взятки были или подкуп со стороны тех, кто на каруце ехал? Ох, ваше благородие, посадите вы его тоже. И присматривать легче — все вместе,

— Ты, пекарь-мекарь! — сказал Цопа. — Не умеешь ходить, не берись — пыль от тебя одна. Садись сюда, живо! А вы подвиньтесь, кому говорю?

Тимофтэ не заставил себя упрашивать, вскочил на каруцу.

Возница оглянулся, усмехнулся, вытянул волов кнутом.

Каруца покатила быстрее.

— Животное, что ж, двужильное, что ли? — мрачно сказал «кормовой» полицейский. — Как люди — так в каруцу, а как собака — так пес с ней? Иди сюда, генеральчик мой, иди…

Он соскочил на дорогу, схватил в охапку пса, посадил его на каруцу, на свое место. Потом долго бежал рядом, придерживая саблю, выискивая, куда бы сесть самому.

Волы, подгоняемые возницей, трусили мелкой рысцой.

Полицейский взмок. Наконец, улучив момент, когда пес переменил позу, подвинулся, плюхнулся на освободившееся место.

Солнце пригревало все сильнее. Казалось, каруца стоит на месте — все та же пыль сзади, все те же далекие курганы сбоку, все та же выгоревшая степь впереди.

В каруце все задремали. Сладко похрапывал Бэрдыхан. Голова возницы почти касалась колен. Сквозь дрему, словно спохватившись, стукал время от времени по бочонку бондарь. Казалось, и волы дремлют на ходу.

Так миновали однокрылую мельницу, перекресток, где три узкие степные дороги впадали в одну.

Первым проснулся Бэрдыхан. Ему приснилось, что он сидит в своей хате и жена подносит ему сразу трех жареных поросят. А он отпихивает ногой четвертого, живого, который сам просится в печку. Бэрдыхан ловко ударил его по пятачку, поросенок грозно крикнул:

«Ах, чтоб тебе!».

Бэрдыхан открыл глаза: Цопа, держась за бок, злобно глядел на него.

— Ты что? — спросил Цопа. — Покушение делаешь на конвойного? Мало того, что ты двоих в Бужоре изувечил, а?

— Ваше благородие, простите великодушно! — запыхтел толстяк. — Я ж во сне, я же думал — поросенок…

— Поросенок?! — закричал Цопа так громко, что волы встрепенулись и зашагали быстрее. — Да я тебя… — Но тут старшой замолчал и спросил уже другим тоном: — А какой поросенок? Жареный или холодненький?

— И жареные тоже были, — глотая слюнки, вздохнул Бэрдыхан.

— Есть хочется, — сказал Цопа.

— Так все же поели вчера. — Бэрдыхан взглянул на дремлющего возницу, на братьев Чорбэ. — Приволокли этим живоглотам мой припас… А теперь вот хоть пыль жуй. Я им этот припас припомню, когда осенью рассчитываться буду!

— Мы ж так не доедем. — Цопа взглянул на свои бочонки, на пса, положившего голову на колени полицейского, на мирно спящих братьев Чорбэ, на моша Илие, на арестантов. — Нужно остановиться и осмотреть все мешки. Может, там что съестное отыщется.

— Стой! — шлепнул возницу по плечу Бэрдыхан. Волы охотно остановились.

Все проснулись, зашевелились.

— Поесть бы, — мечтательно сказал Фэникэ.

— У кого что имеется съестного? — грозно спросил Цопа, положив руку на рукоятку сабли. — У тебя что в мешке? — спросил он у Митикэ.

— Разве, пока я спал, меня арестовали? — удивился Митикэ. — И я должен показывать вам свои вещи?

— Раз ты едешь с нами. — сказал Бэрдыхан, — значит, должен делать то же, что все… У этих Чорбэ наверняка еда есть! — обратился он к Цопе. — Боятся свои мешки показать!

— Соседская курица всегда несет яйца крупнее, — усмехнулся Фэникэ. — Всегда кажется, что у соседа добра больше.

— Не хватало еще мне иметь таких соседей, как вы! — пробурчал Бэрдыхан.

— Кто ругает соседей, сам себя ругает, — сказал мош Илие. — Мешков наших, если их Бэрдыхан целиком проглотит, не хватит ему на закуску. Так-то, человече… Мешками сыт не будешь.

— Эх, поросятинки бы! — вздохнул Бэрдыхан. — Или курятинки. Кажется, увидел бы курятник — залез бы в него!

— Но но… — произнес Цопа, — это кража.

— Вы помните, — сказал Митикэ, — как Тындалэ и Пэкалэ залезли в курятник? Хозяин услышал шум, схватил ружье, прибежал, кричит: «Кто там? Стрелять буду!» А Тындалэ отвечает: — «Не нужно стрелять! Здесь никого нет. Только мы — курица и петух!..».

— Замолчи ты, — отмахнулся Цопа. — А есть нужно. Человек должен есть каждый день.

— Говорят, что так, — усмехнулся Митикэ. — Как вы думаете, мош Илие?

— Должен-то должен, но не всегда получается, — ответил мош Илие.

— Хоть бы раз в два дня. — сказал вихрастый мужичок-бедолага.

— Поедем или стоять будем? — спросил возница. — А то волов тоже нужно кормить. Пусть попасутся.

— Волы будут сыты, а мы голодны! — Цопа стукнул кулаком по бочонку. — Так я их зарежу и зажарю!

— Еда будет! — закричал Митикэ. — Вон пыль стоит на дороге. Обоз едет!

— Держи карман шире! Дадут они нам еды на всех, как же! — усмехнулся Цопа.

— Вы только нам не мешайте, ваше благородие, — сказал Митикэ. — Смотрите, чтобы ваше вино не прокисло — оно нам еще понадобится.

— Э-эй, на вино не надейся! — одной рукой обнял бочонок Цопа. — Хватит на дармовщинку проезжаться! Есть мы будем общее, а вино пить мое? Нашли дурня!

— Тут, вон под тем дубом, колодец есть, — сказал мош Илие. — Если не высох…

Проехали еще немного и остановились в тени одинокого дуба.

— Вот здесь! — сказал мош Илие, показывая посохом в сторону небольших кустиков.

Действительно, возле кустиков трава была сочней, словно степное солнце ее не палило. А раздвинув кусты, Митикэ, Фэникэ и возница увидели колодец, на дне которого поблескивала вода.

Возница тотчас же бросился распрягать волов и пустил их пастись на траву возле кустов.

Катившееся по дороге облако пыли тем временем значительно приблизилось. Стал отчетливо виден передний воз.

Возле дуба с колодцем обоз остановился.

Когда схлынула пыль, стали видны все десять возов, груженных большими бочками.

После приветствий, когда все возницы собрались под дубом, выяснилось, что обоз везет живую рыбу для генерала Коростяну.

— Вырезуб, чечуга, кальма, — не спеша перечислял возница передней каруцы, — умбра, лоскирь, пестрюга…[13].

Он бы перечислял и дальше, но Бэрдыхан так застонал, что возница спросил:

— Занемог?

— Вроде этого, — поспешил ответить Митикэ. — Но ничего, отойдет.

Потом разговор зашел о колодце. Кто-то из возниц сообщил, что этот колодец вырыл десять лет назад копач Илие.

Когда Митикэ сказал, что мош Илие — вот он! — сидит возле дуба, то раздались радостные крики и каждый почел за честь подойти к копачу, чтобы приветствовать его.

Братья вынули из мешка флуэр и най, заиграли песню Иоана Чорбэ: «Горе бежит от улыбки, беда приходит в обнимку со скукой».

— Как можно играть на голодный желудок, не понимаю! — сказал Бэрдыхан Цопе.

— Зато, кажется, мы сегодня попробуем рыбки раньше генерала, хо-хо! — радостно потер руки Цопа.

После песни перешли к историям о Тындалэ и Пэкалэ.

Митикэ рассказал, как Пэкалэ однажды забыл баклагу на базаре и вернулся за ней:

— Идет Пэкалэ от одного воза к другому и у каждого спрашивает:

«Не видели вы моей баклаги? Такая рыженькая, с цветочками, а в ней красное вино?».

«Нет, — говорит торговец горшками, — не видел».

«Нет, — говорит торговец рыбой, — не видел». — «Нет, — говорит торговец медом, — не видел».

«Иди сюда, Пэкалэ! — крикнул торговец мукой. — Ты у меня забыл свою баклагу — вот она, бери, все цело до последней капли!».

«Спасибо, — поклонился Пэкалэ, — сразу видно, что вы честный человек. А вот горшечник, рыбник и пасечник — те мне баклаги не отдали!».

Потом Фэникэ и Митикэ разыграли сценку с приезжим торговцем, который продал Пэкалэ плохого коня. Конечно, Пэкалэ решил отомстить торговцу и с помощью Тындалэ продал ему воз мешков с землей, выдав их за мешки с зерном.

— Если понравится моя мука, — сказал Пэкалэ, — то придите в любое село и спросите нас. Мы братья «Где я могу петь».

— Очень странные имена, — удивился приезжий торговец.

— Какие есть, — сказали Пэкалэ и Тындалэ. — В каждой земле свои обычай!

Конечно, обман обнаружился довольно скоро. Торговец бросился искать Пэкалэ и Тындалэ.

— Скажите, вы не знаете «Где я могу петь?» — спрашивал он крестьян.

— Здесь! — ответили крестьяне и приготовились слушать песню.

Торговец же оглянулся и не увидел ни Пэкалэ, ни Тындалэ.

— Мне нужно увидеть «Где я могу петь»!

— Пойте здесь! — закричали крестьяне. — Мы вас слушаем!

Они подумали, что приезжий не поет, потому что нет музыки, и позвали скрипача, и кобзаря, и флейтиста.

— Вот уж поистине в каждой стране свои обычаи! — подумал торговец и поскорее убежал.

А в другом селе повторилась та же история.

Над приезжим стали смеяться, и он не мог добиться никакого толку, пока не рассказал по порядку, как было дело.

— Это могли сделать только Пэкалэ и Тындалэ! — догадались люди. — Но, видимо, вы их обманули а чем-то?

Торговец сознался, что обманул, продал им плохого коня.

— Значит, вы с ними в расчете! — сказали крестьяне. — Вы им плохого коня, они вам — плохую муку.

— Да, — согласился торговец, — но, кроме того, они заставили меня бегать по селам и смешить людей!

— Ну, так Пэкалэ и Тындалэ тоже насмешили людей, когда хвалились купленным у вас конем! Ведь он оказался никуда негодным! Так что вы в полном расчете!

— …С той поры, — сказал Митикэ, — этот торговец, если приезжает в Молдавию торговать, то никогда никого не обманывает!

— Эх, побольше бы было на свете честных людей! — вздохнули возницы. — А то нас обманывают на каждом шагу! Вот привезем свежую рыбу генералу, а он половину зачтет как уснувшую… И даже денег за нее не заплатит!

— Когда кончатся эти разговоры! — тихо вздохнул Цопа.

— Пора братьям уже отколоть какую-нибудь штучку, — нетерпеливо пробормотал Бэрдыхан, — обмануть этих простофиль. Вот посмеемся над дурнями, когда они останутся без рыбы!

Тем временем возницы стали собираться в путь:

— Нам еще верст пять в сторону, а рыба жару, сами знаете, не выносит.

Митикэ, прощаясь с ними, сказал:

— Не обессудьте, угостить вас было нечем — сами без еды сидим. Крошки нет со вчерашнего дня.

Возницы отошли в сторонку, посоветовались и подозвали Митикэ:

— Много-то у нас нет, но поделиться можем. Зови своих дружков да собирай…

Дали они и брынзы, и рыбки свежей, и кукурузных лепешек.

Глядя, как Митикэ, Фэникэ, Тимофтэ, Штефан тащат от обоза еду, Бэрдыхан сказал Цопе:

— Что я говорил? Обдурили братья Чорбэ этих простаков! Вот ловкачи!

А когда ему рассказали, как было дело, то он рассердился:

— Нашли дурня! Чтобы я поверил. Они вам добровольно от себя кусок оторвали? Ха! Кому-нибудь еще ваши сказки расскажите!

На еду набросились все.

Митикэ и Фэникэ присоединились к мошу Илие, который сидел несколько поодаль.

Братья принесли ему самый лучший кусок брынзы и самую мягкую лепешку.

— Вчера, — тихо сказал мош Илие, — весточка пришла, чтобы в городе нашему другу быть не раньше и не позже воскресенья. Раньше — опасно, да и лодки еще не будет… А позже — лодка уйдет. Его увезти решили, в Одессу, а может, и дальше — не спрашивал.

— Так мы, значит, больше не нужны? — с обидой спросил Фэникэ.

— Вам же, — усмехнулся мош Илие, — все равно куда ехать. Вы люди свободные! Город поглядите — все пригодится в жизни.

— А вдруг мы еще понадобимся? — с надеждой спросил Митикэ. — Может, вам, мош Илие, помощь потребуется?

— Эх, чудаки вы чудаки! — Мош Илие потрепал Митикэ по плечу. — Да разве в хороших людях на земле надобность минует когда-нибудь?.. А вот в город вам вместе с нами въезжать не резон. Пока ехать будем, попутчика найдете и вперед поезжайте. Ждите нас на базаре, возле полицейского участка… Вот так…

Рыбу пекли прямо в золе небольшого костерка. Когда последняя рыбная косточка была обсосана, Цопа сказал:

— Спать вроде бы не хочется, только что спали… Ехать — волы не запряжены.

— Эй, запрягай! — крикнул Бэрдыхан батраку.

— А вы бы пока рассказали что-нибудь, мош Илие, — продолжал Цопа. — Только и слышишь кругом — мош Илие то, мош Илие это… Я же ничего не слышал…

— Что ж, — пригладил свои пушистые усы мош Илие. — Есть у меня одна история… Давно я ее никому не рассказывал. Про клад гайдука[14] Тоболтока. Знаете?

— Про клад гайдука Бодяна знаю, — загибая пальцы, принялся считать Цопа, — это как он венгерские деньги, хусэши, прятал… Про клад гайдука Лапушняна знаю: этот турецкие деньги, икусары, в бочонке закопал. А какие деньги Тоболток прятал? Или, может, камни-самоцветы, золото?

— Не о деньгах и не о золоте речь, а о кладе, — сказал мош Илие.

— Какой же это клад, ежели в нем денег нет! — разочарованно произнес Цопа.

— Послушаем — узнаем, — сказал Митикэ.

— Захотел один генерал правду спрятать, — начал мош Илие, — или мешала она ему спокойно жить, или понял он, что от нее богачам добра не ждать, — неизвестно. Только он ту правду залучил к себе обманом — иначе правду в генеральский дом и не затащишь — да и поймал.

«Ну как?» — спрашивает.

А правда отвечает:

«Все так же. Сидишь ты на крестьянской земле да дерешь со своих батраков семь шкур за их же землю».

«Ты упряма, — говорит генерал, — а я тебя переупрямлю. Так спрячу, что ни одна душа тебя не найдет».

Пошел он в степь, вырыл глубокую яму, положил туда правду.

Засыпал яму, вернулся к себе. Живет, в ус не дует, свою правду, генеральскую, кормит-поит.

Год проходит, другой, третий.

А жил в то время гайдук Тоболток. Богатые его боялись — потому что он у них богатства отбирал, бедным отдавал. Тоболток музыкантом был — и на скрипке, и на кобзе, и на флуэре играл так, что заслушаешься. Но он не только играть любил, он и сам мастерил — то флуэр сделает, то най.

Тоболток подумал: видно, неспроста тут тростинка.

Захотелось ему узнать у тростинки, какой судьбой ее занесло в степь безводную. Срезал он ее, сделал свирель. Только к губам поднес, а она вдруг сама запела про то, как сидит генерал на крестьянской земле да дерет со своих батраков семь шкур за их же землю!

Догадался Тоболток, что тростинка выросла в том месте, куда правду закопали. И стал Тоболток по степи ездить, на этой свирели играть.

Ох, озлобились же генералы, бояре, попы с монахами! Уж за ним охотились, охотились — только все без толку. То в одном селе свирель заиграет, то в другом. Нет генералу покоя, пока правда по земле гуляет!

Наконец позвали солдат, казаков, жандармов — видимо-невидимо. Убили Тоболтока. А свирели не нашли.

Не могут генералы успокоиться, пока правда на свободе.

А в народе говорят, что спрятал Тоболток ту свирель в тайном месте. И даже, слышал я, нашли этот клад хорошие люди. И сейчас свирель Тоболтока снова поет по селам…

— Господи, только нам и забот, что про свирели слушать, — захихикал Бэрдыхан.

— Что и говорить — правда всегда у того в кармане, у кого деньги есть! — уверенно произнес Цопа. — Волы уже запряжены, грузись!

— Эх, найти бы нам с Фэникэ ту свирель! — мечтательно произнес Митикэ.

— Сколько еще таких кладов зарыто! — вздохнул калачник Тимофтэ. — И волшебный калач, которым всех голодных накормить можно, где-то там возле свирели хоронится.

— Попался бы мне этот генерал, который правду хоронил, — произнес бондарь Штефан, — ах и бочку бы я ему склепал — самую лучшую. И посадил бы его в ту бочку, и опустил бы ее в море…

— Правда, правда, — вздохнул вихрастый мужичок-бедолага и поплелся за Цопой, — а я вот за сходство с братом страдаю. Он дезертир, а меня от хозяйства оторвали. За что, ваше благородие?

— Давай, давай, не раздумывай! — Цопа уже стоял возле каруцы. — Завтра нужно в городе быть, а нам еще ехать да ехать!

Полицейский и пес, по-братски обнявшись, уселись на свои места. Следом за ними, чтобы занять побольше места, полез Бэрдыхан.

— Поехали! — скомандовал Цопа. — Остальные пусть следом бегут — вот потеха будет! Ты слышишь, стручок гороховый? Кому приказано ехать?

Но возница даже не пошевелился.

Цопа опешил, посмотрел на Бэрдыхана, и тог угодливо осклабился:

— У него бывает — он… того… не в себе… лучше не связываться…

И только когда все уселись, волы тронулись.

РАССКАЗ О ТОМ, КАК ТРУДНО СКРОИТЬ ШАПКУ. ИЗ БАРАНЬЕЙ ШКУРКИ.

— Погляди, Пэкалэ, какие во-. круг веселые лица! Неужели это нам люди радуются? — Нет, просто здесь еще не было полицейского обхода. Из разговоров Пэкалэ и Тындалэ

Бадя Георге внимательно и придирчиво смотрел на лежащую перед ним серую шкурку барашка. Выйдет из нее островерхая шапка или нет?

Как говорится в пословице, и камень может пустить корни, если будет долго лежать на одном месте. А бадя Георге вот уже двадцатый год каждое воскресенье на этом месте кроит шапки.

Его знают все, кто хоть раз побывал на базаре, на этой шумной площади: бадя Георге не только шьет шапки, но и знает все городские новости. Недаром же он двадцать лет сидит на одном месте! Стоит ему повернуть голову влево — и видны ворота полицейского участка. Скосил глаз вправо — видна дорога, по которой едут в город купцы, крестьяне, коробейники, цыгане. Иногда промелькнет коляска богатого помещика или настоятеля какого-нибудь монастыря, иногда прогонят мимо табун лошадей или отару овец — к реке, на баржу, чтобы отвезти их морем в Одессу или куда-нибудь подальше.

Как же все-таки кроить эту шапку?

Принес шкурку кузнец, высокий, широкоплечий, головастый. Попросил сделать получше, побыстрее, а шкурка маленькая, хорошую шапку попробуй из нее выкрой! Бадя Георге сказал об этом кузнецу, но тот посмеялся только:

— Если бы еще кто-нибудь мог мне шапку из этой шкурки сшить, то я бы не пришел к вам, бадя Георге! Вы же самый знаменитый мастер!

Что мог ответить хитрому кузнецу старый шапочник? Что, мол, не он самый лучший мастер? А кто ж, тогда? Нет, не мог кривить душой скромный Георге — ведь любой мальчишка города знал, что именно он, бадя Георге, лучше всех шьет шапки.

Что поделаешь, пришлось взяться за шапку для кузнеца.

И вот теперь» надо ломать голову — как ее разрезать? Не дать бы промашки — Луж очень мала шкурка! Да еще, как нарочно, все время что-нибудь и кто-нибудь мешает!

Вот пришли и разложили невдалеке свой товар два ложкаря-цыгана.

Деревянные, с красиво изогнутыми ручками ложки засверкали на солнце, как стекло. И чем только ложкари их красят — лаком, что ли?

Понятно, что баде Георге хотелось выяснить это, и он пошел к цыганам поговорить о том о сем, узнать, чем же красят ложки.

Но бадя Георге не сидел возле ложкарей ни одной лишней минутки; как только узнал то, что его интересовало, сразу вернулся на свое место. И снова стал думать — как сшить большую шапку из такой маленькой шкурки? Эго же был не барашек, а какой-то кролик!

И в тот момент, когда, казалось, бадя уже придумал, как нужно кроить кучму, на базаре появились Пэкалэ и Тындалэ.

Конечно, это были ненастоящие Пэкалэ и Тындалэ — те, может быть, и никогда не жили на свете, кто знает? — но кому не хочется посмеяться над веселой шуткой!. Разве мог бадя Георге остаться в стороне? Нет, конечно. Он схватил шкурку и побежал смотреть на Пэкалэ и Тындалэ.

Бродячие актеры часто разыгрывали на ярмарках различные сценки Пэкалэ и Тындалэ.

Бадя Георге всех актеров хорошо знал, хлебал вместе с ними похлебку, ел мамалыгу, не этих Пэкалэ и Тындалэ он видел в первый раз. Тындалэ — неуклюжий и косолапый — говорил смешным тенорком и очень забавно чесал затылок. Пэкалэ — подвижный и ловкий говорун, сразу ясно: такому на язычок лучше не попадайся!

— Мэй! Мэй! Мэй! — покрикивал бадя Георге, проталкиваясь сквозь толпу, окружившую актеров.

Бадя остановился только тогда, когда стал впереди всех — в первом ряду зрителей. Вытерев шкуркой взмокший лоб, бадя, заранее улыбаясь, приготовился смеяться.

Возле груды спелых, похожих на сковороды подсолнухов Пэкалэ и Тындалэ, как обычно, азартно спорили.

— Ставлю в заклад мою новую шапку, — кричал тоненьким голоском Тындалэ, — что ты не сможешь рассказать такую скучную-прескучную сказку, которая бы мне надоела.

— Расскажу! — горячился Пэкалэ. — Я сказок знаю уй-уй-уй — целую ropy!

— А я могу слушать любые сказки, хоть сто лет подряд! — смеялся Тындалэ. — И никогда не скажу «довольно»!

Однако недаром бадя Георге двадцать лет провел среди рыночной сутолоки. Как его ни интересовали Пэкалэ и Тындалэ, он нет-нет, да оглядывался вокруг, даже на цыпочки вставал, чтобы лучше видеть все, что происходит.

Он сразу же заметил, как появилась на дороге каруца с привязанным сзади большим псом.

На каруце лежали два бочонка. Таких каруц было сотни, и она бы не вызвала никакого любопытства бади Георге, если бы не одно обстоятельство: рядом с этой каруцей шли два полицейских и пятеро конвоируемых мужиков.

Но и это обстоятельство не заняло бы надолго внимания бади. Дело в том, что среди арестантов (бадя мог побожиться!) был человек, очень похожий на моша Илие, великого копача, и еще один, очень толстый человек.

— Давно я не видел, чтобы таких толстяков водили в полицейский участок! — пробормотал бадя Георге и начал выбираться из толпы зрителей. — А этот с усами — ну, родной брат моша Илие! Если бы не знал наверняка, что Илие находится сейчас в Олте, у себя дома, я бы мог подумать, что эго он.

И бадя Георге остановился в середине толпы с таким расчетом, чтобы видеть и слышать актеров и не упускать из виду конвой с каруцей.

Один из полицейских, заглядывая поверх голов зрителей, сказал громко:

— То ж наши Митикэ и Фэникэ!

Пэкалэ и Тындалэ в этот момент, как нарочно, так азартно и забавно спорили друг с другом, что и слов не стало слышно из-за смеха зрителей. Казалось, улыбаются даже широколицые подсолнухи, возле которых актеры разыгрывали сцену.

— Значит, — крикнул Пэкалэ, — как только ты скажешь «довольно», твоя шапка станет моей!

— Это я-то скажу «довольно»? — удивился Тындалэ. — Да ведь я могу слушать сказки тысячу дней подряд, а потом еще сто лет без отдыха.

— Ах, так! Ну, тогда слушай! — И Пэкалэ начал свою сказку: — Жил-был один бедняк. Собрал он урожай кукурузы, вылущил початки, зерно ссыпал в амбар до потолка до самого. А в амбаре под крышей щелка была. Влетел в ту щель шмель, схватил одно зерно и унес к себе. Ну конечно, похвастал перед другими шмелями кукурузным зернышком. Про щелку рассказал. Через час второй шмель прилетел в амбар, схватил зернышко и унес к себе. Ну, а потом третий пролез в щелку, схватил еще одно зернышко, унес к себе. Потом еще один шмель…

Это ты уже говорил, — нетерпеливо возразил Тындалэ, — что же дальше было?

— Ты меня не торопи, — обиделся Пэкалэ. — Я еще только-только начинаю… Потом еще один шмель прилетел за кукурузой и унес зернышко. А потом наступила ночь, когда шмели не летают. Но утром шмель был тут как тут! Он взял зернышко и унес к себе. Потом…

— Подожди, Пэкалэ, — зажал уши Тындалэ. — Но ведь ты об этом уже рассказывал! Мне интересно, что же было дальше!

— До тех пор, пока амбар не опустеет, я же не могу… — начал было Пэкалэ.

Но Тындалэ испуганно прервал его:

— Вот тебе моя шапка! Довольно! Хватит! У меня уже в голове жужжит от этих шмелей!

— Теперь у меня две шапки, — закричал Пэкалэ. — Я могу сразу в две шапки собирать монеты!

А Тындалэ зажимал уши и кричал: — Хватит! Опять шмель! Довольно!

— Держи его! — вдруг раздался крик полицейского, я кругом на мгновение стало тихо. — Держи его!

— Кого? — спросил Пэкалэ и схватил Тындалэ — Его? Держу!

Тревожная трель свистка повисла над базаром.

Толпа зашевелилась, распалась, схлынула.

Бадя Георге даже не успел заметить, как все произошло: оба полицейских-конвойных, хватаясь за сабли, метались вокруг каруцы, свистели, кричали, размахивали руками.

Четверо конвоируемых стояли возле каруцы: и толстяк, и тот, который так походил на моша Илие, и длинноногий, и еще один, пожилой. Как же выглядел беглец? А-а, неприметный мужичок, у которого из-под; шапки вылезали вихры! Гм, сбежал! А Пэкалэ и Тындалэ уже возле каруцы — видно, полицейские их знают, не гонят прочь… Тындалэ-то… перерезал веревку у пса! Пихнул пса ногой! Ого-го! Пес помчался как гончар!

— Держи! — заверещал краснолицый полицейский и, придерживая саблю, помчался за убегающим со всех ног псом.

— Стой! Куда! — закричал второй полицейский, но краснолицый даже не оглянулся.

Так они и скрылись за углом дома — впереди пес, а за ним краснолицый.

А Пэкалэ подошел к волам, запряженным в каруцу, и уколол их чем-то. Бадя Георге даже глаза вытаращил от удивления. Волы взбрыкнули, рванулись в сторону, возница свалился в каруцу, а один из бочонков выпал на землю и раскололся.

Зеваки, которые окружали каруцу, отпрянули в сторону, и между ними стала расползаться большая красно-розовая лужа.

Один из волов громко замычал и резко рванулся к винной луже.

Второму волу пришлось повернуть тоже.

Первый вол наклонил голову к вину, еще раз победно замычал и попробовал дотянуться до влаги языком. Но упряжь не пустила его, и тогда вол-пьяница рухнул на землю и уже лежа стал лакать вино.

Из полицейского участка выбежало несколько полицейских.

— Жди меня возле корчмы! — крикнул толстопузый арестант вознице.

— Молчать! — злобно зарычал полицейский и, так и не дождавшись возвращения краснолицего своего напарника, погнал оставшихся четырех арестантов к участку.

Откуда ни возьмись, прямо перед носом бади Георге появились жандармский офицер и всему базару известный полицейский, по кличке Балдуй.

— Кто бежал? — спросил офицер.

— Какой-то мужик, ваше благородие: — отрапортовал Балдуй. — Да у этих раззяв, деревенских полицейских, кто хочешь убежит, даже вол на трех ногах!

— Может, у него тут сообщники были? — продолжал офицер. — Подозрение имеешь?

— Имею, ваше высокоблагородие. Очень подозрительные актеры тут были — Пэкалэ и Тындалэ представляли. Может, они тут нарочно внимание отвлекали, побегу способствовали?

— Арестовать этих Тындалэ и Пэкалэ, — сказал офицер.

— Я, правда, личность ихнюю не запомнил, — грустно вздохнул Балдуй, — народу много, пока тут разберешься… сами понимаете, ваше благородие…

— Доставить Тындалэ и Пэкалэ ко мне! — приказал офицер, повернулся и пошел к полицейскому участку.

Балдуй побежал к полицейским, которые окружили вола-пьяницу, старательно вылизывающего пропитанную вином землю.

Бадя Георге видел, как Балдуй что-то сказал полицейским и те разбежались в разные стороны.

— Неужели эти парни — Пэкалэ и Тындалэ — друзья беглеца? Мэй, мэй, мэй… — вслух подумал бадя Георге. — Хорошо, что Балдуй не запомнил их в лицо! На ярмарке сейчас много народу, много актеров и весельчаков — попробуй поймай… Но как же все-таки раскроить эту проклятую шкурку для шапки кузнеца? Вот же наказание — баран был не больше кролика, а голова у этого верзилы, как на грех, словно наковальня!

И бадя Георге, усевшись поудобнее, задумчиво уставился на серую шкурку.

РАССКАЗ ПОСЛЕДНИЙ, О ТОМ, КАК ЗВЕНЕЛА. НАД ГОРОДОМ ЛЮБИМАЯ ПЕСНЯ ИОНА ЧОРБЭ, О ТУМАНЕ НАД РЕКОЙ И ОБ УТРЕННЕЙ ЗВЕЗДЕ.

— Идем отсюда, Пэкалэ! Здесь народ уже знает все наши шутки! — Наоборот, Тындалэ, останемся! Пришло время слушать других! Из разговоров Пэкалэ и Тындалэ

Когда полицейские привели братьев Чорбэ в участок, то Митикэ с Фэникэ и словом не успели перемолвиться — офицер сразу же приказал ввести их к нему.

Кроме офицера, в комнате находилось еще двое полицейских и Цопа.

— Они? — кивнув на братьев, спросил офицер Цопу. — Узнаешь?

— Вроде бы они, — произнес Цопа.

— Ваше превосходительство! — поклонился офицеру Митикэ. — Мы действительно ехали два дня и две ночи на каруце с каким-то полицейским, похожим на этого… Он вез арестантов, две бочки вина на продажу да еще собаку… Ночевал в Слободзее — там клака была.

— Тот полицейский с дороги сбился, — вставил слово Фэникэ. — Из Слободзеи вышли, обратно в Слободзею пришли, день-ночь на месте топтались…

Офицер внимательно оглядел Цопу, и под офицерским взглядом полицейский вытянулся в струнку: даже невозможно было представить, глядя на мешковатую фигуру Цопы, что он может так тянуться.

— Он? — спросил офицер братьев. — Вы его узнаете? С ним ехали?

Цопа сообразил, что ему с горем пополам простят сбежавшего никчемного мужичонку-бедолагу.

Но если братья расскажут, что творилось по дороге, про подарки, про возвращение в Слободзею, про краснорожего напарника с псом и все прочие дела, то самому можно будет угодить в неприятную историю.

Поэтому, пожирая глазами братьев Чорбэ, Цопа пробормотал:

— Как они могут меня узнать, ваше высокоблагородие, когда я их первый раз вижу!

— Не тебя спрашивают, болван! — дрогнул бровью офицер; не сводя с братьев взгляда, повторил: — Он или нет?

— Похож… есть немного… — пристально рассматривая Цопу, сказал Митикэ. — Но вроде не он. У того усы в другую сторону закручивались.

— Не, не тот, — подтвердил Фэникэ.

— Так… — Офицер закурил папиросу, обернулся к Цопе: — Значит, ты, бестолочь, не этих актеров видел?

— Так точно! — продолжая стоять по стойке смирно, гаркнул Цопа. — Не этих! Те пониже росточком и одежда другая.

— Актеров в камеру! — приказал офицер. — Пусть посидят, пока мы разберемся! А ты, болван…

Но дальнейших слов офицера братья не слышали — их грубо вытолкали из комнаты и повели по коридору.

В конце коридора их ждала гостеприимно распахнутая железная дверь. Возле нее стоял надзиратель с ключом в руке.

Большое полуподвальное помещение, в котором заперли братьев, не очень походило на мрачный каземат. Оно скорее напоминало пещеру, в которой несколько лет подряд жгли костры, — такими черными были стены и земляной пол.

Трое крестьян, сидящих на земле, радостно встретили Митикэ и Фэникэ:

— Нашему полку прибыло! За что?

— Перепутали с какими-то актерами, — сказал Митикэ, — теперь выяснять будут.

— А мы подрались, — сообщил самый молодой из крестьян. — Городовой разнимать полез, мы и его задели ненароком… В городской больнице ныне бедняга мается…

— Да что теперь городовые, — засмеялся один из драчунов. — Вот, я помню, в Бендерах, там городовой был — это да. Ему три раза по голове оглоблей стукали — и он хоть бы что. Скомкал меня, что медведь, и притащил в участок. А здешние? Тьфу — смехота!

Дверь камеры заскрежетала и отворилась. На пороге появились еще двое — молодые парни с испуганными глазами.

— Ого-го! — закричали драчуны хором. — За что вас, братцы?

— Актеры мы, — сказал один из парней. — Он вот Пэкалэ, а я Тындалэ. С утра у реки, у рыбных рядов… Сборы шли хорошие, вдруг — раз! — забрали…

Братья не успели как следует обсудить со своими товарищами по несчастью происшедших событий, как в камеру впихнули сразу четырех человек — двух Тындалэ и двух Пэкалэ.

— Друзья по несчастью, у кого есть курево? — спросил один из Пэкалэ.

Когда выяснилось, что компания подобралась некурящая, очень актер огорчился, но потом бодро произнес:

— Тяжело, конечно, но, если бы офицер, который загнал нас сюда, предложил бы мне сигарету из своего портсигара, я бы ее не взял.

— Нет, вы только подумайте, — шумел один из Тындалэ, — запереть нас в такой день! Сегодня на редкость щедрые зрители!

— Каждый раз на этой ярмарке какое-нибудь свинство происходит! — вздохнул курильщик. — Говорю городовому: «Я никуда бежать не собираюсь, арестуешь меня вечером. Смотри, ведь зрители кругом, я занят!». И что же мне сказал этот мерзавец, как вы думаете? «Ежели, говорит, так желаете показаться публике, то мы вас выставим в клетке и за показ будем брать Деньги!».

— Он не знал истории про человека, который попал в царство двуносых, — сказал Митикэ.

— Мы тоже не знаем! — закричало несколько голосов.

— Один человек, который сам считал себя очень ловким пройдохой, — начал Митикэ, — узнал, что в горах, в ущелье, живут люди с двумя носами. И он задумал такое дело: поймать какого-нибудь двуносого, запереть в клетку, потом привезти его к одноносым людям, и показывать чудо за деньги.

«Я буду богатым! — кричал пройдоха. — На этих носах я заработаю гору монет!».

И он отыскал ущелье, спустился в него, встретил двуносого человека.

«Я приглашаю вас в гости ко мне, — сказал пройдоха. — Угощение уже готовится, можем ехать хоть сейчас. Кони наверху!».

«С удовольствием поеду к вам, — сказал двуносый, — зайдем ко мне, я должен переодеться, и мы тронемся в путь…».

Пройдоха пришел в дом к двуносому, познакомился с ere сыновьями.

Вдруг на него набросили мешок, повалили, связали.

«Что ж вы делаете! — закричал пройдоха. — Разве так поступают с гостями?».

«Конечно, — сказал двуносый человек, — так с гостями не поступают. Но что нам делать? Мы умираем с голоду, и вы — наше спасение. Мы вас посадим в клетку и будем показывать за деньги. Каждый захочет взглянуть на одноносого человека — это же величайшее чудо».

Вот так остается с носом тот, кто готовит подлость другому! — закончил Фэникэ.

Всем очень понравился рассказ Митикэ, и начались расспросы — кто такие братья Чорбэ, откуда.

— Так я же знал вашего отца, музыканта Иона! — закричал один из Пэкалэ. — Мы же с ним вместе много раз играли на свадьбах и жоках! Помню его песенку: «Горе бежит от улыбки, беда приходит в обнимку со скукой!».

— Из улыбок плетутся нити, соединяющие сердца! — громко сказал актер, страдающий от отсутствия табака.

В это мгновение дверь заскрежетала, и в камеру ввалилась целая толпа актеров и музыкантов.

— Они совсем сошли с ума! — кричал скрипач, размахивая смычком, как саблей. — Хватают всех подряд! Стоит только тронуть струну на скрипке, как полиция тут как тут. «Вы слышали про Пэкалэ и Тындалэ?» — спросил меня городовой. «Давно с ними знаком»! — отвечаю я. И меня арестовывают! Что происходит? У городовых в голове камни вместо мозгов!

— Камни в голове или каменная голова — это одно и то же. А вот закурить у вас есть?

Среди вновь прибывших Митикэ и Фэникэ встретили тех самых трех актеров, с которыми они познакомились на конской выставке в день скачек.

Братья так обрадовались старым знакомым, словно были с ними в родстве.

— Никогда ничего подобного не видывали! — удивлялись старые актеры. — Похоже, что полиция захотела запретить смех и веселье?

Потерявшие голову полицейские хватали каждого, кто походил на актера или музыканта.

Потом стали арестовывать всех, кто громко смеялся, потом всех, кто произносил слова «Пэкалэ» и «Тындалэ».

Возле полицейского участка стояла толпа и кричала:

— Пэкалэ! Тындалэ! Пэкалэ! Тындалэ! Арестуйте нас, мы их любим!

Ярмарка смеялась над растерявшимися полицейскими.

…Спустился вечер. Цопу, едва стоявшего на ногах от усталости, привели в камеру, где были собраны десятки Пэкалэ и Тындалэ.

— Посмотри их еще раз — может, тех двоих узнаешь! — распорядился офицер и ушел, брезгливо поморщившись.

К Цопе подошли Митикэ и Фэникэ. Цопа отупел до такой степени, что едва узнал их.

— Где мош Илие? — спросил Митикэ. — Что с ним?

— Всем штраф, — сказал Цопа, — и пекарю, и бондарю, и старосте.

— Мош Илие где? — Фэникэ взял Цопу за плечи и встряхнул его.

Полицейский, который остался в камере вместе с Цопой, удивленно смотрел на — Фэникэ, не зная, как поступить: защищать Цопу или нет?

— Моша не видел, — помотал головой Цопа. — Его в суд не водили. Ничего не знаю… Это Пындалэ и Тэка-лэ… Пыкалэ и Тындалэ… Интересно, как мой бочонок — один ведь, еще цел…

Цопа, сопровождаемый полицейским, пошатываясь, вышел из камеры.

— Пэкалэ! Тындалэ! Арестуйте нас — мы их любим! — неслось с улицы. Потом послышалась песня, прерываемая взрывами хохота.

— Пусть попробуют посадят в тюрьму песню и смех! — сказал Митикэ.

Ночь прошла весело — в рассказах, песнях.

— Жаль, жок. нельзя устроить — места мало! — вздохнул Фэникэ.

На площади возле полицейского участка всю ночь звенели песни: мелодия начиналась в камере, выпархивала сквозь решетку окна, и ее подхватывали на воле.

Уже начинало светать, когда распахнулась дверь камеры и надзиратель гаркнул:

— Выходи все, быстро!

Недоумение превратилось в радость победы, когда, пройдя коридор, задержанные очутились на площади.

— Горе бежит от улыбки, беда приходит в обнимку со скукой! — запел Митикэ, и толпа, осаждающая полицейский участок, подхватила песню.

К Митикэ и Фэникэ подошел пожилой человек с бараньей шкуркой в руке.

— Эй, Чорбэ! — сказал он. — Я бадя Георге, меня все знают! Мой друг мош Илие. просил вам кланяться!

— Где он? — Братья отвели бадю Георге в сторонку. — Что с ним?

— Его выпустили сразу, — радостно сообщил шапочник. — Ведь Пэкалэ и Тындалэ до отказа заполнили участок, другим уже места не. хватило. Поэтому Илие выпустили. Но завтра он должен явиться в полицию — для разговора. Илие хотел подождать вас, знал, что актеров не будут долго держать, — видите, какой шум поднялся?..

— Но как же его найти? — спросил Фэникэ.

— Вот чудаки, а о чем же я вам все время говорил? — удивился бадя Георге. — Илие провожает вашего общего друга. Копач сказал: «Друзья познаются в беде. Братья Чорбэ помогли одному человеку, теперь этот человек стал их другом». Илие ушел на реку — ваш друг уезжает с рыбаками.

— Куда?

— Про то дорога знает. А в море дорог много… — Бадя Георге хитро подмигнул братьям и развел руками.

— Спасибо, — сказали братья. — Мы пойдем к реке. Может, еще застанем там наших друзей!

— Это же было давно, чудаки! — усмехнулся бадя Георге.

— Но мы пойдем!

— Да, Илие сказал: «Я братьев Чорбэ больше не называю чудаками. Они молодцы!».

Все дальше, все тише звучала песня об улыбке.

Десятки Пэкалэ и Тындалэ расходились по дорогам и тропкам жизни, чтобы встретиться, разойтись, снова встретиться и снова разойтись.

Братья вышли на берег реки.

Над спокойной водой стлалась дымка тумана.

Какая-то птица пролетела низко над водой.

— Норок! — издали крикнули братьям три старых актера.

Норок!

Этим словом друзья приветствуют друг друга, когда встречаются после долгой разлуки или расстаются.

Этим словом мать и отец напутствуют сына в дорогу.

Норок — это пожелание удачи, успехов, счастья.

— Норок! — ответили братья.

Лучаферул — яркая утренняя звезда — вспыхнул над горизонтом.

Она словно маяк манила братьев.

— Норок!

В стелющейся над водой туманной дымке Митикэ и Фэникэ увидели косой рыбачий парус, плывущий в море.

Может, это была лодка, которую провожал мош Илие, лодка, в которой уезжает тот, кого ищут днем с огнем по всей степи молдаванской тысячи полицейских и стражников? Может быть — другая… Но кто бы ни плыл в ней навстречу Лучаферул — пусть будут с ними счастье и свобода!

Норок!

Нестерко — мужик озорной. Юмористическая повесть. По мотивам белорусских народных. Сказок и анекдотов.

НАШ ДРУГ НЕСТЕРКО.

У человека хорошего и друзья хорошие. Белорусская пословица

Много мне пришлось путешествовать по республикам и областям нашей необозримой родины. Во время этих поездок я всегда старался встретиться с теми людьми, которые помнили различные смешные истории и сказочки, забавные сценки, анекдоты из жизни своего народа.

Так я познакомился с героем карельских сказок весельчаком Кумохой, с хитрым шутником бурятом Будамшу, молдавскими забавниками Пэкалэ и Тындалэ, со многими другими персонажами народного юмора.

Некоторые герои веселых историй, как, например, знаменитый Ходжа Насреддин, жили на самом деле. Конечно, с ними не случалось и малой доли того, о чем повествуют рассказчики. Но в данном случае народная фантазия отталкивалась от реального образа, постепенно обогащая и видоизменяя его.

Часть своего детства я провел в Белоруссии. Слушая смешные сказки, я был уверен, что их герой, Нестерко, — настоящий, невыдуманный человек. И мне было очень обидно и горько, когда некоторые из приключений Нестерка вдруг приписывались какому-либо иному персонажу.

Я даже ссорился с рассказчиками. Утверждал, что именно Нестерко совершил эти веселые дела и что мне известно о них чуть ли не со слов очевидцев.

Каково же было мое огорчение, когда выяснилось, что на самом деле Нестерко никогда не существовал! А я уже свыкся с тем, что множество забавных и любопытных событий связано с Нестерком, с этим рассудительным, острым на язык и быстрым на выдумку крестьянином.

Не только мне пришелся по. душе этот образ. Нестерко появился на сценах театров в известной комедии драматурга В. Вольского. Затем он вышел на арену Минского цирка в роли шутника, ведущего программу. Все чаще и чаще слышится имя Нестерка, когда речь заходит о сокровищницах белорусского народного творчества.

Совсем недавно я посетил те места, где жил в детстве, снова с превеликим удовольствием слушал рассказы о похождениях Нестерка. Только теперь историй этих было значительно больше, чем раньше. И самое любопытное: многие из сказителей уже не сомневались в существовании Несгерка, даже утверждали, будто он жил когда-то в соседней деревне. И в доказательство своих слов вспоминали пьесу о Нестерке.

— Раз про него спектакли показывают, — говорили старики, — значит, так все и было. Театр обманывать не станет.

Вот как иной раз складывается биография сказочного героя!

Не захотел я оставаться в долгу перед своим любимцем Нестерком и написал о нем книгу. Часть вошедших в эту повесть сказочек, небылиц и анекдотов всегда была связана с именем Нестерка, некоторые приписывались то ему, то иным персонажам. Но по характеру своему они с полным правом могут принадлежать одному человеку — знаменитому герою белорусского юмора, другу всех, кто борется за справедливость, — НЕСТЕРКУ!

Очень рад познакомить с ним вас, дорогие читатели.

ГЛАВА ПЕРВАЯ. АИСТЫ ЛЕТЯТ МИМО.

Где один панует, там сто горюют. Белорусская пословица

Когда в деревню Дикуличи попадал какой-нибудь заезжий человек (что, впрочем, случалось не так уж часто), то он непременно удивлялся:

— Отчего, люди добрые, аистов здесь не видно? Сколько я селений проехал, везде три-четыре семейки курлычут. А у вас гнезда на крышах пустые лежат. С чего бы это, мужики?

Мужики отвечали не сразу. Они внимательно осматривали путника, оглядывались по сторонам, перемигивались:

— М-да… Аист птица, говорят, к счастью… А про нашего пана Печенку не слыхивали, случаем? Нет? И про пана Кишковского не ведаете? Издалека, знать, пожаловали!

После того, как мужики убеждались, что проезжий никакого отношения к пану и панским родственникам не имел, и в гости к Печенке заворачивать не собирался. Разговор становился откровеннее:

— Аистов у нас нема, потому пан их яйца поел.

— Как это — поел? — удивлялся проезжий. — Яичницу жарил из аистиных яиц, что ли?

— Было дело! — вздыхали крестьяне и с готовностью поясняли: — Что же пану делать, когда панские гости поели у нас всех кур, уток да гусок?

Действительно, пан Печенка достатком похвастать не мог: трухлявая, еще от прадедов, усадебка; живности — кот наплакал, а в закромах — сквозняк.

— Жилы пан все повымотал, нечистая сила, — плевались мужики. — Собачий пан, одно слово!

«Собачьим паном» Печенку нарекли за пристрастие а к собакам. Псарня в имении был знатная. Хозяйство! рушилось, но псы жили припеваючи, без горя и забот. Из-за них Печенку приглашали на охоту многие вельможные и ясновельможные паны, и это позволяло Печенке хоть на некоторое время чувствовать себя на равной ноге с известными богатеями.

— Тот не пан, о ком сказать нечего, — шумел Печенка в кругу друзей. — Меня, дикуличского пана, потому уважают, что когда мои пёсики голос подают, так их во всей округе слышно! А кто аистиные ячницы гостям подавал? Я! А чьи мужики шапку должны перед псарней снимать? Мои! А кто…

Итак Печенка мог хвастать без конца.

Особенно красноречив он бывал в те дни, когда в Дикуличи приезжал богатый помещик пан Кишковский. По расчетам Кишковского выходило, будто Печенка приходится ему чем-то вроде племянника. А так как других наследников у престарелого пана не имелось, то Печенка уразумел, что после кончины Кишковского усадьба «добрейшего дяди» перейдет в руки «любимого племянничка».

Поэтому каждый приезд Кишковского в Дикуличи Печенка объявлял праздником. Пировали днем и ночью — сколько сил хватало. Когда же в усадьбе все припасы подбирались подчистую, то писарь Яким — он же староста и управляющий — отправлялся на деревню и в поисках снеди обнюхивал в хатах кладовки, сени, чуланы.

Найдя яйца, сметану, масло или еще что-либо, он пискливо восклицал:

— Божий дар! Пошли, господи, еще!

Тоненький голосок Якима мог звучать и грозно, если хозяин не торопился расставаться с последним куском:

— Тащи к пану, да не утаивай! Не то последнюю солому с крыши сниму! Знаю тебя — в долг берешь, а отдавать не гож! Неси, неси дары божьи в усадьбу!

— Верткий! — хвалил писаря Печенка. — Грамотей большой руки! Недаром я тебя из города вывез! А нюх, как у легавой!

Стоило тощей бородке Якима мелькнуть среди хат, как раздавался испуганный шепот:

— Трясун идет, прячь все!

Трясуном крестьяне прозвали писаря за его необыкновенную жадность.

При виде кринки с маслом или куска сала руки Якима начинали дрожать, как в ознобе, бороденка вставала дыбом. Писарь глотал слюну и быстро-быстро моргал глазами.

— Кто успевает, тот хе-хе, сыт и пьян бывает, — бор- мотал он, не отрывая взора от кринки. — Как говорится, угости меня добром, а не то возьму пером… А перышко-то всегда при мне, вот оно…

И Трясун похлопывал себя по кожушку, к поясу которого была привязана чернильница и небольшой мешочек для гусиных перьев.

Скрепя сердце Трясуна приходилось угощать. Что делать? Поссоришься с грамотеем — он тебя в два счета по миру пустит. Недоимку лишний раз взыщет, должок припишет, а то и просто шепнет пану словечко-другое — и прощай, родная хата, прощай, дети! Ведь что пан пожелает, то с мужиком и сделает — панщина! Куда, кому пожалуешься, раз пан всем верховодит? Панщина! Яким же вертит Печенкой, как хочет, об этом всякий знает. Недаром учен писарь, ох, учен!

…Собрав необходимые для продолжения пира «божьи дары», Яким Трясун вернулся к панам.

Кишковский сидел, как обычно, развалясь в кресле, а долговязый Печенка, в дугу согнувшись, самолично наполнял чарки. Племянник даже во хмелю никогда не забывал, что перед ним не просто дядя, а благодетель, от которого вся судьба зависит.

— Пейте, пейте, — вкрадчиво ворковал Печенка. — Еще чарочку!

Кишковский был ликом багров, телом тучен. Нравом он славился воистину панским — крестьяне его боялись, словно чумы. Больше всего на свете Кишковский не любил, когда ему противоречили: каждое слово свое пан считал непогрешимым и малейшее возражение почитал за великое оскорбление. Поэтому он довольно быстро переругался со всеми соседями и теперь находил усладу лишь в посещениях «дорогого племянника»,

— Ты мне только не перечь ни в чем, — басил Кишковский, — а уже я тебя облагодетельствую! Слышишь?

Печенка преданно заглядывал в дядины очи и бормотал, прикладывая руку к сердцу и шевеля усами:

— За любовь и ласку покорно благодарим!

— Чего? — вдруг встрепенулся Кишковский, и его жирная шея начала багроветь. — Благо-да-рим? Рим? В каком смысле?

Хорошо, что Яким не растерялся и спас положение.

— Это, ясновельможный пане, так, — залебезил писарь, — безо всякого смысла, просто словеса. Иначе и сказать нельзя! — И зашептал Печенке: — Предупреждал я вас — слова выбирайте!

— Бес попутал! — перекрестил рот Печенка. — Ей-ей, сатанинское наваждение!

Знакомым и дворне отлично известно было, что при Кишковском нельзя произносить некоторые слова. Одни из них находились под запретом постоянно, как, например, «кишка». Дело в том, что настоящая фамилия пана была Кишка, но он сумел переделать ее на более благозвучную. Некоторые же слова объявлялись; запретными временно. Например, когда Кишковский объелся вареными раками, то в присутствии пана о раках вспоминать не рекомендовалось, потому что от этого он быстро впадал во гнев.

Слово «Рим» само по себе запретным не считалось. Но оно напоминало имя Римша — так звали крестьянина, который крепко пану насолил.

Завел Кишковский у себя в имении такой обычай: прежде чем на рынок или ярмарку отправиться, крестьянин непременно должен был к пану в усадьбу зайти и заготовленный на продажу товар показать. Пан отбирал, себе самое лучшее, платил гроши, а то и ничего не платил. Тех же, кто с ним пытался торговаться, Кишковский отправлял на конюшню, и там мужику всыпали полсотни «горяченьких».

Однажды Римша привел в усадьбу вола: плохо стало у мужика дома с хлебом, решил он продать скотину.

— Сколько ты хочешь за этого козла? — спросил Кишковский.

— То, пан, не козел, то вол, — ответил Римша.

— А я говорю — козел! — вскипел пап. — Пусть остается тут, а ты, быдло, пошел вон! Гроша ломаного не получишь!

Римша огляделся, увидел, что никого из дворни поблизости нет, показал Кишковскому прут, которым он вола погонял, и спросил:

— Что это, пан, береза или лоза? — Да ка-а-ак хлестнет пана прутом: — Я ж привел тебе вола, а не козла!

Кишковский хотел на помощь позвать, да язык от неожиданности такой онемел, не слушается.

Римша хлестнул барина еще разок и — к воротам. Крикнул оттуда:

— Дай срок — шкуру с тебя, пан, спущу! Вскочил на панского коня, который возле конюшни стоял, и ускакал.

Через некоторое время очухался пан, крикнул дворню, гайдуков, только Римши уже и след простыл. Скрылся хлопец в лесу дремучем — попробуй сыщи!

Вот с того дня Кишковский и не мог спокойно слышать не только имя Римши, но и все слова, хоть чем-то его напоминающие.

…Едва Яким Трясун успокоил дядюшку, как Печенка неосторожным словом опять чуть было не лишил себя наследства.

— Не желаете ли трубочку? — предложил он Кишковскому. — Табачок турецкий. Пан Кузьмовский мне целую кубышку насыпал. Закурим, дядюшка!

— Заку… Что? Заку-рим? — Шея Кишковского начала краснеть от гнева, как индюшачий нос. — Опять «рим»?

— А-а! — схватился за голову Печенка. — Снова нечистый за язык дернул!

Яким тотчас же попытался замять неприятный разговор и спросил Кишковского:

— Давненько ворота поставили, ясновельможный пан?

Дядюшка даже рот раскрыл от удивления:

— Захмелел, что ли, писарь? Какие ворота?

— Сказывают люди, — почтительно произнес Трясун, — что вы забаву придумали. Поставили посреди поля ворота, и какой мужик в них не проедет, плетьми гайдуки его одаривают тут же, на дороге.

— Так то не я, — пробасил Кишковский, — то пан Кузьмовский.

Печенка облегченно вздохнул: молодец, писарь, выручил!

— Задумка лихая! — продолжал Кишковский. — Ха! Едет хлоп по дороге, думает: кто ворота среди поля ставит? Кому до них дело? Ан тебе, быдло! Сворачивай с дороги! Ха! Приеду к себе — прикажу вытесать. Что ж, Кузьмовский разве вельможней Кишковского?

— А слышали, — разливая вино по чаркам, сказал Печенка, — как пан Кузьмовский пошел в свой лесок поохотиться? Вдруг собака делает стойку. Видит пан — старуха орехи собирает.

— Как? Панские орехи? — рассердился Кишковский. — Да ее за это…

— Вы только послушайте, дядюшка, что придумал пан Кузьмовский! — возбужденно потер руки Печенка. — «Что ты тут делаешь?» — спрашивает он старуху. Та отвечает: «Орехи собираю внучкам». — «Как белочка, значит! — говорит пан Кузьмовский. — А раз белочка, то полезай на дерево и с сука на сук прыгай».

— Веселый пан! — захохотал Кишковский.

— Придумщик! — захихикал Яким.

— Старуха в слезы: «Стара я», а Кузьмовский вскинул ружье да говорит: «Лезь, а не то пристрелю на месте!».

— Веселый пан! Нужно будет такое и мне придумать!

— Вы еще веселее что-нибудь придумаете, дядюшка! — продолжал Печенка. — Старуха-то на дерево взобралась, да с первого же сука и шмякнулась оземь. Кузьмовский мне это у себя на псарне так рассказывал — даже собаки смеялись, ей-богу!

— А что ты, племянничек, у него на псарне делал?

— Легавого щенка искал. Вроде того, какой у вас, дядюшка. Очень мне сейчас не хватает хорошего легавого щенка. Кажется, что хочешь за него бы отдал!

— Разве у пана Кузьмовского есть такой щенок, как у меня! — гордо молвил Кишковский. — Таких легавых щенков было только два. Одного купил я, второго — покойный пан Дубовский, к третьему, как сейчас помню, приторговывался какой-то военный…

— Так ведь два щенка всего было-то? — удивился Яким,

Теперь пришла очередь Печенки толкать в бок писаря: не перечь, дескать, молчи.

— Я бы, дяденька, у вас его выменял на что-нибудь, — закинул удочку Печенка.

— За миллион не отдам! — пробасил Кишковский.

— А за сто тысяч? — спросил захмелевший Печенка,

— Не отдам! — махнул рукой дядя,

— За тысячу! — стукнул кулаком по столу Печенка. — Хочу щенка! — И добавил плаксиво: — Свет мне без него не мил!

— И за тысячу не отдам! Даже за сто рублей! — басил Кишковский, пьяно моргая глазами.

Яким сидел молча, ухватившись за тощую свою бороденку. Тому, кто писаря плохо знал, могло показаться, что он пьян. Но Трясун хмелел туго, а когда вдруг хватался за бороду — означало это, что вспыхнула у него в голове какая-то каверзная мыслишка. Берегитесь, враги! Берегитесь все, кто пожалел угощения для Трясуна!

— Изволили вы, ясновельможный пан, обмолвиться утром, — вкрадчиво начал Яким, — что нужно вам несколько душ крестьян для какой-то мены.

— Ну, нужны, проиграл в карты. Шесть душ. Хоть стариков, хоть детей малых, все одно кого, а отдай. Долг чести! — подтвердил Кишковский. — Вот вернусь в свою деревню…

— Зачем откладывать дело! — воскликнул Яким. — Нужны шесть душ — берите у нас!

Печенка вытаращил очи, не ведая, к чему клонит хитрый писарь.

— Шесть душ за щенка? — догадался Кишковский. — Что ж, пожалуй, не продешевлю.

— Не продешевите, дядюшка! — сообразив наконец, о каких душах идет речь, потер руки Печенка. — Детишки как на подбор — сироты!

— Без отца, без матери?

— Мать у них пять лет назад умерла, а отец есть. Да лучше бы его не было! — сплюнул Печенка, — Озорной мужик, непочтительный.

— Озорной? — Кишковский поднял отяжелевшую от хмеля голову. — Озорных нужно на конюшню. А то сначала он пану не поклонится, потом недоимку утаит, а после усадьбу спалит.

— Святая истина! — поддакнул Яким Трясун. — Нашего-то, отца этих шести душ, Нестерком кличут. Мужик на выдумку гораздый, на язык расторопный. Тихий вроде. А того и гляди, как бы чего не произвел — беспорядка, неуважения.

— Избавляться от таких надобно! — пробасил Кишковский.

— Так и вовсе без холопов останешься., — начал было Трясун, но Печенка толкнул его в бок так, что писарь едва со скамейки не слетел: не перечь, мол, чернильная душа, ясновельможному дяде!

— Прикажи позвать холопа сюда! — распорядился пан.

— Со всеми шестью душами? Или одного? — уточнил Трясун.

— Одного пока! — горделиво подкрутил ус Печенка. — Сейчас обрадуем голяка!

Яким выбежал из горницы, крикнул дворового мальчонку и послал его в деревню с наказом немедля привести Нестерка.

В ожидании озорного мужика Кишковский задумчиво глядел в потолок, где с бодрым жужжанием вертелся мушиный хоровод.

«Это, значит, тот самый Нестерко, — вспоминал пан, — который мне прошлым летом в лесу встретился. Ха! Из него разбойник не хуже Римши получиться может. Глаза-то серые, острые — ну чисто волк!..».

Дело было так: в один из приездов Кишковского Печенка надумал дядюшку псовой охотой потешить. Охота не удалась, собак отправили на псарню, а Кишковский и Печенка решили через лесок напрямик к усадьбе выйти. Вдруг собака, которую при себе Печенка оставил, поднимает зайца. Печенка помчался его перехватывать: зайцы, как известно, испокон веку по кругу бегают, вокруг знакомого места.

Кишковский подождал-подождал, да и зашагал прямо через глухомань к усадьбе — до нее было рукой подать.

И, гак на грех, сбился с направления, запетлял, не хуже зайца круги стал делать.

Когда третий раз на одну и ту же полянку вышел, остановился дух перевести. Вдруг почувствовал на себе чей-то взгляд. Оглянулся и увидел глаза. Из кустов смотрят — серо-голубые, молодые, с хитринкой.

Мужик, что с паном взглядом встретился, таиться не стал, из-за кустов вышел. В годах уже, бородка на щеках светлая, почти незаметная. В домотканой заплатанной свитке, не босой, как многие, а в лаптях. В руке берестяной короб с грибами. Шапки не снял, но поклонился:

— День добрый, пане.

— Заплутал я, хлоп. Куда мне идти?

— Прямо пойдете, затем круто направо, потом круто-крутенько налево, потом опять прямо и так дальше, до самого конца, — ответил мужик, и молодые глаза его усмехнулись.

— До какого конца? — удивился пан. — Ты мне про что говоришь? Куда я выйду?

— Куда-нибудь непременно выйдете, — ответил мужик. — Ведь пан не сказал, куда ему точно нужно.

— Что ж ты мне голову морочишь!

— Меня спрашивают, я отвечаю.

— Ты откуда, хлоп? — грозно пробасил Кишковский,

— Из грибных мест иду, — показывая на короб, сказал мужик.

— Ты чей? — загремел пан во всю свою голосину.

— Был отцовский-материнский, да старики давно померли.

Мужик вздохнул и посмотрел на небо: дескать, на небе теперь тата с мамой.

Кишковский начал багроветь от гнева: какой-то лапотник, голь перекатная, прикидывается дурнем, не хочет с ним, паном, разговаривать!

— Деревня твоя как называется? — сжимая в кулаке арапник, спросил пан. — Ответишь ли ты мне наконец?

— Так я ж все время отвечаю, — одними глазами усмехнулся крестьянин, — Как спрашиваете, так и отвечаю.

— Деревня твоя как называется? — во второй раз крикнул Кишковский, чувствуя, что гнев распирает его.

— У меня нет деревни, — спокойно ответил мужик. — Что я, пан? Это у панов есть деревни! А у меня хатка, да и то старая.

Кишковский бросился на мужика с арапником, но тот ловко, не выронив ни одного гриба из короба, юркнул за дерево.

— Ну, собака, — крикнул Кишковский, — я все расскажу твоему пану! Он с тебя шкуру спустит!

— Не так будет, как пан скажет, а так будет, как мужик сделает, — раздался из чащобы спокойный голос.

Послышался шорох, и в лесу все затихло, словно никого здесь и не было.

Когда Печенка с помощью своих псов отыскал наконец пана Кишковского, то заблудившийся дядюшка прежде всего рассказал про встречу с мужиком.

— Так это же Нестерко! — догадался Печенка.

— Будь он хоть султан турецкий! — шумел Кишковский. — А чтоб ты выпорол его знатно!

— Будет исполнено, дядюшка, — приложил руку к сердцу племянник. — Мужик этот вас век будет помнить!

Но когда гость отбыл восвояси, то Яким посоветовал Печенке с Нестерком не связываться.

— Мужичонка он озорной, как бы чего не удумал нам во вред, — сказал писарь. — Мы его, пане, по-другому за жабры возьмем, обождите, придет час.

…Вот о своей встрече с озорным мужиком и вспоминал Кишковский, уставившись в потолок.

«Значит, я получу за щенка всю его семейку! — подумал пан и улыбнулся. — Ох и поговорю ж я с ним тогда! Придет ко мне, поклонится, а я его — на конюшню!..».

…Печенка положил свою хмельную голову на стол так, что один ус влез в блюдо со сметаной. И собачьему пану припомнилась последняя выходка Нестерка.

Печенка решил гостей потешить, призвал озорного мужика к себе.

— Ты, говорят, везде ходишь-бродишь, товарам цену знаешь. Скажи, почем сейчас дурни продаются?

Гости рассмеялись, а Нестерко поклонился и молвил спокойно:

— Это, пан, смотря, где и какой на дураков спрос. Дурня мужика, вроде меня, за грош спускают, а вот такого дурня пана, вроде вас, за тысячу торгуют…

И это при вельможных гостях-то, при панстве!

Что делать? Пришлось смеяться вместе со всеми, да и только! Но теперь-то наконец и озорному мужику пришел черед! Как узнает, что его деток в другую деревню отдают, — взвоет! Тогда уж над ним и покуражиться можно будет вволю!

…Яким Трясун тянул из чарки винцо и усмехнулся своим мыслям.

«Ловко я придумал, как с Нестерком счеты свести… Попомнит он, как желал здоровья стеклянным глазам!».

…Произошло это в ту пору, когда писарь только-только прибыл в Дикуличи. Нестерко пришел в усадьбу вместе с другими крестьянами недоимку платить.

Яким покопался для вида в толстой книге и сказал:

— За тобой, лапотник, еще три рубля остается. Нестерко сразу смекнул, что новый писарь хочет эти рубли себе в карман положить, и ответил:

— А я так думаю, что мной все сполна уплачено.

— Ан, нет, — усмехнулся Яким, — посмотрим вместе. Нестерко хотя грамоты и не разумел, но виду не подал и говорит:

— Что ж, посмотрим… Это здесь? Так ведь тут не про меня писано!

Яким действительно ткнул пальцем в первую попавшуюся строку, а Нестерко приметил. Писарь понял, что этого мужика ему не провести, и попытался оправдаться:

— Что-то глаза плохо видеть стали… Придется очки надеть.

Яким привез с собой из города большие очки. Видел он и без них хорошо, но на всякий случай возил с собой. Многие дивились: что, мол, за штука чудная? Небось в них все насквозь видно? Не иначе — заморская вещь!

Писаря очки часто выручали из трудных положений. Так и на этот раз: протер Яким стекла, насадил оправу на нос, снова в книгу взглянул.

— Верно, не за тобой должок…

— Пусть будут здоровы твои стеклянные глаза, — сказал Нестерко с поклоном, — а другие чтоб повылазили!

Крестьяне отвернулись, усмешку скрыли, а Нестерко пошел с панского двора до своей хаты.

С той поры Яким спрятал очки на самое дно сундука и в Дикуличах никогда ими не пользовался: стоило только крестьянам увидеть их, сразу же вся деревня вспоминала Нестерка и его здравицу «стеклянным глазам».

«Ну ладно же! — мстительно думал писарь. — Помаешься ты еще за свои дерзости, лапотник! И за то, что ни разу меня не угостил!».

…Первым нарушил молчание пан Кишковский.

Он перевел взгляд с потолка на стол, увидел измазанный сметаной ус племянника и пробасил:

— Ага, значит, шесть душ — это дети Нестерка. Так?

— Так, пане, так, — кивнул писарь. — Шесть душ, одна к одной. Пятеро без имени, а старшую зовут Марисей.

— Кто это — без имени? Некрещеные, что ли?

— Угу, — пробормотал Печенка и вторым усом тоже залез в сметану.

— Совершенно правильно, — покосившись на красовавшуюся среди винных чарок и блюд голову Печенки, вкрадчиво молвил Яким. — Нехристи. Сам-то Нестерко и другие крестьяне детишек по именам кличут, а вот священник-батюшка крестить их не желает без вознаграждения. А откуда у Нестерка деньги? Пять человек — меньше рубля с головы батюшка не возьмет… Так и живут, уже сколько лет, без божьего имени. Но работящи и смекалисты — в отца.

Яким заметил в окно идущего по дороге к усадьбе Нестерка. Писарь бережно поднял со стола голову Печенки, стер с усов сметану, потряс пана:

— Очнитесь, пане, Нестерко пришел!

Имя Нестерка подействовало на Печенку, как ведро холодной воды: он покрутил головой, по-тараканьи зашевелил усами, потом приосанился.

— Шесть душ, из них пять нехристей, за одного щенка, — бормотал Кишковский. — Не продешевить бы!

Нестерко был в неизменной домотканой латаной-перелатанной свитке, в лаптях. Войдя в комнату, снял шапку и поклонился, выжидательно посматривая на Якима.

«Ведь это, наверное, ты, Трясун, замыслил какую-нибудь каверзу?» — спрашивали серые глаза Нестерка.

Писарь дернул плечом и отвернулся.

— Как живешь? — спросил Печенка.

— Да вот шел из соседнего села, — ответил Нестерко прикидывая про себя, с чего бы пан нынче такой вежливый, — да нашел пятак.

— Это хорошо! — подал голос Яким.

Нестерко решил затянуть разговор: авось хуже не будет! И, усмехнувшись, ответил:

— Хорошо, да не дюже.

— Это еще почему? — удивился Кишковский.

— Пятак щербатый, будто его мыши кусали.

— Порченая, значит, монета, — сказал Яким. — Это худо.

— Худо, да не дюже.

— Почему? — пробасил Кишковский.

— Я на него мерку гороха купил.

— Хорошо! — кивнул головой Печенка.

— Хорошо, да не дюже: горох червивый попался.

— Это худо, — покачал головой Яким.

— Худо, да не дюже, — ответил Нестерко: — я горох на жито обменял у купца.

— Хорошо! — снова закивал Печенка.

— Хорошо, да не дюже, — улыбнулся Нестерко.

— Почему?

— Мешок оказался с дырой, жито все на дорогу высыпалось.

— Опять худо, — вздохнул Яким.

— Худо, да не дюже: налетели птицы жито клевать, задумал я птиц ловить.

— Хорошо!

— Хорошо, да не дюже: ни одной не поймал — лисица их спугнула.

— Худо.

— Худо, да не дюже: лисицу-то я изловил.

— Хорошо! — воскликнул Печенка. — Давай ее сюда!

— Хорошо, да не дюже, — почесал затылок Нестерко: — пан Кузьмовский мне по дороге встретился, лису отобрал, а вам, панове, велел поклон передать.

«Настроение у панов хорошее, да не дюже, — подумал Нестерко: — сперва языки почесали, теперь скажут, зачем позвали».

— Ну, хватит лясы точить, — пробасил Кишковский, отворачиваясь от Нестеркиного прямого взгляда.

— И то верно, — ухватился за бородку Яким. — Слушай, мужик: порешил пан Печенка тебе большую милость оказать. Давно остались твои дитятки без матери, отца их непутевого по разным дорогам черти носят, так что, почитай, все шестеро круглыми сиротинушками живут.

— К чему клонишь, не разумею? — настороженно спросил Нестерко.

— А к тому, что наш пан отдал твоих сирот ясновельможному пану Кишковскому. Вот и весь сказ.

И Яким торжествующе взглянул на Нестерка.

На что уж Нестерко привык к тяжелой своей судьбине, но такого удара не ожидал. Даже глаза закрыл, чтобы панские ражие лица не видеть перед собой.

— Языка лишился от счастья, что ли? — спросил Кишковский и подмигнул писарю.

Яким решил продолжить потеху. Он погладил свою тщедушную бороденку и сказал:

— А ясновельможный пан Кишковский дарит нашему пану щенка легавого.

— Щенка? — открыл глаза Нестерко. — Премного благодарен, панове. Только вам, ясновельможный пан Печенка, такая мена не с руки. Ежели вы дитяток моих при родной хате оставите, я вам любую службу сослужу. Хотите, того же щенка легавого добуду?

— Ого, как запел! — пробасил Кишковский. — Да знаешь ли ты, быдло, что таких щенков, как мой, нигде нет?

— А у пани Дубовской? — покрутил ус Печенка. — Э-э, дядюшка, вы сами говорили!

— Так она же не отдаст! — Шея пана Кишковского начала багроветь. — На спор иду: никому щенка того не отдаст!

— Мне отдаст, — спокойно сказал Нестерко. — Дайте срок, панове, принесу щенка в Дикуличи.

— Так вот же тебе, — шлепнул по столу Печенка. — Если к Михайлову дню у меня не будет щенка, — простись со своими нехристями! Ступай! Бьемся об заклад, дядюшка?

— Люблю, когда панская кровь играет! — хохотнул Кишковский. — По рукам! Сказано так, и перетакивать не будем!

— Ух ты, ух ты! — хихикал Яким. — Кланяйся, мужик, панам! — цыкнул он на Нестерка. — Тебе милость великая оказана, дурень!

— Всяк кулик на своей кочке велик, — тихо сказал.

Нестерко и поклонился.

— Ты чего там бормочешь? — подозрительно покосился Яким. — А? Ты чего сказал?

— Благодарю ясновельможных панов за науку, — снова поклонился Нестерко.

Ясновельможные тем временем наливали вино в чарки и уже не обращали на Нестерка внимания.

— Ступай прочь, ступай! — замахал руками Яким. — И через месяц здесь будь. Запоздаешь — пеняй на себя. Раз пан сказал…

— Не так будет, как пан скажет, а так будет, как мужик сделает! — произнес Нестерко и выбежал из панских хором.

Нестерко вышел с панского двора, надел шапку.

Солнце, багровое и круглое, как лицо пана Кишковского, собиралось закатиться.

Аисты летели к себе в гнезда, летели, как всегда, мимо Дикулич.

«Аистам лучше, — посмотрев вслед птицам, подумал Нестерко. — Не понравилось, обидели — взяли да и улетели всей семьей в другую деревню. Свободная птица…».

Он сделал несколько шагов по дороге, мечтательно поглядел на красных от закатного солнца длинношеих птиц и подумал:

«Авось доживу, когда у нас снова аисты селиться начнут».

ГЛАВА ВТОРАЯ. УЗЕЛОК.

Эх, горе да беда — не знать бы их никогда. Белорусская пословица

Хата Нестерка стояла на околице Дикулич. Старая, гнилая, она стояла-то, казалось, только потому, что не знала, на какой бок повалиться. У Нестерка — шутка ли! — шестеро детей, сам — седьмой. Где уж тут о новой хате думать!

На панщине, в поле, одному кормильцу спину гнуть — все разно что ложкой реку вычерпывать: семерых не прокормишь, а сам как в поле на землю свалишься, так и не встанешь. А в хате ребятишки гвалтуют — есть просят. Марися, дочка старшая, за мать трудится: и на грядках, и по дому, и холстины прядет, случается в лес ходит за дровами. Печенка Нестерка от панщины освободил — за это нужно было пану два раза в год деньги приносить. Пан свою выгоду понял: Нестерко мужик мозговитый, выгоднее его на заработки посылать, чем в поле. Побродит, походит, а домой явится: родное гнездо, да птенцы в нем мал мала меньше.

Вот Нестерку и приходилось зарабатывать не горбом, а все больше умом да хитростью. Хорошо еще — Марися подросла, хоть десяток лет всего, а помогает. Одному бы не выдюжить, не молодой ведь уже.

«Видно, порешил Печенка от меня избавиться и детей погубить, — думал Нестерко, шагая к хате. — Паны дерутся — у мужиков чубы трясутся, паны смеются — у мужиков слезы льются, так искони заведено. Кабы знать, что этим щенком-легашом все закончится! А чует сердце — следом придумает Трясун еще погань какую-нибудь».

Марися сразу подметила, что у отца горе. Спросила тихо:

— Опять, тата, пан службу надумал?

Нестерко свитку скинул, сел на лавку. Самой младшенькой — Янусе — льняные кудряшки пригладил: всегда ее больше всех жалел: матери не знала, отца видит редко…

— Шла, Марисенька, беда мимо, да к нам своротила. К лиху нам не привыкать, но Печенка такой узелок завязал, что не ведаю, как распутывать будем.

И рассказал Нестерко про панские затеи.

— Вы же сами говорили, что при панах без хитрости не проживешь, — ответила Марися. — Была бы догадка — все будет гладко. Выдюжим, тата, ты покрепче узелки распутывал.

И начала Марися готовить торбу в дальний путь. Собирает, отца успокаивает:

— Все будет ладно, тата.

— Ты у меня настоящая мужицкая дочка, — обнял Марисю Нестерко. — Хозяйка на все руки. Не впервой хату и ребят на тебя оставляю, а все сердце щиплет: как бы беды без меня не случилось. Ну, да авось обойдется… Не забывай, с меньшими по-матерински поступай. Помни, от ласкового слова в хате светлее. И последний мой завет: никому первая не говори «добрый день» и никому первая не желай «хорошей работы».

Марися удивилась, руки опустила:

— Чему ж вы меня учите, тата?

— Где ж твоя догадка, дочка? — в тон ей отозвался Нестерко.

Голубые глаза Марией улыбнулись:

Не разумею вашего завета, тата. Опять, верно, бывальщина какая-нибудь.

— Верно, бывальщина. — Нестерко заглянул в торбу, переложил в ней что-то. — Завет этот дедовский. Дед мой моему тате его оставил, когда помирал. «Желаю, — сказал дед, — чтоб тебе жилось хорошо, чтоб у мужиков ты уважением пользовался, чтоб на белом свете о тебе только хорошие слова говорили». — «Что ж мне для этого сделать нужно?» — спрашивает мой тата. А дед отвечает: «Никому никогда первый не говори «добрый день» и никому никогда не желай первый «хорошей работы». Подивился мой тата этому завету, вот как ты, Марисенька, сейчас. Но стал выполнять его. Так и жить стал: никому первый не кланяется, на поле приходит — ждет, когда соседи ему первые пожелают «хорошей работы».

— Чем же это обернулось? — спросила Марися.

— Начали про тату говорить худое. Пана, мол, из себя корчит. Соседи здороваться перестали. Девушки танцевать не хотят с ним. Мужики мимо шагают, словно перед ними не человек, а место пустое. Жить тате стало невмоготу. Пошел он к слепцу гусляру, деду мудрому, жизнью ученому. «Не мог отец сыну худого посоветовать, — сказал гусляр. — Ума ты к завету не приложил, уразумел его не так. Родитель тебе вот что завещал: ежели раньше всех станешь в поле выходить, то все, кто потом придет, будут первые с тобой здороваться и желать тебе «хорошей работы». Вот как». Начал отец с того дня приходить в поле первым, а уходить последним. Трудился так, что любо-дорого смотреть на него было. Лучшим работником на селе стал, потому завет выполнял свято… Поняла, Марисенька?

— Так я же все вокруг хаты верчусь… Пахать-сеять не учена.

— Что ж, люди не видят, как ты работу любишь? — обнял дочку Нестерко. — Ты у меня, как добрый хлопец! Да еще и хлопец не каждый сумеет с тобой потягаться!

Когда отец и дочери вышли на порог хаты, то на улице уже густели сумерки.

— Куда вы, тата, на ночь глядя? — прижалась к отцу Марися. — Может, до утра обождете?

— Уходит день, не привяжешь за плетень, — вздохнул Нестерко. — Срок мне дан невеликий. Торопиться надо. За ночь я до горелой ракиты дойду — там, глядишь, попутный воз попадется. С утра пораньше езды больше.

Дымки хат ясно виднелись на еще светлом небе. Значит, сегодня на панщину в поля выходили не только мужики, но и женщины. Некому было днем истопить печки, еду сварить — только вечером хозяйки вернулись с работы и принялись за готовку.

Пушистые, как кошачьи хвосты, дымки торчком стояли над соломенными крышами.

— К сухой погоде, — сказал Нестерко, — верная примета: дым колом.

Ребятишки сгрудились посреди улицы.

— Пятро, Ивась, Микола, Степан, тата уходит! — крикнула Марися.

Четверо мальчиков отделились от гурьбы, подбежали к хате. У старшего — Пятра — в руках шапка, а в шапке комок живой.

— Ежа изловили, — сказал Пятро.

— Это я, — похвастал Степан, — на грядах, сзади хаты. Утром еще.

— Ну? Сам? — удивился Нестерко. — Один?

— Один, — ответил Степан, — вместе с Пятром, Ивасем и Миколой.

Братья привыкли к тому, что отец часто и надолго отлучался из дому, по-взрослому относились к его уходам.

«Так нужно», — говорила Марися, и они больше ни о чем не спрашивали.

— Ежа не мучайте. — Нестерко вынул его из шапки. — Это зверь вольный, а вы его пленником сделали. Ежели вас в хате запереть на целый день, как запоете?

— Не надо нас запирать! — испугался маленький Степан. — Ежака мы выпустим.

— Ежи мышей ловят, — сказал Пятро.

— У нас мышам делать нечего, — рассмеялась Марися, — они живут в хатах, которые побогаче.

— Кладите сюда. — Нестерко протянул сыновьям торбу. — Я этого зверя в поле отнесу. А вам, когда вернусь, от ежа подарок принесу.

Нестерко потрепал ребячьи вихры, забросил торбочку на спину, взял из рук Марией дубовый посошок — верный спутник всех походов. Помолчали. Нестерко шагнул с порога на землю.

Мальчики побежали к товарищам, все еще стоящим посреди улицы.

— Тата! — печально молвила Марися и вытерла слезу.

— Слезы, дочка, не бусы, обронишь, — не соберешь, — сказал Нестерко. — Рано еще горевать! Жди меня к Михайлову дню.

…На околице, там, где пыльная деревенская дорога заворачивала в поле, Нестерко остановился.

Ветерок дул со стороны панской усадьбы. Тявкали собаки на псарне.

— Собака лает, ветер носит; пан спит, а холоп спешит, — вслух подумал Нестерко, положил наземь посошок, потом снял торбу, развернул ее. В ней ничего, кроме свернувшегося в колючий шар ежика, не было.

Нестерко хотел выкатить ежа в траву, но раздумал: вдвоем веселее, а может, и пригодится колючий для шутки какой-нибудь!

Он снова связал торбу, взял посошок и зашагал напрямик через скошенное поле едва видимой в вечерней мгле тропинкой.

…А в хате Марися наткнулась на узелок с едой, тот самый, который она собственноручно уложила в отцовскую торбу!

— Ну что ты с ним поделаешь, Януся, с нашим татой! — огорченно сказала Марися сестренке. — Опять схитрил: свою еду нам оставил! Без крошки хлеба в путь пошел. Ведь знаю, как на дорогу какую-нибудь бывальщину начнет сказывать, так за торбой в оба смотреть нужно. Я заслушаюсь, а он узелок-то и вынет…

Януся смотрела на старшую сестру серо-голубыми Нестеркиными глазами и бойко жевала вытащенный из отцовского узелка кусок хлеба с салом.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ. ЛИШЬ БЫ ДЕНЬГИ.

За деньги поп и с чертом поцелуется. Белорусская пословица

Рано утром Нестерко повстречал ехавших на ярмарку мужиков. Один из мужиков после долгих обиняков спросил, не слышно ли чего нового о Римше — земля недаром слухом полнится!

На развилке дорог колымага свернула направо. Дорога же к усадьбе пани Дубовской шла влево, и Нестерко, поклонившись мужикам, соскочил на землю.

Рыжий подсолнух солнца сверкал над колючим, как ежовая щетина, скошенным полем. На перепутье стоял красавец тополь. Посадил его кто-то лет сорок назад, и все эти сорок лет путники, отдыхая под деревом, поминали неведомого странника добрым словом.

Нестерко лег в тополиную тень.

Листья на нижних ветвях тополя были темно-серые, потом постепенно, от сучка к сучку, светлели и на вершине сверкали свежей темной зеленью: дорожная, перемолотая тысячами телег пыль не взбиралась на такую высоту. Невдалеке послышался скрип колес.

По дороге катились клубы пыли. Слабый ветерок гнал их не спеша, не обгоняя воза, но и не отставая.

— А-а-пчхи! Стой! — послышался голос из пылевого облака. — Пусть пройдет окаянная! А-а-пчхи!

Ветер развеял пыль, и перед Нестерком появилась тощая лошаденка с небольшим возом сена. Наверху сидели два босых деда в посконных рубахах.

Старик, державший вожжи, громко чихал, сгибаясь так, что головой почти касался колен, а второй — с задорно торчащей вперед бородкой — протирал кулаками глаза.

— Очи залепило, как на мельнице! — говорил он. — Вот бисовщина!

— Доброго добра, старинушки! — подошел к ним Нестерко. — Не поедете, случаем, мимо пани Дубовской?

Деды удивленно — откуда тут вдруг человек взялся? — оглядели Нестерка и степенно поздоровались.

— Мы не в ту сторону, сынок, — отчихавшись, сказал дед и перекинул вожжи из руки в руку. — Но тебе удача: к пани поповский возок едет.

— Ехали мы мимо корчмы, — вступил в разговор дед с задорной бородкой, — видим — возок. А около него стоит Кузьма, который в запрошлом году на зимнего Николу погорел.

— Да не на Николу, а в троицын день, — заспорил дед с вожжами, — на Никелин день горел Василь из Лугович. Как раз у него хата за логом, меж двух ракит стояла.

— То не ракиты, — задумчиво возразил второй дед и почесал бородку, — то осинки. А меж ракит дом у кузнеца — прямо от церкви, за Мироном косым.

— Эва! — рассмеялся дед и взмахнул вожжами. — Мирон-то где живет? Возле колодца, а возле церкви его брат, Микола, который на колядах корчмаря Антипа бил.

— Так что ж, старинушки, возок-то поповский? — вмешался Нестерко, поняв, что дедов иначе не остановишь.

— Ась? — взмахнул вожжами дед. — Так я ж и. говорю: едет поп с работником прямо к пани Дубовской.

— Стоит его возок у корчмы, — сказал дед с бородкой торчком, — работник поповский квас пьет. И тут мимо идет Хвоська Гаврилы пасечника, с ведрами…

— Скажет тоже, половину негодного, — рассердился лед с вожжами. — У Гаврилы-то и пчел нет давно. Он их на жеребенка сменял, а жеребенка пан отобрал.

— Так то не у Гаврилы, — почесал бороденку дед, —

У Гаврилы пан отобрал корову, а жеребенка у Игната лысого… Аккурат под троицын день. Тогда еще к бабке Марьянихе сова в хату залетела…

Нестерко опять вмешался в разговор:

— Деды, а деды… Когда возок поповский поедет?

— Так куда ж ему деваться? — усмехнулся дед и ударил вожжами лошаденку. — За нами, небось, едет… Ну, замерзла!

Возок тронулся, телега жалобно заскрипела.

— Бабка Марьяниха полезла под пол, а оттуда фыр-фыр-фыр…

— Так Марьяниха третий год с лавки не встает!

— Как же третий, когда…

Пыль скрыла воз с сеном и дедов, но долго еще до Нестерка доносились выкрики;

— Эва… да он…

— На какой такой Ильин день? На ярмарке, после поста..

Острый Нестеркин глаз приметил вдали махонькое облачко пыли. Оно двигалось над полем, словно подгоняемый ленивым ветром комочек тополиного пуха.

«Возок-то поповский, пожалуй, не ближе Гусиного брода, — подсчитал Нестерко. — Я еще соснуть успею, пока он подъедет…».

И, положив шапку под голову, задремал. Проснулся он оттого, что ежик, похрюкивая и фыркая, старался высвободиться из торбы.

— И мне тоже есть хочется, — вздохнул Нестерко. — Потерпим чуток — авось скоро похарчимся!

Он ласково погладил торбу, и хрюканье затихло.

Облако катилось уже совсем рядом. Но поповская лошадь шла ходко, и пыль не догоняла возка.

Впереди в белесой выцветшей рубахе и шапчонке неопределенной масти сидел мужик. Большие мохнатые усы. цвета спелого жита занимали почти половину лица. Голова его бессильно свисала на грудь и покачивалась в такт лошадиному шагу.

Поп в дорогу надел полотняную рясу. Пряди длинных седых волос его казались холщевыми лентами. Темя свое поп прикрыл от солнечных лучей каким-то лоскутом. Толстый живот подпирал окладистую сивую бороду.

— Здравствуйте, люди добрые!

Нестерко подхватил торбу и вышел на дорогу: Голос так громко прозвучал среди сжатого поля, что лошадь испуганно остановилась. Мужик так резко вскинул голову, что чуть шапка не слетела у него с головы. Поп, погруженный в дремоту, лишь один глаз слегка приоткрыл.

— Нужно мне до ясновельможной пани Дубовской добраться, — поклонился Нестерко. — Не в ту ли сторону, случаем, путь держите?

— До самой усадьбы с нами и доедешь! — радушно ответил мужик.

— Залезай! — приоткрыл второй глаз поп.

Видно, батюшка, истомленный дорожной скукой, был рад любому собеседнику.

— Но, милая! — цокнул Нестерко и сел между мужиком и попом.

Теперь ездокам стало не до сна — начались обычные разговоры о том, о сем, о новостях да слухах.

Нестерко узнал, что попал он в попутчики к священнику из села Удручаны и его работнику Степану.

— Это ты тот самый Нестерко, — сказал поп, — у которого пятеро детей некрещеными живут? Грешен ты, сын мой, грешен. О грехе твоем давно ведаю.

— Богатому и в поле родит, и в хлеву плодит, — ответил Нестерко, — а бедному куда ни кинь — всё клин. Кабы у меня деньги были…

— Так ни разу у тебя за десять годов, почитай, ни гроша не нашлось на святое дело? — покрутил головой поп. — Лукавишь, сын мой, бога гневишь.

— Что об этом разговоры разговаривать, — махнул рукой Нестерко. — Наши мужички ребят своих хоть и крестили, а жита у них в амбарах не прибыло.

— Не разумею, куда гнешь, — насупился поп. — Ты, может, вообще против святого крещения?

— Что вы, батюшка, — усмехнулся Нестерко. — Я-то не против, а господь бог, видно, против меня… Вот послушайте, разве это дело богоугодное, чтоб щенка на шестерых детей менять?

Поп и Степан внимательно выслушали Нестеркину историю.

— Бог послал тебе испытание! — молвил поп назидательно. — За то, что в церкви редко бываешь, за то, что дети нехристями по земле ходят. А насчет панской задумки — что ж, паны, они от бога.

— Дело известное, — переложил вожжи из руки в руку Степан, — одному из горла прет, другой с голода мрет… Н-ну, пошевеливай!

Нестерко подмигнул работнику, тот ответил улыбкой.

— У меня меньшого сына тоже Степкой зовут, — сказал Нестерко.

— Не зовут, а кличут, — поправил поп. — Вот когда окрестят его именем этим, тогда звать будут!

«Ух выдрал бы я тебе патлы с корнем! — злобно подумал Нестерко. — Борода — с ворота, а голова — с горошину!».

Голова у попа и в самом деле была очень маленькой, только это сразу нельзя было определить из-за пышной растительности.

«Черт с тобой, — вздохнул про себя Нестерко, — попадешься ты мне еще на узенькой тропке. А пока хоть с лошади не прогнал, и то благо!».

Тем временем поле кончилось, и лошаденка, вяло передвигая ногами, втянула возок в прохладную тень леса.

Поп стянул с головы лоскут, отер им пот со лба и рассказал, как во младых летах в таком же дремучем бору он один схватился с десятью разбойниками и всех их одолел с помощью слова божьего.

— А вот с Римшей-то, небось, не справились бы, батюшка, — как бы между прочим заметил Степан. — С тем самым, который пана Кишковского лозой тягал. Про него нам еще пономарь давеча сказывал. Тоже вроде бы Римша этот нехристь с малолетства.

И Степан, пригладив усы, подмигнул Нестерке.

— Мало ли что языками чешут, — полез в загривок поп. — Сказал кум куме, кума свату, а сват брату, да и пошел разговор со двора на двор…

Полверсты ехали молча. Только изредка похрюкивал проснувшийся в торбе ежик.

Поп никак не мог сообразить, кто ж это хрюкает так странно, и недоуменно озирался по сторонам.

Неожиданно лошадь остановилась. Посреди дороги сидел заяц и смотрел на возок.

— Н-но! — дернул вожжи Степан, и заяц стрелой улетел в кусты.

— Я у одного пана видывал зайцев и не таких, — сказал поп внушительно. — Привез тот пан себе зайцев заморских, каждый по два пуда весом. Как бараны, ей-боже! А это разве заяц? Тьфу это, а не заяц. Заячий нехристь.

«Ну погоди ж, — подумал Нестерко, — я тебя отучу хвастать».

— Может, ты, Нестерко, в речениях моих сомневаешься? — возвысил голос поп.

«Тогда слезай с возка!» — мысленно докончил поповские слова Нестерко и молвил почтительно:

— Кто ж не ведает, батюшка, что вы всегда одну святую правду говорите! Это нас, мужиков, нечистый попутает — сбрехнем малость.

Возок пересек ручей, колеса задребезжали, ежик хрюкнул в торбе.

— Вы, батюшка, — спросил Нестерко, — беса никогда не видели? Говорят мужики, что он вроде свиньи, только с рогами.

— Я с бесами и нечистью знакомства не вожу, — сказал поп, — меня, слугу божьего, все сатанинское отродье за тридцать верст объезжает. Но тоже слыхивал, что иногда может дьявол и свиную личину принять. Хитер дьявол! Искушал он меня в младые годы. Тогда я обет дал — год ничего, кроме сухого хлеба и ключевой воды, не вкушать.

— Ох и вкусил бы я сейчас хлеба, даже без воды, — вздохнул Нестерко.

Степан сочувственно взглянул на Нестерка, пощупал торбу. Торба фыркнула. Поп вздрогнул:

— Ничего не слышал, Степан? Вроде не то хрюкнул кто, не то чихнул.

— Почудилось, — отворачиваясь, ответил Степан.

— Соблазны были великие, — продолжал вспоминать поп, — но сколько дьявол ни старался, а обет свой я выполнил.

— Салом с кашей тоже соблазняли? — недоверчиво спросил Нестерко. — Бульбой печеной?

— И налимами жареными, и гусями пареными, и колбасами, и окороками! А я хоть бы что — ключевую водицу пью да пью. Отступился от меня дьявол.

От съедобных разговоров разыгрался у попа аппетит, и он спросил Степана, где бы тут лучше остановиться перекусить. Нестерку так хотелось есть, что кажется, даже двухпудового поповского зайца проглотил бы не разжевывая. Но скорый привал не входил в его расчеты.

— Кто ж среди леса останавливается? — испуганно произнес Нестерко и щелкнул незаметно по торбе. Ежик послушно фыркнул. — Эвон мрак какой среди бела дня. Нужно полянку, лужочек отыскать.

— Истину глаголешь, истину, — поспешил согласиться поп, озираясь, по сторонам и даже заглядывая под телегу. — Степан! Ты ничего не слышал? Вроде опять что-то хрюкнуло. Откуда бы среди бора свинье-то быть?

— Почудилось, — спокойно ответил Степан.

— Вот тут, за Брехунским мостиком, — сказал Нестерко, — будет лужайка. На ней всегда паны останавливаются отдыхать.

Степан подмигнул Нестерку и подтвердил;

— Да и я слыхивал: за Брехунским мостиком такая трава-мурава растет, после которой лошадь целый день можно не кормить.

— Уж больно странно мост зовется, — почесал бороду поп. — С чего бы это?

Нестерко подмигнул ответно Степану и нагнулся к поповскому уху:

— Мостик Брехунский от какого-то святого особую силу имеет. Он, ежели по нему брехуны едут, проваливается.

Поп удивился;

— Ну? Степан, ты про это слышал?

— Да кто ж, батюшка, про такое не слышал, — отозвался Степан. — У кого хотите спросите! Но, заснула!

— Да-а! — Поп почесал под бородой, потом за ухом, затем в затылке поскреб. — Чудны дела твои, господи… Вот когда я с тремя разбойниками в лесу бился…

Вы ж говорили — десять было злыдней? — удивился Нестерко.

В том-то и чудо, — молвил поп: — разбойник был один, но имел три лика, а мне виделось, будто их десять.

— Как вы, батюшка, от разбойника этого вырвались? — сочувственно спросил Нестерко.

— С помощью слова божьего, — наставительно сказал поп. — «Сгинь, сатана!» И лиходей сгинул.

— Сколько до моста? — спросил Нестерко Степана.

— Да скоро будем, — ответил Степан, подозрительно долго кашляя в шапку.

— Надо против разбойников слово знать, — задумался Нестерко. — Как, батюшка, вы крикнули? «Караул! Ратуйте, люди добрые!».

— А потом «сгинь, сатана!» — уточнил поп.

— Вот какие чудеса бывают! — продолжал Нестерко. — Как с зайцем заморским! Издали — два пуда, а изловишь — обыкновенный косой!

— Воистину, — произнес поп. — Неисповедимы пути твои, господи. Ты что, Степка, занедужил, что ль? Ишь, кашель его бьет!

— Расскажите, батюшка, — попросил Нестерко, — про соблазны дьявольские… Целый год ключевой водой кормиться — я б не сдюжил.

— Год? Ослышался ты, Нестерко. — Поп всматривался вперед. (Не видно ли уже моста Брехунского?) — Обет я дал от коляд до пасхи. И только скоромного не вкушать — мясного, то есть.

— И не вкушали?

— Раз либо два, не упомню… Но сии грехи мне по* том отпущены были… Уф, скоро ли мост?

— Тпр-рр! Ан мостик-то вот он! — остановил лошадь Степан.

Нестерко и поп соскочили с возка.

— Не иначе, кто-то из брехунов хотел по нему проехать! — сказал Нестерко. — А нам, батюшка, придется объезда искать. Тут, выше по течению, брод должен быть.

— Ты про мост знал? — тихо спросил Степан Нестерка, пока поп спускался к реке испить водицы. — Что он негож?

— Его пан Кишковский поломал, когда от Римши бежал, — так же тихо ответил Нестерко. — Показалось пану, что за ним Римша гонится, он рванулся, да и застрял на мостке. Пока гайдуки его вытаскивали, от моста щепки остались.

— Есть хочешь?

— Как серый волк зимой! — отозвался Нестерко.

— Батюшка куска не даст. Скуп больно. Но вот ужо привал устроим, я тебя накормлю, а он так посидит, с пустым брюхом. Авось не отощает!

Пока отыскался брод, возок долго ковылял по кочкам, корням и ухабам.

На той стороне речушки раскинулся луг со скирдами сена.

— Отдохнем, — сказал поп и вылез из телеги. — Хватит, потряслись. Степан, неси сюда сало да ковригу, что мы в корчме купили.

— Заночуем здесь, пожалуй, — посмотрел на солнце Степан. — Закат кончается, до дороги еще плутать да плутать, а от нее до ближнего села верст десять.

— Косари шалаш построили, — сообщил Нестерко, который уже успел обойти луг. — Так что вам, батюшка, будет где спать. А мы под скирдой.

— Разумно, разумно, — одобрил поп. — Степан! Где сало и хлеб?

— Беда, хозяин! — с возка ответил работник. — Потеряли мы, видать, припас наш. Эвон, как прыгали по корчам! Как сами-то не выскочили еще!

— Да гляди лучше, дурень! А на сон грядущий все непременно вкусить положено от даров земных!

— Воистину, — поддержал попа Нестерко, — ох и хочется вкусить чего-нибудь!

— Смотрите сами, — слез с возка Степан. — Нет ни сала, ни хлеба.

— Это бесовское наваждение, — огорченно молвил поп. — Всю дорогу я слышал, как нечистый вокруг нас увивался. То хрюкнет, то фыркнет.

— Помолитесь от всего сердца, батюшка, — попросил Нестерко, — господь смилуется и вернет нам сало с хлебом!

— Ох господи, прости нас грешных! — вздохнул поп и направился к шалашу.

— Бог в помощь! — сказал вслед Нестерко.

— У него в кармане сухарь спрятан, — усмехнулся Степан, — 1-вот и пошел его грызть. А мы с тобой сено есть будем. Садись-ка под скирду да ежа своего выпускай — изголодался небось нечистый дух.

— Нечистый пусть еще потерпит малость, — сказал Нестерко, — его служба впереди. А вот зачем ты сало с хлебом спрятал?

— Да ведь там на троих мало, — удивился Степан, — а брюхатый своего никому не отдаст. Ничего, ему пост будет на пользу. На-ка, держи…

Степан протянул Нестерку ком сена. Другой ком он оставил себе и принялся за него с великой охотой.

Нестерко как только взял сено в руки, сразу же понял Степанову хитрую выдумку: работник сало с хлебом так ловко обернул сеном, что в сумерках еду и не разглядишь.

— Я своего хозяина знаю, — проговорил Степан, — он сухарь сгрызет, а брюхо еще запросит. На месте батюшка не усидит, сюда придет… А крепко ты его с мостом-то нынче… Ох и потеха была! Ну, чисто ярмарка!

— Вы чего тут жуете? — вдруг раздался голос, и из-за скирды выплыл сначала необъятный живот, затем борода, а уж потом поп самолично.

— Сено жуем, — смиренно ответил Нестерко. — Не желаете ли отведать? Свежее!

Степан ловко начал вытаскивать из скирды травинки, некоторые отбрасывал, другие комкал, подбирая одну к одной.

Поп с жадным нетерпением следил за работником.

— Хватит, хватит, — сказал он, приметив, что его ком сена стал уже больше Нестеркиного. — Остальное потом…

Степан и Нестерко принялись за прерванную еду. Поп пожевал-пожевал сухую былинку, сплюнул смачно.

— Не привыкли, батюшка, к мужицким харчам? — сочувственно спросил Нестерко, утирая рот остатками сена.

— Пойду-ка я почивать, — сказал поп. — Степан, принеси в шалаш кожух из возка.

— Батюшка, тут недалеко соломка есть, — предложил Нестерко. — Может, соломка вам понравится больше, чем сено? Ведь кто что есть любит…

Степан долго кашлял, уткнувшись в скирду, и только нетерпеливый окрик попа, уже забравшегося в шалаш, заставил его отправиться к возку.

Нестерко взял торбу, развязал ее. Измученный ежик радостно задергал рыльцем.

— Помучаю тебя еще чуточку, — прошептал Нестерко, — а после беги, куда хочешь. Потерпи трошки.

Он достал веревочку и привязал ее к лапке ежа. Затем вместе со Степаном зашагал к шалашу.

Возле шалаша на земле валялись еле видные в быстро наступающей темноте обломки сучков и жердочек. Пока Степан укрывал попа кожухом, Нестерко выбрал острый сучок и воткнул его, как колышек, сзади шалаша. К сучку привязал другой конец веревочки, и ежик забегал по кругу, недовольно фыркая.

Степан и Нестерко сели под скирду, затихли.

Слышно было, как поп ворочался, читал какую-то молитву. Потом, чуть не развалив шалаш, выскочил наружу и быстрым шагом направился к скирде.

— Степан! Ты где? Степан?

— Тут я, батюшка, тут! — Степан встал навстречу хозяину.

— Там в шалаше что-то хрюкает, — испуганно крестясь, сказал поп. — Нечистый опять балует. Не иначе.

— Мы-то, дурни, кумекали-кумекали: почему косари шалаш бросили? — всплеснул руками Степан. — Из-за беса!

— Я думал, что они все сено докосили, — сказал Нестерко, — вон там, на лужке, трава стоит еще вроде. А вот теперь, господи вас благослови, батюшка, нас надоумили! Хрюкает, значит? Нечистое место!

— Поедем отсюда, Степан! — сказал поп, продолжая креститься. — Запрягай!

— Так ведь бес того и хочет, чтобы вы поехали, — усмехнулся Нестерко. — Он вас нарочно выгоняет. На колдобинах да на ямах тут не только лошадь — черт ногу сломит ночью!

— Ан верно, — согласился Степан, — нам до утра не сойти с этого места. Вы бы на возок, батюшка, прилегли, кожухом покрылись. На возок бес нипочем не вспрыгнет. Ну, а мы уж так как-нибудь… до зари.

Попа уложили на жесткие доски возка, даже сена не подложили: Степан сказал, что бес, наверное, в сене и прячется.

Нестерко отпустил на волю «нечистую силу», и ежик, прощально фыркнув, юркнул в траву.

Затем Степан притащил охапку сена и уложил его в шалаше.

— Как раз на двоих! — прошептал он. — Как в царском дворце!

— Чую, трудно мне с пани Дубовской придется, — сказал Нестерко, когда они со Степаном удобно расположились на мягком душистом сене. — Плохого про нее говорят много — и жадна, и крестьян своих замордовала… Собак любит, вроде как наш Печенка.

— Мы тоже по собачьему делу едем, — сообщил Степан. — Из наших краев, из Удручан, значит, мы проведать сестру батюшкину отправились. Возвращаемся назад, остановились поутру в корчме. Хозяин к корчмарю в покои, а я на дворе остался. Ко мне приказчик пани Дубовской подсаживается. Воркует, как голубь. Спрашивает: «А деньги твой хозяин любит?» Я со смеху чуть соленым огурцом не подавился — это мой-то хозяин денег не любит! «Да он, отвечаю, за деньги черта отпоет, а дьяволу свадьбу справит». — «Вот такой поп нам и требуется, — говорит приказчик, — Приказала долго жить любимица ясновельможной пани, собачка заморской породы, по имени Жужу. И требует пани, чтобы погребли эту Жужу по церковному обряду. Потому для пани собака эта была ближе всех на свете». Чуешь?

— Чую, — отозвался Нестерко.

— Так вот поп для этого нужен. Свой-то боится грех на душу взять — после такого дела к нему крестьяне в церковь не пойдут. Нужен поп привозной, с чужих краев. А мой хозяин тут как тут. У него нюх на деньги: как только о них разговор, — он сам не свой становится… Ну, ясное дело, сторговались. Не то тысяча, не то половина.

— Им лишь бы деньги, а греха не будет, — сказал Нестерко задумчиво. — Но вот как мне быть? Если я вместе с вами в имение приеду, пани со мной в тот день и разговаривать не захочет, сразу похороны начнутся. Потом пани будет в обмороках лежать. А мне, сам понимаешь, каждый потерянный день жизни может стоить.

— Мы так сделаем, — щекоча усами Нестеркино ухо, зашептал Степан: — верстах в пяти до Дубовского я возок остановлю, скажу, ось треснула. Ты иди прямо до пани. И сразу к ней. Мы же часа через два тронемся и то шагом.

— Был бы я царем, — сказал Нестерко, — наградил бы тебя, Степан, по-царски… Дочь-царевну в жены и в придачу половину царства. Хочешь правую, хочешь левую… А пока делать нечего, давай, брат, спать.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ. ЯСНОВЕЛЬМОЖНАЯ СОБАЧКА.

Кабы пан пса своего любил, как мужика, так пес бы давно издох. Белорусская пословица

Как сговорились, так и сделали.

Верстах в пяти от Дубовского (уже купы старых дубов хорошо видны были) возок стал. Степан соскочил наземь, колеса оглядел, сказал со злобой:

— Опять ось подается. Не доедем, батюшка. Чинить надобно.

— Не иначе, как бес ночью попортил, — вздохнул поп. — Вот ведь привязалась, нечисть поганая! Сверху-то возок я перекрестил трижды, а снизу — позабыл.

— Может, вы, батюшка, какое дело небогоугодное сотворили? — невинно спросил Нестерко. — Нечистый-то и разнюхал.

— Знамо, грех, — сказал из-под возка Степан. — Пса, прости господи, некрещеного по церковному обряду едем хоронить!

— Тьфу! — сплюнул поп. — Кто тебя за язык тянет? О храме забочусь, а не о своей нужде. Церковь починки требует, а денег нет.

Нестерко поблагодарил за подвоз, вскинул торбу.

— Может, и мне поспешить? — почесал под бородой поп. — Тут недалече.

— Что люди-то подумают, батюшка? — произнес Нестерко осуждающе. — Святой отец — пешью по дороге!

— И то верно, — согласился поп. Потом сел на корточки и заглянул под возок: — Скоро ты управишься, Степка?!

— Сейчас тронем, — спокойно отозвался Степан.

…В панский дом Нестерка не пустили: барыня, мол, в горе, едва жива и никого видеть не желает. Потом вышел на крыльцо приказчик.

— Откуда идешь? — спросил он.

— Из Дикулич, пане.

— Возка с батюшкой по дороге не видел?

— Да кто ж его знает, — уклончиво ответил Нестерко, — в лесу мост разбит, все стороной ездят…

— Что у тебя за дело до нашей пани?

— Слышал, вроде беда у вас? Может, пособить чем? Приказчик окинул взглядом неказистую одежонку.

Нестерка, пустую торбу, посох.

«Святая простота! — подумал он, заглядывая в Нестеркины глаза. — Откуда только такие беспечные бродяги берутся? Не сеют их, не жнут, сами родятся!».

— А какой от тебя может быть толк? Что делать умеешь?

— Бывальщины и небылицы сказывать могу. — Нестерко снял шапку, поклонился. — Не век же ясновельможной пани горе горевать…

— Что ж, — хмыкнул приказчик, — обожди тут! — и скрылся в доме.

Нестерко с интересом оглядел панский двор. Несколько возов готовилось к отъезду на ярмарку. Возле псарни суетились псари. Чистили собак, навязывали им на хвосты и шеи черные ленты — видимо, готовили их для участия в похоронах.

— Янка! — кричала из окна первого этажа круглолицая девица. — Янка! В саду порешили хоронить! Под панскими окнами! Беги могилу копать!

Приказчик появился на крыльце, поманил Нестерка пальцем:

— Пойдешь к пани, будешь только про веселое сказывать. Понял? А то она, страдалица, третий день не ест, не пьет, слезы льет. Потом зайдешь на кухню — скажешь, чтобы накормили… Торбу с палкой внизу оставь…

Нестерка провели через низкие длинные сени, затем он один поднялся по крутой лестнице.

Страдалица, обряженная во все черное, сидела в кресле возле окна, откуда ей был виден въезд во двор и дорога, ведущая к усадьбе.

Нестерко поклонился, но барыня не заметила этого — она неотрывно смотрела в широко распахнутую дверь соседней комнаты.

Нестерко тоже посмотрел туда: на столе, покрытом черным платком, стоял гроб с собачкой, а вокруг него горели свечки!

— Ты откуда? Как зовут? Что делать умеешь? Зачем пришел? — вдруг быстро спросила барыня.

— Из Дикулич. Нестерко. Что прикажут. Сказки баить, — так же быстро ответил Нестерко.

Дубовская повернула голову, окинула Нестерка взглядом — от макушки до лаптей.

— Про горе мое слышал?

— Кто не знает! Кудахтнула одна курица, а узнала вся улица! Только все и печалятся о вашей ясновельможной собачке. Уж так ее любили все, ну больше, чем покойного пана!

— Пан тоже был неплохой человек, — утерла слезы платочком барыня. — А что ты мне будешь сказывать?

— Затейное могу, бывальщины, небылицы. Что прикажете, — сказал Нестерко и подумал: «Может, от сказки пани подобреет, я тогда и о щенке закину словечко».

— Только на гуслях и на цимбалах не играй! — испуганно воскликнула барыня. — Фи, гадость какая, эта трескотня холопская!

— Да откуда ж у меня гусли либо цимбалы? — усмехнулся Нестерко. — Вот разве жалейка…

— Жалейка? — ужаснулась Дубовская. — Видеть не могу эту дудку!

— Да я так, к слову. — Нестерко подошел поближе. — Сказывать, что ли?

— Садись, только сбоку, — брезгливо сморщила губы барыня. — Чтобы я могла видеть мою Жужу…

— Про то, как дед коня на ярмарке покупал, не слыхивали? — удобно усевшись на пол, начал Нестерко. — Так вот. Жили-были дед с бабой. Раз пошел дед на грядки бульбу копать да выкопал пять рублей. Прибегает к бабке:

«Что с деньгами делать будем?». А сами бедные были — ни коня, ни вола, ни коровенки. Вот бабка и говорит:

«Пойди, старый, на ярмарку, купи лошадь». Дед согласился, добрался до ярмарки, купил конягу. Едет домой, встречает пастуха с волами. «Где был, дед?» — спрашивает пастух.

«На ярмарке».

«Что купил?».

«Да коня».

«У меня волов много, а коня нет. Давай меняться! Я тебе волика, а ты мне коника».

Посудил дед, порядил: вол, вроде, тоже в хозяйстве нужен.

«Ладно, говорит, давай вола».

Отдал пастуху коня, сам сел на вола, едет.

Проезжает мимо кошары. Пастухи в нее овец загоняют. Увидели деда, вышли на дорогу.

«День добрый, старинушка! Где был?».

«На ярмарке, сыночки».

«Что купил?».

«Да коня».

«Где же конь-то?».

«На волика променял».

«Давай, дед, мы тебе вола на барана поменяем. Смотри, какой баран жирный!».

«И правда, хороший баран. Давай его, тоже сгодится».

Слез с вола, взял барана за рога, ведет его домой. Навстречу ему мальчишки — индюков пасут.

«Здравствуй, дедусь! Где был?».

«На ярмарке, внуки, на ярмарке».

«А что купил?».

«Да коня».

«Где ж конь-то?».

«На вола сменял».

«А вол куда делся?».

«Я за него у пастухов барана взял».

«Мы тебе, дедусь, за барана самого большого индюка дадим. Давай меняться?».

«Самого большого? Ладно! Индюк птица нужная».

Взял дед индюка и пошел дальше.

Упарился с ним — сил нет. Индюк-то тяжелый, да идти не хочет. Присел дед у дороги. Как раз тут мальчонка гусей пас.

«Здравствуй, дедушка, говорит, где был?».

«Ох, на ярмарке».

«А что купил?».

«Ох, коня».

«А где конь?».

«На вола сменял».

«А где вол?».

«На барана сменял».

«А баран где?».

«Да вот на индейского петуха, чтоб ему повылазило!».

«А ты, дедушка, индюка мне отдай, а я тебе вот эту лозу дам, все легче идти будет!».

«И то правда!» — обрадовался дед. Взял у гусиного пастуха лозу, отдал ему индюка и пошел до хаты.

Рассказал бабке обо всем. Как схватила бабку лозу да давай деда лупцевать… До тех пор его вываживала, пока прут не сломала.

«Спасибо, хороший хлопчик мне попался, — сказал дед, — лозину дал. А кабы у него вместо прута толстая палка была?».

Тут, пани, бывальщине и конец.

— Глуп твой мужик, — сказала барыня. — Разве так меняются? Нечего сказать, съездил на ярмарку! Эй, — высунулась она в окно. — Скоро ли обоз на ярмарку пойдет? Чего копаетесь!

— Колесо, пани, сменить треба, — ответили со двора. — И тогда сразу.

Помещица снова приняла скорбную позу и спросила Нестерка:

— Небылицы знаешь какие-нибудь?

— Вранье, конечно, грех, — сказал Нестерко, — но мужик не соврет — по миру пойдет. Жили два старика. Голые, босые. Захотели богатыми стать. Сами знаете, пани: что ни край — то обычай, что ни село — то нрав, а что ни голова — то ум. У мужиков села этого обычай был в чужие края уходить, деньги зарабатывать. Вот старики и отправились. Работать-то ничего уже не могут — годов много, жизнь голодная. Что делать? Тот, который постарше, придумал:

«Я буду врать, а ты поддакивай. Будем за вранье деньги брать большие».

Приходят раз к богатой усадьбе. Младший старик на дороге остался сидеть — вроде он с дружком своим и не знаком вовсе. Разузнал старший, кто в усадьбе той барин, пошел к нему.

Барин спрашивает:

«Ты откуда, дед?».

«С Полесья».

«Как в этом году у вас земля уродила?».

«Урожай хороший, — отвечает старик, — но лучше всего капуста. С одного кочана дюжину бочек наквасили, и еще на три бочки осталось».

«Врешь ты, — говорит барин. — Не может такого быть».

«Коли не верите, то пошлите своего дворового к нам, пусть сам увидит».

«Только ты, дед, будешь у меня тут его возвращения дожидаться. Если обманул, тебе у меня год служить».

«А если правда, дадите мне сто рублей», — говорит старик.

Так и порешили.

Велел барин приказчику отправиться в Полесье.

А тому разве охота за сто верст ехать? Он выехал за ворота, увидел на дороге старичка, спрашивает:

«Откуда идешь?».

«С Полесья, внучек, откуда же еще. Полещуки мы».

«А большой там в нынешнем году урожай на капусту?».

«Такой внучек, что никто не верит, все диву даются, — отвечает старик. — Под одним листом упряжка волов от дождя прячется, и еще место остается».

Приказчик вернулся к барину, рассказывает:

«Встретил я на дороге старика полещука. Верно, что в Полесье капуста очень уродилась: упряжка волов под листом от дождя прячется, и еще место остается. Старик, сами знаете, врать зря не будет, ему не сегодня-завтра на том свете за грехи отвечать, коли соврет, то и замолить не успеет».

Отдает барин сто рублей старшему деду, провожает его из усадьбы с уважением.

«Пошли дальше, — старший говорит. — Сто рублей заработали».

Идут, видят они другую усадьбу…

— Хватит! — прервала Нестерка барыня. — Что ж, по-твоему, все помещики такие простофили? Какой-то старый босяк бог знает что говорит, а они верят? Я бы ни за что не поверила.

— Не верить, пани, легче легкого, — сказал Нестерко, — а вот поверить — трудно.

— Не пойму я, о чем ты? — удивилась Дубовская.

— Давайте так сделаем: я буду врать, а вы должны все мои небылицы на веру принимать и молчать. Как только мне скажете «врешь», так и проиграли. А если до конца смолчите, я проиграл.

— На что спор-то? — заинтересовалась барыня.

— А как в той сказке старики с помещиком спорили: сто рублей. Если я соврать не сумею, год работать буду.

— Так вот я же промолчу, какие бы ты мне турусы на колесах ни разводил! — воскликнула Дубовская.

Ей так захотелось дарового работника заполучить, что она даже яро свою собаку покойную забыла, оживилась, лицом порозовела.

«Ну хорошо же, — подумал Нестерко, — сто рублей деньги великие. А я тебе, пани, такое подпущу — в две глотки закричишь!».

— Однажды пахал я поле, — начал Нестерко с самым невинным серьезнейшим видом, — а лошадь у меня была квелая. Соха застряла в меже, я принялся лошадь погонять, да так ее хлестал, что она рванулась и порвалась пополам. Передняя половина побежала по меже, а задняя осталась на месте и гривой мотает…

— Гривой? — удивилась барыня.

— Может, я вру? — спросил Нестерко.

— Нет, нет, что ж тут особенного — грива сзади! Эка невидаль!

— До захода, почитай, ловил я лошадиные половины, наконец согнал их вместе. Распустил лапоть и лыком их сшил, ракитовым прутом обмотал. Да так уморился, что спать лег. Проснулся ночью, а ракитовый прут в землю корни пустил, таким толстым деревом стал, что и лошади не видно, а верхушка его в небо упирается. Что делать? Полез я по раките на небо. Добрался. Иду по дороге.

— Ангелов-то видел? — спросила барыня.

— Целые стада. Травку на лугах пощипывают. Архангелы лапти плетут. Бога — врать не буду — не видел. Говорили, он на ярмарку поехал. Захотелось мне и ад с чертями посмотреть. Шагаю мимо камышей. В камышах — дятлы пищат. Хотел дятлов изловить, да рука не проходит. Тогда я голову засунул в камыши, а обратно голова не лезет. Как быть? Голову оставил, сбегал к ангелам за пилой, распилил голову, вытащил ее, глиной-тиной склеил, дальше пошел. Вижу — медведь со шмелем борются. Я к шмелю. Застрелил его пилой, спрашиваю медведя: «За что тебя шмель бил?». Он говорит: «Мед мы не поделили». — «Где мед-то?» — спрашиваю. «Под болотом лежит». Пошел по болоту. Ан лягушки весь мед съели! Так я девять дней и девять ночей бродил, крошки во рту не было, чем дышал, то и ел. Редко камень какой найду — сжую, и на том спасибо.

— Мужик ко всему привык, — сказала барыня, — он и камни глотает, и голодом может хоть сто лет жить.

— Вот те же слова мне и сам сатана сказал. — Нестерко хитро посмотрел на помещицу. — Ей-ей, те же самые!

— Да как ты смеешь… — начала было помещица, — так…

— Врать?

— Нет, нет. Я совсем не то сказать хотела.

— Значит, пришел я в ад, кругом на сковородках паны да подпанки поджариваются, шипят, словно шкварки.

— Что?! — закричала Дубовская. — Да ты…

Но, приметив веселый Нестеркин взгляд, осеклась, докончила:

— …греховные слова произносишь!

— Дальше за адом-то, оказывается, начинается рай. И что же я там вижу — ей-богу, не поверите! Ясновельможный пан Дубовский на поле работает, а мужицкая дочь над ним панствует и на конюшню время от времени посылает.

— Врешь! — истошно вскрикнула барыня. — Не может такого быть, чтобы пан спину гнул, а мужицкая дочь панствовала!

— Кто врет, тот и деньги берет, — поклонился Нестерко.

— Ничего ты не получишь, быдло! Пошел вон!

— Бог с ними, с деньгами, — вкрадчиво произнес Нестерко. — У такой доброй пани, я бы все равно не взял ни гроша.

Барыня немного успокоилась и спросила:

— Почем ты знаешь, мужичок, что я добрая?

— Так ведь стоит взглянуть на ясновельможную собачку, дай бог ей счастья на том свете! Барыня всхлипнула: — Теперь я совсем одна осталась.

— У меня к ясновельможной пани просьба есть, — поклонился Нестерко.

— Может, я ее исполнить не могу? — сразу насторожилась барыня.

— У кого нет. у того не просят. Мне щеночка бы… легавого. Того самого, что ваш покойный пан вместе с паном Кишковским на ярмарке купил.

— Зачем мужику легавый щенок? — улыбнулась барыня. — Что за блажь!

Нестерко рассказал о споре Печенки с Кишковским.

И вдруг барыня рассмеялась. Заливчато с закатами, на всю усадьбу. Даже приказчик заглянул в дверь, подмигнул Нестерку — дескать, молодец сказочник, развеселил.

— Ах, какой забавник этот пан Печенка, — утирая набежавшие от смеха слезы, произнесла помещица. — Этакое придумать — шесть душ за щенка! Передай ему поклон от меня, слышишь?

— Спасибо, пани, век вас поминать буду добрым словом! — обрадовался Нестерко.

— Что ты? — удивилась барыня. — За щеночка благодарю!

— О щенке особый разговор. Это только в сказках Дорогими подарками швыряются. За то, что развеселил, на кухне щей дадут. А что гоже, то и подороже. Чего взамен дашь?

Нестерко вздохнул — видно, придется торговаться с ясновельможной барыней, как с самой заядлой базарной торговкой.

Торг сразу же принял ожесточенный характер. Барыня запросила за щенка чуть ли не стадо баранов и вола в придачу. То утирая слезы и шепча молитву, то крича с такой силой, что даже собаки на псарне начинали подвывать, помещица клялась в своей любви к легавому щенку, равного которому, по ее словам, на всей земле нельзя было сыскать.

— Его покойный пан любил, как сына! Да он бы ни за какие деньги собаку не отдал! А глаза? — тыкала себя в очи барыня. — У него такие глаза, какие и среди панов не отыщешь! А хвостик? Кто раз увидел — век не забудет!

Нестерко хаял щенка, ругал всех собак, что есть на свете, сбивал цену и, только увидев в окно въезжающий во двор поповский возок, решил кончать торг.

— Значит, — тяжело отдуваясь, сказала помещица, — доставишь сюда двух коней да не одров каких-нибудь, а в мою упряжь! Тогда получишь, так и быть, щенка!

— Побойтесь бога, пани за щенка двух коней! Да где это видано?..

— Не хочешь — ступай вон. С детьми иди прощаться — Печенка слово свое панское нарушать не будет! — Вдруг пани замолчала, взволновавшись неожиданным опасением: — Может, ты украсть того щенка захочешь? Так я накажу псарям с него глаз не спускать! А если пропадет, из-под земли достану тебя, мужика!.. Шкуру спущу.

— Так уж лучше сразу и спускайте шкуру-то, — сказал Нестерко. — Все одно! Где ж мне двух коней добыть?

— Ах! — вздохнула барыня и утерла глаза платком. — Заболталась я… чуть о горе своем не забыла… Поди прочь!

И глазами полными слез она взглянула на лежавшую среди свечей собачку.

Заметив въехавший во двор возок с попом, барыня свесилась с подоконника и закричала дворне, чтобы все тотчас шли на панихиду.

— Эй вы, поезжайте! А то всю ярмарку проспите! — приказала она обозу.

Нестерко спустился по лестнице, прошел темные сени, взял свою торбу и посошок.

Через двор псари вели в сад собак, украшенных черными лентами.

Круглолицая девушка, как испуганная курица металась от попа к приказчику, от окна, в котором торчала барыня, к возам, отъезжающим на ярмарку.

Пряча улыбку в мохнатые ржаные усы, Степан распрягал лошадь.

— Как? — подмигнув в сторону барыни, спросил он.

— Двух коней требует. Да не простых а в упряжь.

У Степана усы опустились, как бессильные руки.

— Жар-птицы она не попросила случаем?

— Делать нечего, поеду с обозом на ярмарку — сказал Нестерко. — Там, видно, опять с тобой свидимся.

— Не журись! — Степан обнял Нестерка — Авось придумаешь какую штуку позаковыристей, а обойдется с конями-то. А нам в Удручаны ехать — ярмарки не миновать, по дороге как раз.

Возы уже скрипели, выбираясь за ворота.

Нестерко быстро зашагал за ними.

В саду, за домом, тявкали псы — начиналась собачья панихида.

ГЛАВА ПЯТАЯ. ТРЯСУН И МАРИСЯ.

Панское честное слово — что дышло: куда повернешь, туда и вышло. Белорусская пословица

Пан Кишковский уехал из Дикулич, и жизнь в имении Печенки вошла в обычную колею. Печенка как залез на псарню, так и не выходил оттуда — даже ночевать оставался со своими разлюбезными собачками.

Писарь Яким Трясун принялся, как обычно, обходить хаты — требовать себе угощения. Где сел, так уж целый день сиднем сидел, не вылезая из-за стола все дела решал, даже недоимки получал.

Мужики принесли Якиму деньги. Он на столе место расчистил и пересчитывать их начал. Бороденкой туда-сюда вертел, денежку к денежке клал. А бумажку одну прямо у всех на глазах хап в карман, словно ее корова языком слизнула.

— Воры, лапотники! — закричал. — Кто рубль утаил? У кого совесть собаки съели?

— У тебя, пан писарь, — зашумели мужики. — Недоимка сполна отдана. Всем миром считали. Смотри у себя в кармане!

— Придет время, посмотрю, — запищал Трясун и за бороденку схватился. — Но, ежели пересчитаю, пенять на себя будете: еще пяти рублей не хватит. Вы что, сермяжники, меня не знаете?

— Знаем, знаем, — вздохнули мужики. — Ты, Трясун, не только со стола бумажку, с неба луну стянешь и будешь говорить, что так и было. Пусть за нами рубль долгу остается.

В тот день засел писарь у братьев Кириллы и Гаврилы в хате. Пить-есть требовал, уходить не собирался. Братья чуть не плачут — работа стоит, в доме уже никакой еды не осталось, а Трясун требует жареного, пареного и вина вдобавок.

— Пойди, брат, к Нестерку, — сказал Кирилла Гавриле, — спроси совета, как от гостя поганого избавиться, да так, чтобы нам за это от писаря никакой беды потом не было.

…А в Нестеркиной хате Януся с утра ни на шаг не отходила от старшей сестры — все выпрашивала сказку.

— Тата всегда мне рассказывает, — говорила Януся, — а ты не хочешь.

— Что я — бабка старая? — отмахивалась Марися.

— Тата разве старый? — не отставала Януся. — А вон сколько сказок знает! Расскажи…

Пришлось Марисе уступить. Выбрала минутку свободную, села возле хаты, и сразу, откуда ни возьмись, прибежали братья с улицы, за ними другие ребятишки — словно только того и ждали.

— Про котика с золотым лобиком, — попросила Януся.

— Слышали уже! — зашумели ребята. — Лучше про Змея Смока с девятью головами!

— Покатигорошек!

— Волшебную дудку!

— Сегодня — про кошель журавлиный, — сказала Марися, когда все расселись под ракитой. — Давно это случилось. Жили дед да баба. Никого у них на свете не было — ни детей, ни родных. Кормились тем, что просо сеяли. Поле у них было махонькое, как наш огород. Варили похлебку да кашу — проса еле-еле до нового хватало. Каждую крупинку бабка выскребала из чугунка.

— Как ты? — спросила Януся.

— Не мешай! — сказали братья.

— Приходит как-то раз дед на поле, — продолжала Марися, — а все просо побито, помято, потоптано. Словно волы по нему ходили. Решил дед посмотреть: кто яс просо изводит? Ночь просидел, день сидит. В полдень прилетает на просо журавль, да не простой, а громадный — с хату. Только спустился, сразу деда увидел и порх обратно в небо.

Вернулся дед домой, рассказал про журавля. Баба говорит:

«Ты ж, старый, раньше охотником был, зверей стрелял, твое ружье и посейчас где-то в клети валяется. Достань его, почисти да ступай просо стеречь. Как журавля увидишь — стреляй. Хоть мясца-то поедим птичьего».

Так все дед и сделал. Лежит возле поля, ждет.

В полдень журавль опять прилетел. Только дед стрелять хотел, а журавль и говорит человеческим голосом;

«Не убивай меня, старинушка!».

А дед к чудесам непривычен был, испугался: птица человечьи слова знает! Ему уж не до стрельбы — руки дрожат, в глазах туман. Но журавль того не замечает, спрашивает:

«Твое просо, старинушка?» «Было мое, отвечает дед, — а теперь нет ничего».

«Я тебя отблагодарю, — говорит журавль. — Чего ты хочешь?».

Дед только руками развел — сам не знаю. И говорит журавлю:

«Живем мы вдвоем со старухой, кашу да похлебку из проса варим. Больше у нас еды никакой не бывает. Теперь совсем беда. Кто нас кормить-поить будет?».

«Раз так, — отвечает журавль, — то идем со мной…».

Глядь — среди поля дорога появилась, вся зеленой травой покрыта, цветами. Журавль впереди шагает, на старика оглядывается — не отстает ли. Сами видели, как журавли-то шагать умеют, а этот ростом с хату.

Пришли к журавлиному дому. Он горит и сверкает, словно золотой. На все четыре стороны по резному крыльцу. На каждом крыльце стража стоит.

Увидала стража журавля, низко поклонилась.

Повели деда в богатый покой, усадили за стол длинный, с нашу улицу, и чего-чего на нем нет: молока и сала сколько хочешь, каша любая, хлеб прямо из печи.

Поели, попили, журавль спрашивает:

«Много ли ты, старинушка, хочешь за свое просо?».

«Что пан даст, тем и доволен буду», — отвечает дед: его от богатой еды разморило — уж и не хочется ничего.

Тогда журавль призывает слугу своего, приказывает:

«Принесли мой кошель».

Принесли. Кошель как кошель — немного меньше тятиной торбы. Дед думает: «К чему он мне?». А журавль говорит:

«Этот кошель, старинушка, не простой. Как только тебе есть захочется, крикни: «Кошель-кошелек, дай мне каши горшок!» Кошель откроется, и чего только ты ни пожелаешь, любая еда-питье у тебя будет. А когда сыт станешь, прикажи: «Питье да еда, забирайтесь сюда!» Все назад в кошель и спрячется».

Отправился дед домой, а дороги той, по которой они с журавлем шли, нет уже. Плутал дед, плутал, пока к полю своему не вышел. Приходит в хату. Бабка голодная сидит.

«Я думала, говорит, тебя волки задрали либо медведь поймал. Ты где был, старый?».

Рассказал ей дед все по порядку, раскрыл кошель и приказывает…

— Что приказывает, Марися? — нетерпеливо переспросил, кто-то из мальчиков. — «Кошель-кошелек, дай мне каши горшок»?

Но Марися смотрела поверх ребячьих голов — на незнакомого мужика, который подходил к хате.

— Здравствуйте, люди добрые! — сказал мужик. — Нестерко дома?

— Здравствуйте, — ответила Марися, — таты нема. К Михайлову дню дома будет. Пока я за него.

— Сказывай, дочка, сказку дальше, — улыбнулся мужик. — Я тут, в тенечке, у амбара пока посижу. Спор один решить нужно, а мой кум у кузни задержался — телегу свою смазывает.

— Ждите, коли не торопитесь, — сказала Марися. «Кошель-кошелек, дай мне каши горшок!» Ты на этом остановилась! — напомнили ребята.

И как только дед приказал, — продолжала Марися, так сразу перед бабкой появились самая лучшая панская еда, питье и даже бочка квасу. Наелась бабка, напилась, стала журавля хвалить.

Потом и говорит деду:

«Давай-ка, старый, позовем в гости всех, кто есть хочет. У нас, может, сто лет гости не бывали. Пусть хорошие люди поедят, попьют, нас добрым словом помянут».

«Зови, — отвечает дед. — Нам еды не жалко».

Ну и позвала бабка к себе всех, кто есть хотел.

А в той деревне староста был. Вредный, вроде нашего Якима. Всегда голодный ходил — такая уж утроба ненасытная. Он вместе со всеми к деду с бабкой заявился. Оглядел избенку и говорит:

«Откуда у вас, старые, угощение может быть? Сами-то небось лыко грызете, а других в гости приглашаете, голяки».

«Ты сначала похлебай, а потом уже хай, — рассердилась бабка. — Наперед ругать — что себя наказать!».

И приказывает деду:

«Доставай кошель!».

Дед достал кошель и говорит…

— Кошель-кошелек, дай мне каши горшок! — хором сказали ребята. — Марися, ты чего опять остановилась?

— Подождите, братики. — Марися встала, шагнула навстречу бегущему со всех ног Гавриле, спросила:

— Случилось что?

— Хлебца вот… — едва переводя дух, проговорил Гаврила, — от нас с братом… прими, не побрезгуй — сами печем. Тата твой где?

— Чтоб вы все были здоровы да удачливы, — принимая теплый каравай, поблагодарила Марися. Затем подозвала Янусю и велела ей хлеб в хату отнести. — А таты нет, надолго ушел.

— Какая уж нам удача! — махнул рукой Гаврила. — Погибаем вконец. И Нестерка нет… Хоть ты присоветуй, как быть.

Пока Марися разговаривала с Гаврилой, мальчики нетерпеливо ерзали, ожидая продолжения сказки. Они даже начали спорить друг с другом, что будет дальше.

Гаврила вдруг сорвался с места и помчался по улице, словно его ветром понесло. Затем, спохватившись, остановился, поклонился Марисе и снова побежал так быстро, что даже пяток различить нельзя было.

— Молодец, дочка, — сказал мужик, который поджидал в тени амбара своего товарища с телегой и слышал весь разговор Марией с Гаврилой. — Малолетка, а уже вся в отца! Сразу видно — мужицкая дочь, горя хлебнула, беды отведала, в жизни всякого повидала. Хороший совет братьям дала, дочка!..

…Вернулся Гаврила в свою хату, подморгнул Кирилле: все, мол, в порядке, выйди во двор.

Яким кашу с салом — уже третий горшок — уплетал, когда услыхал во дворе шум.

— Хоть ты и старшой, — кричал Гаврила, — а я тебе в обиду не дамся!

— Да как ты можешь, бессовестные твои очи, такие слова мне говорить? — схватился за оглоблю Кирилла.

— Не хочу с тобой жить больше! — сказал Гаврила. — Давай делиться, раз так!

— Делиться захотел? Что ж, давай! Все пополам!

— Да что это с вами? — засуетился Яким. — С чего вдруг? Точно с цепи сорвались!

А сам с горшком каши по избе бегает — боится братьям под горячую руку попасть.

Гаврила с Кириллой тем временем имущество начали делить — каждому по лавке, по три горшка, по одному лаптю недоплетенному.

— И гостя давай делить! — закричал Кирилла. — Отдай мне полгостя! Пусть моя половина гостит в моей половине хаты!

— Ладно, — согласился брат. — Бери свою половину, а я — свою.

— Что вы, мужички, что вы? — начал было отпихиваться руками и ногами писарь.

Но разве с двумя дюжими братьями ему справиться? Ухватили братья Трясуна за руки да ну тянуть в разные стороны! Взвыл писарь, да так голосисто, как не каждому псу удается.

— Ах, так ты мою половину гостя не отдаешь? — Рассердился Гаврила.

— Это ты мою половину не отдаешь! — крикнул Кирилла.

— Ай-ой-уй! — заверещал писарь. — Не надо меня делить! Я сначала у одного побуду, потом к другому перейду! Так на так и выйдет!

— Нет, раз все делим, то и тебя пополам! — дружно ответили братья и снова задергали Трясуна.

Едва удалось перепуганному писарю вырваться из рук спорящих братьев.

Быстро шагал он по улице, испуганно прислушиваясь к доносившимся сзади крикам:

— Где мой гость? Нет, ты скажи, где мой гость?

— Господи, — оглаживал бороденку Трясун, — упаси от таких хозяев! Кыш! — замахнулся он на любопытных ребятишек, шагающих следом. — Чего не видели?

Среди босоногих мальчишек и девчонок писарь, к удивлению своему, не приметил никого из сыновей Нестерка, обычно целые дни проводивших на улице.

«Вот, кстати, где можно перекусить! — подумал Трясун. — Небогато, но сытно. И откуда у этих голопузых что берется? Гроша за душой нет, а живут! Девчонке лет десять, а как взрослая хозяйничает!».

И Трясун заторопился на дальний конец деревни.

А дети Нестерка и их товарищи в это время сидели возле хаты, в тени придорожной ракиты, слушали продолжение Марисиной сказки.

— Так, значит, дед усадил гостей на лавки, приказывает:

«Кошель-кошелек, дай мне каши горшок!».

И сразу же из кошеля появились еда да питье. У старосты даже очи на лоб полезли от удивления. Ну, конечно, он вместе с другими гостями все, что мог, съел, выпил, даже «спасибо» деду с бабой сказал. А сам думу черную затаил:

«Что ж это делается? У самого пана и то такого угощения не бывает, как у босого мужика!».

Утром, только проспался, к пану побежал. Рассказал ему все про кошель. Пан не поверил:

«Пьян ты был, верно. Привиделось!».

Староста посоветовал барину самолично к деду с бабкой зайти, кошель посмотреть.

Старики еще спали, когда пан к ним постучался.

«Заходите, папочек, гостем будете!» — поклонилась бабка.

И староста за барской спиной тоже — ужом — в хату.

«Говорят, у вас кошель есть, вроде скатерти-самобранки, — спросил пан. — Не таитесь, показывайте».

Бабка стянула деда с печи, дед достал кошель и говорит:

«Кошель-кошелек»…

— Ну, вот, опять, — захныкала Януся. — Ты эту сказку никогда не кончишь…

— Вот потому-то сказки вечерами и сказывают, что днем дела делают, — проговорила Марися вставая. — Обождите, братики, обожди, Януся, сейчас доскажу.

К хате Нестерка подъехал на новенькой телеге мужик. Вокруг лошади бегал взад и вперед маленький жеребенок-сосунок. Лошадь не спеша помахивала хвостом, будто отмахивалась от жеребенка.

— Сюда, сюда иди, кум! — крикнул из амбарной тени ранее пришедший мужик. — Посиди минутку, Нестеркина дочь сказку ребятишкам досказывает.

— День добрый, — сказала Марися.

— Уж так и быть, — проворчал приехавший, прошел к амбару и уселся на землю.

— Где мы кончили? — опросила Марися ребят.

— Бабка приказала: «Кошель-кошелек, дай мне каши горшок!» — напомнили братья.

— Верно… Появились всякие кушанья, пан только диву дается: откуда все? Думал, думал и додумался — не иначе, как кошель волшебный. У пана руки загребущи, глаза завидущи. Как это так: у мужика, голого, босого, волшебный кошель, а у него, ясновельможного пана, нет? Взял да и отнял.

Что делать? Дед бабу ругает, баба — деда. Порешили опять к журавлю идти.

Пришел дед на поле, а проса-то уже давно нет: птицы, поклевали, ветры размочили. Сидит дед, ждет 'журавля. День сидит ждет, ночь сидит. Дождался наконец.

«Здравствуй, старинушка. Чего закручинился?».

Рассказал дел, как пан кошель забрал.

«Это не беда, — сказал журавль. — Пойдем ко мне».

Опять среди поля, откуда ни возьмись, дорога с зеленой травой-муравой да цветами появилась. Опять по ней дед до журавлиного дома дошагал.

На все четыре стороны по крыльцу резному и на каждом крыльце стража стоит.

Увидала стража журавля, низко поклонилась.

Зашли в покои.

«Больше кошельков таких нет, — сказал журавль, — но есть у меня бочонок. Не простой, а особый. Как только крикнешь: «Двенадцать молодцов, стать передо мной!», так они из бочонка и повыскочат. А там приказывай им что хочешь».

Поблагодарил дед журавля и пошел до хаты.

Бабка голодная сидит, плачет — ей и кошеля жалко, и есть нечего.

«Иди, — говорит дед, — зови пана в гости. Скажи — чудо заморское ему покажем».

Пан сразу прибежал и кошель с собой принес — боялся, что кошель дворня украдет, пока он в гости ходит. Вот всюду его с собой и таскал.

Дед достает бочонок, приказывает:

«Двенадцать молодцов, стать передо мной!».

Они тут как тут — двенадцать молодцов один к одному и у всех палки-дубинки.

«Давай кошель, — приказывает старик пану, — а то шкуру спущу».

Пан отдал — уж очень испугался палок-дубинок…

В это время писарь Яким Трясун издалека увидел у Нестеркиной хаты ребятишек и телегу с лошадью, возле которой топтался маленький жеребенок. Лошадь и телега были чужие, не дикуличские. Писарь, по извечной своей привычке, захотел подобраться к сборищу неприметнее, прислушаться, о чем речь идет: не о пане ли, не о нем ли, писаре?

Огородами прошел Трясун к Несгеркиной хате, притулился за амбаром. Тихо шел. Мужики приезжие за углом амбара как сидели, так даже и головы на повернули — не слыхали шагов.

Один из мужиков сказал тихо:

— Нестерка дома нет, зря я телегу сюда гнал.

— Телега-то твоя, а лошадь моя, и то я не жалуюсь. Дочка не хуже отца нас рассудит, — отвечал второй, — не смотри, что малолетка: мал золотник, да дорог. Вот пока я тут сидел, Гаврила прибегал, Кириллов брат, — знаешь, возле колодца их хата? Так вот Марися присоветовала, как им от здешнего писаря избавиться… Лучше бы сам Нестерко не придумал!

«Значит, меня обдурили, как последнего кутенка?! — чуть не вскрикнул Трясун, хватаясь за бороду. — То-то я гляжу: братья с ума посходили — делиться вздумали, меня рвут на части! Значит, Марисенька… Ну ладно ж… А ребятишки-то, змеиное племя, чего там слушают?».

Писарь обежал амбар сзади, притаился у другого угла, за кустом бузины.

— …Дед приказывает, — послышался тоненький голос Марией: — «Ну, молодцы, всыпьте пану, на прощанье как следует! Потому, он мужиков часто порет, а сам березовой каши не пробовал!».

Двенадцать молодцов так отдубасили пана, что он едва ноги унес. Дед приказывает:

«Двенадцать молодцов, марш в бочонок!».

Все туда снова и сховались. С той поры пан пороть мужиков закаялся. А где дед бочонок прячет — никому не ведомо. Может, кто из вас и отыщет тех двенадцать молодцов, попробуйте. Вот и сказка вся.

Ребята вскочили, заговорили все сразу. Пятро побежал, закричал:

— Знаю, где журавлиный бочонок спрятан! Мальчики с гиканьем и криком умчались за ним.

«Ага, значит, про барина сказочка! — злорадно подумал Трясун. — Про то, как панов бьют! С девчонки несмышленой взятки гладки, ну а Нестерку за это в ответе придется быть! С его голоса песня!».

В это время Яким услышал тихие слова того мужика, который рассказывал про дележку братьев:

— …принес ей Гаврила ковригу хлеба, потому Нестерко хозяйства не имеет, живет бедно, шестеро мал мала меньше на руках… Сам-то, видно, опять далеко ушел. Помогать нужно малолеткам. Ты мешок с бульбой захватил, как я сказал?

— Хватит с них и полмешка, — проскрипел владелец телеги.

— Эх ты, скареда. Ведь не пану долг отдаешь, а хорошим людям на пропитание! — укоряюще произнес владелец лошади.

— Какое у вас дело, люди добрые? — совсем рядом раздался тоненький голос Марией. — Если вам тата нужен, так он не скоро придет.

Оказалось, что спор между мужиками — владельцем телеги и владельцем лошади — шел о жеребенке. Купили мужики на ярмарке: один телегу, другой лошадь. Домой вместе возвращались. И надо' же так было случиться — ночью, когда все спали, лошадь ожеребилась.

Хозяин телеги сказал:

— Моя телега ожеребилась, и жеребенок мой,

— Где же видано, чтобы телега жеребят приносила? — сказал хозяин лошади. — Это моя лошадь ожеребилась.

Так заспорили, что чуть не подрались. Как раз дорога недалеко от Дикулич шла, вот и решили мужики завернуть, чтобы Нестерко их рассудил.

— Давайте так сделаем, — сказала Марися. — Распрягайте свою лошадь и ведите ее направо. А телегу ведите налево. Ребенок всегда к матери льнет — кто про это не знает? Вот за кем жеребенок побежит, того он и будет.

«Ловко она рассудила! — подумал Яким. — А вот как мне теперь из-за амбара выйти незаметно? Еще, не ровен час, увидят, подумают, что я подслушивал».

Жеребенок побежал за лошадью, а мужик с телегой остался стоять посреди улицы.

— Теперь сам телегу до хаты повезешь! — крикнул ему хозяин лошади, сел верхом и уехал.

«Что эти босоногие щенки придумали?» — забеспокоился Трясун, наблюдая из-за бузины за странной игрой мальчишек.

Сначала ребята мирно стояли возле телеги, которую пытался тащить жадный мужик. Но вот один из них вдруг тихонько отбежал в сторону и юркнул за сарай. За ним последовали второй, третий, четвертый.

«Куда же они все бегут? — заинтересовался Трясун.

Он обернулся и вздрогнул: прямо на него смотрел десяток мальчишеских любопытных глаз. Ребята сидели за плетнем, и к ним, крадучись, пробирался тот мальчонка, который последним отбежал от телеги.

— Проходите, пан писарь, — раздался голос Марией. — Что же вы там стоите?

Трясун смутился было, но, как только вышел из-за амбара, важно выпятил бороденку:

— Зарабатываешь на пропитание? А знаешь, что судить да рядить — то панское право! А знаешь, что пан наш ясновельможный сделает, когда про твои сказки узнает?

— Ох и долгонько же вы стояли в бузине, пан писарь! Даже сказку слышали! — всплеснула руками Марися. — Притомились небось?

— Я тебе все припомню, — затряс бороденкой Яким. — И как меня нынче поделить хотела, и как без пана суд творила, и как…

— Хуже не будет, — сказала Марися и пошла в хату.

— Будет хуже, будет! — затопал ногами Яким. — Ждать Нестерка не станем, возьмем да все ваше племя к пану Кишковскому отвезем!

Писарь хотел еще что-то сказать, но не нашел слов, плюнул, схватился за бороденку и засеменил к панской усадьбе.

— Беда не приходит одна, — обняла Марися Янусю, — сама идет и другую ведет. Опять что-то писарь задумал.

… Пан Печенка сидел у окна и с грустью взирал на осточертевший двор, пыльную дорогу, горбушки деревенских крыш. Мысли в Печенкиной голове роились самые печальные:

«Все панство на ярмарке или у пана Кузьмовского пирует, а я сиди, как сыч… Проклятая бедность! Какая же это жизнь, если вельможному пану каждый день о деньгах думать приходится!».

Борзая собака, лежавшая возле кресла, встала и положила свою длинную голову на панские колени.

— Только ты меня любишь! — вздохнул пан. — А разве это мужичье меня понимает?.. — Он с отвращением взглянул на крыши хат, как стога соломы виднеющиеся вдали. — Ну, даст бог, дядюшка скоро помрет, тогда я вас, собачек, перевезу в псарню панов Кишковских. Вы у меня заживете! — И Печенка погладил борзую меж ушей, а она признательно лизнула панскую руку теплым, шершавым языком.

Во двор торопливо вошел Яким, увидел пана в окне, снял картуз, поклонился, засеменил к крыльцу.

Писарь обязан был каждодневно под вечер являться в усадьбу и докладывать пану обо всем, что в Дикуличах произошло за день. Сегодня Яким пришел раньше обычного.

В панском сердце зажглась надежда: а вдруг, шельмец, измыслил что-либо насчет денег? Тогда завтра же утром — на ярмарку!

Яким был зол, как хорек, упустивший верную добычу. Чуть бороду себе не выдрал, пока рассказывал Печенке про Нестеркину дочь.

— Разве можно вместо пана суд творить? — кричал Яким. — Мужики деньги в усадьбу не несут, они к Нестерку ходят. Каждый день будем считать хотя бы по две тяжбы, вот уже пять рублей можно было со спорщиков взять. Каждый день по пяти! Сколько бы сейчас у вас в кармане было? На ярмарке — хоть всю корчму покупай!

— Да, да, да, — подкручивая ус, согласился Печенка. — Самому пану Кузьмовскому я мог бы штоф вина поднести, а?

— Конечно. — Яким подошел поближе. — И все говорили бы: вот пан Печенка — это барин!

— А-а! — словно от зубной боли застонал Печенка. — Сидишь тут, а мужицкие дочери за тебя споры да тяжбы решают! Отвези нехристей сразу всех к пану Кишковскому, скажи, что я ему их так отдаю… в подарок!

— Не можно, — замотал бороденкой Яким. — Не можно так. Слово свое нарушаете. И пани Дубовская, и пан Кузьмовский, и все панство осудят вас.

— Слово-то мужику дано? — удивился Печенка. — Если бы пану…

— Так-то оно так, но все одно — панское слово.

— Значит, я уже не волен со своими хлопами, с быдлом делать, что захочу? — Усы барина стали дыбом от гнева. — Может, я уже и не пан вовсе?

— Ясновельможный пане, — нежно произнес Яким, — я надумал, как вам обоих щенков легавых получить. Какая пара у вас будет! Паны начнут ездить в Дикуличи смотреть их! Даже пан Кузьмовский приедет, право слово!

— Ну? — заинтересовался Печенка, сразу успокаиваясь. — Что же ты надумал?

Яким спокойно уселся в кресло напротив пана:

— Нестерко щенка, конечно, принесет в срок. Он мужик ловкий. А у пана Кишковского мы щенка на шесть тех же самых душ выменяем. Вот и все.

— А спор как же? — не понял пан.

— Так спор же был какой? Если Нестерко щенка принесет, то эти шесть душ пан Кишковский не получит. Если же не принесет, то мы их отдаем дядюшке просто так, а щенок легавый остается у пана. Значит: Нестерко приносит щенка, дети остаются при хате, а дядюшка — при своем интересе. Так было сговорено, пане?

— Так, — согласился Печенка.

— Я ж предлагаю Нестерка не ждать, а племя его все к дядюшке отправить. В дар. А нам дядюшка подарит щенка. Это уж я на себя беру — уговорю пана.

— Не разберу. — Печенка покрутил один ус, потом яругой. — То ты говоришь, что панское слово нарушать нельзя, то я его нарушить могу…

Яким вскочил с кресла и замельтешил по комнате — начинался самый ответственный момент разговора, и писарь не мог уже усидеть на месте.

— Все будет, пане, как нужно, — застрекотал он. — У меня такая закорюка есть, что и слово ваше останется нерушимо и шесть душ с рук сбудем.

— Не тяни, говори сразу!

— Вы, пане, когда узнали, что девчонка Нестеркина вместо вас суд творит, разгневались…

— Ну, разгневался я, разгневался, дальше что?

— И решили проверить: может ли дитя малолетнее судьей быть? Если может, тогда наказания ей не будет, а если не может, то вон ее из деревни за то, что пана опозорила своими неразумными делами!

— Как же я узнаю, может она судьей быть или не может?

— Это уж на меня положитесь, пане. Я ей такие каверзы измыслю — сам черт в них не разберется! Перед крестьянами опозорим девчонку, да за то, что пана посмела обидеть, себя с ним равняла, накажем, отдадим и другую деревню! Ведь с Нестерком уговору не было, чтобы его детям грехи прощать. Сама виновата — пана не оскорбляй!

— Дело говоришь. — Печенка погладил собаку. — Девчонка, сама во всем виновата… А я, видит бог, ее обижать не хотел.

— Так я, значит, придумаю… позаковыристей что-нибудь, — радостно потер руки Яким.

— Что такое? — привстал пан. — Стражники едут! Писарь бросился к окну. Во двор на запыленных лошадях въезжали двое стражников.

— Беги встречать! — приказал Печенка. Яким метнулся к дверям.

Через несколько минут писарь в сопровождении одного из стражников вернулся к пану. Лицо Якима светилось от улыбки, которую он тщетно старался скрыть.

Сердце Печенки ёкнуло в предчувствии сладостного 'известия. Но хотя новость и оказалась приятной, однако разочаровала пана: на дядюшку, когда он возвращался | из Дикулич к себе в имение, напал разбойник Римша. Римша выпорол лозой ясновельможного пана так, что лежать пану можно было только на брюхе, а сидеть пан вообще не мог.

— Едем к тамошним гайдукам в помощь, — сказал стражник. — Будем лиходея ловить. Переночуем у вас и на рассвете дальше поедем.

— Яким, распорядись, чтобы людей накормили, лошадям овса дали! Ах, какое горе! — стараясь казаться печальным, воскликнул Печенка. — Значит, ни сесть, ни лечь? Хорошо еще, что Римше помешали…

— А то бы засек пана до смерти! — мечтательно вздохнул Яким и повел стражника в кухню.

Печенка опустился в кресло, грустно взглянул в окно.

«Хоть бы этого Римшу ловили подольше! — . подумал пан. — Да и где же его поймать в лесу!.. Нет, он дядю еще высечет, как обещал! Господи, не допусти, чтоб я долго жил в бедности! Пусть разбойнику Римше будет в делах его удача!».

ГЛАВА ШЕСТАЯ. БЫЛ ПАН ДА ПРОПАЛ.

Паны и черти — «одной шерсти. Белорусской пословица

Обоз пани Дубовской, на котором ехал Нестерко, спешил, чтобы успеть к началу ярмарки. Ехали как могли. Обогнали несколько небольших овечьих гуртов, десяток возов, запряженных волами, две колымаги с гусями, утками, курами.

Солнце стояло невысоко, когда приказчик решил заночевать возле маленькой речки, где уже расположилось несколько распряженных возов.

— Заворачивай! — распорядился приказчик. — Все равно впереди ни одного места хорошего для ночлега больше не будет!

Похрустывал, пожирая сушняк, невидимый при солнечном свете костер — казалось, будто сучья коробятся и чернеют сами по себе.

Мужики, лежавшие в тени телег, прервали разговор и с любопытством оглядывали прибывших.

Нестерко помог возчикам распрячь и стреножить лошадей. За излучиной реки начинались владения пана Кишковского, и большая беда ждала мужика, если бы его коняга сжевала хоть травиночку с панских угодий. Поэтому Нестерко сам проверил путы на ногах лошадей и только тогда уже подошел к костру.

— Доброго добра! — сказал он, опускаясь под телегу, в тень.

— Он из Дикулич, — кивнул головой приказчик пани Дубовской. — Сказочник.

— Из Дикулич? — Мужики переглянулись. Один из них, обросший сизой, как иглы ежа, бородкой, спросил:

— Значит, это от вашего Печенки пан Кишковский ехал, когда его лозой драли?

Тут-то и узнал Нестерко, что вчера Римша в лесу подстерег и высек Кишковского.

Рассказывали так: уже проезжая своими собственными угодьями, повстречал помещик богатого купца, который хотел купить лес. Кишковский смекнул, что на этой купле-продаже можно неплохо нажиться, и, слово за слово; слез с брички, сам повел покупателя по лесу. Кишковский лес хвалит, а купец пана все отводит да отводит в самую глухомань. Зашли в конце концов в такую чащу, где и днем вечер. Купец деревья в обхват меряет — то одно обнимет, то другое. Пан тоже не отстает: обхватил сосну. Тут вдруг купец снимает свой ремень, которым подпоясан был, и пану руки связывает. Так Кишковский и оказался пристегнутым к сосне. В рот пану купец панскую же шапку сунул — потому на дороге возле брички гайдуки стояли, барина поджидали.

— Это, пан, береза или лоза? — спросил купец и прут показал. — Я же продал тебе вола, а не козла!

Понял Кишковский, кто перед ним, да поздно. Бил будто бы Римша пана до тех пор, пока голоса гайдуков, которые барина искать пошли, не заслышал.

— Языком, что решетом — так и сеет, — сказал лежавший рядом с Нестерком приказчик пани Дубовской и перевернулся на другой бок. — Откуда ты, босяк, такого наслушался? Или сам в том лесу был с Римшей этим?

Мужик с ежовой бородкой спрятал под себя босые ноги и испуганно поглядел на товарищей. Все молчали, глядя на костер.

— Мельница мелет, мука будет, — многозначительно продолжал приказчик, — язык мелет, беда будет. Быдло он, Римша ваш, разбойник, богоотступник.

— Вы, пан приказчик, дюже храбрый! — восхищенно произнес Нестерко. — А может, Римша-то здесь, где-нибудь под бережком, сидит, наш разговор слушает, на ус мотает. Память у него хорошая: пана Кишковского обещал не забывать, вот и вспоминает.

Приказчик сел, круглыми от испуга глазами посмотрел на Нестерка. Видимо, ему и в голову не приходило, что он сам может оказаться в положении Кишковского.

— Про случай с одним паном приказчиком, — подмигнул Нестерко мужикам, — не слышали? Вроде как с Римшей дело было. Сколько грехов у того приказчика имелось — не ведаю. Но, видно, в достатке, раз мужики на крайность пошли. До поры ведь жбан воду носит. Так и случилось. Под вечер как-то останавливают в лесу трое молодцов приказчика. А тот смелый был, ничего не боялся. Кричит:

«Кто такие? Что нужно?».

Молодцы отвечают:

«Зовут нас Отойди, Убирайся, Пошел вон. А нужен нам ты, зверь».

Схватили его, высекли, а потом привязали к дереву и ушли до хаты. Ночь стоял приказчик, день. К вечеру идет лесник. Увидел, спрашивает:

«Кто это тебя привязал?».

Приказчик отвечает:

«Отойди, Убирайся. Пошел вон!».

А лесник тоже зверя этого хорошо знал — испугался, думал, тот его гонит, да скорее подальше, дай бог ноги…

— Дальше-то как было? — спросил босой мужик.

— Кто же его знает, — усмехнулся Нестерко. — Может, и добрее стал… Не сказывали.

— Сказывали, — пробормотал растерянный "приказчик, — петух свинье, свинья борову, а боров всему городу. А про добро, что паны вам делают, небось охоты нет сказывать.

— Можно и про добро, — охотно согласился Нестерко и с готовностью встретил подозрительный взгляд приказчика. Столько наивности было в серо-голубых глазах дикуличского мужичка, что приказчик подумал успокоенно:

«Ну, этот, как дитя несмышленое, мелет языком все, что в ухо влетело!».

Приказчик поднялся с земли и отошел к крайнему возу: мол, не хочу с вами, голью перекатной, рядом быть.

Мужики проводили подпанка веселыми взглядами. — Дед мой, — начал Нестерко, — одному ясновельможному пану жизнь спас, а когда и где — не упомню. Барин был добрый, деда землей наделил. «Все, говорит, что вырастишь на ней, — твое». Приказчик на бричке за дедом приехал, повез его надел смотреть. Остановили в поле бричку, вышли. Приказчик говорит: «Вот, борода, твоя земля, кланяйся в ножки ясновельможному пану». Дед говорит: «Приду на усадьбу — поклонюсь, однако где она, земля-то моя?» Приказчик туда-сюда, круть-верть — не может дедовой земли найти. Кругом — панская. «Как же, — удивляется приказчик, — тут вот и был твой надел, сам замерял. Не иначе, козни бесовские». Так они прокрутились чуть не до темени, а потом — делать нечего — сели в бричку и поехали. И только лошадь тронула, приказчик кричит: «Стой! Вот она, земля твоя! Под бричкой была!» Ну, привез приказчик деда на усадьбу, дед поклонился пану в ножки: «Паночек, земли этой мне ненадобно. Слишком ее много, я с ней один не управлюсь».

— Вот я и говорю, — сказал молчавший до сих пор крестьянин в новеньких лаптях, — паны так думают: мужику земля ни к чему, мужику и на панщине хорошо. Вот мужика бы еще от еды отучить, совсем бы полегчало.

— А как мужик пана от еды отучал, знаете? — спросил Нестерко. — Давно это было. Слыхал я от старых людей, а они врать не будут. Пан жил один, детей у него не было, пани свою голодом уморил — такой скаредный барин. И мужиков своих разорил вконец — голодают. Раз заходит он в одну хату. Мужик оборванный, закопченный. Хата курная, сажа кругом — ну черная баня!

Пан удивился:

«Тут и спите, тут и хлеб едите?».

«Спать спим, — отвечает мужик, — хлеба у нас нет».

«Как так?».

«Да так, не едим».

«Может, секрет какой знаете, — обрадовался пан, — чтобы не есть, не пить, а живому быть?».

«Знаем, — мужик-то отвечает. — И вас, барин, научим».

А пан жадный: каждый грош считает, ему хочется не есть, не пить — деньги копить. «Научите», — просит. Но сам не верит: где же такое видано? Приказал за мужиком смотреть, глаз с него не спускать: может, дескать, он все-таки и ест и пьет. Ну, мужик привык голодом сидеть — три дня хоть бы что, даже на панщину выходит.

Барин поверил. К себе мужика зовет, допытывается:

«Как же это ты живешь не евши? Так и богу душу отдать можно».

Мужик ему в ответ:

«Прикажите — научу. Хоть с завтрашнего дня начнем».

Вот на завтра утром мужик взял веревку, приходит в усадьбу, а пан уже ждет. Пошли они в лес. Там в овраге яма, с колокольню глубиной. Откуда та яма — никто не знал. Но кто туда проваливался, сам выбраться не мог.

«Посидите, ясновельможный пан, в этой яме три дня, — говорит мужик, — и вам никогда в жизни больше есть не захочется».

Пан радуется — скорей бы! Мужик его, конечно, спустил туда, а веревку с собой забрал.

На следующий день мужик приходит к яме, спрашивает:

«Как, пане, есть хочется?».

«Ох, хочется!».

«Первый день всегда так, сидите еще».

На второй день приходит:

«Как, пане, есть хочется?».

«Прямо умираю с голоду!» — кричит пан снизу.

«Второй день всегда так, сидите еще».

На третий день приходит:

«Как, пане, есть хочется?».

«Тащи назад, — кричит пан, — помираю!».

«Третий день всегда так, сидите еще».

На четвертый день мужик пришел;

«Как, пане, есть хочется?».

«Хочу», — еле слышно пан снизу отвечает,

«Еще денек, пане, и скоро совсем не захочется», — говорит мужик.

И верно — через день пан и слова вымолвить не может, только пальцами шевелит да очами ворочает.

Тогда мужик его вытащил, привез в имение. Там пан и помер через день. И что ему перед смертью ни подносили, ничего пан есть не хотел. Был пан да пропал. А мужик свое слово сдержал.

— Свое слово всегда держать нужно, — сказал босой крестьянин с ежовой щетиной на лице. — Раз сказал: буду за костром смотреть, так смотри.

Маленький мужичонка в большой, налезающей на глаза шапке, внимательно слушавший бывальщины, бросился к костру, подбросил ломаных сучьев, затем полез на воз, достал из мешка бульбу.

Солнце уже заходило, и далекие крыши имения пана Кишковского алели, словно охваченные пламенем. Приказчик пани Дубовской расстелил кожух, растянулся на нем, словно на перине, даже в сторону костра, возле которого сидели мужики, не посмотрел ни разу.

— Откуда у нас паны пошли, знаете? — спросил Нестерко.

— Змей Смок о девяти головах жил здесь, — сказал мужик в новеньких лаптях. — От него паны и начались.

— Не-е, — замотал головой босой мужик. — Жила в тридевятой земле, в тридесятом царстве баба Каргота. Однобокая, одноглазая, с одной ногой, с одной рукой. На плече — полголовы, на лице — полноздри. Дом у нее обнесен частоколом и на каждом колу — голова. Она вместе со своими дочками людей ела. Потом дочек-людоедок замуж повыдавала. Вот уж паны наши от тех людоедок и народились.

— Мой дед по-другому сказывал. — Нестерко уселся поудобнее, подвинулся к костру. — Послали как-то черта на землю да наказали ему в ад не возвращаться, пока людям вреда какого-нибудь не сделает. Ходил черт, бродил… зашел черт в Полесье, в леса, в болота. Притомился, только собрался поспать, вдруг, слышь, едет кто-то. Выскочил черт на дорогу. Видит; пан в карете, кругом гайдуки, лошадей четверка. Черт стоит, глаза выпучил, удивляется — никогда пана не видел!

«Эй, быдло, с дороги!» — кричит пан. А черт не уходит.

«Дайте хлопу горяченьких!» — приказывает пан гайдукам.

Те кинулись к черту, а он мимо них да к пану. Схватил его и понес над лесом. «Вот, думает, подарок сатане сделаю». Несется черт, а пан тяжелый, с ним высоко не заберешься. Вот и бьется пан о верхушки деревьев. Как о дуб ударится — там сразу пан Дубовский появляется. Другой раз о дуб ударится — пан Дубицкий вырастает, а там и Желудицкий, Желудовский;.0 березу пан стукнется — на земле пан Березовский как гриб выскакивает, а за ним Березинский. О сосну шмякнется — Сосновский рождается, Сосенский, Подсосенский, об осину — Осинский, Осиновский…

Летел черт, летел, аж устал. На пана взглянул — а от него одни ошметки остались! Не нести же их в ад! Черт и побросал их по всей земле. Вот от них-то и пошли у нас всякие Кишковские, Печенки, Почковские.

…Сумерки и вечерний туман подкрались незаметно. Пасущиеся невдалеке лошади стали невидимками — от них осталось лишь фырканье. Приходилось время от времени ходить присматривать за ними, не забрели бы невзначай на луг Кишковского.

Маленький мужик в большей шапке ловко разгреб землю под прогоревшим костром, закопал туда бульбу.

Молча пришел приказчик пани Дубовской, волоча за собой по траве кожух, и улегся между Нестерком и босым мужиком.

Потом ели печеную картошку без соли — что делать, ни у кого ни щепотки не отыскалось.

И до утра все, кроме пана приказчика, спали крепко, без снов.

Приказчик же время от времени вскакивал и испуганно всматривался в стену тумана: ему казалось, что вот-вот выскочит откуда-нибудь Римша с лозовым прутом в руках…

ГЛАВА СЕДЬМАЯ. ГДЕ КУПИТЬ ДЕНЬГИ?

Карман пустой — с ярмарки долой. Белорусская пословица

Ярмарка начинается за много верст от села.

Телеги, возы, колымаги скрипят по дорогам — на ярмарку!

Овцы, коровы, волы пылят по дорогам — на ярмарку!

Паны, купцы, приказчики, как мошкара на костер, летят на ярмарку!

Гусляры, скоморохи, поводыри медвежьи спешат, кто пешком, а кто с попутным обозом — на ярмарку!

В деревнях окрестных не увидишь уже выложенных на солнце домотканых холстов и рядна, ни одной целой крынки и плошки не найдешь в хате гончара, а кузнец из последнего куска железа выбил две косы и отправил их с кумом туда, куда весь товар идет, — на ярмарку!

Если бы весь ярмарочный товар можно было сложить в одну кучу, то куча бы горой стала и закрыла желтый, похожий на репу, купол сельской церкви. Но так как каждая кучка — будь то морковь или редька, каждая связка — будь то лапти или лук-цибуля, каждая мерка — будь то гречка или просо — имела своего хозяина, то церковь беспрепятственно господствовала над селом, и мужики, едущие на ярмарку, завидев с высоты своих возов крест вдали, вздыхали с облегчением; вот и конец дороги, скоро будем на месте!

Там, где у других дорога кончалась, у Нестерка она только начиналась. Легко на ярмарке купить двух коней, если деньги есть. А где купить деньги? Вот за ними-то, чуяло Нестеркино сердце, придется еще отправляться в трудную дорогу…

Дерет в лесу коза лозу, А волк козу дерет в лесу!..

Скоморох в зеленой рубахе играл на скрипке и пел, а по кругу ходил на задних лапах большой бурый медведь. В носу у зверя блестело кольцо. Конец цепи держал стоящий посередине круга скоморох в красной рубахе.

Нестерко услышал только конец скоморошьего действа.

— Уж лучше медведя встретить в лесу, чем купца на ярмарке, — громко произнес скоморох в красной рубахе.

— Отчего же? — спросил, перестав играть на скрипке, скоморох в зеленой рубахе.

— Мишка, ты что с мужиком сделаешь, коли встретишь? — спросил поводырь.

— А-у-у-а! — рыкнул медведь и два раза открыл и закрыл пасть.

— Съест! — догадались зрители.

— Одним махом! — подтвердил поводырь. — А если мужик у купца в долг товар взял?

— Купец мужика до следующей ярмарки есть будет! — ответил скоморох со скрипкой и снова заиграл плясовую;

Дерет в лесу коза лозу, А волк козу дерет в лесу! Волка дерет мужик Иван, Ивана же — вельможный пан…

Медведь приседал и выбрасывал лапы, мужики хохотали, глядя на ужимки зверя.

Нестерко с сожалением протиснулся из круга. Прислушался к ярмарочному гулу и уловил в дальнем конце еле слышное конское ржание — там, на привычном месте, возле колодца, шла торговля лошадьми.

Если бы можно было, то Нестерко шагал бы, крепко зажмурив глаза. Уж лучше вовсе ничего не видеть, чем смотреть на такое богатство, зная, что даже зернышка просяного купить не можешь!

Как нарочно, все кругом сияло, сверкало, слепило.

Уздечки, сбруи, ножи кос, медные котлы, крынки, плошки, чарки, ложки, сапоги, седла, подковы искрились и горели в солнечных лучах не хуже церковных крестов.

Холм краснобоких сочных тыкв пылал, как закат.

Ярко-желтое просо, радуга утиных перьев, белоснежная россыпь яиц — как тут не ослепнуть бедняку, как не закручиниться нищему хлеборобу!

По дороге к лошадникам Нестерко встретил веселую толпу, которая потешалась над пьяненьким мужиком, обнимавшим белого петуха.

— Меняю петуха! — кричал мужик, едва держась на ногах.

— Какой же это петух! — убежденно говорил красноносый толстяк и подмигивал обоими глазами окружающим. — Это заяц!

— Заяц! — поддерживали толстяка стоящие вокруг. — Не видишь, что ли? Заяц и есть!

— А ну вас к бесу! — отмахивался мужик, одной рукой прижимая к груди петуха. — Шуткуете!

Он пошел дальше. Толстяк с красным носом, продолжая все подмигивать, не отставал ни на шаг. За ними двинулись любопытные.

Нестерку было по дороге. Он смеялся вместе со всеми, наблюдая, как мужик с петухом обращался к встречным с одним и тем же недоуменным вопросом;

— Это… кто? — и протягивал петуха.

Встречные сразу же включались в игру и отвечали:

— Заяц! Косой! Русак!

После каждого такого ответа мужик пристально вглядывался в петуха, крутил головой, таращил глаза и шел дальше.

Звенели ножи кос — ударяя их друг о друга, купцы зазывали покупателей. Как маленькие колокола, гудели чугуны и сковороды. Крики торговцев и песни бражников, пьющих в корчме, смешивались с ревом медведя и мычанием волов.

Ржание лошадей все ближе, громче… Наконец-то вот он, конный ряд.

У колодца истошно вскрикнула бабка в синем платке и запричитала:

— Ой, умрет мой сыночек единственный с голоду! Ратуйте, люди добрые!

Добрых людей, по всей видимости, стояло вокруг колодца много, но они пересмеивались и улыбались. Только двое молодых парней, свесив головы в колодезный сруб, орудовали веревкой.

— Человек в колодец упал, — весело сказал Нестерку лузгающий семечки маленький старичок.

— Чего ж его оттуда не тащат? — удивился Нестерко.

— Да он не хочет! — Старичок протянул Нестерку семечки. — Угощайся… То наш обжора и лентяй Янко. Не увидишь — не поверишь. На нос ему шмель сядет, так он не сгонит, во как ленив! А есть горазд: сколько угодно и еще крынку сметаны. Отец его сбруей да седлами торгует — закормили лентяя.

— Ой, умрет мой сыночек единственный… — снова запричитала мать. — Сидит между водой и землей… Ой, ратуйте, люди добрые!

Нестерко подошел к колодцу, заглянул в него: толстый Янко до дна не долетел, застрял на полпути.

— Веревку бросаем, — сказали парни, — не берет!

— Не застилай света!.. — раздался из колодца глухой голос Янка. — Да скажите моей матке, чтоб дерунов спустила и сметаны.

— Сынку, — почти перекинувшись в колодец, заголосила мать, — вылезай, обед готов. Яночку, солнце мое!

— Не полезу! — донеслось снизу. — У вас жарко, а тут прохладно. Давай есть сюда, а то в воду брошусь!

— Сейчас, сынку! Зараз! — Мать отскочила от колодца и крикнула: — Феня! Тащи деруны и сметану! Яночку кушать просит!

Когда дымящиеся поджаристые картофельные блины и холодная, только-только из погреба сметана были доставлены к колодцу, то Нестерко сказал:

— Сейчас будем его тащить. Сперва он спустил Янку крынку.

— Держи крепче! — крикнул он. — Обеими руками! А рот раскрывай шире. Деруны я буду сначала в крынку макать, а потом тебе в рот опускать!

Сверху если смотреть — словно второй колодец посреди первого появился; это обжора рот распахнул, дерунов ждет.

Нестерко так и сделал: привязал пяток дерунов, спустил, умакнул в сметану, а потом — в обжорный рот.

Янко рот захлопнул, а Нестерко скомандовал парням:

— Тащите его, пока он с конца веревки все блины не сжевал! Рот-то ему раскрыть лень, да и дерунов жалко!

Подтянули Янка, но не до самого верха — блины кончились. Снова, как клюв голодного птенца, открылся рот, веревка выскочила.

Сидел толстяк в колодце, как пробка в горлышке, и крынку обеими руками к животу прижимал.

— Есть хочу! — слышалось снизу.

Опять ему блинов дали. Потом еще. На четвертый раз вытащили. Лентяй даже не поклонился никому, пузо вперед и — к дому, обедать. А мать-старушка сбоку побежала, крестится на церковь, всех мучеников и святых сразу благодарит.

— Его-то и кормить не за что, — сказал Нестерко, — от него ж никакого толку.

— Зачем же ты его, мил человек, тащил? — продолжая щелкать семечки, спросил маленький старичок.

— Мне ваше село жалко стало! — усмехнулся Нестерко. — Откуда бы вы воду брали, если его в колодце оставить?

Пожелал Нестерко людям доброго добра и пошел к лошадникам.

Цыган в желтой рубахе и зеленых штанах, заправленных в сапоги, узнал Нестерка:

— А, кум, зачем пожаловал? Помнишь, кум, как ваш пан Печенка покупал у меня коня? — Цыган всех знакомых называл кумовьями. — Ах, кум, помнишь, какой конь был? Не конь — птица!

— Пану Кишковскому отдали твоего коня! Цыган, блестя глазами, наклонился к Нестерку и сказал:

— Но мой конь не помог пану убежать от лозы, а? Вся ярмарка, кум, уже знает об этом!

Нестерко рассказал цыгану о своем горе, о легавом щенке и спросил, сколько будут стоить два хороших коня.

— Дорого, кум. Пойдем к моим родным, посоветуемся! Эх, такое дело — детей надо выручать!

Продолжая бормотать «такое дело… тьфу… мало еще этой Кишке досталось…», цыган потянул Нестерка за собой.

— Слушай, кум, ты мне не сказал, для какого пана кони нужны, — вдруг остановился цыган. — Если Печенке — так ему что хочешь подсунуть можно, он собаку знает, а лошадь — нет. А вот если этому пану, так ему вместо коня бочку вина дай, он доволен будет.

Высокий помещик в бархатной четырехугольной шапке, расталкивая людей, пробирался к цыгану, крича;

— Вот он, конокрад! Сейчас я тебе покажу, как лошадей уводить!

— Напился, словно свинья, а теперь лает, словно пес! — сплюнул цыган. — Третий раз сегодня на меня кидается, чтоб ему с Римшей в лесу встретиться!

Пан тем временем добрался до спокойно стоящего цыгана и схватил его за подол желтой рубахи:

— Где твой конь, показывай!

— Вы его, пане, уже два раза нынче смотрели! — ответил цыган.

— Знаю я вас, конокрадов! — забушевал пан. — Веди меня к коню!

Пан, цыган и Нестерко в сопровождении зевак направились к стоящим в конце ряда лошадям.

Нестерко поспешил вперед и, кивая на коней, спросил у испуганных молодых цыган;

— Которого из этих красавцев пан за своего принимает?

Цыгане показали на буланого длинногривого коня. Нестерко закрыл коню ладонями оба глаза и так ждал, когда подойдет помещик.

Толпа окружила цыган, барин схватил коня за гриву.

— Мой! Наконец-то я его нашел! Какая грива — никогда не спутаешь!

— Если ясновельможный пан, он ваш, — не отнимая ладони от глаз коня, произнес Нестерко, — тогда скажите; какой глаз у него слепой?

Пан задумался, покрутил ус и сказал уверенно:

— Левый!

Нестерко отнял ладонь с левого глаза, и все увидели, что глаз у коня цел.

— Правый! — закричал пан. — Я же сказал — правый. Нестерко послушно снял правую ладонь. И правый глаз был целехонек!

— Тьфу, — сплюнул пан, — то не мой конь! — И под смех зрителей скрылся в толпе.

— Вот так ко всем пристает, — сказал цыган. — А то, бывает, стражников приведет, лошадь заберет. Как правду найдешь? Ну, теперь-то он к нам уж приставать не станет… Ах, кум, красиво ты его опозорил!

— Добрый конь! — сказал кто-то.

— Коня хвалят после дороги, а пана — когда вытянет ноги! — ответил цыган. — Ну, пойдем, кум, — обратился он к Нестерку, — поговорим.

Цыгане посоветовались и решили, что конюхов пани Дубовской не обманешь, поэтому нужно добывать очень-очень хороших коней.

— Много денег, — качал головой цыган с седой бородой, — ох много! Два раза по пятьсот рублей.

— Я за конями поеду, — сказал цыган в желтой рубахе. — Эх, сам хотел на них деньги нажить — за семьсот рублей любой пан купит такого красавца, да тебе, кум, их приведу. Здесь и встретимся перед Михайловым днем…

Цыган в желтой рубахе вышел из шатра вместе с Нестерком.

— Кум, ты приноси не тысячу, а пятьсот рублей, — тихо сказал он. — В том таборе за этих коней просят тысячу или медведя. Я знаю, где медведя за пятьсот можно купить. Я поеду за зверем, обменяю его на коней. С тебя лишнего не беру — неси пятьсот, кум! Только чтоб старики наши не узнали, большой шум будет, понял?

…Ярмарка гудела и бурлила. Там и тут раздавались предостерегающие крики, толпа расступалась и пропускала то вновь прибывшие возы, то пролетку с важным, усатым, как жук, барином, то косматого попа, степенно шествующего меж торговцев в сопровождении попадьи.

Стоило остановиться двоим, как к ним подходил третий, а где трое — там и четверо, и вот уже толпа, и бегут люди со всех сторон, и каждому хочется увидеть, что делается впереди. А там-то всего-навсегда два мужика из соседних деревень остановились, вспоминают, когда в последний раз вместе к корчмарю заходили выпить 'по чарке.

Толпы как рождались, так же быстро распадались, чтобы через мгновение вырасти в другом месте.

Прямо перед Нестерком, откуда ни возьмись, вынырнул подвыпивший мужичок с белым петухом в руках. За ним следовал красноносый толстяк и несколько умирающих от смеха зевак.

— Сват, ты ли это? — обратился мужик с петухом к Нестерку.

— Я, — согласился Нестерко.

— Купи, сделай милость, зайца, — протягивая петуха, продолжал мужичок. — Дешево отдам!

— Заяц мне ни к чему, — ответил Нестерко, делая вид, что не замечает подмигиваний толстяка. — Петуха бы купил.

— Петуха, сват, нет, — сказал мужик и внимательно поглядел на своего петуха. — Вот заяц есть… Русак!

И он неверными шагами двинулся дальше, а бредущие за ним зеваки остановились, чтобы всласть насмеяться.

Нестерко сошел с площади и оказался на небольшом лужке, загроможденном повозками и телегами. Здесь располагались на ночлег приехавшие на ярмарку мужики, многие из которых были с семьями.

«Как же добыть деньги?» — думал Нестерко.

В этот момент для него, бедняка, гроша медного за душой не имеющего, пятьсот рублей не казались сказочным богатством. Их нужно было добыть во что бы то ни стало — только и всего.

— А ну, кто хочет поучиться, как деньги добывают, — раздался писклявый голосок. — Кому деньги нужны? Подходи, научу!

Из-за телег появился кукольник. Верхняя часть тела его была закрыта круглой ширмой, которая прикреплялась к поясу. Над ширмой размахивал руками маленький мужичок в рваной свитке.

— Коли правду скажу — смекайте, а совру — не мешайте, как состарится моя сказка — так правдой станет!

Мужик выхватил из-под себя заступ и начал копать землю.

— Ай-ай-ай! — заверещал он и вытащил горшок. Это был клад — целая пригоршня золотых монет.

Тут на звон золота, как полагается, прибежал толстый поп с крестом, здоровенной дубинкой и начал кричать;

— Что ты делаешь, хлоп? Почему божий дар в храм не несешь?

— Да вот я его сажаю, — ответил мужик. — Приходите, батюшка, завтра — посмотрите, сколько вырастет.

Поп ушел, а мужик лег и заснул. Поп — видно, ночь прошла — пришел, разбудил;

— Давай золотые копать.

Мужик покопался в грядке — вынул несколько золотых.

Поп кинулся к грядке и стал разгребать землю.

— Хочу и я посеять, — сказал он, — зерно у меня есть…

Поп притащил мешок золота, и они вместе с мужиком его посеяли.

Потом мужик и поп вместе легли спать. Поп спал, храпел на весь огород, а мужик встал, выкопал все монеты, сложил их в мешок, да и унес. Затем вернулся, лег спать рядом с попом.

Утром поп копал, копал — ни одного золотого.

Разбудил мужика:

— Ничего нет!

А мужик отвечает:

— И на просо урожая не бывает, а тут на золото! Земля плохая!

Поп долго гонялся за мужиком, да так и не поймал, А мужик вытащил мешок и пошел на ярмарку… Потом появился уже на возу — вон сколько купил на поповские деньги!

«Деньги-то, конечно, есть у попов, — подумал Нестерко, отходя от кукольника. — Вот бы наняться к богатому попу какому-нибудь в работники. А уж тогда прикинуть, как деньги достать».

— Без причины дерево не сохнет, без кручины молодец не охнет! — раздался голос. — Что задумался?

Перед Нестерком стоял давешний попутчик — босой мужик с ежовой бородкой.

— День добрый! — улыбнулся ему Нестерко. — Продал товар?

— Сразу весь воз! — радостно хлопнул себя по животу мужик. — В корчме был уже… А у тебя как?

Нестерко рассказал — нужны деньги, вот бы к пану или попу на службу пристроиться!

— Видел попа! — воскликнул мужик. — Возле корчмы с приказчиком нашим стоял. Слышал я; ищет работника, чтобы на все руки мастер был.

— Богатый поп-то?

— А бис его знает! Богаче нас с тобой. Да уж ты там сам раскумекаешь. Тот поп, что собаку у нас хоронил.

— Из Удручан? — воскликнул радостно Нестерко. — А работник его где?

— Не ведаю, — пожал плечами мужик. — Небось там, где все поповские возы стоят, — возле церкви, с луговой стороны.

— Ну спасибо, надоумил! — Нестерко бегом направился к церкви.

Минуя дорогу, по которой двигались возы на ярмарку и с ярмарки, Нестерку пришлось остановиться.

Кричали мужики, смеялись хлопцы; телеги, возки, колымаги загородили проезд.

Посреди дороги сидел крутоплечий хлопец в рваных опорках. Он большими круглыми глазами смотрел на свои ноги и, разводя руками, говорил;

— То не я! Я был в сапогах! Где ж я, люди добрые! Оказалось, что хлопец заснул на возу, упал с него, да так и продолжал храпеть среди дороги, а злыдни сняли с него новые, только купленные на ярмарке сапоги и вместо них обули соню в рваные опорки.

Когда кто-то из возчиков разбудил парня, чтоб тот дал дорогу колымаге, парень вставать отказался.

— То не я! — кричал он жалобно. — Я был в сапогах!

Кончилось тем, что парня отнесли в сторону, положили на пригорок, и он заснул, улыбаясь; видно, приснилось ему, что нашлись сапоги, и он вместе с ними…

— Бывают гости нежданные, но желанные! — увидя Нестерка, радостно воскликнул Степан. — А я тебя, брат, вспоминал только что.

— Кого вспоминали, того и увидали, — присаживаясь У прохладной церковной стены, ответил Нестерко. — Вот, брат, какие дела…

И Нестерко рассказал все происшедшие с ним за это время события.

— Солнышко на ели, а мы еще не ели, — сделал вывод как всегда практичный Степан. Его пышные, цвета спелого жита усы от улыбки, казалось, становились еще пышнее: — Мы из батюшкиных запасов сейчас кое-что добудем!

— Откуда же запасы-то? — удивился Нестерко. — Ведь ничего не было?

— Пани Дубовская дала на дорогу. Второй день едим — не убывает! Это кроме денег. Большие деньги хозяин за собачью панихиду получил. Почитай, рублей тысячу.

— Мне нужно полтысячи, — вздохнул Нестерко.

— Знаешь, — схватил Нестерка за плечи Степан, — у хозяина мошна богатая. Сумеешь — добудешь. Иди к нему вместо меня работником! Он меня все выгнать обещает. Так я сам ухожу.

— Куда же ты?

— Меня не учи, на какую ногу хромать, я сам на обе умею. Есть на примете одно местечко — получше поповского.

Со стороны ярмарки вышел и неверной походкой направился в тень церковных стен мужичок с белым петухом на руках. За ним следовали красноносый толстяк и еще несколько человек, едва стоящих на ногах не то от смеха, не то от изрядно выпитой бражки.

— Зайчик ты мой, — прижимая петуха к лицу, бормотал мужичок, — косой мой братец…

И в этот момент петух, верный извечной традиции предупреждать заход солнца, вытянул шею и звонко прокричал:

«Кукареку-у!».

Мужик от изумления шлепнулся на землю. Он открыл рот, да так и забыл его закрыть: можно было подумать, что он кукарекает вместе с петухом.

Зеваки-шутники повалились от хохота друг на друга.

Когда петух прокричал в третий раз, мужик с испугом отшвырнул его от себя. Потом повалился навзничь и заснул.

Петухи во дворах и на возах откликнулись многоголосым эхо.

Их бодрое кукареканье покрыло торговый гул и гомон, ярмарка начала утихать, чтобы назавтра, разбуженная на заре петушином криком, снова зашуметь.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ. КТО КОГО.

Иная молодица двух молодцов стоит. Белорусская пословица

Яким Трясун шел к хате Нестерка. На этот раз он не прятался, а важно вышагивал вдоль улицы. У куста бузины, что рос возле злополучного амбара, Трясун остановился, одернул свой длиннополый армяк, поправил висящие на поясе мешочек с гусиными перьями и чернильницу/

Писарь простоял гораздо дольше, чем требовалось, — уж больно любопытной оказалась игра, которую вели ребятишки.

— Я пан! — подложив под рубаху ком сена и выставив живот вперед, пыхтел Нестеркин Пятро. — Как я родился, так и загордился!.. Отдавай мне золотой самородок!

Золотым самородком была большая картофелина, которую держал в руке «мужик», Микола. Микола так вошел в роль, что глядел на старшего брата — «пана» — с искренней ненавистью.

Чего я тебе, пан толстопузый, золото отдавать буду! — пряча руку с картофелиной за спину, кричал Микола. — я его сам вырастил, сам и съем!

— Золото не едят, — поправил Миколу соседский мальчонка. — Золото меняют на деньги, хлеб и сало.

— Значит, не хочешь? — грозно вопрошал «пан».

— Отдам, если ты Змея Смока трехголового победишь!

— Ладно, — сказал «пан», взнуздал своего «коня», Ивася, и поскакал по улице.

Змей Смок и на самом деле был о трех головах — его играли сразу трое мальчат.

У ребят в сказке все получалось наоборот: «мужик» посылал «пана» биться со змеем, освобождать заморскую царевну, которую изображала Януся, покорять Кощея. «Пан» не смог совладать ни со змеем, ни с Кощеем, и «мужик» сам с ними расправлялся, приговаривая; «Вот как надо».

Заметив, что ребята начинают поглядывать на него, писарь шагнул к хате.

— Змеиное племя, — бормотал он, — вот до чего сказочки доводят. Римши какие-то растут.

Марися пряла холстину.

— Мир дому сему! — ласково молвил Яким. — Здравствуй, девушка-девица, русая косица, хе-хе. Управляешься, как большая: сам не увидел бы, не поверил, ей-ей.

— Здравствуйте, — продолжая прясть, сказала Марися.

— Скоро Михайлов день, — присаживаясь на лавку, продолжал писарь. — Тата твой, небось, уже домой спешит… Приедет, а хата пустая стоит. И о детках ни слуху, ни духу.

— Куда же мы денемся? — с беспокойством взглянула Марися на Трясуна.

— Пана нашего вельможного спросить надобно. Все в его воле. А он прогневался на тебя, неразумница. Говорил я давеча — худо будет. Так и вышло.

— Да что случилось?

— Сама виновата. Не туда нос суешь! Зачем судила да рядила? Только пан ясновельможный может здесь суд творить, споры решать. Выходит, ты, мужицкая дочь, ровня пану? Да он тебя за тридевять земель загонит! Отдаст пану Кишковскому — и весь сказ!

— Тату нужно подождать, слово пан ему давал.

— Твои обиды терпеть пан слова не давал. Щенок щенком. Еще либо принесет его Нестерко, либо нет, а за свои грехи сама и отвечать будешь.

— С бедой разминовались, с горем повстречались, — тихо произнесла Марися.

Яким встал с лавки, улыбнулся ласково:

— Так вот, дочка. Жить от малости до старости — повидаешь и горе и радости. Решил пан тебе милость оказать: испытать тебя. Ежели ответишь на три его вопроса, тогда видно будет. Не ответишь — завтра же к пану Кишковскому поедешь вместе с братьями да сестрой.

Марися молчала, закусив губу.

— Ты, может, с испуга ума лишилась? — усмехнулся Яким. — Слушай да запоминай. Три вопроса тебе: что на свете жирнее всего, что на свете слаще всего и что на свете мягче всего. Завтра поутру приходи в усадьбу.

— Не пойду я в усадьбу, — твердо сказала Марися. — Раз пану ответы мои нужны, пусть сам сюда приходит.

— Да ты спятила! — рассмеялся Трясун. — Где ж это видано, чтоб ясновельможный пан к мужицкой дочери шел?

— А что ему делать остается? — смело посмотрела Марися в лицо писаря.

— Но-но, — погрозил пальцем Трясун. — Ври, да не завирайся, говори, да не заговаривайся. Мала еще!

— Вы-то не хуже моего знаете, — продолжала Марися. — Печенка бы меня на конюшне голодом уморил, да слово панское ему мешает. Михайлова дня ждать нужно, тату ждать. А ждать кому хочется? Вот и надумали мне вопросы задавать. Не ответит, мол, тогда сделаем с ней, что пожелаем.

— Мое дело маленькое, — пожал плечами Трясун. — То пан соизволил…

— Все одно, что пан, что подпанок, — махнула рукой Марися. — Но отвечать я тут буду, в хате, при народе. Чтобы потом вы с паном по-своему не повернули. Вам же лучше: не отвечу, все будут о моем позоре знать.

— Передам вельможному пану твои слова, — двинулся к двери Трясун. — Пеняй на себя, доченька…

— Поклонитесь от меня вельможному пану, — сказала Марися, — просите его утром сюда зайти…

Яким выскочил на улицу и засеменил к усадьбе.

Длинные полы армяка шлепали по коленкам, пыль клубилась из-под опорок.

«Не девчонка, а нечисть какая-то! От горшка два вершка, а все в толк берет, — мысленно ругался он. — Ишь ты, подай ей пана в хату! А ведь верно, придется нам идти. Без испытания ее никак нельзя в бараний рог скрутить! Уж больно слух о ней далеко идет… Ну да ладно, опозорим при мужиках, тогда они все к пану пойдут с тяжбами, а про девчонку позабудут».

Трясун был уже в конце улицы, когда Марися вышла из хаты.

Если бы писарь оглянулся и увидел девочку, то, вместо того, чтобы идти к пану, направился бы он за ней следом. Ах, как бы ему захотелось узнать, куда она так торопится!

Следил бы за ней тогда Трясун до самого вечера и узнал бы, что побывала Марися и у бабки Ганны, и у старого отставного солдата Игната, и у деда Тимохи, и у многих других многомудрых крестьян.

И очень бы удивился писарь, когда б увидел на лице возвращающейся домой Марией уверенную улыбку. Удивился бы Трясун, усомнился бы в неразрешимости своих каверзных вопросов и не сказал бы уже так спокойно Печенке:

— Все в порядке, пане. Завтра мы над малолеткой Нестеркиной поглумимся. Ведь на вопросы-то наши ответов нет. Значит, и ответить на них невозможно. Что бы девчонка ни придумала, мы будем свое говорить: не отгадала, мол, попала, хе-хе-хе, пальцем в небо! И вся недолга!

…С утра возле хаты Нестерка было оживленно. Собрались все, кто почему-либо не пошел на панщину. Деда Тимоху, самого старого жителя Дикулич, братья Гаврила и Кирилла привезли на телеге. Ребята, как воробьи, расселись по всем плетням.

Топот панской лошади заслышали издали. Все почтительно замолчали. Еще бы! Пан к хате мужика мчится-катится!

Некоторые думали, что приедет лишь один Трясун, но когда зеленая бричка показалась в конце улицы, то увидели; пан в ней сидит самолично!

Кучер осадил лошадей прямо перед народом.

Увидев собравшихся, Трясун недовольно буркнул:

— Сходка, что ли?

Барину все поклонились, а он в ответ только ус покрутил.

Печенка был одет по-пански: шапка с треугольным донышком, пояс с витым золоченым шнуром, желтые сапожки. Усы немного загибались вперед и напоминали ухват, которым хозяйки вытаскивают горшки из печи.

— Что — не знаешь, куда лошадей привязать? — заметив, что кучер озирается по сторонам, сказала Марися. — Хочешь — к лету, хочешь — к зиме.

Не только кучер растерялся от этих слов, но даже Трясун покосился на дочь Нестерка подозрительно; нет ли тут какого подвоха?

— Это… про что она говорит? — спросил Печенка, взглянув сверху вниз на маленького и тощего писаря.

— Так ведь кто ж знает, что ей на язык взбредет, — захихикал Трясун.

— Хочешь, привяжи лошадей к телеге, — пояснила Марися кучеру, — а хочешь — к саням… Ясновельможный пане! — обратилась она к Печенке. — Пожалуйте в хату. Только тесно у нас, убого… Да чем богаты, тем и рады!

— Чего я в хате вашей не видал, — ответил Печенка. — Я и здесь могу все решить, не сходя с места.

— Лавку для пана, быстро, хлопы! — закричал Трясун.

Гаврила и Кирилла вытащили из хаты лавку, ее поставили под бузину, и Марися постелила на нее чистое рядно.

Печенка, покручивая ус, сел в тень. Трясун стал рядом. Сейчас, когда пан сидел, а писарь стоял, они стали одного роста, и Печенка наконец мог разговаривать с Трясуном, не наклоняясь, а лишь повернув голову.

— Не желает ли ясновельможный пан, — поклонилась Марися, — отведать нашей мужицкой еды?

— Хм-хм, — оживился Печенка. — Как, Яким?

— Еда, пане, всегда полезна, — поглаживая бороденку, ответил писарь, — особливо по утрам.

— Что вам подать, пане? Убылого или прибылого? Или того, что вверх смотрит? Только убылое в хате давно кончилось, а прибылого еще нет.

Пан недоуменно поглядел на девочку, потом громко спросил писаря:

— Яким, по-каковски это она разговаривает?

— По-нашенски, пане, — изогнулся Трясун. — Просто загадку задала…

— Кто ж тут на вопросы отвечает: я или она? — снова спросил пан. — Загадки какие-то… «Убылого, прибылого»… Что это такое?

— Убылое — это сало, — пояснила Марися. — Ведь если сала в хате много, с ним всякая нужда убывает. А прибылое, — это молоко, прибыль в хозяйстве каждодневная. Ну, а вверх смотрит лук на огороде. Сала и молока у меня нет, а лука целых две гряды.

— Яким, — устало молвил Печенка. — Пусть вопросы разгадывает.

— Марися, дочь Нестерка, — скучным голосом начал Трясун, оглядев собравшихся, — как вам ведомо, вместо пана тяжбы между мужиками решала, незаконно суд правила. Вельможный пан наш повелел ей испытание устроить: достойна ли мужицкая дочь судить-рядить. А ежели недостойной окажется, то соизволит пан ее по собственному своему усмотрению наказать, дабы другим неповадно было. Дали девице три вопроса. Первый: что всего на свете жирнее?

Марися веселыми голубыми глазами взглянула на писаря, и тот беспокойно задергал бородкой.

— Жирнее всего на свете земля, — произнесла девочка. — Ведь она нас всех кормит. Может, пан скажет, что земли жирнее?

Печенка повернул голову к писарю, но не смог поймать его взгляда — глаза Якима бегали, как затравленные мыши.

— Пан… пан скажет, — промямлил Трясун.

— Что? — спросил Печенка. — Гм… первый вопрос, ты угадала.

Крестьяне оживленно зашептались. Кто-то из ребятишек свалился с плетня.

Трясун откашлялся и прокричал, стараясь заглушить разговоры:

— Второй вопрос: что на свете слаще всего? Стало тихо. Трясун так и вперился взглядом в Марисю; неужели и тут она его обойдет?

— Нет ничего на свете слаще сна! — звонко сказала Марися. — Случится беда, накатится лихо, а заснешь — и все на свете забудешь. Может, пан скажет, что слаще сна?

Печенка раздраженно крутил ус. Трясун боязливо покосился на хозяина. Крестьяне опять зашушукались.

— Отгадка отгадке рознь, — произнес Трясун, смотря себе под ноги. — Не угадала ты, девица.

— Да, — приосанился Печенка. — Второй вопрос… да… нет…

— Какой же ваш ответ? — спросила Марися. — Мы люди темные, нам хочется панские слова услышать.

— Яким, — повел усом Печенка, — скажи наши панские слова.

— Нет ничего слаще, чем мед из панских ульев, — важно проговорил Трясун, радуясь удачно пришедшей мысли.

— А? — обвел крестьян взглядом Печенка. — Или не так?

— Так, так, — издали сказал отставной солдат Игнат, поглаживая свою деревянную ногу. — Право слово. Только мед-то вельможный пан от моих пчелок берет. Потому в запрошлом году из последнего улья своего пан приказал конуру сделать собачью. Пчелок-то у вельможного пана нет ныне.

— Гм! — Печенка поглядел выжидающе на писаря. — Нет у меня пчелок, а?

— Я же про тот мед, который у вельможного пана был два года назад, — поклонился Трясун.

— Так если бы у вельможного пана сейчас пчелки водились, — сказала Марися, — я, может, и отвечала бы по-другому.

— Что ж слаще сна-то? — прокряхтел дед Тимоха с телеги и приставил ладонь к своему большому вялому уху.

— Сейчас пан скажет! — крикнул Гаврила.

— Ну? — снова поглядел на Трясуна Печенка.

— Гм… гм… — Трясун переступал с ноги на ногу, словно застоявшаяся на месте лошадь. — Сразу так… гм… и не подберешь…

— Может, вельможный пан прикажет мне на третий вопрос отвечать? — спросила Марися.

— Да, да, да, — закивал пан головой. — Отвечай. Трясун еле слышно, тоненько пропищал:

— Что мягче всего на свете?

— Чего он говорит? — прокряхтел дед Тимоха.

— Тебе, лапоть, повторять не буду! — крикнул писарь.

— Он спросил меня, старинушка, — громко произнесла Марися, — что мягче всего на белом свете. А мягче всего — кулак. На чем бы ни лежал, где б ни спал, а все кулак под голову мостишь. Вот и выходит — он мягче пуха и перины.

— Интересно, — ухмыльнулся Печенка. — Мне и в голову не приходило насчет кулака…

— Гм, гм, — закашлял" Трясун. — То не совсем верно…

— Да я сам всегда кулак под голову кладу! — воскликнул Печенка. — Ну конечно, может, есть и еще что помягче…

— Смотря какой кулак, — сказал Трясун. — Ответ неправильный. Потому панский кулак мягче мужицкого…

Тут взгляд писаря упал на пудовые кулаки братьев Кириллы и Гаврилы, и он снова закашлялся.

Печенка посмотрел на Трясуна: дескать, как быть дальше?

— Завтра, — сказал писарь, — вельможный пан даст задачу потруднее. Не какие-то там загадки, на которые дитенок ответит…

Печенка поднялся, сжал кулак свой, поглядел на него, усмехнулся и шагнул к бричке.

Трясун засеменил рядом.

Когда пан и подпанок сели в бричку и лошадь вынесла их на середину улицы, крестьяне заговорили все сразу:

— Нестерко доволен будет — дочка вся в него!

— А как Трясун кашлял? Слова Марисины ему поперек горла стали!

— Как ты, Игнатушка, не побоялся пану перечить? — Что ж, я в сраженьях не бывал, что ли?

— Чего еще спрашивают, ась?

— Все уже, старинушка, видишь, и пан уехал.

— Ась?

— До завтра теперь, дедушка, — сказала Марися деду Тимохе. — Завтра меня снова спрашивать придут.

— А ты, Марисенька, не пугайся, — погладив девочку по русой голове, молвил дед Тимоха. — До Михайлова дня рукой подать — дождемся Нестерка.

— Нас эвон сколько, — махнул костылем солдат Игнат, — что же, мы дурее Трясуна? Пусть что хочет надумает, мы сами с усами!

И солдат, подмигнув, поправил свои седые усы точно так, как расправлял их пан Печенка.

— Спасибо, — поклонилась Марися, — вы мне отца в беде заменили! Спасибо, родные!

Крестьяне начали расходиться. Загалдели ребятишки и помчались гурьбой по улице. Кое-кто задерживался возле хаты, снова и снова вспоминая все подробности Марисиной победы.

— Вот я слышала, — сказала бабка Ганна, — как пан Кузьмовский своего мужика испытывал. Принес решето с куриными яйцами и приказывает: чтоб посадил мужик на них наседку и к утру вывел цыплят. Да цыплят тех зажарил и принес в усадьбу — пан их съест.

— Известное дело, — покачал головой Гаврила. — Пан сидит на псарне целый день и загадки надумывает.

— Такое уж панское житье! — вздохнул Кирилла. — Труды да заботы — не знаешь, куда от скуки деться.

— Какая ж разгадка? — поинтересовалась Марися.

— Пришел мужик к пану, как приказано было, и принес ему пустой горшок. Пан зашумел, закричал: «Где цыплята?» А мужик отвечает: «Ежели ясновельможный пан утром в бору поле вырубит, выкорчует, вспашет и просо днем посеет, а вечером просо то пожнет да обмолотит, так пусть в этот горшок крупки насыплет — цыплят кормить».

— Пан-то что сделал? — спросил Гаврила.

— Ничегошеньки. Усы помусолил, смеется: «Глупый ты мужик. Разве это можно в один день сделать?» Тут мужик его и прищучил: «А из яиц цыплят в одну ночь можно высидеть?» С той поры пан Кузьмовский с мужиком этим не связывался.

— Да наш Печенка до такого бы и не додумался, — сказал солдат Игнат. — Трясун им командует. Он давно под Нестерка подкоп ведет.

— Я скажу не сказку, а чистую правду, — проговорил дед Тимоха с телеги. — Где это было, я уже не помню — стар стал. А когда волосы выпадают и память убегает, вот так… Пан удумал, вроде как у нас, дочь мужицкую опозорить перед всем честным народом. «Не может крестьянская девка умнее меня быть». Это пан так говорит. И что же приказывает? «Пусть мужицкая дочь придет ко мне не пешком и не на лошади верхом не голая и не одетая и чтоб подарок с собой принесла, но не простой, а который я принять бы не смог».

— Чтоб пан да подарок не принял! — удивился Гаврила. — Не бывает такого!

— Так то ж сказка! — толкнул брата Кирилла.

— Не сказка, а бывальщина, — наставительно произнес дед Тимоха.

— Старшому не мешай — попадешь в рай, — сказал солдат Игнат. — Слышите, брательники? Молчок!

— И еще пан сказал, — продолжал дед Тимоха: — «Ежели она все, что приказано, сделает, я ее к себе в, дочери возьму. Вырастет — паненкой будет». Добрый, значит, пан был. «А если не сделает, что я приказал, то голову с плеч всему семейству». В деревне плачут — жалко мужика с дочкой. Девица тем временем хлопцам наказывает зайца непременно живого поймать, а дядькам — барана привести ей в хату. Рыбакам наказывает сеть посушить к зорьке… Так… Пан утром на крыльце стоит. Видит — по дороге кто-то едет. И народ бежит. Поближе подъехали — батюшки-светы! Мужицкая дочь вместо платья рыбачью сеть на себя набросила. Значит, как приказал пан: не голая и не одетая. Сидит мужицкая дочь верхом на баране спиной вперед. Значит, опять по панским словам: не пешком и не на лошади. А в руках держит живого зайца и кричит: «Это вам подарочек, ясновельможный пане! Берите, коли сможете!» Пан видит — перехитрила его мужицкая дочь. Решил ее собаками затравить. Всю псарню на нее выпустил: «ату, ату». Тогда девица зайца как бросит — так вся псарня за зайцем в лес. «Лови, пан, мой подарочек!» — смеется. Так и пришлось пану ее в дочки брать.

— Ты бы пошла в паненки, Марися? — спросила бабка Ганна лукаво. — В имении бы жила, нас бы на панщину гоняла, а?

— Обижаете меня, — потупилась Марися. — Паны сами по себе, а мы — сами. Мне и в хате хорошо, лишь бы всем вместе жить!

Последними у Нестеркиной хаты остались братья Гаврила и Кирилла да дед Тимоха, который сам идти не мог и ждал, сидя на телеге, когда братья домой поедут и его по дороге завезут.

— Марися, — сказал Гаврила, — ежели тебе что понадобится… Трясун обижать будет либо еще…

— Нам скажи только, — не дав брату закончить, произнес Кирилла и взмахнул тяжелым, литым кулаком, — мы поможем.

— Спасибо, — улыбнулась Марися. — Трудно будет — позову.

— Не забывай, — прошамкал дед Тимоха, — ты дочь мужицкая и должна пана перехитрить, слышь, Марися?

— Постараюсь, дедусь! — весело ответила девочка. Телега заскрипела по улице…

Оставшись одна, Марися согнала улыбку с лица. Что-то будет завтра? Тату бы сюда, вот бы кто во всем разобрался! Трясун, конечно, постарается отомстить за сегодняшнее. Уж такое придумает — не отгадаешь.

Но Трясун был озабочен и растерян: как сделать, чтобы уж точно дочку Нестеркину унизить?

— Ноги моей в деревне больше не будет! — ругался Печенка. — С девчонкой-малолеткой не управились! Позор на все. дворянство! Мужичье какое-то, бабы, шепчутся, смеются. Нет уж, сам заварил — так расхлебывай.

— Понял, ясновельможный пан! — кланялся, как колодезный шест, писарь. — Все будет в порядочке!

Трясун не спал всю ночь, и, как назло, ничего путного не приходило в голову. На рассвете наконец писарю вспомнился один давний рассказ, которым потешал его в детстве сторож церковной школы. В рассказе том пан давал мужику много всяких каверзных задач, но Трясун запомнил только одну: с глиняной крынкой, которую требовалось залатать.

«Подходит! — воспрянул духом писарь. — Ей-боже, подходит! Вот жаль, я ответа не вспомню. — Ну так не мне отвечать!».

Утречком, аккуратно расчесав бородку, писарь взял большую дырявую крынку и пошел к Марисе.

Возле хаты никого не было, кроме бабки Ганны и старого солдата Игната, да играли, как обычно, ребята.

— Что еще хочет спросить пан? — скрестив руки на груди, говорил старшой Нестеркин сын, Пятро.

Младший, Степан, был вельможным паном. Он прижимал к верхней губе пучок соломы, означавший усы. На макушке у него красовался треугольный лопух.

— Скажи мне… что сытнее всего? — тоненьким голоском произнес «пан» Степан.

— Гусь! — отвечал Пятро. — В печке жареный. И баран.

— Верно говорит девица! — хором сказали Ивась, Микола и Януся.

— Тьфу! — сплюнул Трясун и, прижимая крынку и животу, пошел в хату.

— Марися-то на огороде, — крикнула бабка Ганна, а солдат Игнат для убедительности махнул своим костылем в сторону гряд.

— Здесь я уже, — вышла из-за хаты Марися. — Пан писарь нынче один? А где вельможный пан? Не занедужил ли?

— Дело такое, что и одному впору, — зло сказал Трясун. — Изволил пан передать тебе вот это!

И писарь протянул ей глиняную крынку с дыркой на боку.

— Спасибо за подарок! — поклонилась Марися, беря крынку.

— То не подарок, — ехидно проговорил Трясун. — Пан наш вот что приказал: «Раз Нестеркина дочь такая хитрая да на отгадки скорая, то пусть-ка она мне к вечеру залатает крынку». И прибавить еще изволил: «Чтобы заплаты видно не было! Пусть крынка как новенькая будет!».

— Нельзя этого сделать! — сказала Марися.

— Ага! — радостно переступил с ноги на ногу Трясун. — Значит, не можешь?

— Пусть ясновельможный пан сперва вывернет крынку наизнанку, а потом дает латать, — сказала Марися, всовывая крынку в руки писарю.

— Хм-хом, — донеслось от куста бузины, где сидели солдат Игнат с бабкой Ганной.

— Передам. — Трясун бросил крынку оземь, и она разлетелась на множество черепков, тотчас же засверкавших глазурью на солнце. — Завтра жди меня. Посмотрим еще, как дело обернется.

— Зачем же завтра? — улыбнулась Марися. — Заходили бы вечерком. Мужички с панщины придут, вместе и посидим.

— Там видно будет! — Трясун, по обыкновению торопливо, зашагал по улице.

Ребята бросились к черепкам.

— Ох не то сделала, Марисенька, — вздохнула бабка Ганна. — Не то! Зачем сразу отгадку сказала?

— Чего заспешила? — закачал головой Игнат. — Гнались за тобой, что ли? Завтра бы ответ дала. Все денек, глядишь, да наш. Тянула-потянула, до Нестерка бы дело и дотянула. Михайлов-то день не за горой!

— И то верно, — огорчилась Марися. — Да ведь писарь такое придумал, что наша Януся и то сразу отгадает. Вот я и обрадовалась…

— Обрадовался? Перехитрю, дескать, девчонку глупую! — кричал Печенка на притулившегося возле двери писаря. — Ввязал меня, пана, в спор. С кем? С холопской дочерью! С малолеткой! Бороду тебе за это с корнем вырвать нужно!

— Не волнуйтесь, пане! — клялся Трясун. — Уж я такое придумал, что самому Нестерку не отгадать. Вот послушайте…

— Пошел вон! — Печенка с размаху сел в кресло так, что ножки затрещали. — Мне некогда! — И он погладил лежавшую возле ног борзую собаку.

Трясун, пятясь, вышел в дверь.

Действительно, то, что он на сей раз придумал, ему самому казалось трудной загадкой. Ответ на этот раз Яким знал. Потому-то он и уверял барина, что такой отгадки даже Нестерко не придумает!

— Ну-ка, гони самого лядащего барана, — приказал Трясун бабке Гапке, когда пришел в кошару. — Вон этого, у которого шерсть погрязнее. Ты. Гапка, отведешь его к Нестеркиной дочке. Скажешь, что пан прислал. И запомни мои слова: барана этого должна девчонка продать не продать, соли купить да еще целого барана пану вернуть. Повтори!

Бабка Гапка, запинаясь, повторила наказ писаря.

— Еще раз повтори, — недовольно сморщился Трясун. — Ну ладно, помнишь, помнишь… Иди! Да скажи: Утром зайду!

Гапка поклонилась в пояс и погнала покорно блеющего барана по дороге в деревню.

— Хе-хе, посмотрим, как теперь запляшет умница!

Как хочешь, так и решай! Ухитрись-ка упасть и не ушибиться, и козла накормить, и сено сохранить! — хихикал Трясун.

Писарь, очень довольный собой, решил зайти снова в дом: пан-то отходчив, авось успокоился уже, сменил гнев на милость.

Но писарь даже до крыльца не дошел: во двор въехали на запыленных конях два стражника. Не те, что ночевали несколько дней назад в усадьбе по дороге в леса пана Кишковского, а другие, незнакомые.

Печенка из окна увидел всадников и крикнул Якиму!

— Веди ко мне, а лошадям прикажи задать овса! Писарь успел подметить, как пан перекрестился. «Думает, что сбылись его молитвы! — усмехнулся Трясун. — А дядюшка небось здоров еще, что бык!».

— Пан-то Кишковский приказал долго жить! — сказал стражник, соскакивая с коня.

…Тихая усадьба сразу ожила. Печенка то и дело вскакивал с кресла и возбужденно мерял шагами комнату.

Стражники, оказалось, ехали на подмогу уже давно собравшимся гайдукам, которые до сей поры не только Римшу не выследили, но даже и в лес густой въезжать боялись.

Печенка решил было тотчас ехать на похороны, но, обсудив это с Якимом, передумал. Он очень боялся Римши. Кто знает, а вдруг теперь ненависть, которую разбойник питал к дяде, перенесется и на наследного племянника?!

— Он же меня выпорет! — ужасался барин. — А меня никогда не пороли! Это, наверное, больно, а, Яким?

— Да-с, неприятно, — соглашался писарь. — Да зачем вам, пане, ездить? Я хоть сейчас в путь. Панству скажу: пан Печенка с горя заболел. Как услышал о дядиной смерти, так и слег замертво. Ни ногой, ни рукой шевельнуть не может.

Трясун даже шмыгнул носом для убедительности и сделал вид, что вытирает слезы:

— Пан Печенка так любил дядюшку! Больше всего на свете… Ведь они друг у друга единственные на земле родственники были… Так и скажу… Поминки справлю… Стражнички-то закусят — и со мной поедут, им по дороге.

— Поезжай, — облегченно вздохнул пан. — А то… Римша, грубый мужик. Вдруг ему вздумается? Тут и стражники не помогут.

Второй причиной, которая окончательно убедила Печенку остаться дома, было зеркало. Стоило пану взглянуть в него, и Яким получил приказ готовиться к отъезду. Зеркало показало Печенке, что он не умеет владеть своими чувствами. Как пан ни старался казаться печальным, улыбка нет-нет да прорывалась и блуждала под усами до тех пор, пока страшным усилием воли наследник снова не придавал лицу выражение отчаяния и глубокой печали.

«А если я на глазах всего панства не догляжу за собой и улыбнусь? Не по-пански получится! — испуганно подумал Печенка. — Уж пусть Яким едет: он и в бумагах лучше разбирается…».

…Еще не наступил полдник, когда запылила по улице зеленая панская бричка, в которой важно сидел обряженный в новый армяк Яким Трясун. Два стражника верхами сопровождали писаря.

Кучеру Трясун приказал завернуть к хате Нестерка. Писарь хотел потрясти мужиков своим величием, а Марисе сказать, чтоб готовилась к нему в прислужницы идти: Печенка уедет в имение Кишковского панствовать, а кто в здешней усадьбе хозяином станет? Он, Яким!

Но, словно нарочно, никого у хаты Нестерка не было, только ребята грудились возле плетня.

— Марися, Марися! — закричали они, бросая игру. — Пан писарь за бараном приехал!

Вытирая руки тряпицей, появилась на пороге Марися.

— Вы же завтра утром обещали наведаться? — удивилась она. — Но, коли уж приехали, так слушайте. Велено мне было барана продать не продать, соли купить да еще целого барана пану отдать.

— Ну, ну, и как ты решила? — заинтересовался Яким. — Трудное дело!

— Так ведь для кого трудно, а для кого нет. Я барана остригла, шерсть с него продала, на те деньги соли купила, а стриженого барана — назад, к пану. Эй, Микола, гони сюда барана!

— Ох, черт, а не девка! — охнул Трясун. — Словно тебе ворожит кто! Дознаюсь, дай срок! Но теперь пану до твоих дел недосуг. Вернусь я из имения дядюшки, тебя к себе возьму прислуживать. Тогда и разговоры будем разговаривать. Эй, пошел!

— Хоть бы тебя кто-нибудь высек! — в сердцах сказала Марися, но из-за скрипа колесного писарь ее слов не услышал.

Микола уже выгнал барана на улицу. Сестра махнула рукой — мол, пусть пока во дворе побудет, не к спеху.

Петро, оседлав палочку, подскакал к плетню, на котором верхом сидели ребята.

— Я буду Римша, — кричал Пятро, — а вы паны.

— Не хочу я быть паном, — сказала Януся и слезла с плетня. — Их лозой секут. Я к барашку играть пойду…

— Я такой силач, что меня, коли не захочу, ни догнать, ни повстречать, а пан увидит — остановится и шапку долой!.. — несся над улицей звонкий голос Пятро. — Эй, кто пан-то будет? Выходи!

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ. ВЫКУП ЧЕРТУ.

Пан, поп да бес всегда сговорятся. Белорусская пословиц

Нестерко вместе со Степаном ночевал на поповском возке. Утром расходились каждый по своим делам. Хотя ярмарка уже заканчивалась, но поп все еще не нашел себе работника по нраву. Степану приходилось и поручения хозяина исполнять и одновременно стараться не упустить нового места, на которое он метил.

Наблюдая за скупым попом, Нестерко начал сомневаться: да есть ли у него в самом деле деньги? Станет ли богатый человек с криком и божбой торговаться из-за луковицы или куриного яйца?

Вечером, укладываясь на возу спать, Нестерко снова и снова начинал расспрашивать Степана:

— Как бы мне с хозяином твоим впросак не попасть. Знавал я вельможных панов без гроша за душой. Вдруг я с попом время зря потеряю?

У Степана выдался удачный день: хозяин наконец выгнал его, а завтра обещали взять на новое место. Распушив усы, Степан подбадривал Нестерка, шутил, вспоминал занятные истории.

— У кого ж деньги, ежели не у попов?

— Что правда, то правда, — успокоился в конце концов Нестерко. — Бывальщину про то, как один батюшка с дьяконом разбогатели, знаешь? Надоело им в бедности жить да на бога надеяться. Задумали такое: дьякон будет воровать и краденое прятать куда-нибудь. А поп в толстые книги посмотрит, вроде гадает, и точно укажет, где можно краденое найти. Дьяк-то ему ведь перед гаданьем говорит, куда что спрятал…

Нестерко рассказывал по-скоморошьи, в лицах. Его голос становился то жуликоватым, когда он говорил за дьякона, то хитро испуганным, когда в разговор вступал поп-гадальщик.

— «Что ж ты перво-наперво украдешь?» — спросил поп.

«Волов! У кузнеца волы добрые. Я их в лесок, к Мокрому оврагу отведу. Утром кузнец к тебе прибежит, ты в книгу зырк — и бери деньги».

Утром прибегает кузнец к попу. Жалуется на кражу-пропажу, вора клянет.

«У тебя, батюшка, сказывала жена дьякона, книга волшебная есть, — говорит кузнец. — По ней все узнать можно. Узнай, сделай милость, как волов отыскать».

«Ты принеси пять рублей да крынку масла, тогда в книгу посмотрю».

Кузнецу что делать? Принес. Поп книгу полистал, говорит:

«В лесу у Мокрого оврага волы твои стоят. Только скорее туда беги, а то воры за ними вернутся и уведут».

Кузнец со всех ног к оврагу, за ним другие мужики. А дьякон в то время, пока все за волами бегали, овцу у одного мужика увел и в кошаре у другого спрятал. И еще дьякон ухитрился свинью украсть.

Дальше — больше, что ни день, то пропажа!

Все бегают к попу, а он сидит, в книгу смотрит. Дьякон рядом — деньги забирает. Жили они так не худо, пока у пана пропажа не случилась. Большие деньги сгинули.

Пан услышал от дворни, что есть поп, который ворованное находит. Приказал лошадей послать. Обещал тысячу рублей — только найди.

Поп с дьяконом заперлись в хате и стали думать: как быть? Ведь не дьякон эти деньги украл!

«Удирать надо от позора, — говорит поп. — В другое село, подальше переедем, там жить не хуже будем. Пану скажем — завтра, дескать, ответ дадим. Пусть ждет пока. А мы утром, на рассвете, убежим».

Панские лошади уехали, поп с дьяконом стали собираться.

А деньги панские украли кучер, лакей и приказчик. Тот кучер сам за попом ездил.

Вернулся, говорит лакею и приказчику:

«Пропали мы. Завтра поп-отгадчик к пану приедет, деньги найдет, нас изловят. Поп этот еще ни разу не ошибался, точно находит».

Надумали они втроем вот что: пойти к попу, все ему рассказать, попросить, чтобы не выдавал. Деньги пусть пан назад получит, а про то, кто украл, — молчок. Попу за молчание от каждого по сто рублей.

Ночью подкрались они к поповскому дому. Кучер первым в окно заглянул. Поп и дьякон за столом сидят: вещи-то собрали, бражку начинают распивать.

«Ну, с почином!» — сказал поп.

Кучер испугался, побежал к своим, шепчет:

«Поп меня узнал! Только я к окну, он говорит: «С почином». Первый, то бишь, есть уже».

«Пойду и я, — говорит лакей. — Может, он меня не узнает?».

Только к окну, а поп с дьяконом по второму ковшу налили. Поп говорит:

«Ну, по второму!».

Лакей скорее к своим, дрожит весь;

«Узнал!».

Приказчик предлагает:

«Что ж, пошли теперь все вместе».

Подходят к окну, а поп по третьему наливает, приговаривает:

«Бог троицу любит!».

Панские слуги — в хату.

Поп с дьяконом перепугались, думали — за ними уже от пана приехали, крестятся:

«Господи спаси!».

А воры на колени упали. Просят их не выдавать. Все. и рассказали.

«Деньги панские где?» — спрашивает поп.

«Мы их закопали в конюшне у входа», — воры отвечают.

На следующее утро тот же кучер на панских лошадях за попом приезжает. Поп взял свою толстую книгу, является к пану.

«Радуйтесь, пане, говорит, узнал я, где ваши деньги спрятаны».

Повел пана на конюшню, опять в книгу заглянул и приказал рыть у входа.

Конечно, нашлись деньги. Только пан не радуется: ему жалко отдавать тысячу рублей попу.

«Как бы, думает этого угадалыцика опозорить?».

Тут мимо муха летит. Пан ее — хоп! — и словил. Подходит к попу:

«Батюшка, что у меня в кулаке? Угадаешь — еще тысячу получишь. Не угадаешь — и той тысячи не увидишь».

Поп погрустнел, рукой махнул, поговорку помянул:

«Вот и у нас так: летела — жужжала, поймали — пропала».

«Верно, муха, — вздохнул пан. — Ох и горазд же ты отгадывать!».

Получил поп две тысячи рублей и поехал к дьякону — делиться да бражничать…

— Вот и кончается сказка, а рассказчику — баранок вязка! — скороговоркой сказал Степан. — Как слушать, так все здесь, а как до баранок…

Вокруг их воза сидело уже человек десять — старики, торговцы, парни.

В темноте рассказчика почти не было видно. Люди пришли сюда на сказку: как усталые и голодные странники сходятся на огонек костра, так они сошлись на услышанное слово.

— Поп хитер, — произнес кто-то из невидимых в темноте слушателей. — Его не обманешь! Они с богом вдвоем кого хочешь проведут. Мужику с ними не потягаться.

— Ну? — насмешливо спросил Степан. — А ты у попа работал? Чего молчишь? Я вот сам попов работник. И без меня хозяин — ни шагу. Потому все от мужика: и печная кочерга и церковная свечка!..

— Как поп обманул мужика однажды, а мужик попа — дважды, не слышали? — спросил Нестерко. — Говорят, это в Полесье было. А может, и в другом краю. Село бедное, такое где хочешь есть. Попу дохода мало, шинкарю плохо — никто в шинок не заходит, беднота кругом. Собрались поп с шинкарем, стали думать, как быть, как деньги добыть. Тут в шинок заходит мужик, щей похлебал, а платить-то нечем. Шинкарь говорит: «Давай что есть!» Пошарил мужик в торбе, достает образок да пол-луковицы. Образок этот ему какой-то купец на ярмарке дал в обмен на мерку гречки. Шинкарь кричать принялся: «Что суешь? Давай деньги за щи!» Но вдруг затих, мужика выпроводил и попу образок показывает;

«Вот, батюшка, через этот святой лик мы деньги заработаем».

Гуторили они меж собой до третьих петухов, уговорились во всем.

Неделя минует, а может, и две — никто не считал. Покос начался. Дни стоят погожие, один другого тише да яснее. Раз в воскресный вечер только зорька погасла, ребятишки с реки бегут, гвалтуют:

«Звезды на воде!».

Прибежали мужики, смотрят — верно: что-то по реке плывет и вроде светится! Попа позвали. Пока поп от церкви шел, свет ближе подплыл. Видно стало — доска, на ней две свечки горят, а промеж них образок лежит. Доска по течению заворачивает, в омуток да к берегу. Поп говорит:

«Чудо нерукотворное! Руками не трогайте, я сейчас вернусь!».

Подобрал рясу — да в гору, к церкви. Спускается уже в полном облачении, а за ним дьякон и весь притч.

И тут же, на бережку, — молебен. А уж потом образок взяли, и в церковь понесли.

Вот с той поры пошли разговоры, что в селе этом икона чудотворная. Народ в церковь повалил, в шинке тоже яблоку упасть негде, шинкарь ходит, ухмыляется, барыши считает.

А у мужика, который образком за щи расплачивался, опять ни гроша, есть хочется, в долг взять негде. Решил он пойти в церковь, чудотворной иконе свечу поставить — авось поможет. Достал где-то две денежки, купил свечку. Протолкался к самой иконе и видит свой образок в богатом серебряном окладе, свечки перед ним горят. Ну, его образок, точно, даже уголок отломан, а на носу святого лика от лука пятно: образок-то лежал в торбе вместе с резаной луковицей.

«Ах вот как! — рассердился мужик на попа. — Последний грош из-за тебя пропал! Ну, я тебе покажу чудо-юдо!».

И надумал попа тоже обмануть. Пошел он к купцу, договорился с ним. Купцу-то все одно кого обманывать, лишь бы доход был.

Дождался мужик, когда поп с дьяконом в лавку пожаловали, и тоже заходит. Пока поп торговался, мужик набрал товара рублей на сто.

Поп толкает дьякона:

«Мужик-то с деньгами! Откуда у него? Тут торгуешься за копейку, а он сразу на сто рублей покупает! Давай подсмотрим, как он расплачивается!».

Купец с мужиком из лавки вышли, а дверь нарочно неплотно притворили.

Поп с дьяконом видят: мужик положил на пол свою рваную торбу, ударил по ней шапкой.

«Уплачено?» — спрашивает.

«Еще бы немного», — просит купец.

Мужик вдругорядь по торбе бьет:

«Теперь как?».

«Да сполна вроде».

Мужик третий раз ударяет:

«Прощевайте!».

«Вот это пан! — говорит купец и достает из торбы кошель. — Умеет платить! Захаживайте почаще!» — и поклонился низко-низко.

Мужик торбу поднял, товар забрал и ушел.

Поп купца спрашивает:

«Что это у мужика за торба, которая сама за все платит?».

Купец им рассказал: мужик, мол, добыл где-то торбу волшебную, как стукнешь по ней три раза, в ней кошель с деньгами. Копейка в копейку сколько нужно.

Поп с дьяконом — на улицу да бежать за мужиком. Догнали его, просят:

«Продай нам торбу. Возьми сколько хочешь. Тысячу дадим хоть сейчас».

«Э-э нет, себе дороже, — говорит мужик. — Я где хочу на любые рубли товар беру, а вы мне — тысячу. Не буду зря язык о зубы трепать: три, не сходя с места».

Тут купец бежит, кричит — тоже вроде купить торбу хочет. Три тысячи с половиной дает. Поп говорит:

«Четыре!».

Купец отступился.

Поп дьякона оставил при мужике — чтобы никто больше торбу не сторговал, а сам — домой.

Получил мужик деньги, поделился с купцом и пошел на ярмарку. Купил себе и коня, и корову, и пану все долги заплатил.

А поп с дьяконом — к купцу. Товара набрали на тысячу рублей, домой отвезли, пришли расплачиваться. Торбу бьют-бьют — никаких кошельков. Ругали мужика, ругали, да делать нечего. Купец кричит:

«Давайте деньги!».

Пришлось им сполна все заплатить.

Прошло, может, года три. Мужик живет, не тужит, над чудом нерукотворным посмеивается, думает: как бы еще попа обмануть?

Мужик ведь такой: ежели над чем думать начнет, пока до конца не додумает — не бросит. Ну, и додумался. Только сам уж попу показываться боялся, соседа подговорил:

«Хочешь, сосед, разбогатеть? Давай чудо рукотворное попу покажем!».

Сделали они так: положили на лавку бабку старую, вроде уж ей смерть пришла. Посылают за попом: ведь перед смертью грехи умирающему отпустить положено.

Приехал поп, а бабка притворилась мертвой.

Как быть?

«Благословите на святое дело, батюшка! — попросил сосед. — Есть у меня дубина, от дедов еще. Ее какой-то мученик освятил, она, говорят, мертвых воскрешает. Ежели этим дубьем три раза по мертвецу стукнуть, он непременно оживет. Лежит дубина у меня давно, ни разу я ее не доставал, но уж тут… очень мне старуху жалко. Благословите, батюшка!».

«Что ж, — разрешил поп, — благословляю, коли так».

А сам от страха — никогда ж не видел, чтоб мертвецы оживали, — в сени вышел.

Сосед приносит дубину, три раза по лавке стукнул — бабка ка-а-ак вскочит!

'Вошел поп в хату, а бабка уже воду пьет, глазами хлопает.

Поп думает:

«Мне бы такую дубину! На похороны зовут часто, платят мало, а если б я мертвецов воскрешал, то-то бы заработал денег!».

Слово за слово, начал батюшка торговаться. Сосед цену держит: три тысячи, и ни гроша меньше.

Поп поехал домой, позвал дьякона, рассказал ему все.

«Давай скорее купим, — заспешил дьякон, — а то он больше запросит».

Заплатили деньги, везут дубинку к себе домой. Мужики деньги поделили, живут, посмеиваются, новое чудо-юдо придумывают. Только ничего у них больше не получилось: поп помер.

Дело было так: как приехали дьякон с попом восвояси, начали спорить, кому дубинку хранить. Схватили ее, каждый в свою сторону тянет. Дьяк выхватил дубину да попа и шлепнул. Тот свалился и умер…

— Я на поминках был, мед-пиво пил, — закончил Степан, — и во рту не было, и по бороде не текло, вот и все! — Хватит полуночничать! — крикнули с соседнего воза. После небольшой, вялой перебранки слушатели легли спать тут же, кто где.

— Чего языки-то чешете? — произнес тихий голос, и Нестерко по голосу признал мужика, чей воз стоял рядом с ними. — Ты-то, Степка, совсем разошелся — орешь ночью… Стражники ходят да гайдуки: опять, говорят,

Римша объявился.

— А мы сказки сказываем, — сказал Степан посмеиваясь.

— Римша-то что, — спросил Нестерко, — опять пана.

Кишковского высек?

— Его, — молвил мужик. — Сказывают в бане. Пан занедужил, а Римша-то лекарем обрядился. Пришел, все честь по чести, баньку, говорит, истопить нужно, хворого попарить — вся хворь паром уйдет. Положил лекарь пана на скамейку, руки ему под скамейкой связал, веником рот заткнул и прут показывает: «Это, пан, береза или лоза? Я же продал тебе вола, а не козла!» Пан смотрит — батюшки-светы! — Римша перед ним… Вот так все в точности и было. До сих пор пана выхаживают…

— Я слышал, в лесу его Римша изловил, барина то, — сказал Степан. — За купца себя выдал, в чащобу заманил и высек.

— Не! — Мужик усмехнулся. — Когда же он успел второй раз-то? В бане дело было. Неделю назад. Пан еще и не вставал после той порки…

Мужик исчез во тьме так же неприметно, как явился — видно, пошел к себе на воз.

— Вот и разберись, — сказал Степан, потянулся, стал укладываться поудобнее, — где Римша его настиг. Но высек — это уже точно.

Он заботливо поправил на Нестерке сермягу, которой они оба накрывались.

— Деньги у моего хозяина есть, — жарко зашептал Степан, щекоча усами Нестеркино ухо, — не сомневайся. А как их добыть — не мне тебя учить. Да вот хотя бы собачьи похороны — тысячу, кажется, взял. Я этой тысячи не видел, приказчик сказывал. Теперь другие попы дознались, моему хозяину бороду крутят. Приедешь в Удручаны, попадьи остерегайся. Дошлая бабища. Хитруща — целый день работать заставляет. Ты ее проучи разок-другой, она и затихнет.

…Ярмарка кончалась. Возов на площади становилось все меньше и меньше. Поп наконец взял Нестерка на Степаново место. Он, правда, хотел выбрать себе работника получше — помоложе да покрепче, но рассудил, что осенью и зимой работа не та, что летом, — полегче. Авось и этот Нестерко справится.

По дороге домой, в Удручаны, поп молчал. Нестерко не вытерпел, сам спросил:

— Что, хозяин, закручинился?

— Суета сует, — горестно молвил поп и тряхнул власами. — Завистники всюду, прохиндеи, прости господи черное слово. Собачку схоронил, так их завидки берут, что сами оплошали.

— Не коли, мол, глаз, сам не лучше нас, — усмехнулся Нестерко.

— Да уж у них-то у самих-то и не такие дела бывали, — оживился поп. — Отец Дионисий храм весь растащил, да потом и поджег, чтобы концы в воду упрятать. А отец Павел все золото с образов и кадильниц снял, Да медью заменил. Все знаю! — Поп поднял кулак и погрозил уже едва виднеющейся вдали церквушке. — Не суй носа в чужое просо! Владыке грозятся на меня жалобу подать! Попробуйте! Дьяволы в образе пастырей!

И тут в Нестеркиной голове сложился план, как подступиться к поповским деньгам.

Нестерко рассмеялся. Лошадь прянула ушами и зашагала быстрее.

— Над чем гогочешь? — обиженно произнес поп, обеими руками придерживая на ухабах свою утробу, чтобы поменьше тряслась.

Нестерко оглянулся, и его молодые глаза сверкнули такой веселой голубизной, что поп изумился:

— Ты чего это?

— Ежели владыка на вас разгневается, — сказал Нестерко, — то я его ублаготворю.

— Ну… А не брешешь?

— Никогда брехней на занимался, это дело собачье! — Нестерко вытянул вожжой лошадь. — Эх, спать ночью надо, залетная!.. Да там, хозяин, видно будет, уладим!

…Дородная, под стать попу, попадья встретила нового работника недоверчиво: худой, в летах, раболепия мало. Снял шапку и стоит, как столб, нет чтобы матушке-хозяйке лишний раз поклониться. И глаза какие-то неугодливые. Нет, не умеет батюшка работников нанимать!

Предупрежденный Степаном, Нестерко знал, что матушка-попадья ведет хозяйство твердой рукой, сама на работу посылает, сама кормит. Да кормит хитро — раз в день.

Попадья поставила утром перед Нестерком плошку варева, дала кусок хлеба и стала рядом — торопить, чтоб скорее ел.

— Пойдешь в поле, скирды посмотришь, вывозить, видно, сено пора, а потом на хутор к моему брату, он тебе работы даст. Обед я тебе в поле присылать не буду — хочешь, сейчас прямо и пообедаешь.

«Сразу после завтрака меньше съем, — раскусил хитрость попадьи Нестерко. — Ну ладно…».

— Отобедаю, что ли, — сказал он, — а то завтрак-то с комариный нос!

— Говорила я батюшке, — бормотала попадья, снова наполняя жидким варевом плошку, — не бери худых да старых в работники.

Нестерко опорожнил плошку.

— Может, и повечеряешь одним разом? — вкрадчиво спросила попадья. — Уж зато как воротишься вечером с хутора, так тебе времени не надо будет на ужин тратить, прямо на сеновал спать. А?

— Давай и ужин, — весело сказал Нестерко. — А то есть хочется.

Попадья поставила третью плошку и у нее даже лицо залоснилось от радости: ловко батрака вокруг пальца обвела!

Нестерко поел, губы утер и спросил:

— А где тут, хозяйка, у вас работники спят? На сеновале? Спать мне охота.

Матушка-попадья заорала:

— Как это — спать? А на поле я за тебя пойду?

— Да ты не кричи, хозяйка, пожалей себя, — сказал Нестерко. — Где ж видано, чтобы после ужина работник на поле шел? После ужина, матушка-хозяйка, весь честной народ спать ложится, кого хочешь спроси.

Он вышел из-за стола, прошел сени, взобрался на сеновал и заснул.

Что уж попадья ни делала — и заслонками гремела, и какими только словами Нестерка ни поминала, и все хворобы, какие на свете есть, на его голову призывала, — не помогло. Работник спал до вечера, а с вечера — до утра.

С того дня попадья исправно кормила Нестерка, хотя и впроголодь, но как положено — три раза.

— Отъедаться сюда пришел, — бормотала она, — я это сразу приметила…

На пятый или шестой день Нестеркиного житья-бытья в Удручанах поп пришел домой ни жив ни мертв: беда все-таки стряслась.

Приехал, оказывается, владыка, остановился в соседнем селе, про собачью панихиду всех выспрашивает.

— Ох, быть лиху! — расхаживал по горнице поп, держась за брюхо. — Черт меня попутал с этой собакой!

— Так ведь тысяча рублей за одну панихиду! — успокаивала его попадья. — Сто мужиков похоронишь, таких Денег не получишь! Грешно было собачку упустить, вечная ей память!

— Сана меня за это лишат, тогда ты другое запоешь, — рассердился поп. — Присоветовала бы путное что-нибудь, а то — тьфу! — словами без толку "шлепаешь.

— Так ведь тысяча рублей…

— Молчи, не вводи меня во грех! — закричал поп. — Я бы этой тысячи не пожалел, чтобы только владыка гнев на милость сменил.

— Вы, хозяин, про козла, которого попом сделали, не слыхивали? — спросил Нестерко. — Смекайте-ка, авось и найдется щелка…

И Нестерко рассказал бывальщину о том, как спасся от гнева владыки поп, справивший панихиду по панскому коту.

Помог алчному священнослужителю простой работник. Взял у попа кошель с деньгами, прихватил козла со двора и прямо к владыке.

Как уж он пробрался к нему — история особая, но работник и сам туда прошел и козла провел.

— Прошу, владыка, животину сию в попы посвятить, — сказал работник. — Чем козел-то попа хуже? Недаром говорят: не в бороде, дескать, честь, — борода и у козла есть. Посвящай!».

Преосвященный начал хулу произносить — осквернение, мол, поношение!

Но работник не испугался, вынул кошель с деньгами, положил перед владыкой. Тот догадливый, смекнул что к чему, денежки — под рясу.

«Не подобает сие, — сказал он. надевая крест козлу на шею, — но уж деньги очень нужны».

Повел работник козла-попа домой. Привел, в стойле поставил. Ждут они с хозяином, что дальше будет. А дальше, беда — поповские сплетки хуже плетки. Приезжает владыка для того, чтобы над попом, который кота хоронил, суд править. Только все собрались, владыка хотел уже попа за кошачьи дела анафеме предать, как вдруг слышит — блеет кто-то. Смотрит владыка, а поп-козел с крестом на шее к храму идет, бородой трясет. И работник с ним рядом. Сообразил владыка-го, что дело может для него самого худо обернуться. Ведь он козла попом сделал! Это похлеще кошачьей панихиды будет. Вот и пришлось священника того простить!

— Чудеса! — пробубнил поп, когда Нестерко кончил рассказ. — Да денег таких не добудешь, чтобы владыку ублаготворить… Вот уж воистину: заплел я плетень, а доплетать-то нечем.

— Доплетем, хозяин! — уверенно сказал Нестерко. — Готовьте тысячу рублей. Пятьсот мне, пятьсот владыке. Все обойдется.

Начали поп с попадьей Нестерка обряжать, новенькую свитку ему дали, кошель с деньгами, торбу с едой.

— Запрягай, — закричал поп, — лошадь да гони ее в хвост и в гриву, чтоб скорее у владыки быть. А то я наших попов знаю: они про меня такое ему наговорят, что и пятисот рублей не хватит.

Нестерко на дорогу поел-попил, для лошади овса не забыл захватить, кожушок попросил: ночи-то холодные уже, и поехал.

— Когда вернешься, — сказал поп, — тогда я тебе и твои пятьсот отдам.

Сразу Нестерку к владыке попасть не удалось: то попы какие-то проходят, то купцы, то монахи.

— Тебе что нужно? — спросил Нестерка очень похожий на Якима Трясуна человечек: такие же пронырливых глаза, такие же липкие ручки. — Я при владыке состою. Могу пособить кое в чем.

— Я владыке подарочек принес, — улыбнулся Нестерко. — Владыка тебе, мил человек, благодарен будет, ежели ты меня к нему препроводишь.

— Может, он тебя чем-либо одарит? — Глаза у человечка загорелись. — Тогда пополам. Ну? А то ты тут век просидишь на своем возке.

— Ладно, — согласился Нестерко. — Что в награду получу, тебе половину. Только веди скорее.

Человечек заюлил, исчез, опять появился, снова куда-то пропал — и все в одну минуту.

Потом схватил Нестерка за руку и потащил за собой прямо в комнаты, где владыка остановился.

Купцов человечек плечом оттер:

— Пропустите! Срочное дело!

Возле самых дверей два писаря стояли, только войти к владыке собрались, а человечек с Нестерком перед их носом:

— По личному приказанию!

Владыка, мясистый старец с белой бородой, внимательно оглядел Нестерка.

Человечек стал в почтительном отдалении, готовый по первому знаку рвануться вперед или назад — куда прикажут.

— Собачка тут у нас, ваше преосвященство, преставилась, — начал Нестерко, крутя в руках шапку, — а батюшка ее по церковному обряду погреб…

— Про то ведаю, — сказал владыка хилым басом. — За сребролюбие свое священнослужитель удручанский, свершивший богомерзкое действо, наказан будет.

— Ваше преосвященство, — поклонился Нестерко, — собачка та, усопшая, ведь не простой животиной оказалась.

— Что еще? — удивился владыка. — Чудо какое-нибудь?

«Прикинулся бы волк козой, да хвостик не такой! — подумал Нестерко. — Сейчас ты у меня по-другому запляшешь!».

И сказал:

— Истинно, чудо. Собачка-то всем после себя память оставила: завещание, где прописано, сколько кому рублей.

— Мне тоже? — оживился владыка, и голос его зазвучал неожиданно бодро. — Сколько?

— Пятьсот. — Нестерко смело приблизился к старику и вручил кошель.

— Божья тварь! — молниеносно спрятав кошель, изрек владыка. — Ведь и собаку бог сотворил! Ты что, от этого священника из Удручан, который…

«Догадлив», — усмехнулся Нестерко.

Владыка понял его улыбку и сразу посуровел:

— Можешь передать, что я на него не гневаюсь… Иди!

Нестерко поклонился, но не ушел. — Что еще?

— Просьба у меня к вам, ваше преосвященство. Прикажите мне полсотни горяченьких выдать.

— Розог, что ли? — удивился владыка. — Не понимаю!

— Стой, не убегай! — крикнул Нестерко, видя что человечек с пронырливыми глазами словно вдруг усох, стал еще мельче и хочет шмыгнуть в дверь.

— Да что это такое? — заерзал в кресле владыка. — В чем дело?

— Этот вот, — Нестерко показал пальцем на человечка, — вошел со мной в половинную долю. То есть, все, чем вы меня наградите, пополам. За то, значит, что меня к вам пустил. Вот я и прошу горяченьких — нам на двоих.

Дверь скрипнула: человечек все-таки удрал, подальше от греха.

Владыка махнул рукой Нестерку — иди, мол, бог с тобой.

— Ваше преосвященство, — поклонился Нестерко с порога, — мою долю тоже можете ему отдать, мне не жалко.

Быстро добежав до возка, Нестерко отвязал лошадь, схватился за вожжи и — давай бог ноги! Черт разберется в этих попах, кто там с кого и за что деньги берет!

Нестерко мчался по дороге, не жалея поповской лошадки. С владыкой дело улажено («Он бы и меньше взял», — вздохнул Нестерко с сожалением), пятьсот рублей заработаны!

— Заработаны, заработаны! — встретив Нестерку и узнав, что все в порядке, радостно сказал поп. — Получишь ты свои деньги, работничек, когда наш с тобой уговор кончится. Весной будешь расчет брать, тогда и получишь.

«Хозяйка придумала, не иначе, — подумал Нестерко, глядя на повеселевшую попадью. — Денег стало жалко, хочет их у себя оставить. Авось до весны со мной что-нибудь случится или выгонят они меня за нерадивость…».

— Что молчишь? — спросила елейным голоском попадья. — Благодари батюшку. Да иди свиточку нашу скинь, а то порвешь еще ненароком.

— Там видно будет, — сказал Нестерко и полез на сеновал.

Тихо хрустнуло свежее сено. В полумраке чердака легче думалось.

«Ну подожди же, долгогривый. — сжал кулаки Нестерко. — Я свои деньги у тебя возьму, дай срок… Да в том-то и беда, что срока нет — до Михайлова дня всего ничего осталось…».

Приехал дьякон и, пока привязывал своего коня, крикнул попу, что, мол, всем известно: владыка сменил гнев на милость, гроза миновала.

— Отпраздновать надо событие сие, — басил поп. — Всенепременно!

В поповском доме готовился пир. Даже до сеновала доносились пироговые ароматы и запах жареного гуся.

Нестерко спустился во двор, взял мешок и пошел к реке.

Уже светляки звезд перемигивались в небе, когда живые раки наполнили мешок по самую завязку.

Пьяные голоса доносились из дома. Нестерко тихо прошел в сарай. Поп и дьякон запевали, попадья подхватывала. Свечи, которые поп купил на ярмарке и не успел еще перенести в церковь, лежали в сенях. Нестерко отсыпал часть свечей в полу свитки, отнес в сарай.

Если бы в середине ночи кто-либо заглянул на поповский двор, то он решил бы, что батюшка непременно связан если не с самим сатаной, то, по крайней мере, с целым стадом чертей. По земле ползали огоньки… Казалось, что небо поменялось местами с землей, и по двору движутся звезды.

Когда пьяный поп и едва стоящая на ногах попадья вышли из дома, волоча упившегося дьякона, то они сперва ничего не заметили.

— Меня с деньгами в рай возьмут! — говорил поп. — Я от ада откуплюсь… Дьяволу — кошель. Кому там еще…

— Уау! — раздалось где-то рядом, и странная высокая черная фигура со светящейся большой головой возникла посреди двора.

Только тут заметили поп и попадья огоньки, блуждающие по двору.

Дьякон выпал из их ослабевших рук, шмякнулся оземь.

— Ик… где я? — обреченно спросил поп.

— Уау! — Фигура подпрыгнула и приблизилась.

— Ай! Черт! — воскликнула попадья и упала рядом с дьяконом.

— Значит, в аду, — вздохнул поп. — Так я и знал. Земля горит.

— Пошли, что ли, — тоненьким голоском пропищал черт.

— А в рай нельзя? — спросил поп.

— Хе-хе-хе, — взвизгнул черт. — Денег не хватит. Пошли.

— Сколько нужно? — уже по-деловому спросил поп. — Триста хватит?

— Пошли, пошли! — черт подскочил еще ближе, и поп увидел страшную оскаленную рожу. Рожа светилась каким-то неземным светом.

— Четыреста, — пряча руки за спину, сказал поп. — Ей-богу, больше нет.

— Пошли, пошли. — подпрыгивал черт, дергая за рясу.

— Пятьсот — последнее слово. Даже владыка и тот больше не берет, — запричитал поп. — Хватит и с вас…

— Больше не давай, — пробормотала с земли очнувшаяся попадья.

— Что? — произнес черт грозно. — Кто это? Но попадья уже снова закрыла глаза.

— Нести? — спросил батюшка, испуганно глядя на ползающие по земле огни.

— Давай, — согласился черт и двинулся следом за попом в хату.

В горнице было темно. Только лампадки перед образами светились.

— Ликов святых не боишься? — удивился поп.

— А чего их бояться, — ответил черт, стоя на пороге.

— Так я и знал, — запуская руку за образа, вздохнул поп.

Черт внимательно рассмотрел увесистый кошель и даже внутрь заглянул — не обсчитался ли поп?

Пока черт пересчитывал деньги, поп кулем свалился на лавку. Голова его поползла вниз, борода легла на живот.

…Поутру первым проснулся дьякон. Он удивленно узрел лежащую невдалеке попадью. Но еще больше поразился, увидя на дворе множество раков с погасшими церковными свечками на спинах. Свинья лениво бродила вокруг дома и аппетитно хрустела раками, заглатывая заодно и огарки.

— Ест невареными, — пробормотал дьякон и схватил близлежащего рака. — А человек… что… хуже?

Но рака надкусить так и не удалось: слева на земле лежала круглая голова и скалила на дьякона беззубый рот.

Дьякон перекрестился, сунул рака в карман и на четвереньках подполз к голове. Она оказалась самой обыкновенной сушеной тыквой, которой ребятишки любят забавляться в ночное время. Так же вот вырезают глаза, рот. Когда зажигается вставленная внутрь свеча, то в темноте шар напоминает голову сказочного чудища.

— Кто ж тут забавлялся? — вслух подумал дьякон. — Неужели мы с батюшкой? Ох, грех-то какой!

В это мгновение матушка села, и протирая глаза, сказала:

— Никогда не думала, что черти в лаптях ходят! И не поверила бы, пока сама не увидела!

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ. ЧЕРНАЯ БОРОДА.

Чем ночь темнее, тем огни виднее. Белорусская пословица

Теперь Нестерко думал лишь об одном: как быстрее встретиться с цыганом и получить у него коней. Удручаны лежали далеко в стороне от главного тракта, и пробираться приходилось по малоезжим дорогам, на которых за день если встретишь одну телегу, так это, считай, еще повезло.

Поэтому Нестерко решил сделать небольшой крюк и попасть в село Заголье, расположенное недалеко от имения пана Кишковского. В Заголье приезжих всегда хватало и легче было найти попутчиков. Кроме того, там проживала бабка Акулина, в случае чего она поможет.

До Заголья Нестерко добирался почти сутки. По дороге услышал, что Римша побывал в гостях в имении Кишковского, высек помещика в третий раз, а тот от розог взял да помер.

— Нас порют, порют, и никто с трех порок не помирал, — усмехались мужики. — А барина лозой вытянули разок-другой, он уж и душу богу отдал. Известно дело: панская шкура не то что наша, она больше к перине привыкла.

Одни говорили, что Римша притворился лекарем и пробрался к Кишковскому в дом, другие повторяли старый рассказ о продаже леса — когда Римша привязал барина к сосне. Третьи утверждали, что Римша открыто приехал в усадьбу на тройке лошадей и крикнул:

— А жив ли еще тот барин, который покупал у меня вола за козла?

Гайдуки и стражники вместе со всей дворней помчались Римшу ловить. А Римша хитер — сам-то незаметно на повороте соскочил, а лошади дальше порожняком помчали. Все за пустой тройкой погнались, а Римша в дом, к пану. Ну и выстегал его, как положено. Дворня вернулась, а пан уже еле-еле глазами хлопает.

«Если это правда, что Кишковский умер, — думал Нестерко, — то в Дикуличах все сейчас дыбом. Печенка переедет в имение дяди, а Трясун начнет хозяйничать у нас… Нужно спешить домой…».

В Заголье Нестерко сразу же, не теряя времени, направился к ворожее — бабке Акулине. Среди серых кособоких построек ее новенькую хату было видно издалека. Вялая, словно сонная, лошаденка, тащившая воз, на котором ехал Нестерко, свернула к корчме. Нестерко поблагодарил за подвоз речистого мужика, всю дорогу на разные лады восхищавшегося Римшей, и пошел к Акулине.

Бабка Акулина многим была обязана Нестерку. Да что там многим, — почти всем. Жила она плохо, на ладан дышала. Хате, почитай, лет сто, в землю вросла, ну — конура песья, и только. Ела бабка корешки всякие, да иногда перепадало ей кое-что от проезжих. Хоть и бедна хата и неказиста, но внутри всегда все вымыто, вычищено, подметено. Бабка никому в ночлеге не отказывала, а ей за то еду давали. Однажды Нестерко заночевал. Видит — плохо бабке. И родных никого нет, и хвороба ее одолевает, и помочь-то некому: соседи сами с кваса на воду перебиваются. У Нестерка ничего съедобного с собой не было. Вот и сидели вечером с Акулиной вдвоем в темной хате, голодные. Печка уже остыла совсем, а дров и в помине нет, последние остатки плетня бабка сожгла. И такое зло взяло Нестерка: совсем рядом пан Кишковский обжирается, корчмарь не вино, а кровь мужиков пьет, хоромы строит, а люди в голоде-холоде сидят!

— Хочешь, Акулина, — спросил Нестерко, — я тебя богатой сделаю?

— Да не шуткуй ты со старухой, — говорит бабка.

— Научу я тебя шептать-ворожить, — рассмеялся Нестерко. — Хочешь?

— А сам-то умеешь?

— Никогда не ворожил. Да это дело легкое, панское. Была бы охота.

— Научи, голубь, научи, — закряхтела бабка Акулина, — есть хочется, голубь.

— Жить будешь, как пани, — сказал Нестерко. — Только помни: шепчи-ворожи лишь панам да подпанкам, барыням да купцам, корчмарям да попам с попадьями. Бедному мужику не шепчи. А если уж очень попросят, то поворожи, но ничего с него не бери. Поклянись мужика своей ворожбой не морочить, на его горе не наживаться!

Что там бабка наговорила — неизвестно, только Нестерко ей поверил.

— Шептать да ворожить любой сможет. Только никому секрета нашего не открывать. Как тебя позовут к больному, — объяснил Нестерко, — ты подуй на него немного и шепчи: «Сигала жил, сигала нет. Сигала здесь, сигала в дверь». Пошепчи так, пока самой не надоест, дай болящему из бутылочки водицы испить. Скажи — святая водица та. Можешь в нее для святости огуречного рассола капнуть. Или на укропе настоять. Или на чем хочешь. Все равно поможет. А не поможет, так сигала его забери. Одним паном меньше. Поняла?

Заснул Нестерко кое-как — с голода-то сон короткий. Утром, чуть свет, проснулся и дальше пошел. И с ним вместе молва пошла, что объявилась, мол, бабка-шептуха, панов лечит очень хорошо. А мужиков не лечит, потому у них кровь другая, не панская.

Первым загольевский корчмарь прибежал — у него е похмелья голова лопалась. Бабка пошептала, дала ему рассола испить — полегчало. С той поры привадились к бабке паны и купцы, попы и подпанки. Бабка новую хату построила, тут сразу и родственники нашлись, племянница приехала из соседней деревни хозяйством заниматься, коровой да курами.

И уже у бабки даже с невесть откуда взявшимися родичами ссоры происходить стали: Акулина беднякам загольевским нет-нет, да и поможет чем: полтиной, куренком, хлебом, а родственники на нее кричат, добро жалеют. Думают, после бабкиной смерти им больше останется.

Подходя к бабкиной хате, Нестерко увидел возле нее красивую бричку, запряженную бурым конем. Кузов у брички был плетеный, верх кожаный, колеса в красный цвет покрашены. Дюжий хлопец в синей свитке, играя кнутовищем, сидел на завалинке.

— Доброго добра! — пожелал Нестерко. — Куда бабку повезешь?

— К пани Кузьмовской, — охотно ответил хлопец. — После поминок по пану Кишковскому занедужила. Съела чего или опилась. У нее это часто. Бабку привезу — барыня и встанет. Только нынче что-то бабка долго собирается. Жду, жду…

В хате Акулины просяному зерну упасть негде было — столько мужиков да баб набилось. Когда Нестерко попытался протолкнуться вперед, то раздались недовольные голоса:

— Обожди, тут не до тебя!

— Чужак какой-то пихается!

— Пусть на дворе постоит!

— Кто это? — слабым, привыкшим к шепоту голосом спросила Акулина, которая сидела в красном углу под лампадой.

— Сигала пришел! — громко произнес Нестерко.

— Господи! — ахнула Акулина. — Гость дорогой! Посторонитесь, люди добрые, то ж сам Нестерко. Теперь все будет хорошо!

— Наворожила! — восхищенно произнес кто-то. Хотя Нестерку и пришлось потолкаться, чтобы протиснуться к лавке, но уже никто не кричал на «чужака».

Только тут он заметил печальные лица людей, плачущих женщин.

Бабка Акулина поведала про горе:

— Была сила, да беда подкосила. Все из-за того, что пан Кишковский помер.

— Потому вы и слезы льете? — удивленно огляделся Нестерко. — Пана жалко? Дюже хороший был?

— Постой, сигала, не торопись, — сказала Акулина. — Ну помер — и царствие ему небесное. Пусть там теперь свои панские порядки заводит. А слезы вот почему…

Оказалось, что дня через два после смерти пана (а умер пан от страха: разговаривал со стражником и доказывал, что Римши не боится; в это время кто-то из дворни крикнул: «Римарь едет, римарь!» Пан вытаращился, тут его удар и хватил. Вот ведь какой недогадливый слуга попался: вместо того, чтобы просто сказать «шорник», «шорных дел мастер», он орал «Римарь!».

В имение приехал новый управляющий, от наследника, от пана Печенки.

Он спросил загольевских крестьян, не хотят ли они обратиться к новому пану с челобитной. Ну, хотя бы насчет того, чтобы уменьшил панщину и подати. У какого же мужика нет такой просьбы? Управляющий намекнул, что если мужики не поскупятся, то тут же составит такую бумагу для нового барина и сам все уладит к общей радости.

Собрали со всей деревни денег, кур, яиц, меду, муки — что у кого было, последнее принесли.

Управляющий развернул бумагу из мешка, что на поясе висел, вынул перышки, чернила тут же при нем оказались, начал писать. Каждого мужика по прозванию прописал и что тот мужик от барина хочет. Кто позволения просит в бору сосен для сруба свалить, кто — хоть на день в неделю от панщины освободиться, кто — недоимку простить, кто — о сене, кто — о грядках, кто — о животине… А управляющий, что писарь — строчит, да так мелко, словно просо сеет. Потом заставил каждого мужика против своего прозвания и просьбы подписи поставить. Накрестили мужики — целое кладбище. Управляющий забрал подношения, бумагу сложил и укатил в имение.

На следующий день корчмарь говорит мужикам:

— Мне долги не отдаете, а сами потихоньку богатеете. Все теперь о вас знаю!

Удивились крестьяне, начали расспрашивать корчмаря, как да что. Он и рассказал: написали, дескать, загольевские мужики прошение к новому барину, чтобы тот на каждый двор подати увеличил.

Мужики только рты пораскрыли: что такое?

Корчмарь смеется:

— Хватит прикидываться! Сам видел: каждый двор что-нибудь барину дает сверх обычной подати. Один вола, другой осьмину овса, третий яиц и кур, четвертый весь урожай с огорода… И расписки стоят.

Поняли тут крестьяне, что управляющий их вокруг пальца обвел: заставил самим себе муку вечную подписать.

Вот теперь и не знают, как быть.

— Пустит она нас по миру, бумага эта, — сказал седой, как голубь, мужик.

— Я на ильин день с Римшей самим в лесу встретилась, — всхлипнула старушка в черном платке. — Внучонок у меня за плечами сидел, а в каждой руке — по курице. Последнее за них отдала, чтоб яйца детям были. Римша-то и говорит: «Давай кур!» Я ему говорю: «Совести у тебя нет, отбирать у меня последнее добро. Ведь это же куры, это и моя земля, и моя корова. Они моих внучат прокормят!» — «Раз так, — Римша сказал, — тогда иди своей дорогой». И еще денежку дал. А управляющий этот обеих кур взял и денежку, да еще мне написал, что я пять кур должна…

— Знаю я этого писаря, — проговорил Нестерко. — Нет у мужика большего ворога, чем ваш новый управляющий. Трясун его прозвище. Он в наших Дикуличах пятый год мужицкую кровь пьет.

Десятки глаз доверчиво смотрели на Нестерка. Может, этот ничем не приметный мужик с белесой бороденкой и голубыми глазами в самом деле спасет их от лиха?

— Давай-ка, Акулина, поговорим одни, — подмигнул шептухе-ворожухе Нестерко.

Хата начала пустеть. Когда последним вышел седой мужик, бабка запричитала:

— Что хочешь придумай, Нестерко! Вся надежда на тебя! Вызволить ту бумагу нужно, иначе крест на село ставь, оголодают люди, сгинут.

— Был бы лес, будет и леший, — сказал Нестерко. — Римша как, говорят, к Кишковскому прошел? Как лекарь?.

— Да не был у пана Римша… В лесу он…

— Я не о том, я про молву. Людская молва просто слова не выдумает. Если мне в имение как лекарю-ворожею приехать? А?

— Шептуном? «Сигала здесь, сигала в дверь»? — удивилась Акулина. — Кого ж там лечить? Новый управляющий третьи сутки горилку тянет. Как зверь стал, на всех бросается.

— Вот я его излечу! Дай только мне бричку пани Кузьмовской. Пусть меня отвезут. Скажем так: еду, мол, к пану Кузьмовскому, а к вам завернул по обычаю — при покойном барине всегда заезжал. Да мне бы только в дом попасть, а уж там-то я знаю, что делать.

— А личность? — озабоченно спросила Акулина. — Личность твою писарь признать может?

— Да, — Нестерко оглядел себя, — может, конечно. Бороду вычернить надобно. И волосы. А свитка у меня и шапка — новые. Поп их дал, когда я к владыке ездил. Да отобрать не успел.

— Господи святый! Ты и у самого владыки побывал? — всплеснула руками бабка. — Бороду-то сажей, что ли, красить? Или дубовыми орешками? Орешками крепче — до коляд ходить будешь смоляным.

Акулина дала новый пояс для свитки, увешанный мешочками с различными зельями. Привязала к посоху Нестерка нитку с собачьими зубами.

— Так-то хитрее, — молвила она, щурясь и отходя к порогу, чтобы лучше рассмотреть нового ворожея.

…Кучер пани Кузьмовской стоял у своей брички, окруженный мужиками. Ему только что рассказали про «бумажное горе», и сердце крестьянского хлопца было полно сострадания к землякам и гнева к вору-писарю.

Когда к бричке подошел чернобородый, голубоглазый мужик, обвешанный мешочками и ладанками, то кучер не узнал путника, недавно пожелавшего ему «доброго добра». И, только услышав Нестеркин голос: «Поехали, мил человек!» — хлопец начал присматриваться к чернобородому.

— Помолодел ты вроде, — улыбнулся наконец он. Долго уговаривать кучера не пришлось — он сейчас не только Нестерка, даже самого Римшу и то бы с великим удовольствием отвез в имение для расправы с подлым писарчуком.

Мягко качнувшись, бричка приняла необыкновенного ездока-лапотника. Застоявшийся конек рванул с места, и через несколько мгновений новенькая хатка Акулины уже исчезла из глаз Нестерка.

— А пани как же? — поинтересовался Нестерко. — Смотри, под розги попадешь.

— Пани наказала без шептухи не возвращаться, — ухмыльнулся парень. — А моя вина, что бабка своих костей никак с лавки не поднимет?

«Признает или не признает? — теребила Нестерка беспокойная мысль. — Трясун не лыком шит. Хорошо, ежели пьян».

— Сколько мне годов? — сняв шапку, спросил лекарь-ворожей кучера.

Хлопец попридержал конька, оглянулся, внимательно оцепил черноголового, чернобородого седока;

— Кто ж знает… Моему брату в солдаты идти на будущий год, так ты вроде чуток его постарше.

Нестерко сказал обрадованно:

— Ловок ты лета угадывать! У меня, мил человек, четыре сына, да дочь. Вот как…

«Если Трясун сильно пьяный — не признает! — решил Нестерко, и на сердце стало легче.

— Пан Кишковский с перепугу помер, — сказал кучер, — от кондрашки. Потому сала в них, панах, скопилось много. Кабы лекарь с пана жир согнал, так, может, Кишковский и посейчас лютовал бы еще.

Нестерко не удержался, вспомнил историю о том, как трех панов лечили от жира.

— Не знаешь? Так слушай! До того паны разъелись — ходить стали еле-еле. Чего только ни делали, жиреют с каждым днем! А бабка-шептуха сказала им:

«Живет в дальней деревне винокур, по имени Адась, он ворожит, на себя чужие грехи берет. Раз грехи, то и ваше сало и жир тоже на себя взять может».

Собрались к нему паны, приехали. Адась брички назад отправил, говорит:

«Поживете у меня, Панове, сколько дней — не ведаю, но худыми уедете».

Паны обрадовались, сели за стол к винокуру, пировать начали. Напились к вечеру и повалились спать. Адась позвал рабочих с винокурни, говорит;

«Вот, надо вылечить панов, помогите».

Рабочие согласились. Переодели спящих панов в одежду мужицкую и перенесли их на винокурню.

Утром паны продрали очи и диву даются: вместо панской одежды на них рваные свитки, на ногах старые лапти! Что такое?

К ним приказчик подходит;

«Кто из вас, хлопы, работать будет? А ну, марш мешки носить!».

Паны начали кричать, а он их плеткой. Паны пуще прежнего орут;

«Мы паны, а не мужики!».

А приказчик думает, что они над ним смеются, и еще сильнее хлещет. Пришлось панам на работу идти. Целый день мешки носили, дрова пилили, едва вечера дождались, поели, да заснули как мертвые. На другое утро — то же самое, только приказчик уже их не стегал, потому паны сами чуть свет вскочили.

Работают они так неделю, другую, им уже кажется, что они панами никогда и не были — вместе с мужиками пьют, едят, спят. Худыми стали, как пугало огородное: свитки мешками висят, лапти и те чуть держатся.

«Хватит, — сказал Адась, — им худеть, а то скоро помрут!».

Тем же вечером панов снова напоили до бесчувствия и перенесли в Адасьеву хату.

Утром паны просыпаются, видят — рядом с ними их панская одежда лежит, никакого приказчика нет, никто их на работу не гонит. А сам Адась с поклоном:

«Пожалуйте, Панове, к столу, закусить чем бог послал!».

Сели паны за стол, едят, помалкивают: сон это или не сон?

«Долго спали, — говорит Адась, — пока я ваш жир на себя брал…».

И показывает им бочку сала — дескать, панское.

Отблагодарили Адася паны, денег ему дали и скорее по домам — как бы снова не заснуть!..

— Вот так бы и нашего пана! — весело сказал кучер. — Может, он бы и к мужикам-то помягчел!.. Эх, с ветерком, милый!

Он хлестнул своего бурого конька, тот стрелой влетел в ворота усадьбы Кишковского и лихо — песок из-под копыт! — остановился перед крыльцом.

Дом Кишковского был не чета дому Печенки. Полукруглые флигеля, как руки гостеприимного хозяина, обнимали въезжающих. Двухэтажное белое здание выглядело так празднично, будто только и занималось тем, что принимало гостей. Не то что у Печенки: там сразу же начинали хлопать двери, металась дворня, разводился огонь на кухне — и все это с криком, перебранкой, грохотом. Сразу было видно: приезд гостя в Дикуличи — целое событие, неожиданное и не особенно радостное для обедневшего барина.

Дворня, видимо, хорошо знала плетеную бричку.

Не успел кучер помочь лекарю-ворожею сойти наземь, как дверь дома распахнулась, и слуга, несколько раз пожевав губами, произнес:

— Целую ноги ясновельможного пана Кузьмовско-го!

— То не пан, — сказал кучер, — то лекарь! Протри глаза, дворня!

— Лекарь? — удивился слуга. — У нас, слава богу, все здоровы! — И вдруг тут же, у дверей, свалился, как сброшенный с телеги мешок.

Кучер удивленно поглядел на Нестерка:

— Чего это?

Нестерка наклонился над упавшим, повел носом:

— Пьяный.

В нескольких шагах от входной двери в полумраке прихожей виднелось еще двое слуг. Они сидели на ступеньках ведущей вверх лестницы, опершись друг на друга, и спали. Откуда-то слышался молодецкий посвист, топанье и разухабистая песня:

Ой не сам я трясусь — Меня черти трясут, Молодые чертенятки Подкидывают… Ух-я! Ух-я!

— Трясуну одному пить скучно, — сказал Нестерко кучеру, — вот он слуг и поит.

— Мне тоже идти? — с некоторой робостью спросил кучер, видя, что Нестерко стал уверенно подниматься по лестнице в панские покои.

— Ты иди сзади да повторяй, что, мол, пани Кузьмовская нас ждет.

Панские комнаты были переворочены вверх дном. Из пузатых комодов торчали пустые ящики, тут же на полу лежали вышвырнутые из них груды всякого добра. Стулья, частью переломанные, валялись тут и там. Лужи разлитого вина, осколки и черепки битой посуды густо покрывали пол.

В зале, за длинным столом, перед остатками обильной еды и кучами грязной посуды, восседал один-единственный человек.

В нем с трудом можно было признать дикуличского писаря: новая богатая одежда и трехдневная пьянка сделали Трясуна почти неузнаваемым. Он опух, лицо побурело, бородка стала совсем тощей и походила на торчащее из подбородка шило.

Из угла зала неслись пьяные голоса:

Ой не сам я трясусь..

Двое слуг, обнявшись, пытались выделывать плясовые коленца, но непослушные ноги заплетались. Трясун хохотал:

— А ну, веселее! Эй, хлопы, давай!

Заметив подошедших к столу Нестерка и кучера, Трясун хлопнул в ладоши:

— Хватит, хлопы!.. Это кто ж такие пожаловали?

— От пана Кузьмовского, — поклонился кучер. Трясун ухватился за бородку;

— Что надобно?

— Я лекарь-ворожей, — сказал Нестерко. — Еду к пани Кузьмовской. Мимо проезжал, решил завернуть, посмотреть: не изгнали еще нечистую силу, что пана Кишковского сгубила?

— Эй, хлопы! — крикнул слугам Трясун. — Кучера пана Кузьмовского признаете?

Слуги подошли поближе.

— Он, — сказал тот, что потверже стоял на ногах. — Их кучер.

Второй слуга, придерживаясь за стенку, подошел к окну и заглянул во двор.

— Бричка пана Кузьмовского, — охрипшим от истошного пения голосом произнес он. — В-о-он стоит…

— Пан ворожей, в бричку пожалуйте! — поклонился Нестерку кучер. — Вас ясновельможная пани ждет! Мне из-за вашей милости на конюшне всыпят, ей-богу!

— Не божись, а иди-ка лучше отсюда подобру-поздорову! — цыкнул на кучера Нестерко. — Жди меня внизу!

Хлопец ушел.

— Ворожей…» — рассматривая Нестерка, бормотал Трясун. — Садись со мной, гостем будешь… Где-то я тебя видел, а?

— Может, я пана врачевал? — спросил Нестерко, садясь рядом с Трясуном.

— Я сроду ничем не болел, — усмехнулся писарь. — Глаза твои мне знакомы… Эх, да у всего мужичья глаз одинаково смотрит… Чего ты мне ворожить будешь? Сначала выпей со мной.

— Мне еще к пани Кузьмовской ехать, — сказал Нестерко, — пить не стану. Да и ворожба тогда не пристанет, ежели я пригублю.

— У гостя не своя воля: угощают — кушай, не угощают — не спрашивай! — тоненьким, осипшим голосом закричал Яким. — Пей — и вся недолга! Я третий день пью, и ничего. Вот, — обвел он рукой стол, — почти полный был, от поминок остался. Не пропадать же добру! Сам все и ем.

— От беса это, — покачал головой Нестерко, — всего не съешь, а душу погубишь. Отдал бы еду да питье тем, кто есть хочет.

— Пусть лопну! — закричал Трясун и бросил чарку об пол. — А все мое! Никому ничего! Пей, когда я тебе подношу! Горилку пей, кваса нет. Был квас, да не было вас!

Яким Трясун сунул чарку в руки Нестерку и, чокнувшись, выпил свою. Нестерко огляделся: не видят ли слуги? Но они мирно посапывали в дальнем углу зала. Затем, пока бороденка писаря торчала колодезным журавлем вверх, он вылил вино в блюдо на остатки какой-то еды.

— Выпил? Вот теперь давай ворожи, — засмеялся Трясун. — А еще лучше — давай в карты играть. На деньги, а? Деньги у тебя есть?

Писарь пытался встать, но сумел только опереться руками о стол и слегка приподняться.

— Деньги-то у меня есть, — сказал Нестерко, — только я в карты не играю: это забава панская.

— Видел я где-то тебя, а, ворожей? — снова задумался Трясун. — Ты в Могилеве, в управе, не служил писарем? А у пана Брыцкого не бывал? Вот уж пан так пан… А я, знаешь, лучше пана буду жить. Паны не умеют из мужичья сок выжать. Я прикажу… всем… пусть знают… Я что хочешь могу придумать…

Нестерко приложил палец к губам, а потом поманил Трясуна и шепотом сказал:

— Бесовское наваждение здесь в доме. Пана покойного сгубил бес и тебя сгубит.

Писарь повертел бородкой, спросил недоверчиво:

— Что ж, я беса-то не чувствую? Нестерко продолжал все так же, шепотом:

— А в очи туман наплывает?

— Наплывает, — кивнул бородкой Трясун.

— Чарка двоится? Смотришь — одна, ан вдруг две?

— Угу.

— Это бес с тобой пьет в сотоварищах! Его чарку ты и видишь.

Писарь внимательно поглядел на Нестерка, потом — так же внимательно — на чарку.

— А чудеса показывать можешь? — спросил вдруг он. — Раз ты ворожей…

— Могу на спор ведро горилки выпить, — спокойно сказал Нестерко. — Пятьсот рублей.

— Ну? — удивился Трясун. — Сразу ведро? А если проспоришь? Ты мне деньги покажи. Может, у тебя их и нет.

Нестерко вынул заветные свои деньги, показал Трясуну.

— Ого! — сказал Трясун. — За них год небось ворожил?

— Пятьсот-то рублей? — усмехнулся Нестерко. — За день. К двум-трем панам съездишь — и домой.

— Пей! — Трясун ткнул пальцем в угол. — Вот там. мера стоит с горилкой.

Нестерко прошел в угол. Пять ведровых мер, похожих на маленькие бадейки, стояли пустые. Одна из них была накрыта деревянной плотной крышкой.

— Нашел? — крикнул Трясун. — Пей теперь.

— Найти-то нашел, — сказал Нестерко, возвращаясь к столу, — а вот твоих денег я не видел.

— Денег у меня сейчас нет, — махнул рукой Трясун. — Но я могу и без них.

— Сам тогда и пей.

Писарь расстегнул сюртук. Под ним на перевязи висела кожаная сума.

— Видел? — Он достал из сумы пачку бумаг/ — Все имение — вот оно!

Потом показал Нестерку свернутый в трубку лист:

— А это поболе тысячи стоит. Загольевские мужички здесь, с детьми и всей животиной. Вот вернусь в Дикуличи там тоже бумагу такую напишу, хе-хе-хе… Барину никогда до этакого не додуматься! Деньги на всем наживать нужно, чуешь?

«Верно, это она, обманная челобитная, и есть!» — подумал Нестерко и пошел к мерам.

Повернувшись на мгновение к писарю спиной, поменял местами пустую меру с полной. Затем отбросил крышку. Крышка покатилась, ударилась о стоящее на полу блюдо и упала к ногам спящих слуг. Те даже не пошевелились.

«Трясун словно двужильный, — подумал Нестерко, припадая губами к пустой бадейке и делая вид, что пьет из нее. — Всех споил, а сам еще языком ворочает!».

Приподняв пустую бадейку, Нестерко опрокинул ее, как молочную крынку — показывая, что горилка кончилась. Затем поставил ее на место и подошел к Трясуну.

— Не верю! — заорал Трясун, одной рукой придерживая сумму, другой хватаясь за бороденку.

— Поди сам посмотри, — усмехнулся Нестерко.

— Не могу, — пытаясь встать, проговорил Трясун.

— Давай деньги, раз проиграл!

— Не дам!

— Ах так! — сказал Нестерко. — Тогда пусть мера снова наполнится горилкой, будто ее никто и не пил!

— Ну? — вытаращил глаза Трясун. — Она будет опять… полная? До краев?

Нестерко пошел в угол, взял целехонькую меру горилки и принес ее к Трясуну:

— Смотри!

— Ай да ворожей! — пробормотал Трясун, уважительно поглядывая на Нестерка. — Пятьсот рублей в день! Да еще чудеса… Знаешь, ворожей, оставайся со мной. Ну их, панов. Сюда Печенка приедет, а мы ко мне, в Дикуличи. Заживем! Село мирное, мужики тихие. Есть один — Нестерко, да не долго ему озоровать. Сживем со свету.

— Слышал я о Нестерке, что не так просто с ним сладить, — осторожно вставил Нестерко.

— Хитрый мужик, озорной, верно, — мотнул головой Трясун. — Но я его чуть не обвел вокруг пальца. Самого послал за щенком, а детей его всех хотел продать. Пан Кишковский умер, а то бы… Ну, это все суета… Ворожей! Поедем ко мне, Нестеркину дочку старшую себе возьмем в прислужницы, а? Утром и вечером ноги нам будет мыть и сказки сказывать. Оставайся, ворожей. Ну, чего тебе шататься? Обзаведешься хозяйством, горя знать не будешь! Ты думаешь — в других деревнях каша да сало на деревьях растут? Нет. А мы посидим в Дикуличах лишь до поры до времени. Под лежачий камень вода не течет, бока у камня мхом обрастают, лежать мягче становится…

Нестерко не слушал пьяной болтовни Трясуна. Как только он понял, что его детям грозила неотвратимая беда, он весь рванулся к дороге, к коням, к родной хате. Может, там Печенка еще что придумал?! А как же мужики загольевские? А что, если так…

— Пан Кузьмовский горилку пьет с огнем! — сказал Нестерко. — Подожжет и пьет! Настоящий пан!

— Я, дай срок, и не таким буду! — стукнул себя в грудь писарь.

— А горилку ты жег?

— Могу! — Трясун вынул из кармана огниво, трут, долго высекал искру. Потом от трута зажег свечу. Горящей свечой водил по мере с горилкой, пока она не воспламенилась.

— Вот! — гордо сказал Трясун. — Горит! Как у пана!

— А-а! — вдруг заставил Нестерка вздрогнуть голос Трясуна. — Кто пожаловал сюда! Иди, иди, красавица, выпей с нами горящей горилочки!

Нестерко оглянулся и увидел маленькую, босую, в серой посконной рубашке девочку, которая испуганно стояла посреди зала. Очевидно, она вошла через боковую дверь и не думала здесь кого-нибудь встретить.

— Не бойся! — стараясь говорить как можно нежнее, манил девочку Трясун. — Я хочу с тобой выпить. И с ворожеем. Будем втроем пить!

Девочка медленными шажками, словно птичка под взглядом змеи, подвигалась к Трясуну.

— Люблю, когда дети пьяные, — хихикнул Трясун в ухо Нестерку. — Паны о мужицких детях забывают. А если всех детей мужицких собрать да потом выкупа у отцов-матерей потребовать? А? Сколько наживем на этом?!

Трясун уже изготовился схватить девочку. Но Нестерко сильно ударил своим дубовым посохом по его руке.

Девочка шарахнулась в сторону.

— А-у! — по-собачьи взвыл писарь.

Нестерко схватил его за ворот, приподнял над креслом.

— Давай сюда суму, гниль!

Трясун только глаза пялил да головой мотал. Нестерко свободной рукой вынул из-за пазухи писаря суму, достал из нее свернутую трубочкой бумагу.

— Говори, гниль, это загольевских мужиков прошение? Говори, не то убью! — прошептал Нестерко.

— Оно… оно, — пролепетал Трясун. — Только душу отпусти… Глаза-то знакомые… Знаю я тебя… А-а, Римша!

Произнеся это имя, писарь вздрогнул, словно его ударили, рванулся из рук Нестерка с такой силой, что грохнулся на пол, ногой задев ведро с пылающей горилкой. Горящий синим пламенем ручей побежал по полу.

— А-а! — вдруг пронзительно закричал Трясун. — Римша!

Слуги в углу вскочили на ноги и уставились на языки синего пламени.

— Римша! — продолжал вопить Трясун, уползая в угол к пустым бадейкам.

— Пожар! — завопили слуги и бросились во внутренние покои.

Нестерко спокойно миновал комнаты, спустился по лестнице, вышел на крыльцо. Бричка стояла наготове. Кучер озабоченно спросил:

— Ну как?

— К бабке Акулине! — влезая в бричку, сказал Нестерко.

— Значит, дело! — улыбнулся кучер. Он тронул коня, но тот уже натянул поводья: — Горит, никак?

Нестерко взглянул на дом. Из высокого окна второго этажа тянулась синеватая струйка дыма.

— Постой-ка, — сказал Нестерко.

Вдруг яркий огонь весело полыхнул во все окно, лизнул карниз и выскочил на свежий воздух.

— Девочка там чья-то бродит, — соскочил с брички Нестерко, — спасать надо! Возьми-ка бумагу да вези ее к Акулине. Будет время — за мной приезжай…

И он бросился в дом.

Кучер спрятал бумагу, огляделся — дворня еще ничего не заметила. Уже занялись черные окна во втором этаже, повалил дым.

— Эх, милый! — хлестнул коня кучер.

Вылетая из ворот усадьбы, хлопец в полглаза увидел, как к дому со стороны псарни и конюшни бежали люди.

…Панский дом вспыхнул, будто его подожгли сразу со всех концов. Старое сухое дерево запылало дружно. Словно нарочно подул ветер, и огонь перекинулся на конюшню, на псарню. Уже дымились крыши коровника, свинарника, сараев.

Дворня толпилась в нерешительности. Протрезвевшие слуги выскакивали из окон первого этажа. Большинство мужчин было отправлено Трясуном из имения на различные работы сразу же после поминок, а те несколько слуг, которые остались, едва держались на ногах от выпитой горилки.

Простоволосая босая женщина рвалась из рук дворовых девушек, кричала истошно.

— Она в саду работала, а ее меньшая бегала-бегала возле, да в панский дом и зашла, — объяснял кто-то. — Сгорит теперь дочка…

— Где ж ее найдешь в таком дымище-то, — говорили люди, — не войти, не пробраться…

Трясуна никто спасать не собирался. Слуги же все успели выбежать из огня и довольно спокойно смотрели, как горит панское добро.

— Крик я слышал, — рассказывал один из слуг, — будто Римша в доме. Сам не видел, а крик был.

— Чего Римше делать там?

— А бумага? Новому пану челобитная?

В крайнем окне второго этажа, откуда дым еще едва струился, показалась мужская фигура с девочкой на руках.

Толпа ахнула, говор стих.

Незнакомый чернобородый мужик одной рукой прижимал к груди девочку, а другой держался за косяк окна.

— Сено несите! — закричал кто-то — Давай сена! Человек десять бросилось к сараю, возле которого стоял неразгруженный воз с сеном.

Еще человек десять бросились к возу и подвезли его под самое окно.

Чернобородый мужик прижал к себе девочку и прыгнул на сено.

— Детонька моя! — бросилась простоволосая женщина к девочке. — Солнце мое!

Она ловко, как кошка, вскарабкалась на воз и схватила дочку. Чернобородый мужик сошел с воза, зашатался и упал на землю. Его окружила дворня.

— Угорел! Эвон как дымищем от него несет! — сказал кто-то.

— Может, это сам Римша? — перекрестилась одна из женщин.

— Ты что ж, Римшу забыла? — удивился кто-то. — Его же дом от тебя третий! Римша русый, льняной даже! А этот…

Чернобородый открыл глаза — они у него были голубые, как будто в них отражалось небо, в которое он смотрел. Потом вдруг глаза приняли озабоченное выражение, он пошевелил рукой, ощупал свитку.

— Деньги! Деньги где?! — воскликнул чернобородый, хотел подняться, но глаза его помутились, и он снова без памяти упал на землю.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ. АИСТЫ ВОЗВРАЩАЮТСЯ.

Свой дом милей чужих хором. Белорусская пословица.

Нестерка на руках вынесли за ограду усадьбы, но копоть и хлопья сажи or горящего панского дома продолжали падать и там.

— Бричка пана Кузьмовского! — закричал кто-то из мужиков.

Но вместо ясновельможного пана из брички, кряхтя и охая, выбралась с помощью седого мужика шептуха бабка Акулина. Люди расступились. Кучер и седой мужик подвели бабку к лежащему на почерневшей от сажи траве Нестерку.

— Сейчас она его сразу поднимет, — сказала простоволосая женщина с девочкой на руках.

Бабка села рядом с Нестерком, наклонилась к его уху и начала шептать:

— Сигала жил, сигала нет, сигала здесь, сигала в дверь… сигала жил, сигала нет, сигала здесь, сигала в дверь…

Нестерко зашевелился, открыл глаза. Акулина продолжала шептать.

Нестерко улыбнулся широко и радостно:

— Я-то думаю; что такое? Или на том свете уже? Нет, слышу: «сигала жил»! Значит, здесь я… Вылечила меня, бабка!

Нестерко сел.

— Угорел ты, — пояснила бабка. — От дыма.

— Да, голова что-то болит, — согласился Нестерко. — Ну и научилась ты ворожить, Акулина!.. Ого, и кучер здесь!

Вдруг Нестерко вспомнил что-то, руки его зашарили по свитке.

— Не ищи, — сказала Акулина, — пропажа твоя вот она. — И бабка протянула Нестерку завернутые в чистую тряпицу деньги.

— Наворожила! — пряча драгоценную тряпицу поглубже за пазуху, удивился Нестерко. — Спасибо…

— Ты бумагу-то передал ему, — кивнула на кучера Акулина, — а деньги в ней, внутри свитка, оказались. Запихнулись нечаянно. Развернули мы ту бумагу — ан в ней подарок. Я и подумала: не те ли, щенячьи…

— От всего села — поклон! — сказал седой мужик и стал на колени. — Спас ты нас, Нестерко!

— Ну ладно! — Нестерко, охнув, встал сам и помог седому подняться. — Если мужики друг другу помогать не будут, их всех поедом съедят…

Бабка вынула из складок юбки клочок бумаги, испещренный какими-то цифрами и буквами. На ленточке, приклеенной к бумажке, болтался круглый образок.

— Возьми грамотку ворожейную, — просительно молвила Акулина. — Не обижай меня, старуху, Нестерко! Всю ночь рисовала. Помогает от беса, пана и худого глаза.

— Ну, раз и от беса, — улыбнулся Нестерко, — тогда пригодится! — И он бережно спрятал грамотку.

— Стражники едут! — закричали мальчишки.

— Я тут останусь, — зашептала бабка Акулина, — а ты, Нестерко, поезжай скорей. Ни пуха ни пера!

Нестерко влез в бричку, откинулся на мягкую спинку сиденья так, чтобы встречные не видели, кто едет в панской повозке. Кучер лихо присвистнул, и конек помчался по дороге в Заголье.

Стражники едва успели поклониться промчавшейся бричке, даже не рассмотрев, сидел в ней пан или нет,

…Через день Нестерко — все такой же чернобородый и черноголовый — был на условленном с цыганом месте.

— А ты красивый стал, смоляной! Молодой стал! Два дня жду тебя! — сказал цыган, сверкая зубами. — Старики кричат: «Продавай коней, и так на них убыток большой». А я ждал — знал, что ты придешь, кум!

Нестерко отдал деньги, которые долго, всем табором пересчитывали цыгане, получил в каждую руку по узде. Кони были красивые, статные. Вокруг собрался народ. Купцы судили да рядили, для какого барина покупается упряжка.

Нестерко сел верхом и, придерживая второго коня в поводу, поскакал.

За селом его остановил какой-то всадник.

— Кум, обожди! — Это был друг-цыган. — Кум, вот тебе сбруя и седло. Сам шил, плохое, но другого нет. Из табора унес, старики не видели, а то бы крик, словно ветер, поднялся… Тебе далеко скакать, бери1 Послезавтра Михайлов день, я помню…

Пани Дубовская долго рассматривала коней. Созвала всех конюхов, даже стражника разбудила.

— Теперь у всех панов по стражнику живет, — сообщили Нестерку мужики, с которыми он вместе ехал обозом на ярмарку. — Римши боятся!

Приказчик пани Дубовской заглядывал коням в зубы, дул в хвост, стучал зачем-то поленом по копытам. Потом сказал:

— Ты, сказочник, наверное, в цыганский табор поступил, а? Бороду покрасил, коней добыл! Не краденые?

— А тебе что за дело? — ответил Нестерко. — Мои кони, мне и отвечать… Неси псёнка!

Приказчик поднялся к пани, которая милостиво разрешила обменять двух коней на одного легавого щенка.

Потом Дубовская, усевшись у окна так, чтобы ее все видели, прикладывала платок к глазам и всхлипывала:

— Покойный пан так любил этого песика! Он мне никогда бы не простил, что я его отдала!

Вынесли щенка. Нестерко положил его в торбу так, что только голова наружу торчала, и пошел к воротам. Когда, кроме знакомых мужиков, никого возле не осталось, Нестерко рассказал, что сгорело имение пана Кишковского и в нем Трясун, писарь дикуличский.

— Эй, мужичок, — догнала Нестерка круглолицая девица, — барыня кличут!

Нестерко повернул назад.

«Какая еще дурь пани в голову взбрела?» — подумал он обеспокоенно.

— Мужичок, — сказала Дубовская из окна, — я дала тебе щенка? Ты доволен?

— Дали, пани, дали, — поклонился Нестерко. — Пусть вам за вашу доброту прибудет счастья!

— Ну, ступай, ступай, — махнула ручкой барыня. — Вижу, что помнишь о моем добром деле.

Нестерко не успел выйти за ворота, как та же круглолицая девица снова догнала его:

— Мужичок, пани опять тебя требует!

«Да что ж это такое! — начал сердиться Нестерко. — Так я и до Михайлова дня в Дикуличи не попаду!». Пани приветливо улыбалась из окна:

— Мужичок, я боялась, вдруг ты о моем добром деле забудешь. Я дала тебе щенка?

— За деток моих — спасибо. Можно идти?

— Иди, мужичок, помни обо мне.

— Чтоб ты сгорела! — шагая к воротам, ругался Нестерко. — Тут не знаешь, как до родной хаты добраться, а она добротой своей кичится. Двух коней за цуцика — ой щедрая пани!

Нестерко уже вышел из усадьбы и шагал по дороге, когда в третий раз его догнала дворовая девушка:

— Мужичок, барыня назад требует!

— Пусть она из окна выпадет, твоя барыня! — прибавляя шагу, сказал Нестерко.

— Она у нас такая стала добрая, — сказала девушка, — всем про свою доброту напоминает, боится, что о ее делах добрых позабудут… Вот она каждый раз всех обратно и кличет, напоминает, значит.

— Скажи: не догнала, мол, — посоветовал Нестерко. — Да не торопись возвращаться… Я подальше уйду, пусть тогда зовет.

Нестерко был далеко в поле, панский дом едва виднелся среди вековых дубов, когда сзади, на дороге, раздался конский топот. Среди поля укрыться негде, и Нестерко не стал зря прятаться — ведь всадник хорошо видел его на стерне.

— Стой! — заорал стражник, осаживая лошадь. — Барыня тебе приказала вернуться. Заворачивай!

— Хорошо, пан стражник, что вы меня догнали, — вкрадчиво сказал Нестерко. — А то при ясновельможной пани я не мог рассказать вам важного дела.

— Ну, ну? — заинтересовался стражник. — Давай, сказывай.

— Про огонь, — прошептал Нестерко.

— Про огонь? — Стражник соскочил с лошади. — Ну?

— Был я в имении покойного пана Кишковского, — начал Нестерко, — а имения-то уже нет.

— Как это? — удивился стражник.

— Спалили.

— Да что ты! — ахнул стражник. — Неужто Римша опять?

— Говорят, не он. Писарь Яким напился и поджег. Должен я эту новость быстрее пану Печенке передать, наследнику пана Кишковского. А ясновельможная пани задерживает… А, кроме пана Печенки, мне никому не велено про пожар говорить.

— А мне? — сказал стражник. — Мне-то сказал?

— Так то вы — сам пан стражник! Вы же меня должны до Печенки довезти. Так пан урядник приказал. Да ведь не все я вам сказал. Есть еще тайна.

— Скажи, мужичок, скажи! — Стражник от любопытства на месте устоять не мог, переминался с ноги на ногу.

— Яким, писарь дикуличский, приказал долго жить. Сгорел в панском доме.

— Ай, ай, ай! — покачал головой стражник. — Хороший был человек. И вдруг — поджег. Сам себя спалил…

— Ну ладно, лясы потом поточим! — важно сказал Нестерко. — А сейчас давай садиться, поехали.

— Так пани же сказать нужно, что я уезжаю! — забеспокоился стражник.

— Тайна! — приложил палец к губам Нестерко. — Пан урядник приказал мне к Печенке лично добраться… Понял?

Стражник все еще колебался.

Тут Нестерко вспомнил о грамотке и спросил:

— Грамоту разумеешь?

— Нет, — вздохнул стражник.

— Тогда читай! — Нестерко извлек из кармана грамотку бабки Акулины. — Видишь? Подорожное предписание! И печать! — ткнул он пальцем в образок на ленточке.

— Раз предписание, тогда, конечно, — уважительно проговорил стражник.

Он уселся на лошадь, сзади него сел Нестерко, торбу со щенком Нестерко уложил на спине. Лошадь тяжело поскакала по дороге.

…Пан Печенка старательно изображал умирающего от горя наследника. Он лежал в кресле, укутанный и перевязанный, и время от времени радостно улыбался. Но, спохватившись, снова принимал страдальческую мину.

Сотни планов роились в панской голове. Уже был продуман до мельчайших подробностей план перестройки псарни и конюшни в дядюшкином имении, отвод новых угодий под охоту, обмен лишних мужиков с семьями на различные заморские товары… Ах, как сладостно мечтать об истинно панской жизни!

Внизу в людской, послышался шум. Печенка насторожился: что случилось? Там, внизу, сидит стражник, бояться нечего, но все-таки…

— Поздравлять вас, пане, пришли! — сказала с поклоном бабка Гапка. — Дворня и псари!

— Пусть войдут, — милостиво разрешил Печенка.

Псарь, кучер и стражник, чтобы не поздравлять пана с пустыми руками, сложили собранные по деревне яйца в большое решето и гуськом поднимались по лестнице. Условлено было так: псарь шагает первым и несет решето, за ним — стражник, а последним — кучер. Псарь должен был сказать: «Поздравляем пана с наследством!» А стражник продолжить: «И с новым добром!». А кучер закончить: «И с новым богатством! Не забывайте нас своими милостями!».

Пока поднимались по лестнице, у псаря на лапте развязалась обора и потянулась лентой по полу.

Когда вошли в комнату, где пан в кресле сидел, стражник возьми да сапогом и наступи невзначай на обору. Псарь вместе с решетом на пол грохнулся. Перед креслом пана — яичница, а в ней псарь купается.

— Ах чтоб тебе сгинуть, нечистая сила! — в сердцах крикнул псарь.

Растерявшийся стражник гаркнул:

— И с новым добром!

А кучер свое:

— И с новым богатством! Не забывайте нас своими милостями!

— Да вы что, с ума посходили? — заорал пан, и усы его зашевелились. — Чего мне желаете, хлопы?! Вон!

Как поздравители выбрались — сами не упомнят. Стоят на крыльце, меж собой препираются.

В это-то время и въехали во двор стражник и Нестерко верхом на одной лошади.

Новости, привезенные Нестерком, сразу же стали известны всей дворне.

— Кто пану про это скажет, того пан убьет на месте, — причитала бабка Гапка. — И так больной совсем, да тут еще его поздравили наши мужички… Он сейчас, как осиный клубок: ткни его только — ног не унесешь.

Псарь, стражник и кучер смущенно отвернулись.

— Это ваш пан, вы и сказывайте ему новости, — отмахнулись оба стражника — местный и приезжий. — Наше дело усадьбу от Римши-лиходея сторожить.

— Ладно, я скажу, — вызвался Нестерко. — Мне все равно идти к пану, щенка отдавать.

— Только ты того, — посоветовал стражник, — поосторожнее с паном, больной он… Исподволь, не сразу!

— Не впервой мне с панами разговаривать, — сказал Нестерко и вынул из торбы щенка. — Иди, Гапка, скажи ему так: нынче, мол, пане, Михайлов день. А уж потом про меня, слышишь?

Бабка Гапка вошла к пану. А пан в другой комнате сидит — в прежней-то весь пол в яйцах.

— Пане, сегодня Михайлов день.

— Что? — переспросил погруженный в мысли о новой усадьбе Печенка. — Ну и что же? А-а… сегодня Нестерко должен явиться!

— Так он, пане, тут уже.

— Пусть войдет, — покрутил ус Печенка.

— Про него разговор, а он и сам на двор! — раздался голос входящего Нестерка.

Бабка закрестилась мелко-мелко и — от греха подальше — вниз по лестнице.

— Добрый день, паночку! — поклонился Нестерко. — Вот вам щеночек, тот самый, из псарни пани Дубовской!

Печенка так щенку обрадовался, что даже черной бороды Нестеркиной не заметил.

— Был я в имении покойного пана Кишковского, вашего дядюшки, — сказал Нестерко.

— Ну, как там? — продолжая цуцкаться со щенком, спросил Печенка. — Все в порядке?

— Все хорошо, пане. Только блюдо разбилось.

— Какое блюдо?

— Да то самое, в котором для собак пищу готовили.

— Почему ж оно разбилось? — оставив щенка, поднял голову Печенка. — Кто посмел?

— Так ведь, пане, как псарь увидел, что легавая собака Трезорка, вот их, значит, родня, ноги протянула, он блюдо и выронил.

— Что ты плетешь, хлоп? — закричал Печенка, выставив усы, как ухват. — Какая Трезорка? Та самая; лучшая в округе легавая? Говори, а то я душу из тебя выну!

— Что там Трезорка, все собаки погибли, вся псарня. Кониной объелись, потому и померли.

— Какой кониной?

— Ну, мясом жеребцов, лошадей… Известно, какой.

— Ты, Нестерко, может, умом того… а? Кто ж мясом жеребцов собак кормит?

— А что ж с жеребцами делать, если они подохли?

— Как — подохли? Все?

— И жеребцы и лошади, пане. Вся конюшня.

— Ох! — упал в кресло Печенка. — Это ж смерть моя! Это ж десять годов нужно, чтоб снова такую псарню и конюшню собрать!.. Отчего же конюшня сгибла? — Печенка как-то странно посмотрел на Нестерка и взялся руками за голову. — Ну, не таи.

— Да ведь замордовали лошадей, позагнали их.

— Как? Да я… да за это…

— Паночек, как же быть, когда нужно воду возить?

— Воду? На панских жеребцах?!

— Ну так что ж делать, когда свинарник горел?

— Свинарник горел? Ой, погубили! — Печенка даже бледным стал. — Что свиньи?

— Зажарились, пане.

— Отчего же свинарник загорелся?

— Я думаю, паночку, оттого, что рядом с кошарой стоял.

— Значит, и овцы мои сгорели?

— Как одна, паночек.

— Да почему?

— Ветер прямо с коровника на кошару огонь перебросил.

Печенка охнул и сбросил щенка с колен. Нестерко нежно поднял заскулившего щенка, прижал к себе.

— Значит… — Печенка снова взялся за голову, и усы его горестно повисли, — коровник тоже?

— Как корова языком слизнула.

— Огонь-то там откуда взялся?

— Точно не скажу: может, от сараев, а может, от дома.

— Как — от дома? И дом, значит…

— Начисто, одни головешки.

— И вся усадьба?

— Вся. Ну прямо поле, хоть сей, хоть паши. Печенка вскочил с кресла, сделал несколько шагов, снова сел, задышал тяжело:

— Отчего усадьба-то загорелась?

— Думаю, от ведра горилки.

— Какой горилки?

— Какую пьют.

— Кто ж ее пил?

— Яким. Он горилку поджег, а от нее и началось,

— Чего ж он поджигал? — безучастно спросил пан.

— А что ж делать, пане, если жить надоело?

— Надоело? Якиму?

— А зачем же он тогда помер? — спросил Нестерко. — Как влез в огонь, так и не вылез! Сгорел со всеми вашими бумагами!

— Ты что ж, был там? — еле слышным голосом произнес Печенка.

— Даже бороду закоптил, — усмехнулся Нестерко. — Да не горюйте, пане, больше же ничего худого не случилось!

Пан вдруг соскользнул с кресла на пол и сноровисто стал на четвереньки. Один глаз закрыл, а другим уставился в угол комнаты. Усы пана шевелились, словно жили сами по себе.

— Уау, уау! — сказал пан. — Уау, уау, уау!

— Правильно, — поклонился Нестерко, отодвигаясь к дверям. — Уау.

— Как вас зовут? — передвигаясь на четвереньках, спросил пан. — Вы из нашей псарни?

Он направился к Нестерку, но тот успел выскочить из комнаты и припереть дверь плечом.

Пан скулил и скребся, потом снова начал лаять. Стражники, псарь и кучер подбежали к Нестерку:

— Что с паном?

— По-моему, ничего, — сказал Нестерко. — Лается, как всегда! — и отошел к двери.

Стражники вошли в комнату. Пан, свернувшись бубликом, лежал возле кресла, положив голову на руки. Увидев вошедших, слабо тявкнул.

Нестерко, прижимая щенка, пошел к воротам.

Из окон панского дома донесся истошный лай Печенки, крики стражников: «Ты кого кусаешь», визг бабки Гапки. По двору на помощь своим бежали псари, размахивая арапниками.

«Ну, сейчас они все друг друга перекусают!» — подумал Нестерко и ускорил шаг.

…Вечером возле хаты Нестерка собрались односельчане. Приключения Нестерка, события в усадьбе, происшествия с Марисей — было о чем поговорить.

Ребята немедленно окрестили щенка Ежиком; («Это вам подарок от ежика!» — сказал Нестерко, вручая сыновьям щенка) и бегали наперегонки с ним по улице.

— Смотрите, тата! — вдруг прервала рассказ Нестерка Марися. — Аисты!

Птицы летели на юг. И, как обычно, пролетали мимо Дикулич. Неожиданно два аиста отделились от стаи и, расправив крылья, начали спускаться на село. Не обращая внимания на людей, они сели на старое, давно пустующее гнездо на крыше Нестеркиной хаты.

На улице стало тихо. Даже ребятишки замолчали, как завороженные наблюдая небывалое.

— Значит, на будущую весну к нам прилетят, сюда, — сказал Нестерко. — Верная примета!

Аисты закричали. Улетающая стая ответила призывным курлыканьем. Птицы взмахнули широкими крыльями, взлетели и поспешили вдогонку за товарищами.

Обняв Марисю, смотрел им вслед Нестерко.

Радостное лицо его казалось совсем молодым — то ли от все еще черной бороды, то ли от того веселого сияния, которое струилось из его голубых очей…

1.

Минбар — возвышение в мечети, с которого мулла читает проповеди.

2.

Пахлава — слоеное печенье, замешанное на меду.

3.

Шариат — свод мусульманских законов.

4.

Бешбармак — кушанье из мяса и вареного теста.

5.

Манты — большие пельмени, сваренные на пару.

6.

Бадя — почтительное обращение к старшему.

7.

Най — музыкальный инструмент, состоящий из нескольких свирелей, на нем играют, как на губной гармошке, флуэр — свирель.

8.

Карбован — рубль.

9.

Кару’ца — телега с большими колесами,

10.

Чимпой — род волынки.

11.

«Чорба» по-молдавски «похлебка».

12.

Клака — складчина, взаимопомощь в строительстве дома, уборке урожая и т. д.

13.

Породы рыб.

14.

Гайдук — разбойник, помогающий беднякам, гроза богачей.