Со спичкой вокруг солнца.

Семен Нариньяни.

КАК ОЧЕРКИСТ СТАЛ ФЕЛЬЕТОНИСТОМ.

Прежде чем написать в «Комсомольской правде» свой первый фельетон, я напечатал не меньше полусотни очерков и корреспонденции. В те годы в нашей газете работало много талантливых очеркистов: Сергей Диковский, Алла Крылова, Сергей Крушинский, Евгений Воробьев, Николай Том (Кабанов), Евгений Кригер, Елена Кононенко, Зиновий Румер, Юрий Жуков, Михаил Розенфельд, Евгений Рябчиков, Зиновий Чаган… Иногда в одном номере печаталось по два-три очерка сразу. На второй странице очерк производственный, на третьей — морально-этический, на последней — спортивный или научный.

Очерк в те годы был в «Комсомольской правде» жанром № 1. Очерки обсуждались на летучках, производственных совещаниях. Бывало и так: очерк еще не напечатан, а о нем уже говорят, спорят. Крушинский или Жуков приносят секретарю редакции Мирону Перельштейну очередной опус, а тот созовет к себе пять — десять человек и говорит автору:

— Читай вслух!

По окончании чтения начинаются споры, даются советы автору. Очерки обсуждали не только очеркисты, но и читатели. Производственный очерк вызывал по сто — двести откликов, а на очерки, трактующие морально-этические темы, приходило и больше откликов — тысяча — полторы тысячи. Я, как и другие очеркисты «Комсомолки», ходил именинником. Как будто хорошо!

И вдруг сладкой моей жизни приходит конец.

Как-то утром к нам в отдел заходит главный редактор, смотрит на меня; говорит:

— Выручай, друг Сенечка. Вызволяй из беды!

— К завтрему в номер нужно срочно написать очерк?

— В завтрашний номер у редакции имеется семь очерков и ни одного фельетона. Возьмись, напиши.

— Так сразу?

— Пиши не сразу. Приноси через неделю.

— А вдруг не получится?

— Берись, старик, пробуй свои силы. Уж больно хочется, чтобы в нашей газете, как в «Правде», рядом с очерком печатались бы и фельетоны.

Главный внес предложение и ушел. Я поворачиваюсь к друзьям-очеркистам, жду, что скажут они, а друзья не говорят ни «да», ни «нет», только один Сережа Крушинский ведет меня к окну, говорит:

— В очерке, Сенечка, ты если еще и не стопроцентный мастер, то какой-никакой подмастеришка. А учиться писать фельетоны ты должен начинать с азов…

— Ну и начну, — брякнул я по-мальчишески, не подумав…

И не только брякнул, но и поступил как мальчишка. Не измерив глубины, зажмурился и кинулся вниз головой в омут. Сочинил и понес главному свой первый фельетон. Напечатали. Потом написал второй, третий, четвертый. Жду, когда друзья-очеркисты соберутся, выскажут свое мнение. А они не собираются, сердятся, зачем изменил дорогому сердцу жанру. Тогда я стал вызывать ребят на разговор. Встречу Кого в редакционном коридоре, стукну кулаком в грудь, спрашиваю:

— Ну, как?

А ребята снисходительно пожимают плечами:

— Ничего…

А как понимать это «ничего»: ничего — хорошо или ничего — плохо? Неизвестно. Я разозлился и решился на отчаянный шаг — пойти к Мих. Кольцову и узнать его мнение о своей работе. Но Мих. Кольцов не Мих. Розенфельд, не Юр. Жуков. Встретившись в редакционном коридоре, его не стукнешь кулаком в грудь, не спросишь как комсомолец комсомольца:

— Ну как, коллега?

Да и какой я коллега Мих. Кольцову. Кольцов — мэтр. Признанный лидер советских фельетонистов, а я еще даже не подмастеришка!

Я с Мих. Кольцовым ни разу не встречался, ни разу не говорил. Хотя вру, одна встреча была. Состоялась она в мае 1925 года, накануне выхода первого номера тогда еще не существовавшей «Комсомольской правды». Мих. Кольцов обещал молодежной газете фельетон. Обещал не мне, а редактору. На меня же, как на самого младшего по возрасту сотрудника, были возложены другие, более скромные обязанности. Добежать с Ваганьковского переулка, где располагалась в то время редакция «Комсомолки», до Тверской улицы, где была редакция «Правды», и доставить в «Комсомолку» для посылки в набор тот обещанный нам фельетон. Я хотя и значился по редакционным спискам литературным сотрудником, а не рассыльным, на полученное курьерское задание не обиделся. Наоборот, был даже горд. Еще бы, это задание давало мне возможность встретиться, познакомиться с журналистом Мих. Кольцовым, моим кумиром, из-за фельетонов которого я уже с тринадцати лет стал выписывать московскую «Правду» по своему домашнему адресу: Ташкент, Гоголевская улица, дом 56. Одним духом добегаю до Тверской, взлетаю по лестнице на верхний этаж и останавливаюсь на пороге комнаты, в которой работает Мих. Кольцов. Стучу в дверь и, хотя в ответ не слышу приглашения: «Входите», вхожу. Комната пуста, тем не менее я остаюсь в ней. Шарю любопытным взором вокруг. Меня все интересует здесь. Стол, за которым работает Кольцов, стул, на котором он сидит. Стул самый обычный, такой же, как у нас в редакции, и я все же сажусь на него, проверяю, как ведет себя этот стул не порожняком, а под всадником. Сел, увидел на столе ручку, не вечное перо системы «Монблан», которое в те годы входило в моду, нет. Я вижу обычную деревянную вставочку, которой пишут школьники, и спешу макнуть ее в чернила. Макаю и пишу на листе бумаги: Мих. Кольцов. И за этим не совсем красивым занятием меня застает врасплох хозяин комнаты.

— Так, так! — говорит он, неожиданно открывая дверь.

Я вскакиваю с чужого стула, начинаю глупо оправдываться:

— Простите, очень хотелось попробовать перышко, которым вы пишете свои фельетоны. Перышко хорошее.

— Раз понравилось, берите на память.

— Зачем? Не нужно. Я просто случайно взял в руки вашу вставочку.

— Вы, собственно, кто?

— Сотрудник «Комсомольской правды», прислан за фельетоном, который вы нам обещали.

— Простите, фельетон еще не готов.

— Ох, — вырвалось у меня.

— Зря охаете. Через час фельетон будет готов. Вы пока пройдите в вестибюль, посидите, подождите.

Я пошел, но до вестибюля не дошел, так как столкнулся в коридоре лицом к лицу с рыжеусым мужчиной, который шел в обнимку с пишущей машинкой в комнату, из которой я только что вышел.

Вот это да! Я осрамился, да еще как! Проверял перо, которым писал Мих. Кольцов, а перо, оказывается, лежало на письменном столе для мебели, ибо Мих. Кольцов не писал свои фельетоны, а диктовал их прямо на машинку. Это было для меня в новинку. Мне было всего семнадцать, это, однако, не мешало мне считать себя бывалым журналистом. Еще бы, я приехал в Москву не откуда-нибудь, а из самого Ташкента, где два года юнкорил в комсомольской газете. У нас в то время работали — правда, не в комсомольской газете, а в республиканской — такие первоклассные фельетонисты, как Мих. Дир (Рогов), Эль-Регистан и Леонид Ленч, но я не слышал, чтобы кто-нибудь из них диктовал фельетон на машинку. Да что фельетон, заставь меня продиктовать на машинку обычную пятистрочную заметку, я бы замолк, поперхнулся уже на втором-третьем слове. А Мих. Кольцов диктовал не отдельными словами, а целыми фразами. Отдиктует до точки, остановится, обдумает следующее предложение. Паузы были разной длины, на десять секунд, полминуты. Чуток помолчит автор и снова диктует. На моих глазах совершалось чудо, рождался фельетон. Конечно, не на глазах, ибо я стоял за дверью и ничего не видел… Зато я все слышал, так как пока диктовался фельетон, стоял в коридоре, боясь проронить хоть слово. С того дня прошло сорок семь лет, а я до сих пор помню первую фразу фельетона «Проект Владимира Шифера», напечатанного в первом номере «Комсомолки». Вот она: «Письма я получаю разные».

По коридору ходили сотрудники, посетители редакции. Меня толкали, а я упрямо стоял и слушал. Уборщица, подметавшая коридор, хотела сдвинуть меня с места и нарвалась на такой рык, что уже не делала попыток беспокоить меня. Таким образом, прежде чем прочесть фельетон Мих. Кольцова, предназначенный для еще не родившейся «Комсомольской правды», я прослушал его от первой до последней фразы в исполнении самого автора. Автор, как вы, очевидно, помните, сказал:

— Через час фельетон будет готов…

Фельетон был готов не через час, а через два, и все равно здорово. Никто из известных мне журналистов не писал так быстро. Ни Мих. Дир, ни Эль-Регистан. Правда, я не видел, как писали Дир и Регистан. Не видел, тем не менее знал, ибо у провинциальных газетчиков не было тайн от народа. Они знали все друг о друге.

И вот раздается последняя фраза фельетона. Рыжеусая машинистка, вернее, машинист отстукивает последнюю точку и, обняв свой ундервуд, выходит в коридор. Говорит мне:

— Входите!

Вхожу и получаю из рук Мих. Кольцова готовый фельетон, галопом говорю «спасибо» и галопом устремляюсь к себе на Ваганьковский переулок. И этот галоп подводит меня. Из-за глупой спешки я забываю взять перо, подаренное мне Мих. Кольцовым. Ах, как я ругал себя за забывчивость не в тот день, а через много лет спустя, когда стал старше. Конечно, я знал к тому времени твердо, что Мих. Кольцов писал свои фельетоны не обычной вставочкой, а диктовал их на машинку. Пусть не писал, а мне все равно было жалко провороненного подарка. Не только мне, но и моим сыновьям и даже моим внукам было бы приятно, если бы на письменном столе их отца и деда лежало бы сейчас то самое перо, которое в далеком двадцать пятом году лежало рядом с чернильницей самого Мих. Кольцова.

Вторая встреча с первым фельетонистом «Правды» состоялась много позже и не в редакции, а в Доме печати. Захожу под выходной в ресторан и вижу за столиком Михаила Ефимовича. Подхожу, спрашиваю:

— Разрешите сесть?

— Пожалуйста.

После первой встречи прошло около восьми лет. Конечно, ни той встречи, ни меня самого Мих. Кольцов уже не помнил. Он пододвинул мне меню и спросил:

— Что возьмете, цыпленка под лимонным соусом или шашлык по-карски?

— Ни то, ни другое. У меня тайный умысел. Я пришел в ресторан не ужинать, а узнать ваше мнение.

— О чем?

Я назвал свою фамилию, спросил:.

— Может, доводилось вам, Михаил Ефимович, читать мои опусы в «Комсомольской правде»?

— Могу даже сказать, что читал: «Рассказ о ведущих шестернях», «Нату».

— Это старое увлеченье, очерки. А теперь я начал писать фельетоны.

— Давно начали?

— Да нет! Написал всего четыре фельетона, а как получается — не знаю.

— Милый, я написал не четыре, а не меньше тысячи и тоже не знаю, как получается. Не ленитесь, пишите как можно больше. Печатайтесь два-три раза в неделю. Ищите себя. А пока ваши фельетоны, не в обиду будь вам сказано, не ваши.

— А чьи? — зло спросил я.

— Один написан под Заславского, второй под Зощенко, третий под Кольцова… Деритесь за свое «я» в фельетоне. У каждого фельетониста должен быть собственный почерк. Когда вы найдете свое, приходите. Поговорим!

— Когда приходить, когда напишу тысячу фельетонов?

— Неважно сколько! Сто, двести. Главное, чтобы это были ваши, ни на кого не похожие фельетоны.

На этом мой второй разговор с Мих. Кольцовым окончился, и я в ожидании третьего стал усиленно писать фельетоны. Пятый… десятый… двадцатый… Те ли я писал опусы, которые имел в виду Мих. Кольцов, или не те, мог сказать только он сам, но я дал себе твердое слово не ходить на консультацию в «Правду», пока не напишу своего, конечно не тысячного, а хотя бы двухсотого фельетона.

Я писал и считал. Двадцать, сорок, еще двадцать… Наконец написан заветный двухсотый фельетон. Можно как будто звонить в «Правду», договариваться о третьей встрече. А звонить было некому. Мих. Кольцова не было уже в живых. Он погиб, оклеветанный подлецами, о которых писал, которых разоблачал всю свою жизнь.

Главный разговор о характере моих фельетонов, к которому я стремился и которого так ждал, таким образом, не состоялся. Но были полуглавные. Об одном из таких разговоров я и хочу рассказать сегодня.

В конце сороковых годов мне должно было стукнуть сорок.

— Дата круглая, — сказал редактор. — А что, Сенечка, если нам издать к этой дате книжку твоих фельетонов? Давай подбери подходящие и неси на прочтение членам редколлегии.

Я, как и всякий другой фельетонист, давно мечтал о такой книге, исподволь откладывал копии своих опусов в отдельную папку. Опусы лежали в том же порядке, как и печатались, от номера первого до номера самого последнего. Все как будто в порядке, фельетоны собраны, автору остается сделать совсем немного. Перечесть написанное заново, расставить недостающие точки и запятые и нести рукопись в издательство. Дело обстояло, оказывается, не так просто, как казалось поначалу. Не все опусы, которые печатались в газете, годились для книги. Я читал и выбирал фельетоны, написанные, как мне казалось, крепко. Таких было мало. Я прибавил к крепким полукрепкие и пошел к редактору. Тот взвесил папку на руке, сказал:

— Хлипковато!

— Хотел сделать книжку потолще, не получилось.

И я сказал о статистических итогах, которые получились у автора после прочтения двух сотен своих опусов. А итоги были нерадостными. На десять моих фельетонов, напечатанных в газете, приходился всего один крепкий, два были полукрепкими, а семь выглядели и не так и не сяк.

Главный прочел за ночь книжку и утром переслал ее директору издательства не перекраивая, а про мои статистические выкладки сказал:

— Молодец, Сенечка, что все средненькое забраковал. В конце концов читатель говорит спасибо и автору и редакции только за крепко скроенные фельетоны. Хочешь, чтобы у тебя в следующий раз было десять попаданий в центр мишени из десяти?

— Еще бы.

— Тогда давай заключим, договор. Ты будешь писать, а мы печатать только отличные фельетоны, а все остальные ты и не показывай, бракуй на корню сам.

Кто из фельетонистов не хочет писать только отличные фельетоны? Я сказал:

— Хорошо.

Мы с главным пожали друг другу руки, решив с этого дня работать по-новому. Не, знал я, не думал, что именно с этого дня начнутся мои мученья.

Прежде я садился за рабочий стол с легкой душой, думая не о будущих отметках, а о человеке, которого я должен был взять под защиту, или о бюрократе, которого предстояло раскритиковать, вывести на чистую воду. Бывало, напишу удачную фразу и начинаю хлопать в ладоши, петь, как делал Александр Сергеевич, закончив «Бориса Годунова»:

— Ай да Пушкин, ай да сукин сын!

А теперь я писал фразы тяжело, с одышкой, точно тащил в гору телегу с камнями. Десять раз зачеркивал написанное, писал все заново. Но и написанное в десятый раз не нравилось мне. Намучаюсь, настрадаюсь, посылаю рукопись на машинку. Как будто все. Ан нет! Прочитаю фельетон и кидаю его в корзину. Прежде я. печатал в месяц в газете четыре-пять фельетонов, а в тот месяц, когда был заключен договор, ни одного. Главный вызывает, спрашивает, где фельетоны.

— Не получаются!

— Почему получались прежде?

— Один из десяти!

— Неси десятый!

— И этот тоже теперь не получается.

— Что будем делать?

— Не знаю!

— Зато знаю я. Новый договор порушается. С сегодняшнего дня в силу входит старый. Автор будет писать фельетоны, а редактор решать, что делать с ними. Печатать или кидать в корзину. Согласен?

— Согласен!

Гора свалилась с плеч. И как только автор перестал думать о будущих отметках, в его руке вновь появилась уверенность, легкость, и он после удачно сочиненного опуса начал вновь, по примеру классика, напевать, притопывая:

— Ай да Пушкин, ай да сукин сын!

Любопытный вывод сделал автор из эксперимента, который проделал редактор. Для того чтобы из десяти фельетонов один оказался крепким, автор должен был не только написать, но и напечатать все десять.

Почему напечатать?

Не знаю, как другие авторы, что касается меня, я не могу определить истинную цену фельетона до того, пока его не прочтут читатели.

Прошло сколько-то лет, автор написал еще изрядное количество фельетонов, и автору стукнуло пятьдесят.

— Круглая дата, — сказал главный, — давай, Сенечка, выпустим новую книгу, и пусть она будет потолще той первой.

И хотя опыта у автора за прошедшие годы прибавилось, статистическое соотношение крепких и некрепких осталось прежним, так как это количество зависело не только от желания и умения автора, но и от многих других сопутствующих обстоятельств. От материала, который редакция предоставляет в руки фельетониста, от темы, которую сможет разглядеть автор в этом материале. Хорошо, если эта тема будет острой, общественно значимой и автор найдет для. этой значимой темы удачную сатирическую форму. Я не привел и половины тех обстоятельств, счастливое сочетание которых рождает хорошие фельетоны. Как свидетельствует опыт автора, такое сочетание благоприятных условий случается весьма редко. Одно попадание в центр мишени примерно на десять фельетонных выстрелов.

Среднестатистические цифры портят жизнь не только журналистам. В свое время я часто писал очерки и корреспонденции на футбольные темы. А из футболистов я выше других ставил центра нападения армейской команды Григория Федотова. Я называл его в своих отчетах и «гроссмейстером атаки», и «королем мячей». А этот король не всегда играл по-королевски. Как-то после серой игры я даже спросил Григория Ивановича:

— В чем дело, дорогой, вы что, больны?

— Здоров!

— А почему сегодня вам не давались ни финты, ни удары по воротам? Три дня назад, на стадионе «Локомотив», вы играли как бог, а сегодня, на «Динамо», как самый заурядный форвард.

— Милый, да разве моя игра зависит только от меня?

— От кого же еще?

— На «Локомотиве» трава на поле шелковая, а на «Динамо» жесткая, мяч тут катится хуже.

— Хорошая игра центра форварда зависит всего-навсего от сорта травы?

— Не только. А еще от класса игры того защитника, который играет против этого центра. А также от настроения полусреднего. На «Локомотиве» Севка хорошо подыгрывал мне. Давал пас на ход. Мне оставалось только ударить поточнее. И я забил три мяча из четырех. Газетный репортер почему-то похвалил только меня, о Севке ни слова. Севка обозлился не на репортера, а на центра форварда и не дал тому сегодня ни одного хорошего паса. Севка бил по воротам только сам. В результате сам не забил и не дал забить мне.

Через несколько лет у меня произошел примерно такой же разговор с заслуженным деятелем искусств режиссером Эн. Я написал, а Театр имени Ленинского комсомола поставил комедию «Опасный возраст». Актеры подобрались хорошие. Играли легко, весело. Особенно удачно вела свою роль артистка Эс. Каждая ее реплика, сыгранная мизансцена, произнесенное слово доходили до публики. Она на сцене — смех в зале. Так было сто спектаклей. Прихожу на сто первый, и все выглядит по-другому. Актриса та же, слова она говорит те же, но сегодня они ни до кого не доходят, не вызывают в зале веселых эмоций. У меня ощущение полного провала. В антракте бегу за кулисы, спрашиваю у режиссера:

— Что случилось?

— Не пошла игра у Эс.

— Она же хорошо играла вчера, позавчера.

— Разве хорошая игра актрисы Эс зависит только от актрисы Эс?

— От чего еще?

— От тысячи всяких обстоятельств. От директора театра. От предварительного распределения ролей в будущем спектакле, от своевременной уплаты взносов членами ВЛКСМ. Эс не только актриса, она зам секретаря комсомольского комитета.

— Что случилось сегодня?

— За час до начала спектакля ей позвонила мать и сообщила о каких-то семейных неприятностях. Не то сестренка Эс схватила по алгебре двойку, не то муж Эс пришел домой под мухой и разбил чайный сервиз. У артистки тотчас испортилось настроение. Будь Эс постарше, она сумела бы опытом, техникой завуалировать плохое настроение, а Эс первый год играет в профессиональном театре, играет самое себя. Пропало у нее настроение, и спектакль пошел сикось-накось, завалился.

Двойка по алгебре у сестренки — вот из-за какой малости на театре очхор спектакль превращается в очнехор.

Подходила очередная круглая дата. Мне должно было стукнуть шестьдесят пять, и хотя за сорок лет журналистской работы бывший очеркист написал не тысячу фельетонов, как сделал это в свое время Михаил Кольцов, а наполовину меньше, он отобрал из этой половины сто два и отнес их в издательство. В книге фельетоны разместились в четырех разделах «Отцы и дети», «Таланты и поклонники», «Рыбья кровь», «Фельетон о фельетоне». И сколько среди них крепких и некрепких фельетонов, надеюсь, скажут сами читатели.

1973.

Отцы и дети.

РАСТИНЬЯК ИЗ ТАГАНРОГА.

Из Таганрога в Москву на имя В. К. Жуковой пришло письмо. Вместо того чтобы доставить это письмо в поселок ВИМЭ, как значилось на конверте, почта по ошибке отправила его на другой конец города — в поселок ВИЭМ. В этом поселке тоже жила В. К. Жукова, но не та, а другая. Она так же, как и почтальон, не обратила внимания на расстановку букв в адресе: ВИМЭ или ВИЭМ. Девушка распечатала письмо, и по мере того, как она читала его, менялось выражение ее лица. Сначала это было только удивление, затем удивление сменилось недоумением, наконец девушка возмущенно бросила письмо на стол. И хотя адресовано оно было не ей и писал письмо совершенно чужой для нее человек, девушке захотелось отчитать этого человека. И девушка взялась за перо. Но в последнюю минуту она передумала и послала письмо не ему, а нам, в редакцию.

«Вы должны заинтересоваться, — писала девушка, — описанием жизни одного таганрогского студента. Прочитав это описание, я увидела так много пошлости, шкурничества и хамства, что мне было стыдно переправлять письмо той, кому оно было предназначено. Мы, то есть я и мои подруги по институту, решили просить вас: прочтите письмо, доставленное мне по ошибке, и, если можно, опубликуйте его в назидание тем молодым людям, которые ставят личный расчет и личную выгоду превыше всего в жизни».

Вместе с этой запиской в конверт было вложено и письмо из Таганрога, написанное на четырех страничках, вырванных из общей тетради. Письмо касалось многих вопросов: учебы, дружбы, сыновней привязанности, любви. Но странное дело, о чем бы ни заговаривал автор, как бы витиевато ни писал он о тонких переживаниях своей души, все его красивые рассуждения обязательно сводились к одному: «Что почем?».

«Дорогая моя и любимая мамочка! Получил от тебя письмо. Как я был рад! Я увидел тебя, моя старенькая, под вечерней лампой, склонившуюся вот над этими родными строчками, и на мои глаза навернулись слезы. Я также весьма обрадовался шевиотовому отрезу на костюм, хотя кожаная куртка (лучше бы замшевая с молнией) была бы желательней…».

Или вот в другом месте: «Бедная, бедная тетечка Рая. Одинокая, больная! Представляю, как сейчас трудно ей! На днях постараюсь навестить ее (накопилось много грязного белья, отдам ей постирать; кстати, попрошу ее также залатать кое-что из нижнего)…».

Пятью строчками ниже мы читаем: «Увлекаюсь сейчас, как и в далекие школьные годы, радиолюбительством. Ах, золотая, невозвратимая пора детства! Пришли мне поскорее электролитические конденсаторы, я хочу отремонтировать радиоприемник одному видному лицу (зав. магазином № 11), это очень нужный человек по части дефицитных продуктов».

Переворачиваем страницу, и дальше то же самое: «Насчет учебы не беспокойся, хочу убить и убью сразу двух зайцев: буду электромехаником и механиком по двигателям внутреннего сгорания. В будущем это даст мне если не два, то полтора оклада обязательно».

И даже любовь для него не любовь, а какая-то махинация.

«Твердо решил жениться к осени. Ищу подходящую невесту (ах, как была бы кстати сейчас замшевая куртка с молнией!). Познакомился я в трамвае с одной хорошенькой девушкой — Ларисой. Я даже бросил из-за нее гулять с Зиной, так как она, то есть Лариса, во всех отношениях была идеальной невестой (кончила техникум, имела точеные ножки, голубые глазки и хор. материальную базу). Но мне чертовски не повезло: Лариса заболела и через полтора месяца после нашего знакомства умерла. Все мои планы рухнули, все надежды поломались. Смерть Ларисы — это полтора месяца зря потраченного на ухаживание времени. Я снова начал ходить на танцы в надежде познакомиться с кем-нибудь. Но ничего подходящего не было, и тут я снова встретил Зину — такая веселая, милая. Уговорила меня пойти с ней в кафе. Зашли, я выпил восемь кружек пива, она заплатила. Ну, вот так и пошло. Начал проводить с нею время. Когда в тупике с деньгами, то даю ей намек, и она незаметно сует мне в карман 10–15 рублей. Я для виду отказываюсь, но в конце концов беру. Если бы она была состоятельнее, то я, конечно, брал бы больше. Но она работает секретарем на одном заводе и зарабатывает сравнительно мало, а я имею совесть и не хочу брать у нее последнее. Все-таки какая она добрая и чудная! Но ты, дорогая мамочка, не беспокойся: как только я найду более подходящую невесту, сразу порву с Зиной».

Все было гнусно в этом письме, и особенно гнусно было то, что адресовалось оно матери. Сын В. К. Жуковой действовал, руководствуясь только одним правилом: раз это мне выгодно, то чего же стесняться! И он, не стесняясь, подсчитывал в своем письме, сколько рублей и копеек экономит он ежедневно, заставляя любящую его девушку платить не только за пиво, но и за папиросы, за билеты в кино, театр.

Когда сын языком барышника пишет матери о самом сокровенном, то тут и мать во многом виновата. Значит, плохо воспитала сына. И мне захотелось увидеть этого сына, узнать, как выглядит он.

— Ну что ж, поезжай, — сказали в редакции.

Я быстро собрался и в спешке забыл на редакционном столе конверт с обратным адресом. «Студент Жуков» — вот все, что я знал из письма. А где учится этот студент, на какой улице живет он?

«Таганрог невелик, найду», — думалось мне.

Действительность зло посмеялась над моими устаревшими представлениями о городе. Таганрог за последние годы сильно вырос. В городе оказалось девять техникумов и два института,

— Жуков? — спросил секретарь парткома института механизации сельского хозяйства. — Как же, есть. Студент первого курса. Мы о нем специальную заметку написали в последнем номере стенгазеты.

— Даже так?

— А как же! Уж больно он хороший паренек.

— Хороший?

— Замечательный физкультурник, отличник учебы, общественник…

— Простите, значит, это не тот Жуков.

— Как не тот?

Я замялся.

— Видите ли, мы получили письмо об аморальном поведении студента Жукова. Вот прочтите.

Парторг прочел и сказал:

— Это действительно не тот. За своего я ручаюсь головой.

— А где же может учиться тот?

— Не знаю, может быть, у наших соседей, — сказал парторг и проводил меня в судомеханический техникум.

Но в судомеханическом тоже сказали «не тот», и я пошел в механический. В погоне за автором письма мне пришлось побывать почти во всех таганрогских техникумах и институтах, и почти в каждом из них оказалось по одному, а то и по два Жуковых. Здесь были Жуковы хорошие, чудные и обыкновенные. Были отличники, рядовые студенты, был даже Жуков с двумя «хвостами» — по математике и литературе. Но и у этого «хвостатого» были заступники.

— Он у нас слабого здоровья, — сказал завуч, — часто болеет. А вот в мае — мы с комсоргом ручаемся за это — он сдаст все. Это человек добросовестный.

Обойти все техникумы и институты оказалось не таким легким делом. Мне пришлось исходить город во всех направлениях и еще раз убедиться в том, как вырос Таганрог. Я ходил по улицам и переулкам — и все безрезультатно. Я злился, но это только для порядка, чтобы успокоить гудевшие от усталости ноги, а в душе я был чертовски рад. Рад за то, что всюду, где я был, и каждый, кто читал письмо Жукова, словно сговорившись, заявляли одно:

— Это не наш. За своего мы ручаемся.

Хорошо жить так, чтобы тебе верили и чтобы за тебя смело и прямо могли заступиться и твои товарищи и твои наставники. Мне было приятно сознавать, что среди нашей молодежи так ничтожно мало низких и бесчестных людей и что, даже напав на след одного прохвоста, я двое суток не мог отыскать его. Да был ли он в действительности? Мне уже начало казаться, что тот Жуков, которого я ищу, выдуман, и письмо его тоже выдуманное, и что таких людей вовсе нет среди нашей молодежи. Но увы! Такой все же оказался. Прочли письмо в горкоме комсомола и сказали:

— А не тот ли это парень, которому отказал в приеме Ленинский райком ВЛКСМ?

— За что отказал?

— За прыткость.

И мне объяснили: всю жизнь Жуков прожил в городе Шахты и не вступил в комсомол, а приехал в Таганрог — и тут же подал заявление. Такая поспешность показалась подозрительной и мне, и я отправился в школу механизаторов сельского хозяйства, где учился Леонид Жуков.

Я зашел в отдел кадров, поговорил с учащимися, директором школы, преподавателями, и передо мной ярко и отчетливо возник образ автора письма. Это был первый из десяти встреченных мною Жуковых, за которого не пожелал ручаться ни один человек. Правда, вначале за него заступился комсорг Лактионов. Этот комсорг по молодости лет полагал, что главным и решающим в облике учащегося являются его отметки. Хороши отметки, — значит, хорош и сам учащийся. Лактионов не анализировал поведение человека, не присматривался к тому, как тот относится к жизни, к товарищам. На все мои доводы он говорил:

— Жуков — отличник!

— А вы не можете познакомить меня с этим отличником? — спрашиваю я Лактионова, и мы отправляемся с ним в классы и мастерские школы.

Наконец в одной из комнат нам навстречу поднимается стройный, плечистый парень. У него красивое лицо и светлые, большие глаза.

— Жуков, — говорит комсорг, знакомя нас.

Он говорит это таким тоном, словно хочет спросить: «Ну, разве можно человека с такими ясными глазами подозревать в каких-то грязных поступках?».

Я смотрю в ясные глаза Жукова, и не знаю, как начать разговор. Да это и нелегко — сказать человеку, что он прохвост. Но разговор начать нужно.

— В нашу редакцию пришло письмо, — сказал я.

— Обо мне?

— Да. Вас обвиняют в нечестном отношении к — девушке, товарищам, к школе… — И я пересказал все, что было написано в письме, утаив только имя его автора.

— Клевета, — сказал Жуков. — Комсорг Лактионов может подтвердить…

— Я говорил уже.

— Природа наделяет людей по-разному, — сказал Жуков, — одних деньгами, других талантом. А мой капитал — честность, и я берегу его как зеницу ока.

Жуков минут пять говорил о том, как внимателен он к друзьям по школе, как горячо любит мать и как боготворит свою маленькую, милую приятельницу. «Вы, я думаю, разрешите мне, — попросил он, — не называть ее имени?».

Тут комсорг Лактионов встал и прошелся по комнате. Он искренне верил всем этим сантиментам. Как знать, не поверил ли бы им и я, не будь у меня в кармане разоблачительного письма. А я все еще прячу это письмо и перебиваю гладкую речь Жукова вопросом:

— Нам пишут, что вы ищете невесту «с хор. материальной базой».

— Ложь!

— …что вы заставляете девушек оплачивать часть своих расходов.

— Имя негодяя, который оболгал меня! — театрально крикнул Жуков. — Я при всех дам ему пощечину!

— Имя? Пожалуйста, — говорю я и протягиваю Жукову его собственное письмо.

Жуков посмотрел на первую страницу, узнал свой почерк и вспыхнул. Его ясные глаза сразу замутились, забегали, но он еще держал себя в руках, надеясь вывернуться.

— Вы зря придаете такое значение этому письму, — сказал он. — В переписке с родственниками я всегда пользуюсь шуткой.

— А как вы прикажете понимать вот эту шутку? — спросил я и прочел: — «Дорогая мамочка, не выбрасывайте корочек хлеба, а сушите и присылайте мне. Нам дают всего по 200 граммов».

— Как это «всего»? — удивился комсорг и взял письмо.

— Я хотел написать: по двести граммов к каждому блюду — и описался.

— А насчет корочек тоже описка? Только не пытайтесь лгать. Я уже был в вашей столовой.

Я действительно побывал в школьной столовой. Выбор блюд был там скромный, но кормили сытно.

— О корочках я написал для жалости, чтобы мать присылала мне побольше денег.

— Сколько вы получаете от нее?

— Пятнадцать рублей в месяц.

— Как, и от матери тоже? — спросил комсорг Лактионов, отрываясь от письма.

— А разве Жукову помогает еще кто-нибудь?

— Как же! Тетя Рая из города Шахты присылает ему ежемесячно по десять рублей. Вдобавок к этому он получает пятнадцать рублей стипендии.

— Да пятнадцать рублей от Зины, — добавил я. — Вы извините, что мне пришлось все-таки назвать имя вашей девушки. Итого 55 рублей в месяц. А вы просите корочек!..

Жуков молчит.

— «Старенькая мамочка», «бедненькая тетя Рая»… Эти ласковые слова преследовали у вас, оказывается, только одну цель — сорвать побольше?

Жуков понял, что попался, и пошел в открытую.

— Вы мне морали не читайте! — зашипел он. — У каждого в жизни своя цель, и каждый должен стараться только для себя.

Жуков говорил зло и почему-то шепотом, а я слушал и вспоминал молодого стяжателя Растиньяка. В пестрой веренице бальзаковских героев ярко выделяется эта колоритная фигура. Чтобы преуспеть в жизни, Растиньяк отказался от всех человеческих добродетелей. Подлость — вот что было главным и определяющим в его облике и поведении. Но насколько Растиньяк был уместен там, в парижском полусвете, среди вотренов, гобсеков, нюсингенов, настолько он выглядел дико и неправдоподобно здесь, рядом с колхозными трактористами, рядом с этим доверчивым и чистым в каждом своем помысле и поступке комсоргом. Но этой доверчивости пришел конец.

Лактионов только что дочитал письмо, и у него угрожающе сжались кулаки. Жуков решил не испытывать больше нашего терпения. Он встал и сказал:

— Надеюсь, что разговор останется между нами?

— Почему?

— Потому что вся эта история не имеет общественного интереса и касается только меня, моих родственников и моих знакомых. Это — во-первых, а во-вторых… — В этом месте Жуков сделал паузу и уже тихо, без всякой бравады, закончил: — Мне жалко маму.

— Можете быть уверены, что мы не напечатаем ни строчки, прежде чем не поговорим с вашей мамой.

И вот письмо Л. Жукова снова поехало в Москву, и я начал плутать уже по предместьям столицы в поисках поселка ВИМЭ. Наконец поселок найден, и мать получает письмо от сына. Мать читает, краснеет, плачет. Успокоившись, она рассказывает мне историю своего сына. Я слушаю ее рассказ и начинаю понимать, как в хорошей советской семье могло появиться на свет дешевое издание бальзаковского Растиньяка.

Появился на свет, конечно, не Растиньяк, а нормальный ребенок. Мать не чаяла души в этом ребенке и, хотя она сама была педагогом и умела воспитывать чужих детей, своего единственного растила эгоистом. Отказывала во всем себе, только было бы хорошо ему. И сыну стало в конце концов казаться, что весь мир создан только для него одного. И мать не разубеждала сына в этом.

Вот, собственно, и все. Как говорил Маяковский, так из сына вырос свин.

1948.

МАЛЕНЬКАЯ МАМА.

Годовалая Верочка подняла с пола мамин окурок и сунула его в рот.

— Дуся, отними! — крикнула из дверей соседка.

Дуся бросилась к дочери, подкинула ее к потолку, поцеловала и снова опустила на грязный, давно не мытый пол.

— Ничего, не страшно, — сказала они, — здоровей вырастет.

Соседка, хлопнув дверью, вышла из комнаты.

— И это мать!

Но на Дусю нельзя долго сердиться. Она то часами тетешкает свою Верочку, а то забудет накормить ее, выкупать. Такой у человека беспечный характер.

И муж у Дуси под стать ей. Правда, голова у Николая Дмитриевича светлая, руки золотые. Николай Дмитриевич — шофер, в гараже его ценят, уважают.

— Николай Дмитриевич, посмотри… Николай Дмитриевич, посоветуй… Помоги.

И Николай Дмитриевич никому не отказывает. Добрая душа, он смотрит, советует, помогает… Давно бы быть Николаю Дмитриевичу механиком, если бы не один порок. Добрая душа любит выпить. По этой причине, хоть и зарабатывает шофер Козлов хорошо, в его доме и голо и не всегда сытно.

Вот и сегодня Николай Дмитриевич отправился с работы домой не по прямой, а через базар и принес жене не мясо, а выпивку.

— Дуся, готовь закуску.

А когда речь заходила о выпивке, Дусю не нужно было приглашать за стол дважды. Дуся подняла бутылку на свет и сказала:

— Ой, сколько мути! Откуда она?

А Николай Дмитриевич и сам не знал откуда. Купил он эту бутылку, соблазнившись дешевкой, у кого-то из-под полы. Открыл пробку, понюхал. «Запах сивушный, — значит, спиртное. А что цвет у спиртного грязный, не страшно — сам очищу».

И пока Дуся резала хлеб, лук, варила картошку, Николай Дмитриевич пропустил на быструю руку содержимое бутылки через вату и уголь. Но содержимое не стало от этого чище. И не удивительно, ибо в бутылке был технический спирт. А спирт этот с ядовитыми примесями. Выпускается он не для питья, а для промышленных надобностей. Но чету Козловых это обстоятельство не остановило. Они сели за стол, наполнили стаканы. В это время из школы пришел шестиклассник Витя.

— А ну садись за стол, пообедаем, — сказала мама и поставила перед сыном третий стаканчик.

— Ни к чему это Витьке, — буркнул папа. — Он же еще мальчишка.

А мама чмокнула мальчишку в лоб, засмеялась и сказала:

— Я налила ему только полстопки, для аппетита.

И вот семейство чокнулось, выпило, а через час карета «скорой помощи» увезла мать, отца и сына в больницу.

Бездумная, безалаберная жизнь окончилась для семьи Козловых трагично. Николай Дмитриевич умер в тот же день, его жена на следующий. Дети остались одни, без старших. Как быть? Что делать?

Добрых, отзывчивых людей на заводе было достаточно. Веру решил взять на воспитание инженер заводоуправления. Толю — рабочий крутильного цеха. Ну а Витя пока был в больнице.

— Если Витя поправится, — сказал секретарь комитета комсомола, — мы его сразу устроим в техническое училище.

Все как будто было в порядке. Работники опеки прибыли уже на завод, чтобы оформить окончательный раздел семьи Козловых. И вдруг совсем неожиданно морозным январским днем в заводской комитет профсоюза прибежала запыхавшаяся, закутанная в шаль миловидная девушка и сказала председателю Валентине Иринарховне Архиповой:

— Делить детей нельзя. Братья и сестры должны жить вместе.

— Милая, да где же мы найдем человека, который согласится усыновить сразу троих детей?

— А его искать и не нужно. Отдайте детей мне!

— Вам? А вы, собственно, кто?

Поля Калядина приехала в Серпухов всего два часа назад. Ей в Москву о несчастье в семье Козловых, дальних родственников, сообщили чуть ли не последней: «Ну что пользы от девчонки в таких печальных обстоятельствах?».

И Поля долго не могла решить, ехать ей в Серпухов или не ехать: траурный визит Поле приходилось наносить впервые в жизни.

Поля колебалась, но все же поехала. Она нашла дом № 33, поднялась по лестнице и остановилась перед квартирой № 11. Соседки не было дома, и дверь открыл семилетний Толя.

— К вам можно?

Поля входит в комнату. Вера, как обычно, ползает по полу. Увидев незнакомую тетю, она потянулась к ней и застрекотала:

— Пити-пити…

— Вера хочет чаю, — пояснил Толя.

Полина вскипятила чайник и посадила детей за стол, В это время в комнату вошла соседка вместе с инженером из заводоуправления.

— Я пришел за Верой, — сказал инженер.

Толя испуганно схватился за сестренку и захныкал, Вслед за Толей заревела Вера.

— Крошка, а уже все понимает, — зашептала Поле соседка.

— Я бы взял их вместе, да тесно у нас в квартире, — извинился инженер.

Полина и сейчас не понимает, как это произошло. Робкая, застенчивая по натуре, она на этот раз точно преобразилась. Встала и твердо сказала инженеру:

— Взяли бы, а кто вам даст?

— Как кто? Этот вопрос согласован с завкомом.

Полина схватила шаль и выскочила на улицу. И вот она уже целый час упрашивает Валентину Иринарховну доверить воспитание детей ей:

— Я буду им вместо родной матери.

А этой матери на вид не больше двадцати лет. Полина видит в глазах у председателя недоверие и говорит:

— Вы не смотрите, что я ростом маленькая. Я сильная. Работы не боюсь.

Это верно, Полина Калядина — человек трудолюбивый. Она работает с юных лет, и неплохо. В ее трудовой книжке записано несколько благодарностей.

«Но ведь то Москва, — думает председатель завкома. — Живет девушка в доме со всеми удобствами. Лифт, газ, ванна,,».

— Ой, да я уеду из Москвы. Буду жить здесь, работать на вашем заводе.

Валентина Иринарховна слушает Полину и вспоминает свои комсомольские годы; для нее тогда тоже не было ни сложных проблем, ни непреодолимых препятствий. Все было ясно, просто. Все вот так же рубилось сплеча: быстро, искренне, горячо. Председателю завкома нравилась и сама девушка и ее настойчивость, но вместе с тем Архипова не спешила с окончательным ответом.

— Ты пока поживи с детьми, — сказала она Полине. — Попривыкни к ним, а я поговорю в горсовете.

Поначалу работникам горсовета понравилось предложение Полины Калядиной.

— О чем толковать? Конечно, в одной семье детям будет лучше. И раз есть такой героический человек, который не боится усыновить трех сирот сразу, ведите его скорее сюда.

Но достаточно только было этому героическому человеку предстать перед глазами работников горсовета в образе хрупкой, миниатюрной девушки, еле видимой из-под большой пуховой шали, как эти работники учинили разнос Валентине Иринарховне:

— Да в своем ли вы уме? Доверить детей какой-то девчонке.

— А вы поговорите с этой девчонкой. Внешний вид обманчив…

— Нет, нет, ни в коем случае. Ваша Полина до сих пор имела дело только с Верой и Толей. Она кормила ребят кашкой, пела им колыбельные песенки. Это все пока игра в куклы. А в семье Козловых, кроме двух здоровых ребят, есть еще третий — больной.

— Я не отказываюсь и от больного, — сказала Поля.

— Прежде чем делать такое категорическое заявление, вы бы, девушка, сходили посмотреть на этого больного.

Поля накупила яблок, конфет и в тот же день отправилась в больницу.

— Витя, к тебе гость, — сказала дежурная сестра.

А Витя был весь обложен грелками. Он еле-еле повернул голову навстречу вошедшим:

— Кто это?

Мальчик смотрел прямо на Полину и не видел ее. Он был слеп. Вот, оказывается, какое зло причинили мальчику мамины полстопки! Слеп! Для Полины это было неожиданным. Правда, ей говорили: «Витя болен». Но в пятнадцать лет можно вылечиться от любой болезни. Она сама болела и воспалением легких, и гриппом… Два раза обваривала руку кипятком… Но тут совсем не то. Смотреть в большие карие глаза мальчика и знать, что они ничего не видят, — это было страшно. Нет, работники горсовета не зря послали ее навестить больного! Они думали: девушка испугается, струсит… Аленушка подружилась со слепым и стала дважды в день бегать в больницу.

— Ну, что вы скажете теперь? — задала вопрос работникам горсовета Валентина Иринарховна.

Те удивленно развели руками и спросили Полину:

— А что вы будете делать со слепым мальчиком?

— Лечить, — ответила она.

И вот Серпуховский горсовет скрепя сердце утверждает наконец «Калядину П. А. опекуном и воспитателем трех сирот Козловых». Полина мчится из горсовета домой точно на крыльях, счастливая, радостная. А дома сюрприз: семилетний Толя решил устроить годовалой Вере пионерский костер. Он оставался дома за старшего, надо же было ему как-то развлечь сестренку. Толя натаскал в комнату досок, старых газет, щепок. Окропил все это керосином и теперь чиркал спичками, пытаясь добыть огонь.

Поля выхватила у Толи коробок и без сил опустилась на пол: что, если бы она опоздала хоть на минуту?

И вот только сейчас впервые девушка по-настоящему почувствовала, какую ответственность взвалила себе на плечи, взявшись вырастить и воспитать троих чужих детей. А ведь шел всего первый день ее опекунства. Поля посмотрела на ревущих детей, которых лишили удовольствия поиграть с огнем, на их обтрепанную одежонку, на кучу пустых бутылок, которые только и остались в наследство этим детям, и схватилась за голову. Но винить было некого. Разве ее не предупреждали, разве не отговаривали?

«Конечно, — думалось ей, — теперь все-все, и на заводе и в горсовете, станут в сторонку и будут смотреть, как я одна начну расхлебывать эту кашу».

Одна… И вот к двум ревущим голосам прибавился третий, В это время в дверь постучали, и на пороге комнаты появился маляр с ведром и кистями. Маляр посмотрел на ревущих и весело спросил:

— А ну, говорите, которая тут из вас мать, а которые дети?

Полина вскочила на ноги и стала искать носовой платок. Какой позор! Ну что скажут теперь про нее на заводе?

А маляр, чтобы не смущать девушку, дать ей возможность привести себя в порядок, успокоиться, начал деловито осматривать темные стены грязной, запущенной квартиры.

— Я к вам от директора, — сказал он. — Насчет ремонта.

— Я ни о чем не просила директора, я даже не знаю его.

— Не просила? Ну и что ж! Разве у директора своих детей нет? А ну, говорите, что делать с вашими стенами — белить их или оклеивать обоями?

Свои дети были не только у директора завода, но и у председателя завкома Архиповой, и Валентина Иринарховна нет-нет да и наведывалась в дом к Полине:

— А ну, что тут делает маленькая мама?

Валентина Иринарховна научила эту маму кроить и шить детям платья, штанишки, помогла устроить Веру в ясли на пятидневку.

— Пусть Полина подумает немного и о себе. Съездит попрощается с Москвой, подберет по душе работу в Серпухове.

И вот Полина поехала наконец в Москву, уволилась с работы. Она сняла с книжки все свои небольшие сбережения и, накупив детям обнов и подарков, а себе электрическую плитку, чтобы в доме больше не было ни керосина, ни керосинок, вернулась обратно в Серпухов. А здесь ее уже ждал вызов в школу на родительское собрание.

«Что такое? Неужто Толя набедокурил? Ну, теперь конец! — заволновалась, забеспокоилась Полина. — Осрамит меня директор перед родителями! Скажет: что с нее взять, с девчонки? Разве она мать, воспитательница?».

Но все опасения оказались напрасными. Участники собрания отнеслись к Полине очень предупредительно. Впервые в жизни ее называли полным именем: Полина Алексеевна.

А когда кончилось собрание, директор пригласила Полину к себе, чтобы дать ей, один на один, несколько житейских советов.

— У меня тоже есть дети, и если вы позволите…

— Да, да, конечно…

— Зачем вы купили Толе резиновые сапоги?

— Ему очень хотелось.

— Это не довод! Мальчика нужно было отговорить. В резиновых сапогах у ребят потеют ноги. Кроме того, обращаю ваше внимание на Толины тетрадки. На каждой странице у него кляксы.

— Но что делать?

— Толя сильно нажимает на перо. Отучите его.

И вот по вечерам Полина садилась теперь рядом с Толей и добросовестнейшим образом следила за тем, чтобы мальчик правильно держал ручку, правильно макал перо в чернильницу.

Полина Калядина взялась за трудное дело воспитания так самоотверженно и так искренне, что соседям по дому хотелось уже тогда, в январе, написать об этой девушке в газету. Но соседей, так же как и работников горсовета, тревожил один вопрос: порыв души, долго ли продержится этот порыв? Ведь детей усыновляют не на день, не на два. Каждый знает, сколько забот, тревог, беспокойства требует ребенок, пока его вырастишь. И у родной матери иной раз опускаются руки, а ведь Полина, в сущности, чужой человек детям.

Прошел примерно год. Я еду в Серпухов и думаю: «Ну, как там маленькая мама? Не струсила ли, не отступила?».

Большой, светлый зал. Здесь цех сортировки. Вдоль стены зала столики, за каждым — девушки в белоснежных халатах. Самая маленькая с краю — Полина Калядина. Она сортирует и упаковывает в пачки катушки с шелковой пряжей. Ловко, быстро.

Раздается звонок, и девушки вскакивают со своих мест. Белоснежный поток устремляется с завода к поселку. А улицы в поселке словно просеки в роще. День солнечный, осенний, и каждое дерево спешит навстречу девушкам огромным фантастическим букетом из рыжего, красного и золотого.

Вот наконец дом № 33. Старую квартиру Козловых трудно узнать. В ней стало не только светлее, но и теплее, уютнее.

— Витя, а у нас гость.

Из второй комнаты появляется подросток:

— Здравствуйте!

Так вот они — эти большие карие глаза. А Полина поправляет Вите воротничок и говорит:

— Будь добр, сходи в ясли за Верой.

И Витя идет. Один — без поводыря, без палки.

Полина перехватывает мой недоуменный взгляд.

— Вы разве не знали? — спрашивает она и добавляет: — Витя сейчас прекрасно видит. За это надо благодарить наших врачей. Я у них в долгу по гроб жизни.

Витя тоже благодарен врачам серпуховской больницы — и Тер-Хачатурову и Сепитинеру. Но Витя не забывает и того, как много дали ему в дни тяжелой болезни дружба и забота тети Поли. И сейчас Витя — первый помощник Полины в доме. Он ухаживает за младшими детьми лучше любой няньки. Когда Полины нет дома, Витя кормит, укладывает спать Верочку. Прибирает комнаты. Ходит в магазин за продуктами.

— А как же школа? Разве домашняя работа не мешает занятиям?

Оказывается, нет. Витя не только сам перешел из шестого класса в седьмой, но и помог Толе перейти из первого во второй.

Если Толя за это время стал старше на год, то Витя — по меньшей мере на три. А что касается Полины Калядиной, то она, наверно, повзрослела за этот год лет на пять. Еще бы, глава большого семейства! Забот, хлопот — по горло. Весной Полине пришлось вскопать огород. Своя картошка дешевле, чем на базаре. Мало того, она попросила завком прирезать ей небольшой сад, купила кур: в магазине не всегда достанешь свежее яичко для Веры.

Завтра после работы Полина начинает шинковать капусту. Все в поселке шинкуют, и она не хуже других. Кадка уже куплена, пропарена. Обручи покрашены, чтобы не ржавели. Ну, разве в Москве она занималась этим? А вот пришлось — и научилась.

— Все было бы неплохо, — говорит Полина, — да вот беда: ноги нас подводят — уж больно быстро они растут у ребят. Полгода назад я справила всем ботинки, а они уже малы. У Вити почти новые, а носить нельзя: не лезут.

Все смеются, а Вите не смешно. Ему неловко: почему Полина Алексеевна должна покупать ему и ботинки, и костюмы?

— Как почему? Мы живем одной семьей.

Но Вите все равно неловко. Он решил уйти из школы и поступить в гараж.

— Все деньги буду отдавать в семью.

— Уговорите его не делать глупостей, — просит меня Полина. — Зарабатываю я в цехе не меньше других. Дети получают пенсию. Никто в нашей семье не пьет, не курит, а это тоже немалая экономия.

Но Витя продолжает спорить, упорствовать:

— Я парень, и я обязан помогать дому.

Валентина Иринарховна незаметно машет мне рукой. Мол, не волнуйтесь. Витя без образования не останется. Полина настоит на своем.

И вот мы с Валентиной Иринарховной тихо поднимаемся из-за стола и выходим на улицу.

— Молодец девушка. И сердца у нее много, и характера.

Я смотрю на Валентину Иринарховну и спрашиваю:

— А что будет у этой девушки с личным счастьем?

— А именно?

— Полина молода. Вдруг появится человек, которого она полюбит?

— Был такой в Москве. Но человек оказался не настоящим. Он испугался Толи, Веры, Вити и сказал: или — или. Правда, сейчас он пишет, извиняется. Но она не отвечает ему. Сейчас ее счастье в новой семье, в детях.

Из-за угла показался Толя. Он шел из школы лениво, вразвалку. Увидев Валентину Иринарховну, спросил:

— Мама дома?

И, узнав, что дома, мальчик взвизгнул, взмахнул сумкой с книгами и рысью устремился к подъезду.

1956.

БЛЕДНОЛИЦЫЙ БРАТ.

Жил-был на свете мальчик. Мальчик как мальчик. По имени Юра, по прозвищу Фитиль. Да он, по правде, и был похож на фитиль: длинный, тощий, нескладный. Всегда один, как огонек под ламповым стеклом.

Любил Фитиль по-настоящему только книги, а из книг — главным образом Фенимора Купера и Майн Рида. Фитиль пользовался всякой оказией, чтобы почитать. А читать он мог везде: дома, в школе, на трамвайной подножке. Достаточно было ему раскрыть книгу, как мальчик мгновенно забывал об окружающей обстановке и уносился в прерии, к своим друзьям: Кожаному Чулку — Грозе оленей, Черному Орлу… В такие минуты Фитиль совершал самые головоломные путешествия и показывал чудеса храбрости в битвах с разбойниками.

Мысленно Фитиль бегал быстрее мустангов, прыгал как кенгуру и лазал по скалам не хуже горных туров. Но достаточно было только Фитилю захлопнуть книгу и спуститься на бренную землю, как храбрый бледнолицый брат превращался в самого жалкого трусишку.

Житель прерий, оказывается, никогда не ходил босиком, чтобы не поцарапать себе ноги. Он не бегал с мальчиками наперегонки, не прыгал с ними через канавы и скамейки, так как боялся при прыжке споткнуться и расквасить себе нос.

Фитиль боялся не только канавы, но и многого другого: например, воды, потому что она холодная, солнца — оно горячее, воздуха — он свежий.

Ходил друг Черного Орла триста шестьдесят пять дней в году в теплом шарфике и с насморком. Но чем больше Фитиль кутался в шарфик, тем чаще хворал. Папа и мама водили своего Фитилька к докторам. Один доктор прописал ему капли, но капли не помогли. Второй велел ставить горчичники. Горчичники тоже не помогли. Фитиль худел и желтел. Трудно сказать, до какого состояния довела бы мальчика трусость, ежели бы за его врачевание не взялся сосед по квартире — отец тринадцатилетнего Вовы.

Бовин папа повел лечение довольно необычным путем. На листе чистой бумаги он нарисовал скальп и два томагавка и подбросил Фитилю под дверь письмо такого содержания:

«Бледнолицый брат! Старейшины хотят избрать тебя, сына Льва и Орлицы, предводителем краснокожих. Если ты согласен, то завтра, когда солнечный луч, пробившись сквозь ветви густого чаппареля, пробудит тебя ото сна, подымись на старый дуб и, не надевая мокасинов, трижды стукни голой пяткой о первый сук».

Письмо было подписано: «Друг Черного Орла Повин Вапа».

Фитиль не верил собственным глазам. Два раза он перечитал письмо. Да, так и есть. Стоит ему только три раза стукнуть о сук голой пяткой, как он из Фитиля превратится в предводителя племени.

Фитиль в большом волнении провел ночь и чуть свет был уже в саду, возле старого дуба. Первый сук был на высоте пяти метров от земли. В это утро Фитиль попытался в первый раз в своей жизни влезть на дерево. Он мучился, срывался по стволу вниз и все же не сдавался. Ровно в полдень исцарапанный, но счастливый Фитиль добрался наконец до заветного сука и трижды стукнул по нему голой пяткой.

Но испытания Фитиля на этом не кончились. Вечером он получил второе письмо.

«Бледнолицый брат, — писал Повин Вапа, — ты на верном пути. Рано утром отсчитай пять локтей на север от высохшей яблони и выкопай яму два на два. На глубине метра с четвертью ты найдешь записку от Черного Орла с указанием, что делать дальше».

И Фитиль чуть свет принялся за земляные работы. Орудуя лопатой, он упарился, и ему пришлось сбросить с шеи теплый шарфик. Затем он снял рубашку и подставил свою худую спину под солнечные лучи и прохладный ветер. На этот раз Фитиль не думал уже ни об ожогах, ни о простуде. Три дня он копал яму, пока не довел ее до нужной глубины. На четвертый день из ямы была извлечена небольшая коробочка с запиской: «Бледнолицый брат, произошла ошибка. Указания Черного Орла ты найдешь не здесь, а в большой купальне. Нырни под корягу и поищи там консервную банку. Твой друг Повин Вапа».

Фитиль от досады чуть даже не заплакал. Хорошо сказать — нырни, а как это сделать, ежели ты не умеешь плавать? Целую неделю храбрый друг Черного Орла ходил с мальчиками на речку. Он лежал вместе с ними на песке, бегал по берегу, но влезть в воду никак не решался: вода по-прежнему вызывала у него страх. На восьмой день Вовин папа пришел на помощь трусишке. Он прислал ему два бычьих пузыря со следующей запиской: «Бледнолицый брат, Черный Орел шлет тебе в подарок два чудодейственных пузыря от двух убитых им бизонов. Воспользуйся этими пузырями, и ты будешь плавать быстрее форелей. Твой друг Повин Вапа».

Фитиль с трудом уговорил себя влезть в воду, и то лишь потому, что у него в руках были настоящие бизоньи пузыри. Сначала учеба шла туговато. Но потом мальчик так вошел во вкус, что уже не хотел вылезать из речки. Через две недели предводитель краснокожих обходился уже без бизоньих пузырей, а еще через месяц он нырнул под корягу и вытащил оттуда консервную банку с запиской.

«Бледнолицый брат, — писал Повин Вапа. — Черный Орел доволен твоими успехами. Еще десять лет такой жизни — и сын Льва и Орлицы станет сильнейшим в прериях. Привет тебе от старейшин».

Но Фитилю не надо было ждать десять лет, чтобы стать сильнейшим в прериях. Главное уже было сделано. Фитиль поборол преждевременную старость, которая жила в нем, и перестал страшиться солнца, воздуха и воды. Он безбоязненно бегал теперь наперегонки с мальчиками, плавал с ними в купальне, играл в волейбол. Через два года от его фитилеобразности не осталось и следа. Так из маленького трусишки вырос сильный, ловкий и смелый человек.

Тем, кому вся эта история покажется сказкой, мы можем сообщить, что она записана нами на стадионе «Динамо» со слов чемпиона по штанге Юрия Копченого.

1946.

«МОЙ БЫВШИЙ СЫН».

Грипп гулял по городу разномастный. Среди старых знакомцев Кати Морозовой — гриппа температурного и бестемпературного — на этот раз были и такие виды болезни, по ходу которых температурная кривая поднималась вверх не один раз, а дважды и трижды. Звались эти гриппы в народе двугорбыми и трехгорбыми, именно они-то и доставляли Кате больше всего хлопот, заставляли ее бегать с утра до вечера по Балашову. В один дом Катя приходила с пенициллином, в другом ставила банки, в третьем делала внутривенные вливания.

Как-то утром Катя сама почувствовала сильное недомогание. Случись это с обычным жителем города, Катя тут же заставила бы его измерить температуру, показаться врачу. А Катя была не обычным жителем, а медицинской сестрой. Взять в эти трудные для медиков гриппозные дни больничный бюллетень Кате было неловко, и она решила махнуть рукой на недомогание.

— Похожу, побегаю, разомнусь, — может, станет лучше, — сказала она и пустилась со своим чемоданчиком в обычный рейс по городу.

Но Кате не стало легче. Наоборот, у нее разболелась голова, появился озноб, ломота в суставах. К вечеру все признаки двугорбого гриппа были уже налицо, а до конца работы еще далеко.

Но вот Катя ставит банки последнему больному и выходит на улицу. Усталая, разбитая, добирается наконец Катя до своего дома и видит в освещенном окна комнаты одинокую мужскую фигуру.

— Ваня!

Ваня — муж Кати. Два часа назад Ваня вернулся с работы, а стол к его приходу сказался ненакрытым. Ваня — на кухню, а в кастрюлях пусто.

— Смотрите, ей было лень купить даже сосиски! — крикнул он соседям.

Ей — это Кате. Когда Ваня злится, он всегда говорит о жене в третьем лице. Ваня Морозов не медик, а столяр-железнодорожник. В эти трудные для медиков дни Ваня легко бы мог взять на себя часть забот по дому: сбегать купить те же сосиски, сварить их. А Ваня вместо этого два часа стоял голодный у окна и ждал жену. И, как ни тяжело было в этот вечер жене, даже не вошла в дом, а повернула назад в город за сосисками на ужин мужу.

А двугорбый грипп бушует в крови больной все сильнее. Высокая температура туманит Кате голову, и она вместо того, чтобы повернуть из города назад к дому, оказывается почему-то на станционных путях. Стрелочница кричит ей: «Куда вы? Куда?» А Катя не слышит ни криков стрелочницы, ни шума приближающегося поезда.

В два часа ночи соседка поднимает с постели Ваню Морозова.

— Беги скорей в больницу: с Катей, случилось несчастье.

Ваня бежит, стучит в дверь больницы, а его не пускают внутрь.

— Не имеете права! — кричит Ваня. — Я муж.

Дежурный врач передает этому мужу связку сосисок и говорит:

— Сегодня нельзя. Вашей жене очень плохо.

Ваня трахает сосиски об пол и снова рвется в палату. Но дежурный врач тверд в своем решении:

— Нельзя.

Врач поит Ваню успокоительными каплями и отправляет его домой. Ваня идет, но до дома не доходит, возвращается назад. Он сидит всю ночь у больничных дверей. Утром приходит главный врач. Ваня говорит с ним. Просит, умоляет и добивается своего. На Ваню надевают белый халат, и у постели жены появляется муж в незнакомой ему роли брата милосердия.

А положение жены тяжелое. Со вчерашнего дня Катя еще не приходила в сознание. Глаза открыты, а она никого не видит, никого не узнает. Лишь на третьи сутки утром больная задержала взгляд на муже, узнала его, улыбнулась.

— Моральный фактор! Он помогает выздоровлению нисколько не меньше медикаментозного лечения, — сказала доктор Калинина и ласково потрепала по щеке брата милосердия.

Ах, если бы у этого брата было чуть больше терпения. А он — что ни день, то мрачнее. Две недели провел брат милосердия у постели больней, а она за это время не поправилась, не стала на ноги. Лежит по-прежнему без движения и только тихо стонет.

— А может, Катя вообще никогда не выздоровеет?

— Выздоровеет, — успокаивает брата милосердия Калинина, — обязательно выздоровеет.

— Когда, доктор?

— Примерно через полгода.

Ваню словно кто обухом ударил по голове.

— Через полгода!

Ваня смотрит на больную, а у него перед глазами топка, подтопок, дымоход. В прошлом месяце молодые супруги стали перекладывать в своем доме печь. Ваня был за главного мастера, а Катя носила ему в ведрах со двора кирпич, глину. Как же быть теперь главному мастеру с подноской кирпича?

Рядом лежит и мучается жена, а муж жалеет не жену — муж клянет злой случай, который лишил его в самый разгар ремонтной страды подсобной рабочей силы. Мужу, конечно, стыдно за свои жестокие мысли, муж пытается даже выкинуть их из головы, забыть и не может сделать этого. Только-только Ваня решил, как быть с печкой («Топку и подтопок мне поможет переложить сосед»), а в голове у него возник уже новый хозяйственный вопрос: как быть с овощами?

Молодые супруги решили заквасить на зиму бочку капусты. Ваня купил и капусту и бочку. Но бочку нужно еще пропарить, капусту нашинковать. Все это должна была сделать жена, а она вышла из строя. И ведь не на неделю, а на целые полгода…

С этого дня брат милосердия уже не прибегал к больной жене ежевечерне после работы, а стал навещать ее через день, потом раз в пять дней, потом раз в десять… Катя придет в сознание, ищет глазами Ваню, а вместо Вани пустой халат висит на гвоздике… Доктор Калинина стала посылать за братом милосердия санитарку. В первый раз брат пришел, посидел для приличия у кровати больной минут десять и ушел. А во второй раз он отказался прийти даже ради приличия:

— Некогда, занят по хозяйству!

Так с тех пор Иван Морозов больше не появлялся в больнице. Белый халат брата милосердия пришлось снять с гвоздика, чтобы он не напоминал Кате о ее муже. Но это не спасло положения. Катя затосковала. День ото дня ей становилось все хуже.

— Моральный фактор! — сказала доктор Калинина. — Если мы не сможем установить душевное равновесие больной, нам не спасти ее жизнь.

Душевное равновесие… А как добиться его? Врачи обратились за помощью к товарищам и подругам Кати Морозовой по поликлинике, где она работала. Если прежде эти товарищи приходили к Кате только в приемные дни, то теперь они установили в ее палате постоянное дежурство. Доброе дело подхватили работники горкома комсомола, комсомольцы больницы, в которой Катя лежала. Так у постели больной вместо одного фальшивого брата милосердия оказалось двадцать настоящих.

И все же этим двадцати не так-то легко было заменить одного. Вероломное поведение мужа сильно ранило Катю, ей не хотелось уже ни пить, ни есть, ни бороться с недугом. Жизнь молодой женщины висела на волоске. Два месяца она провела «на кислороде», почти в бессознательном состоянии. Но ни врачи, ни товарищи не теряли надежды. Когда бы Катя ни открыла глаза — днем или глубокой ночью, — она всегда видела рядом друзей. Такая преданность не могла остаться незамеченной. Наступил день, когда Катя снова улыбнулась.

— Ну, слава богу, — шепнула доктор Калинина комсомолкам, — опасность, кажется, миновала.

Но она не миновала. Критическое состояние продолжалось еще больше полугода. Однако моральный фактор действовал теперь рука об руку с врачами. Катя уже не отказывалась больше от еды, от лекарств. И, как ей ни было тяжело, она мужественно перенесла три сложные операции, одну за другой. Терпеливо лежала, не двигаясь, на досках, чтобы дать возможность сломанным позвонкам срастись без перекоса. И все эти нелегкие месяцы друзья-комсомольцы были рядом. Они прибегали к Кате после дежурств в поликлинике, после рабочего дня в горкоме, после занятий в школе. Друзья кормили больную с ложечки, читали ей книги, газеты, держали в курсе всех городских новостей. Когда кости наконец срослись, комсомольцы стали учить Катю сначала сидеть, потом стоять. И вот наступил день, когда Катя начала учиться ходить. Первому шагу Кати радовалась не только она сама — радовались все обитатели больницы, товарищи, врачи. Это и в самом деле было медицинским чудом — сшить, срастить, воскресить искромсанное и изломанное паровозом тело человека, доставленного в больницу почти без всяких признаков жизни. И вот человек поднялся с больничной койки. Конечно, это была еще не прежняя Катя. Прежняя летала со своим чемоданчиком из одного конца города в другой, а эта Катя пока с трудом передвигает ноги. Но доктор Калинина верит в полное исцеление.

— Вам нужно пройти еще один цикл лечения, — говорит доктор Кате. — Конечно, не сейчас. Сейчас я советую вам переменить больничную обстановку, набраться сил. Вот если бы вы могли достать путевку в санаторий.

— Достали, — сказала Рая Булычева.

Комсомольцы, оказывается, уже позаботились и о санатории.

— С какого числа путевка?

— Хоть с завтрашнего.

— Нет, с завтрашнего не нужно, — сказала Катя. — Я хочу пожить недельку дома. Поговорить с Ваней.

Комсомольцы переглянулись. Они думали, что с Ваней все уже кончено, а Катя, как видно, еще на что-то надеялась. На следующее утро подруги везут Катю домой. Навстречу исцеленной выходят соседи, обнимают, поздравляют ее. Катя целует соседку, а сама смотрит поверх ее плеча в комнату:

— Где Ваня?

А Ваня, оказывается, еще не вернулся со вчерашней вечеринки. Кате горько это слышать, и она, опустив глаза, медленно входит в дом. А дом — словно плац перед парадом. Все в комнатах начищено. Недостроенная печь достроена и побелена. На старом днище ведра яркая латка из желтой жести. На кухне два новых табурета. В сенях новое цинковое корыто.

«Хозяином Иван был всегда хорошим, — думает Катя. — Осталась ли только у этого хозяина хоть капля его прежних чувств к жене?».

И вот хозяин появляется наконец в дверях комнаты. Катя смотрит на него: что он будет делать, что скажет? Не виделись-то с прошлой осени!

Муж подошел к жене, оглядел ее, сказал:

— Костыли? Они выписали тебя из больницы на костылях? И ты согласилась?

— Согласилась.

— Странно! Как же ты будешь на костылях мыть пол?

Катины подруги чуть не взвились к потолку от такого вопроса.

— Ты чудовище, — сказала Морозову Шура Захарова и, повернувшись к Кате, добавила: — Пойдем, поживи пока у меня.

Но Катя отказалась от этого приглашения.

— Я буду жить дома.

В этот день Иван Морозов не нашел времени поговорить с женой.

— Прости, бегу на работу.

А после работы Ваня снова пошел на вечеринку, вернулся домой, как и накануне, только утром.

— Тебе не стыдно? — спросила мужа Катя.

— За что? Разве это я? Это говорит во мне мужская природа!

Говорила, однако, не природа — говорило животное.

Соседка стала укорять Ивана:

— И путаешься ты черт знает с кем — с шалопутной Лизкой. Вся улица смеется.

— Ну и что ж, что она шалопутная, — ответил Ваня, — зато она мне рубашки, наволочки стирает. Я заранее договорился с Лизкой: дружить только со стиркой.

Катя решила провести еще одно испытание, и, хотя ей было трудно, она взялась за стирку. Иван пришел с работы, посмотрел на развешанное белье и улыбнулся:

— Молодец, хорошо.

А потом увидел костыли и спросил:

— А кто тебе воды натаскал?

— Девочки из поликлиники.

Глаза у Ивана сразу потускнели.

— Не то, Катя, — сказал он. — Полноценная жена сама должна ходить к колодцу. А ты пока инвалид.

Через несколько дней Катя уехала в санаторий. Ее провожали друзья из поликлиники, больницы, горкома комсомола. Не было среди провожающих только одного человека — мужа, Вани. Почти два месяца провела Катя в санатории. Она принимала ванны, делала лечебную гимнастику. Каждый день Катя получала по нескольку писем из Балашова от своих подруг, товарищей, и единственным, кто не написал ей за эти два месяца ни строчки, был ее муж — Ваня,

У этого Вани оказалась душа кулака-хозяйчика. Пока жена была здорова, Иван Морозов оказывал ей любовь, уважение. Заболела жена — и муж готов был, говоря языком плохих завхозов, «сактировать» ее как вышедшее из строя тягло.

«Урод, не человек. И в кого только он такой?» — спрашивают товарищи по работе, соседи, родные.

А мать Ивана Морозова перестала называть этого урода своим сыном. Мать говорят! «Мой бывший сын».

— Мой бывший сын опозорил меня. Мой бывший сын ушел от больной жены!

— Не ушел, — оправдывается Иван Морозов. — Я переехал к Лизке временно, месяца на два, на три. Как только Катя бросит костыли, я вернусь к ней.

Катя приехала из санатория окрепшей, поздоровевшей, и ее отправили в Саратов — пройти еще один цикл лечения. Сейчас ни у кого нет сомнения — ни у врачей, ни у друзей Кати, — что она в конце концов совсем поправится, и жители Балашова снова увидят на улицах города быстроногую и легкокрылую медицинскую сестричку с неизменным чемоданчиком в руках.

— Вот тогда-то она снова будет нужна мне, — говорит Морозов.

А будет ли тогда нужен он ей?

1959.

ПЕТЯ-ПЯТАЧОК.

Петька был бойким, жизнерадостным ребенком. Если бы Петькины родители серьезнее занялись его воспитанием, Петька мог бы вырасти вполне приличным сыном. Но Петькины папа и мама вспоминали о своих родительских обязанностях только тогда, когда их вызывали в школу: «Ваш сын опять не приготовил уроков» — или в домоуправление: «Заплатите штраф за разбитое стекло».

На вызовы всегда ходила Петькина мать, Ольга Павловна. Причем Петька знал наперед все, что будет дальше. Сначала мать будет кричать на домоуправшу и поплачет в домоуправлении. Потом будет кричать на Петьку и поплачет вместе с ним и, наконец, дождется прихода отца, покричит и поплачет при нем.

Петькин отец, Василий Васильевич, всякий раз устало выслушивал мать, сопел, стегал Петьку ремнем и уходил в двадцать шестую квартиру к бухгалтеру Минкину играть в преферанс.

Так было в прошлом месяце, позапрошлом, так было всегда — скучно, однообразно; поэтому, ни материнские слезы, ни отцовский ремень не производили на Петьку благотворного влияния. Петька по-прежнему не готовил уроков, умывался не чаще двух раз в неделю, терроризировал соседских кошек.

И вдруг произошло событие, которое не на шутку взволновало родительское сердце Василия Васильевича. Петька разбил витрину в молочном магазине. Завмаг задержал малолетнего хулигана, пригласил милиционера, и с Василия Васильевича потребовали семьдесят пять рублей за вставку нового стекла. Пока штрафы ограничивались трешницами, Василий Васильевич мог отделываться сопением и ремнем. Но семьдесят пять рублей — это уже ЧП. И отец решил серьезнее взяться за воспитание сына. В этот вечер Василий Васильевич не пошел к Минкиным на преферанс. Он остался дома вдвоем с Петькой. Сначала Василий Васильевич потянулся было к ремню, но… остановился. Он взглянул на задорный вихор сынишки и подумал: «А что, если поставить перевоспитание этого сорванца на какие-то договорные начала? Заинтересовать его самого благородными поступками?».

Василию Васильевичу так понравилась эта идея, что он тут же обратился к сыну с такой речью:

— Ну, вот что, голубчик: мне надоело с тобой нянчиться. Хороших слов ты не понимаешь, поэтому я вынужден применить к тебе особые меры воздействия. Хочешь иметь карманные деньги, есть мороженое, покупать себе конфеты, семечки — будь хорошим. Сегодня я составлю прейскурант, и с завтрашнего дня ты начнешь жить по нему. За тройку я буду платить гривенник, за четверку — двугривенный, за пятерку — полтинник. Вычистишь утром зубы — с меня гривенник, не вычистишь — с тебя.

Василий Васильевич сдержал слово. К утру он составил подробный прейскурант цен, в котором была точно обозначена стоимость всех хороших и плохих поступков ученика третьего класса Петра Кузнецова.

Так началась новая жизнь Петьки. Нужно сказать, к чести Петьки, что сначала он воспринял договор с отцом как какую-то новую игру в пятачки. Ему было интересно следить за собой, запоминать все хорошее, что он сделал за день, а вечером писать отцу:

Отчет. Петра Кузнецова за 20 мая. Встал в семь 10 коп. Умылся 5 коп. Сказал после завтрака спасибо маме 15 коп. Уступил в трамвае место инвалиду 20 коп. Дал нищему 10 коп. 15 коп. Получил четверку по русскому 20 коп. Прочел 20 страниц Робинзона Крузо 10 коп. Итого получить: 95 коп.

Василий Васильевич в расчетах с сыном был скрупулезно точен. Каждый вечер после преферанса он просматривал отчет и, сделав две-три небольших поправки, отправлял его к Ольге Павловне для оплаты. А поправки эти были такого порядка: к пункту, где говорилось «Уступил в трамвае место инвалиду», Василий Васильевич делал приписку: «Указать свидетелей», — или «Оплату за Робинзона Крузо произвести по прочтении всей книги из расчета полкопейки страница»,

Петька менялся на глазах; его хвалили в школе, домоуправша, встречаясь с Ольгой Павловной, восторженно восклицала:

— Золотой мальчик». Не сглазить бы только!

А «золотой мальчик» начал уже входить во вкус финансовых операций. Договор становился для него уже не игрой, а сделкой. Хорошие поступки подразделялись у него на выгодные и невыгодные. Дать нищему гривенник было выгодно, ибо за это можно было получить пятиалтынный. Уступить в трамвае место инвалиду следовало только в присутствии знакомых свидетелей, во всех остальных случаях место можно было не уступать, так как это не оплачивалось.

Ольга Павловна с опаской стала наблюдать за тем, как менялся характер ее сына. Как-то она послала его проведать бабушку. В тот же вечер Петя написал в отчете: «Был у бабушки — 30 коп. Купил для нее в аптеке камфару — 20 коп. Итого получить 50 коп». Пете так понравилось торговать своими добродетелями, что он стал подумывать а более широких финансовых операциях. Как-то он приобрел несколько пачек папирос и распродал их поштучно. На этом деле ему удалось заработать двадцать копеек. Затем он стал перепродавать не только папиросы, но и театральные билеты, ученические тетради. В школу Петька уже ходил по привычке, для проформы, а настоящая жизнь у него начиналась после обеда, у дверей кино «Аврора». Здесь у Петьки объявились новые друзья, с которыми он завязал и новые договорные отношения.

И вот снова на горизонте появилась милиция, и снова Василию Васильевичу пришлось оторваться от преферанса. На этот раз дело оказалось куда сложнее. Петька обвинялся уже не в озорных поступках, а в перепродаже краденых папирос. Правда, крал не он сам, а его новые друзья, но факт остается фактом: спекулировал он. На сберкнижке Петра Кузнецова оказалось 50 рублей.

— Ваш сын утверждает, — сказал начальник отделения, — что все эти деньги он получил от вас по этому вот прейскуранту.

Василий Васильевич густо покраснел.

— Да, я давал ему деньги, — тихо сказал он, — но не так много. Моих здесь не больше двадцати рублей.

— Нехорошо! — сказал начальник. — Началось дело с копеек, а кончается уголовным кодексом.

— Неужели будете судить?

— Не его, он еще несовершеннолетний, а вас будем. И этот прейскурант приложим к делу.

Василий Васильевич шел домой молча. Рядом семенил Петька.

— Ты не бойся суда, папа, — обнадеживающе сказал Петька. — Больше тридцати рублей штрафу на тебя не наложат. А я эти деньги быстро заработаю. «Беломор» я от участкового все-таки упрятал.

И Петька самодовольно показал на ранец. Василий Васильевич от удивления даже остановился:

— Так они же краденые!

— Ну и что ж? — как ни в чем не бывало ответил Петька. — Продать-то этот товар все равно можно.

Василию Васильевичу было и тяжело и совестно. Рядом с ним стоял чужой ребенок. Холодный, циничный, с повадками заправского барышника.

Но дело было не в краденых папиросах. И даже не в пятачках и гривенниках. Зло состояло в том, что Василий Васильевич забыл о священном долге родителя и придумал все эти пятачки и гривенники только для того, чтобы снять с себя заботы отца и воспитателя.

1948.

РЯДОМ С НАМИ.

У мальчика был сильный характер. Он жил, пытаясь не вспоминать про обиду, которая была нанесена ему много лет назад. За последние два года Вова сделал даже большие успехи в учебе. Он оканчивал ремесленное училище и параллельно сдавал в вечерней школе экзамены за седьмой класс. Все как будто было хорошо, и директору училища стало даже казаться, что рана в сердце мальчика окончательно зажила и зарубцевалась.

Но рана не зажила. Мальчик скрывал свою боль как мог, и, если бы не болезнь, мы, по всей видимости, так никогда и не узнали бы эту печальную историю.

А болезнь прогрессировала. Каждый день к вечеру температура у Вовы поднималась. Его ломило, лихорадило, и когда жена директора, приютившая у себя в доме мальчика, приходила в комнату, чтобы пожелать ему перед сном спокойной ночи, лоб Вовы и его грудь были обыкновенно мокрыми от пота. Добрая женщина меняла мальчику рубашку и сидела у его постели до тех пор, пока он не засыпал.

Мальчику были приятны любовь и внимание, которые проявляла к нему эта женщина. Он ценил ее заботливость, ежевечерне ждал ее прихода, и тем не менее где-то в душе у него зрела горькая обида.

«Почему обо мне печалится, — думал он, — почему рядом со мной по ночам сидит не родная мать, а вот этот добрый, милый, но все же чужой человек?».

И вот в одну из таких беспокойных ночей, когда в доме все уже спали, Вова встал с кровати, сел за стол и написал нам небольшое письмо.

«Дорогая редакция! К вам обращается с просьбой ученик житомирского ремесленного училища № 3. Помогите мне найти мою маму Тамару Михайловну Никитину и моего папу Якова Александровича Фертмана. Они бросили меня много лет назад, и с тех пор я жил только в детских домах и общежитиях. Дорогие товарищи, если бы вы только знали, как тяжело жить сиротой и знать, что у тебя есть живые и здоровые родители, которые не проявляют к тебе ни ласки, ни внимания. Я прошу вас, если возможно, найдите мою маму и моего папу, они живут где-то в Москве, рядом с вами, и скажите, что у них есть сын, незаметно для них выросший, что он сейчас заболел туберкулезом и что ему тяжело оттого, что он не знает, как выглядит его отец и какой цвет волос у его матери. Вова Фертман».

Рядом с нами! Но где именно? Вова дал слишком мало данных для того, чтобы в большом столичном городе отыскать его родителей, и тем не Менее мы взялись за поиски.

— Не может быть, — говорили мы, — чтобы родители не испытывали такой же тоски по своему ребенку, какую испытывал ребенок по родителям.

Был грех молодости. Тогда и отец и мать поступили подло, подбросив родного сына в чужой дом. Так неужто до сих пор их не гложет раскаяние, не мучит совесть? А может, они ищут сейчас и не могут найти своего ребенка?

Мы пошли в адресный стол, навели справки в милиции, и нам помогли найти Вовиного папу. Яков Александрович работал в конторе автогрузового транспорта. Это был человек занятой. Так, между дел, он выкроил десять минут для того, чтобы поговорить с нами о своем сыне.

— Вы сообщили мне по телефону про письмо, — сказал он. — Мог бы я познакомиться с его содержанием?

— Пожалуйста!

Яков Александрович прочел письмо, смутился и, непроизвольно погладив карман пиджака, спросил:

— Сколько?

— Что сколько?

— Сколько стоит путевка в туберкулезный санаторий?

Отец не видел сына четырнадцать лет и не спросил, как он выглядит, как живет, учится, как протекает его болезнь. У отца нашелся только один вопрос: «Сколько?» Отец хотел откупиться путевкой, чтобы иметь право не вспоминать о сыне еще четырнадцать лет.

— Дело не только в путевке. Мальчик очень болен и хочет увидеться с вами.

— Он где, в Житомире? Нет, у меня не будет времени, чтобы поехать туда.

— Может, у вашей жены найдется время навестить сына?

— Вы хотите сказать, у моей бывшей жены? Не знаю. Мы с ней не встречаемся.

— А вы не знаете, где она живет?

— Как же, знаю.

Яков Александрович назвал адрес, иронически улыбнулся и добавил:

— Ваш визит вряд ли доставит Тамаре Михайловне большую радость. Эта женщина никогда не думала о сыне. Жила только для себя и в свое удовольствие.

И, уже прощаясь с нами, Яков Александрович неожиданно сказал:

— А путевку в санаторий для Вовы, по-моему, удобнее всего было бы приобрести Министерству трудовых резервов. Их ученик заболел, пусть они и заботятся о лечении.

— У этого ученика есть отец.

— Отец! А разве мать здесь ни при чем? Кстати, раз вы уж встретитесь с Тамарой Михайловной, то передайте ей, что я согласен приобрести путевку на половинных началах. Пятьдесят процентов платит она, а пятьдесят — я.

Было неловко слушать этого крупно скроенного, хорошо обеспеченного человека. Впервые за четырнадцать лет он должен был истратить на сына несколько десятков рублей, и вместо того чтобы сделать это с достоинством, он начал торговаться у постели больного ребенка, как на рынке. Яков Александрович по-видимому, понял, что переборщил, и решил исправиться:

— Вы ничего не передавайте Тамаре Михайловне о путевке. Я сам позвоню ей и договорюсь о процентах. Муж у нее сейчас с деньгами, пусть и он раскошелится.

Я не видел нового мужа Тамары Михайловны, но то, что я слышал о нем, характеризует его так же скверно, как и его супругу. Владимир Михайлович Никитин уже давно наложил на всех близких строгое-престрогое табу:

— В моем доме запрещается произносить имя Вовки.

И мать Вовы с легким сердцем подчинилась этому запрещению. Она не вспоминала сына, не писала ему писем. Даже больше. Несколько лет назад совсем еще маленький Вовка совершил тяжелое, многодневное путешествие на крышах товарных вагонов, чтобы увидеть свою маму. Он разыскал ее в Москве, но Тамара Михайловна отказалась тогда принять сына и отправила его назад в детдом.

Вот и теперь, встретившись с нами, Тамара Михайловна торопится поскорей закончить неприятный для нее разговор.

— Мы уже договорились с Яковом Александровичем обо всем по телефону, — говорит она. — Путевка в туберкулезный санаторий Вовке будет куплена, так и напишите ему.

— А разве вам не хочется навестить больного сына?

Тамара Михайловна прямо смотрит мне в глаза и спокойно отвечает:

— Нет! Вова еще молод. Он поправится. У него впереди своя жизнь, а у меня своя. Зачем же ее портить? А насчет путевки не беспокойтесь. Завтра она будет у вас в редакции.

Но завтра путевки в редакции не было. Не было ее и послезавтра. Трижды мы были в доме Никитиных, чтобы напомнить Вовиной маме об ее обещании, но, оказывается, зря.

— Тамары Михайловны не будет в городе до осени, — сказал нам дворник. — Она отдыхает на даче.

И опять случилось так, как это случалось в жизни Вовы в течение последних четырнадцати лет. При живых, здоровых и хорошо обеспеченных родителях о судьбе мальчика вновь пришлось побеспокоиться Советскому государству. И вот на днях мы получили еще одно письмо от Вовы. Мальчик благодарит Министерство трудовых резервов за путевку в санаторий и снова спрашивает о своем.

«Вы, наверное, были дома у моего папы, — пишет он. — Скажите, как он выглядит? Говорят, я очень похож на него».

Ну что ж, ответим на этот вопрос прямо:

— Дорогой Вова! Твой отец, к большому нашему сожалению, выглядит весьма отвратительно. Он недостоин твоей любви и твоих страданий. Расти, милый мальчик, поправляйся, здоровей и старайся не быть похожим ни на своего отца, ни на свою мать.

1948.

ГУГИНА МАМА.

Евгений Евгеньевич Шестаков был не только хорошим пианистом, но и хорошим педагогом. Когда Евгения Евгеньевича назначили директором районной музыкальной школы, родители на радостях поздравляли друг друга. Но достаточно было этому директору отчислить из школы одного неспособного ученика, как на него тут же посыпались самые страшные жалобы. Первым позвонил в редакцию один из работников Главсахара:

— Вы знаете Евгения Шестакова?

— Да, как музыканта.

— Музыка — это не то. Познакомьтесь с ним лично, и у вас будет хороший материал для фельетона «Унтер Пришибеев в роли директора школы».

— Почему Пришибеев?

— Как почему? Вы разве не слышали? Этот субъект отчислил из школы Гугу!

— Кого, кого?

— Господи, — недовольно заверещала телефонная трубка, — про Гугу говорит весь город!

Мне было неловко сознаваться в своем невежестве, я только теперь впервые услышал имя Гуги.

— Не слышали? — удивилась телефонная трубка. — Разве к вам еще не приходила эта дама?

— Какая дама?

— Ну та, Мария Венедиктовна!

— Нет!

— Не приходила, так придет, — обнадеживающе сказал человек из Главсахара и добавил: — Так вы уж тогда того… поддержите ее.

Не успела телефонная трубка лечь на рычажок, как ее тотчас же пришлось снова поднять. На сей раз в редакцию звонил известный детский писатель.

— К вам, — сказал он, — должна прийти Мария Венедиктовна. Это мать Гуги, и я от имени группы товарищей прошу помочь ей.

В этом месте детский писатель тяжело вздохнул и перечислил фамилии двух доцентов, двух полковников, трех медицинских работников и одной балерины. Но Марию Венедиктовну, по-видимому, не удовлетворило только перечисление фамилий, поэтому вслед за двумя первыми раздалось еще восемь новых телефонных звонков. Два доцента, два полковника, три медицинских работника и одна балерина звонили в редакцию, чтобы выразить свой протест против отчисления Гуги из школы.

Гугино дело было совершенно ясным. Гуга не обладал музыкальными способностями, и его следовало определить в другую школу. Но Гугина мама не признавала других школ. Она бегала по большим и малым учреждениям, добиваясь только одного — восстановления Гуги. Мало того, что мама сама все последние дни проводила в ненужных хлопотах, она втянула в этот круговорот еще и пропасть разных других людей… И ведь сумела же она привлечь на свою сторону всю эту почтенную деловую публику! Как? Каким образом?

Мария Венедиктовна была серенькой, сухонькой женщиной. Она не знала ни чар, ни ворожбы. Зато она умела плакать. Эта женщина, действуя слезами, как вор отмычкой, вползала вам в сердце, наполняя его всякой жалостью.

Вот и теперь, придя в редакцию, Гугина мама сразу же потянулась за носовым платком. Мария Венедиктовна еще не сказала ни слова, а у всех нас, сидевших в комнате, уже защемило сердце.

«Нет, надо крепиться!» — решил я.

Но где там! Разве можно было оставаться холодным, когда рядом плакала женщина? А плакала она беззвучно и безропотно. И эти тихие слезы творили чудо. Из склочной, эгоистичной женщины они превращали Гугину маму в маленькую обиженную девочку. И вы готовы были тут же броситься в бой против ее обидчика.

Я крепился, а жалость между тем уже вела свою подрывную работу. Она рисовала передо мной жизнь этой маленькой сухонькой женщины, в центре которой был ее мальчик. Маме очень хотелось, чтобы этот мальчик был музыкантом.

— Вы посмотрите лучше на кисть, — говорила Гугина мама. — У моего мальчика пальцы Антона Рубинштейна.

Из-за этих гибких, длинных пальцев Гуге пришлось все свои детские годы провести в различных музыкальных кружках, Но маме и этого было мало: мама заставляла Гугу брать дополнительные уроки у приходящей учительницы, и успокоилась мама только тогда, когда устроила его в фортепьянный класс музыкальной школы. Несколько лет тихий и послушный сын, не любя музыки, учился в музыкальной школе. И вот, когда счастье казалось Гугиной маме таким близким, таким возможным, появился этот новый директор и напрямик сказал маме:

— Вы зря тешите себя иллюзиями. Ваш сын никогда не будет хорошим музыкантом.

Десять минут назад такая прямота казалась мне правильной, а вот теперь жалость заставила меня изменить свое мнение. Я тоже снял с рычажка телефонную трубку и, следуя дурному примеру всех прочих Гугиных ходатаев, стал просить Евгения Евгеньевича сменить гнев на милость и восстановить Гугу в школе.

— Хорошо, — совсем неожиданно сказал Евгений Евгеньевич, — я восстановлю только при условии, если вы повторите свою просьбу.

— Когда? Сейчас? — обрадовался я такому легкому разрешению вопроса.

— Нет, завтра, в двенадцать, у нас в школе.

— Все в порядке, — поспешил я успокоить Гугину маму. — Завтра ваш мальчик будет восстановлен.

Завтра, в двенадцать, когда я пришел в школу, там уже сидели все десять ходатаев. Оказывается, все десять были, как и я, приглашены в школу.

И все пришли — два доцента, два полковника, три медицинских работника, балерина, сотрудник Главсахара, детский писатель. Каждый был полон решимости не поддаваться ни на какие увещевания нового директора.

«Пусть директор и не пытается переубеждать нас своими речами, — думал каждый, — все равно мы будем требовать восстановления Гуги».

А новый директор, оказывается, и не собирался произносить речей. Он просто спросил:

— Кто из вас знаком с Гугой?

Мы все неловко переглянулись. Оказывается, никто,

— Тогда давайте познакомимся с ним, — сказал директор и крикнул в соседнюю комнату: — Гуга!

В класс вошел широкоплечий пятнадцатилетний парень. Он поклонился, даже не посмотрев на тех, кто примчался из-за него в школу по сигналу SOS, поднятому его мамой, и сел за рояль.

— «На тройке», — флегматично сказал он и опустил свои гибкие, длинные пальцы на клавиатуру.

А пальцы у него действительно были замечательные. Я невольно даже закрыл глаза, ожидая, как из-под этих пальцев польется знакомая музыка Чайковского и перенесет всех нас на зимнюю сельскую улицу в веселый день масленичных катаний на тройках. Но Гугины пальцы обманули мои ожидания. Они не воссоздали картины широкой русской масленицы и не донесли до нас ни мыслей, ни настроений великого композитора. Гуга играл холодно, равнодушно. Он даже не играл, он отрабатывал за роялем какой-то давно надоевший урок.

Директор школы неспроста устроил этот концерт. Мы жалели мать, а директор школы очень убедительно доказал нам, что жалеть следовало не мать, а сына, которого эта мать заставляла заниматься нелюбимым делом.

— Моцарт… Рахманинов… — говорил Гуга и продолжал играть без души, без вдохновения.

— Хватит, — сказал наконец, не выдержав, один из доцентов.

Гуга встал, поклонился и вышел. И в классе сразу наступило тягостное, неприятное молчание. Десять ходатаев сидели вокруг рояля, как десять напроказивших и наказанных школьников.

Само собой разумеется, что «завтра, в двенадцать» директор не восстановил Гугу в школе.

Директор встал и сказал ходатаям:

— Гуга — плохой музыкант, но очень неплохой юноша. И если вы действительно хотите помочь Гуге, то вам следует прежде всего серьезно поговорить с Гугиной мамой.

Достаточно было директору напомнить об этой женщине, как все ходатаи заспешили к выходу.

«Ну нет, с меня хватит!» — подумал и я. Однако случаю угодно было распорядиться по-своему.

Не успела наша редакционная машина тронуться от подъезда школы, как у нее заглох мотор. А так как машина была старенькая, а шофер новенький, только с курсов, то, как мы ни старались, наш мотор не желал заводиться.

— Искра пропала, — виновато сказал шофер. — Придется звонить в гараж — просить тягач.

— А по-моему, машина пойдет без тягача, — перебил шофера чей-то молодой, звонкий голос.

Я оглянулся. Вокруг нас, оказывается, уже собралось десятка два школьников. И ближе других к машине стоял Гуга.

— Много ты знаешь! — буркнул ему в ответ шофер.

— А чего же здесь знать? — спокойно сказал Гуга. — Это элементарно. Дело у вас не в искре, а в свечах. Дайте-ка ключ, — сказал он, поднимая капот машины.

И шофер подчинился этому твердому, уверенному голосу. Гуга передал какому-то мальчику свои ноты, засучил рукава и стал отвинчивать свечи.

— Правильно, — сказал он, — кольца у вас разработанные, а масла налито много, вот свечи и захлебываются.

Две свечи Гуга подчистил ножом, две заменил новыми. Тонкие, гибкие пальцы Гуги работали быстро, ловко.

Да, это был не тот флегматичный паренек, который полчаса назад сидел за роялем.

— А ну, заводи! — сказал Гуга шоферу, и мотор, к общему ликованию школьников, завелся.

Само собой разумеется, что теперь мне уже захотелось познакомиться с Гугой поближе, а так как нам было по пути, то я пригласил мальчика в машину и затеял с ним разговор о двигателях внутреннего сгорания. Гуга, оказывается, два года состоял членом Детского автомобильного клуба.

— Только вы, пожалуйста, не говорите об этом маме. Мама против, — просит Гуга.

И мы снова продолжаем разговор о двигателях внутреннего сгорания.

Мальчик образно объясняет, почему заглох наш мотор. Его руки рисуют в воздухе всю схему зажигания, глаза блестят.

— Нет, — тихо шепчет он, — ваш шофер не любит автомобиля.

— А ты любишь?

— Конечно!

— А музыку? Только давай говорить по-честному.

Гуга на минуту задумывается, а потом, видимо решившись, говорит:

— Вчера мне снилась нота «фа». Пришла, села над ухом и стучит, как дятел: «Фа… фа… фа…» Нет, музыка не по мне. На той неделе я пошел в автомеханическое ремесленное училище, хотел подать заявление, а там москвичам не предоставляют общежития.

— Почему же в ремесленное?

— А с чего же начинать, как не с ремесленного? Хороший специалист тот, который идет снизу вверх, тогда он любую гайку сумеет выточить и привернуть. Поработаю я в цехе, а потом можно и в техникум поступить или в институт — учиться на автоконструктора. У меня на этот счет целый план продуман.

— А рояль, значит, побоку?

— Нет, буду играть, но тогда, когда захочется, а не из-под палки. Мама этого не понимает. Я иногда думаю плюнуть на все и начать жить по своему плану, а прихожу домой и расслабляюсь. Жалко мне ее. Сын-музыкант — это мечта ее жизни.

Мне очень хочется помочь мальчику. Но помочь Гуге — это значит поссориться с его мамой. А, будь что будет!

И вот два дня подряд мы ходим вместе с будущим конструктором двигателей внутреннего сгорания по всяким учреждениям. Мы спорим, доказываем, и наконец на Гугином заявлении появляется долгожданная резолюция: «Принять с предоставлением общежития».

У Гуги в глазах сразу загораются веселые искры. А я смотрю на радостное, возбужденное лицо мальчика и думаю в это время о его маме.

Нет, родительские мечты не должны быть эгоистичны. Мама должна думать не о том, чего хочется ей, а о том, чего хочется ее ребенку, к чему у него есть способности.

Я знаю, завтра Гугина мама начнет бегать, плакать и жаловаться на меня, но тем не менее я не раскаиваюсь в том, что разлучил ее с сыном и помог ему перейти из музыкального училища в ремесленное.

1949.

В КОМНАТЕ НАПРОТИВ.

В жизни Анюты сегодня большой день. Девочке исполнилось шесть лет. В связи с таким событием мама привезла Анюту домой, вплела ей в косички два голубых банта и села с Анютой играть в «дочки-матери». Анюта очень любит играть с мамой, но такое счастье выпадает девочке не часто. Домой Анюта приезжает редко, только в гости, а весь год она живет у своих бабушек: с сентября по апрель у Жозефины Кузьминичны, на Арбате, а с апреля по сентябрь где-то под Серпуховом, у Прасковьи Петровны. Анюта так и говорит:

— У меня две бабушки: одна зимняя, другая летняя.

Я люблю эту бойкую, сообразительную девочку, и хотя видимся мы с ней не часто, встречаемся всякий раз как добрые приятели. Вот и сегодня, пока ее мама разговаривала по телефону, Анюта пересекла коридор и постучала в мою дверь.

— Можно?

— Пожалуйста.

Анюта вошла, роскошная и важная в своем новом платье, и устремилась прямо к окну.

— С днем рождения, Анюта, — говорю я, чтобы обратить на себя внимание гостьи. — А ну, говори, что тебе подарить: куклу или книжку?

— И краски тоже, — не теряясь отвечает Анюта и забирается на подоконник, где лежит коробка с акварелью.

Я достаю чистый лист бумаги, и Анюта прямо с разгону делает кистью несколько смелых, широких мазков. Не проходит и пяти минут, как на белом листе ватмана вырастает желто-зеленый город, на кривых улицах которого начинают двигаться большеголовые, тонконогие уродцы. И вдруг рука Анюты останавливается, она смотрит на меня и совсем неожиданно спрашивает:

— А на берлинском небе что светится: звездочки или свастики?

— В небе светят только звезды.

Анюта удивлена.

— А как же в ихней зоне? — недоумевает она.

В комнату входит Анютина мама, Наталья Сергеевна.

— Ты почему не выпила свое молоко? — спрашивает мама.

— Я не хочу. Оно снятое.

— Что?

— Я знаю. Мы с бабушкой сами всегда снимаем пенку.

— С какой бабушкой?

— С летней. Пенку снимем, а молочко возьмем и продадим. Только ты никому не говори про это, — заговорщически шепчет Анюта, — а то у нас дачники молоко покупать не станут.

Наталья Сергеевна слушает дочь растерянно.

— Как, бабушка таскает тебя на рынок?

— Таскает, — говорит Анюта. — И на николин день таскала, и на варварин.

— Это еще что за день?

— Мученицы Варвары, — объясняет нам покровительственным тоном Анюта.

В дверях вырастает фигура отца Анюты, Олега Константиновича. Папа слушает дочь, улыбаясь.

— Это та самая злая Варвара, — говорит он, — которая обижала доктора Айболита. Лесные жители взяли и стали называть ее за это Варварой-мучительницей.

— Вот и нет, — отвечает Анюта. — Это другая Варвара: не мучительница, а мученица. Нам про нее отец Николай в божьем храме рассказывал.

Папа с мамой переглянулись.

— Ты что, и в храм ходила? — робко спросила мама.

— Ходила! — гордо ответила Анюта. — Мы с бабушкой и святым мощам поклонялись.

Папа перестал улыбаться и сказал:

— Все это глупости, дочка, и я прошу тебя не болтать того, чего ты не знаешь.

— А вот и знаю! — обиделась Анюта. — Мощи — это такой бог, только он не нарисованный, а высушенный.

Папа хотел что-то сказать дочери и не сказал.

— Эх… — пробормотал он и вышел из комнаты.

Наталья Сергеевна восприняла это как упрек по своему адресу и моментально вскипела:

— Ты не убегай, а скажи о ней! Это она губит нашу дочь! — прокричала Наталья Сергеевна и выскочила в коридор вслед за мужем.

«Она» — это мать Олега Константиновича. Наталья Сергеевна относилась к «летней» бабушке Анюты неприязненно и говорила о Прасковье Петровне только в третьем лице. Между тем невестка многим была обязана своей свекрови. Вот уже который год подряд инженер Чумичев по поручению своей жены отвозил Анюту в деревню и оставлял ее там на полное попечение бабушки. Бабушка терпеливо возилась с внучкой с весны по осень: кормила ее, стирала ей платьица, рассказывала на ночь сказки. Бабка, конечно, зря ввела внучку во все секреты своих торговых операций, но и в этом винить следовало не ее одну. Старуха нуждалась в помощи. А как помогал ей Олег Константинович Чумичев? Он приезжал с дочкой в деревню, оставлял матери десятку и говорил:

— Продержитесь с Анютой как-нибудь месяц, а там я вам еще что-нибудь пришлю.

Месяц проходил, «что-нибудь» не присылалось, и бабке приходилось добывать деньги так, как она была приучена к тому с давно прошедших времен, то есть поить дачников снятым молоком.

С того же самого давно прошедшего времени у бабки сохранился и второй порок: старуха верила и в мощи, и в мучениц, и в домовых, и в леших.

Выход был как будто бы простой: не возить больше Анюту к Прасковье Петровне. Наталья Сергеевна так, по-видимому, и решила.

— Довольно, хватит! — кричала она мужу. — Мы должны наконец создать ребенку нормальную обстановку для воспитания!

— Это где же ты нашла нормального воспитателя? — иронически спрашивал в ответ Олег Константинович. — Не на Арбате ли?

На Арбате жила Жозефина Кузьминична. И хотя «зимняя» бабушка была так же добра и внимательна к Анюте, как и «летняя», и заботливо возилась с внучкой с осени по весну, зять не питал к ней никаких теплых чувств и считал ее вздорной, никчемной старухой.

Жозефина Кузьминична была не так стара, как старомодна. Ее комната была заставлена тьмой-тьмущей всяких ненужных вещей: вазочек, козеток, жардиньерок, статуэток. Но не гипсовые пастухи и пастушки определили отношение Олега Константиновича к теще. Беда была в том, что хозяйка дома когда-то училась в закрытом женском пансионе и с той поры считала французскую школу воспитания наилучшей. Жозефина Кузьминична давала на дому уроки музыки, и каждой приходящей к ней девочке она внушала одну мысль:

— Старайся быть милой, так как истинное призвание женщины в женственности.

«Зимняя» бабушка учила девочек не столько игре на фортепьяно, сколько реверансам. Больше всех доставалось Анюте. С сентября по апрель, подчиняясь бабушкиным причудам, она должна была носить не косички, а локоны и говорить не «доброе утро», а «бонжур». Зимой, когда Чумичевы привозили свою дочь на день или на два домой, ко мне в комнату стучалась не простая, милая девчушка, какой я привык видеть Анюту, а маленькое жеманное существо, которое, строя глазки, просило у меня разрешения порисовать акварельными красками.

Это жеманство больше всего и бесило папу. В зимние месяцы уже не Наталья Сергеевна, а ее супруг имел обыкновение кричать на всю квартиру:

— Довольно, хватит! Мы должны наконец создать ребенку нормальную обстановку для воспитания.

Нормальную обстановку можно было создать без всякого крика; для этого родителям следовало только меньше злоупотреблять гостеприимством бабушек и больше заниматься дочерью самим. Но в том-то и закавыка, что ни папе, ни маме не хотелось посвящать свой досуг Анюте.

— Нет, нет, я не могу. После работы у меня спорт, — говорил папа, хотя всем было хорошо известно, что под громким словом «спорт» Олег Константинович разумеет две «сидячие» игры: футбол и хоккей; в которых папа Анюты принимал участие только в качестве непременного зрителя.

Наталья Сергеевна в отличие от мужа увлекалась не спортом, а пением. Из-за этого увлечения она бросила работу чертежницы и все последние годы провела в различных вокальных школах и кружках. Учеба, по-видимому, не шла ей впрок, тем не менее Анютина мама не теряла надежды.

— Я тоже не могу остаться дома с Анютой, — говорила мама, — сегодня вечером у меня спевка.

— Но что же делать? — сокрушенно спрашивал папа.

— Не знаю, придумай сам, — говорила мама,

— Хорошо, — говорил папа, — давай тогда воспитывать дочь через день. В четные числа — ты, в нечетные — я.

— Согласна.

Родители жали друг другу руки, и договор на воспитание вступал в силу. Папа шел на кухню греть Анюте кашу, а мама отправлялась в клуб на спевку. Целую неделю Анюта чувствовала себя самым счастливым ребенком на свете. Да и не счастье ли это — жить в своем доме и играть, когда тебе хочется, в «дочки-матери» с папой и с мамой?

Но вот наступал такой воскресный день, который, как назло, приходился на четное число. В связи с этим Наталье Сергеевне все утро приходилось быть весьма предупредительной по отношению к супругу. И уже по одной этой предупредительности вся квартира чувствовала приближение грозы. Гроза обыкновенно разражалась у моих соседей за обеденным столом, между первым и вторым блюдами.

— Олег, — говорила бархатным голосом Наталья Сергеевна, накладывая на тарелку мужу лишнюю ложку гарнира, — ты не смог бы сегодня вечером остаться вместо меня с Анютой?

— Случилось что-нибудь серьезное?

— Да, очень. Сегодня наш хор должен выступать вместе с кружком чечеточников в клубе текстильщиков.

— Пусть чечеточники попляшут хоть один раз без тебя.

— Это невозможно, я запеваю в двух хороводах.

— А петь хорошей матери следует не каждый день недели, а только по нечетным числам.

— Значит, нет? — угрожающе спрашивала мама.

— Нет, — отвечал папа и, сняв с вешалки кепку, уходил из дому.

Вот и сегодня, в день рождения Анюты, разговор о воспитании дочки закончился в комнате напротив так же, как он заканчивался и прежде. Родители поспорили, поругались, но так как сегодняшнее воскресенье пришлось не на четное, а на нечетное число, то последнее слово осталось за мамой. Она сказала «нет», надела шляпку и ушла в клуб, крепко стукнув дверью. Анюта сидела в это время на кухне и печально смотрела в окно. Бедная девочка хорошо знала, что последует за тяжелым стуком парадного. Папа взволнованно пройдет несколько раз по комнате, затем посмотрит на часы, и так как до начала футбольного матча останется не так много времени, то он начнет поторапливать Анюту со сборами, чтобы успеть до футбола забросить ее к бабушке. По-видимому, в этот раз до футбольного матча осталось совсем мало времени, так как папа даже не прошелся по комнате. Он выскочил на кухню тотчас же вслед за уходом мамы и сказал Анюте:

— Давай, доченька, торопись! Времени у нас с тобой в обрез.

Но время здесь было ни при чем. И Анютиному папе и Анютиной маме не хватало другого — обыкновенного родительского сердца. Именно поэтому они не занимались воспитанием своей дочери, легкомысленно подбрасывая ее к бабушкам «летней» или «зимней».

1948.

ДЯДЕНЬКА, ДАЙ ПРИКУРИТЬ…

Сын моего соседа Миша устроил на днях банкет по случаю благополучного перехода из седьмого класса в восьмой. На банкет были приглашены только самые близкие из Мишиных товарищей: редактор школьной газеты, двое мальчиков с нашего двора и двоюродный брат Миши — Юра, левый крайний детской футбольной команды стадиона «Строитель». Вечером, когда Мишины родители возвратились с работы домой, гости были уже в явном блаженном состоянии и нестройно подтягивали вслед за несовершеннолетним хозяином «Шумел камыш, деревья гнулись…».

Хор подвыпивших подростков представлял довольно противное зрелище, и Мишина мама при виде этого зрелища сначала заохала, потом часто-часто заморгала и, наконец, заплакала. Мишин папа был скроен значительно крепче. Папа не стал охать. Он подошел к стене и снял с гвоздя толстый солдатский ремень; хотя сыну было не семь лет, а пятнадцать и он давно уже не был порот, папа отстегал его в этот вечер. Воспользовавшись правом родного дяди, папа прошелся несколько раз также и по спине левого крайнего детской команды «Строитель».

Переход в восьмой класс — немаловажное событие в жизни пятнадцатилетнего человека, и тот факт, что Миша решил отметить это событие, вряд ли должен вызывать наше удивление. Отметить событие следовало. Но как?

— Конечно, по-настоящему, — сказали Мишины товарищи.

А левый крайний, этот самый почетный из гостей, прямо показал себе за галстук и с видом бывалого выпивохи многозначительно щелкнул языком.

Миша, зная крутой нрав своего родителя, пробовал перевести разговор на чай с пирожными. Но гость оказался дошлым. Гостю пришла в голову фантазия устроить вечер совсем как у взрослых, и Мише волей-неволей пришлось отправиться на угол в магазин «Гастроном» и истратить там все свои сбережения, предназначавшиеся с давних пор на покупку часов,

Я разговаривал с Мишей через два дня после злополучных событий, когда страсти в соседней квартире улеглись и новоиспеченный восьмиклассник мог откровенно рассказать мне о своем грехопадении. Я слушал Мишу и удивлялся не столько форме самого банкета — мало ли какие фантазии могут взбрести в голову пятерых мальчишек! — меня возмущало то, что эти самые мальчишки, попав в соблазн и во искушение, не были вовремя ограждены от грехопадения людьми взрослыми. А такая возможность была. Первым мог сделать это доброе дело продавец «Гастронома».

Я был в «Гастрономе» и видел этого продавца. Сначала он произвел на меня хорошее впечатление. Высокий, благообразный человек лет пятидесяти. Как знать, может быть, дома у него было несколько собственных сорванцов, которых он в свободное от торговли время заботливо наставлял на праведный путь в жизни. А вот здесь, за прилавком, этот самый продавец, к сожалению, уже не помнил о своей принадлежности к почетному сословию родителей.

Я спросил:

— Почему в магазине продают водку несовершеннолетним?

Этот простой вопрос удивил продавца и завмага.

— У нас не детский сад, а «Гастроном», и мы люди коммерческие, — сказал завмаг. — Если у человека выбит чек и припасена исправная посуда, то мы обязаны дать ему то, что он требует.

— А своему ребенку вы тоже даете все, что он требует?

Завмаг засопел, покраснел, и вместо него ответил продавец;

— Свой не в счет.

Нет, в счет! Советский человек должен радеть о правильном воспитании как своего, так и чужого ребенка. Соблазнов вокруг много, В том же самом «Гастрономе» любой подросток может без всяких помех купить не только вино, но и папиросы. Выбор большой. Есть деньги — бери пачку, мало денег — покупай штучные. И вот маленький человечишка, не умеющий еще навести порядок под собственным носом, тянется к прохожему:

— Дяденька, дай прикурить!

И дяденька делится огоньком, часто даже не поворачивая головы к просящему, не думая о нем.

— Угощайся, разве мне жалко?

А жалеть надо. Не спичку жалеть, а мальчишку, ибо кому-кому, а курильщику-то ведь хорошо известно, какое пагубное влияние оказывает никотин на неокрепший детский организм. Но дело не только в никотине. Попробуйте как-нибудь вечером пойти со своим сыном или дочкой в кино, скажем, на такой безобидный фильм, как «Конек-горбунок». Вас не пустят. Билетерша извинится и скажет:

— Приходите завтра днем.

— Почему?

— Приказ горсовета.

Есть такой приказ, который делит сутки на две части: день — детям, вечер — взрослым. Правильное деление. Детям нечего смотреть фильмы, которые предназначены для взрослых. Этот приказ делал большое и доброе дело до тех пор, пока днем демонстрировались фильмы по специально утвержденной программе. Но вот с недавних пор директора кинотеатров явно в коммерческих целях начали крутить днем «боевики», никак не рассчитанные на детскую аудиторию.

На днях я был на одном таком сеансе в кинотеатре «Колизей». Время каникулярное, зал полон школьников, а на экране «Риголетто» — заграничный фильм, смакующий амурные похождения оперного герцога. В опере есть хотя бы музыка Верди, а здесь ничего, кроме пошлости. Я спросил билетершу, почему она пустила в зал детей.

— А днем это не запрещается, — ответила билетерша.

Подошел директор кинотеатра и вместо того, чтобы сделать замечание билетерше, сделал его мне:

— Воспитывайте своего собственного сына, а о чужих, гражданин, не печальтесь.

Воспитывать нужно не только своего сына, как думает директор кинотеатра. За правильное воспитание детей морально отвечает каждый из нас, и кто бы ты ни был и где бы ты ни был — на улице, в трамвае, в кино, в магазине, — дети должны всегда видеть и уважать в тебе строгого и любящего старшего. А роль старшего определяется не только родственными признаками.

Плох тот отец, который дома читает сыну проповеди о вреде табака, а на улице прикуривает папиросу от одной спички со школьником,

1948.

ДАМА С НАРЦИССОМ.

Рано утром по мраморной парадной лестнице во Дворец пионеров поднялся первый посетитель. Он долго стоял перед кабинетом директора, прежде чем решился наконец постучать в дверь.

— Войдите.

Дверь робко приоткрылась, и в образовавшейся щели показался веснушчатый нос и два горящих глаза.

— Смелее, смелее!

Дверь открылась шире, и перед Александрой Ивановной предстал двенадцатилетний вихрастый мальчик.

— Здравствуйте!

— Здравствуй! Рассказывай, зачем пришел.

Мальчик сделал еще один шаг вперед, затем остановился и стал нервно крутить на своем пальтишке пуговицу. Крутил он ее и перекрутил. Пуговица вырвалась с насиженного места как из рогатки и, шлепнувшись об руку директора, упала на пол. Затем пуговица сделала большой круг по комнате и закатилась под диван.

Мальчик смутился и покраснел.

«Ну, все, — решил он, шаря рукой под диваном. — Теперь меня уже не примут в драматический кружок. Факт, будь бы я на месте Александры Ивановны, разве бы я принял такого? Эх, ты! — сказал он самому себе, казнясь и сокрушаясь. — Тебе бы не во Дворец пионеров, а в детский сад».

Но Александра Ивановна, вопреки всем ожиданиям, даже не рассердилась. Наоборот, как только мальчик выполз из-под дивана с злополучной пуговицей в руках, она очень тепло улыбнулась ему. Мальчик тоже улыбнулся, приободрился, заговорил и быстро забыл о своем неприятном приключении.

Так Нарик Крыльцов стал членом драматического коллектива ростовского Дворца пионеров. Он участвовал в детских спектаклях, инсценировках. Все было как будто хорошо. Да вот беда: мама Нарика оказалась не в меру восторженной особой. Первые выступления Нарика так вскружили голову Татьяне Константиновне, что она стала везде и всюду хвастать его успехами.

— Мой сын — прирожденный трагик, — говорила она. — В сказке про Бабу-Ягу он создал волнующий образ лягушки-квакушки. В его игре было столько жизненной правды и переживаний, что в следующем спектакле моему мальчику обязательно дадут роль героя-премьера.

Но мамины расчеты не оправдались. В следующем спектакле ее мальчику поручили не роль героя-премьера, а более скромную роль: козы-дерезы. Сейчас мы можем раскрыть секрет режиссера и сказать, что под шкурой козы-дерезы предполагалось выступление не одного, а двух мальчиков, Один должен был изображать передние ноги козы, другой — задние. Обоим мальчикам роль пришлась по душе. Они весело скакали по сцене, стучали копытцами, брыкались. А Татьяна Константиновна заупрямилась.

— Нас обманывают, — сказала она сыну. — Задние ноги совсем не твое амплуа. При твоих способностях ты должен играть только переднюю пару ног.

— Мамочка, задние интереснее, — взмолился сын. — Сзади же есть хвостик.

— Нет, нет, даже не спорь, — отрезала мама и, подхватив сумку и шляпку, стремительно направилась во Дворец пионеров.

— Моего сына затирают, — взволнованно сказала она, входя в кабинет директора.

— Не может быть, — ответила Александра Ивановна. — В наших кружках ко всем детям относятся одинаково.

— К моему сыну нельзя относиться, как ко всем. У него крупное сценическое дарование.

Тихой и мирной работе драматического коллектива пришел конец. Татьяна Константиновна стала появляться на репетициях, вмешиваться в распределение ролей, спорить с режиссером.

Александра Ивановна попробовала урезонить ее, но не тут-то было.

— Как, вы тоже интригуете против моего мальчика?

И вот в горком комсомола летит уже жалоба не только на режиссера, но и на директора.

— Помогите! Завистники не дают ходу юному дарованию.

Татьяна Константиновна Крыльцова беспокоила работников горкома совершенно напрасно. Ее сын ничем особенным не выделялся среди своих сверстников. Это был самый обыкновенный двенадцатилетний мальчик. Больше того, школьные педагоги относили этого мальчика к числу худших, а не лучших своих учеников. Особенно плохо занимался Нарик арифметикой. Вместо того чтобы призвать его к порядку, мама всячески пыталась оправдать сына:

— У моего мальчика наследственная неприязнь к таблице умножения. Вы разве не знаете? У всех Крыльцовых всегда были нелады с математикой.

Пользуясь постоянным заступничеством, Нарик учился все хуже и хуже, и дело дошло наконец до того, что педагогический совет решил оставить его на второй год.

— Ни в коем случае! — сказала мама. — Мой мальчик самолюбив, он не переживет этого.

И вот в различных учреждениях Ростова снова замелькала знакомая шляпка Татьяны Константиновны.

— Помогите!

И маме помогли. Ее сын был переведен в следующий класс. Но в следующем сын учился не лучше, чем в предыдущем. Он не желал признавать не только таблицы умножения, но и дробей, уравнений. Мальчик убегал с уроков в кино, на берег Дона. Ему ставили двойки, а мама за каждую двойку учиняла школе скандал.

— Ставьте «пять».

— На каком основании?

— Мой сын готовит себя к артистической деятельности, и ему математика не понадобится.

Но у педагогов была на этот счет своя точка зрения. Мама спорила, ругалась, наконец забирала своего сына из школы и устраивала его в соседней.

— Здесь совсем другие педагоги, — говорила она. — Они добрые, отзывчивые.

Новой школой Татьяна Константиновна, восторгалась обыкновенно лишь до конца первой четверти. И как только в табеле у Нарика появлялась двойка, чудные и чуткие педагоги немедленно превращались Татьяной Константиновной в злостных завистников.

За годы своего ученичества Нарик Крыльцов сидел за партами чуть ли не всех мужских школ города, и во всех этих школах нет сейчас ни одного педагога, с которым бы не поссорилась Татьяна Константиновна. Она не только ссорилась, — она на каждого писала жалобу в вышестоящую инстанцию. Мама Нарика не щадила никого: ни учителей, ни директоров школ, ни работников гороно, горсовета, ни секретарей партийных, комсомольских организаций. Многие ее жалобы шли сразу в несколько адресов: Москва, Верховная прокуратура СССР и тут же три копии — министру просвещения РСФСР, председателю Ростовского облисполкома, секретарю Ростовского обкома комсомола.

В нашей стране очень чутко относятся к жалобам трудящихся. И каждая организация, куда обращалась Крыльцова, пыталась помочь ей. Да и как не помочь, когда вас слезно просит об этом мать!

Одно из таких заявлений попало и к нам в редакцию, и вот я еду в Ростов-на-Дону, в школу № 39. Заведующая учебной частью Евгения Андреевна Шелепина выслушивает меня и хватается за голову.

— Как хотите, а я больше не могу! — говорит она.

Евгении Андреевне можно было посочувствовать. Я был семнадцатым человеком, который явился в школу с расследованием по жалобе Татьяны Константиновны. И вот мне, как и шестнадцати предыдущим представителям, показывают все контрольные работы ученика Крыльцова. Я иду во все другие школы, где учился Крыльцов, и убеждаюсь, что претензии Татьяны Константиновны необоснованны. К точно таким же выводам пришли до меня и шестнадцать моих предшественников, которые занимались разбором жалоб Крыльцовой. И что же? Все они поплатились за это — на каждого Татьяна Константиновна успела настрочить встречное заявление.

Мама Нарика занималась самым настоящим вымогательством и немало преуспела в этом деле. За все последние годы Нарик Крыльцов ни разу не смог получить по алгебре, геометрии, физике больше двойки. Он не выдержал ни одного переходного экзамена по этим предметам, и тем не менее его ежегодно переводили из класса в класс.

— Мой сын при его выдающихся способностях всегда сумеет наверстать упущенное, — обещала мама в своих заявлениях.

Но упущенное не наверстывалось. Наоборот, Нарик Крыльцов терял все хорошее, что у него было. Трагический актер, как думала мама, из ее сына не получился. Года три он занимался в детском драматическом коллективе, а потом бросил. Хорошо, пусть у мальчика не было крупного сценического дарования, но ведь у него была честь, совесть. Семь лет назад после каждого скандала, учиненного Татьяной Константиновной, мальчик в слезах прибегал в кабинет директора Дворца пионеров извиняться за поведение своей мамы.

Сейчас Нарику уже не двенадцать, а девятнадцать лет, мама зовет его полным именем — Нарцисс. Бывший Нарик — это высокий нагловатый молодой человек, который уже давно разучился краснеть. Вместо того чтобы писать контрольные работы по алгебре, Нарцисс пишет жалобы на своих учителей. Он заявил в гороно, что учитель С. поставил ему двойку из мести. Нарциссу дали переэкзаменовку. Он опять срезался и опять написал жалобу. Ему дали вторую переэкзаменовку, и он вторично срезался. Тогда мама потребовала от министра просвещения РСФСР, чтобы ее сын был переведен в десятый класс без переэкзаменовок.

«Моему мальчику, по состоянию его здоровья противопоказано подвергаться испытаниям по математике», — писала она в своем заявлении.

Из министерства в Ростов приехал инспектор Шутов. Инспектор установил, что Нарик совершенно здоров, и отказал маме в ее домогательствах.

— Ах, так! Ну, вы еще пожалеете! — сказала Татьяна Константиновна и бросилась вон, сильно хлопнув дверью.

Через минуту я видел эту женщину в соседней комнате. Она уже соединилась по междугородному телефону с Москвой.

— Вы видели, в каком виде он разговаривал со мной? — спросила она. — Пьяный, заикается. Позор! И это инспектор.

— Вы зря распространяете сплетни. Шутов совершенно трезв.

— Не заступайтесь! Я уже сообщила министерству, что инспектор был пьян, и пусть он теперь оправдывается как знает.

Но теперь должен был оправдываться не только инспектор Шутов, теперь начали хвататься за головы педагоги еще одной ростовской школы, № 47, которые отказались вместе с инспектором принять в десятый класс сына Татьяны Константиновны без экзаменов. Мать и сын в четыре руки строчат сейчас заявления на ни в чем не повинных людей, обвиняя их во всех смертных грехах.

— Пусть они теперь оправдываются как знают.

— Странная женщина эта дама с Нарциссом, — сказал про Крыльцову заведующий гороно. — Два института окончила: юридический и экономический. Ей бы делом заняться, а у нее в голове одни козни. Ну как ее утихомирить? Посоветуйте.

— Привлеките ее к суду. Это же самая настоящая клеветница.

— Верно, клеветница, и все же жалко ее. Как-никак, а ведь она мать.

Задушить все живое и доброе в своем ребенке — это не материнская, а какая-то обезьянья любовь. Нет, зря в Ростове жалеют Крыльцову. Эту женщину надо было призвать к ответу еще несколько лет назад, тогда бы и сын ее вырос другим человеком.

1950.

КОРМЯЩАЯ БАБУШКА.

Пьющих в семействе дяди Сережи (Сергея Кузьмича Семишникова) было двое. Сам дядя Сережа употреблял хлебную, в то время как его благоверная, тетя Зоя (Зоя Федоровна Семишникова), отдавала предпочтение фруктово-ягодным винам. Посему порожней посуды в доме за шесть дней недели скапливалось дай боже. На седьмой день, а именно в понедельник, дядя Сережа обычно отправлялся в «Гастроном» менять освободившуюся тару на денежный знак.

Этот злополучный понедельник не был исключением из правила. Дядя Сережа принял для опохмеления сто граммов и сказал супруге:

— Я мигом. Сдам посуду, себе возьму чекушку беленькой, тебе красненькой и вернусь к обеду. А ты пока приготовь закусочку.

Дядя Сережа не вернулся домой ни к обеду, ни к ужину. Сергей Кузьмич Семишников был в своем микрорайоне заметной личностью. Старший дворник дома № 12/14, правая рука участкового инспектора милиции. Участковый приходит во вторник к своей правой руке, а правой нет дома. Участковый к жене:

— Где твой?

— Сама не знаю, сама беспокоюсь. Впору объявить гласный розыск…

— Не пори горячку с розыском. Старший дворник не иголка. Найдем. Пойду позвоню в «скорую» — может, несчастный случай на транспорте.

Участковый позвонил не только в «скорую», но и в городской морг. Ни там, ни там дяди Сережи не было. Участковый бежит к Семишниковым, чтобы обрадовать Зою Федоровну, а той тоже нет дома. Участковый к бабушке Груше:

— Где невестка?

Бабушка отвечает;

— Выпила невестка вечером стакан черносмородиновой, ушла и не возвращалась. Боюсь, может, и тут сотворился несчастный случай на транспорте?

Несчастный случай был, однако, совсем ни при чем. Чета Семишниковых сотворила самое настоящее преступление. Сын бабы Груши Сергей Кузьмич и его жена Зоя Федоровна решили вновь стать холостяками и, бросив трехлетнего сына Толика на попечение бабушки Груши, пустились в бега. Со дня подлого побега прошло много лет, а родители не прислали домой ни одного письма, ни одного рубля. Ни разу не поинтересовались, как живут старый и малый член их семьи. Самому Толику подлость, учиненная родителями, пошла, как это ни парадоксально, только на пользу. Вместо вечно полупьяных, сквернословящих папы и мамы мальчик попал на попечение любящей, заботливой бабушки.

Бабушка старалась, чтобы ее внук жил не хуже других. Вкусно ел, красиво одевался. Для этого бабушке приходилось искать приработки на стороне. Убирать чужие квартиры, стирать чужое белье. Бабушкины старания помогли Толику преуспеть в жизни. В 16 лет он закончил с золотой медалью десятилетку, в 20 — вуз. В 24 года Анатолий Сергеевич Семишников защитил ученую степень кандидата наук. Бабушкин внучек преуспел не только в научной работе, но и в семейной жизни. Толик женился и через год, родив дочку Верочку, превратил бабушку в прабабушку. Прабабушка принялась нянчить, растить правнучку с той же любовью, о какой она четверть века назад начала нянчить внука.

Внуку поблагодарить бы бабушку Грушу, послать бы ее в санаторий, подлечить. Старушке было много лет да и устала она изрядно. А внук берет и устраивает подлость. Какую именно, я узнал неожиданно. Произошел несчастный случай на транспорте, не мнимый, а всамделишный, и «скорая» доставила корреспондента в больницу. Заведующая травматологическим отделением доктор Харлампиева подлатала пострадавшего, наложила на переломы гипсовые повязки. А вечером, когда наркоз улетучился, Зинаида Константиновна зашла в палату навестить больного, пощупала ему пульс, лукаво улыбнулась и сказала:

— Теперь, когда все страшное позади, хочу признаться, я чертовски рада несчастному случаю, который привел корреспондента ко мне на операционный стол,

— Почему рады?

— Надеюсь, что корреспондент поможет нам, медикам, вывести на чистую воду нескольких прохвостов. Спросите каких? Тех, которые именуются сыновьями, дочерьми, внуками и ждут только подходящего случая, чтобы сбагрить своих стариков в больницу и забыть про их существование. Сейчас у меня в отделении пять таких стариков. Мне особенно жалко бабушку Грушу. Чудная старушка из породы кормящих бабушек.

— Как это понимать?

— Кормят такие бабушки, конечно, не ползунков и не грудников, а великовозрастных обломовых и оболтусов. Сначала у бабы Груши сидел на шее пропойца сын с пропойцей женой. Когда пропойцы сбежали, на бабушкину шею взгромоздился внучек Толик. Бабушка кормила, обувала, одевала внучка, вплоть до самой защиты кандидатской диссертации. Но вот случилось несчастье. Бабушка мыла окно, свалилась с подоконника и со сломанной ключицей оказалась в больнице. Внучек ни разу не навестил бабушку. Ключица срослась, мы звоним в институт, где работает СЭНСЭ (старший научный сотрудник) Анатолий Сергеевич Семишников:

— Приезжайте за бабушкой.

А внучек не едет, не пишет. Ведет себя так, точно у него никогда не было бабушки.

Подлое поведение СЭНСЭ Семишникова возмутило меня, и, выписавшись из больницы, я тотчас отправился к нему. В доме 12/14 Семишников уже не жил. Пока бабка лежала в больнице, внук получил квартиру в Черемушках. Я не поленился, съездил туда. Старший научный сотрудник был недоволен визитом корреспондента. Подвинув ему стул, он холодно спросил:

— Чем обязан?

Вместо того чтобы прямо сказать прохвосту, что он прохвост, корреспондент конспективно изложил ему содержание притчи, которая бытует на Востоке: «В одном небольшом местечке, таджикском, грузинском, а может, армянском, некий человек каждый день приходил в лавку и покупал шесть хлебов.

— Зачем тебе так много? — спросил человека лавочник.

И человек ответил:

— Два хлеба мы с женой съедаем сами. Два — даем в долг сыну, а двумя выплачиваем долг отцу с матерью».

— Притча верная, назидательная, — сказал старший научный сотрудник, — только сложена она про неблагодарных сыновей, а я только седьмая вода на киселе — внук. Когда будете писать о моем подлеце отце, не забудьте сказать, что этот подлец виноват не только перед своей матерью, но и перед своим сыном, которого бросил в младенческом возрасте без помощи.

— Ваш отец бросил без помощи вас, вы бросили бабушку Грушу.

— Бабушка Груша не нуждается в моей помощи. Ей положен от государства пенсион — сорок пять рублей в месяц.

— Государство свой долг перед бабушкой выполняет. А вы живете в новой трехкомнатной квартире, а бабушку даже не прописали.

— Напрасно попрекаете меня тремя комнатами. Я СЭНСЭ, мне, как ученому, положена дополнительная жилплощадь.

— Понятно. А бабушка не СЭНСЭ, пусть остается жить в дворницкой.

— Временно. По решению Моссовета жители подвалов и полуподвалов дома № 12/14 в ближайшее время будут переселены в верхние этажи. Я узнавал в домоуправлении, бабушка Груша получает комнату в Давыдкове и будет жить в малонаселенной квартире подселенкой.

— Бабушка Груша не хочет жить подселенкой в чужой семье. Она согласна жить в углу за шкафом, на кухне, но только со своими, своим внуком и своей правнучкой Верой.

— Не понимаю, что люди находят хорошего в совместной жизни со своими родственниками. Ну что у нас общего с бабушкой? Я математик, бабушка бывший дворник. Интересы, круг знакомых у нас разные.

— Эх вы, холодная душа! Вашей дочке Верочке пять лет, а она понимает, почему бабушка тянется к своей семье. В канун того дня, когда вы вызвали неотложку, чтобы отправить бабушку в больницу, дочка Верочка задала бабушке такой вопрос:

«Бабушка-прабабушка, когда ты была маленькой, у тебя был телевизор?».

«Нет, не было».

«Бедная бабушка-прабабушка! Кто же говорил тебе «спокойной ночи, малыши», когда ты ложилась спать?».

— Смешной разговор, — сказал старший научный сотрудник.

— Скорей печальный. Ваша бабушка не слышала ласковых слов ни когда была маленькой, ни когда стала старенькой. А ласковое слово и кошке приятно.

— Понял, все понял! Будет бабушка Груша слушать ласковые слова не раз, а два раза в день. Вечером «спокойной ночи», спозаранок «доброе утро». Так и быть, потрачусь, куплю старушке телевизор, как хотите вы,

Я не хотел, чтобы СЭНСЭ тратился, покупал телевизор. Я хотел другое, рассказать читателям о стыдном разговоре, который старший научный работник вел с корреспондентом. Но прежде чем обмакнуть перо в чернила, корреспондент сделал еще одну попытку добраться до совести внука и сказал:

— Заберите бабушку из больницы. Она полгода не была дома, скучает.

— Как только бабушке выпишут ордер в Давыдково, я тотчас заберу ее из больницы, помогу переехать на новую квартиру.

— Не ждите Давыдково, перевозите ее к себе. Бабушка поможем вам воспитывать дочку Верочку.

— Я современный человек, научный работник и хочу, чтобы моя дочь получила современное воспитание. С трех лет Верочка должна учить языки: французский, английский. А бабушка Груша не знает ни того, ни другого. Мы с женой решили отдать Верочку на воспитание в иногруппу, которую ведет в нашем дворе вдова одного профессора. А деньги за два языка нужно платить не маленькие, тридцать рублей в месяц.

Разговаривать с кандидатом наук было больше не о чем. Однако, прежде чем сесть за фельетон, я позвонил в районную больницу узнать, нет ли каких новостей на старую, избитую тему «Отцы и дети».

— «Отцы и сукины дети», — уточнила старую тему доктор Харлампиева и сообщила свежие цифры: в травматологическом отделении в день нашего разговора находилось уже не пять, а шесть брошенных бабушек, в хирургическом тоже шесть, в терапевтическом — восемь. Двадцать брошенных старушек на большой, густонаселенный район города — как будто не так много. В среднем одна брошенная бабушка на пятьдесят тысяч семей. Но свинство и подлость нельзя простить человеку, даже если одна брошенная им бабушка или матушка приходилась бы не на пятьдесят тысяч, а не пятьдесят миллионов семей.

Вечером я пошел в институт, поговорить с работниками кафедры математики об их коллеге Анатолии Сергеевиче Семишникове. Вот что сказали коллеги:

— Семишников один из наиболее эрудированных сотрудников кафедры. Он в курсе всего самого нового, передового. Следит за книжными новинками, читает иножурналы на четырех языках — французском, английском, польском, чешском.

В конце разговора коллеги спросили:

— Газета печатает фельетон, чтобы снять СЭНСЭ с работы?

— Господи, почему? Пусть СЭНСЭ работает, продолжает оставаться в курсе самого нового, передового. Пусть читает иностранные журналы не на четырех, а на четырнадцати языках. Пусть только не забывает о своем долге перед старшими членами семьи, которые кормили, растили его и, хотя сами не знали ни одного иноязыка, споспешествовали ему, неблагодарному, изучить целых четыре: французский, английский, польский, чешский.

1971.

ВИКТОРИЯ ТЕТИ ВИКИ.

С Леонидом Барахвостовым произошла метаморфоза. На Оке и Клязьме весенний клев. Дворец спорта в Лужниках вывешивает афишу на пять последних матчей хоккейного сезона, а заядлый рыболов и болельщик внезапно перестает ходить на стадион, перестает ездить на рыбалку.

Звоню Барахвостову, спрашиваю:

— Что случилось? Может, заболел?

— Здоровье в порядке. Замучила зубрежка. Готовлюсь к сдаче экзамена на аттестат зрелости.

Какая зубрежка? Какой аттестат зрелости? Леонид Барахвостов — заместитель главного инженера столичного завода. Ему не семнадцать, а сорок семь. Семнадцать исполнилось его дочери Свете. Это ей нужно сдавать экзамен на аттестат зрелости. Но у Светы Барахвостовой цейтнот. Десятиклассница, по всей видимости, не успевает подготовиться к сдаче экзаменов по английскому. Посему папа Барахвостов, вместо того чтобы сидеть на трибуне стадиона, сидит в душной комнате за письменным столом в окружении английских учебников и справочников. Но папе трудно разобраться в этих справочниках, так как двадцать лет назад, будучи студентом машиностроительного института, папа сделал ошибку. Вместо того чтобы изучать английский, он выучил немецкий. Именно поэтому папа вынужден был в последний момент вспомнить про святое семейство болельщиков и выбросить клич:

— SOS!

Лечу, спешу на помощь приятелю, с ходу протягиваю руку:

— Привет, старик!

А старик, прежде чем поздороваться, вручает мне список из сорока вопросов. Двадцать касаются СССР, а двадцать — Британских островов. Вопросы нелегкие. Особенно вторые двадцать. Учительницу английского интересует все, что касается Великобритании: история, экономика, география, литература.

Мне не семнадцать, а много больше, и если постараться, то мог бы вместо ленивой, малознающей школьницы дать учительнице английского ответы на все сорок вопросов. Для этого нужно было бы только полистать все полета томов Большой Советской Энциклопедии второго издания. Но у Большой Советской большой недостаток. Большая Советская издана не на языке Шекспира, а на языке Гоголя и Толстого.

Беру под руку несчастную Свету, уединяюсь с ней на кухне. Хочу поговорить тет-а-тет, выяснить возможности школьницы в английском. А возможности эти небогатые. Света может составить по-английски три-четыре простенькие фразы: «Ай вонт ту ит», «Ай вонт ту дринк» — «Я хочу есть», «Я хочу пить». Кроме «есть» и «пить» у Светы было в запасе еще примерно сто английских слов (80 существительных и 20 глаголов). Но, даже мобилизовав все эти запасы, наша школьница вряд ли сможет связно рассказать об истории, экономике и литературе СССР и Великобритании.

К счастью для Светы, у папы Барахвостова оказалась двоюродная сестра Виктория Сергеевна. В просторечии тетя Вика. Тетя со знанием английского. Тетя села и за одно воскресенье составила дорогой племяннице шпаргалку. И Света тотчас принялась зубрить ответы тети Вики. Не сомневаюсь, на экзамене Света получит — пятерку, а вместе с ней получат пятерки и десять девочек из десятого «Б», которым Света даст списать тети Викины ответы.

— Виктория! — радостно воскликнет завуч.

Виктория — значит победа. Действительно, победа, но чья? Светы Барахвостовой? Нет. Виктория тети Вики, ибо тетя действительно знает английский, а что касается Светы, то она не знала английского прежде, не знает и теперь.

Десятый «Б» еще только готовится к выпускным экзаменам, а заботливый папа начал уже тревожиться за вступительные экзамены, которые придется сдавать дочке при поступлении на биофак МГУ, куда она собралась подать заявление. Папа бегает по городу, ищет репетиторов. А их требуется немало. На каждый предмет по одному. В том числе и по английскому языку. МГУ не десятилетка. Там за тети Викину спину не спрячешься.

Во все времена во всех странах репетиторская работа зиждилась на самообслуживании. Отстающих школьников вытягивали за уши успевающие старшеклассники. Успевающие студенты делали то же самое с отстающими студентами. Теперь ученики и студенты оттеснены от репетиторской работы. Светин папа высунув язык бегает по улицам от одной доски «Мосгорсправки» к другой, читает многочисленные объявления из раздела «Даю уроки». Помочь абитуриентам обещают не только преподаватели обычные, но и преподаватели старшие, аспиранты, докторанты. Причем в самые ускоренные сроки: «За 20 занятий подготовлю к экзаменам в вузы, Сидоров, живу в районе ст. метро «Молодежная».

Папа Барахвостов записал даже такое необычное объявление: «Кандидат наук, доцент, дает уроки английского языка, готовит к вступительным экзаменам в вуз (по новой методике, с применением технических средств)». Папа Барахвостов не поленился, позвонил доценту, спросил:

— Какие технические средства имеются в виду?

— Магнитофон, грампластинки, — ответил доцент и добавил: — Мне удалось арендовать комнату всего на двадцать посадочных мест. Группа вот-вот будет укомплектована. Спешите, записывайтесь. Первые три урока — бесплатно.

Я не против того, чтобы репетиторской работой занимались кандидаты наук и доценты. Раз есть спрос, должно быть и предложение. Меня волнует другое: почему охота за репетиторами приняла такой массовый характер? Почему юноши и девушки сразу после выпускных экзаменов галопом начинают готовиться к вступительным экзаменам в вуз?

Спешка и нервотрепка объясняются просто. Света Барахвостова, так же как большая часть выпускников средней школы, стремится к одной цели: поступить в вуз. А выпускников немало — четыре миллиона. Вузы не могут принять всех и каждого. Из четырех абитуриентов станет студентом только один, самый способный, самый талантливый. А степень талантливости абитуриентов определяется конкурсным экзаменом. Для такого определения у членов экзаменационной комиссии имеется нечто вроде лактометра, в просторечии именуемого проходным баллом. Измеритель несовершенный, приблизительный, вроде среднеарифметической от всех оценок конкурсного экзамена. Света Барахвостова никакими способностями в десятилетке не отличалась, училась еле-еле, из класса в класс переходила с помощью зубрежки и шпаргалок. И тем не менее Света подает заявление на биофак МГУ, уверенная в том, что проходной балл она получит и не имея хороших способностей, а все таланты ей вполне заменит хорошая память.

Полагаясь на проходной балл, можно обмануться на только в оценке еще не выявленных способностей абитуриентов, но и впасть в ошибку в оценке всеми признанных талантов.

В начале века на сцене Художественного театра с триумфом прошли премьеры «Чайки» и «Вишневого сада», и Москва заговорила о новаторе-драматурге и новаторах-актерах. Нашёлся, однако, критик, который усомнился в даровании драматурга и актеров, публично заявив: горе искусству, на роль новаторов которого претендуют два таганрогских двоечника. Под одним двоечником имелся в виду Чехов, под другим — актер Вишневский. Вина однокашников Таганрогской гимназии состояла в том, что они не всегда получали «пять» с плюсом за свои ответы по арифметике.

Не будем радеть за большие, всеми признанные таланты. Вернемся к нашим абитуриентам. Давайте подумаем, что сделать, дабы случайная двойка не лишала одаренных десятиклассников возможности стать студентами.

Чтобы лучше отсеивать таланты от посредственностей, не нужно так легко доверяться лактометру. Пусть остается и проходной балл, но не как единственный и монопольно определяющий знания абитуриента критерий. В самом деле, почему бы не проводить по-настоящему серьезные и глубокие тесты по профилирующим предметам? На физмате — по физике и математике, на биофаке — по биологии и генетике.

Несмотря на мои приятельские отношения с Леонидом Барахвостовым, будь на то мое право, ни за что не принял бы его дочь Свету (даже при самых благоприятных среднеарифметических) на биофак. Кстати, почему на биофак? Ведь только полгода назад Света хотела быть не биологом, а библиотекарем, но достаточно было двум девочкам из десятого «Б» подать заявления вместо библиотечного института на биофак, как Света тут же увязалась за ними. Предположим, совершится чудо, и двадцать уроков кандидата наук прибавят ума и знаний ленивице, и дочь Барахвостова, к радости родителей, поступит на биофак и даже окончит его. Что будет делать через пять лет Света с дипломом биолога, не любя биологию? Да то же самое, что делают милые, хорошенькие, но не блистающие талантами папины дочки в таких случаях. Окончив МГУ или другой вуз, эти дочки тотчас поступают на курсы стенографии и потом работают секретаршами в какой-нибудь приемной, регулируя густой поток посетителей:

— Гражданин в тюбетейке, вы пройдете в кабинет после дамы в желтом.

Папа Барахвостов, в отличие от дочки, окончив среднюю школу, не сразу подал заявление в высшую. На том самом заводе, где он работает сейчас заместителем главного инженера, папа работал простым токарем. Было бы неплохо, если бы этот папа, вместо того чтобы подвозить завтра утром дочку в район станции «Молодежная» на урок к репетитору, пригласил бы ее на свой завод, показал станок, на котором проработал пять лет, и самое главное — познакомил бы с мастером токарной группы Василием Филимоновичем и уговорил бы старика поучить ее уму-разуму так, как тот учил когда-то его самого.

А то обстоятельство, что дочка устроится работать по протекции папы на подведомственном ему заводе, надо надеяться, никто не поставит в упрек ни дочке, ни папе.

1970.

Таланты и поклонники.

СКОЛЬКО СТОИТ РЯБЧИК?

В тот день Александр Григорьевич не принимал никого. Ни чужих, ни своих. Несмотря на запрет, один из начальников цехов попробовал открыть закрытую дверь.

— У меня срочное дело.

— Отложите, — сказала секретарша, — Александру Григорьевичу сегодня не до ваших дел.

— Что, опять Акбар?

— Опять.

Начальник цеха с досады плюнул и ушел, поминая недобрым словом Акбара. А сам Акбар даже не знал, что на его голову в этот день сыплются проклятия. Да и откуда ему было знать? Акбар — это симпатичный, но дурашливый пес. Ему всего-навсего четыре месяца от роду. Вчера по молодости лет Акбар сделал глупость — проглотил жука, и ночью у него начались желудочные колики. Будь Акбар обыкновенным щенком, колики через день-другой прекратились бы сами собой. Но Акбар, увы, принадлежал директору завода, и директор поднял заурядный щенячий недуг до степени чрезвычайного происшествия. Директор нервничал сам и нервировал сотрудников заводоуправления, ветеринарных врачей, членов своей семьи. Домашние обязаны были каждый час звонить ему на завод, информировать о ходе лечения.

— Акбару прописано слабительное, — шепотом докладывалось на ухо директору в самый разгар диспетчерского совещания.

— Акбару сделан согревающий компресс, — слышал директор шепот по телефону, когда отправлялся с обходом по цехам.

В тот день, когда был проглочен злополучный жук, директор завода собственноручно составил и направил в заводскую столовую меню для своей собаки. На первое — габер-суп, на второе — телячий хрящик.

Весь город потешался над собачьими увлечениями Александра Григорьевича. А эти увлечения были у него не единственными. Немало хлопот окружающим доставляли охотничьи причуды директора. Обычно дня за два до тяги на заводе поднималась суматоха. Работы хватало всем: один лил дробь, другой смазывал салом болотные сапоги, третий коптил сосиски, четвертый разливал по флягам охотничьи настойки. Сборы шли основательные. Шутка ли, директор собирался охотиться на Убинском озере, а это в трехстах километрах от завода! Обычно директор уезжал на охоту в субботу, а в пятницу отправлялись вперед егеря и квартирьеры. Первые выследить для Александра Григорьевича дичь, вторые — позаботиться о его ночлеге. Вслед за квартирьерами на озеро откомандировывалась легковая машина. Сам же охотник отправлялся бить уток в скором поезде. Он ехал со всеми удобствами, в мягком вагоне. Ночью лег спать, а утром уже на месте. От станции до озера несколько километров. Их, конечно, можно бы на зорьке пройти своим ходом, но Александру Григорьевичу ходить пешком мешает спесь. Ему хочется подъехать к уткам солидно, как подобает человеку его ранга. Поэтому он и распорядился подать себе «Победу» за триста километров от завода.

Но вот наконец и озеро. Весело потрескивает костерок, заботливо разведенный квартирьерами. Из ягдташей извлекаются наружу копчености, раскупориваются фляги. Сначала одна, затем другая. В голове начинает шуметь. И тогда егеря берут именитого охотника под руки и ведут его к зарослям. Дичь, оказывается, уже выслежена, и директору остается только выстрелить. Александр Григорьевич лично нажимает курок, и ему приносят убитого селезня. На радостях устраивается привал. Разжигается новый костерок, откупоривается еще одна фляга, после которой Александр Григорьевич подает команду:

— На рябчиков!

Александр Григорьевич решает бить рябчиков прямо с машины. Шофер протестует. Но что значит протест шофера для вошедшего в раж охотника? Александр Григорьевич ссаживает шофера и сам садится за руль. Он гонит машину, не глядя на ямы и кочки. Охота оканчивается аварией. Директору ничего, а машина разбита. Егеря снова берут Александра Григорьевича под руки и приводят его на станцию. Они сажают нашкодившего охотника в обратный поезд, а сами остаются с шофером караулить разбитую машину. Через день за этой машиной отправляется с завода грузовик. Дорога на Убинское озеро тяжелая, и грузовик, расплавив подшипники, не доходит до места аварии. И тогда директор откомандировывает к месту своей охоты на тягаче спасательную экспедицию из слесарей, грузчиков и механиков, чтобы доставить в город останки двух застрявших машин. Трудно даже подсчитать, во сколько обходится заводу каждый рябчик, убитый директором.

Александр Григорьевич не только охотник, но и рыбак. А свои выезды на рыбалку директор обставляет с не меньшей торжественностью. Сначала отправляются разведчики искать места, где идет клев. Вслед за ними едут квартирьеры с копченостями и фляжками. Затем следует сам рыбак, а за рыбаком на специальной платформе везут лодку. Это на всякий случай. А вдруг Александр Григорьевич выразит желание покататься по озеру?

Директора завода не раз вызывали в партийный комитет, предупреждали, просили угомониться. А директор на эти просьбы — ноль внимания. Лишь только дело близится к субботе, он снова отправляет егерей и квартирьеров в дальние экспедиции.

Александр Григорьевич Лагутин учился в советской школе, в советском вузе, а вот поди ж ты, повадки у этого любителя охотничьих экспедиций и автора-составителя собачьих меню какого-то одичавшего барина. Кстати о собаке. Когда Акбар подрос, Александр Григорьевич распорядился дважды на день подавать ему из заводского гаража машину. Утром Акбар ездил на прогулку в Буринскую рощу, а после обеда отправлялся в директорском лимузине на свидание к гончей Зойке, роману с которой всячески покровительствовал Александр Григорьевич.

— Вези, — говорит директор шоферу, — пусть Акбар обнюхается, обменяется с любимой дружеским лаем.

Говорят, Лагутин — жертва охотничьих увлечений. Увы! Это не увлечение, а скорее перерождение,

1953.

СО СПИЧКОЙ ВОКРУГ СОЛНЦА.

По всей территории огромного гаража гулко разнесся голос диспетчера:

— Петров!

— Здесь.

Диспетчер машинально выписывает мне путевой лист и говорит:

— Будешь работать сегодня на «Живописной фабрике».

— Есть!

Теперь бы только выехать из гаража. Но у ворот стоит контролер. Он видит сквозь стекло кабины незнакомого человека и подымает руку. Мне делается не по себе. А вдруг бдительный страж возьмется за проверку документов, и так хорошо начавшийся рейс закончится разоблачением. Но бдительность вахтера не идет так далеко.

— Вижу, вижу, стажер! — говорит он и дружески машет рукой. — В добрый путь!

Сегодня я и в самом деле выступаю в роли шофера-стажера. А шофер-наставник, то есть настоящий шофер Петров, сидит в кабине рядом со мной, за рулем. От гаража на Сухаревке до «Живописной фабрики» всего пять километров. Несколько минут езды, и мы останавливаемся у цеха рекламных стендов. К нам в машину грузят художественную продукцию фабрики в образе милой, славной девушки, по возрасту школьницы-десятиклассницы. Местные живописцы заставили эту школьницу поднять в рекламных целях наполненный шампанским бокал и лихо заявить во всеуслышание: «Я пью только шампанское!».

Вслед за первой к нам в машину погрузили еще дюжину десятиклассниц все с тем же застывшим криком на устах: «Я пью только шампанское!».

Ни шоферу-наставнику, ни шоферу-стажеру не полагалось входить в обсуждение достоинств и недостатков художественной продукции «Живописной фабрики».

Посему мой наставник только сплюнул и, включив газ, отправился украшать торцы московских домов рекламным браком.

На следующий день мы получили путевой лист уже не на «Живописную фабрику», а в строительно-монтажное управление.

Несколько взмахов стрелы подъемного крана — и мы мчимся по шоссе к дому-новостройке с тяжелыми бетонными плитами.

— Вира помалу! — кричит сверху бригадир, и плиты одна за другой поднимаются на третий этаж, чтобы лечь там полом в чьей-то будущей квартире.

Наша машина совершает по шоссе регулярные рейсы. На склад и обратно. Хотя смена у нас нелегкая, и шоферу-наставнику и шоферу-стажеру радостно оттого, что они оба участвуют в большом и веселом строительстве столицы.

— Дай, боже, чтобы так каждый день, — говорит Петров.

Но боже не внемлет нашей просьбе. На следующий день диспетчер посылает машину Петрова в распоряжение нового клиента. Не СМУ, а отдела снабжения Светокомбината.

Мы приезжаем на комбинат, но вместо того, чтобы сразу стать под погрузку, машина останавливается у закрытых ворот фабрики и ждет, когда появится работник отдела снабжения. Мой напарник привык к таким ожиданиям, и у него в кабине лежит про запас пухлый том какого-то романа. Чтение продолжается с восьми до двенадцати. Наконец в полдень к нашей машине подходит басовитый молодой человек.

— Едем!

— А где груз?

— Под мышкой.

Молодой человек говорит и показывает на три буквы «О», сделанные из стеклянных трубочек. Веса в каждой букве не больше килограмма, и тем не менее из-за этого самого килограмма наша четырехтонная машина пересекает чуть ли не весь город. Сначала Петров везет нас в сторону Таганской площади, чтобы дать возможность молодому человеку сменить на неоновой вывеске магазина «Молоко» вышедшую из строя букву «О». Затем машина спускается к центру, и молодой человек меняет во втором магазине «Молоко» вторую букву «О». И наконец где-то в районе Калужской площади мы останавливаемся еще у одного магазина «Молоко», меняем еще одно «О» и возвращаемся обратно. До конца смены два часа, а на горизонте ни новых молодых людей, ни новых «О».

— Теперь придется позагорать, — говорит шофер-наставник и углубляется в свою книгу.

А шофер-стажер еще на что-то надеется и бежит в отдел снабжения. Но увы! В стеклянном алфавите Светокомбината на сегодня исправных буквиц больше нет, и наша машина оказывается на вынужденном приколе.

— Ну и клиент, черт бы побрал его! Сколько же мы заработаем сегодня?

— Рубль семьдесят, — говорит Петров.

— Всего! Но зато вчера…

— А вчера мы заработали еще меньше — всего полтора рубля.

— Как полтора? Вчера же мы сделали десять рейсов и перевезли тридцать пять тонн груза…

Оказывается, при той системе оплаты, которая существовала в некоторых автохозяйствах Москвы, перевезенные тонны решающего значения не имеют. Главное здесь километры. «Плечи» наших вчерашних прогонов были узкими. От склада до новостройки всего два километра, в результате за десять рейсов мы сделали только сорок километров. А вот сегодня наша четырехтонка проездила с тремя «О» пятьдесят, поэтому мы и заработали сегодня больше. Абсурд, а не система оплаты. Может быть, для учета работы такси такой подсчет и логичен, но ведь мой наставник работал не на такси, а на грузовой машине.

Полтора рубля за смену! А директор Белов гарантировал мне пятерку, только приступай к работе.

— У нас среднемесячная по гаражу — полторы сотни, — говорил он.

— Насчет среднемесячной он не соврал, — сказал Петров. — Только эта средняя получается не от честной работы, а от накрутки.

Петров сунул спичку под щиток приборов, и спидометр тут же на моих глазах начал с непостижимой быстротой отсчитывать километры. Пятьдесят… семьдесят пять… сто… сто пятьдесят… двести…

— Теперь хватит, — сказал наставник.

— Как, вы и вчера крутили спидометр?

— И вчера и позавчера.

Шофер Петров накручивал спидометр не один, а с помощниками. Пока мы стояли у ворот комбината на приколе, предупредительные снабженцы записали нам в путевку две ездки в село Запрудню. А вчера Петрову были приписаны две мифические ездки в Пушкино, позавчера — в Подольск. Мы перевезли три буквы «О», а плановики автобазы написали: «Сделано три рейса». Затем три было умножено на четыре (машина-то четырехтонная), в результате у Петрова получился приличным не только километраж, но и тоннаж. Снабженцы ставили свои подписи под липой не только из доброго отношения к шоферам. Попробовали бы работники СМУ не написать нам вчера в справке «сделано двести километров», гараж не дал бы им в следующий раз машины.

— Вы не умеете правильно использовать грузовой транспорт.

И вот мы с липовой справкой возвращаемся вечером домой. У ворот гаража каждую машину встречает контролер. Он смотрит на спидометр, спрашивает:

— Сколько горючего осталось в баке?

— Три литра, — говорит наставник.

И говорит неправду. При двух поездках в Пушкино бак у нас должен быть пустым, а там больше ста литров бензина. Контролеру нужно только сунуть в бак щуп, и мы будем разоблачены. Но контролер знающе улыбается нам и пишет в путевке столько, сколько назвал ему Петров. Петров рулит машину к бензоколонке.

— Поля выручит, сбалансирует бензин.

А Поля как увидела нас, так замахала руками:

— Не могу, не просите. Я уже сбалансировала сегодня полторы тонны.

Поля — честная, добропорядочная женщина. Ей жалко горючее. Поля думает: «Пусть шоферы сливают остатки лучше в государственные баки, чем в канализацию». Но перебарщивать с этим тоже нельзя. А что, если ОБХСС устроит замер в баках, ее же отдадут под суд!

Мой наставник поворачивает машину на мойку, а я все еще не знаю, куда он денет излишки. Другие шоферы продают бензин владельцам частных машин по цене в три раза меньше государственной. Петров не занимается торговлей. Он обычно отвозит излишки на одну из московских окраин и сливает их в овраг неподалеку от местной пожарной команды. Почему именно здесь?

— Бензин — штука горючая, — объясняет Петров. — Если мои остатки воспламенятся, то пожарные рядом, быстро затушат.

Петров понимает, что поступает варварски, преступно. Он не раз просил свою дирекцию разрешить Поле забирать у шоферов все остатки. Директор притворяется удивленным:

— Остатки, а откуда они у вас?

В гараже все хорошо знают откуда. И тем не менее играют друг с другом в прятки: шоферы — со спидометром, клиенты — с шоферами, администрация гаража — с клиентами. Петрову в конце концов надоела эта игра, и он написал в редакцию «Правды» письмо.

«Помогите. Я не хочу больше жульничать: подкручивать спидометр, сливать в овраг бензин. Но у меня жена, дети, я должен иметь гарантированный среднемесячный заработок. Научите, что делать?».

Мы показали письмо Петрова работникам городского управления ОБХСС, и те нам сказали:

— Петров пишет правду. Этому безобразию давно нужно положить конец.

— Каким образом?

— Заменить покилометровые нормы новыми.

И ведь такие нормы уже есть. Они давно утверждены правительством, а руководители автохозяйств их игнорируют. Почему?

Для того чтобы ответить на этот вопрос, фельетонист превратился по совету шофера Петрова на время в шофера-стажера. И вот, поездив неделю с шофером-наставником, шофер-стажер приходит для откровенной беседы к директору гаража Белову.

— Да, подкрутка — это зло, — соглашается директор, — положить конец этому злу могут только новые нормы. Я уже писал об этом, сигнализировал.

— А зачем директору писать, сигнализировать? Возьмите и введите новые нормы в действие.

— Да, но… — мнется Белов.

И тут выясняется, что администрация гаража только на словах за новые нормы, а на деле она предпочитает ездить «на липе». Почему? Да потому, что это выгодней. Чем больше накручивается на спидометр километров, тем выше процент прогрессивки административно-технических работников. Судя по отметкам в путевых листах, грузовые машины гаражей Автодормехбазы совершили в прошлом году полный кругооборот вокруг солнца, и не на космических ракетах, а только с помощью обычной спички, сунутой под щиток спидометра. Грузовые машины кружат во вселенной не только с тремя неоновыми буквицами, но и с прошлогодним снегом и с прошлогодней водой.

Кстати, этой воды, по тем же среднепотолочным данным, вылито за прошлое лето поливальными машинами Автодормехбазы на московские улицы больше, чем протекло ее мимо стен столицы по Москве-реке за два последних года.

В том же прошлом году Автодормехбаза сделала еще один рекордный кругооборот, премировав десять раз подряд каждого административно-технического работника своего большого автохозяйства — от дежурного диспетчера Поли до директора Белова.

— Теперь вам понятно, где зарыта собака? — спросил шофер-наставник шофера-стажера и добавил: — Только у меня к вам просьба. Вы писать про наши дела пишите, а мою настоящую фамилию не указывайте, Мне тогда в этом гараже больше не работать.

1959.

ФЕОДАЛ.

Летом прошлого года, колеся по южным районам Украины, я оказался в Карцеве. Дом приезжих был закрыт по случаю капитального ремонта, поэтому мне волей-неволей пришлось отправиться с чемоданом в райком комсомола.

— Вы на уборочную? — спросил секретарь.

— Так точно.

— Это хорошо. Урожай у нас богатый. И насчет ночлега не беспокойтесь. Обеспечим. У нашего учстата большая квартира.

Я не любил останавливаться в командировках на частных квартирах, поэтому, показав на райкомовский диван, сказал секретарю:

— Разрешите остаться здесь?

— Зря отказываетесь, — сказал секретарь. — Здесь жестко и неудобно. Кроме того, будет неплохо, если вы поближе познакомитесь с нашей Наденькой и как следует проберете ее.

— За что?

— За отсталость во взглядах. По паспорту Наденьке двадцать лет, а по образу мыслей — это давно прошедшее время. Работает она, как департаментский чиновник: от сих до сих. В девять приходит, в шесть уходит.

— Она всегда работала так?

— Прежде Надя была другим человеком. Пела в хоркружке, стометровку бегала за тринадцать с половиной секунд. А сейчас ни о чем, кроме домашнего хозяйства, и думать не желает. И откуда взялась такая метаморфоза? Муж у нее — активист, танцор, весельчак. Ну что там говорить — душа общества! Мы его недавно председателем районного комитета физкультуры выдвинули.

В этом месте стенные часы в кабинете секретаря заворчали, заохали и гулко отбили шесть часов. И вместе с последним ударом из дверей райкома вышла на улицу высокая белокурая женщина.

— Она, — сказал секретарь и, открыв окно, крикнул: — Наденька, на минуточку!

Надя подошла.

— Вы не могли бы приютить у себя на два-три дня вот этого товарища?

По-видимому, секретарь райкома не раз обращался к своему учстату с такой просьбой, поэтому учстат не удивился и сказал:

— Да, конечно.

Так я познакомился с Наденькой и сразу же подвел ее. Пока я прощался с секретарем и договаривался с ним о завтрашней поездке в колхоз, прошло минут двадцать, а эти минуты имели, оказывается, весьма немаловажное значение в семейной жизни учетного работника райкома комсомола. За это время Наде нужно было дойти до дома, накрыть на стол и разогреть обед, чтобы ее супруг, явившись с работы, мог без задержки приняться за еду.

Я выбил Наденьку из расписания. В этот день первым явился домой муж. Стол оказался ненакрытым. Муж подождал пять минут, десять. Наденьки все не было. Вместо того чтобы пойти на кухню и разжечь керосинку, Виктор Жильцов трагически опустился на диван и стал безнадежно смотреть в верхний угол комнаты. Прошло еще пять минут. Наденьки все не было, безнадежность не рассеивалась, и «душа общества», обреченно махнув рукой, лег на диван лицом к стенке. Ему казалось, что со времени его прихода домой прошло не пятнадцать минут, а пятнадцать суток, что голод сделал уже свое страшное дело и он, Виктор Жильцов, доживает теперь свой последний час. От этих мрачных мыслей ему стало жаль самого себя, молодого, веселого, которому приходится погибать из-за легкомысленного отношения жены к своим семейным обязанностям.

А жена в это время, подстегиваемая угрызениями совести, поднималась уже на крыльцо своего дома.

— Он у меня такой беспомощный, — сказала она и неожиданно замолчала.

Из дальней комнаты послышался тихий, приглушенный стон:

— Умираю…

— Кто умирает? — испуганно спросила Наденька.

— Это я, Виктор Жильцов, умираю, — послышалось в ответ.

Наденька побежала в дальнюю комнату и остановилась около дивана.

— Что с тобой, милый? — спросила она.

Мне тоже стало страшно за жизнь председателя районного комитета физкультуры. Я бросил чемодан в передней и побежал за Наденькой, чтобы быть чем-нибудь полезным ей.

— Где у вас вода?

Но вода оказалась ненужной. Услышав в комнате чужой мужской голос, умирающий перестал стонать и быстро вскочил на ноги. Виктор Жильцов не рассчитывал на присутствие посторонних, поэтому ему было очень неловко. Он растерянно посмотрел на меня, не зная, с чего начать разговор. На выручку пришла Наденька.

— Знакомься, — сказала она мужу и представила ему некстати забредшего гостя.

Виктор закашлял, затем вытащил из кармана портсигар и протянул его мне:

— Курите.

Пока мы закуривали, Наденька успела разжечь керосинку и разогреть обед. В половине седьмого Виктор Жильцов занял место за столом и взялся за ложку. С опозданием на двадцать минут жизнь в этом доме вошла в свою обычную колею. Борщ супруги ели молча. После борща муж задал жене первый вопрос:

— А как моя белая рубашка?

— Уже выстирана, после обеда я выглажу ее.

Виктор нахмурился, затем не выдержал и сказал:

— Ты же знала, Наденька, сегодня в клубе лекторий.

Наденька отодвинула тарелку с недоеденной котлетой и ушла на кухню разогревать утюг. Виктору стало неудобно, и, для того чтобы оправдаться, он сказал:

— Женщина она неглупая, а вот простых вещей не понимает. По четвергам в лекторий собирается весь город. Там и райкомовцы и работники райисполкома, и мне нельзя идти туда не в свежевыутюженной рубашке.

Но эти оправдания не прибавили мне аппетита. Есть почему-то уже не хотелось. Когда Виктор закончил все счеты со вторым и третьим блюдами, белая рубашка оказалась уже выглаженной. Виктор бережно забрал её из рук супруги и ушел в соседнюю комнату переодеваться. Наденька снова пододвинула к себе тарелку. Но котлета уже остыла, да и сидеть одной за столом было не очень-то уютно, поэтому Надя заканчивала еду без всякого удовольствия,

Между тем акт переодевания в соседней комнате подошел к концу. До начала лекции у мужа осталось пять резервных минут, и муж решил посвятить эти минуты жене. Он чуть приоткрыл дверь и громко шепнул из соседней комнаты:

— Я люблю тебя, Наденька!

Затем он сделал паузу и прошептал то же самое вторично. Наденька смущенно смотрела на меня и молча расцветала от счастья. Она, по-видимому, не читала кое-каких рассказов Чехова и поэтому не знала, что такой спектакль уже разыгрывался когда-то для другой.

— Я люблю тебя, Наденька!

Бедная Наденька, она искренне верила, что эту ласковую фразу сочинил ее Витенька для нее одной, и из-за этой фразы она быстро забыла о только что доставленной ей неприятности.

Но вот подошли к концу пять резервных минут, дверь в столовую приоткрылась, в дверях показался красивый, благоухающий Виктор и сказал:

— Я приду в одиннадцать, прощай.

Хлопнула дверь парадного.

— А вы разве не пойдете в лекторий? — спросил я Наденьку.

— Я пойду, но позже, — ответила Надя и стала торопливо убирать со стола.

Но позже Наде не удалось пойти в клуб. Весь вечер она возилась по хозяйству. Штопала, гладила, готовила на завтра обед. Когда Виктор Жильцов пришел в одиннадцать часов из клуба, его жена только-только успела закончить работу по дому.

— А ты зря не была в клубе, — сказал он. — Лектор приехал из области знающий, да и ребята из райкома спрашивали про тебя.

Выпив на ночь стакан молока, и закусив его куском пирога, Виктор поцеловал жену в лоб и сказал:

— Смотри, Наденька, отстанешь ты от жизни.

Утром следующего дня, когда муж встал и оделся, Надя уже ушла на работу. Председатель районного комитета физкультуры сел за завтрак, заботливо приготовленный ему женой. Он лениво ковырнул вилкой в тарелке и сказал:

— Моя мать готовила запеканку не так. Ту с пальцами можно было съесть.

— Ваша мать была раза в три старше и опытнее, — сказал я.

— Дело не в возрасте. Не тому учат девчат в наших десятилетках. Алгебра, физика… — иронизировал Виктор. — А им надо читать лекции по домоводству и кулинарии.

— Э… молодой человек, а вы, оказывается, феодал!

— Ну, вот уже и ярлычок привешен, — обиделся мой хозяин и вышел в переднюю.

Но не прошло и минуты, как он, обозленный, влетел обратно в комнату:

— Вот вы заступаетесь за нее, а она, изволите видеть, даже калоши не вымыла!

— Кому, вам или себе?

Виктор смутился, но ненадолго:

— Пусть моет не сама, но организовать это дело — ее обязанность. Мне же некогда. Я спешу на работу.

— А она разве не спешит?

— Вот я и говорю, раз она тоже спешит, пусть встанет на час раньше и проявит хоть какую-нибудь заботу о муже.

— На час?

— Что же тут удивительного? Моя мать вставала раньше меня не на час, а на два.

Мне хотелось схватиться с этим барчуком напрямую, но я сдержался и сказал:

— Зря вы расстраиваетесь из-за всякой мелочи.

— Домашний уют не мелочь! — вскипел Виктор. — Я в день по двадцать человек принимаю. Меня нельзя раздражать пустяками. А ей хоть бы что. Она знай нервирует!..

— На такую жену, как Надя, грех жаловаться. Она из-за вас отказалась от всего: и от подруг, и от спорта, и от пения.

— Пусть поет, я не запрещаю.

— Но вы и не помогаете ей! Для того чтобы жена пела, она должна видеть в муже не повелителя, а товарища.

— Это вы, собственно, о чем?

— Да хотя бы о тех же самых калошах. Возьмите и помойте их. И не только себе, но и ей тоже. Попробуйте хоть раз подмести комнату, принести воды из колодца.

— Ну нет, увольте! Я с ведрами ни за что не выйду на улицу.

— Почему?

— Это может унизить мое мужское достоинство.

— Да разве в этом мужское достоинство?

— О, вы не знаете, какое на нашем дворе отсталое общественное мнение!

Разговор с председателем районного комитета физкультуры оставил весьма неприятный осадок, и, хотя два следующих дня я провел в колхозах и набрался новых впечатлений, образ бедной Наденьки нет-нет да и возникал перед моими глазами. Наконец я не выдержал и сказал секретарю райкома комсомола:

— Знаете, а мне совсем не нравится этот самый «душа общества».

— Почему?

— Взгляды у него отсталые.

— Ну, это вы зря! Жильцов активно участвует во всех культурных мероприятиях. Он аккуратно ходит в лекторий, регулярно читает журналы, газеты…

— Значит, плохо читает. И уж если разговор пошел о людях отсталых, то я бы на месте райкома адресовал свои претензии не Наденьке, а ее супругу.

1949.

ЗА КУСОК ПИРОГА.

Отцу Василию прислали из епархии «Волгу», новую, светло-голубую. Благочинный нажал пальцем на сигнал, послушал пение автомобильного гудка и сказал:

— Хорошо!

Отцу Василию хотелось сесть за руль, проехаться по улицам райцентра… Но чтобы проехаться, нужно было уметь водить машину. А епархия, к сожалению, не создала еще кружка для обучения автоделу лиц духовного звания. Записаться же на курсы, организованные при Доме культуры, благочинному не позволял сан.

И вот в повестке дня церковного совета появился вопрос о найме водителя. Наем затруднялся тем, что среди прихожан Михайловки не было ни одного человека, разбирающегося в моторе внутреннего сгорания. Такового нужно было искать, соблазнять, переманивать! А где?

В райцентре было три автобазы: республиканского, областного и местного значения. Отец Василий закинул удочки во все три, а дабы клев был дружнее, зарплату церковному шоферу он назначил в полтора раза выше обычной. Прошел день-два, а клева нет. Среди ста сорока водителей трех баз не нашлось ни одного, кто прельстился бы жирной церковной наживкой.

Конечно, лишняя десятка не помешала бы каждому; но кривить из-за нее совестью, помогать отцу Василию наживать деньги на невежестве ближних? Да бог с ними, с церковниками и их деньгами!

Мы сказали, ни одного… Один все же нашелся. Прельстился. И не то чтобы этот один был человеком старой закваски. Нет! Георгий Шайдаков был не темнее, а жаднее других, поэтому достаточно было только батюшке прибавить еще одну пятерку к зарплате своего будущего водителя, как силы сопротивления в слабой душе этого водителя надломились. Любовь к денежному знаку превозмогла чувство стыда и неловкости, и Шайдаков отправился в дом отца Василия для переговоров. Хозяин пил в саду чай и пригласил гостя к столу, Тот поблагодарил и остался стоять. «Скромен, — думает хозяин, — и ростом хорош, и ликом богоприятен. Жалко только, молод».

— Не комсомолец ли?

— Комсомолец.

Отец Василий улыбается и говорит:

— А у нас при храме первичной организации нет.

— И не нужно, — спешит ответить Шайдаков и протягивает благочинному документы шофера первого класса.

«Хотите знать, кого нанимаете, начинайте разговор по существу, с техминимума». А у отца Василия свой техминимум. Вместо того чтобы задать вопрос о коробке скоростей, он спрашивает:

— «Отче наш» знаешь?.. А «Верую»?

Шайдаков переступает с ноги на ногу. Молодой шофер не имеет ни малейшего представления ни о той, ни о другой молитве. Его церковный репертуар состоит всего из одной песенки, которая передается по наследству одним поколением комсомольцев другому:

Сергей-поп, Сергей-поп,

Сергей-дьякон и дьячок.

Пономарь Сергеевич, и звонарь Сергеевич…

Попробуй пропой эту песенку благочинному, и тебе не видать тогда повышенного оклада. Шайдаков виновато вздыхает, а благочинный смотрит на него и говорит:

— Сходи поучи молитвы. Без этого взять шофером не могу.

Поучи! А где взять текст? Шайдаков бежит к тетке Алене. Тетка живет в одном доме со всеми Шайдаковыми, и ко всем она в оппозиции. Все родичи тетки Алены — люди современные, и только она одна, дожив до преклонных лет, сохранила свой мозг в голубиной чистоте человека прошлого столетия. Тетка Алена верит во всех святых, соблюдает все посты, и кому, как не ей, было научить своего внучатого племянничка и «Отче наш» и «Верую».

И вот через пять дней Георгий Шайдаков на рысях читает вызубренные молитвы перед чайным столом благочинного. Тот слушает, говорит:

— Что «Отче наш» выучил — хорошо. А что сын у тебя не крещен — нехорошо. Пойди окрести.

Шайдаков в полном недоумении. Сыну Николке уже три года. Попробуй крестить его. Тут весь дом подымется на дыбы. Жена, теща, родная мать!

— А ты матери не говори. Шепни тетке Алене, она все и обстряпает.

И хотя отец Василий явно издевается над комсомольцем, тот послушно бежит на поклон к тетке Алене. А отцу Василию и этого мало.

— Что сына крестил — хорошо, — говорит он через неделю Шайдакову, — а что сам в церковь не ходишь — нехорошо.

— Мне в церковь?..

— Непременно. Без этого ты не слуга богу. Не шофер.

Шайдаков скрипит от злости зубами. Но что делать? Попал пес в колесо, пищит, да бежит. Пошел комсомолец к заутрене. Выстоял. После службы отец Василий подходит, говорит:

— Теперь хорошо. Теперь тебе и машину доверить можно.

Секретарь райкома комсомола Черепенин, как только услышал о похождениях Шайдакова, пошел к нему домой. Поговорить, узнать, в чем дело. Как-никак вместе в школе учились, вместе в комсомол вступали. А у Шайдакова на лице философическая многозначительность: не я-де первый — святой Сергий, протопоп Аввакум и Ганди тоже находились во власти идеализма.

Жители поселка шумят, волнуются, ругают секретаря Черепенина за слабую борьбу с идеализмом, а сам идеалист входит в это время во вкус новых своих обязанностей. Работа у отца Василия с появлением водителя стала маневренней, оперативней. Он успевал теперь совершать по две-три требы в день. В одном конце района — похоронить православного, в другом — обвенчать, в третьем — окрестить. И первым номером на всех свадьбах и похоронах — он, Шайдаков. Жора состоял при благочинном не только шофером, но и служкой. Не успеет тот выйти из машины, а Жора уже счищает с него щеткой дорожную пыль, подает рясу, раздувает уголек в кадиле. За усердие богоискателю перепадают от прихожан чаевые. Один сует в руку двугривенный, другой — полтинник, а с каких-то похорон Шайдаков не побрезговал, привез домой кусок недоеденного поминального пирога.

Слухи об этом пироге дошли до поселковых мальчишек, и они стали называть Шайдакова «кусочником», писать это обидное слово углем на лакированных боках его машины. Шайдаков оботрет машину тряпкой, — глянь, а это слово красуется уже на заборе, на дверях его дома.

— Кусочник! Кусочник!

Шайдаков злится, но от подачек не отказывается. Он работает у отца Василия всего год, а у него уже полон двор кур, гусей, есть даже коза с козленком. И жить бы кусочнику до сего дня в счастии и довольствии, если бы не одна слабость отца Василия: благочинный любил езду с ветерком. На спидометре девяносто, сто километров, а он просит прибавить скорость.

До поры до времени все обходилось благополучно, а тридцатого октября районная автоинспекция регистрирует ЧП. В этот день отец Василий был приглашен на две свадьбы. Последователь протопопа Аввакума везет благочинного с одной на другую. Мотор на полном газу, а благочинный недоволен:

— Быстрей! Еще быстрей!

На повороте «Волгу» заносит, перевертывает, и любители быстрой езды вместо свадьбы оказываются в больнице. Один — это отец Василий — отделывается несколькими синяками и через три дня выписывается домой. А у постели второго устанавливается круглосуточное дежурство медперсонала. Три недели Шайдаков лежит без сознания. Врачи сшивают его, латают, сращивают поломанные кости, а он ничего не слышит, ничего не чувствует. Но вот пострадавший открывает наконец глаза, оглядывает палату. К нему подходит жена. Он улыбается ей, а сам смотрит в сторону двери. Не пришел ли навестить его отец Василий? Он смотрит день, месяц, три месяца. Он ждет… А отец Василий давно и думать перестал про больного водителя. Благочинный нашел в соседнем районе нового кусочника, здорового, нелатаного, и ездит теперь с ним с одной требы на другую.

Георгий Шайдаков обманут, оскорблен в своих лучших чувствах! Как только его выписывают из больницы, он спешит не домой, а к благочинному:

— Восстановите меня на работе. По трудовому законодательству вы не имели права увольнять больного.

А благочинный улыбается, объясняет:

— Слуги божьи не должны придерживаться трудового законодательства. Церковь отделена от государства.

Шайдаков просит благочинного заплатить ему хотя бы за время болезни. А благочинный улыбается, объясняет:

— Церковь не оплачивает больничных листков. У церкви нет соцстраха.

Шайдакову нужно идти просить защиты в местный комитет, а он не может, ибо год назад демонстративно перестал платить взносы, вышел из членов профсоюза. Жена посылает Шайдакова к секретарю райкома Черепенину посоветоваться: как быть дальше? А Шайдакову стыдно идти.

И вот Шайдаков продает козу с козленком, покупает железнодорожный билет и приезжает в Москву. Он ни в чем не оправдывается, он только просит замолвить за него словечко перед автобазой:

— У меня жена, сын Николка. Пожалуйста. Мы просим вас.

Мы, конечно, поговорим с автобазой. Может быть, администрация смилостивится, пожалеет и снова зачислит блудного сына в число своих водителей. Может быть, и прокурор пойдет навстречу обманутому шоферу и поможет ему получить с церковного совета деньги за время болезни. А вот что сделать, чтобы помирить Георгия Шайдакова с поселком, в котором он родился, с товарищами по школе, комсомолу? Как вернуть доброе имя кусочнику?

1962.

ГЛАЗУНЬЯ С КЛЯКСАМИ.

Мы познакомились в прошлом году в маленьком зале театрального института. Я был среди зрителей, она — на сцене. Вера Ворожейкина играла роль горничной Сюзанны в каком-то старинном французском водевиле. И хотя спектакль был разыгран в порядке учебного занятия, мне стало жалко Веру. Жалко потому, что этой красивой девушке после трех лет занятий в институте пришлось выйти на сцену, чтобы произнести только одну фразу:

— Мадам, карета у подъезда.

Я сказал об этом кому-то из преподавателей. Мне ответили, что в следующем спектакле Ворожейкиной дадут более солидную роль, и на этом, собственно, и закончилось мое знакомство с Верой. В театральном институте я больше не был и не видел Сюзанну в новой, более солидной роли.

Но вот на днях редакционный лифт поднял на наш этаж какое-то облако из пудры и шелка.

— К вам можно?

— Пожалуйста.

Мне никогда прежде не приходилось видеть яичницы с тремя плавающими чернильными кляксами в центре. Я протер глаза. Но омлет — сюрприз сумасшедшего повара — не исчезал. Две черные кляксы внимательно смотрели на меня, а третья, малиновая, сказала;

— Не узнаете?

Я еще раз внимательно посмотрел на неправдоподобную комбинацию из кармина, туши и яичного порошка и только беспомощно развел руками;

— Простите, не помню.

— Меня никто не помнит, никто не знает! — сокрушенно произнесла девушка. — Я Сюзи из французского водевиля.

— Сюзи? Странно! — Я сравнил хорошенькую молодую студентку на сцене театрального института с теми тремя кляксами, которые плавали сейчас в серо-желтом тумане перед моими глазами, и горько улыбнулся.

«Ах, эти театральные парикмахеры, как они обманывают нас». И мне почему-то вспомнился «Тупейный художник» Лескова, великий маг и чародей, превращавший фурий при посредстве румян и белил в театральных ангелов.

— Что вы, что вы! — всплеснула руками Вера Ворожейкина. — Я выступаю на сцене без всякого грима.

— Значит, это вы потом…

— Ну конечно.

Мне снова, как и год назад, стало жаль Сюзанну.

— Ну зачем вы это делаете? Яичный порошок только уродует вас.

— Почему «яичный»? — обиделась Ворожейкина. — Цвет глазуньи давно вышел из моды. Вы разве не знаете? Сейчас весь мир красит волосы слабым раствором стрептоцида.

Я действительно не знал, каким колером красит сейчас мир свои волосы, и поэтому замолчал.

— А ведь я уже окончила институт, — неожиданно сказала Вера.

— Поздравляю.

— Нет-нет, не поздравляйте. Это так ужасно!

— Почему?

— Я хотела поступить во МХАТ, сыграть Анну Каренину. Это мечта моей жизни.

— Ну и как?

— Не берут, Ливанов, Яншин. Мелкие интриги. Боятся конкуренции.

— Какая же конкуренция? Ни Ливанов, ни Яншин никогда не выступали в женских ролях.

— Все равно. Они направляют меня в Саратовский театр.

— Кто? Ливанов?

— Нет, дирекция института. Вы только подумайте: в Саратов! «В деревню, в глушь», — как говорил Вронский.

— Во-первых, не Вронский, а во-вторых, Саратов — давно уже не глушь; в-третьих, если мне не изменяет память, Ливанов в свое время тоже начинал работать на провинциальной сцене.

— Нет, не уговаривайте! Из Москвы я все равно никуда не поеду. В прошлом году вы приняли во мне такое теплое участие! Вы должны помочь мне и сейчас устроиться на работу.

— Куда? Во МХАТ? — спросил я.

— Не обязательно, устройте хотя бы в свою редакцию.

— Кем? У нас в штате нет должности Анны Карениной.

— Мне не важно кем. Мне важно где. В Москве! Возьмите машинисткой.

— А вы разве умеете печатать?

— Господи, назначьте меня такой машинисткой, которая не должна уметь печатать.

— А нам такие не требуются.

— Возьмите кем-нибудь, хотя бы уборщицей. Работать в редакции — мечта моей жизни.

— Серьезно?

— Серьезно.

— Это идея. Нам как раз нужна уборщица, только не в Москве, а в саратовском отделении. Условия нетрудны. Вы должны будете ежедневно мыть полы в двух комнатах и коридоре, аккуратно стирать пыль с трех подоконников…

— В саратовском отделении?

— В саратовском.

— А я так надеялась на вас! Думала: вот у меня есть знакомый заведующий, он поможет мне остаться в Москве…

— А я вовсе не заведующий.

— Странно! Теперь же все чем-нибудь заведуют.

— Как видите, не все.

— Но может быть, у вас есть знакомый заведующий?

— К сожалению, нет.

Вера Ворожейкина встала и попрощалась. Редакционный лифт снова принял в свое лоно облако из пудры и шелка, и всем нам сразу стало как-то проще и легче.

И вдруг через неделю звонок по телефону напомнил нам о существовании глазуньи с кляксами. Говорили из больницы имени Склифосовского:

— Вы знаете Веру Ворожейкину?

Я сразу почувствовал себя в чем-то виноватым. Может, я говорил с этой девушкой слишком сурово и невольно толкнул ее на крайний, необдуманный шаг? Может…

— А что ей очень плохо? — осторожно спросил я.

— Нет, — сказали из больницы. — Мы просто хотим взять ее на работу.

— Ах, вон в чем дело! — сказал я с облегчением и тут же, забыв о недавних угрызениях совести, спросил: — А какую, собственно, должность вы можете предложить ей? У вас же больница.

— Любую. У Ворожейкиной высшее образование.

— Правильно. Высшее театральное. А вам, по-моему, следовало бы подбирать работников с высшим или хотя бы со средним, но медицинским.

— Так вы что: не рекомендуете брать ее? — удивленно спросила трубка.

— Нет!

— Жалко! Она говорит, что работа в «скорой помощи» — мечта ее жизни. Может, взять ее все-таки хотя бы санитаркой?

— Берите, только не в московский, а в саратовский филиал «скорой помощи».

Но саратовский филиал не устроил Ворожейкину, и еще через неделю нам позвонили с Казанского вокзала.

— Вы знаете Веру Ворожейкину?

— Знаю. Кем берете?

— Стрелочницей. Она говорит, что железная дорога — мечта всей…

— Знаю и про мечту…

— Значит, рекомендуете?

— Да, только не на Московский узел, а на Саратовский.

Еще через неделю позвонили из какого-то орса, потом из пуговичной артели.

В общем, в ходатаях не было недостатка. И так как ответить всем по телефону не было никакой возможности, то мы решили сделать это при посредстве печатного слова.

Знаем, и к вам придет глазунья с тремя кляксами. Знаем, и у вас есть сердце, которое скажет: жалко, мечта… высшее образование.

Жалейте, не возражаем, только на работу устраивайте не в Москве, а в Саратове. И не потому, что «это деревня, глушь», а потому, что Саратов — тоже прекрасный советский город.

1949.

УКРОЩЕНИЕ СТРОПТИВЫХ.

Новогодний костюмированный бал был в самом разгаре. Самодеятельный оркестр из трех музыкантов, усевшись для солидности в четыре ряда, томным аккордом закончил очередной вальс. Калькулятор планового отдела Удовиченко, добросовестно изображавший на вечере роль великосветского распорядителя танцев, быстро вбежал на сцену и, оглядев зал, сказал с французским прононсом:

— Полька! Кавалеры, а друа, дамы, а гош. Маэстро, — кивнул он в сторону оркестра, — прошу!

И когда зал закружился под звуки баяна, трубы и мандолины, Вася Удовиченко обратил внимание на предосудительное поведение Григория Хмары, одетого в костюм Тараса Бульбы. Григорий стоял в малоосвещенном углу зала и о чем-то интимно беседовал с Джульеттой.

— Пардон, камрады! — крикнул Вася, подбегая к воркующей паре. — Вы искажаете классическое наследство. Джульетта должна флиртовать не с Тарасом, а с Ромео.

Но ни «дочь» Вильяма Шекспира, ни «сын» Николая Васильевича Гоголя не обратили внимания на эту фразу. Распорядитель танцев для ясности перешел с французского на украинский.

— Гриць! — сказал он Бульбе. — Ты чув, шо я казав?

— Чув, та не разумив, — ответил Бульба. И для того, чтобы окончательно внести ясность в этот вопрос, он обратился к Джульетте: — Может, вы хотите, Настенька, пройтись с этим самым Ромео?

— Та хай ему будет лихо! И шо вин за хлопец? Ни сказать, ни танцевать.

— Как знаете, камрады, — пролепетал растерявшийся распорядитель и ускакал к оркестру.

Короче, все на этом вечере шло нормально. Время подходило к двенадцати. Комсорг Проценко готовился уже подняться на сцену, чтобы поздравить молодежь с Новым годом, как вдруг по клубу зловеще пронеслось:

— Чикушка!

Это слово прозвучало, как выстрел на симфоническом концерте. Музыканты прекратили игру, не закончив вальса, и баянист стал предусмотрительно укладывать свой инструмент в ящик. Испуганная Джульетта с надеждой оглянулась на Тараса, но того и след простыл. Он исчез, даже не простившись.

А Чикушка уже действовал. Сначала он влез на хоры и мило обсыпал головы литературных героев квашеной капустой. Затем пустил живого мышонка в муфту Анны Карениной и устроил короткое замыкание, сунув гвоздь в электрическую розетку.

Часы били двенадцать. Но комсорг не поднялся на сцену с поздравлением, и членам комитета пришлось впотьмах выбираться из клуба.

— Надо идти за помощью.

Начальник милиции встретил комсорга как старого, доброго знакомого.

— Небось опять на Чикушку жаловаться пришел?

— Опять! Вечер сорвал. Капустой кидался. Пробки электрические пережег.

— Ножом никого не ударил?

— Нет!

— Плохо, — мрачно заметил начальник милиции. — Не могу я его за капусту под суд отдать.

— Житья от него нет, — чуть не плача, сказал комсорг. — Девушки в общежитие ходить боятся. Он из-за угла водой их окатывает на морозе.

— Строптивый паренек. Ты его вовлеки в какой-нибудь кружок, — посоветовал начальник, — у него кровь и свернется.

— Куда вовлечь?

— Да хотя бы в духовой оркестр. Пусть человек музыкой занимается.

— Уже вовлекали, — сокрушенно сказал комсорг. — Он у нас барабан пропил.

— Поймали с поличным?

— Нет.

— Тогда могу только сочувствовать. Вот когда поймаете его за руку, приходи — помогу.

Нам неизвестно, знал ли Чикушка про переговоры, которые велись между начальником милиции и комсоргом деревообделочного комбината, только чувствовал себя он совершенно спокойно. И хотя действовал Чикушка без ножа, однако весь поселок жил в страхе.

Правда, кровь в этом молодом человеке играла не все триста шестьдесят пять дней в году. Месяц, иногда полтора, он вел себя вполне прилично. Вытирал нос собственным рукавом, а не беретом какой-нибудь тихой девушки. Но вот на него находило затмение, и молодежь с семи часов вечера пряталась по общежитиям, держа двери на трех засовах:

— Чикушка идет!

И вдруг Чикушка переродился. Стал тихим, скромным пареньком. Что же оказало такое целебное влияние на хулигана? Кружок кройки и шитья или шесть месяцев тюремного заключения? Ни то, ни другое. Решающее слово в этом деле сказал Миша Кротов — сцепщик близлежащей станции. Миша увлекся Настенькой, той самой девушкой, которая была покинута в трудную минуту Тарасом Бульбой. Причем увлекся так сильно, что трижды в неделю, то есть каждый свободный от дежурства вечер, не ленился отмеривать по три километра от железнодорожной станции до поселка, чтобы провести час-другой со своей любимой.

И вот в один из таких вечеров, когда Миша о чем-то тихо шептался с Настенькой, в коридоре общежития был поднят сигнал бедствия.

— Чикушка идет!

— Прячься! — испуганно сказала Настенька.

Миша Кротов в ответ только махнул рукой:

— Обойдется и так.

Не успел он закончить фразу, как в комнату ввалился Чикушка, окруженный тройкой восторженных мальчишек. Он по-хозяйски оглядел комнату и сказал:

— Грязно у вас в коридоре.

И, сдернув с чьей-то койки белую накидку, стал вытирать сапоги. Настенька взвизгнула и забилась в угол.

— Положи на место накидку! — неожиданно сказал Кротов.

Чикушка сплюнул сквозь зубы, даже не подняв головы. Тогда сцепщик взял Чикушку за ворот, приподнял, повернул в воздухе лицом к себе, сказал: «Сморчок!» — и легко перекинул, через всю комнату к двери. Затем сцепщик поднял Чикушку еще раз, пронес его через коридор мимо затаивших дыхание девушек и спустил с лестницы.

— Ой, Мишенька, — сказала испуганно Настя, — теперь тебе будет лихо: ударит он тебя ножом из-за угла!

Но Чикушка не стал браться за нож. Он знал: за это судят. Чикушка побежал в милицию с жалобой на обидчика. Через час Миша Кротов был доставлен участковым в кабинет начальника.

— Это ваша работа? — спросил начальник, косясь на разбитый нос Чикушки.

— Извиняюсь. Трошки задел по потылице.

— А за что?

— За хулиганство.

— Зачем же драться? — укоризненно сказал начальник милиции. — Вы бы объяснили гражданину неэтичность его поступка, он исправился бы.

— Ха!.. — сказал удивленный сцепщик. — Он девчат тиранит, а я ему «Отче наш» читать буду?

Начальнику милиции понравился этот плечистый, добродушный парень. Ему понравилось и то, как он отделал Чикушку, но… нельзя же потакать рукоприкладству! В общем, для порядка сцепщик был оштрафован на 10 рублей за нарушение каких-то правил обязательного постановления облисполкома.

— Ну как, внес он деньги? — спросил я комсорга, который рассказал мне эту историю.

— Я заплатил за него, — ответил комсорг. — Десять целковых за учебу — это, честное слово, не так много. Зато теперь в поселке дышать легче. — И, заметив на себе недоумевающий взгляд, комсорг словно в оправдание добавил: — Я, конечно, понимаю, тихих хулиганов надо вовлекать, чтобы они «росли над собой», буйных — судить. Но есть среди них и такие, которых следует взять за грудки и тряхнуть по-мужски. Да так тряхнуть, чтобы у них веснушки горохом на землю посыпались. Но это, конечно, между нами, не для печати, — сказал комсорг и распрощался,

1946.

БЕСПОКОЙНЫЕ ЖИЛЬЦЫ.

Вы спрашиваете, что нового в нашем доме? Если говорить о самом жилобъекте, то он у нас в полном порядке: крыши не текут, центральное отопление в исправности.

Если же вы надеетесь услышать что-либо хорошее о наших жильцах, то не тратьте зря драгоценного времени. Отправляйтесь лучше на соседнюю улицу и ищите там образцовых квартиронанимателей. От наших жильцов управдому, простите меня, одно беспокойство.

Заглянешь в домовую книгу — люди прописаны как будто бы тихие: Игнатюк — лекальщик, Теплицкий — дамский портной, Пономарева — медицинская сестра, Василий Михайлович Скрипка — учитель, братья Усовы — электромонтеры.

Живут они в доме со всеми удобствами и жили бы себе дальше потихонечку. Куда там! Вы только посмотрите на водомерный счетчик. Стрелка кружится как бешеная. Как, по-вашему, сколько воды может тратить в день нормальный жилец? Ведро, два, ну три? Как бы не так! За последний год жители нашего дома израсходовали столько воды, что ею легко можно было бы заполнить два Черных моря.

Мне сначала казалось, что вода просачивается через слабые флянцы и муфты в землю. Но трубы были здесь ни при чем. Оба Черных моря наши жильцы вылили на себя. Вы спрашиваете: как?

Захожу я в среду в сорок седьмую квартиру. Спрашиваю:

— Игнатюк дома?

— Дома, — отвечают мне. — Он принимает душ.

Хорошо, прихожу в четверг.

— Игнатюк дома?

Опять дома и опять принимает душ. Меня взорвало, но я сдержал себя. Дай, думаю, дождусь самого. Сел в кухне, курю. Проходит десять, двадцать минут. Наконец появляется сам, розовый, чистый, довольный. Идет, машет мне мохнатым полотенцем и еще улыбается.

— Что же вы, товарищ Игнатюк, безобразничаете? — спросил я его строго. — В среду душ, и в четверг душ…

— A y меня, — говорит, — такая привычка: пришел с завода и сразу под дождик.

— Каждый день?

— Нет, зачем же? В субботу, — говорит, — у меня не душ, а ванна.

Слыхали? Ванна! А к ванне прибавьте еще бесконечные умывания и полоскания.

А электроэнергия! Попробуйте как-нибудь ночью взглянуть на наш дом с тротуара — иллюминация в каждом окне. Абажуры желтые, белые, зеленые… В других домах жильцы ночью спят, а у нас учат уроки. В каждой квартире один-два студента. Этот днем токарь, а вечером в Машиностроительном институте. Та утром торгует шалфеем и детским мылом в аптеке, а после работы учится на врача.

А к ночи все они являются домой и начинают готовить уроки…

Прежнему управдому было легко работать: он имел дело только с одной книгой, домовой. Того выписал, этого прописал. А каково мне? Открыли мы для жильцов библиотеку-передвижку. Как будто хорошо? Но нашим не угодишь. Им каждый раз чего-нибудь не хватает. Иной потребует книгу с таким мудреным названием, что ее и в Публичной библиотеке не сразу отыщут.

Или вот открыли мы в прошлом году красный уголок. Не комната, а игрушка: светло, тепло, чисто, патефон играет!

Сиди только и меняй пластинки.

Жильцы и тут придрались.

— У нашего управдома, — говорят, — нет музыкального вкуса. У него «Венгерскую рапсодию» исполняют на балалайке.

Что ж, предположим, что я действительно плохой специалист по музыкальной части. Но позвольте тогда и мне задать небольшой вопрос: в какой консерватории, скажите, обучают таких управдомов, которые умеют слушать концерты на десяти роялях сразу? Вы спросите, где я нашел такой оркестр. Да у себя в доме.

Попробуйте как-нибудь летним вечером заглянуть к нам во двор. Из каждого окна музыка: там играет дочь, здесь — сын, наверху — мать, а внизу теща и зять Покровские упражняются в четыре руки.

Только на днях нормировщик Терентьев, из тридцать седьмой квартиры, приобрел своему сыну Шурику пианино. Пианино у Терентьева, пианино у Иванова, пианино у Сашенко — это три. Во втором подъезде еще пианино и рояль. В третьем подъезде два рояля. А у нас в доме четырнадцать подъездов.

А ведь каждый, кто покупает инструмент, ругает меня.

Конечно, в архитектуре нашего дома имеется много узких мест. Взять хотя бы двери. Если смотреть на двери с музыкальной точки зрения, то они действительно не выдерживают никакой критики.

Попробуйте втащить в такие двери рояль! Не лезет — и только. У архитектора в свое время не хватило фантазии, а управдом теперь должен за него отвечать.

Но хозяин рояля отругает управдома раз, а затем успокаивается. Значительно больше достается мне от других жильцов.

В нашем доме трое молодых людей обзавелись мотоциклами. Одного, правда, премировали, а двое других наказали себя сами.

Мотоцикл создан для того, чтобы возить человека. Но когда человеку приходится носить мотоцикл на себе, да еще на четвертый этаж, человеку можно только сочувствовать. Что касается меня, то я сочувствовал мотоциклистам, а что касается их, то они меня ругали. А за что? Когда молодые люди покупали машины, они с управдомом не советовались, а сейчас требуют гараж.

Хорошо, для этих трех мы устроили гараж в чулане, где жили когда-то кролики. Но кто мог предвидеть? Мотоциклы начали плодиться быстрее, чем бывшие обитатели крольчатника.

У меня есть точные сведения, что еще семь жильцов увлеклись мотоспортом. И — можете себе представить! — в их компании оказалась дочь профессора Ходотова, из одиннадцатой квартиры, Наташенька. Вчера она уже зашла в домоуправление и спросила, можно ли ей держать мотоцикл на балконе.

— На балконе? — удивился я. — В наше время хорошенькие девушки выходили на балкон слушать серенады, а не прогревать промерзшие моторы.

Она слушает меня, а настаивает все-таки на своем. Я спросил тогда Наташеньку:

— Предположим, что я соглашусь. Но как посмотрит на эту затею ваш папа?

— Папа, — говорит она, — «за».

Как выяснилось, ее папа был не только «за»: известный всему городу профессор, оказывается, уже два раза ездил читать лекции в институт на запятках у своей дочери.

Семь лет тому назад, когда профессор Ходотов переехал в наш дом, а его дочь еще играла в куклы, никто из нас и не думал о гаражах.

Мы с большим трудом открыли тогда детскую комнату. Но попробуйте сейчас разместить наших детей в этой комнате, если за последние годы в наших жилых корпусах появилось несколько сот квартирантов в пеленках!

Каждый месяц кто-то из жильцов устраивает свадьбу. А товарищ Ковальчук, из четвертого корпуса, устроил недавно целых две свадьбы: имел он двух дочерей, обеих и выдал замуж.

На этот праздник пригласили и меня. Когда гости выпили, счастливый жених подошел к роялю и запел.

«В вашем доме, — пел он нежным тенором, — вкусил я впервые прелесть чистой и, — как он выразился тогда, — светлой любви».

Я слушал, и мне было приятно, что жильцы не забывают в своих песнях работников домового управления. Действительно, вышеуказанный жених имел счастье познакомиться впервые с дочкой Ковальчука Верой именно в нашем доме.

Вы спросите, с каким букетом я пошел к новобрачным? Я не покупал букета. Управдом видит дальше, чем новобрачные. Им, как говорится, радость, а мне заботы. Сегодня свадьба — на будущий год дети. Так я решил вместо свадебных букетов разбить для всех будущих наследников один приличный палисадник. Вы видите эти тополя, груши и яблони? То наша весенняя посадка. Теперь прибавьте к этому сто сорок кустов бузины, двести кустов жасмина, тысячу корней анютиных глазок на клумбах и скажите откровенно: разве плохую встречу приготовил управдом своим будущим жильцам и не стоит ли при случае помянуть его за все это добрым словом?

1946.

НАДПИСЬ НА ОШЕЙНИКЕ.

В тот день, когда завуч школы родила дочку, два члена инициативной группы стали обходить педагогов с подписным листом.

— Вносите, кто сколько может, на зубок ребенку.

— Это обязательно?

— А как же!

Сам факт сбора денег на подарок нисколько не смущал организаторов подписки, их мучил только один вопрос: что купить младенцу — меховое пальто или вечернее платье?

— Новорожденной меховое пальто?

Конечно, не ей, а маме. А мама — женщина строгая, требовательная. К ней с дешевкой не подойдешь, Этой маме подавай котик, каракуль.

Только-только педагоги ублаготворили маму-завуча, как по классам пошел гулять новый подписной лист. И тоже на зубок. На этот раз дочка родилась уже в доме директора школы. Ну как тут обойтись без подарка? И снова раздался призывный клич инициативной группы:

— Вносите, кто сколько может.

— Пятерки хватит? — спрашивает учительница литературы.

— Мало! Как бы не рассердить директрису.

— Откуда она узнает, кто сколько внес?

— А подписной лист! Вы думаете, она не потребует, не проверит?

Вручили педагоги подарок директрисе, на горизонте замаячил новый подписной лист. Начался сбор денег еще на один подарок. Теперь уже не новорожденной, а новобрачной. Готовилась свадьба в доме учителя физики. Причем женился не сам учитель, а его брат, и педагогам пришлось делать новые взносы. Попробуй не внеси, когда учитель физики — человек с большими перспективами на выдвижение!..

А будущий выдвиженец преподавал не в одной школе, а в двух, поэтому в помощь одной инициативной группе по сбору пожертвований на подарок пришлось создать и вторую.

Кончилась свадьба брата физика, а тут новая напасть. Заболевает заведующая гороно. Сбор денег производится на этот раз уже не в одной и не в двух школах, а по всему городу. Учителя возмущаются, пишут письмо в редакцию. Я звоню в Нукус министру просвещения Кара-Калпакской АССР. Спрашиваю:

— Зачем вы собираете деньги? Завгороно — человек застрахованный. Лечат ее бесплатно. Бюллетень за время болезни больной оплачивается.

А министр отвечает:

— Сбор денег производится не для больной, а для ее сына.

Сын заведующей гороно — человек здоровый, великовозрастный. Он учится в институте, получает стипендию. И что же оказывается? Нукусские педагоги обязаны были сделать подарок и этому сыну тоже. И они преподнесли студенту семьсот рублей наличными. На зубок!

— Ничего не сделаешь, — оправдывается министр. — У нас в Нукусе такой обычай.

От Нукуса до Донбасса семь дней езды в поезде, а обычаи здесь примерно те же. В школах Харцызского района, как пишут в редакцию, тоже ходят подписные листы. Причем деньги на подарки взимаются в Харцызске с педагогов и с родителей. И тоже якобы добровольно.

— Вносите, кто сколько может.

Родители мнутся, но вносят в тайной надежде, что завуч на добро ответит добром и поставит «нашему Петьке» за контрольную четверку вместо двойки.

Адвокаты из Михайловки уже давно не пишут контрольных ни по литературе, ни по математике. Тем не менее, им тоже захотелось получить четверку вместо двойки.

Пришла не так давно в Михайловку телеграмма от зампредседателя областной коллегии адвокатов:

«Выезжаю. Встречайте субботу».

Областной работник едет в командировку в районный центр. Случай обычный, заурядный. А адвокаты подняли шум, визг, точно к ним в Михайловку должен был прибыть не зампред, а посол с чрезвычайными полномочиями из сопредельного государства. Вместо дел, которые мариновались в столах местной юридической консультации, михайловские адвокаты стали обсуждать повестку дня предстоящего банкета. На первое подать заму суп с профитролями. На второе — утку с яблоками. На третье — кофе с ликером.

— А вот после кофе с ликером хорошо бы преподнести областному гостю что-нибудь на зубок, — предложили члены инициативной группы.

Но что именно? Может быть, ружье? В самом деле, зампред — охотник, и ружье будет ему кстати. Сказано — сделано. Деньги по подписному листу собраны, ружье преподнесено, и ублаготворенный гость отбывает восвояси, так и не познакомившись, не перелистав заявлений, жалоб, которые мариновались в столах, юридической консультации.

Не успели местные рестораторы прибрать столы в банкетном зале, как Михайловские адвокаты получают вторую телеграмму. Уже от самого председателя областной коллегии:

«Выезжаю. Встречайте».

Председатель не зампред. Ему и подарок дарить, его и принимать следует побогаче. Не на уровне посла, а, так сказать, на уровне министра. Подарок, но какой?

— Если зампреду было куплено одноствольное ружье центрального боя, — сказали члены инициативной группы, — то председателю нужно покупать только двустволку.

Михайловка хоть и большой районный центр, но адвокатов в этом большом центре не так уж много. Тратиться им — каждый месяц на подарки трудно. Однако адвокаты и на этот раз поднатужились, собрали сколько положено на двустволку и вручили ее председателю.

Председатель поблагодарил и отбыл. Как будто и все. И вдруг через месяц еще телеграмма:

«Выезжаю. Встречайте».

На этот раз встречать нужно было уже секретаря коллегии. В областной колоде адвокатов этот секретарь значил немного, — как писал О'Генри, он стоял «где-то между козырным валетом и тройкой». Но так как этот валет ведал вопросами кадров, то ссориться с ним тоже не было никакого резона. И михайловские адвокаты, тяжело вздохнув, снова пустили в ход подписной лист.

На этот раз адвокатам удалось собрать немного. Денег хватило только на покупку старого, беззубого пойнтера и металлического ошейника к нему для подарочной надписи.

— Вот если бы наш пойнтер взял бы и пролаял какую-нибудь приятную здравицу в честь секретаря коллегии, — возмечтал председатель инициативной группы.

— А что, идея!

Но осуществить эту идею адвокатам из Михайловки не удалось. Пойнтер был хоть и старый, но гордый. Лаять заздравные тосты за гостя из области он отказался, и слово за банкетным столом пришлось брать самому председателю инициативной группы.

Ничего не сделаешь — обычай!

Правильно, был такой обычай в старые, давно прошедшие времена. Делались тогда подарки для задаривания в весьма широких масштабах. И сверху — вниз и снизу вверх. Купцы преподносили старшим приказчикам часы с надписью: «От хозяина за усердие». А приказчики дарили в день ангела хозяину серебряные подстаканники: «От без лести преданных — отцу и благодетелю».

А стоит ли нам тащить назад мертвых с погоста? Писать фальшивые надписи на серебряных подстаканниках и собачьих ошейниках? Вряд ли! Нам эти обычаи ни к чему! Не к лицу!

1959.

ПОПРЫГУНЬЯ.

В нашу редакцию пришло письмо. Вот оно: «Уважаемые товарищи! Я хочу рассказать вам об одной девушке. Я не знаю, кто она, но ее подвиг захватил мою душу.

В субботу, 9 апреля, я шла из булочной. Было это в Щербаковском районе. Вдруг вижу: толпа народа, а из окна одного дома валит дым. Я тоже остановилась. Горела комната в каменном доме. Пожар начался от керосинки. В доме, видимо, никого не было. Вдруг какая-то женщина громко закричала:

— Верочка, моя Верочка там, в комнате!

В то же мгновение девушка низенького росточка сбросила с себя пальто, платок и очутилась у окна, Я не знаю, что произошло дальше, как она попала в комнату, только минуты через четыре она с ребенком на руках соскочила из окна на улицу, передав ребенка матери, девушка закрыла платком ожог на лбу, надела пальто и быстро пошла вперед. Толпа как бы ожила.

— Кто она? Как ее зовут? — раздалось со всех сторон.

Я побежала, догнала девушку и спросила:

— Как ваше имя?

Девушка, не оборачиваясь, ответила:

— Я комсомолка.

Так я и не узнала бы, как зовут ее, но тут ко мне подошла девочка с косичками, лет десяти-одиннадцати, и сказала:

— Это Лиза Соловьева. Она из нашей школы.

Вот и все, что я узнала об этой замечательной девушке».

Дальше в письме стояла большая клякса, за которой следовала приписка:

«Прошу редакцию извинить меня за неаккуратность. Я очень спешу, поэтому пишу прямо на вокзале. Сегодня в 17 часов отойдет мой поезд, и дома я буду рассказывать о замечательной московской девушке Лизе Соловьевой.

Дуся Озерова».

Письмо Дуси Озеровой можно было опубликовать в том виде, в каком оно пришло в редакцию. Но письмо скупо повествовало о Лизе Соловьевой, а каждому, кто читал его, хотелось знать больше про эту маленькую девушку со смелым сердцем, которая так храбро бросилась в горящий дом, чтобы спасти чужого ребенка. Кто она? Где живет? Как выглядит?

Нет, решили мы. Надо сначала разыскать Лизу, узнать у нее все поподробнее и тогда напечатать письмо Дуси Озеровой.

— Она из нашей школы, — сказала девочка с косичками.

Мы ухватились за эту фразу из письма в редакцию, и наш корреспондент поспешил в Щербаковский район. Директор школы, что рядом с Сельскохозяйственной выставкой, спросила:

— Кого? Соловьеву? С ней случилось что-нибудь?

— Нет, не волнуйтесь. Мы просто хотели познакомиться с Лизой, узнать, как она учится.

— Учится Лиза плохо, на двойки. Девочка она не без способностей, да вот беда — ленива. В прошлом году у нее было две переэкзаменовки. Я думала, что за лето подготовится, а Лиза взяла и ушла из школы.

— А вы не могли бы дать домашний адрес Соловьевой?

И хотя списки с адресами бывших учеников лежали где-то далеко, директор не поленилась, перерыла весь архив и сказала:

— Дом восемьдесят, квартира три. Это направо, третья улица от нас.

Но адрес в школьном архиве оказался устаревшим. Через три улицы направо не было уже деревянного домика под номером восемьдесят. На его месте стоял забор, а за забором строился новый, многоэтажный дом. Далекая городская окраина приводила себя в порядок. Она строилась, асфальтировалась, прихорашивалась. Корреспондент поднялся на леса, посмотрел, как ловко и быстро работали каменщики, и спросил:

— А где же мне теперь искать Лизу?

— Подождите до новоселья, — улыбаясь, сказал прораб. — К осени мы достроим дом, тогда вы с ней и встретитесь.

Ждать осени было долго, поэтому корреспондент отправился на почту.

— Девушки, — сказал он, обращаясь к письмоносцам, — вы не знаете, куда переехала Соловьева из дома номер восемьдесят?

— Как не знать, — ответила одна из девушек. — Каждый день к ним газету «Правду» ношу. Хотите, провожу, мне по пути.

Вот наконец и заветный дом. Стучу в дверь.

— Можно видеть Лизу Соловьеву?

— Лиза учится, — говорит соседка.

— Где?

— На курсах ткачей при текстильной фабрике.

Фабрика оказывается тут же, поблизости.

— Кого, Соловьеву? — спрашивает комсорг и добавляет: — Это вы надумали правильно написать про Соловьеву. Она отличница нашего производства.

— Как отличница? Соловьева же только-только поступила на курсы.

— Ах, вы к ее дочери. А вот у дочки дела хуже.

— Почему?

— Человек она слабой воли — вот почему. Поступила на курсы, получила две двойки, и ей сразу расхотелось стать ткачихой.

— Где же она теперь?

— На катке занимается в группе фигуристок. Но это, по всей видимости, тоже ненадолго, до первой двойки.

И вот здесь, на катке, произошла наконец долгожданная встреча. Лиза оказалась невысокой, ловкой девушкой, такой, как о ней говорилось в письме. Ожог на лбу, по-видимому, успел зажить, ибо вместо повязки на ее голове была синенькая шапочка.

— Вы из редакции? — Девушка несколько смутилась. — Да, действительно, был такой случай на пожаре, но нужно ли об этом писать в газете?

— Обязательно. Вы бросились в огонь, чтобы спасти ребенка.

— А вы разве не бросились бы? А он, а она? — и Лиза обвела рукой вокруг. — Так поступил бы каждый.

Скромное отношение девушки к своему подвигу было столь подкупающим, что корреспондент решил узнать о девушке как можно больше. Он спросил, кем она хочет быть и кто та девочка с косичками, которая назвала ее по фамилии. И снова просто и скромно Лиза сказала, что вчера она мечтала пойти по стопам брата и стать инструктором физкультуры, а вот сегодня ей уже хочется подать заявление в мореходное училище, чтобы стать, как дядя, капитаном дальнего плавания. А девочка с косичками — это, наверное, одна из пионерок третьего класса «А», в котором полгода назад она была вожатой отряда.

Поговорив с Лизой, корреспондент захотел побывать на месте пожара.

— Может, мы пройдем туда с вами?

— Я бы пошла, да сейчас не могу. Наш инструктор не любит, когда девочки уходят с занятий.

— Тогда не нужно, — согласился корреспондент и отправился один.

— Смотрите не спутайте переулка, — предупредила его Лиза. — Первый налево, не доходя до выставки. Ищите там двухэтажный дом из красного кирпича.

Корреспондент сделал так, как ему советовали. Он свернул в первый переулок налево и дошел до дачного поселка. Он увидел и двухэтажный дом из красного кирпича, но этот дом никогда не горел. Корреспондент нашел второй двухэтажный дом, третий, но они тоже не горели.

— Странно, — сказал корреспондент и поспешил вернуться в редакцию.

Мы перечитали письмо Дуси Озеровой вторично. Все в письме было как и прежде, даже кудреватая буква «Д» в подписи автора. А вот дома из красного кирпича не было. Неужели кто-то хотел ввести редакцию в заблуждение?

— Вряд ли, — сказал корреспондент. — По всей видимости, я спутал переулки,

И вот мы уже вдвоем с корреспондентом садимся в машину и едем на квартиру Лизы Соловьевой. Наш приезд смутил девушку. Она неловко развела руками и сказала:

— Простите, но этот пожар не стоит того беспокойства, которое испытывает редакция.

Я смотрю на Лизу, но она говорит так просто и спокойно, что не верить ей нельзя.

— Юрочка, последи за чайником, — обращается между тем Лиза к своему брату. — Я вернусь через пятнадцать минут.

Но мы ездим не пятнадцать минут, а уже около четырех часов и все никак не можем найти места пожара.

— Непонятно, — говорит Лиза, — как я могла запамятовать это место, Рядом с ним еще стояла булочная.

Тогда мы начинаем искать двухэтажный домик из красного кирпича по новым приметам, находим пять булочных, а злополучного дома все нет.

— Ну да, я спутала, — неожиданно говорит Лиза. — Домик был не в два этажа, а в один.

Но мы не можем найти и одноэтажного дома. Тогда мы заезжаем в пожарную часть. Начальник части смотрит в книгу происшествий и говорит:

— Девятого апреля в нашем поселке пожара не было.

— Это был совсем маленький пожарчик, — говорит Лиза. — Вы, наверное, таких маленьких и не записываете.

— Мы записываем маленькие, средние и большие, — говорит начальник. — Мы не записываем только тех, которых не было.

— Знаете что, — говорит Лиза, когда мы снова оказываемся в машине. — Завтра я встречусь со своей подругой Дусей, узнаю у нее адрес поточнее и тогда позвоню к вам. Вы только скажите номер телефона.

Я диктую номер. Лиза записывает: «Д-3-33…» — почерк выдал девушку. Я узнаю кудрявенькую букву «Д» из письма Дуси Озеровой в редакцию. Теперь все стало понятным. Записи в книге происшествий были правильными. Мы искали то, чего не было. Что же было в действительности?

Каждый год, в один и тот же день, в школе, где училась Лиза Соловьева, собирались воспитанники этой школы. Среди них было много знатных, уважаемых людей: инженеров, врачей, офицеров, отличников производства, государственных деятелей, партийных и комсомольских работников, педагогов. Те, которые жили вне Москвы, присылали в школу к этому дню письма и телеграммы. И директор, читая потом эти письма в классах, с гордостью говорила:

— Вот какой замечательный паровоз сконструировал бывший ученик нашей школы.

Лизе хотелось, чтобы и про нее говорили с такой же гордостью. Но школа гордилась лучшими, а Лиза училась плохо. И девочка решила удивить подруг и учителей каким-нибудь подвигом. Чтобы совершить подвиг, нужна сила воли. А какая же воля была у Лизы, если она никак не могла заставить себя учиться без двоек?.. И тогда-то Лиза выдумала пожар и написала в редакцию письмо от имени Дуси Озеровой, которое закончила такими словами:

«Сегодня в 17 часов отойдет мой поезд, и дома я буду рассказывать о замечательной московской девушке Лизе Соловьевой».

Нет, ни дома, ни в гостях никто не скажет ничего хорошего о Лизе Соловьевой, не скажет потому, что ничего хорошего Лиза еще не сделала. А она могла бы сделать. И дел кругом много, нужных, интересных. Сделай она хоть одно, и тогда нашлись бы и на ее улице девочки с косичками, и не выдуманные, а самые настоящие, которые, завидев Лизу, с гордостью говорили бы своим маленьким подружкам:

— Она из нашей школы.,

Сейчас девочки не скажут этих слов. И виновата в этом сама Лиза. Ей хочется заработать славу, пусть даже фальшивую. И бегает Лиза в погоне за этой славой из школы на курсы, с курсов на фабрику, с фабрики на стадион.

— Попрыгунья, — говорят про нее.

Да, прыгает Лиза где-то рядом с жизнью, а ее сверстники, подруги в это время учатся, трудятся. Героика здесь, у них, у ее товарищей по комсомолу, а не у Лизы.

1949.

КОСОЙ ДОЖДЬ.

Все было готово для переезда на новую квартиру, Ордер получен, машины для перевозки вещей у подъезда. Не было у Федора Степановича только кота. А кот, это знают все, должен переступить порог новой квартиры первым. Попробуй, нарушь традицию, и у тебя через неделю заведутся на кухне мыши, через месяц в комнатах — появится плесень. Федор Степанович решил не рисковать и позвонил мне:

— Кот есть?

— Чомка. Только он черный.

— Вези, я не суеверный.

И вот, сунув Чомку в кошелку, я мчусь с Пресни к Абельмановской заставе. Рогожский вал, № 13. Новый пятиэтажный дом. У подъезда стоят машины. Вещи сгружены, капает дождь, но никто — ни новоселы, ни рабочие-грузчики, ни представители домоуправления — не спешит под крышу. Все знают: без кота входить в новый дом нельзя.

Наконец заветная кошелка прибывает на место. Техник-смотритель торжественно передает ключи хозяину, не менее торжественно черный Чомка переступает порог новой квартиры, а за Чомкой входим и мы.

— Ну, дай боже! — говорит Федор Степанович и открывает бутылку шампанского. Посуда еще не распакована, поэтому хозяева, грузчики, работники домоуправления пьют из одного стакана. Затем Федор Степанович кропит вином углы во всех комнатах. Это тоже так положено у несуеверных людей. На счастье.

Но счастье в новой квартире было недолговечным. С первыми осенними дождями на светлых, веселых обоях зацвели розы из плесени. А под балконной дверью за ночь набегала такая большая лужа, хоть кораблики пускай.

Новоселы, а это были железнодорожники, взволновались. Побежали с жалобой в управление дороги. Там создали комиссию. Члены комиссии два месяца изучали вопрос, заседали и наконец пришли к выводу:

— Признать виновной за появление сырости тетю Грушу.

— А кто такая тетя Груша?

— Штукатур. Плохо она заделала швы на стыках стен, поэтому при косом дожде вода через щели попадает в комнаты.

— Как быть дальше?

— Терпеть. Потому что нельзя же через полгода после заселения требовать в Министерстве путей сообщения деньги на капитальный ремонт нового дома.

Машинисты электровозов и дежурные по станции терпели. Каждый по мере сил применял подручные средства борьбы с косым дождем. Ставили под балконные двери корыта, замазывали щели в стыках цементом, гипсом, затыкали их старыми кофтами.

Прошло полгода — и новая напасть. Прогнулся лестничный марш на втором этаже. А так как марши были поставлены один на другой наподобие детских кубиков, то достаточно было выскочить со, своего места одному кубику, как пришли в движение, закачались и остальные.

Была создана вторая комиссия. Эта тоже заседала, изучала и пришла к выводу:

— Считать виновным за ступеньки дядю Гришу.

— А это кто?

— Рабочий домостроительного комбината. Плохо дядя Гриша следил за дозировкой компонентов при отливке лестничных маршей.

Жители дома уже не спрашивали, как быть дальше. Ради экономии времени они сразу же обратились к подручным средствам. Притащили с соседней стройки два бревна и подперли ими аварийный марш.

Не успели новоселы взнуздать лестницу, как начали прогибаться бетонные перекрытия. Из плоских они становились не то выпуклыми, не то впуклыми. Само собой разумеется, пришлось создавать третью авторитетную комиссию, которая, отзаседав и изучив вопрос, сделала вывод:

— Считать виновным за прогиб перекрытий мальчика Ледю.

— А это кто? — спросил Федор Степанович.

— Сын соседа, который живет над вами. Сосед купил Леде трехколесный велосипед, и мальчик по легкомыслию сделал круг по комнате. А бетонные перекрытия этого типа не рассчитаны на дополнительную нагрузку, поэтому они и прогнулись.

А если учесть, что прогнувшиеся перекрытия лежали не на жестком каркасе, а прямо на стенах комнаты (тех самых, в стыки которых проникал косой дождь), то бедный Федор Степанович вынужден был зажмуриваться и говорить «Пронеси, господи», не только становясь на ступеньку лестничных маршей, но и садясь за обеденный стол под впуклым потолком своей квартиры. Что, если трехлетний Ледя сделает на велосипеде еще один легкомысленный круг по своей комнате — и тогда… Что будет тогда, думать уже не хотелось.

Дом по Рогожскому валу, № 13, был типа «1-335». Новаторский. Честь и хвала строителям-новаторам. У нас и в других отраслях промышленности есть новаторы. Они конструируют новые виды станков, машин, кораблей, электровозов, придумывают новые фасоны туфель и платьев. Но как бы соблазнительно ни выглядели эти платья на картинках, прежде чем пустить их на конвейер, портных-новаторов заставят сшить образцы. Манекенщицы продемонстрируют эти образцы на публике, потом новые платья будут проверены в носке, стирке, глажке, и только после этого новой модели скажут «добро».

Платье в сравнении с домом пустяк. Цена платью от силы 30–40 рублей. А пятиэтажный дом типа «1-335» стоит несколько сотен тысяч рублей. В отличие от обычного типа домов, тип «1-335» не строится, а собирается из крупных панелей. Проект этого дома разработала группа ленинградских инженеров. Проект сулил в будущем и удешевление домов и укороченные сроки строительства.

Как известно, каждый новый проект требует тщательного изучения, а бывшее руководство Госстроя так загорелось посулами авторов проекта, что забыло об осторожности. Вместо того чтобы построить по этому проекту несколько экспериментальных домов и проверить их и при прямом дожде и при косом, оно поспешило послать чертежи авторской заявки строителям с предписанием: воздвигать дома для работников системы Министерства путей сообщения только из панелей типа «1-335».

Здравомыслящие люди — а они были и среди строителей и среди железнодорожников — пробовали урезонить работников Госстроя:

— Сначала давайте устраним недостатки проекта, а потом пустим постройку крупнопанельных домов на большой конвейер.

Но на таких людей шикали, вешали на них ярлыки консерваторов. Не потому ли члены многочисленных комиссий, которые бывали в доме по Рогожскому валу, № 13, признали виновниками несчастий — Федора Степановича тетю Грушу, дядю Гришу, мальчика Ледю, старательно замалчивая другие имена?

Между тем строители начали сдавать новые дома типа «1-335». Один, второй, третий… десятый…

А железнодорожники не радуются новому жилью, а плачут. Плачут и работники управления дорог. Дома только что построены, а новоселов нужно уже переселять, чтобы ставить новостройки на капитальный ремонт.

Работники Министерства путей сообщения, нужно отдать им справедливость, не побоялись того, что их зачислят в лагерь консерваторов, и написали письмо в Госстрой с требованием не строить больше для железнодорожников дома типа «1-335», а заменить их более доброкачественными. Через год они повторили свое требование.

Бывший заместитель председателя Госстроя Баранов, ныне зам. председателя Государственного комитета по гражданскому строительству и архитектуре, вместо того чтобы заставить авторов исправить проект и только после этого строить по нему, ответил железнодорожникам примерно следующее:

— Стройте. Исправлять недостатки проекта будем параллельно. Указания авторам даны.

За три года было внесено около восьмидесяти исправлений в проект «1-335». Но исправления были скороспелые. Не успеют новые чертежи прибыть на домостроительные комбинаты, как вслед за ними приходит телефонограмма:

«Эти новые не считать «новыми». Ждите новой партии «новых».

Федор Степанович прожил в новом доме по Рогожскому валу всего два года, и его с соседями пришлось переселить. Новый дом стоит пустой. Начался ремонт.

И сейчас, когда в доме вскрыты полы и обнаружены заржавевшие стыки панелей, работникам Госстроя легко будет определить, в чем виноваты авторы проекта, в чем строители, в чем — черный кот Чомка, который первым отважился переступить порог нового дома типа «1-335».

1965.

ЧЕЛОВЕК В КУРСЕ.

Высоко в небе живет владыка вселенной — солнце. Но ни высота, ни могущественная сила жарких лучей не сделали солнце чванливым или недоступным. Любому из нас предоставлено право личного общения с самым могущественным из светил. Для этого нужно только дождаться утра, выглянуть в окошко, и ваше свидание с солнцем может считаться состоявшимся.

Но есть на свете владыка… Он даже не совсем еще владыка, а только маленький товарищ по фамилии Владыкин, но тем не менее…

На днях мы получили письмо, в котором несколько комсомольцев скорбными фразами живописуют деятельность товарища Владыкина. Письмо комсомольцев нас, сильно опечалило, ибо все мы знали Костю Владыкина как скромного парня. Кое-кто из читателей, может быть, даже помнит фотографию, напечатанную в свое время на третьей странице «Комсомольской правды». Костя Владыкин был изображен на этой фотографии с двумя ложками в руках в общей группе участников шумового оркестра. Кепка Кости лихо сидела на затылке, лицо светилось задором и молодостью, обещая всем нам в будущем только доброе и хорошее.

Именно тогда, в дни успешной работы заводского клуба, Костя был включен горкомом комсомола в список на выдвижение. Он и стоил этого. На заводе его знали как хорошего производственника, а в городе он пользовался непререкаемой славой лучшего нападающего футбольной команды. Эта слава грела не только самого Костю, но и его ближайших родственников. Когда мать Кости заходила в продуктовый магазин, люди расступались, пропуская ее без очереди к прилавку. А если кто-нибудь ненароком пробовал протестовать, на него шикали и продавцы и покупатели,

— Ты что шумишь? — зловеще, шепотом говорил первый из близстоящих болельщиков. — Это же мать правого края.

В те годы правый крайний по рекомендации горкома был избран секретарем комсомольского комитета завода. Первое время Костя успешно совмещал эту почетную обязанность и с работой в цехе, и с футбольным календарем. Он был молод, энергичен, и его хватало на то, чтобы быть вместе с молодежью и на работе, и после нее. Не знаю, так ли это в действительности, но клубный сторож утверждает, что именно в те годы и заводской клуб и заводской стадион жили настоящей, полнокровной жизнью. Тогда был организован знаменитый шумовой оркестр, в котором комсорг аккомпанировал певцам на ложках, тогда же он устроил на заводе и грандиозное волейбольное соревнование. В этой спортивной баталии участвовало свыше шестидесяти цеховых, поселковых и просто никому не известных «диких» команд. Кстати, одну из таких команд возглавлял директор завода, вторую — парторг.

Молодежь была очень довольна своим комсоргом, полагая в простоте душевной, что именно так должен жить и работать их молодой избранник.

Все шло как будто хорошо, да вот беда: нашего комсорга подвели ложки. Те самые, которые были изображены на третьей странице молодежной газеты. Секретарь горкома ВЛКСМ товарищ Бабашкин счел эти ложки свидетельством морального падения комсомольского активиста. И секретарь, прихватив с собой инструктора, отправился на завод для серьезной беседы с комсоргом.

— Позор! — сказал Бабашкин, размахивая газетным листом.

— На весь Союз, — добавил инструктор.

— В других городах комсорги играют на скрипках, — сказал Бабашкин.

— А у нас на столовом сервизе, — добавил инструктор.

— Так я же на скрипке не умею, — простодушно заявил Костя.

— Он еще оправдывается! — сказал секретарь.

— Владыкина надо ударить по рукам, — добавил инструктор. — Наш город занял первое место по области в сборе рацпредложений, а нас толкают назад, к шумовому оркестру.

— Бить не надо, — вмешался секретарь. — Владыкин просто не в курсе. Я предлагаю сначала ввести товарища Владыкина в курс, а если не исправится, ударить.

Так как других предложений не было, то товарищ Бабашкин остался на несколько дней на заводе, чтобы ввести Владыкина в курс. Первое, что сделал Бабашкин, — это добыл для комсорга ставку освобожденного работника. На этом сложное искусство введения в курс молодого активиста не закончилось. Молодому активисту нужно было еще создать «условия». Опытный Бабашкин быстро справился и с этим делом. Он добыл стол, телефон, графин и урну для окурков. Затем сложными манипуляциями Бабашкин выселил из здания конторы управляющего делами завода и повесил на его дверях новую табличку: «К. П. Владыкин — секретарь комитета ВЛКСМ»,

— Ну, вот и все, — сказал Бабашкин. — Стол и телефон у тебя есть, теперь ты можешь спокойно руководить молодежью.

Трудно было Косте на первых порах осваивать новые условия работы. Раньше хоть и не был он в курсе, однако все для него было ясно. Молодежь в цехе — и он вместе с ней. Ребята в клубе — и он там. А теперь между ним и ребятами стол, три этажа и бюро пропусков.

Правда, теперь у Владыкина телефон. Нет-нет да и позвонит товарищ Бабашкин:

— Ну как, заворачиваешь?

— Заворачиваю.

— Правильно! Давай заворачивай!

А что заворачивать — неизвестно.

Но не напрасно товарищ Бабашкин хлопотал о телефоне. Телефон, как известно, сам по себе существовать не может. При нем обязательно должен быть технический аппарат. У Бабашкина при телефоне был специальный помощник. Добыл и Владыкин себе помощника. Посадил рядом с собой златовласую Дусю. Дуся оказалась разбитным человеком, она выхлопотала пишущую машинку и быстро установила контакт со всеми горкомовскими девушками. А эти девушки были на редкость любопытными особами: одной хотелось знать все, что касалось железных стружек и обрезков, вторая беспрестанно требовала цифры о сборе рацпредложений, третья не могла уснуть, не собрав свежих сведений о всех двойках и тройках, полученных за день комсомольцами в вечерней школе.

Косте уже некогда было скучать. С утра он закидывал удочки во все цеховые и поселковые конторы, выуживая оттуда всякую цифровую плотвичку. Днем он садился с Дусей за разборку улова. Вдвоем они отсортировывали обрезки железа от медных и чугунных, уточняли данные о рацпредложениях и выводили среднешкольные единицы и двойки, вычисляя, сколько двоек приходилось на долю членов ВЛКСМ и сколько на долю несоюзной молодежи.

Для чего требовались все эти сведения горкомовским девушкам, Костя не знал. Да это для него было теперь и не важно. Важно было то, что Костя, по публичному свидетельству Бабашкина, серьезно входил в курс.

Пора романтических увлечений прошла. Костя понял, что создавать шумовые оркестры и волейбольные команды совсем не обязательно. Важнее сообщить в горком «среднесуточный охват молодежи культурными мероприятиями». И он сообщал: охвачено 832 человека, из них первым киносеансом — 30 процентов, вторым — 40 процентов, третьим — 30 процентов.

Через полгода Косте надоело бегать за цифрами, и он переложил эту работу на трех членов бюро. Один должен был собирать сведения по железному лому, второй по киносеансам, а третий по двойкам и тройкам. Лиха беда начало. Еще через год Костя перестал уже именоваться Костей и сделался Константином Петровичем. Он жил теперь в одном доме с директором завода, и ему даже подавали из гаража машину для поездок в горком или на стадион.

В футбол Константин Петрович, конечно, уже не играл. Теперь он только присутствовал на особо ответственных матчах сезона. Для Кости ставился специальный стул в директорской ложе, и он одиноко переживал все перипетии игры. Правда, иногда и ему хотелось вскочить вместе со всеми другими болельщиками на ноги и крикнуть в порыве азарта:

— Давай, Вася, бей!

Но Константин Петрович сдерживался, чтобы не уронить авторитета, и только покровительственно бросал вниз кому-нибудь из знакомых:

— Молодец Васька, лихо влепил гол в девятку.

А если этот знакомый, обрадованный секретарским вниманием, подходил после матча к Владыкину, чтобы поговорить о каком-нибудь деле, Константин Петрович снисходительно слушал его у открытой дверцы машины и говорил, давая одновременно шоферу знак трогаться:

— За этим, дружок, ты приходи ко мне в комитет. Я о серьезных делах на трамвайной подножке не разговариваю.

Но попасть в комитет на прием к Владыкину было весьма нелегким делом. Константин Петрович отказывал в свидании не только комсомольцам. Он не всегда выписывал пропуск даже родной матери.

— Скажите Марфе Григорьевне, — говорил Костя, — пусть зайдет в другой раз, сегодня я занят.

Дусе не нужно было повторять приказание дважды. Она хорошо изучила нравы своего комсорга и действовала автоматически.

Рядовых комсомольцев она направляла для разговоров к членам бюро, активистов — к заместителю секретаря, а если звонил Бабашкин, то не стеснялась даже говорить самому Бабашкину:

— У Константина Петровича совещание, как только он освободится, я вас сейчас же с ним соединю.

За три года ученик Бабашкина так прочно вошел «в курс», так безнадежно очерствел, что вряд ли кто из нас признал бы в нем сейчас того самого доброго паренька, который так многообещающе улыбался читателям с фотографии, напечатанной в газете. Да что фотография! Марфа Григорьевна и та перестала верить, что когда-то была матерью правого края. Бедной женщине начало казаться, что ее сын так и родился с телефонной трубкой в руках, а первые слова ребенка были:

— Зайдите в другой раз. Сегодня я занят.

В декабре прошлого года Бабашкина назначили заведующим городским коммунхозом, и на его место в горкоме сел Владыкин. Когда на следующий день заводские комсомольцы пришли в горком, они увидели в приемной секретаря знакомую фигуру златовласой Дуси.

— Обращайтесь к инструктору, — говорила она.

Но комсомольцы не обратились в этот раз к инструктору. Они прислали письмо в редакцию.

«Высоко в небе, — писали комсомольцы, — живет владыка вселенной — солнце. Живет скромно, просто…».

Дорогие ребята, вы хотели смутить Владыкина таким сравнением? Солнце! А что для Константина Петровича солнце! Разве солнце в курсе? Вот если бы ему, Владыкину, поручили ввести это самое солнце в курс, он бы навел там порядок. Поставил бы стол, телефон, посадил бы в приемной Дусю…

Не надо пускать Дусю на солнце. Пусть солнце останется самим собой и светит нам всем как умеет.

1950.

ШУРИК.

В ленинградском журнале было напечатано несколько небольших стихотворений. Мне очень понравились «Ледяные солдатики»:

На крыше сосульки всю зиму висят, Они, как солдатики, дом сторожат, Растают солдатики этой весной, И больше они не вернутся домой. Они не увидят весною свой дом, Они не узнают, как мы здесь живем, Они не увидят зеленых садов, И им не увидеть на грядке бобов.

Под стихами стояла подпись неизвестного мне автора: А. Троицкий.

Через год я был на концерте в клубе. Ленинградская артистка Воробьева читала сказку «Волк и семеро козлят»:

В лесной избушке маленькой, Где рос цветочек аленький, Жила коза с козлятами, Послушными ребятами…

Старая сказка была в новой поэтической редакции, а бой козлят с волком поэт описал задорно и весело;

— Вперед, вперед, отряд Воинственных козлят! Бежим скорее к елке, Убьем злодея волка. — Постой, — сказал тут Бука И выстрелил из лука. Стрела влетела в сердце, Пробила в сердце дверцу. Убит злодей косматый, И празднуют козлята. …Какой счастливый час У козликов сейчас! Сидят они у печки, Сверкают ярко свечки… А козликов мамаша На кухне варит кашу. В углу затихли мыши, На двор кот Васька вышел, В окно глядит луна, Такая тишина В лесной избушке маленькой, Где рос цветочек аленький.

По окончании концерта я прошел за кулисы, чтобы узнать у Воробьевой имя автора сказки.

— А. Троицкий, — сказала артистка,

— Молодой, старый?

— А вы познакомьтесь с ним. — И Ольга Ивановна Воробьева, хитро улыбнувшись, дала мне адрес А. Троицкого.

При первой же поездке в Ленинград я наведался по адресу, записанному у меня в блокноте.

Большой дом по улице Перовской. Три звонка. Дверь открывает молодая женщина.

— Можно видеть поэта Троицкого?

— Поэта?

Женщина как будто удивлена вопросом, но потом, словно вспомнив что-то, мягко улыбнулась и пригласила войти в комнату.

— Шурик, к тебе пришли.

Я оглядываю комнату и никакого Шурика не вижу.

— Шурик! — уже строже говорит женщина и, обращаясь ко мне, добавляет: — Мне пришлось сегодня наказать его. Прихожу домой, а Шурика нет.

— Шурик!

Снизу, словно из погреба, раздается тяжелый вздох, потом наступает пауза, вслед за которой еще вздох, и из-под дивана выползает курносый десятилетний мальчик. Его веснушчатое лицо выражает и злость и недовольство одновременно.

— Знакомьтесь, А. Троицкий, — сказала женщина, приглаживая мальчику взъерошенный чубчик.

Мальчик подал руку и с горечью пробурчал:

— Вот уже и в музей сходить нельзя.

— Он еще оправдывается! — Анна Николаевна, мать Шурика, посмотрела на меня и сказала: — Объясните вы, пожалуйста, ему, как мужчина мужчине, что он не должен бегать в музей.

— В какой музей?

— Зоологический… Это его новое увлечение.

— Разве увлечение плохое?

— Видите ли, Зоологический музей находится за Дворцовым мостом.

Поэт Троицкий был, оказывается, в том неприятном для всякого мужчины возрасте, когда ему строго-настрого было запрещено одному переходить улицу. По этой стороне Невского ходи сколько угодно, а по той — ни в коем случае.

Я смотрю на Шурика с удивлением. Мне не верится, что этот десятилетний мальчуган еще три года назад написал стихи про козлят и «Ледяных солдатиков». Я пришел к поэту, чтобы поговорить о его работе, и оказался в затруднительном положении. Мне еще никогда не приходилось говорить серьезно о поэзии с учеником четвертого класса. Очевидно, поэтому я начинаю говорить с Шуриком не о стихах, а о Зоологическом музее. Мой собеседник быстро, по-мальчишески загорается. Он уже не сердится на мать, а горячо и образно рассказывает о том, что видел в одном из залов музея.

— Стрекоза, — говорит он, — как будто бы доброе, безобидное существо. А она, оказывается, хищник, которому подавай на обед и мошек и мушек. Но стрекозе тоже нельзя зевать. Чуть что — и она уже во рту у лягушки. А за лягушками охотятся ужи, а ужей едят ежи.

Я слушаю Шурика, а сам незаметно листаю тетрадь со стихами. Вот небольшая басня на ту же тему.

Я пошел ловить стрекоз, сбита стрекоза. Из калитки на меня вдруг бежит коза. Я пошел скорей домой, А она бежит за мной. Если ты боишься коз, Не ходи ловить стрекоз.

На рабочем столике рядом с тетрадкой со стихами лежит открытый арифметический задачник — свидетель страдной поры первых экзаменов, сломанный пистонный пистолет (значит, ничто человеческое не чуждо душе поэта) и два чугунных утюга, под которыми сушатся листья липы, березы и ясеня. Пионерский отряд дал поэту задание собрать гербарий из ста растений.

— Самое трудное — это достать в Ленинграде цветок огурца, — жалуется Шурик. — Один мальчик из соседней школы говорит, что у его тетки в деревне есть огород, и он обещал достать мне огуречный цветок.

Над столом Шурика расписание, из которого явствует, что рабочий день ученика четвертого класса Троицкого начинается рано. Он поднимается в семь утра и до самой школы занимается музыкой. Шурик учится в фортепианном кружке и по два часа в день упражняется на рояле. Кроме того, в расписании в дополнение к школьным урокам значатся занятия с учительницей английского языка. Пареньку всего десять лет. Спрашиваю:

— Тебе не тяжело?

— Нелегко, — отвечает он.

— А не лучше ли тебе сократить часы музыкальных занятий и отдать весь досуг поэзии?

Шурик удивленно смотрит на меня:

— А разве поэзия бывает без музыки?

Больше в этот день нам не удалось поговорить с Шуриком о поэзии. О гербарии, футболе он болтал охотно, а от разговора о стихах тактично уклонялся. Чтобы вызвать мальчика на откровенность, надо было, по-видимому, завоевать его доверие. Следующий день по расписанию был свободен от экзаменов, и я предложил ему погулять вместе — по городу.

— А в Зоологический мы пойдем?..

Шурик умоляюще смотрит на мать. Анна Николаевна дает разрешение. И вот мы бродим по Ленинграду, заходим в музеи и парки, останавливаемся у киосков с прохладительными напитками. Шурик, так же как и все прочие мальчишки, которых я знаю, может съесть нескончаемое число порций мороженого и запить его нескончаемым количеством газированной воды с сиропом. Он спорит со мной о фугах и прелюдиях Баха и почти тут же совсем по-ребячьи предлагает:

— Давайте сбежим с вышки Исаакиевского собора на одной ножке!

И, не дожидаясь моего ответа, он так стремительно пускается вниз со ступеньки на ступеньку, что я с трудом его догоняю.

Но я быстро забываю, что передо мной мальчик, как только мы перестаем есть эскимо и начинаем говорить о поэзии. Я прочел за эти дни почти все, что написал Шурик, и каждое его стихотворение свидетельствовало о поэтической одаренности мальчика, его вкусе, наблюдательности. Здесь были стихи о природе, стихи о школе, были даже поэмы на двести — триста строк. Мальчику трудно было сочинить самостоятельный сюжет для таких больших стихотворений, и он прибегал к помощи сказок Пушкина, Гримм, Перро. Но позаимствованный сюжет был только стержнем, а характеристику действующих лиц, пейзаж он рисовал по-своему, наделяя старые сказки жизнерадостным дыханием нашего времени.

Шурик хорошо знает восторженное отношение окружающих к его стихам. Но восторги маминых приятельниц и соседей по квартире не кружат ему голову. Мальчик очень скромно расценивает свои успехи, и в, школе, где он учится, даже не знают о его поэтическом увлечении. Шурик хорошо читает стихи. В прошлом году он получил, от городского Дворца пионеров книгу с надписью: «Отличному декламатору». Тем не менее на школьных вечерах «отличный декламатор» читает не свои стихи, а стихи Пушкина, Лермонтова, Тютчева.

Я спросил Шурика, как он сочиняет свои стихи. Шурик ответил:

— Я не сочиняю — я пишу то, что вижу.

Вот сценка, рисующая ночь в лесу из сказки «Красная Шапочка»:

Оглянулась девочка, а кругом темно… Небо — как пробитое бурею окно. Лишь кусочек неба лесом не закрыт, Но и он как будто на нее сердит. Заблудилась Шапочка, бабушку зовет, Испугалась Шапочка, бросилась вперед.

А вот как выглядит подводный бал русалок из новой сказки «Морская царевна»:

Дворец открыл свои объятья. Сегодня там блестящий бал. Мелькают лица, шляпы, платья, Как карусель, кружится зал. Но что не видно ножек милых, Предмета женской красоты? Увы, на месте их уныло Торчали рыбии хвосты.

А вот стих, посвященный Дню Победы:

Пришла весна, запели птички. Проснулся мир в тот майский день, Когда все птички-невелички, Взлетев, запели: «Динь-ди-лень», Проснитесь все, сегодня праздник, Враг побежден, ликуй, земля! Пиши, пиши, поэт-проказник, Всех ребятишек веселя, Танцуй, перо, в моей тетрадке, Листайтесь, веером, листы. Бегите, строчки, как лошадки, В конец до радостной черты.

Все, что написано здесь о Шурике, было напечатано в воскресном номере газеты. А на следующий день, чуть только открылись двери редакции, в нашу комнату врывается шумный, словоохотливый мужчина. Прямо от двери, широко раскинув руки, мужчина направляется к фельетонисту, намереваясь с ходу прижать его к груди.

— Спасибо, золотко. Вы открыли мне глаза, осчастливили. Разрешите поцеловать вас,

Прежде чем протянуть губы для поцелуя, фельетонист сделал шаг назад, спросил:

— Простите, с кем имею честь?

— Не признали? Странно. Все говорят, что он очень похож на меня.

— Кто «он»?

— Шурик! Я отец Шурика, его папаша. Благодарю, что вы не прошли мимо, написали о юном таланте. Господи, какой легкий слог у моего прохвоста, а какие красивые рифмы, образы!

— Постой, — сказал тут Бука И выстрелил из лука. Стрела влетела в сердце, Пробила в сердце дверцу.

Ай, пацан! Ай, молодец! Шурик пишет так здорово, что его стихи прямо хоть сейчас читай со сцены.

— А их и читают,

— Кто?

— Артисты.

— Правильно, у вас об этом написано. Ай, Шурик, порадовал отца.

— Вы разве не знали, что Шурик пишет стихи?

— Узнал только вчера из вашего фельетона.

— Странно, вы же отец.

— Этот отец четыре года не живет с семьей. Ушел, поссорился с женой.

— С сыном вы тоже в ссоре?

— Нет.

— Почему же не видитесь с ним?

— У меня вторая жена.

— Если ты боишься коз, не ходи ловить стрекоз, — процитировал я Шурика.

— Козы я не боюсь, но все же. Я ленинградец, коза — москвичка. В ее квартиру милиция меня не прописывает. А раз мужчина находится в зависимом положении от жены, ему лучше не сердить ее. Понятно, золотко?

— Понятно.

И папа Шурика снова протянул губы фельетонисту.

— Вы открыли талант Шурика. Написали фельетон. Это не все. Юному таланту нужно создать условия, чтобы он созрел, набрался сил. Доведите доброе дело до конца. Напишите второй фельетон.

— О чем?

— Заставьте милицию прописать меня в квартире второй жены. Это же ненормально. Отец юного таланта, может второго Есенина или второго Маяковского, живет с женщиной без всяких прав на ее жилплощадь.

— Это право поможет оформиться второму Есенину?

— Обязательно. Как только меня пропишут, я перестану бояться козы и войду в контакт с сыном.

— Возьмете его из Ленинграда в Москву?

— Нет, он будет жить там, я здесь. Я обязуюсь оказывать благотворное влияние на развитие юного таланта с помощью регулярной переписки. У меня хороший вкус, кругозор. А у нее и вкус грубее, и кругозор уже.

— Кого вы имеете в виду?

— Мать Шурика, мою первую жену.

— Кругозор узкий, а вы не побоялись оставить у нее Шурика. Бросили сына, четыре года не вспоминали.

— Господи, я же не знал тогда, что Шурик — талант, что через год начнет писать стихи, которые будут читать со сцены артисты. Шурик был тогда худенький, плохонький. И вот на тебе — плохонький берет и сочиняет такую прелесть, как «Ледяные солдатики».

На крыше сосульки всю зиму висят, Они, как солдатики, дом сторожат, Растают солдатики этой весной, И больше они не вернутся домой…

Золотко, вас просит отец. Напишите второй фельетон. Помогите несчастному прописаться в Москве, Поможете?

— Нет.

Отец Шурика круто повернулся и, не попрощавшись, выбежал из комнаты. Через минуту он вернулся и, стоя в открытых дверях, сказал:

— Понимаю, вы не верите в то, что я могу исправиться, стать хорошим отцом. Ладно, не помогайте мне как отцу, помогите как соавтору.

— Кто кому соавтор?

— Я родил Шурика, вы написали о нем. Значит, мы не чужие друг другу люди.

И, широко распахнув руки, соавтор чуть ли не бегом бросился к моему столу.

— Ну как, золотко, напишете?

— Нет, — еще раз сказал я.

Много лет я крепко держался этого «нет», скрывая от читателя имя посетителя, который навестил редакцию в понедельник утром. И только теперь, когда выступление печати не может уже повлиять на прописку беглого папаши в новой квартире, я счел возможным прибавить к старым, давно написанным страничкам одну новую и рассказать, как на следующий день после опубликования фельетона о Шурике у автора фельетона неожиданно объявился соавтор,

1947.

ВНУК ГЕНРИХАVIII.

Сопунов Алексей Андреевич, проживающий в Серебряном бору, дом № 119, возбуждает дело о разводе с Сопуновой-Соковой Лидией Викторовной… Сопунов Алексей Андреевич… возбуждает дело о разводе с Сопуновой-Концевич Марфой Евгеньевной… Сопунов Алексей Андреевич… возбуждает дело о разводе с Сопунозой-Дедовой Тамарой Ивановной… Сопунов Алексей Андреевич… возбуждает дело о разводе с Сопуновой-Моховой Раисой Васильевной.

Если бы Сопунов Алексей Андреевич посвятил каждой своей жене по такому объявлению, то из его бракоразводных публикаций мог бы составиться том, нисколько не меньше тома БСЭ. Но Сопунов А. А. не гонится за формальной стороной дела. Зачем отрывать судей от судебных заседаний, тратить на газетные публикации деньги? Сопунов предпочитает жениться и разводиться втихомолку…

У Генриха VIII, короля английского, было шесть жен. А сколько их было у Сопунова A. A.? К сожалению, на этот вопрос не может ответить даже сам А. А. Я прошу его постараться вспомнить. И вот при следующей нашей встрече Алексей Андреевич кладет на стол вычерченную им таблицу.

Вверху расположилась первая группа жен. Тут вслед за каждой фамилией приводятся и все прочие необходимые сведения. Имя, отчество. Год рождения. Домашний адрес. Затем идет вторая группа. В этой части таблицы имеются незаполненные клетки. Забыт возраст одной жены, домашний адрес другой. Внизу, где разместилась третья группа, таблица выглядит сплошным белым пятном. Клава… — вот и все, что запомнил муж о жене. За женой Клавой следовала также с незаполненными клетками жена Шура. За Шурой жена Клава-вторая…

Алексей Андреевич смотрит на меня и смущенно разводит руками.

— Это я только фамилии забыл, — говорит он, — а-а вот у меня в воспоминаниях полный порядок, А как же, подругу жизни да не запомнить!

Сопунов тычет карандашом, как указкой, в горизонтальные и вертикальные клетки и говорит:

— Клава… Это женщина серьезная, хозяйственная… Клава-вторая тоже серьезная, но ростом поменьше. И Шура серьезная, только волос у нее посветлей…

Сопунов говорит: «Клава… Шура…» — и тяжело вздыхает. Вздыхает он и при упоминании имен Тани, Кати… Мани…

— Жалко, — говорит он.

— Жалко, а каждую обманывал…

— Правильно, обманывал, а почему? — спрашивает Сопунов и поясняет: — Я по натуре холостяк, а это тот же волк: как ни корми его, он все в лес смотрит. Вы спросите: если у тебя натура гнилая, зачем женишься? Отвечаю. Женюсь потому, что имею надежду перевоспитаться. Уж сколько раз били меня по этому самому месту. Выговоры делали, предупреждения. Полгода назад в «Мосснабе» даже с работы сняли. Я тогда слово дал исправиться. Попросил у общественности разрешения на последний развод. Думал, уйду я от Сопуновой-Соковой, женюсь на Концевич, и это будет уже все, железно. И что же вы думаете, времени со дня собрания прошло совсем ничего, а я уже разлюбил Сопунову-Концевич и сделал предложение Цибуленко. Она тоже женщина серьезная, хозяйственная…

Полюбил — разлюбил… Ушел — пришел… Сопунов говорит легко, со смешинкой в глазах, точно речь идет о папиросе — покурил и бросил, — а не о скандальных разводах. Приехал Сопунов в Москву семь лет назад и за это время вступил в четыре зарегистрированных и в шесть незарегистрированных браков. Шел на обман, использовал подчиненное положение сотрудниц, и все сходило Алексею Андреевичу о рук. Уволили его из «Мосснаба», он поступил работать в артель «Галантерейная». Был он заместителем технорука дровяной базы, стал главным механиком фабрики. Получилось даже нечто вроде повышения.

Но вот жизнью Сопунова заинтересовалась прокуратура. Поехал следователь с собранным материалом к председателю артели Сахарову, попросил разрешения поговорить о поведении механика на собрании. А Сахаров воспротивился:

— Зачем?

Вот если бы механик сделал себе в наряде десятирублевую приписку, председатель артели не задумываясь привлек бы его к ответу, а о десяти разбитых, загубленных жизнях стоит ли говорить!

— Плохой, неверный муж, только и всего.

Почему только плохой муж, а разве сын он был хороший?

— Насчет сына это вы зря, — оправдывался в редакции Сопунов. — Если бы моя мать была жива…

— Разве ваша мать умерла?

— А как же, в тысяча девятьсот девятнадцатом году.

В анкете так и значится: год смерти матери: — 1919-й, год рождения Сопунова — 1921-й. Я показываю Сопунову на это несоответствие и спрашиваю:

— Вы что, родились через два года после смерти матери?

Сопунов тушуется, но ненадолго.

— Заполняя анкеты, я ошибся, — говорит он. — Мать умерла не за два года до моего рождения, а двумя годами позже.

Но мать Сопунова вовсе не умирала ни до, ни после рождения сына. Мать живет еще и сейчас, недалеко от Гродно, в Королевичах. Живет, хотя добрый сын и поспешил ее похоронить. А поспешил он не случайно. Чтобы не платить матери алименты. Мать болеет, бедствует, а сыну наплевать. Сын именует себя в анкете «круглой сиротой». Больше того, он пишет «холост», «бездетный», а у него в Износках, Калужской области, семья, сын Анатолий. Уже много лет, как закончилась война. Семья ждет домой Сопунова, а получает похоронную: «Сопунов А. А. погиб в боях за Родину». Мы разбираемся с Сопуновым и устанавливаем, что Алексей Андреевич имел к боям весьма отдаленное отношение, так как провел войну по преимуществу в глубоком тылу. Зачем же он скрывался от семьи, изображал погибшего? А все по той же причине: чтобы не платить алиментов сыну.

Я прошу Сопунова подсчитать: сколько денег он сохранил в кармане с помощью фальшивой похоронной? У Сопунова моментально портится настроение. Ему уже не до смешинок. А вдруг суд решит взыскать с него деньги, которые были затрачены государством на воспитание сына Анатолия?

А у суда и в самом деле решительные намерения. Клубный зал, где происходит выездная сессия, переполнен. Люди слушают обвинительное заключение, показания свидетелей, и перед ними возникает образ весьма неприятного субъекта, о котором никто не может сказать ни одного доброго слова — ни сын, ни мать, ни одна из многочисленных жен. Этому субъекту должно было воздаться по заслугам. Так требовали все. И вдруг с места поднимается председатель артели «Галантерейная» и просит суд не наказывать Сопунова.

— Почему?

— Мы берем его на поруки.

Кого на поруки? Сопунова? Странно. Взять на поруки — это значит помочь человеку, совершившему случайную ошибку. А Сопунов подличал всю жизнь. Он сидел перед судом в грязи по самые уши.

Если бы Сахаров пошел в цехи посоветоваться с рабочими, то главный механик артели не имел бы на суде общественного защитника. Рабочие не допустили бы такого позора.

Но председатель артели сманеврировал. Он пригласил в кабинет несколько членов правления и состряпал в адрес суда слезницу: простите, не наказывайте!

Идеи дешевого всепрощенчества, прозвучавшие в речи представителя артели, возмутили всех, кто находился в зале суда. Ходатайство правления, как и следовало ожидать, было отклонено. Суд решил поставить перед прокуратурой вопрос о взыскании с мнимо погибшего отца всех денег, которые органы собеса в течение восемнадцати лет выплачивали в виде пенсии его сыну. А так как этот отец был не только мнимо погибший, но и многоженец, то суд приговорил его еще и к году принудительных работ.

Справедливость восторжествовала. Присутствовавшие в зале встретили решение суда аплодисментами. А Сахаров снова сказал «нет». Председатель артели решил перенести борьбу за Сопунова в высшие судебные инстанции. Непонятное упорство. Чем его объяснить? Может быть, Сахаров верит в добрые человеческие чувства внука Генриха VIII?

— Да нет, — говорит председатель артели. — Я не о человеке, я за главного механика хлопочу. Подорвет суд авторитет Сопунова, где я тогда другого такого рукастого найду?

1960.

ЗВЕЗДНАЯ БОЛЕЗНЬ.

Друзья-спортсмены провожали футбольную команду на большой, ответственный матч. До отхода поезда оставалось несколько минут. Провожающие уже переобнимали всех отъезжающих, надавали им кучу советов: какой стороной обходить противника, какой ногой бить по мячу. Все было как будто на месте: солнце, цветы, поцелуи… Но сердца у отъезжающих оставались неспокойными. Они обнимались с друзьями вполсилы, слушали советы вполуха. «Да, да», — говорили футболисты, а сами не спускали взгляда с той стороны перрона, где находился подъезд вокзала.

— Как, бежит он или не бежит?

Поезд тронулся, а центра нападения все нет и нет,

— Где же он? Может, заболел?

— Был здоров, час назад я разговаривал с ним по телефону, — заявил тренер.

— Может, его сбил автобус?

Поезд набирал скорость. Он давно выскочил из границ станционных путей на магистраль, а у футболистов на душе вместо радостного, приподнятого настроения тревога. Каждый волнуется за результаты предстоящей встречи: «Как мы будем играть без центра нападения?» Каждого беспокоила судьба товарища: «Если центр попал в уличную катастрофу, то цел он или ранен?».

Волновались не только уехавшие, волновались и провожавшие. Начальник управления футбола, несмотря на годы и больное сердце, побежал к телефону-автомату звонить в «скорую помощь». И вдруг в дверях вокзала — неожиданная встреча. Кто бы вы думали? Центр нападения, а с ним рядом правый полусредний. Оба живы-живехоньки. И оба пьяны. Оказывается, дружки перед отъездом зашли в ресторан за посошком на дорогу,

— Честное слово, мы хотели выпить только по одной, а нам поднесли по второй!..

Ах, с каким бы удовольствием начальник управления футбола взял бы да по-отцовски отлупил сейчас обоих дружков! Но он не отец центру нападения, не отец правому полусреднему. И вместо того, чтобы взяться за ремень, начальник управления сажает загулявших молодцов в машину и мчится по шоссе в погоню за поездом.

Полтора часа бешеной гонки, и в конце концов у Можайска автомашина обгоняет поезд. А тут обнаруживается новая беда: скорый поезд в Можайске не останавливается. Начальник управления бежит к дежурному:

— Дорогой, сделай исключение!

А у «дорогого» от удивления брови лезут вверх, к лысине.

— Да вы что? Остановить скорый поезд! Это же ЧП, чрезвычайное происшествие.

Начальник управления звонит диспетчеру дороги:

— Притормозите, Христа ради, хоть на секунду! Мне только втолкнуть в — вагон центра нападения.

Но диспетчеру нет дела ни до центра нападения, ни до мольбы начальника управления футбола, Как быть? Поезд приближается, вот-вот проскочит станцию. И тогда начальник управления звонит в Министерство путей сообщения, к одному замминистра, к другому:

— Помогите, у нас ответственный заграничный матч!

И один из заместителей министра, вняв этой просьбе, отдает в Можайск из ряда вон выходящий приказ! Замедлить ход поезда у пристанционной платформы. И вот машинист кладет руку на тормоз, и два друга хватаются за поручни:

— Ребята, подсобите!

Ребята выскакивают из купе на площадку и втаскивают центра нападения и правого полусреднего внутрь вагона, ставят их на ноги и ждут объяснений, А тем и говорить нечего.

— Выпили. Опоздали.

Защитники и нападающие злы как черти. Еще бы: столько хлопот и волнений, и все из-за водки!

— Проучить бы вас, прохвостов, намять бы бока! — предлагает вратарь.

Но дружеская учеба откладывается: впереди ответственный матч. И вместо прямого мужского разговора пьяных друзей берут под руки и ведут к мягким постелям.

— Спите! Протрезвляйтесь!! Очищайте мозги и легкие от винного духа! А после игры поговорим.

Важная игра кончается на этот раз победой. А после победы, конечно, и разговор уже не тот. Злость прошла, скандал забыт. Центра нападения вызывают для острастки в управление футбола. Журят. Центр кается, дает слово исправиться. Ему вторит правый полусредний. Им верят, прощают. А через месяц — новое ЧП…

Центру нападения всего двадцать лет, а он ходит уже в «неисправимых». Не с пеленок же он такой плохой? Нет, не с пеленок. Всего года три назад центр был чистым, честным пареньком. Он не курил, не пил. Краснел, если тренер делал ему замечание. И вдруг все переменилось: центр курит, пьет, дебоширит. Уже не тренер дает ему указания, а он понукает тренером. Кто в этом виноват? В первую очередь сам тренер. Тренер не только технорук команды: он воспитатель. Ну, а какой же из тренера воспитатель, если он боится сделать футболисту замечание?

— Помилуй боже, разве можно, наш центр — звезда команды!

Ну, а раз центр — звезда, то с него начинают сдувать пылинки. И делает это не только тренер, но и всякие меценатствующие начальники. Команда возвращается из очередной поездки. Все игроки едут с вокзала в автобусе, а центру подают лимузин директора завода.

Портят мальчишек не только меценаты. Три месяца назад центр попал в больницу. Его пришла навестить мать. И мать принесла сыну не фрукты, не книги, а бутылку водки.

Врачи отобрали у мамы бутылку.

— Не портите парня. Пристрастится сын к водке — плакать будете.

А мать, вместо того чтобы прислушаться к словам врачей, шепнула сыну:

— Спусти бинт в окошко, я тебе с улицы подарок пришлю.

И прислала: вместо одной бутылки — две. А на сына водка действует одуряюще. Выпита всего стопка, и перед нами уже не милый, славный парень, а драчун и забияка. Вот и на этот раз попробовал сын маминого подарочка и начал буйствовать. Врачи, больные хотят его угомонить, а он на них с кулаками.

Голова у молодого футболиста кружилась все больше и больше. Вот тут управлению футбола и вмешаться бы в жизнь центра нападения, поговорить с матерью, сделать серьезное предупреждение тренеру, ударить по рукам меценатов. А высокие спортивные инстанции подлили масла в огонь: взяли и присвоили девятнадцатилетнему пареньку звание заслуженного мастера спорта.

— Центр нападения — талантливый футболист. Он забил в последних играх дюжину мячей в ворота противника.

Пусть талант, пусть забил. Но зачем было спешить с присвоением почетного звания? У нас есть талантливые люди не только в спорте, — в музыке, живописи, науке. Но ни Шостаковичу, ни Хачатуряну, ни Туполеву, ни Улановой, ни Рихтеру, ни Долухановой не присваивали почетных званий в девятнадцать лет. Почетное звание нужно завоевать, заслужить, выстрадать подвижническим трудом. А от легких наград наступает быстрое пресыщение.

— Я всего уже достиг, все испытал, изведал. Я ел даже салат за тридцать семь рублей пятьдесят копеек, — говорит центр нападения команды.

И вот такой пресыщенный вниманием молодой человек начинает забываться. Ему уже наплевать на честь спортивного общества, наплевать на товарищей. Он любит уже не спорт, а себя в спорте.

Держится такой спортсмен и на футбольном поле и в жизни не так, как требуют общепринятые правила, а так, как хочет его левая нога. Левая нога хороша, когда она бьет по воротам да и не промахивается. А во всех остальных случаях левую ногу следует держать под контролем.

А наш центр нападения не желает контролировать свои действия. Он выступает в соревнованиях не как член команды, а как знатный гастролер на бедной провинциальной сцене, Товарищи стараются, потеют, выкатывают ему мячи, а он кокетничает. Один раз ударит, а три пропустит мяч мимо,

— Мне это можно. Я звезда.

Тлетворное влияние звездной болезни коснулось не только центра нападения, но и его товарища — правого полусреднего. Спросите футболистов команды, почему они провели прошлый сезон ниже своих возможностей, и они скажут вам прямо:

— Кроме центра нападения, в этом немалую роль сыграл и правый полусредний.

Полусредний тоже, оказывается, почувствовал признаки пресыщения. Он, сказывается, тоже уже отведал свою порцию салата за 37 рублей 50 копеек.

Команда старается провести игру как можно лучше, а полусредний сводит на нет все старания товарищей. Бьет с трех метров — и мимо. Да и как попасть в ворота, если после вчерашней вечеринки до сих пор в глазах зеленые круги?

Терпение игроков футбольной команды лопнуло, и они собрались, чтобы начистоту поговорить со своими «звездами». Решение было единодушным: вывести пьяниц из состава команды и просить высокие спортивные инстанции снять с футболистов звание заслуженных мастеров спорта. Была у игроков команды еще и вторая просьба, так сказать, неофициальная, и уже не к спортивному начальству, а к нам, журналистам: рассказать на страницах печати в профилактических целях о людях, зараженных микробом звездной болезни. И вот, внимая просьбе футболистов, автор и написал этот фельетон.

1958.

ОДНА СЛЕЗА.

Разык Азимович пришел в райком партии за час до начала приема посетителей. Дело у Разыка Азимовича безотлагательное, и тем не менее, прежде чем заговорить о нем с помощником секретаря райкома, Разык Азимович, согласно правилам деликатного обхождения, осведомляется у этого помощника о его здоровье, о здоровье его отца, деда, родных и двоюродных братьев, племянников, сыновей. Говорит Разык Азимович почему-то вкрадчивым полушепотом, словно речь идет не о старческом кашле деда помощника секретаря и детском поносе его меньшего сына, а о секретных делах особой государственной важности.

Поговорив о членах семьи помощника секретаря, Разык Азимович не оставил вниманием и самого секретаря:

— Как здоровье Абдувахида Хасановича, его уважаемого отца, его братьев…

Но помощнику уже надоел вкрадчивый полушепот дотошного посетителя, и он в нарушение этикета оборвал его.

— Простите, некогда,

— А как настроение Абдувахида Хасановича? — не унимался посетитель. — Приветлив ли он? Не раздражен ли чем?

Разык Азимович Разаков задавал все эти вопросы неспроста. Он так много шкодил в последнее время, этот самый Разаков, что ему было боязно попадаться секретарю под сердитую руку.

Но бояться шкоде сегодня, оказывается, нечего. Абдувахид Хасанович Хасанов был с утра и в добром здравии и в хорошем настроении. Это обстоятельство вселяет надежду в сердце Разыка Азимовича. Он улыбается помощнику и так с застывшей на лице улыбкой направляется к двери кабинета.

— Разрешите войти?

А секретарю райкома достаточно было только услышать подобострастный медоточивый голос Разакова, как от хорошего секретарского настроения не осталось и следа. Секретарь вытаскивает папку с «делом» Разыка Азимовича и начинает строгий, нелицеприятный разговор.

Разакову доверен ответственный пост — заведующего райфо. Этот заведующий должен как будто бы стоять на страже государственных интересов. Контролировать, поправлять ошибки других. А Разык Азимович сам занялся очковтирательством. Он хвалил себя за работу, которую он делал, писал о достижениях, которых не было.

Зав. райфо оказался не только очковтирателем, но и греховодником. Он пытался организовать при своей особе нечто вроде гарема. Разык Азимович сделал даже одной из своих сотрудниц грязное предложение и получил в ответ звонкую пощечину.

Секретарь райкома полон негодования. Секретарю хочется выставить этого нечистоплотного гражданина за дверь. Но секретарь не выставляет, он смотрит в лицо Разакову и не узнает его. Вместо широкой, дежурной улыбки на этом лице теперь застыли скорбь и печаль. Разаков ни от чего не отказывается. Ни в чем не оправдывается.

— Да, занимался припиской. Да, получил пощечину.

Разык Азимович смотрит на секретаря взглядом обреченного человека, и из его глаза скатывается вниз на пол слеза. Всего одна. Но ее одной хватило, чтобы внести смятение в душу секретаря. Секретарь бросается к графину с водой. Вместо того, чтобы ругать очковтирателя, секретарь ругает в душе себя. Не был ли он слишком суров с этим Рязановым? Не сказал ли чего лишнего?

Мужская слеза выбила секретаря из привычной колеи, обезоружила его. Разаков ушел, а секретарь райкома все еще вне себя. Конечно, оставлять Разакова в райфо дольше нельзя. Однако ему нужно дать возможность исправиться. Но где? Две недели думал секретарь и наконец пришел к заключению, что наиболее подходящим местом для исправления антиобщественных черт характера зав. райфинотделом будет пост директора швейно-трикотажной фабрики.

Так наступил второй этап в жизни и деятельности Разыка Разакова, и продолжался этот этап примерно около года. Однако старые антиобщественные черты характера вместо того, чтобы исчезнуть, обросли за это время новыми, не менее отвратительными. Очковтиратель стал грубияном, фанфароном. Он ни с кем не желал считаться. Ни с людьми, ни с общественными организациями. Для Разакова на фабрике был только один авторитет — сам Разаков. Ему ничего не стоило накричать на рабочего, оборвать его на собрании, выставить из кабинета инженера. Мало разбираясь в тонкостях швейного и трикотажного производства, он вмешивался в технологический процесс, менял размеры, раскрои. Брак рос не по дням, а по часам.

Над головой Разыка Азимовича сгустились тучи. И снова ему пришлось идти в райком, снова менять свой малоприятный бас на медоточивый полушепот. И он сменил. И он пошел. Вежливо поклонился уборщице, поздоровался за руку с курьером,

— Как здоровье? Ваше? Вашего драгоценного отца? Старшего сына?

Так с широкой улыбкой на лице он снова входит в кабинет секретаря.

— Ну теперь Разыку Разакову несдобровать, не вывернуться, — говорит кто-то из сидящих в приемной.

И он в самом деле не вывернулся бы. Но… искусство сценического перевоплощения было доведено у Разакова до совершенства. Разакова ругают, называют бюрократом, грубияном, а он стоит и только обреченно хлопает своими пушистыми длинными ресницами. На этот раз Разаков даже не льет слез. Он ждет, пока секретарь выговорится, успокоится. Затем выдерживает паузу и, бросив трагическим полушепотом три слова, уходит,

— Жена, дети. Простите.

Бракодел и очковтиратель и в самом деле отец большого семейства. У него три сына и четыре дочери. Ну, как только не пожалеть?

Разыку Азимовичу на сей раз была подобрана для исправления недостатков должность директора базовой столовой № 28. Эта столовая должна была снабжать горячими обедами и завтраками городских школьников. Отец, большого семейства, кому как будто бы, как не ему, и поручить такую почетную, благородную задачу. Но, как выяснилось позже, отец большого семейства не любил детей. Ни своих, ни чужих. В результате работа школьных буфетов была сорвана. Продукты, предназначавшиеся для детей, раскрадывались, портились на складе.

Отдел торговли решил снять негодного директора с работы, а бюро райкома партии добавило: не только снять его, но и послать на низовую работу.

После этого заседания бюро прошло всего два дня, и в приемной секретаря снова появился Разаков.

— Как здоровье? Ваше? Вашего отца?

В какой роли предстал на этот раз перед секретарем мастер сценического перевоплощения, мы не знаем, только вместо низовой работы Разык Разаков снова очутился на посту директора уже не столовой, а лесного склада.

— Я заявил протест против такого назначения, — сказал прокурор района, — но с моим мнением не посчитались.

Разаков работал в этом далеком горном районе во многих организациях. Был финансистом, кулинаром, швейником. Стоял во главе лесных, мукомольных, снабженческих организаций. Он раз десять «тонул» и столько же раз снова всплывал на поверхность. В районе его так и зовут — «Ванька-встанька». Местная газета посвятила деятельности Разакова немало фельетонов. По материалам этих фельетонов можно было бы написать роман о никчемном директоре. Но… фельетоны печатаются, а никчемный директор продолжает оставаться директором.

— Сердечный, добрый человек наш секретарь райкома. Разаков — глава большой семьи. На его иждивении не только три сына и четыре дочери, но и тесть с тещей, два племянника, племянница, вот в чем дело, — говорят жители района.

Добрый секретарь. Но ведь эта доброта за чужой счет. За счет дела, которое проваливает Разаков. За счет людей, которым он грубит, за счет детей, которых он лишает горячих завтраков.

Написал я этот фельетон и подумал: не постигнет ли и его злая участь всех предыдущих фельетонов о Разыке Разакове? А может, нет? Может, на этот раз никчемному директору будет предоставлена возможность излечиться от антиобщественных черт своего характера не на ответственной, а на какой-нибудь скромной низовой работе, как это и рекомендовал райком партии.

1957.

ПОЖАЛЕЙТЕ МАРИНУ!

Весь день имя Георгия Корниловича Мосцицкого не давало покоя работникам юридического института. По поводу этого имени звонило превеликое число всяких ответственных и полуответственных сотрудников главка товаров широкого потребления и все с одной просьбой:

— Не отправляйте Георгия Корниловича из Москвы, он очень нужен нашему главку.

Наконец к вечеру запыхавшийся курьер принес в дирекцию института официальную бумагу: «Георгия Корниловича направьте в наше распоряжение».

Кто же такой Георгий Корнилович, и почему он так экстренно понадобился главку? Может быть, Георгий Корнилович академик, и начглавка ищет помощи и совета этого маститого ученого по вопросам производства товаров широкого потребления?

Да ничего подобного! У Мосцицкого отродясь не было ни учености, ни маститости. Мосцицкому был всего 21 год. Товарищи зовут его не Георгием Корниловичем, а много проще. Одни — Юрой, другие — Жорой. Тогда, по-видимому, этот самый Юра-Жора учится в каком-нибудь текстильном или кожевенном институте, и начальник главка спешит законтрактовать будущего специалиста по производству ширпотреба за своим главком? Тоже нет. Мосцицкий учится в юридическом институте, а это учебное заведение, как известно, готовит не текстильщиков и не кожевников, а судебно-прокурорских работников. Как ни странно, а именно этот контингент работников с недавних пор вдруг позарез понадобился разным московским учреждениям и организациям, весьма далеким от дел уголовных и следственных.

Дирекцию юридического института донимают сейчас звонками не только работники главка промышленных товаров широкого потребления. Министерство угольной промышленности просит командировать к ним студентку Кигель. Министерство путей сообщения — Махлину. Министерство нефтяной промышленности — Криворучко, Будущих следователей и прокуроров стали с легкой руки разных завов и замзавов переквалифицировать не только в нефтяников и железнодорожников, но и в корректоров, живописцев, спортсменов. Директор «Углетехиздата» требует командировать к ним студента Кривенко, директор Московской скульптурно-художественной фабрики № 2 — студентку Качановскую, а председатель московского совета общества «Спартак» — студента Залипахина.

— Почему будущие прокуроры должны становиться корректорами и футболистами?

На этот вопрос отвечает письмо, случайно попавшее в руки студентов — и пересланное к нам в редакцию. Вот оно:

«Дорогой Петр Григорьевич! (Он же дядя Петя.) Пишет тебе «Планетарий» (он же дядя Костя). Поздравляю с наступающим праздником 1 Мая и желаю здоровья тебе и глубокоуважаемой твоей супруге Марии Васильевне… Как всегда бывает в таких случаях, я обращаюсь с великой просьбой: дщерь моя Марина завершила все экзамены последнего курса юридического института. Марине — 23 года. Она на хорошем счету в институте. Комсомолка. Общественница. Хорошо поет! (где-то сядет?) Это меня и беспокоит. Вот-вот должно быть распределение, и ее любезно обещают за то, что она получала стипендию, послать куда-нибудь подальше… ну, например, на Алтай, и проч. Иными словами, ее хотят «доконать» в деканате. Прошу тебя изобрести что-нибудь такое, что послужило бы ей спасением, то есть придумай запрос в адрес дирекции института для оставления ее в Москве или Ленинграде».

Не надеясь на прозу, дядя Костя — решил воздействовать на чувства дяди Пети стихами собственного сочинения:

«Я знаю, Петя, с давних пор Ты очень важный прокурор… Тебя с супругой я люблю, Целую крепко и молю: Не наноси удар мне в спину И пожалей мою Марину! Ты перед ней, о прокурор, Зажги московский семафор. Твой до гроба дядя Костя».

Расшифруем псевдонимы: — «дядя Костя» — это кандидат физико-математических наук Листовский, сотрудник астрофизического института, а «дядя Петя» — работник прокуратуры Петр Григорьевич Петров.

Нужно отдать справедливость прокурору Петрову: он устоял перед стихами кандидата физико-математических наук и не послал запроса директору института. А вот начальник главка производства ширпотреба Онанов, к его стыду, не устоял. И не только он один. Комиссия по распределению молодых специалистов юридического института решила направить Калерию Златкину следователем в Марийскую АССР. А родители Златкиной — ни в какую!

«Зачем нашей дщери уезжать из Москвы, — подумали они, — если у нас есть именитые знакомые?».

И вот на свет появилось еще одно послание;

Я знаю, Туркин, с давних пор Ты важный генерал-майор…

Важный генерал-майор клюнул на лесть. Он послал директору института запрос с просьбой оставить К. Златкину в Москве в распоряжении управления, в котором Туркин занимает видный пост.

В тот год, когда писались эти строки, юридический институт направил в московские учреждения по запросам их руководителей семь своих, воспитанников. Я решил проверить, что же делают будущие прокуроры на чужой и неинтересной для них канцелярской работе. И что же? Из семерых выпускников только один оказался на месте, а остальные даже не появлялись там, куда их направили.

Что же делали они весь год? Ничего. Каждый пробавлялся чем мог. Этим выпускникам важно было не кем работать, а где работать. Дяди помогли им остаться в Москве. И вот они служили. Кто переписчиком, кто управдомом, а кто и вовсе ничего не делал, живя с дипломом на иждивении родителей.

Сейчас все повторяется сначала. Не успела комиссия по распределению молодых специалистов приступить к работе, как со всех сторон посыпались запросы.

Я спросил директора швейной фабрики имени 8 Марта:

— Разве юрист Напалков умеет шить или кроить?

— Нет, шить он не умеет.

— А зачем вы прислали на него запрос?

Директор развел руками и честно сознался:

— Попросила мать Напалкова у меня протекции, а я не смог ей отказать.

Протекция. В давно прошедшие времена по протекции именитых родственников дворянские и купеческие сынки получали богатые подряды и откупы, устраивались на службу. Мы, по совести, успели даже и забыть о таком гнусном слове, как протекция, а вот кое-кому это слово потрафило, и они решили воскресить его.

Тебя с супругой я люблю,

Целую крепко и молю:

Не наноси удар мне в спину.

И пожалей мою Марину…

Вам бы взять и подумать, товарищи Онановы, Туркины и другие дяди — любители протекции, а не наносите ли вы сами своей протекцией удар в спину Марине?

1957.

С МИРУ ПО ТРЕШКЕ…

В парадном раздался неожиданный звонок, и в комнату зашла дама-патронесса. В каждом подъезде каждого большого дома есть одна-две такие дамы. В канун большого праздника эти дамы с подписным листом в руках обходят квартиры, собирают деньги на подарок дяде Ване, тому самому слесарю-водопроводчику, который установил в нашем доме разбойничью таксу: «Ты мне дай на пол-литра, я тебе на ползакрутки кран подвинчу».

В последний раз деньги собирали не для дяди Вани, а по другому поводу. Разнося пенсии пенсионерам, почтальон Вера оставила в чьей-то квартире сумку с деньгами. Весь следующий день Вера разносила почту зареванной. Так со слезами на глазах принесла она журнал «Советская женщина» даме-патронессе. Добрая дама сначала всплакнула вместе с почтальоном, потом кинулась по квартирам.

— Давайте скинемся по трешке, и дело не дойдет до суда. Вера — молодая девчонка, жалко!

Дом у нас дай боже! Подъездов не то двадцать, не то двадцать пять, и в каждом — своя дама-патронесса. За два дня дамы собрали нужную сумму и спасли Веру от суда. Встречаю как-то в лифте почтальона Симу, спрашиваю:

— Ну, как Вера, не плачет больше о пропавшей сумке с пенсиями?

— Господи, неужто и вы поверили этой байке?

Никакой пропажи пенсионных денег не было. Недавно райсовет переселил Веру из подвала в однокомнатную квартиру в ваш дом. Вера переехала, пригласила слесаря дядю Ваню подключить горячую воду к ванной. Тот пришел, огляделся, сказал:

— Сегодня же иди в мебельный, покупай финский гарнитур.

— На какие шиши?

— Дай трешку на пол-литра, научу, как достать полтысячи. — И дядя Ваня научил. Сочинил байку про пропавшую сумку с деньгами.

— Ах, канальи, ах, разбойники! — сказал я и отправился к даме-патронессе.

— Нужно писать жалобу. Сообщить комсоргу почты об обмане Веры.

Дама-патронесса отказалась писать жалобу на почтальона Веру: «Жалко, молодая девчонка!» Я решил написать сам. Под горячую руку не написал. А потом по тем же соображениям: «Жалко, молодая девчонка», — простил Вере обман. И зря. Дело было не столько в письмоносце Вере, сколько в пошедших с некоторых пор в обиход подписных листах. Дамы-патронессы ходят не только по квартирам, где мы живем, но и по комнатам, где работаем. Сегодня собираются трешки для казначея кассы взаимопомощи, у которой на целую сотню дебет не желает сходиться с кредитом. Через неделю по коридорам и комнатам учреждения ходит новый подписной лист, собираются трешники на покупку ликерного набора ко дню рождения какого-то замзава. С подписным листом якобы от имени общественности ходят не только дамы-патронессы, но и отдельно взятые личности по собственной инициативе. Такая теперь мода.

— С миру по трешке!..

Прошла зима, за ней весна. В мае я снял в двадцати километрах от Москвы комнату на даче. На следующий же день спозаранок ко мне приходит гость, здоровается, называет себя:

— Ведмедев! Простите, что побеспокоил, пришел поделиться отцовской радостью. Выдаю в воскресенье дочь Анастасию замуж.

— Поздравляю.

— Дочь у меня хорошая. Отца-мать уважает. Учится на четвертом курсе Второго медицинского института. И жениха она нашла хорошего, правда, не нашей православной веры. Он из венгров, Дьюла. Но я не посмотрел на веру, дал Анастасии согласие на свадьбу.

— Правильно.

— Сам понимаю, что правильно, да боюсь осрамиться. Жена — хочет наварить к свадьба ведро бражки да два ведра холодца. Будь жених своим, нашенским, все было бы правильно, а он иностранец, и я обязан устроить застолье — чин-чинарем. Вот я и обращаюсь к вам по-соседски. Прошу не за себя, а из-за международного престижа, помогите ночному сторожу устроить такое застолье, чтобы жениху было о чем писать к себе за границу. Добрый человек Ивановский из дома № 15 ссудил мне пятерку, товарищ Ганечкин из дома № 13 тоже дал пятерку.

И я, как житель дома № 11, не захотел быть хуже жителей дома № 13 и дома № 15 и дал Ведмедеву столько же.

А на следующий день ко мне приходит участковый инспектор милиции Борис Иванович и ведет за ворота к канаве, а в ней на самом дне лежит мой недавний гость Ведмедев.

— Ваша работа?

— В каком смысле?

— В самом прямом и непосредственном. Полтора месяца Ведмедев, как алкаш, находился на принудлечении. Только-только человек пришел домой, а вы преподносите ему на блюдечке с голубой каемкой полсотню на пропой.

— Моих в этой полсотне только пятерка. Я одолжил ее по-соседски на свадьбу дочери Анастасии.

— Какая свадьба, дочери Ведмедева Анастасии десять лет. Ну что другие поверили попрошайке, бог с ними, а ведь вы работник газеты! В прошлом году Ведмедев, дабы разжалобить дачников, придумал историю почище. Он собирал трешки на похороны своей неумершей жены.

— За такие поступки Ведмедева нужно судить.

— Вот вы соберитесь — все обманутые — и напишите прокурору коллективную жалобу.

Я спешил на работу, поэтому отложил составление жалобы на завтрашний день, завтра на послезавтра. А потом злость прошла, и я забыл про Ведмедева.

Прошел месяц. Воскресный день. Всем семейством садимся за обеденный стол. И вдруг в калитку входит молодой человек, приближается к террасе, ставит передо мной гипсовый бюст Маяковского и говорит:

— Сам слепил, если нравится — выручите, купите. Срочно нужна монета.

— Вытащили из кармана казенные деньги?

— Хуже. Кончил художественный институт. Комендант требует освободить место в общежитии, а выехать некуда, вот я и решил купить комнату в кооперативном доме. Другие наши выпускники зарабатывают башли на сладкую жизнь более бесчестным способом. Они рисуют копии с икон и продают их дуракам как подлинники древнего письма. А я не богомаз, не абстракционист! Я работаю классиков литературы в манере Микеланджело и Паоло Трубецкого.

— Сколько просите за классика литературы?

— Ваш сосед из дома № 15 Ивановский дал 25 рублей, сосед из дома № 13 Ганечкин — двадцать.

Я решил на сей раз не соревноваться в щедрости с соседями и дал только пятнадцать.

Автор гипсового Маяковского кивком поблагодарил меня и заспешил на улицу. И вдруг слышу за спиной насмешливый голос соседа Ганечкина:

— И вас, значит, охмурил бывший студент?

Ганечкин перешагнул штакетник, подошел к террасе, показал гипсового классика с тыльной стороны, и я прочел плохо затертый, замазанный белилами нижеследующий фирменный знак: «Производство скульптурной мастерской фабрики учебных и наглядных пособий Наркомпроса. Цена 7 р. 50 коп.».

— Ах, каналья, ах, разбойник! — вскипел я.

— Готовьте солдатский ремень, мы сейчас отстегаем этого каналью. Сын сейчас догонит его, приведет.

Ганечкин-младший поймал, привел, запер каналью в дровяной склад. Вдруг гремит калитка. Какая-то женщина бежит к террасе, кричит:

— Где он? Куда вы дели моего дорогого Гошу?

— Ваш Гоша спекулянт. Через пять минут он будет доставлен в милицию!

— Гоша — хороший мальчик, он не будет больше спекулировать.

Если бы эта мамочка действовала без всхлипываний, я, может, выдержал бы ее натиск, а она начала демонстративно сморкаться, тереть глаза платком, а я не могу спокойно видеть женских слез, тотчас раскисаю, поднимаю вверх руки, сдаюсь. Смотрю на Ганечкина, что станет делать он, а тот еще крепится. Тогда бедная мамочка кидается на грудь моему соседу, орошает ее влагой. Ганечкин-старший тут же сдается и кричит Ганечкину-младшему:

— Дай этому каналье два раза по шее, выбрось прохвоста за калитку,

Проходит полчаса, снова открывается калитка. И этот раз вижу старого знакомого, старшину милиции Бориса Ивановича. Стоит в большом смущении;

— Простите, беспокою по долгу службы, К вам, чаем, не заходил торговец головками?

— Какими головками?

— Классиков художественной литературы.

— Был, мы даже задержали его, хотели доставить в милицию, да пришла мать.

— Какая мать? Спекулянтка! В их бражке распределение обязанностей. Один скупает головки, другой их перепродает, а если кто завалится, тому на выручку бежит эта третья, якобы как родная мать.

— Господи, кто мог знать это? Она так искренне плакала!

— Жулье обманывает вас, а вы верите им!

— Неужели мне из-за одного жулика не верить всем и каждому? — оправдываюсь я. — А вдруг кто-то и в самом деле попал в беду? Скажем, мать-одиночка. Разве не нужно протянуть ей руку помощи?

— У вас, работников газеты, всегда крайности. Или — или. Разве я говорю: «Не верьте всем»? Я говорю: «Верьте, доверяйтесь, но не передоверяйтесь». И, сделав такое недостаточно вразумительное, но достаточно исчерпывающее заявление, старшина милиции Борис Иванович добавил:

— Начальник приглашает вас в отделение. Пойдемте, удостоверьте, те ли самые каналья сидят у нас в КПЗ, которые были у вас.

— Разве вы задержали их?

— Специально следили. Эти жулики за три последних воскресенья купили в нашем поселковом магазинчике «Культторга» и перепродали дачникам 42 головки классиков художественной литературы; 7 — Добролюбова, 22 — Чехова и 13 — Маяковского.

Я поднялся и поплелся в отделение давать свидетельские показания. Молча, безропотно. А на кого было роптать, сердиться? Сам виноват! За последние полтора года я стал жертвой не одного, не двух, а трех случаев «передоверивания»…

1972.

ЛЮДА С ЧАСТНОЙ КВАРТИРЫ.

Люди, которым сейчас двадцать — двадцать пять лет, знают из рассказов Своих отцов, из прочитанных книг о том, как дружно строился в далекие годы первой пятилетки Магнитогорский завод. Но ни отцы, ни книги, конечно, не говорили двадцатилетним, как сильно досаждали дружной работе магнитогорцев непорядки, имевшие место в органах Наркомпочтеля (Народного комиссариата почт и телеграфа). Особенно сильно доставалось от этих непорядков нам, спецкорам центральных газет. Пошлешь в редакцию корреспонденцию спешной почтой, она ползет семь-восемь дней до Москвы. Новости стареют и превращаются в труху.

А с междугородной телефонной связью было и того хуже. День телефон работает, два молчит. А работает тоже еле-еле, по голодной норме. Только-только ты расположишься в переговорной будке, скажешь стенографистке «Добрый день!», а станция уже перебивает тебя:

— Закругляйтесь, корреспондент. Ваши три минуты кончаются.

А что ж можно было передать за три минуты? Заметку-коротышку. Мы жаловались. Критиковали междугородную связь и на собраниях и на страницах газет. Наконец Наркомпочтель сжалился над журналистами и предоставил каждому из нас для связи с Москвой вместо трех минут пятнадцать.

Новый регламент был приурочен ко дню пуска ЦЭС (Центральной электрической станции). Вхожу в переговорную будку, называю телефонистке номер стенографического бюро редакции. Телефонистка просит повторить две последние цифры. Повторяю дважды — «67», «67».

Издали слышится слабый женский голос:

— Алльё!

Я говорю: «Здравствуйте!» и, не теряя времени, рысью начинаю диктовать корреспонденцию:

— «Сегодня большой день на Магнитке! Пускается первый действующий цех самого большого в Европе металлургического комбината. Только что комсомольский котел дал пар комсомольской турбине…».

И вдруг слышу:

— Подождите минуточку. Не диктуйте. У меня нет карандаша и бумаги.

Я выругался от злости. Черт знает что! У меня на счету каждая секунда, а стенографистка не готова к приему корреспонденции.

— Алльё! Диктуйте. Я уже нашла карандаш.

И потом эту дурацкое «алльё»! Ни одна наша стенографистка не говорила «алло» через мягкий знак и букву «ё». А может, это новенькая? С курсов?

Начинаю диктовать корреспонденцию сначала: «Сегодня большой день на Магнитке… Только что комсомольский котел ЦЭСа дал пар комсомольской турбине». И я рассказываю историю монтажа комсомольского котла. Как комсомольская бригада Банных в два раза сократила сроки монтажа котла, установленные немецкой фирмой «КАСТ». Я диктую, а стенографистка все время останавливает меня:

— Говорите медленней, не успеваю записывать.

Я не выдержал и говорю:

— Пусть вместо вас принимает корреспонденцию ваша соседка.

И слышу в ответ:

— Соседок нет. Я одна.

Делать нечего. Кончаю рассказывать о монтаже котла и начинаю говорить, как монтировала комсомольскую турбину бригада Мордуховича.

— Кого? Кого?

— Мордуховича, — повторяю и начинаю диктовать фамилию по буквам: — Мария, Александра, Руфина…

— Какая Руфина?

— Обыкновенная.

— Руфина Мордухович?

— Да нет. Просто Мордухович. Он мужчина, а не женщина.

— Повторите фамилию.

Повторяю по складам:

— Мор-ду-хо-вич.

С бригадиром монтажников все. Начинаю рассказывать про инженера Елену Джапаридзе, руководившую монтажом.

А Москва снова не разобрала фамилии.

— Кто? Кто?

— Джапаридзе, — говорю — я и поясняю: — Это дочь одного из расстрелянных бакинских комиссаров, Алеши Джапаридзе. Начинаю диктовать по буквам: Давид, Жорж, Александр…

В это время в разговор вмешивается московская телефонистка и говорит:

— Корреспондент, закругляйтесь. У вас осталась всего одна минута.

Закругляюсь. Диктую последнюю фразу:

— «И вот наконец, на контрольной лампочке разгорается сильней и сильней…».

И снова слышу вопрос из Москвы:

— Что разгорается?

— Лампочка.

А мне в ответ:

— А у нас электричество не гасло. Оно горит все время.

— Где горит?

— Везде. В комнате, на кухне, в уборной,

— Простите, это кто, стенографистка?

— Нет.

— А кто же?

— Люда.

— Какая Люда?

— С частной квартиры.

— Зачем же вы записывали корреспонденцию?

— Так вы же сами просили! Даже подгоняли: скорей, скорей!

В это время снова слышу голос московской телефонистки:

— Корреспондент, кончайте говорить. Ваши пятнадцать минут кончились,

— Как кончились? Вы дали мне не тот номер,

— Подождите, сейчас проверю…

— Вот дьявольщина!

— Вы чего ругаетесь? — спрашивает Люда с частной квартиры.

— Мне дали не тот телефон.

— А вы куда звонили?

— В «Комсомольскую правду».

— А-а-а!.. — раздается в трубке.

И в это время нас разъединяют, и московская телефонистка начинает приносить свои извинения, Она-де не расслышала, спутала две последние цифры телефона. Вместо «67» набрала «57».

Я вызываю старшую, прошу соединить меня с редакцией. Старшая не говорит «нет». Она говорите «Соединю, если останется время».

А времени, конечно, не осталось. Сначала говорили корреспонденты. Потом телефон занял начальник строительства, за — ним председатель приемочной комиссии ЦЭСа…

Всю ночь я не спал. Еще бы — такой прокол! Диктовать пятнадцать минут корреспонденцию неизвестно кому! А ведь у меня был повод спросить после первого же «алльё», с кем я говорю, А я не спросил. Был второй повод проявить бдительность. Я диктую: «Мария, Ольга, Руфина…», а девчонка даже не понимает, что это значит…

Я ругаю себя, а делу от этого нисколько не легче. «Комсомольская правда» осталась по моей вине без важной информации.

Ругаю себя не только всю ночь, но и два следующих дня, ибо эти два дня не было телефонной связи с Москвой, и я не имел возможности позвонить в редакцию. На третий день московский самолет доставил на Магнитку «Комсомольскую правду». На первой странице крупным шрифтом была напечатана статья о пуске ЦЭС под рубрикой «От нашего специального корреспондента. По телефону из Магнитогорска»,

— Ура! — закричал я по адресу Люды с частной квартиры.

Я ругаю девушку, называю ее бестолочью, а она, оказывается, настоящий товарищ. Не поленилась, разыскала редакцию, вручила заведующему промышленным отделом принятую по ошибке корреспонденцию от «нашего специального».

Ай да Люда! Ай, молодец! И я внимательно читаю, не внесла ли Люда в мою корреспонденцию отсебятины, Все в порядке, только в одном месте накладка: комсомолец Мордухович назван Руфиной, превращен из парня в девушку. За Руфину мне, конечно, придется извиниться перед Мордуховичем, свалить ошибку на плохую слышимость, на нерасторопную стенографистку.

Ошибка ошибкой, а Люда все равно молодец. Как только приеду в Москву, обязательно позвоню ей домой и скажу горячее спасибо.

Такой случай примерно через месяц представился. Я еду в Москву на совещание собкоров и прямо с вокзала, не заезжая ни домой, ни в редакцию, звоню по тому роковому телефону, две последние цифры которого не «67», а «57». Слышу в трубке знакомое «алльё». И начинаю разговор точь-в-точь как прошлый раз.

— Говорит Магнитогорск. Передаю корреспонденцию. Записывайте.

И слышу в ответ испуганный голос:

— Постойте, не диктуйте. Вас опять соединили не с тем номером.

— Нет, с тем, мне сегодня нужен как раз ваш номер. Добрый вечер, Люда!

— Это опять вы?

— Опять. Приехал в Москву сказать вам большое спасибо.

— И вам спасибо.

— За что мне?

— За ваше спасибо. Другой бы давно забыл, а вы через месяц вспомнили, позвонили.

Как будто все. Мы обменялись комплиментами, сказали друг другу спасибо. Можно прощаться, вешать трубку. А я не прощаюсь, на что-то надеюсь.

— А что, Люда, если нам встретиться?

— Зачем?

— Чтобы продолжить знакомство. Пожать друг другу руку.

— Что ж, встретиться можно. Когда?

— Завтра днем, вам удобно?

— Где?

— Место назначайте вы.

— Давайте в час дня, у памятника Первопечатнику. Это близко и от Малого Черкасского переулка, где находится редакция, и от Большого Черкасского, где живу я.

— Как мы узнаем друг друга?

— В час дня, кроме нас двоих, никого у памятника не будет.

— Итак, до завтра.

Наступает завтра. В двенадцать я отправился к памятнику Первопечатника. По дороге зашел в парикмахерскую. Затем в цветочный магазин купить букетик гвоздики. Оттуда в кондитерскую за плиткой шоколада. Без пяти час я был уже у памятника. А здесь никого. Сажусь на скамейку, смотрю в сторону Большого Черкасского, откуда должна появиться Люда. Народу в мою сторону шло много. Парни, девушки. Парни мне были не нужны, а среди девушек я выбирал только хорошеньких. Как увижу лицо поприятней, так тут же говорю:

«Это она. Сейчас подойдет, сядет рядом. Я подарю букетик. Возьму под руку. Предложу пройтись по Твербулю имени Алпуша».

Так в те далекие годы мы, комсомольцы, — пользуясь рубленым телеграфным языком, называли Тверской бульвар имени Александра Пушкина.

Но хорошенькие не подходят. Идут мимо. Смотрю на часы: без пятнадцати два. Рядом на скамейке расположилась бабушка с коляской. Скоро подойдет Люда, а бабушка вместо того, чтобы встать, освободить ей место, внимательно смотрит на меня.

— Вы, кажется, кого-то ждете?

— Это очень заметно?

— Я сама жду одного человека.

— Кого, если не секрет?

— Корреспондента «Комсомольской правды». Из Магнитогорска.

— Люда?

— Людмила Кондратьевна, — поправляет меня женщина с коляской.

Я широко развожу руками и брякаю:

— Я представлял вас совсем не такой,

— Какой?

— Вы сказали по телефону: Люда… Я думал, вам лет семнадцать-восемнадцать.

— Внуки называют меня «бабой Людой» — я так и сказала вам.

— Простите, про «бабу» я не расслышал.

— А разве в редакции не сказали вам, сколько мне может быть лет?

— Я в редакции не был и звонил вчера прямо с вокзала. Спасибо за выручку в беде. Вы настоящий человек, вот вам на память! — сказал я и преподнес Людмиле Кондратьевне букетик.

— Гвоздика! — умилилась старушка. — Господи, сколько лет я не получала от молодых людей таких презентов! Понесу, подразню своего старика.

— Рассказывайте, как вас встретили в редакции?

— Хорошо. Зашла в комнату вашего заведующего Мирона. Он выслушал меня, посмеялся, Потом пригласил к себе человек пятнадцать молодых людей и велел второй раз рассказать, как я записывала вашу корреспонденцию. Затем повел меня в библиотеку и выписал на целый год «Комсомольскую правду» как премию.

— И вы читаете ее?

— Читаю.

— Ну и как?

— Говорить честно?

— Честно.

— А не обидитесь?

— Нет.

— Читала ваши корреспонденции — и вы рисовались мне совсем другим.

— Каким?

— Дедом-макоедом.

— Почему?

— Ворчите много! И то вам не нравится и это! Одни строят медленно, другие плохо разворачивают культурную работу…

— Я не ворчу, а критикую нерадивых.

— Да вы не сердитесь. Я сказала про деда-макоеда так, чтобы отомстить за девчонку семнадцати лет. Думаете, приятно, когда приглашают на свидание тебя, а ждут другую, в короткой юбочке с голыми коленками?

— Людмила Кондратьевна! — взмолился я. — Простите меня, дурака!

— А я поначалу чуть было не обиделась, хотела даже отдать назад вашу гвоздику. Да так уж быть, оставлю у себя на память о «Комсомольской правде».

1967.

Рыбья кровь.

СЛУЧАЙ В ДОРОГЕ.

На полпути из Киева в Сочи Степан Иванович почувствовал приближение беды. Заныла, засвербила нога, которая с войны никак не могла прийти в норму. Утром боли были еще терпимы, а днем — хоть кричи. Как будто свора собак вцепилась зубами в жилы и каждая рвет и тащит в свою сторону. Степан Иванович принимает капли, порошки, греет ногу грелками, а боли все сильнее. Ноге могло помочь только одно-единственное средство: покой.

Степану Ивановичу следовало немедленно уложить ногу на мягкие подушки, да повыше, и не трогать, не прикасаться к ней.

А в дороге какой покой?

Путешествие пришлось прервать в чужом городе, где у Степана Ивановича ни родных, ни близких. Куда податься? Хорошо, что с ним была жена, Клавдия Ивановна. Степан Иванович опирается одной рукой на руку Клавдии Ивановны, а другой — на суковатую палку, поднятую у забора, и с превеликими страданиями добирается до гостиницы «Московская».

— Товарищ, будьте любезны…

А «товарищ» за стеклом с надписью «Администратор» смотрит на Степана Ивановича невидящими глазами и говорит:

— Свободных местов нет!

Девушка сказала и сейчас же уткнулась глазами в толстый истрепанный роман.

— Товарищ… — чуть не плача повторяет больной.

— Я уже сказала! — раздраженно бросает девушка, которую снова оторвали от интересной книжки, и с громким стуком захлопывает окошко.

Клавдия Ивановна бежит к старшему администратору. Но старший нисколько не лучше младшего.

И опять пришлось Степану Ивановичу, закусив от боли губу, волочить распухшую ногу по мостовым и тротуарам. Из первой гостиницы во вторую, из второй — в третью… А там на больного смотрят тем же равнодушным взглядом:

— Местов нет!

Но в том-то и дело, что свободные места были! В то самое время, когда Степан Иванович, мучаясь, стоял перед закрытым окошком, во всех трех гостиницах половина номеров пустовала.

— Они были забронированы местной табачной фабрикой, — оправдывались потом администраторы.

Какие же чрезвычайные обстоятельства заставили табачную фабрику забронировать за собой такую пропасть номеров? Может, здесь ожидался всемирный съезд курильщиков? Да нет: табачная фабрика просто-напросто готовилась праздновать свой юбилей. Директор разослал в разные концы страны приглашения, и хотя банкетные гости должны были приехать не сегодня и не завтра, тем не менее ни в один из свободных номеров Степана Ивановича не пустили.

Клавдия Ивановна побежала за помощью в горсовет, а там в воскресный день никого, кроме дежурного. Дежурный хотел помочь. Он долго и упорно звонил во все гостиницы, просил, умолял. Но администраторы гостиниц не поддавались на уговоры. Вот если бы им приказал директор треста гостиниц или директор табачной фабрики, — тогда другое дело.

Дежурный пытался дозвониться и к этим директорам, но… увы! В воскресный день нигде никакого начальства.

— Придется ждать до понедельника, — извинился перед Клавдией Ивановной дежурный. — А сегодня я рад бы помочь, да не могу.

Ждать, а как? Хорошо еще, что город южный, теплый. Клавдия Ивановна сажает мужа в такси и везет его за реку. Здесь, на опушке леса, она устраивает Степану Ивановичу импровизированную постель на еловых ветках, подкладывает под больную ногу дорожное одеяло, а сама думает: как быть дальше?

А Степан Иванович ни о чем не думает. Ему бы только хоть как-нибудь перетерпеть боль.

И вот в этот невеселый момент мимо Степана Ивановича проходит старичок из лесничества с лошадью и жеребенком. Старичок остановился, спросил:

— Что это с человеком?

Клавдия Ивановна ответила. Старичок вздохнул,

— Я бы пригласил вас к себе, — сказал он, — да я сам живу у сына. Вот, видите, в двух километрах отсюда домики. Я пойду поговорю с нашими.

И старик уходит. Через час рядом со Степаном Ивановичем останавливается еще один человек — рабочий, арматурщик Леонид Алексеевич. Да не один, а со всем семейством: с женой Раисой Наумовной, тещей Прасковьей Александровной, детьми. Семейство Жмениных выехало в воскресный день за город, на прогулку. И здесь, в лесу, Леонид Алексеевич увидел больного:

— Что с вами?

— Да вот несчастье с ногой.

Леонид Алексеевич смотрит на ногу и принимает немедленное решение:

— Едем в город. К нам. На Кузнецкую улицу.

— Что вы, неудобно! Мы даже незнакомы!

— Едем, едем, — поддержала Леонида Алексеевича жена.

— Едем, — сказала теща.

Глава семейства не стал терять времени зря и побежал за машиной. Степан Иванович сидел уже в такси, когда на опушку вернулся старичок. Он договорился и с сыном и с невесткой и теперь пришел за больным.

— Больной едет к нам, — говорят Жменины. Степану Ивановичу и Клавдии Ивановне неудобно перед стариком, который напрасно совершил из-за них четырехкилометровый путь. Клавдии Ивановне хочется как-то отблагодарить старика, а тот обижается:

— За что?

— За ваше доброе сердце.

— Так разве за это делают подарки?

…Леонид Алексеевич привез Степана Ивановича домой, уложил его в постель, позвонил в «скорую помощь», Приехал доктор. Осмотрел больную ногу, спросил;

— Почему не позвонили к нам раньше?

— Я думал, обойдется, — сказал Степан Иванович. — Мне бы только дня три-четыре полежать в постели,

И в самом деле, все обошлось бы благополучно, если бы к Степану Ивановичу отнеслись в гостинице по-человечески. А его заставили волочить больную ногу чуть ли не по всему городу, И вот теперь дело осложнилось. Больному угрожало заражение крови. Степана Ивановича в экстренном порядке пришлось отправить в больницу. Доктор Счастный, доктор Лейкина, медицинские сестры Римма, Татьяна Кузьминична бились полтора месяца, чтобы приостановить разрушительный ход болезни. Стараниями медиков заражение крови было предотвращено, нога спасена от ампутации.

Степан Иванович вместе с Клавдией Ивановной давно уже в Киеве. А их связи с новыми друзьями не порвались. Письма пишут все: Леонид Алексеевич, его жена Раиса Наумовна, их дети. Что же касается тещи, Прасковьи Александровны, то она недавно по приглашению своих друзей гостила в Киеве.

Честь и хвала им, добрым, внимательным людям! Ну, а что сказать о людях недобрых, равнодушных? Три девушки, что попались на пути Степана Ивановича, не только отказали ему в приюте. Ни у кого из них не нашлось для больного слова сочувствия. Хоть бы одна вышла из-за своей загородки, хоть бы одна спросила, что стряслось с приезжим, не нужно ли ему дать воды, не нужно ли вызвать врача.

А ведь приезжие стучались не только в окошки дежурных администраторов! Клавдия Ивановна бегала на прием к секретарю местной редакции Потапочкину, А тот даже не поднял на нее глаза, не сказал «здравствуйте», не предложил взволнованной, растерявшейся в чужом городе женщине стул.

— Простите, некогда, занят.

Секретарь, так же как и девушки из трех гостиниц, думал только об одном: как бы поскорее отделаться от посетителя. Когда через несколько дней сотрудники редакции устроили скандал Потапочкину за возмутительное, бюрократическое поведение, Потапочкин удивился.

— Какой Степан Иванович? — спросил он. — Неужели тот самый? Известный украинский поэт! Лауреат!

— Вот именно.

Секретарь схватился за голову:

— Ай, ай, какой позор! И такому человеку я отказал в помощи!

Это верно. Потапочкин невнимателен не ко всем своим посетителям. Полгода назад, например, к нему в кабинет вошел человек в модном сиреневом костюме и лаковых штиблетах. Представился:

— Будем знакомы. Степан Иванович!

— Как, тот самый?

— Да, тот самый, настоящий, из Киева.

Человек в сиреневом костюме не был ни настоящим, ни из Киева. Это был самозванный Степан Иванович, который, пользуясь славой украинского поэта, ездил под его именем по Советскому Союзу и обирал простаков. И секретарь редакции, завороженный сиреневой развязностью авантюриста, нашел и время и возможность быть радушным и гостеприимным. Он позвонил в ту самую гостиницу, где не нашлось места для настоящего поэта, и добыл номер для фальшивого. Но фальшивый не пошел в этот номер.

— Маловат.

И Потапочкин достал самозванцу тройной номер «люкс». Затем Потапочкин выделил в распоряжение гостя редакционную «Победу», А гость отказался от «Победы»:

— Не та марка.

Потапочкин растрогался и достал самозванцу «Волгу». Пусть ездит!

И тот ездил, бражничал, и все в долг. (Кстати, после того как фальшивый Степан Иванович сбежал, счета из гостиницы и ресторанов были отправлены для оплаты в Киев — настоящему Степану Ивановичу.) Но фальшивый не только ел, пил, ездил. Он безобразничал, скандалил, и никто его не призвал к порядку: ни дежурные администраторы, ни секретарь редакции Потапочкин. Наоборот, эти люди с обожанием смотрели на самозванца и были чрезвычайно счастливы, если самозванец, здороваясь, небрежно протягивал им два пальца.

— Вот с какой сердечностью мы встретили фальшивого Степана Ивановича! — сокрушаясь, говорит мне секретарь редакции. — А для настоящего я расстарался бы еще больше! Ну почему Клавдия Ивановна не сказала, что ее муж — поэт-лауреат! Ведь у Степана Ивановича такая громкая фамилия!

Ни рабочий-арматурщик, ни старичок из лесничества, ни доктор Счастный не спросили у Степана Ивановича, какая у него фамилия: громкая или негромкая. Люди увидели: человек в беде — и тут же пришли ему на помощь, предложили свой кров, свою дружбу.

А Потапочкин? Потапочкин из того сорта людей, которые бросаются в воду не сразу, Потапочкин должен сначала установить, кто тонет. Если заслуженный деятель республики, лауреат, тогда… пожалуйста. А если не заслуженный, то Потапочкин пройдет мимо, не оборачиваясь:

— Занят! Некогда! Обратитесь к моему заместителю!

1958.

КУКАРАЧА.

Сначала в редакцию принесли письмо, а дня через два пришел и его автор. Вернее, не пришел, а влетел в образе встревоженного, взволнованного гражданина.

— Помогите! Моему Мальчику семь месяцев, а ему до сих пор не дают золотой медали.

— Семь месяцев? Так за что же ему, собственно, давать медаль?

— За породу. Вы разве не акаете, кто мать моего Мальчика? Кукарача. Не та Кукарача, которая была у Жуховицких, а знаменитая, длинношерстная. И вот из-за гнусных интриг жюри…

Я смотрел на Владимира Васильевича Морева и не понимал. Ну можно ли взрослому, солидному мужчине принимать так близко к сердцу решение жюри собачьей выставки! А Владимир Васильевич волновался день, другой, а потом даже слег в постель, будто золотой медалью обнесли не семимесячную таксу, а его самого.

Все эти переживания были тем более удивительны, что на прядильной фабрике Владимир Васильевич Морев был известен как трезвый, рассудительный человек, И вдруг у этого человека из-за какого-то щенка — сердечный припадок.

— Они не имели права, — жаловался больной. — Мой Мальчик первый кандидат в медалисты. И по ладам, и по стати, и по экстерьеру.

На прядильной фабрике только удивлялись: когда технолог Морев успел сделаться таким знатоком собачьих статей? Ведь до самого последнего времени он с трудом мог отличить таксу от крысы.

Владимир Васильевич пристрастился к четвероногим недавно и неожиданно. Его увлечение щенками началось в, то время, когда появился новый директор хлопчатобумажного комбината Кирилл Константинович Пряхин. А новый жил, оказывается, в одном доме с Моревым и был владельцем Кукарачи, той самой знаменитой длинношерстной… Это он, Пряхин, дважды в день, утром и вечером, прогуливал своего пса по улице, вызывая умиление у жены Морева — Ольги Петровны. И в самом деле, картина была трогательная. Крохотная собачонка семенила рядом с крупным, могучим мужчиной. И этот мужчина осторожно переставлял ноги, которые колоннами возвышались над таксой, чтобы случайно не задеть ее, маленькую, чуть больше дамской туфельки.

Самого же Морева ежедневные прогулки владельца Кукарачи не умиляли, а коробили. При его-то солидности. И хоть бы пес был псом, а то какая-то каракатица.

И вдруг — неожиданный пассаж. Владимир Васильевич приходит с работы домой, а жена ему навстречу с такой же точно каракатицей в руках.

— Знакомься: Мальчик, сын Кукарачи.

— Зачем? Откуда?

— Пряхин подарил. Еле упросила. Это лучший щенок из помета.

Мореву хотелось взять этого лучшего и выбросить за порог. Но он сдержался и спросил:

— А кто будет гулять с твоим Мальчиком?

— По очереди. Я и ты.

— Я? Ни в коем случае.

Но попробуй не пойди. Жены нет дома, а пес скулит. И Морев волей-неволей стал сопровождать каракатицу на прогулки. Впереди бежала она, а сзади на поводке, пытаясь сохранить мужское достоинство, важно шествовал сам Владимир Васильевич.

Двадцать лет прожил Морев в доме текстильщиков и не знал, сколько бетонных тумб установлено на их улице. И вот теперь с помощью Мальчика он наконец произвел точный подсчет и тумб, и фонарных столбов, и троллейбусных мачт. И здесь, не то у столба, не то у тумбы, как-то в воскресный день знаменитая Кукарача встретилась после трехмесячной разлуки со своим пока еще безвестным отпрыском. Собаки обнюхались, а мужчинам пришлось приподнять шляпы и раскланяться.

— Здравствуйте.

— Здравствуйте.

Так технолог прядильной фабрики познакомился с директором своего комбината.

— Ну как? — спросил директор. — Не ругаете меня за собачку?

— Что вы, что вы! Мы все очень рады. И я и жена.

— А чумкой ваш Мальчик еще не болел?

— Чем?

— Э… э… друг, — пожурил технолога директор. — Какой же вы собаковод, если не слышали про чумку,

— Нет, почему же, — спохватился Морев. — Я слышал. Чумка — это то самое, которое… Ну спазмы, посинение… — начал было объяснять Морев и запутался.

— Нет, нет. Не то. Вы лучше сходите в ветеринарную лечебницу, вам объяснят, — посоветовал Пряхин и улыбнулся.

Два дня из-за этой улыбки Морев корил себя:

«Эх ты, шляпа. Встретиться в приватной обстановке с директором комбината — и так глупо оконфузиться»,

Для того чтобы в следующий раз предстать перед начальством более осведомленным человеком, Владимир Васильевич стал восполнять пробелы в своем образовании. Он не только консультировался у ветеринаров, но и в порядке самостоятельных занятий штудировал книжки кинологов, в которых писалось о собаках: об их болезнях, повадках, рационе…

В результате через месяц-другой Морев уже не краснел, сопровождая Кирилла Константиновича Пряхина с его Кукарачей в их утреннем путешествии от тумбы к тумбе. Владимир Васильевич столь бойко рассуждал об экстерьере, прикусе и разных блюдах из собачьего меню, что даже вошел в доверие к Пряхину, и тот пригласил Морева к себе в гости.

— Зайдите посмотрите на новое потомство моей Кукарачи.

После этого приглашения Владимир Васильевич почувствовал себя на короткой ноге с директором, и ему стали приходить в голову всякие фантазии. Вначале эти фантазии касались только Мальчика.

Хорошо бы выхлопотать этому щенку золотую медаль.

Затем Морев вспомнил и о себе:

— Не плохо бы и мне продвинуться из простых технологов в главные.

И чем чаще Кукарача семенила рядом с Мальчиком, тем подобострастнее смотрел Морев в глаза Пряхина: «А чем черт не шутит. Все в воле директорской».

Но Морев старался напрасно. Заботливый владелец Кукарачи оказался малозаботливым директором комбината, и его перевели с руководящей работы на рядовую. И хотя бывший директор продолжал жить в том же доме и гулял с Кукарачей по той же улице, но Морев как-то сразу утратил интерес к этим прогулкам. Мореву хотелось быть на короткой ноге уже не с бывшим, а с нынешним директором. Нынешний же, Сергей Сергеевич Карпов, был не собачником, а футбольным болельщиком. Карпов не чаял души в команде «Торпедо», а самого молодого игрока этой команды, Стрельцова, считал лучшим нападающим Европы,

И вот бывший собаковод в экстренном порядке стал перекрашиваться под болельщика, Морев выписал «Советский спорт», купил кучу футбольных справочников и с помощью этих пособий уточнил, сколько мячей в текущем сезоне забил противникам лучший нападающий Европы. Но одной этой цифры было мало, чтобы стать своим человеком у поклонников автозаводской команды. Истый болельщик «Торпедо» должен был знать не только, сколько мячей забил Стрельцов, но и чем забил. Сколько правой ногой, сколько левой. И не только чем, но и как забил: носком ли, подъемом, пяткой, коленом, грудью, плечом, бровью…

Такие подробности в официальных справочниках, конечно, не регистрировались. Их держали в своей памяти лишь завсегдатаи Восточной трибуны — мальчишки.

И Мореву пришлось устанавливать связи с незнакомым ему братством несовершеннолетних болельщиков. Он ходил на стадион, смотрел, свистел, постигал. К концу лета мальчишки стали считать странного дядю своим человеком. И не удивительно. Странный дядя сильно преуспел в их обществе. Он изучил биографии не только игроков «Торпедо», но и их жен, родственников, знакомых. Морев с апломбом рассуждал о недостатках защитной тактики, ругал нападающих «Динамо», «Спартака», хвалил Стрельцова. В общем, наступил день, когда Морев понял, что он уже созрел для знакомства с директором. А поняв это, он стал покупать билет не на Восточную, а на Северную трибуну.

Вот здесь мне и довелось встретиться во второй раз с технологом Моревым, и я поневоле обратил внимание на странное поведение этого человека.

Во время выступлений «Торпедо» Владимир Васильевич садился обычно поблизости от Сергея Сергеевича Карпова и громче всех поощрял действия молодого Стрельцова. А для того, чтобы эти поощрения производили больше впечатления, Морев широко пользовался жаргоном Восточной трибуны. Вместо того чтобы сказать «бей по мячу головой», он исступленно кричал:

— Мозгой ее, мозгой!

Сначала окружающие посмеивались над неистовым болельщиком. Потом стали привыкать к нему. И если иногда Морева не оказывалось почему-либо на стадионе, постояльцы Северной трибуны справлялись один у другого:

— А куда девалась наша «Мозга»? Не заболел ли он, случаем?

И вот как-то в конце зимы, в это самое тоскливое для болельщиков время, когда прошлый футбольный сезон уже закончился, а новый еще не начинался, Сергей Сергеевич Карпов встретил во время обхода прядильной фабрики технолога Морева и обрадовался ему, как родному.

— Смотрите, «Мозга». Разве вы наш, а не автозаводский?

— Как же, кадровый текстильщик.

— А я и не знал, — сказал директор и, лукаво подмигнув, добавил: — А ну, заходите ко мне сегодня, поговорим о текстиле.

Морев зашел, и болельщики заговорили, и конечно же не о текстиле, а о футболе. А это те же семечки. Их можно грызть часами.

Так технолог Морев познакомился с директором комбината, и, когда наступила весна, наши болельщики регулярно стали встречаться после работы на Северной трибуне. Встретятся, улыбнутся друг другу. Дальше улыбок дело у Сергея Сергеевича, однако, почему-то не шло. Морев ждал продвижения по службе, а Карпов об этом ни слова. Кончилась весна, наступило лето, а Владимир Васильевич все еще продолжал жить надеждами.

«Начнет «Торпедо» играть лучше, директор и подобреет», — успокаивал себя он.

И вот на финише футбольного первенства, когда автозаводцы начали выигрывать один матч за другим и Морев мысленно считал себя уже главным технологом фабрики, Сергея Сергеевича Карпова совершенно неожиданно послали работать в Среднюю Азию, а на его место был назначен директором Сидор Иванович Пятницкий.

От обиды Морев чуть не заплакал. Но огорчения не помешали, однако, ему предпринять энергичные действия, чтобы познакомиться с новым директором.

Познакомиться с директором? Чего как будто бы проще. Приходи к этому директору в приемный день и знакомься. Приходи, а с чем? Если бы у Морева были мысли и предложения по технологии прядильного дела! Но, увы, таких предложений у технолога Морева не было. Несмотря на все свои притязания, Владимир Васильевич был просто маленьким, серым человечком. И этот человечек, не надеясь на свои таланты, делал ставку на свои знакомства. Была бы у нового директора такая же Кукарача, как у старого, Морев с радостью снова снял бы свою шляпу у фонарного столба. Но новый оказался не собачником, а рыболовом-любителем. В результате через месяц-другой на языке у Морева было уже десятка три новых слов: лещ, подлещик, шелеспер, голавль… Владимира Васильевича интересовали теперь не только новые слова, но и новые проблемы: не «кто и как забивает мячи», а «кто на что клюет». У каждой рыбы, как выяснил Морев, был свой вкус. Одна ловилась на червяка, другая предпочитала мотыля, третья — мормышку. И все это нужно было Владимиру Васильевичу изучить, запомнить. Рыболовецкая наука давалась не без труда. Другие любители ездили рыбачить на машинах. А у Морева ни своей, ни казенной. Ему приходилось поспешать за рыболовами на своих на двоих. А сколько мук претерпевал Морев зимой! Пятницкий сидит над прорубью и только покряхтывает от удовольствия. Ему что? Грудь у Сидора Ивановича борцовская, в плечах — косая сажень. Такой от мороза только здоровеет. А Мореву при его радикулите — одни страдания. Владимиру Васильевичу в баньку бы, попарить поясницу, а он каждый выходной вместо отдыха мчится когда на электричке, а когда и вприпрыжку, за «Москвичами» да «Победами» поближе к природе, туда, где имел обыкновение проводить воскресные дни Пятницкий. Встречи с директором происходили в Звенигороде, на Клязьме, а то и под самой Каширой, на Оке. Сидор Иванович приедет, а облюбованное им место занято.

— Какая досада! Опять опоздал.

— Садитесь рядом. Рыбы сегодня много, всем хватит.

— На что берет?

— На распаренное пшено.

— А у меня пшена нет, — сокрушается директор,

— Что за разговор, одалживайтесь, — по-простецки говорит Морев и придвигает Пятницкому банку.

Рыбаки делят приманку, прикуривают от одного огня и закидывают удочки неподалеку друг от друга. Один смотрит на поплавок и думает о щурятах: пойдут они на распаренное пшено или не пойдут? Другому же в это время мерещится должность главного технолога.

— Господи благослови, кажется, клюнуло! — говорит он и опасливо добавляет: — Лишь бы только министерство не вздумало теперь менять на комбинате директора.

Морев боялся, однако, не только козней работников министерства, но и упрямства своей собственной супруги Ольги Петровны. А споры с супругой шли у него из-за таксы. Привязалась Ольга Петровна к своему Мальчику, и теперь хоть плачь. Три года назад Морев понимал и даже разделял такую привязанность. Но зачем держать каракатицу в доме сейчас? А Ольга Петровна, не считаясь с изменившейся конъюнктурой, продолжала растить и холить свою собаку. В результате на последних двух выставках сын Кукарачи получил две золотые медали. А каждая медаль — это нож в сердце Морева. А вдруг до нового директора дойдет, что он, Морев, был на близкой ноге со старым и даже получил от старого в подарок собачку?

А новому директору невдомек, чем озабочен Морев. Новый, улыбаясь, смотрит на свой тощий улов — за целый день два ерша и один пескарь — и говорит:

— На сегодня всё. Хотите, подвезу до дому?

И вот машина мчит двух рыбаков-любителей к городу. Один любитель смотрит в окно и восторгается видами, которые раскрываются по обеим сторонам дороги. А второй не обращает внимания ни на запорошенные снегом березы, ни на багровый закат над лесом.

«А что, если привязать этому проклятому Мальчику на шею камень да и ткнуть его в прорубь?» — думает второй, и впервые за весь день на его лице расцветает улыбка.

Шофер останавливает машину у дома текстильщиков. Рыбаки прощаются.

— До воскресенья! — говорит один,

— До воскресенья! — громко, чтобы слышали соседи, отвечает второй и, полный надежд, скрывается в подъезде.

1955.

СВОИ И ЧУЖИЕ.

В приемную южносахалинской городской больницы входит дежурный врач Лаврецкая. Она не смотрит ни на Ивана Николаевича Ящикова, ни на его жену Александру Михайловну, на руках которой плачет ребенок, Врач, как маньяк, устремляется к письменному столу:

— Чернила есть?

— Есть, — отвечает няня.

Врач опускает в чернильницу перо и громко спрашивает:

— Имя, отчество, фамилия?

— Зовут его Коленькой, — говорит мать, нежно глядя на ребенка, а отец добавляет:

— Сын у нас заболел.

Но врачу Лаврецкой, как видно, нет дела до больного, она поднимает на чету Ящиковых укоризненный взгляд и говорит:

— Имя, отчество больного нужно называть полностью.

— Уа… а… а… а! — плачет ребенок.

А доктор словно и не слышит этого плача.

— Имя, отчество? — строго повторяет она свой вопрос.

— Николай Иванович, — нервно отвечает отец ребенка, а мать извлекает этого самого Николая Ивановича из пеленок и кладет его перед Лаврецкой:

— Доктор, помогите.

Но у доктора Лаврецкой, оказывается, правило. Пока не заполнена история болезни, она ни за что не оторвется от письменного стола.

— Чем болел ребенок в детстве?

Трехмесячный ребенок только-только начал свой жизненный путь и ничем пока еще не болел, и тем не менее доктор поочередно называет все детские болезни, которые только существуют на свете.

— Корь была?

— Нет.

— Скарлатина? Дифтерит? Свинка?

— Уа… а… а, — стонет ребенок.

— Доктор, ему плохо, помогите! — плачет мать.

А доктор продолжает сыпать вопросами:

— Были ли в роду у больного алкоголики? Малярики? Не страдал ли кто из родителей больного шизофренией?

Отец ребенка уже даже и не сердится, Он автоматически отвечает «да», «нет» и терпеливо ждет, когда доктор задаст наконец свой последний вопрос и примется за осмотр ребенка. А последний вопрос, как назло, оказывается самым коварным,

— Где живет больной?

— В Невеле.

— Как, вы не из нашего района?

— Нет, из соседнего, — не подозревая ничего плохого, отвечает отец.

Тут доктор встает, в сердцах отодвигает чернильницу и говорит:

— Ездят, только зря время у врачей отнимают. — И, повернувшись в сторону санитарки, добавляет: — Проводите товарищей до двери.

— Что значит проводите, а как быть с ребенком?

— Мы чужих детей не лечим. Отправляйтесь в свою больницу.

Обескураженные родители переглянулись. Маленький Коля уже был в своей больнице. Местные врачи Любовь Ивановна Уразова и Антонина Васильевна Прохорова приложили немало сил, чтобы помочь больному ребенку. Но в Невельской больнице не было детского отделения, и по совету врачей Ящиковы повезли мальчика в соседнюю больницу,

Восемь часов продолжалось это путешествие с больным ребенком на руках. Но вот наконец и долгожданная южносахалинская больница.

— Ну, маленький, — успокаивает мать измученного сынишку, — сейчас тетя доктор даст лекарства, и тебе станет легче.

Но тетя доктор не дала маленькому лекарства. Родители пошли к главному врачу больницы. А главный врач сказал то же самое:

— Мы лечим только своих.

Свои, чужие. Какой нелепый и непонятный способ деления больных. Невельские и южносахалинские врачи живут по соседству. Подчиняются они одному облздравотделу и обслуживают главным образом работников одного и того же рыбообрабатывающего объединения, и вот поди ж ты. Вместо того чтобы оказывать медицинскую помощь, врачи-соседи указывают больным на дверь. Маленький Коля был не первым, кто испытал на себе все прелести такого гостеприимства. Он чуть было не погиб, этот ребенок, во время своих путешествий и злоключений. Спасибо старым друзьям-врачам невельской больницы Прохоровой и Уразовой, которые вновь приняли больного младенца под свое покровительство.

Пережитые волнения заставили Ящикова-старшего направить в адрес заведующего облздравотделом Антропова большое взволнованное письмо. Заведующему предоставилась замечательная возможность собрать медицинских работников — южносахалинской городской больницы и нелицеприятно поговорить с ними о врачебной этике. Заведующий облздравотделом мог продемонстрировать в лице Лаврецкой образцовый экземпляр врача-чинуши, врача-бюрократа. Но завоблздравотделом производственного совещания не устроил. Вместо этого он велел подать себе чернил и составил Ивану Николаевичу Ящикову ответ такого содержания: спасибо-де за сигнал. Меры по вашему письму приняты. Врачи невельской больницы за проявленное ими недобросовестное отношение подвергнуты резкому осуждению.

Воистину с больной головы да на здоровую. Врачи невельской больницы Прохорова и Уразова вылечили и выходили маленького Колю. Любовь Ивановна Уразова отрывала даже у своего ребенка часть материнского молока, чтобы поддержать силы трехмесячного истощенного младенца, и вместо благодарности завоблздравом Антропов пишет в приказе: «недобросовестное отношение…» А врачу Лаврецкой, которая даже не подошла к больному ребенку, ни упрека, ни резкого осуждения.

— Ребенок-то чужой, — рассудил завоблздравом.

Ответ этого зава возмутил Ящикова, и он решил переправить его в Министерство здравоохранения СССР. Иван Николаевич надеялся, что работники министерства раскритикуют бюрократические действия Антропова и помогут навести порядок в подведомственных ему медицинских учреждениях. Но увы. Жалоба на Антропова была направлена на суд тому же Антропову: ты, мол, виноват, ты поэтому сам разберись и о результатах извести заинтересованные стороны. И вот одна из сторон получает в скором времени новую отписку за подписью Антропова.

Иван Николаевич Ящиков снова пожаловался в Министерство здравоохранения. И что б вы думали? Вторая жалоба на Антропова опять была послана на разбор Антропову.

Кто же работает с письмами трудящихся в Министерстве здравоохранения? Может быть, случайные люди? Ничего подобного. Письма Ящикова побывали сначала в руках членов коллегии, затем их направили для принятия мер начальнику отдела лечпрофпомощи А. Хлопотушкиной.

У Ивана Николаевича Ящикова собралась сейчас изрядная переписка с органами здравоохранения, но среди полученных им ответов нет ни одного по существу. А ведь Иван Николаевич задавал серьезный вопрос. Он спрашивал: может ли врач советской больницы отказать больному в неотложной помощи только потому, что больной прописан не в этом, а в соседнем районе?

Полгода назад члены коллегии Министерства здравоохранения СССР поручили Хлопотушкиной ответить на этот вопрос. Поручили и не проверили исполнение. Члены коллегии надеялись, что Хлопотушкина их не подведет. А Хлопотушкина по плохому примеру доктора Лаврецкой начинала, оказывается, каждое дело с вопроса:

— Чернила есть?

А при работе с письмами трудящихся, так же как и при приеме больных, главное не в чернилах, а в сердце. Главное не отписаться, а разобраться, чтобы помочь и делу и людям.

1954.

ХВОСТЫ И КОПИИ.

— Следующий!

В комнату входит мужчина. Старенький. Сгорбленный. В комнате три стола. Около каждого стул. Мужчину приглашают сесть. Он кряхтит, а не садится. Мужчина слышит за своей спиной нетерпеливое дыхание очереди и просит:

— Пожалуйста, поскорей!

Чтобы снять копию со свидетельства о браке, заверить ее печатями, зарегистрировать в книге исходящих бумаг, три сотрудницы тратят пять минут. Как будто бы немного, а поток посетителей тем не менее не иссякает. В нотариальной конторе с утра до вечера длиннющий хвост. Он начинается у стола Татьяны Степановны Павленко, тянется через две комнаты и два коридора и оканчивается где-то у входной двери. Мне нужно взять справку у старшего нотариуса. Но попробуй пройди к ней. Вход в комнату Татьяны Степановны только в порядке живой очереди. Вчера я был в этой очереди сорок пятым. Сегодня пришел пораньше, а у двери до меня двадцать три человека, и почти все требуют заверенных копий со свидетельства о браке, кричат: скорей, скорей!

Что случилось? Отчего такая спешка? Может быть, ЦСУ проводит экстренный переучет всех женатых, вдовствующих и разведенных? Оказывается, ничего подобного. Сведениями о семейном состоянии трудящихся интересуются не органы статистики, а совсем другие учреждения и организации.

У работницы Носовой заболел десятилетний сын Алеша. Мать везет ребенка в полушкинскую больницу. И хотя этот ребенок записан в паспорте у матери, больница требует нотариальные копии с двух документов: со свидетельства о браке матери и со свидетельства о рождении сына.

Паспорту не верят не только администрация больницы, но и сотрудники райсобеса. У работницы Назаровой не один сын, а семь, и ей приходится снимать копии с семи метрических свидетельств. А так как четверо из семерых женаты, то у матери требуют дополнительно еще четыре копии и с брачных свидетельств. Без этих документов работники собеса отказываются признавать наличие хронического ревматизма у старой работницы.

Корреспондент газеты забежал в нотариальную контору на несколько минут, за справкой, и задержался здесь на несколько дней.

Чтобы лучше изучить обстановку, он стоит уже на только по ту сторону письменного стола, но и сидит по эту, на месте секретаря-машинистки. Разговор с посетителями ведется уже не в три голоса, а в четыре, бумажки считываются не в шесть, а в восемь глаз. Мы подгоняем один другого. Скорей, скорей! Пишущая машинка творит чудеса. Она уже не печатает, а выстреливает свои копии. Десятками… Сотнями… А люди, стоящие в очереди, требуют еще и еще.

Я прихожу в нотариальную контору, как на службу. День, два, а на третий начинаю бунтовать. Я смотрю на трех новых своих товарищей — двух нотариусов и консультантку Марину — и думаю: что мы делаем? Помогаем трудящимся? Нет! Мы в поте лица льем воду на мельницу волокитчиков и бюрократов. Каких? Да многих. И прежде всего бюрократов из министерств просвещения и высшего образования.

В самом деле. Чтобы поступить на очное отделение высшего учебного заведения, молодой человек должен предъявить приемной комиссии свой паспорт. Только и всего. А для поступления на заочное или вечернее отделение, в техникум или какую-нибудь специальную школу предъявления паспорта уже недостаточно. Абитуриент должен представить копию свидетельства о рождении, заверенную нотариусом.

Чтобы записать ребенка в общеобразовательную школу, родителям достаточно предъявить метрику. Директор посмотрит на нее и тут же возвратит назад. А попробуйте записать сына или дочь в ясли, детский сад, школу-интернат, в спортивную или музыкальную школу. — с вас потребуют копию с метрики, засвидетельствованную нотариусом.

Сильны бюрократы из ведомств просвещения и образования, ничего не скажешь! Но бюрократы из жилищных органов еще сильнее.

Человеку дают ордер на квартиру в новом доме. Его бы поздравить. Одарить улыбкой. Куда там! Деятели райжилотделов, ЖЭКов, управдомы, председатели жилкомиссий наперегонки стараются омрачить человеку радость новоселья. У будущего новосела все необходимые документы в руках. Он показывает их жилищным работникам. Читайте. Но тем одного прочтения мало. Те читают, говорят «хорошо», «правильно» и, несмотря на это, просят представить заверенные копии.

С каких же документов будущему новоселу нужно снять копии? Вот считайте: со справок с места работы (мужа, жены, детей), со свидетельств о браке, рождении и разводе (если таковой был), с выписки из домовой книги, с решений и определений судов (в случае, если они происходили). А пенсионерам, кроме того, требуется представить дополнительно: копии с пенсионного удостоверения, со справки ВТЭКа, с медицинских заключений, с трудового списка. А в этих списках по 20 — 30 страниц!

Везде ли так? Нет! Разбирая дела о назначении алиментов или о разводе, народные суды не требуют никаких копий. Кому нужны копии, если судья собственными глазами видел подлинные свидетельства о браке или о рождении? Сам читал справки и с места работы и с места жительства. Молодцы судьи! А вот управдомы, инспектора собеса, директора техникумов, заочных институтов не желают следовать прекрасному почину народных судей. Эти по-прежнему не доверяют не только ближним, но и самим себе. Этим мало прочесть, мало увидеть. Им нужно, чтобы кто-то третий заверил ими прочитанное двумя штампами и тремя печатями.

Отрыжки недавних, недобрых порядков. Времена всеобщей подозрительности давно минули, осуждены, а дух этого времени нет-нет да и проглянет в самом неожиданном месте.

Заведующая яслями требует копии со свидетельства о рождении Екатерины Евгеньевны Воробьевой. Требует не для пользы дела, а для «личного дела» в папку Екатерины Евгеньевны. А Екатерине Евгеньевне от роду всего восемь месяцев и три дня. Екатерина Евгеньевна ест, пьет и пачкает пеленки. Вот и все ее дела. Зачем же заводить специальную «папку» на Екатерину Евгеньевну?

Как зачем? На всякий случай! Для перестраховки! А изъян от перестраховки не только моральный, но и материальный. По подсчету нотариуса Ждановского района Никольской, за год их контора произвела 58 тысяч нотариальных действий, из них 46 тысяч пришлось на выдачу копий. Это по одной конторе, а двадцать шесть других московских контор выдали еще около миллиона копий. Чтобы заверить одну копию, человек должен три-четыре часа, то есть половину рабочего дня, простоять в очереди. Значит, только за один год жители Москвы истратили на получение никому не нужных бюрократических бумажек 500 тысяч рабочих дней!

Это про рабочие дни. А как подсчитать, сколько было испорчено крови, потрепано нервов на разговоры и уговоры управдомов, инспекторов райсобеса, на бесцельные хождения от стола к столу в районо, райздраве?

Нотариусы Москвы писали по этому поводу письма в Министерство юстиции. Министерство юстиции входило в контакт с министерствами просвещения, социального обеспечения, с жилищными органами. Юристы просили отменить старые инструкции. А результата никакого.

Посидев несколько дней на стуле секретаря-машинистки Краснопресненской нотариальной конторы, я захотел войти в контакт с представителями трех высоких организаций, которые не пожелали ответить делом на добрый призыв Министерства юстиции. Я звоню, спрашиваю:

— Вам нужны копии с брачных и иных свидетельств?

— Нет!

— Так не требуйте их. Не мучайте людей!

А в ответ многозначительное молчание. И я понимаю. И работники Министерства просвещения, и работники жилищных органов давно бы составили новые, более современные инструкции, да боятся, как бы их не обвинили в отсутствии бдительности.

Страшное дело — сила привычки!

1962.

БЕЗ БЛАГОСЛОВЕНИЯ УПРАВДОМА.

— Вы человек семейный?

— Холостой.

Анна Сергеевна сурово оглядывает Костю Колотова и кричит в коридор:

— Следующий!

В комнату входит Шура Марова и начинает извлекать из своей сумочки документы. Анна Сергеевна внимательно просматривает их. Все как будто бы в порядке. Вот диплом об окончании вуза, а вот отношение из министерства, свидетельствующее о том, что молодой инженер направляется для работы в город Дедунинск, на кордную фабрику.

— Замужем? — ласково спрашивает Анна Сергеевна Шуру.

— Пока одинока.

Улыбка сходит с лица Анны Сергеевны.

— Не тех людей прислали нам в этом году из текстильного института, — ворчливо говорит она. — Восемь специалистов, и все несемейные. А что бы им взять да и прислать вместо холостяков и незамужних девиц четыре инженерно-текстильные супружеские пары.

— А разве это имеет значение для успешной работы фабрики?

— Для прядильного отдела, может, и не имеет, а вот для коммунального — очень большое. Завтра все эти холостяки женятся…

— Ну и что тут плохого?

— Коммунальный отдел должен видеть дальше молодоженов. Им, как говорится, радость, а коммунальному отделу дополнительные заботы: готовь супругам после свадьбы отдельные комнаты.

Анна Сергеевна была когда-то милой, сердечной женщиной, а как только назначили ее заведующей жилищно-коммунальным отделом, сердечность Анны Сергеевны заметно пошла на убыль. Вместо того чтобы радоваться вместе с фабричными девчатами и парнями их счастью, Анна Сергеевна берет под подозрение каждую новую свадьбу, каждого новорожденного ребенка.

Как мы уже сказали, текстильный институт прислал на фабрику восемь своих воспитанников. Прошло три года, и за это время почти все вновь прибывшие инженеры превратились из одиночек в семейных. Первой пришла в коммунальный отдел Шура Марова.

— Анна Сергеевна, поздравьте! Я выхожу замуж.

— А он кто, твой жених?

— Хороший парень. Добрый, умный.

— Я не про ум спрашиваю, а про его профессию. Он текстильщик?

— Нет, железнодорожник.

— Это плохо. Коммунальный отдел не одобряет твоего выбора.

— Почему?

— Нам нет никакого резона прописывать на фабричной площади чужого человека.

— То есть как чужого? Мы любим друг друга.

Но Анну Сергеевну эти разговоры мало трогают. На все доводы Шуры Маровой она отвечает сухим, бесповоротным «нет».

К Косте Колотову приехали из Фрунзе родители. Костя окончил институт, стал инженером и, как добрый сын, решил перевезти к себе своих стариков.

— Анна Сергеевна, — сказал Костя, забежав перед работой — в коммунальный отдел, — у меня радость: отец приехал!

— А он кто, твой отец, текстильщик?

— Нет, пекарь.

— Отправляй своего отца немедленно обратно. Мы его не пропишем на фабричной площади.

— Но вы же прописали отца Марксины Караськиной?

— Отец Марксины электрик. Такие люди нужны нашей фабрике. А пекари не требуются.

Римма Плотвина и Алексей Котлов приехали в Дедунинск в числе других молодых специалистов. Их обоих поселили в новом доме: Римму с подругой во втором подъезде, а Алексея с товарищем — в третьем. Выписывая четыре ордера по соседству, работники коммунального отдела лелеяли мечту женить подъезд на подъезде. Зачем, думалось им, молодым людям искать счастья вдали от своей фабрики, среди работников чужих профессий, если счастье живет рядом с ними?

В самом деле, чего как будто бы проще! Женихи и невесты записаны в одной домовой книге. Их только расписать по парам, и все. Но увы! Молодые люди женятся не по разнарядке управдомов. Алексей Котлов объяснился в любви не Римме Плотвиной, а Варе Ивановой, а Римма Плотвина вышла замуж не за Алексея Котлова, а за Валентина Ананчева. И обе пары прямо из загса отправились в коммунальный отдел.

— Анна Сергеевна, поздравьте!

Алексею Котлову повезло. Его жена работала в фабричной лаборатории, поэтому его выбор был одобрен коммунальным отделом:

— Молодец! Ты женился на своей.

А Римме Плотвиной не повезло — ее мужа не прописали в фабричном доме. Он «чужой».

Почему чужой? Валентин родился в Дедунинске. Его отец, мать, сестры работают на Дедунинской фабрике. Сам Валентин по возвращении из армии работал и учился на поммастера здесь же, на фабрике, и только недавно перешел из ленторовничного цеха на соседний завод. Тем не менее Анна Сергеевна не прописала его на площади жены: «Чужой!».

В домах текстильной фабрики должны жить текстильщики. Это правильно. Но члены семей текстильщиков могут быть кем угодно — железнодорожниками, лекарями, педагогами, плотниками — и спокойно жить в фабричном доме. Так сказано в советских законах. Почему же управдомы Дедунинской фабрики нарушают эти законы? Муж Риммы Плотвиной не прописан в комнате жены… Римма должна стать матерью, и комсомольцы решили помочь Римме собрать свою семью под одной крышей. Комсомольцы отправились к главному инженеру фабрики с жалобой на коммунальный отдел, а главный инженер встретил комсомольцев довольно неожиданным заявлением:

— Пусть Плотвина живет врозь с Ананчевым!

— Почему?

— Поммастера не пара мастеру, У нее высшее образование.

«Наш главный инженер, кажется, человек современный, — пишет в редакцию технолог прядильного цеха Ольга Чмутова, — а рассуждает этот инженер по-прадедовски. Что значит не пара? Разве Римма и Валентин — люди разных классов? «Он был титулярный советник. Она — генеральская дочь». Они любят друг друга, так почему бы им не быть мужем и женой?».

Директор Дедунинской фабрики не разделяет рассуждений главного инженера о неравном браке, тем не менее он не помог Ананчеву прописаться в доме, где живет его жена.

— Дело не в высшем образовании, — говорит директор. — У нас просто-напросто туго с жилплощадью, а молодые специалисты, не считаясь с этим, обзаводятся семьями и создают чрезвычайное положение.

В прошлом году в город Дедунинск было прислано восемь молодых специалистов, в этом — двадцать два, И если в том году молодые инженеры отпраздновали шесть свадеб, то на будущий год таких свадеб будет раза в три больше. И зря на Дедунинской фабрике относят каждую свадьбу в разряд чрезвычайных происшествий. Молодежь женится, обзаводится детьми не затем, чтобы досадить коммунальному отделу, как — кажется Анне Сергеевне, а по велению своего сердца.

Мир должен быть населен, сказал Шекспир.

1951.

ГОЛАЯ НАТУРА.

В студии изобразительных искусств молодые рабочие тракторного завода с увлечением рисовали картину «На пляже». Художник Шабуров был доволен: его ученики — токари, литейщики, техники, лаборанты, совмещая ударную работу на заводе с серьезной учебой в студии, достигли за четыре года немалых успехов.

Очередное занятие подходило к концу, когда в студию внезапно пришел секретарь комитета комсомола Самолазов. Секретарь многозначительно осмотрел работы, подошел к натурщикам и мрачно произнес:

— Слазьте.

— Почему «слазьте»? — удивился Шабуров. — Это наша модель.

— Модель без носков и рубах? — иронически спросил Самолазов.

— Да, полуобнаженная. Так полагается по учебной программе.

— Покажите.

Принесли программу. Самолазов небрежно перелистал ее и задал новый вопрос:

— Откуда вы это взяли?

— Программа разработана изостудией ВЦСПС и прислана нам из Москвы.

— Так пусть там и рисуют полуобнаженную модель, а у себя на заводе мы не допустим подобного безобразия, — решительно заявил Самолазов.

Студийцы обратились за помощью к директору клуба. Тот выслушал их, почесал за ухом и сказал:

— Я, ребята, на вашем месте не спорил бы. Нельзя полуобнаженную — рисуйте натуру в шубе. Пусть ваша картина называется не «На пляже», а «На зимовке».

Студийцы отвергли это предложение и отправились за помощью к заведующему культсектором завкома. Однако профсоюзный деятель не стал поддерживать молодых художников.

— Мне Самолазов уже учинил из-за вас один скандал, я не хочу, чтобы был второй.

Пошли художники к председателю завкома, чтобы выяснить в принципе, можно ли в рабочей студии рисовать полуобнаженную модель или нельзя.

— Нельзя, — ответил председатель.

— Тогда как же мы научимся рисовать человека? — спросил один из молодых художников.

— А зачем вам рисовать человека?

— Древние греки с этого начинали свою учебу, Нельзя стать художником, не умея рисовать человеческое тело.

— Древние греки нам не указ, — сказал председатель, — и по ним равняться — нечего. Хотите рисовать — пожалуйста, срисовывайте коленчатые валы, подшипники, это вам не запрещается.

И тракторозаводские блюстители нравственности строго-настрого запретили студийцам закончить картину «На пляже».

Хорошая художественная студия, получавшая на конкурсах премии, почти прекратила работу. Узнал об этом Центральный Комитет комсомола. Возмутился. Тракторозаводским искусствоведам было сказано коротко и ясно: не мешайте студии работать, дайте ей возможность вести занятия по программе, которая прислана на завод из Москвы.

Все как будто бы в порядке? Вопрос ясен, и споры можно прекратить! Ан нет, Самолазов и другие псевдоблюстители нравственности остаются на прежних позициях. И до сих пор ведут спор на тему: «Допустима ли голая натура, и если она уж голая, то до каких пределов?».

1956.

КАПЛЯ ДЕГТЯ.

Сделав уроки, девочки выбежали в садик попрыгать через веревочку. Аня сосчитала всего до пятнадцати, как ей перехватило дыхание. Аня сказала «шестнадцать» и прыгнула еще раз. Дышать стало труднее. Аня посидела на скамейке, отдохнула и снова вышла на круг. На этот раз ей удалось сосчитать всего до восьми… Закружилась голова, подкосились ноги, и девочка потеряла сознание. Подружки заволновались, закричали:

— Аня! Аннушка!

Из дома выскочила Аннушкина мама Мария Ивановна, брат. Вскоре у садика остановилась машина «скорой помощи». Врач вытащил из саквояжа нашатырный спирт, шприц, камфару. Санитар принес подушку с кислородом. Проходит пять, десять минут… И вот наконец у девочки начинают розоветь щеки, открываются глаза. Девочка делает первый глубокий вздох.

— Доктор, что с ней? — спрашивает Мария Ивановна.

А доктор не отвечает. Он берет девочку в машину и увозит с собой.

Аня пролежала в больнице два месяца. В декабре ее положили еще на два, потом еще… Девочка таяла, слабела. Она не могла уже ни бегать, ни прыгать. И как ни старались врачи, что они ни предпринимали, лечение не помогало дочери Марии Ивановны. А тут как-то ночью девочке стало совсем худо. Мария Ивановна в панике. Посылает сына на завод за мужем. Степан Миронович просит подручного подменить его — и домой. А дома полно врачей. Из неотложки, «скорой помощи», районной поликлиники.

Крепкий человек был Степан Миронович. Двадцать пять лет имел он дело с огнем, горячим металлом. А тут сробел, раскис. Хочет подойти к врачам, спросить, как дочь, и не может. Вместо него к доктору подходит кто-то из заводских товарищей и говорит:

— Если девочке что-то нужно, вы скажите, не стесняйтесь. Мы поможем по-соседски. Соберем деньги на самые дорогие лекарства.

Но Анечке трудно было помочь лекарствами. Даже самыми дорогими. После перенесенной когда-то ангины у девочки трансформировался митральный клапан сердца. Он был в семь раз меньше нормального. Спасти больную от гибели мог только нож хирурга.

Операция на сердце. И не на каком-то чужом, абстрактном сердце, про которое рассказывалось в журнале кинохроники (Анечкины родители видели этот фильм весной), а на сердце родной дочери. Ну, как решиться на такое?

Друзья, родные не оставляли в эти дни семью старого вагранщика. Они приходили, успокаивали и Марию Ивановну и Степана Мироновича, уговаривали их не бояться операции.

Уговаривали и уговорили. А уговорив, тут же пустили шапку по кругу:

— Это, Мария Ивановна, тебе с дочкой на дорогу.

Скорый поезд привозит Анечку в Москву. Рядом с вокзалом гостиница. Дойти до нее здоровому человеку — три минуты. А Анечка идет тридцать. Останавливается. Отдыхает. Мария Ивановна вводит дочку в вестибюль, а сама — к дежурному администратору. Тот видит бледную, больную девочку и, вместо того чтобы предложить ей стул, сухо говорит:

— Свободных коек нет.

Мария Ивановна идет к директору. А директриса Евгения Ивановна, оказывается, ненамного добрее администратора. Она дает маме с дочкой койки, но не в одной комнате общежития, а в разных.

А в общежитии в этот день были свободные комнаты. Директриса могла поселить мать с дочерью, вместе. Могла и не захотела. Дочь разлучили с матерью, она разволновалась. От волнения ей стало хуже. Ночью пришлось вызвать врачей «скорой помощи» с камфарой, кислородной подушкой.

В Институте сердечно-сосудистой хирургии, том самом, про работу которого рассказывал журнал кинохроники, Марию Ивановну встречают гостеприимнее. И хотя в институте действительно туго со свободными местами, врачи кладут Анечку в палату вне очереди и сразу же начинают готовить к операции. Анечку осматривают, выстукивают. Терапевты, хирурги, невропатологи прослушивают больное сердце, просвечивают, зондируют его.

Двадцать третьего июня Вероника Александровна Быкова при двух ассистентах — докторе Александре Давидовиче Леванте и докторе Жевдате Саидовиче Каримове — приступает к операции. Проходит час, два, три, четыре, и все это время Мария Ивановна сидит во дворе больницы и не спускает глаз с окон пятого этажа, за которыми находится операционная. Трудно сказать, что переживает, думает, сколько раз за эти четыре часа бедная мать прощается с дочерью. Но вот занавеси на пятом этаже колыхнулись, и Мария Ивановна видит в окне доктора Каримова. Он кивает ей и, сбежав вниз, говорит:

— Все в порядке!

Мария Ивановна хочет подняться наверх, но Жевдат Саидович не пускает:

— Анечка утомилась. Сходите домой, отдохните и вы, а вот завтра…

Усталая, возвращается Мария Ивановна поздно вечером в гостиницу. Уборщицы, горничные поят ее чаем, спрашивают про дочь, и вдруг является посыльный:

— Вас вызывает дежурный администратор.

Мария Ивановна бежит по лестницам вниз. Может, администратору позвонили из больницы, сказали что-нибудь про Анечку? Но администратор ведет речь не про Анечку. Он даже не спрашивает про нее. Администратор предлагает Марии Ивановне немедленно выехать из гостиницы.

— Как выехать?! Куда?

— Домой, в Одессу!

— Я не могу ехать в Одессу. Моя дочь в больнице. Она маленькая. Ей будет страшно оставаться одной.

Но администратор неумолим. Несмотря на поздний час, он вычеркивает Марию Ивановну из списка жильцов и выпроваживает на улицу.

Большой ночной город. А в этом городе ни родных, ни знакомых. До рассвета пять-шесть часов. И вместо того чтобы спать в чистой, мягкой постели, Мария Ивановна плутает по темным переулкам, сидит, прикорнув к стене, в чужих подъездах. Наконец наступает утро, Анечкина мать спешит на рынок. Покупает цветы, яблоки и — в больницу. А дочь не радуется цветам, она с тревогой смотрит на мать, спрашивает;

— Что с тобой, мама?

А маме не двадцать лет, а под шестьдесят. Ночь без сна не проходит для нее незаметно. Лицо у мамы бледное, усталое. Под глазами большие черные круги. А следующая ночь снова без крова. Черные круги еще больше. Мария Ивановна идет к директрисе. Евгения Ивановна не только директор гостиницы, она женщина, мать. Она должна посочувствовать. Но эта женщина не умеет сочувствовать. Директриса держит Марию Ивановну в своей приемной до двенадцати ночи, А в двенадцать выходит и говорит:

— У меня для вас койки нет.

Операция на сердце. После нее сердце должно находиться в полном покое. А Анечка взглянет в усталые, невыспавшиеся глаза матери — плачет, волнуется.

Смелая, удачная операция. Это очень много, но это, к сожалению, не все. Моральный фактор значит порой в лечении не меньше фактора хирургического и медикаментозного.

Я сосчитал всех тех, кто готовил девочку к операции, оперировал ее, ухаживал за ней в послеоперационный период. Таких оказалось сорок. Врачи, профессора, сестры, няни, лаборанты. Эти сорок совершили чудо воскрешения из мертвых. И вот теперь медицинское чудо по милости одного жестокосердного чудища должно было пойти насмарку. В бочку меда попала капля дегтя.

Я иду к директрисе, спрашиваю, почему она заставляет Марию Ивановну жить на улице. И директриса отвечает:

— Согласно имеющемуся циркуляру, жить в гостинице больше тридцати дней нельзя.

Правильно, нельзя. Но кому? Толкачам, любителям командировочных. Тем, кто тратит на гостиницы государственные деньги. А Мария Ивановна — мать. И эту мать держит в гостинице не корысть к государственным деньгам, а чрезвычайное обстоятельство.

Евгения Ивановна, говорят, неплохой администратор. В ее гостинице тепло, светло, чисто. Но у хорошего администратора вздорный, деспотичный характер. Будь Мария Ивановна побойчее, она могла бы пожаловаться на директрису. Достать койку в другой гостинице. А мать Анечки — пожилая полуграмотная женщина. Эта женщина впервые выехала из родного города. Да еще при таких чрезвычайных обстоятельствах. Растерялась. Марию Ивановну, конечно, не бросили в беде. Помогли. Но сделала это, увы, не директриса, а рядовые работники гостиницы.

Видит горничная Афонина, как мать Анечки выходит заплаканная из кабинета директрисы, бросается вслед за ней на ночную улицу и приводит ее черным ходом назад.

Два дня живет Мария Ивановна в общежитии под чужой фамилией и все боится: не дай бог, дознается до ее тайны директриса, тогда Афониной не миновать увольнения. И чтобы успокоить Марию Ивановну, другая горничная, Люба Вязанкина, приглашает Анечкину маму к себе домой. И хотя дом этот тесен, одна комната на пятерых, но муж Любы и ее дети принимают Марию Ивановну как близкого, родного человека. И этот человек живет шестым членом дружной семьи Вязанкиных вплоть до полного выздоровления Анечки.

А когда Анечку выписали из больницы, Вязанкины напекли пирогов и устроили в честь своих гостей настоящий праздник. Не было в этот день матери счастливее Марии Ивановны. Еще бы, сидела эта мать рядом с дочкой. Здоровой, розовощекой. В кругу настоящих друзей.

О счастье и злоключениях Марии Ивановны можно было бы написать еще месяц назад. Но наш фельетон мог бы в те дни разволновать больную девочку, помешать ее выздоровлению. Сейчас Анечкино здоровье уже вне опасности. Я советуюсь с работниками Института сердечно-сосудистой хирургии и с работниками гостиницы, и все они благословляют меня на фельетон. Лишь одна Люба Вязанкина отводит автора в сторону и шепчет ему на ухо:

— Только не сообщайте, пожалуйста, мою фамилию. Директриса узнает, уволит!

Плох директор, если подчиненным приходится скрывать от него добрые поступки. Но вы, Люба, не бойтесь. Если директриса захочет уволить вас, вступятся и товарищи по работе и редакция. А вот если уволят вашего директора, то вступиться за нее желающих уже не будет.

1967.

В ГОСТЯХ У СЕБЯ ДОМА.

Возмущение Хамида Паранджаева было совершенно законным. В третий раз за последние полтора года секретарь райкома комсомола отправлял статотчет в Ташкентский обком комсомола, и в третий раз он должен был писать одно и то же:

«Количество девушек в организациях сократилось».

Чаша терпения Хамида Паранджаева наконец переполнилась, и, вместо того чтобы подписать очередной отчет, он созвал экстренное заседание бюро райкома. Нужно отдать должное комсомольскому секретарю: Хамид Паранджаев не стал произносить длинных назидательных речей по поводу всем известных истин. Секретарь райкома был человек дела. Он вооружился карандашом и стал определять, кто из комсомольских активистов виноват в создавшемся чрезвычайном положении.

Первому пришлось отдавать отчет секретарю комсомольской организации самого большого в районе колхоза.

— Сагимбек, — задал вопрос секретарь райкома, — доложите бюро, сколько девушек вы приняли в комсомол?

Сагимбек встал и, краснея, развел руками:

— В этом году ни одной.

— А в прошлом?

Сагимбек покраснел второй раз.

— И в прошлом году ни одной.

— А сколько комсомолок выбыло у вас из организации?

— Пять.

— Почему?

— Вышли замуж.

— А вы бы взяли и объяснили молодоженам, что в комсомоле могут состоять не только холостые, но и семейные.

— Жен агитировать не нужно, — сказал Сагимбек. — Жена по доброй воле никогда не уйдет из комсомола. Беда в мужьях. Есть еще у нас мужчины с отсталыми взглядами.

— А вы разоблачите хоть одного такого.

— Как же его разоблачишь? На людях он передовой человек бывает, даже комсомольский активист.

— Действуйте невзирая на лица, — строго сказал секретарь райкома. — Пойдите да посмотрите, кто он, этот активист, — друг-товарищ своей молодой супруге или хан-повелитель? А вы, наверно, и дома-то ни у кого не были.

И в третий раз покраснел за этот день колхозный секретарь.

— Это верно, — сказал он в сильном смущении, — не был.

— Тогда мы всем составом бюро пойдем по домам. Сейчас же! — заявил секретарь райкома. — Я покажу на конкретном примере, как должен вступаться комсомольский работник за права женщин. Мы никому не должны делать снисхождения. Увидел феодала — разоблачай его, выставляй на суд молодежи.

Чтобы не откладывать дела в долгий ящик, Хамид Паранджаев велел принести на заседание бюро учетные карточки комсомолок, механически выбывших из организации. И когда на столе появились карточки, он сказал учетному работнику:

— А ну, читайте. Имя, фамилия!

— С кого начинать? — спросил учетный работник.

— С карточки, которая лежит первой сверху, — ответил секретарь. — Мы к любой комсомолке отправимся на дом и возьмем ее под свою защиту.

Трудно сказать, как это произошло: может быть, случайно, а может, и по специальному умыслу учетного работника, только первой была названа Зайнаб Паранджаева.

— Кто, кто? — переспросил Хамид Паранджаев и протянул руку к папке с учетными карточками.

Сомнений быть не могло. Первой в папке выбывших из комсомола лежала карточка Зайнаб, жены секретаря райкома комсомола.

Теперь наступила очередь краснеть Хамиду Паранджаеву. И он покраснел, но ненадолго. Секретарь райкома быстро взял себя в руки и, глянув исподлобья на учетного работника, строго сказал;

— Читайте дальше.

— Почему дальше? — удивленно переспросил Сагимбек. — А как же Зайнаб?

— Мы не пойдем к Зайнаб на дом, — ответил Паранджаев.

— Почему?

— Неудобно.

— Что неудобно? Критиковать секретаря райкома? А разве пять минут назад этот секретарь не призывал нас действовать невзирая на лица? Или, быть может, я ослышался? — не без иронии спросил Сагимбек.

Хамид Паранджаев нервно прошелся по комнате.

— Вы поймите, — сказал он, — я не только секретарь райкома, я муж, а вы идете ко мне домой с обследованием. Ну какой же после этого я буду иметь авторитет в глазах у своих родственников? У меня же рядом живут и тесть, и теща, и тетки, и бабки.

— А ты пригласи нас на плов, — нашелся кто-то из комсомольцев, — и теще будет даже приятно, что ее зять — такой гостеприимный человек.

Деться было некуда, и Паранджаев повел членов бюро к себе.

У самых ворот дома секретарь райкома сделал последнюю попытку отговорить членов бюро от их затей.

— Зря, ребята, вы беспокоитесь, — сказал он. — Это не тот случай, который надо расследовать. В этом случае нет ничего характерного.

Как выяснилось позже, ребята беспокоились не зря. В доме Хамида Паранджаева они увидели много любопытного. Домик этот был чистенький, аккуратненький. В комнатах устроены ниши, в которых, по примеру старых, патриархальных узбекских семей, стояли длинные шеренги больших и малых чайников. Чайников в доме было больше, чем нужно, а стола ни одного.

— На чем же вы обедаете? — спросили гости хозяина.

— Садитесь, — сказал тот и бросил на ковер подушки.

— Э-э, плохо! — заметил Сагимбек. — У нас в селе даже старики предпочитают кушать не на корточках, а сидя на стульях за столом.

— На стульях, конечно, удобнее, — согласился секретарь райкома, — но не буду же я спорить с родственниками по поводу каждой мелочи!

Пока хозяин дома беседовал со своими гостями, его жена Зайнаб приготовила плов и внесла его в комнату,

— Кушайте на здоровье, — сказала она и стала у стены.

— Зайнаб, а вы? — сказал Сагимбек. — Садитесь с нами!

Но вместо Зайнаб ему ответил кто-то из ее родственников:

— Напрасно приглашаете, она не сядет.

— Почему?

— Когда у мужа гости, жена должна есть на кухне.

Сагимбек с удивлением посмотрел на мужа. Но тот стыдливо опустил глаза в жирный плов и отмолчался. Мужу, как видно, тоже не хотелось, чтобы Зайнаб сидела рядом с ним. Почему? Может быть, муж стеснялся жены? Не стесняться, а гордиться должен был бы Хамид Паранджаев такой женой, как Зайнаб. Молодая, красивая, она была не только хорошей хозяйкой в доме, но считалась и большой активисткой в комсомоле. В свое время Зайнаб считали даже хорошей спортсменкой, она ездила в Москву на соревнования. Но все это было до замужества. После свадьбы Хамид Паранджаев перестал бывать с женой не только на стадионе, но и в кино, в театре, на вечерах, в парке. Почему?

— Неудобно, родственники против.

Родственники были против того, чтобы Зайнаб ходила на комсомольские собрания, в политшколу, занималась физкультурой, а муж даже не заступился.

— Ну что мне, спорить, что ли, с родственниками? — оправдывался он. — Сами знаете, люди они старые, отсталые.

Отсталыми взглядами отличались, как видно, не только родственники, но и муж Зайнаб. Даже в те редкие дни, когда Хамид Паранджаев появлялся на улице вдвоем с женой, то шел по тротуару не рядом с Зайнаб, а на два шага впереди, подчеркивая тем самым, что он мужчина, глава семьи. Этот «глава» унижал в Зайнаб не только жену, но и мать.

— Двое детей, и обе девочки! — говорил он, сокрушаясь. — Ну хоть бы одного мальчика родила!

С тяжелым сердцем уходили комсомольцы из дома Хамида Паранджаева. Им было стыдно и неловко за своего секретаря. А ведь их секретарь понимал, как дико выглядит в наше время человек с повадками феодала. Секретарь знал, что с такими повадками надо вести непримиримую борьбу. И только одного не мог уразуметь секретарь: что такую борьбу ему следовало начать со своей собственной персоны.

1966.

КОПЕЕЧНЫЕ ДУШИ.

Софье Дмитриевне стало плохо. У нее неожиданно закружилась голова, и она навзничь рухнула на пол.

— Ох, сердце!

Семьдесят шесть лет это сердце верой и правдой служило человеку, и вот теперь с ним случилось что-то неладное. Чья-то безжалостная рука сдавила и держала его в своем кулаке.

— Ну, вот и конец.

Старой женщине стало так страшно от собственных мыслей, что она застонала. Этот стон разнесся по квартире, но на него никто не обратил внимания.

Только на второй день к Софье Дмитриевне явилась наконец помощь. Но не от соседей. К Софье Дмитриевне пришли в гости пионеры. Пришли и увидели свою старую учительницу без чувств. Пионеры забили тревогу, стали звонить в поликлинику, директору школы, и уже через полчаса все было поднято на ноги. Вокруг постели больной хлопотали врачи. У дверей ее комнаты сидели товарищи по работе: может, и их помощь понадобится больной. И только ближайшие соседи по квартире по-прежнему были совершенно равнодушны к тому, что происходило бок о бок с ними.

— Ничего не сделаешь, — оправдывались соседи. — Умирает, — значит, время.

Полтора месяца в квартире номер 34 шла борьба за жизнь старой учительницы. В этой борьбе врачам помогали все, кто мог. Пионерки-тимуровки бегали в аптеку за лекарством, педагоги из школы номер 19, соседи из дальних квартир дежурили у постели больной, ухаживали за ней, и лишь соседи по квартире так ни разу и не зашли к больной.

— А зачем заходить? — говорили они. — Против судьбы ничего не сделаешь.

Самое удивительное, что эти соседи были не чужие, посторонние лица. Они приходились Софье Дмитриевне ближайшими родственниками: Раиса Ильинична была дочерью, а Сидор Степанович — зятем.

Софье Дмитриевне день ото дня становилось все хуже и хуже. К ее физическим страданиям прибавлялись и душевные. Старой женщине было стыдно перед окружающими за своих родственников. Еще бы! За больной не только ухаживали, — ее и кормили чужие люди.

— Вы бы хоть раз угостили мать тарелкой супа, — сказала как-то Раисе Ильиничне учительница Перлова.

— Эта старуха и так обходится нам в копеечку. Мы платим за нее и за свет и за воду, — сказала Раиса Ильинична, а ее муж добавил:

— У Софьи Дмитриевны есть сбережения. Она получает пенсию и обязана сама себя кормить.

— Софья Дмитриевна больна, — пробовала пристыдить этих копеечников Перлова.

Она взывала к их чести, совести, но все было напрасно. Лишь после того, как школьные работники сказали, что обратятся с жалобой по месту работы Сидора Степановича, дочь и зять согласились наконец взять на себя некоторые заботы о больной.

— Имейте, однако, в виду, мы берем на себя только часть издержек, — поспешила предупредить учителей Раиса Ильинична, а ее супруг в тот же вечер вручил домработнице приходо-расходную тетрадь.

— Капризам больной не потакать. Вы в ответе за каждую копейку.

И вот эта «тетрадь» перед нами. Трудно придумать более разительное свидетельство человеческой скаредности. Здесь каждый гривенник, истраченный домработницей, учтен зятем и утвержден дочерью. А тратилось этих гривенников не так уж много. «29-го куплен хлеб — 1 руб., 30-го сырок — 75 коп., 2-го сырок — 75 коп., 4-го хлеб — 1 руб.». И так ежедневно: 1 руб. или 75 коп. А когда домработница истратила как-то больше, Раиса Ильинична учинила ей скандал.

Узнав об этом скандале, жители дома решили не иметь больше дела с родичами Софьи Дмитриевны.

— Скверные люди. Ну их к бесу.

И снова все заботы о больной легли на плечи чужих людей. Эти люди варили больной бульоны, каши, кормили ее с ложечки. А дочь и зять Софьи Дмитриевны были только рады такому обороту дела. Теперь им не нужно было тратить на больную даже гривенников.

Кто же они, эти скупые, жестокосердные родичи старой, больной учительницы? Может быть, темные, невежественные люди? Да ничего подобного. Дочь и зять Софьи Дмитриевны являются кандидатами наук. Работают они оба старшими научными сотрудниками. И получают эти научные сотрудники прилично. Каждый — по три тысячи рублей в месяц.

Дело было, конечно, не в заработках, а в душах этих родичей. А души-то у них были как раз копеечные. Из-за этих самых копеек они и убивали все человеческое не только в себе, но и в своих детях, У Софьи Дмитриевны, кроме дочери, есть и внучка Лида, ученица десятого класса, комсомолка. Бабушка не чаяла души в этой внучке, а внучка, живя с бабушкой в одной квартире, за последние шесть лет ни разу не переступила порог ее комнаты. Даже теперь, во время ее болезни.

— Мне не позволяет ходить к бабушке мама.

— Да, это правда, — подтверждает Раиса Ильинична. — Я против их сближения.

— Но ведь бабушка больна. Она хочет видеть внучку. Может, это в последний раз!

— В последний? — недоверчиво спрашивает Раиса Ильинична и добавляет: — А вдруг бабушка поправится? Что же, нам тогда снова жить одной семьей, питаться за одним столом?

Опасения Раисы Ильиничны были напрасны. Бабушка не поправилась. Софья Дмитриевна так и не дождалась ни своей дочери, ни своей внучки и умерла на чужих руках. Но даже и смерть Софьи Дмитриевны не вызвала раскаяния в сердце ее родственников.

— Ну вот и хорошо, — сказала Раиса Ильинична, — теперь нас перестанут беспокоить, вызывать, прорабатывать…

— Не будут обвинять в черствости, — добавил Сидор Степанович.

И в самом деле, общественные организации не беспокоили, к сожалению, ни Раису Ильиничну, ни Сидора Степановича.

— Родственники Софьи Дмитриевны — люди беспартийные, — сказали учительнице Перловой в институте. — Так можем ли мы вмешиваться в их частную жизнь?

Частная жизнь каждого человека должна быть прежде всего честной жизнью. А если этот человек ведет себя в своей семье не по-советски, то призвать такого к ответу не только можно, но и должно,

1954.

ЗЯТЬ СРЕДНИХ ДОСТОИНСТВ.

Арнольд Игоревич Мокрецов (сослуживцы звали его интимнее: Арноша) решил жениться. Вокруг пропасть невест, одна другой краше, а Арноша никак не может выбрать подходящую. Вот как будто бы и встретилась та самая, единственная… Не девушка, а настоящая принцесса Грёза. Умница, красавица. Волосы у Грёзы цвета спелой ржи, глаза — васильки. А Мокрецов походил день-другой с васильками и отвернулся:

— Блондинка! Не мой идеал!

Друзья знакомят Мокрецова с брюнеткой, шатенкой… А он знай кривит рот:

— Не то!

Друзья начали сердиться:

— Да ты кого ищешь?! Уж не вторую ли Венеру Милосскую? А может, Джоконду с дипломом химика-технолога?

Но Арнольд Игоревич Мокрецов не шел так далеко в своих поисках. Его идеал был более прозаического свойства: Мокрецов искал жену, которая должна была принести ему в качестве приданого квартиру и бежевую «Волгу». Без этих компонентов никакие Джоконды не могли бы составить семейного счастья молодому инженеру.

И дело было вовсе не в том, что Арнольду Мокрецову негде жить. У молодого инженера была комната под Москвой, а ему хотелось иметь другую, в самой Москве. Молодой инженер стоял в очереди и за собственной «Волгой». Но за собственную нужно было платить деньги из своего кармана, а Мокрецову хотелось получить машину даром, в качестве свадебного подарка от будущего тестя.

Но попробовал бы только Мокрецов сказать вслух, что он ищет невесту с приданым! Друзья-приятели немедленно освистали бы его, предали позору. И жених вынужден был скрыть свои меркантильные намерения за высокопарной фразой:

— Не то! Не мой идеал!

И вдруг в конструкторское бюро, где работал Мокрецов, поступают две новые сотрудницы: сначала Инна, за ней Люся. Обе миленькие, славненькие. Но вот беда — обе полуидеальные: у Инны есть своя комната в Москве, но нет бежевой «Волги», а у Люси есть «Волга», но нет жилплощади. Ах, если бы Мокрецов мог жениться сразу на обеих! Но подобное счастье вряд ли может сбыться. Не такой уж великий султан этот самый Арноша Мокрецов, чтобы две уважающие себя девушки согласились состоять в его личном гареме.

Но как быть? Продолжать поиски идеальной невесты? А вдруг не встретишь такой! Жениться на полуидеальной? Но какой именно? На Инне? Но Инна — девушка гордая, самолюбивая. За ней можно было ухаживать целый год и получить отказ. А за это время ловкие люди увели бы из-под носа Люсю с бежевой мечтой.

Жениться на Люсе? Но Люся — тоже девушка с претензиями. За ней тоже нужно было ухаживать не меньше года, а за это время женихи-конкуренты могли оставить Арношу без квартиры со всеми удобствами.

«Что делать? Что делать? — застонал от нетерпения и досады Арноша. — А может, начать ухаживать за обеими невестами сразу? Какая окажется покладистей, на той и жениться?».

И вот для Арноши наступила страдная пора двойного ухаживания. Часы свиданий, часы ожиданий… Все, что доставляло настоящим влюбленным радость и счастье, нашему жениху было только в тягость. Арноша отправлялся на свидание, как на тяжелую, постылую работу.

Крепкий, здоровый предутренний сон. Другим инженерам конструкторского бюро сквозь закрытые вежды видятся еще молодые сказочные сны, а Мокрецов, проклиная все и вся, поднимается уже с постели. Поднимается на час-полтора раньше других и бежит, чертыхаясь, в район Всесоюзной выставки, чтобы встретить Инну у ее дома, улыбнуться ей, проводить через весь город к рабочему месту. Попробуй не проводи, попробуй не улыбнись! И Арноша вставал, Арноша бежал. Господи, и чего только не сделает влюбленный ради нее — ради комнаты со всеми коммунальными удобствами!

А вечером у Арноши новая нагрузка. Другие инженеры отправляются после работы в театр, на стадион, а ему нужно идти провожать до дому Люсю. А она, как на грех, живет в Филях. И он ведет ее под руку до самого парадного, он шепчет ей на ухо слова любви. И хоть это тоже нелегко — возвращаться еженощно из Филей во Внуково на двух электричках, но чего не сделает мужчина ради того, чтобы назвать своей ее — любимую, бежевую, четырехколесную!

Свыше полугода не знал Арноша ни сна, ни отдыха, провожая от дома и до дома то одну, то другую девушку. И провожал он так ловко, что ни та, ни другая не догадывалась о сопернице. И вот прошли весна, лето, и только к осени Арнольду Мокрецову удалось войти в доверие к девушкам и заручиться их согласием на брак. Сначала сказала «да» Инна, потом Люся. Но «да» Инны и Люси — это еще было не все. А как посмотрят на женитьбу папы и мамы невест? А вдруг родители подложат, жениху свинью! Он к ним с открытой душой, а они возьмут и отдадут ему своих дочерей без лифта, без газа, без бежевой «Волги». Нет, Арноша не так прост, как может показаться. Он должен сначала все разведать, прощупать и только тогда принять какое-то определенное решение.

И вот жених отправляется в гости к невестам. Сначала к одной.

— Знакомься, папа! — говорит Люся. — Это Арноша, мой друг и сослуживец.

Папа жмет Арноше руку и думает: «Внешность у этого сослуживца приятная. Рост выше среднего. Голос бархатный. Лицо для мужчины несколько сладковатое, но бог с ним, с лицом. Хорошо бы узнать, что у этого мужчины на сердце?».

А Арноше трудно скрывать свои заветные желания. Арноша говорит с папой о дочке, а сам нет-нет да и бросит взгляд сквозь оконное стекло во двор. А там индивидуальный гараж. Чей? Пока Люсиного папы. А перед гаражом она, «Волга». При виде ее, дорогой и желанной, у жениха голова идет кругом. Папа говорит о дочке, о ее домовитости:

— Люся варит чудесные борщи, замечательно жарит котлеты.

А жених слушает и думает не о кулинарных способностях Люси, а о ходовой части автомашины. Была ли уже эта машина в капремонте? И если была, то как работают теперь мотор, коробка скоростей?

— Коробка скоростей? — удивленно переспрашивает жениха папа. — Вы, собственно, о чем?

— Простите, замечтался…

Но папе не нравятся мечтания молодого инженера. Папа не даст согласия на брак дочери.

— Люсе всего девятнадцать лет, — говорит папа, — ей рано замуж.

Арноша отправляется в гости в дом второй сослуживицы. На этот раз он решает держать себя в руках — говорить и думать только о невесте. И он первые полчаса демонстративно не сводит взора с Инны. Но вот выдержке приходит конец, и жених начинает воровато шарить глазами по квартире. А в квартире две комнаты. В одной двадцать метров, в другой — двенадцать. «Интересно, — думает Арноша, — какую родители оставят себе и какую отдадут зятю».

Что касается его, зятя, то он мысленно уже не только прописался в большой комнате, но и начал стаскивать в эту комнату мебель. Будущий зять уже не мечтает, он спорит с будущим тестем вслух из-за каждой вещи: стола, стульев, книжного шкафа, серванта:

— А как же, вы обязаны!

Будущий тесть слушает и удивляется;

— Как обязан? Почему?

— Простите, замечтался.

Но отец Инны уже начеку. Он холодно прощается с гостем и говорит дочери:

— Мне твой жених не по душе.

— Почему, папочка?

— Он не любит тебя.

— Любит! — говорит Инна.

— Любит! — вторит ей в Филях Люся.

Да и как девушкам поверить в то, что Арноша не любит их, если он, даже после того как папы указали ему на дверь, продолжал ежедневно бегать на свидания: утром к Инне, в район Всесоюзной выставки, а вечером — в Фили, к Люсе.

Но то, что было ясно папам, не ясно дочкам. Папы говорят о ветхозаветных пережитках в сознании молодого советского человека, а дочки доказывают, что они сумеют перевоспитать этого молодого человека, только пусть папы разрешат им выйти за него замуж.

Люсин папа был твердым до конца:

— Нет, и больше никаких разговоров!

А Иннин папа не выдержал девичьих слез и сдался. Он обставил лучшую комнату своей квартиры мебелью, о которой грезил его будущий зять, и отдал ее молодоженам, А зять на следующее же утро после свадьбы, вместо того чтобы сказать жене «Доброе утро!», спросил:

— А где пианино?

— Зачем нам пианино? — удивилась Инна. — Мы с тобой инженеры, а не музыканты. Играть не умеем.

— Пианино — это деньги. Разве ты забыла, что я собираюсь купить бежевую «Волгу»?

— Милый, нельзя быть неблагодарным! Старики и так дали нам стол, стулья, книжный шкаф, сервант…

— Твои старики выдали дочь замуж. А ты знаешь, во что ценится сейчас зять средних достоинств? За неуча с незаконченным семилетним образованием обыватели дают не меньше четырех тысяч. А на тебе женился человек с дипломом инженера.

— Постой, Арноша, но мы же не обыватели, — говорит Инна и смотрит на мужа широко раскрытыми глазами.

Арноша понимает, что зря погорячился, разоткровенничался, и начал успокаивать жену:

— Да ты брось, не плачь! Я же пошутил.

Мокрецов вытирал жене слезы, а, сам думал, что делать, где взять денег. Думал — и придумал. Пусть жена тратит свою зарплату на хозяйство, а он свою будет откладывать на покупку машины. Так с того дня и пошло. Арноша ел, пил, одевался — и все за счет жены. Он старался снять с себя не только большие расходы, но и малые. Инне хочется в театр, завтра в «Лебедином озере» танцует Плисецкая, а Арноша не говорит жене «нет» — он перекладывает из правого кармана в левый (здесь у него хранились деньги на «Волгу») стоимость театральных билетов и спокойно заявляет жене:

— Будем считать «Лебединое озеро» просмотренным.

Инне хочется лимонада. И стоит-то это удовольствие что-то около гривенника. Но муж ловчит и с этим гривенником. Он переправляет его в левый карман, а жене говорит:

— Считай лимонад выпитым.

Но копить гривенники на «Волгу» — дело долгое, а Арноше ждать невтерпеж.

«Да и зачем? — думает он. — Комната в Москве у меня уже имеется. Прописан я в ней постоянно, — значит, никакой суд выселить меня уже не сможет».

Отсюда следует вывод: развестись с Инной и жениться на Люсе. «Мне бы только уломать ее папу!».

И вот Арноша при молодой жене снова стал совершать тайные пробеги в район Филей и шептать Люсе на ухо всякие нежные слова. И вдруг «тайна» раскрылась. Люся с Инной встретились, поговорили, выяснили, с каким человеком они все это время имели дело. И этот человек в один и тот же день получил две пощечины: утром — от Инны, вечером — от Люси.

Другой на месте Мокрецова бросился бы от такого позора в Москву-реку, уехал бы в другой город, переменил бы место работы. А наш Арноша только встряхнулся, припудрил щеку и тотчас пустился в поиски новой невесты. Какой? А ему все равно! Такой может жениться даже на козе, только бы рога у этой козы были золотые.

1958.

РАЗГОВОР НА ОБОЧИНЕ.

Пока в редакции было туго с автотранспортом, мы, корреспонденты, жили по-спартански, отмеривали в день по 10–20 километров пешком, и у милиции никаких претензий к нам не было. Но вот дела в газете улучшились, и корреспонденты стали ездить по срочным заданиям на разгонных машинах. Тут и начались споры ссоры с сотрудниками ОРУДа.

Еду, скажем, из Москвы в Серпухов разобраться в читательском письме. У столба с указателем «До совхоза 3 километра» стоит бабушка с посошком. Идет дождь. Я останавливаюсь:

— Вам куда?

— До совхоза.

— Садитесь, подкину.

Не успели тронуть, как нас догоняет милицейский мотоцикл.

— Ай-ай, гражданин, нехорошо. Бабушка вам кто, родственница или посторонняя?

— Посторонняя.

— Зачем же вы посадили ее в машину? Ваши документы!

Старшина внимательно изучает мой паспорт, командировочное предписание, строго предупреждает:

— Чтобы это было в последний раз.

Через сто метров вижу на обочине еще одну бабушку, теперь уже с ребенком. Сажаю и ее. И снова слышу:

— Стой!

Все тот же старшина на том же мотоцикле.

— Зачем взяли вторую женщину?

— По той же причине. Идет дождь, а нам по пути.

На этот раз старшина действует строже. Высаживает обеих женщин, и с посошком и с ребенком, на обочину. Записывает место моей работы, адрес, где живу. Делает дырку на водительских правах шофера.

— Больше не сажай посторонних!

Почему не сажай? Работники ОРУДа не верят в наше с шофером бескорыстие. Думают, мы зарабатываем на перевозке бабушек миллионы.

Взаимопомощь в пути — доброе, старое общечеловеческое правило. Оно возникло задолго до нашего рождения и будет долго существовать и после нашей смерти.

Несколько лет назад я был с группой туристов в Италии. Случилось ЧП. Утром, пока я брился, а борода у меня жесткая, неподатливая, автобус с туристами укатил. Наш гид синьора Лючия считала нас по десять раз в день. А в это утро забыла сделать перекличку, и я отстал. Стою на обочине шоссе. Бритый, умытый, опрысканный тройным одеколоном, и не знаю, как быть. До Рима — 120 километров.

И вдруг рядом, словно по щучьему велению, останавливается разрисованный соблазнительными бутылками фургон винной фирмы «Кьянти». Шофер открывает дверцу, вежливо спрашивает, о чем грустит синьор, а синьор ни слова по-итальянски и пытается на чистом русском объяснить местному жителю, что он отстал от автобуса. Из долгой тирады синьора шофер винного фургона понял всего два слова — «руссо» и «Рома» — и любезно пригласил занять пустое место рядом с собой. Через двадцать километров фургон должен был свернуть вправо, а дорога в Рим шла прямо. Но шофер не бросил безъязыкого пассажира одного на дороге. Он поднял руку, остановил легковушку, за рулем которой сидел монах. И хотя монах ехал не в Рим, а в монастырь, он сделал крюк, провез меня километров шестьдесят. На развилке, прежде чем свернуть к монастырю, монах любезно сошел со мной на шоссе. Попутных легковушек долго не было, и тогда шофер-монах, недолго думая, останавливает мотороллер и просит хозяйку подбросить отставшего туриста до Рима. Хозяйка показала на багажник:

— Если угодно синьору?

Последний отрезок пути до Рима я проделал на запятках у итальянской матроны, прячась за ее широкой спиной от ветра. Хозяйка была предупредительна и любезна до конца. Она не ссадила туриста у въезда в город: узнав, что тот остановился в районе вокзала Термини, лихо подкатила его к дверям отеля.

Был у меня в жизни еще один счастливый случай. Я даже запомнил день, час, минуту, когда он произошел. Понедельник. 8 июля. Семь двадцать вечера. В Лужниках назначен футбольный матч «Спартак» — «Торпедо». Тот самый, знаменитый. Судья вот-вот вызовет на поле игроков, а я задерживаюсь в рентгеновском кабинете поликлиники. Врач не вовремя взял на подозрение мои легкие и ну задавать тьму-тьмущую ненужных вопросов. Не перенес ли больной в детстве коклюш, корь, свинку и так далее.

Когда я выскочил на Садовое кольцо, до начала игры оставалось всего семь минут. В автобусы и троллейбусы не сесть. Переполнены. В поле зрения ни одного такси. Стою с тоской во взоре. И вдруг снова, словно по щучьему велению, рядом тормозит машина, и уже не винной фирмы «Кьянти» и не легковушка монаха с выбритой макушкой головы, а наша родная «Волга», и мой земляк-москвич гостеприимно открывает дверцу,

— Вам куда?

— Туда.

— Садитесь!

Трогаемся и слышим сзади команду:

— Стой, куда?

— Туда.

Сержант милиции удивленно поднимает вверх бровь: «Куда туда?» Делает вид, что никогда не слышал ни про Лужники, ни про футбол.

— Какой такой «Спартак»? Какая такая «Торпедо»? Предъявите документы.

Времени в обрез, а сержант нарочито медленно изучает паспорта и удостоверения. Ругается. Особенно строго взыскивает с доброго человека, который любезно посадил меня в машину?

— Нехорошо, гражданин! Стыдно. Преподаватель вуза, профессор, доктор технических наук. А барахолите, Зарабатываете на попутчиках трешник на пол-литра.

Под градом незаслуженных обвинений добрый человек бледнеет, краснеет, а вместе с ним бледнею, краснею и я. Не хотел, а подвел честного, хорошего, человека. На счастье, к нам подъезжает лейтенант ОРУДа. Спрашивает, что случилось.

Объясняем, показываем на часы. Лейтенант задает вопрос:

— За кого болеете?

Мы с добрым человеком болеем по-разному. Один за «Спартак», другой за «Торпедо». Лейтенант вручает водительские права владельцу и с завистью говорит:

— И я поехал бы с вами. Да вот дежурю, не могу.

На этот раз инцидент на дороге окончился благополучно. «Хэппи энд» — как говорят американцы. Спасибо товарищу лейтенанту! К сожалению, говорить «спасибо» на дорогах приходится не так часто. Обычно дорожные происшествия заканчиваются по-другому. Ненужными препирательствами, обидными подозрениями и оскорблениями.

Не думайте, будто я так наивен, что считаю всех водителей машин безгрешными купидонами и всех беру под защиту. Нет! Среди водителей есть и падшие ангелы.

Не так давно в редакцию пришел автолюбитель, преподаватель вуза, только не доктор наук, а кандидат. Он принес жалобу на свою жену Лидию Борисовну. Его жена, окончив курсы шоферов, занялась бизнесом. Делала две коммерческие ездки в день. Сажала у Казанского вокзала по три-четыре пассажира с поезда «Сибиряк» в свою машину и развозила по гостиницам. Вечером муж придет с работы, а жена хвалится:

— Поздравь, я сегодня заработала пятерку.

Муж пробовал стыдить жену за извозный промысел. Просил, уговаривал не заниматься коммерческими ездками. Грозил развестись. Ничего не помогало. Лидия Борисовна вошла во вкус легких заработков. И вот муж-доцент сидит у нас в комнате, просит вызвать в редакцию жену:

— Припугните! Скажите, напишете фельетон. Может, одумается!

Коммерческими ездками занимаются не только жены, но и мужья. В свое время я напечатал фельетон под названием «Седьмая победа». В нем критиковалась отвратительная категория автолюбителей, тех самых, которые презрительно именуются в Москве барахольщиками, в Узбекистане и Киргизии — калымщиками, в Армении — папахами. Деятельность калымщиков и барахольщиков возмутительна, преступна, однако процент калымщиков среди автолюбителей невелик. Их имена хорошо известны и сотрудникам ОРУДа, и сотрудникам ОБХСС. Чтобы выявить новую поросль барахольщиков, совсем не обязательно брать под подозрение каждую бабушку на обочине и высаживать ее из машины.

С недавнего времени я по неосторожности тоже стал автолюбителем, и так как мое отношение к бабушкам не изменилось, то я теперь значительно чаще слышу за своей спиной милицейский свист.

— Стой! Кого посадил?

Возвращаюсь недавно в одиннадцать вечера из гостей в Москву. На двадцатом километре Минского шоссе, у Баковки, стоит женщина, машет рукой, говорит:

— Жду автобуса, не дождусь. Может, подбросите до города?

— Садитесь.

Машина еще не тронулась, а рядом уже остановился мотоцикл.

— Кто вы? Где живете? Где работаете?

Вскипел, огрызнулся:

— Разве я убил кого-нибудь? Ограбил? По какому праву вы допрашиваете меня?

Мотоциклист смутился, стал оправдываться:

— Время позднее. Вы сажаете женщину. Может, фифишку?

Я не мог посадить в машину фифишку по двум причинам. Во-первых, за рулем сидела жена, во-вторых, женщине, которая стояла на обочине, было около семидесяти, а в этом возрасте в кружок фифишек уже не принимают. Все это мотоциклист мог узнать из паспортов, которые были у него в руках, и не обижать оскорбительным подозрением ни меня, ни бабушку с обочины. Мотоциклист выбрал более легкий путь — высадил старушку из машины и сделал мне выговор:

— Как не стыдно! И чтобы этого больше не было.

Должен сказать, сотрудники ОРУДа, с которыми у меня были встречи на дорогах, как правило, ограничивались главным образом нотациями, наставлениями. Ни один ни разу не оштрафовал меня ни на рубль, ни на трешницу. Чем это объяснить, даже не знаю: то ли честным выражением глаз, то ли корреспондентским удостоверением в кармане.

Да это, собственно, и неважно, так как выступаю я сейчас не в защиту рублей и трешниц, а хочу оборонить от поругания старое, доброе правило взаимопомощи в дороге.

Старшины и сержанты милиции ополчились на пассажиров с обочины, руководствуясь постулатом: «Пеший конному не товарищ!» А постулат устарел, износился. Те, кто часто проводит время в пути, хорошо знают: сегодня водитель окажет помощь пешеходу, завтра пешеход выручит в беде водителя. Поднажмет плечом, поможет машине выбраться из канавы. Пеший конному, так же как и конный пешему, — товарищ! И ссорить их друг с другом незачем.

1968.

ПОДПИСЬ ПОД БОЛВАНКОЙ.

А. Ю. Курков спешил так, точно сто тысяч человек кричали ему вслед:

— Шайбу! Шайбу!

А сто тысяч и не думали беспокоить Куркова, ибо Алексей Юрьевич был не хоккеистом, а аспирантом НИИ по строительству магистральных трубопроводов. И хотя научная работа требовала от аспиранта не резвости, а вдумчивости, Алексей Юрьевич гнал и подстегивал себя:

— Быстрей! Еще быстрей!

Ох эти молодые деловые люди! Они мчатся на свидание с кандидатской степенью, высунув языки. Бегут, спотыкаются, боятся, как бы не опоздать. Кандидатская еще в чернильнице, а они уже договорились о встрече с оппонентами сначала в конференц-зале, а затем и в зале банкетном. Свой календарь Курков рассчитал буквально до секунды:

15. XI — дописывается последняя глава; 16. XI — диссертация сдается машинистке на перепечатку; 17. XI — оформляются чертежи; 18. XI — обсуждение; 19. XI — встреча друзей за бокалом… чая.

Нет ничего удивительного, что при такой гонке Алексей Юрьевич забыл об отзыве. Вот-вот должно начаться обсуждение диссертации, а Курков еще не знает фамилии рецензента. А ведь прежде чем написать отзыв, рецензент должен прочесть чуть ли не полтысячи страниц. А это не «Граф Монте-Кристо» писателя Дюма, который проглатывается за две ночи, запоем. Это скучная диссертация под не менее скучным заголовком «Исследование работы сборных железобетонных элементов обжатых покрытий железобетонных резервуаров для нефти и нефтепродуктов».

И все же, как ни трудна была задача, а уже через час нужный отзыв был готов и доказывал, что вместе с диссертантом А. Ю. Курковым в науку входит:

1) замечательный теоретик, 2) замечательный аналитик, 3) замечательный экспериментатор, 4) замечательный конструктор.

На основании вышесказанного автор отзыва «считает, что А. Ю. Курков заслуживает присуждения ученой степени кандидата технических наук».

Перечисляя четыре качества будущего кандидата, рецензент забыл упомянуть о пятом, самом главном: что вместе с А. Ю. Курковым в науку собирается войти замечательный ловкач. Дело в том, что отзыв на работу Куркова написал сам Курков. Он написал и послал его в Киев кандидату технических наук Б. М. Мысину. Сопроводительное письмо Куркова выглядело так:

«Здравствуй, Борис! Через два дня мою диссертацию будут рассматривать на секции железобетона нашего института, а отзыва еще нет. Меня может выручить только свой человек. Тебе, может быть, трудно писать отзыв на работу, которую ты не видел… Так я сам составил текст. Ты только подпиши».

Курков писал письмо в цейтноте и в спешке перепутал адрес. Вместо дома № 23 он указал № 43. А в этом доме жил другой Мысин и тоже Б. М. Прочел другой Б. М. письмо из Москвы и переправил его нам. И вот диссертант Курков разговаривает со мной.

— Вы писали отзыв на свою работу?

— Не отзыв — болванку, — поправляет меня «замечательный теоретик и экспериментатор», а у самого в глазах слезы. — Простите, я больше не буду!

Курков не сам придумал метод саморецензирования. Он позаимствовал его у более старших товарищей. Есть, оказывается, у нас аспиранты и докторанты, которые скорости ради сами составляют на свои работы отзывы (в просторечии называемые болванками) и ходят затем с этими болванками под окнами рецензентов, канючат:

— Дядечка! Подпишите, Христа ради!

И малоуважающие себя дядечки подписывают.

Один такой «подписчик» профессор С. оправдывается перед фельетонистом — ну как не подписать, мы с аспирантом Икс были старыми приятелями. Вместе ходили на рыбалку, на футбол.

Прекраснодушные люди — и сколько от них вреда науке!

Подвизалась в свое время в одном главке дама с препоганым характером. Сотрудники назвали за этот характер даму Ведьмой Петровной. Наскучили Ведьме Петровне почести административные, захотелось приобщиться к почестям научным. Вызвала она к себе сотрудника главка и сказала:

— Есть у меня, друг Гриня, думка. Хочу защитить кандидатскую. Как ты смотришь на это? Только условие. Забудь про то, что я прихожусь тебе начальником. Говори прямо, смело. По-нашему, по-хорошему!

— Что ж, думка неплохая, — сказал друг Гриня.

— Название я придумала для своей кандидатской такое: «Роль главка в товаропроводящей системе». Как, подходяще? Только ты руби прямо, по-нашему, по-простецки!

— Подходяще.

— Молодец! Люблю людей прямых, откровенных! И раз понравилась тебе, друг Гриня, моя тема, садись и пиши диссертацию.

— Вашу?

— Именно. Ты в главке самый грамотный, тебе и перо в руки.

Прошла неделя. Ведьма Петровна снова вызывает к себе самого грамотного работника главка, спрашивает:

— Ну, друг Гриня, рапортуй. Сколько глав я уже написала?

— Одну.

— А что я говорю в этой главе?

— О предтечах.

— Это хорошо, что я говорю о предтечах, только больно медленно. Ну что это, за целую неделю написана всего одна глава?

— Тема больно трудная, незнакомая.

— А ты, друг Гриня, изучи ее. Загляни в источники. Посоветуйся с компетентными людьми. А как же, без труда не вытащишь и рыбку из пруда!

Друг Гриня тяжело вздохнул.

— Тебя что, мучит совесть? — участливо спросила Ведьма Петровна. — Мол, хорошо ли мне, молодому специалисту, писать кандидатскую для заведующей отделом? Не подхалимство ли это? Ведь так думаешь ты?

— Так.

— Ах, какие несовременные у тебя рассуждения, друг Гриня! Не ожидала! Вот если бы маршал Ней писал кандидатскую для Наполеона — это и в самом деле было бы подхалимством. А когда один работник главка пишет диссертацию для другого работника, это не подхалимство, а товарищеская взаимопомощь. Понял?

— Понял.

— Тогда иди и пиши.

И друг Гриня пошел, написал. И Ведьма Петровна стала кандидатом исторических наук. Правда, ненадолго. Ведьму Петровну сняли с высокой торговой должности, лишили кандидатского звания; как будто другу Грине краснеть больше нечего. А он, как вспомнит о диссертации «Роль главка в товаропроводящей системе», так на неделю укладывается в постель с сердечными спазмами. И все от стыда.

Среди частушек, которые поет сейчас молодежь, есть и такая:

Нынче хочет всякий атом.

Стать науки кандидатом!

Всякий хочет. Но нужно ли всякому открывать «зеленую улицу»?

И друг Гриня, и профессор С. (тот, который настойчиво просил не позорить его седин, не называть его имени в фельетоне) — люди порядочные. Так, во всяком случае, считают их коллеги по работе. И хотя эти порядочные ходят на рыбалку и футбол с непорядочными, ни друг Гриня, ни профессор С. не пригласят к себе в гости, скажем, на день семейного праздника Ведьму Петровну. Ни-ни. Ни в коем случае. Детям своим закажут знаться с пройдохами, а вот в кандидаты наук рекомендуют. Откуда такое неуважительное отношение к научным степеням? Не к науке, а именно к степеням?

Да, откуда, говорят нам, что среди «остепенившихся» много пустых номеров. Верно, есть и такие! А кто виноват?

Вот если бы с так называемых «порядочных» взыскивали за каждую рекомендацию непорядочного, за каждую поставленную подпись под отзывом-болванкой, как за кражу со взломом, тогда б среди остепенившихся и не было бы пустых номеров. Ни пройдох, ни неучей!

1964.

БАЗАРЫЧ.

Борис Захарыч Берестов проснулся в этот день, как всегда, по будильнику, в семь тридцать утра. К восьми тридцати он сделал зарядку, побрился и, попив, чаю, внезапно перешел в разговоре с женой на «вы».

— Ставлю вас в известность, Натэлла Демьяновна, товарищ Берестова, — сказал он, принимая официальный тон. — С данной минуты я вам больше не муж, вы мне не жена. Мы разводимся.

— Что случилось, почему?

Натэлла Берестова смотрела на своего мужа и ничего не понимала. Всего час назад ее голова мирно покоилась на одной подушке рядом с головой супруга. Да что час, вот только-только, с тех пор не прошло и пяти минут, как они с Борисом сидели за столом и хорошо, по-семейному пили чай. И вдруг на тебе…

А времени по утрам, перед работой, у молодой женщины в обрез. Вот и сегодня она, как обычно, приготовила завтрак, накормила мужа, убрала за ним чайную посуду, и когда, сделав все это, Натэлла бросилась из комнаты к парадной двери, застегивая на ходу пальто, муж неожиданно и обрушил на нее разговор о разводе.

«Что это он, всерьез или в шутку? Ну, конечно, в шутку», — думает молодая женщина и спешит к троллейбусной остановке.

Однако, как выяснилось позже, заявление о разводе было сделано Борисом Захаровичем не в шутку. Натэлла Берестова приходит вечером с работы домой, а ее вещи стоят в коридоре. Она пытается открыть дверь в свою комнату и безуспешно. Предусмотрительный супруг успел уже, оказывается, переменить в двери замок. Она стучит:

— Боря, открой!

А он даже не откликается. Ну, что делать молодой женщине? Коротать ночь на улице? Спасибо соседям. Пригласили они Натэллу Берестову к себе.

— Побудьте до утра у нас. А к завтрему Борис Захарович отойдет, одумается.

Но Борис Захарович не одумался ни к завтрему, ни к послезавтрему, И тогда соседи отправились в редакцию.

— Посодействуйте. Приведите вы, пожалуйста, этого дурака в чувство.

И вот Борис Захарович появляется в комнате нашего отдела. Строгий, размеренный, недовольный.

— Если вы вздумали мирить нас, — сразу же предупреждает он, — то зря стараетесь. Мне. такая жена не нужна.

— Жена сильно провинилась перед вами?

— Да, очень. Я по натуре аккуратист. У меня все в доме должно быть одно к одному. Вот у вас на столе, простите за замечание, непорядок. Газетки слева, газетки справа. А на моем столе газеткам положено лежать только слева и стопочкой. Бумаги — справа, а карандашики должны стоять в граненом стаканчике в центре и остро-остро отточенные.

Борис Берестов осмотрел редакционную комнату и спросил:

— Простите за назойливость, как часто у вас натирают полы?

— Не знаю точно, может быть, раз или два в месяц.

— Вот видите! А в моей комнате пол должен натираться два раза в неделю, и никак не реже. А она делает пропуски.

И, вытащив из портфеля толстую тетрадь в синей клеенчатой обложке, Берестов раскрыл ее и сказал:

— Только за этот год мною зарегистрировано три подобных случая: 9/II, 18/III и 4/VI. A 5/VII вместо того, чтобы натереть пол воском, товарищ Берестова прошлась по нему только суконкой.

— Да вы, собственно, кого выбирали в жены: подругу жизни или полотера?

— Увы, разве товарищ Берестова может быть подругой жизни? Настоящая подруга — это прежде всего хорошая хозяйка, а Берестовой боязно давать на домашние расходы деньги. Не доглядишь — она их растратит.

— У вас были прецеденты?

— Да, несколько.

И, указав пальцем на восемьдесят пятую страницу своей тетради, он сказал:

— Только в этом году моя бывшая супруга произвела два расхода без согласования со мной. 10/II ею были куплены билеты в Большой театр. Спрашивается, зачем она тратилась на билеты, если у наших соседей есть телевизор? Товарищ Берестовой достаточно было попросить у них разрешения, и она смогла бы послушать оперу бесплатно. A 2/VII товарищ Берестова делает второй расход. Она покупает на 4 рубля 50 копеек конфет «Ромашка».

— Послушайте, товарищ Берестова — взрослый человек. Она работает на заводе контрольным мастером, получает зарплату. Так неужели этот мастер не может купить себе конфет, когда ей это захочется?

— Когда захочется, не может.

— Почему?

— Потому, что это самотек. Я понимаю, у молодой женщины может появиться потребность в сладком. Так пусть она поставит об этом в известность мужа — и муж удовлетворит ее потребность организованным порядком. Конфеты в нашей семье покупаются не когда кому вздумается, а по третьим числам каждого месяца.

И, положив на стол свою толстую тетрадь, он сказал:

— Пожалуйста, полистайте мой дневник, проверьте.

Я полистал — и что же: Берестов не только покупал конфеты, но и вел поштучный учет. Вот, к примеру, как выглядела одна из страниц дневника:

«23/XII куплено конфет: Прозрачных — 5 штук. Монпансье — 10 штук. «Мишка на Севере» — 1 штука».

На этом учет не прекращался. Дальше в дневнике вы могли увидеть еще один итоговый подсчет:

«Итого с начала месяца мною куплено конфет: Прозрачных — 15 штук. Монпансье — 30 штук. «Мишка на Севере» — 1 штука».

И, наконец, следовало последнее генеральное сальдо:

«Итого с начала года мною куплено конфет: Прозрачных — 80 штук. Монпансье — 95 штук. «Мишка на Севере» — 1 штука».

Дневник — это святая святых человека. В дневнике человек исповедуется перед самим собой, на страницах дневника он делится своими мыслями, ведет поденные записи о больших событиях, которые происходят в его жизни. А у Берестова в дневнике ничего, кроме дебета-кредита.

Я листаю дневник страницу за страницей и не понимаю, зачем человеку при здравом уме и здравом рассудке вести все эти крохоборческие подсчеты. А Берестов удивляется моему недоумению.

— То есть как зачем? — спрашивает он и тут же отвечает: — Для того, чтобы в доме был порядок. Вот прошу, обратите внимание, куда товарищ Берестова тратила деньги в мае. 17/V ею был куплен букетик ландышей. Это 50 копеек. 19/V — второй букетик. 23/V — третий. Я понимаю, вы скажете: весна, цветы… А не лучше ли было товарищ Берестовой вместо трех букетиков живых цветов купить один бумажный? При аккуратном обращении такого букетика могло бы хватить нашему семейству не на одну весну, а на целых пять.

Слушать Берестова было уже невмоготу, и чтобы закончить разговор с этим малоприятным человеком, я спросил его:

— У вас все претензии к жене?

— Нет, есть еще. Только я хотел бы высказать их в присутствии самой товарищ Берестовой. Вы не бойтесь, я не задержу. Товарищ Берестова заранее приведена мною в редакцию для очной ставки.

«Товарищ Берестова» оказалась славной, милой женщиной. Голубоглазая, русоволосая и совсем миниатюрного росточка. Рядом с высоким, официальным супругом эта женщина выглядела смущенной, в чем-то провинившейся девочкой. А супруг вводит эту смущенную женщину в комнату и, не дав ей даже оглядеться, заявляет:

— Товарищ Берестова обвиняется мною в неверности к мужу.

— Она что, изменила вам?

— Хуже. Вот у меня записано. 8/IX, в воскресенье, товарищ Берестова занималась осуждением меня с подругами в общественном месте.

— В каком именно?

— На кухне. А я стоял за дверью и все слышал.

— Что же говорила ваша жена?

— Товарищ Берестова находила во мне недостатки.

— Простите, а разве у вас нет недостатков?

— Не отрицаю, может, и есть кое-какие. Но слушать критику в своем собственном доме — и от кого! — от так называемой подруги жизни, — это извините. Жена должна всегда стоять за мужа.

Я слушал Бориса Берестова и не понимал. Ну, будь бы Берестову семьдесят — восемьдесят пять лет, можно было бы предположить, что сей почтенный старец, уснув полвека назад, до сих пор продолжал пребывать по ту сторону нового, советского быта. Но Берестову было не семьдесят лет, а всего двадцать шесть. И был он не писцом и не приказчиком в дореволюционном купеческом Замоскворечье, а работал педагогом нашей советской школы. И где только этот педагог насобирал все свои премудрости! Сам ли дошел до них или получил в наследство от родной бабки — старой московской просвирни?

Я смотрю на Берестова, — затем перевожу взгляд на его смущенную жену и спрашиваю себя, как эта живая, славная женщина могла жить целых три года под одной крышей с таким малоприятным человеком?

Натэлла Берестова терпеливо сносила все унижения только потому, что любила мужа. Она искренне верила, что и дневник мужа и его наставления — это все не всерьез, а «понарошку». Вот и сейчас муж говорит про жену гадости, а она смотрит на него и надеется, что наконец-то произойдет чудо, муж проснется, стряхнет с себя летаргическую одурь темного царства, покраснеет и извинится за все, что он делал, за все то, что говорил.

Натэлла не только надеялась на чудо. Три года она делила все, что могла, чтобы привести мужа в чувство.

Была добра к нему, верна ему, покупала ему букетики весенних цветов. Она старалась разбудить его не только потому, что любила этого человека, но и ради него самого. Чтобы Берестов стал наконец нормальным мужем, как все его сверстники.

Ее вера в доброе, хорошее была так сильна, что мне захотелось помочь этой жене помириться с мужем. Как знать, может, она и добьется своего! И вот я начинаю уговаривать Берестова сменить гнев на милость и объяснить жене спокойно, по-человечески причину развода. А Берестов категорически отказывается от разговора с женой.

— Товарищ Берестова может узнать о причинах из моего заявления в суд.

— Как, разве вы уже подали такое заявление?

— Да, еще два месяца назад.

Это было для меня новостью.

— А жене вы сказали о поданном заявлении?

— Нет.

— Почему?

И Берестов, нисколько не смущаясь, отвечает:

— Видите, в чем дело… Заявления о разводах разбираются в судах долго. А у — меня дом, хозяйство. Я привык к заведенному порядку…

И вот для того, чтобы не допустить расходов на прачку, натирку полов, Берестов до позавчерашнего дня ничего не говорил дома о разводе, спокойно продолжая эксплуатировать не только физические силы жены, но и ее чувства женщины, продолжая спать с ней под одним одеялом, на одной подушке.

Это было так подло, так гнусно, что несчастная женщина не выдержала, разрыдалась и выбежала из комнаты. Говорить с Берестовым было уже не о чем, поэтому сразу же после его ухода я отправился в школу, чтобы рассказать директору все, что я узнал о педагоге Берестове. А директор, оказывается, был и без меня прекрасно осведомлен о всех малокрасивых свойствах этого человека.

— Берестов — это какое-то ископаемое, — говорил директор. — Давно прошедшее время. Половина наших учителей не подает ему руки. Старшеклассники называют Бориса Захарыча Борисом Базарычем.

— И этот Базарыч — член вашего педагогического коллектива?

— Да, а вы разве считаете нужным освободить его от работы? — удивился директор. — За что? За то, что он разводится с женой?

— Дело не только в том, что Берестов разводится. А как он разводится? Почему? Это человек низкого морального облика.

— Но ведь Берестов преподает у нас не мораль, а алгебру. У него отличные математические способности.

— Так пусть он использует свои способности при подсчете поленьев на дровяном складе, картошки в овощехранилище, процентов за бухгалтерским столом. Пусть работает где угодно, только не в школе,

— Освободить от работы? — переспросил директор и замотал головой. — Нет, это будет слишком! Разве Берестов — растратчик? Развратник?

Создалась странная нелепая картина. В хорошем школьном коллективе завелся человек, чужой нам по духу, привычкам, поведению. Педагоги не подают этому человеку руки и в то же время его держат в школе.

— Берестова освободить! Но за что?

Да только за одно то, что он гнусный, мерзкий и неисправимый мещанин.

Но, кажется, меня не поняли.

1957.

ДЕЛО О ПОЩЕЧИНЕ.

Анатолий Кишкун, студент четвертого курса географического факультета дружил со студенткой Ольгой Пискуновой. Ольга аккуратно посещала лекции, вела подробные конспекты. Анатолий (студенты звали его интимней — Толик) учился так себе, конспектов не вел. Да и зачем Толику было тратить время, писать свои конспекты, если он мог одолжить у Ольги? Придет к ней вечером, полистает тетрадку с записями лекций, выпьет чаю тройной заварки, закусит булочкой или бутербродом. Друг Толик дружил с другом Ольгой три семестра кряду, а на четвертый, не объясняя причин, порвал с Ольгой всякие отношения и стал ходить листать конспекты, пить чай тройной заварки к студентке Розии Усмановой, проживавшей этажом ниже.

Коварное поведение друга Толика обидело друга Ольгу. Студентка-отличница потеряла вкус к учебе и вместо пятерок стала получать двойки. Среднеарифметическая успеваемость группы № 11 пошла книзу, и староста группы Григорий Джикия прибежал в редакцию:

— Толика Кишкуна нужно вывести на чистую воду. Толик кружит головы, обманывает студенток.

— Пусть студентки сами не будут дурами! Зачем они липнут к прохвосту, поят его чаем?

— У прохвоста прекрасные данные.

— Какие?

— Антропометрии и спирометрии. Рост — 184 сантиметра. Объем груди свыше 7 тысяч кубиков и вдобавок глаза карие, с поволокой.

Данные антропометрии меня не интересовали. Вот если бы узнать, что делается в душе Толика…

— Если нужно, могу узнать, — сказал Гриша Джикия.

— Как?

— Проведу эксперимент, кину Толику крючок с приманкой…

Эксперимент Гриши Джикия был и прост, и хитроумен одновременно. Гриша пустил в своей группе слух, будто Ольгу Пискунову постигло несчастье вкупе со счастьем. После тяжелой и продолжительной болезни у Ольги якобы умер дядя, заслуженный деятель наук профессор Преферансов. Дядя-профессор оставил племяннице-студентке в наследство дачу в Апрелевке и машину «Волга». Через день новость, сочиненная Гришей Джикия, распространилась по всему институту.

Подруги, встречая Ольгу, обнимали, целовали, спрашивали, что она, студентка, будет делать с богатым наследством — дачей в Апрелевке и «Волгой». И Ольга отвечала так, как научил ее староста группы:

— Пока не знаю. Пройдут сороковины — решу.

Закинув удочку с привадой, Гриша ждал, когда начнется клев. А Толик Кишкун, прежде чем кинуться за червячком, решил полистать «Вечерку», проверить, были ли там какие-нибудь сообщения о смерти Преферансова? Были! Заметка в траурной рамке. Коллеги-ученые так тепло говорили в заметке о щедром, отзывчивом сердце Преферансова, что Толик прямо из библиотеки пошел в атаку на наследницу.

В тот же день, словно случайно, друг Толик встретил друга Ольгу. Он улыбнулся ей и сказал:

— Давай помогу — донесу книжки до общежития.

— А что, если встретится Розия?

— Вспомнила! Я про Розию и думать забыл.

— Почему?

— Люблю только тебя.

И, обняв за плечи друга Ольгу, друг Толик начинает шепотом советовать неопытной девушке, как лучше распорядиться наследством, пока тетя Преферансова не приняла контрмер против дядиного завещания:

— Прежде всего забери «Волгу» из профессорского гаража.

— Заберу, а куда дену?

— Поставим машину во дворе мужского общежития. Я буду присматривать за ней из окна. Сторожить.

— Перекладывать свои заботы на чужие плечи? Нехорошо!

— Почешу чужие? Пойдем завтра в загс, и мои плечи станут твоими…

— Не хочу омрачать память усопшего. Пока не кончатся сороковины, в загс не пойду.

Сверившись с тем же номером «Вечерки», Толик подсчитал, что сороковины кончаются 15 августа, значит, шестнадцатого друг Ольга может, не омрачая памяти усопшего, пойти с другом Толиком в загс, а семнадцатого молодая жена отправится в нотариальную контору и оформит мужу доверенность на право совладения и управления «Волгой».

Но 17 августа Толику не была выдана доверенность на право совладения и управления «Волгой», так как еще 14 августа друг Ольга вместо того, чтобы наполнить чашку очередной порцией крепко заваренного чая, кинула чашку в голову жениху, с шумом выставив его за дверь. На следующий день опозоренного жениха вызвали на заседание комсомольского комитета, где староста группы № 11 Гриша Джикия сделал сообщение о результатах проведенного им эксперимента.

— Прохвост! — резюмировал сообщение комсорг.

— Прохвост! — подтвердили члены комитета.

И, хотя мнение у членов комитета было единодушным, предложения о мерах наказания прохвоста они внесли разные.

— Исключить, — предложили одни.

— Хватит с него и строгача, — сказали другие. — Толик сделает из случившегося нужные выводы и перевоспитается, станет порядочным человеком.

Друг Толик не перевоспитался, не стал порядочным. С Олей Пискуновой он поддерживал дружбу семь месяцев. С Розией Усмановой — восемь, а потом надоела и Розия, и Толик перенес внимание на первокурсницу Надежду Бомбардову. Покинутая Розия вынуждена была написать в ректорат заявление, последняя фраза которого читалась так:

«Часто мы допоздна задерживались с Анатолием Кишкуном за учебниками и конспектами, в результате чего я скоро должна стать матерью, в связи с чем прошу дать мне академ. отпуск сроком на год».

В дни, когда ректорат решал, что делать с полученным заявлением, староста группы № 11 Гриша Джикия, встретившись утром перед началом занятий с другом Толиком во дворе института, спросил:

— Как ты поступишь теперь с Розией, женишься?

— Новое дело! Подружили — и хватит с нее!

— Дружба! Какое хорошее слово, и как подло ты обходишься с ним!

— Сердцу не прикажешь. Любил прежде Розию, дружил с ней. Полюбил сейчас Надю, буду дружить с ней.

Циничный ответ возмутил Гришу Джикия. Впечатлительному комсомольцу захотелось влепить пощечину прохвосту. А прохвост, увидев в воротах первокурсницу Надю, кинулся ей навстречу. Староста догнал Кишкуна, встал между ним и Надей, крикнул:

— Защищайся, гадина!

И здесь, перед воротами пединститута, вторично произошла схватка, описанная в святом писании под титлом: «Бой Давида с Голиафом». Рост у Толика был, может, и не совсем голиафский, но тоже дай бог — 184 сантиметра. А у Гриши Джикия — всего 159. Чтобы дотянуться до щеки Толика, Грише пришлось бить с припрыгом. Удар получился несильным, тем не менее Кишкун взвыл от возмущения. Еще бы, его публично назвали гадиной, публично дали пощечину, да еще на глазах предмета его страсти студентки Нади Бомбардовой!

Кишкун рассвирепел и пошел в наступление на маленького Гришу Джикия, а тот смотрел на пудовые кулаки и только хлопал печальными восточными глазами. Ничего более существенного для защиты при своих скромных антропометрических данных он сделать, конечно, не мог.

Плохо пришлось бы Грише Джикия, не окажись тут во дворе студенты группы № 11. Студенты слышали диалог, который произошел между Давидом и Голиафом, и сказали Голиафу:

— Не тронь!

Голиаф вскипел, выругался, студенты не остались в долгу. Двое взяли друга Толика за руки, двое за ноги и несколько раз макнули его носом в жирную холодную лужу. А после купания друг Толик был предупрежден: если он и впредь будет ошиваться и кружить голову первокурснице, то в следующий раз его ткнут носом уже не в лужу, а о порог парадного входа в институт.

В этот же вечер Грише на дом позвонил разгневанный комсорг и велел прийти пополудни в комсомольский комитет для ответа. Я пришел к секретарю на час раньше, чтобы выяснить, чем вызвано его недовольство честнейшим Гришей Джикия.

— Подвел, сильно подвел нас, Гриша, — сказал комсорг. — Мы готовили большое комсомольское собрание, чтобы обсудить поведение Кишкуна, выгнать прохвоста из комсомола. И теперь вынуждены это собрание отложить…

— Почему?

— Кишкун сделал контрвыпад. Подал в райком заявление, в котором доказывает, что он не виновник, а пострадавший.

— Контрвыпад не поможет прохвосту. Райком разберется, что к чему!

— Все равно Гриша Джикия не должен был устраивать мордобоя.

— Это не мордобой, а только рыцарская пощечина.

— Как, вы оправдываете рукоприкладство?

Нет, я не оправдываю рукоприкладство, я за более интеллектуальные меры воспитания и перевоспитания. Так я и сказал комсоргу.

— В четверг мы будем разбирать «дело о пощечине» на заседании комитета, — сказал, отвечая мне, комсорг. — Не знаю, какой точки зрения будут придерживаться члены комитета, лично я придерживаюсь самой крайней: дать всем сестрам по серьгам — всех шестерых виновников исключить из комсомола. Анатолия Кишкуна за нетоварищеское отношение к девушкам, Григория Джикия и его четверых товарищей из группы № 11 за учиненный мордобой. А у вас какое мнение?

У меня было совсем другое мнение. Я решительно против того, чтобы ставить знак равенства между отъявленным прохвостом и честными, хорошими парнями.

Согласен, Толика Кишкуна нужно гнать в три шеи из комсомола. Сделать это, кстати, следовало еще в прошлом году, когда друг Толик собирался на глазах всего факультета жениться на бежевой «Волге» профессора Преферансова. Кстати, выгнать не только из комсомола, но и из института. Ну какой Кишкун педагог!

Тут крайние меры уместны, справедливы. А зачем искусственно создавать «дело о пощечине»? Дела-то никакого не было и нет! А что есть? Есть пятеро хороших, излишне горячих студентов группы № 11, которые под влиянием добрых, товарищеских чувств кинулись на защиту обиженных девушек. Тут комитет вполне может обойтись без сильнодействующих средств, тем более хирургических. Виновникам следует объяснить по-доброму, по-товарищески, что комсомольцам не след применять пощечины, не след макать прохвостов в лужи, так как у комсомола есть более эффективные и более культурные меры воздействия на плохо воспитанных молодых людей вообще и молодых прохвостов в частности.

1970.

СТРАДАНИЯ МОЛОДОГО ВЕРТЕРА.

Молодому Вертеру два года и два месяца. Вертер воспитывается в третьей группе районных яслей «Малышок», а няня третьей группы Варвара Михайловна Попелюха, вместо того чтобы ходить в ясли, три последних дня обивает порог редакции. Как бы рано корреспондент ни пришел на работу, няня сидит поджидает его у дверей и грозит, что будет ходить, караулить и впредь, пока газета не напечатает фельетон в ее защиту.

В третьей группе на попечении Попелюхи 15 ребят, из которых примерно треть перманентно больны.

В этой группе дети болеют в два раза чаще, чем в других группах, говорят мамаши и показывают мне поименный список детей. Из тридцати дней каждого месяца дети болели в среднем по 6–8 дней.

Особенно не повезло упомянутому в заголовке Вертеру Думбадзе. Дитя солнечного Кавказа было особенно чувствительным к простуде. Из тридцати дней сентября Вертер болел пятнадцать. Это значит, мама Вертера, студентка четвертого курса педагогического института, не сдала двух зачетов, пропустила две письменные работы.

Попелюха делала прогульщиками не только студенток. Мама Саши Новосибирцева, линотипистка типографии, в те дни, когда Саша болеет, вынуждена сидеть дома, и заведующий наборным цехом бегает, мучается, ищет квалифицированной работнице замену. У Веры Мухиной мама — ткачиха-многостаночница, ей тоже не скоро найдешь замену. У Киры Хусаиновой мама вожатая нового, экспериментального трамвайного вагона, этой и вовсе не подобрать заместительницу. А так как мама Киры из-за частых болезней дочери ходит на работу, как говорят в народе, через раз, день работает, день тетешкает больного ребенка, то экспериментальный трамвайный вагон день возит пассажиров, день стоит на приколе в депо.

От плохой работы Попелюхи страдал промфинплан, нервничали заведующие цехами, начальники, депо, деканы факультетов. Мамаши жили в долг, брали ссуды в кассе взаимопомощи. Еще бы, ведь прогуливали они за свой счет! Мамаши терпели, терпели, потом взроптали и написали жалобу в райздрав:

«Научите работать Попелюху».

Ту вызвал для серьезного разговора инспектор. Попелюха прибежала искать защиту в редакцию:

— Ратуйте. Не дайте в обиду безвинного человека.

И вот мы садимся за стол переговоров. Я по одну сторону, она по другую. Попелюха с ходу вытаскивает из сумки клубок ниток, начинает вязать. Я пишу, читаю. Поначалу молчим, не знаем, с чего начать разговор. Наконец Попелюха не выдерживает и говорит:

— Нехорошо, товарищ корреспондент, к вам пришла женщина-няня, то есть я, а вы на женщину-няню никакого внимания, уткнулись в бюрократическую бумажку,

— Это не бюрократическая бумажка, а жалоба. От трех мамаш. На вас.

— Об чем пишут мамаши?

— Пишут, что в третьей группе круглые сутки сквозняк.

— Дуры те мамаши. Родили ребят, а сами не понимают, от того сквозняка няня добывает ихним детям чистый воздух.

— Добыть чистый воздух можно и не устраивая сквозняка. Когда вы открываете форточку, закрывайте двери.

— Двери открывают дети. Я закрою, скажем, за Кирькой, а за ней бегит Верка Мухина. Закроешь за Мухиной, бегит открывает Сашка Новосибирцев.

— Не бегит, а бежит, это во-первых, а во-вторых, дверь можно закрыть на ключ.

— А ежели пожар?

— В яслях пожар? С чего?

— Как с чего? Я сидю курю. Зажигаю спички, бросаю окурки.

— Дымите в детской комнате?

— Не страшно. При сквозняке дым в комнате не задерживается.

— При сквозняке простуживаются дети.

— Раз простуживаются, мне что, из-за них жить без свежего воздуха?

— Бросьте курить!

— Лишиться последнего вдовьего удовольствия? Ни за что!

— Мамаши пишут, дети целый день ходят у Попелюхи в мокрых штанишках.

— Разве Попелюха мочит им штанишки?

— Попелюха, — пишут мамаши, — ленится высаживать детей на горшок.

— Горшечная рядом. Кому приспичит, пусть бегит, высаживается сам.

— Так ведь дети у вас — крохи. Им самим не сладить со своими штанишками… Одной нужно расстегнуть пуговичку, другому помочь скинуть лямки.

— Это все должна делать я?

— А кто же! В других группах няни вовремя водят детей в горшечную, и дети ходят сухими.

— В наших яслях не дети, а изверги, мучители!

— Разрешите задать вопрос: вы любите детей?

— У меня их нет.

— Не своих, чужих — любите?

— Ненавидю. Господи, как они надоели мне! Скажем, сидю я, срочную работу гоню, а они беспрестанно меня отрывают…

— Это еще что за срочная работа?

— Три дня я сидю рядом, вяжу. Неужели не видите? Свитер с четвертью у вас за столом связать успела. А почему? Вы не отрывали меня от дела. А в яслях только-только отсчитаешь петли, начнешь спускать резинку для водолазки, глядишь, бегит Кирька Хусаинова. «Тетя няня, шнурок на ботинке развязался». Завяжешь шнурок Кирьке, глядишь, бегит Сашка Новосибирцев, кричит: «Тетя няня, у меня штанишки мокие, надень сукие!» А мне некогда искать, надевать сухие, мне завтра заказ сдавать.

— Кто ваши заказчики?

— Соседки по дому. Они то детям своим закажут свитер, то себе, то мужу, и каждая подгоняет: вяжи быстрей. Этому ко дню рождения, тому к свадьбе, той к окончанию школы. А это я связала тете Вертера Думбадзе по случаю того, что она выиграла на билет вещевой лотереи машину «Запорожец». Показать? — спрашивает Попелюха и расстилает передо мной свитер-красавец.

— Вижу-вижу, тетя няня, вязать вы любите больше, чем ухаживать за детьми.

— Конечно!

— Зачем пошли работать в ясли?

— Мне не двадцать, а сорок. Пора думать о пенсии, а ее без трудового стажа не получишь.

— Кем вы работали до яслей?

— Дворником! В доме тринадцать дробь пятнадцать. Ушла потому, что дворникам приходится много работать. Зимой сгребай, вози снег. Летом подметай, поливай мостовую. А в яслях ни сгребать, ни подметать. Весь день в твоих руках, и я весь день сидю вяжу.

Нужно было писать фельетон, Попелюха работала не на своем месте. Я положил перед собой чистый лист бумаги и только вознамерился макнуть перо в чернила, как в комнату вбежала директриса яслей:

— Что вы решили делать с письмом мамаш?

— Мамаши правы.

— А именно?

— Попелюха не любит детей, ребята из ее группы постоянно болеют.

— Знаю, все знаю. А снять с работы не имею права. Детям будет трудно без няни.

— Найдите детям другую, хорошую няню.

— Где найти? Хорошие няни в сильном дефиците!

Я слушаю директрису и вспоминаю другой разговор, который происходил примерно пятнадцать лет назад в этой же редакционной комнате. Я писал фельетон о нечестных продавцах, которые обвешивают, обсчитывают покупателей. А директор универмага на Сухаревке стоял рядом, умолял не разоблачать бесчестных. И все под тем же предлогом: а где взять честных? Честные-де в сильном дефиците!

Тогда, примерно пятнадцать лет назад, были организованы школы торгового ученичества, и в нескольких московских десятилетках наряду с обычными школьными дисциплинами ученики стали изучать товароведение, проходить торговую практику в продуктовых и промтоварных магазинах. Чем были хороши эти меры? Да тем, что они оказали помощь не только одному универмагу на Сухаревке, а всем московским магазинам, подготавливая для них молодых квалифицированных продавцов, товароведов, завмагов. В результате жалоб на нехватку добросовестных продавцов год от года становится меньше и меньше. Почему не воспользоваться накопленным опытом и не поручить нескольким десятилеткам подготовку нянь-воспитательниц детских садов и яслей?

Боитесь, девочки и мальчики не захотят учиться в школах такого профиля? Точно такие же опасения были при организации десятилеток с торговым профилем. Эти опасения не оправдались. Мальчики и девочки уже несколько лет учатся, заканчивают школы с торговым профилем, работают продавцами.

Еще один пример из жизни. В прошлом году «скорая помощь» отвезла автора этих строк с острым приступом аппендицита в больницу. Открывает автор глаза после операции и видит у постели милое безусое лицо юноши.

— Доброе утро. Давайте познакомимся. Я Саня.

— Какой Саня?

— Брат милосердия.

На другой день в нашей палате дежурил другой юноша, брат милосердия Илюша, на третий день дежурство приняла сестра милосердия Рита. Все трое — студенты Второго медицинского института. Неделю лежал я в хирургическом отделении под опекой этой троицы. Студенты ассистировали врачам, перевязывали больных, делали им уколы и вливания, помогали выздоравливающим мыться в душевой… И все это в охотку.

В каждом большом городе, кроме медицинских учебных заведений, есть немало педагогических. Так почему бы студентам-педагогам не взять пример со студентов-медиков и не завести дружбу с детскими садами и яслями? Студентам-педагогам будет небесполезно познакомиться с дошколятами, будущими своими воспитанниками, а дошколята с интересом посмотрят, как выглядят вблизи их будущие наставники.

В такой ситуации Попелюха, конечно, вынуждена будет расстаться с молодым Вертером. Это печальное обстоятельство пройдет тоже не без взаимной пользы. Молодому Вертеру не придется страдать от постоянных сквозняков и табачного дыма, а тетю няню малыши не будут отрывать от срочной работы по вязке свитеров.

1970.

Фельетон о фельетоне.

ВМЕСТО…

ПЕРВОЕ СЕРЬЕЗНОЕ ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ.

Когда у фельетониста напишется не настоящий фельетон, а неизвестно что, редактор ставит над таким произведением унизительную рубрику: «Вместо фельетона».

У автора нет твердой уверенности в том, что ему удастся написать настоящее, эрудированное предисловие и настоящее, эрудированное послесловие. Поэтому он заранее приносит читателям свои извинения и сам собственноручно ставит два «Вместо». Одно в начале книги.[1] Другое в конце.

ВТОРОЕ СЕРЬЕЗНОЕ ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ.

Бывают случаи, когда редактор забывает поставить рубрику «Вместо». Как в таком случае читателю самому отличить плохой фельетон от хорошей корреспонденции?

Читатель должен прежде всего смотреть на подпись автора. Если под произведением неясного жанра стоит: Н. Иванов, В. Сидоров, Г. Козлов — перед вами наверняка корреспонденция. Если: Ник. Иванов, Вас. Сидоров, Гр. Козлов — фельетон.

Учитывая традицию и обидчивость сатириков, мы, чтобы отличить их от представителей других газетных жанров, впредь всюду будем ставить перед фамилиями фельетонистов не Н., а Ник., не В., а Вас., не Г., а Гр.

Сделав два предупреждения, касающихся предисловия, автор хочет сказать два слова и о самой книге. О том, как она появилась на свет.

Несколько лет назад Союз журналистов провел семинар фельетонистов. Под крышей Центрального Дома журналистов собралось около полусотни газетных сатириков. Здесь были и мастера этого жанра и подмастерья. Старые и молодые. Москвичи и работники периферийных газет.

Днем профессора читали лекции, доценты вели беседы, рецензировали фельетоны. Эта часть семинара проводилась на втором этаже, в так называемом Мраморном зале. А вечером, после лекций, мы спускались на первый этаж в ресторан: поесть, выпить по чашке чая. И вот здесь начиналась вторая часть учебы. Незапрограммированная. Вольный разговор о том о сем. Или, говоря проще, журналистские тары-бары.

Если днем речь шла о том, как нужно писать фельетон, то вечером — как не нужно; днем — что нужно из блокнотных записей использовать в фельетоне, вечером — что не нужно и что будет с тобой, если ты, не дай бог, где-то промажешь, ошибешься.

Семь дней в Мраморном зале продолжался семинар, и семь вечеров велись за чашкой чая наши тары-бары. И наслышались мы здесь, на первом этаже, таких фельетонных откровений, которых не найти ни в одном учебнике газетного дела.

Но вот кончился семинар. Мы сошли в последний раз со второго этажа на первый, чтобы присесть перед дальней дорогой, выпить по чашке прощального чая. И тут кто-то сказал:

— Хорошо, если бы наши тары-бары были записаны на магнитофонную пленку и прокручены на следующем семинаре перед доцентами и профессорами. Может, наши педагоги нашли бы здесь кое-что полезное для своих будущих лекций! Как хотелось бы, чтобы эти лекции говорили не только о роли метафоры в художественном произведении, но и учили бы фельетонистов, особенно молодых, как им быть, чтобы не растеряться, когда жизнь поставит лицом к лицу со злом.

Но тары-бары не были записаны на магнитофонную пленку. Мы разъехались по своим редакциям, занялись текущими делами и, конечно, забыли и про то, что было на утренних занятиях семинара, и про то, о чем спорили на вечерних.

Прошло еще сколько-то времени, и со мной случилось несчастье. Делал утром спортивную зарядку и вдруг — бац! Голову прорезает молния. Все вокруг закружилось, завертелось. Я упал, потерял сознание.

Прихожу в себя и вижу у постели доктора. Он сделал укол, поставил к ногам пузырь с горячей водой, спросил:

— Как, все еще вертится?

— Уже нет.

— А вы не помните, как у вас закружилась комната? По часовой стрелке или против? Ну, справа налево или слева направо?

Я напрягаю память, сосредоточиваюсь, но вспомнить ничего не могу. Если знать бы, чем кончится зарядка, я, пожалуй, запомнил бы, а сейчас — ну ничего. Справа налево? Нет, кажется, скорей слева направо.

— Скажите, это имеет значение для определения диагноза?

— Не для диагноза. Для моей кандидатской. Я пишу как раз на эту тему. Попытайтесь вспомнить.

Я еще раз сосредоточиваюсь и снова безуспешно.

А что, если мне встать и наклонить туловище вперед? Ведь именно в ходе этого упражнения меня и пронзила молния. Я помню точно, это случилось на тридцатом поклоне.

На этот раз тридцать поклонов не потребовалось. Не успел я сделать первый, как голову снова прошила молния и все снова завертелось.

К счастью, врач был под рукой, и я вместо двух часов пробыл без сознания всего полтора. Первая фраза, которую я услышал, придя в себя, была:

— Черт побери, зачем вы поднялись, сделали этот дурацкий поклон?

— Доктор, это несправедливо. Вы же сами хотели узнать, в какую сторону вертится комната, когда я теряю сознание?

— Ну, в какую?

Я снова сосредоточиваюсь и снова не могу вспомнить.

— В правую? Нет, кажется, в левую.

Мне становится так стыдно перед будущим кандидатом медицинских наук, что я спрашиваю:

— Может, мне сделать еще раз этот дурацкий поклон?

— Не нужно. Все ясно и так.

— Что у меня?

— Мозговая недостаточность!

— Что?!

— Зря испугались. То, о чем вы подумали, называется умственной недостаточностью, а у вас пока мозговая.

— Вы правы, доктор, — сказала жена. — Голова стала слабым местом мужа. Раньше он мог сидеть по семнадцать — восемнадцать часов — в прокуренной редакционной комнате, и хоть бы что, а теперь посидит часов десять, не больше, и у него начинает стучать в висках, ломить в затылке. Что делать?

— Чаще проветривать редакционную комнату.

— А сегодня вдруг ни с того ни с сего потерял сознание.

— Это у него нарушилось кровяное питание одного из полушарий мозга.

— Что делать? — теперь уже спросил я.

— Лежать!

— Долго?

— Месяц! Лежать всерьез, не отрывая головы от подушки. Есть и пить только из ложечки. А кормить больного будете вы, — сказал доктор, поворачиваясь к жене.

— А что буду делать я?

— Слушаться жену. Не читать, не писать, не включать радио, не смотреть телевизор…

— Даже футбольные передачи?

— Их тем более. «Скорая помощь» зарегистрировала в этом году двадцать два случая инфаркта и инсульта при передаче футбольных матчей, из них пятнадцать при игре «Спартака», три — московского «Динамо», два — «Торпедо» и два — ЦСКА. Вы, собственно, за кого болеете?

— За куйбышевские «Крылья Советов».

— Эта команда смертных случаев не дает, А меня черт угораздил болеть за «Спартак»!

— Значит, мне смотреть можно, вам нельзя.

— Вам тоже нельзя.

— Хоть одним глазом?

— Ни в коем случае.

— А если?

— Вас хватит удар. Хотите?

— Нет.

— Тогда лежите смирно.

— А думать я могу?

— Час в день, и то разномоментно.

— Это как понимать?

— Пять минут думать, час отдыхать…

Это доктор говорил уже из передней, так как спешил, бежал к следующему больному.

И я слег на месяц. А для того чтобы я не нарушал режима и думал не больше пяти минут кряду, жена сидела у постели и без умолку читала мне наставления. И все на одну тему:

«Вот если бы ты слушался жену, не сидел по семнадцать — восемнадцать часов в прокуренной комнате, не дежурил по ночам в редакции, то все было бы в порядке, а так как ты не слушался жену, сидел по семнадцать — восемнадцать часов в прокуренной комнате, дежурил по ночам в редакции, то вот и результат. У других женщин мужья как мужья, а у меня с мозговой недостаточностью».

Но, слава богу, наши врачи железно стоят на страже здоровья трудящихся и бюллетень женам по уходу за мужьями дают на день, два, не больше. Уже на третий день моей болезни жена умчалась на работу, и я с девяти до шести оказался предоставленным самому себе.

Свято место пусто не бывает. Раз мои недостаточные мозги были освобождены от осмысливания фразы «если бы ты», они стали думать о другом и не разномоментно, как им следовало, а каждомоментно. И знаете, о чем они думали? О семинаре фельетонистов. И не столько о его утренней половине, сколько о вечерней.

Я вспоминал рассказы товарищей о случаях, которые были, и о фельетонах, которые не были — одни напечатаны, другие написаны. И мне, лежачему и беспомощному, эти рассказы показались сейчас такими значительными и интересными, что захотелось немедленно сесть и записать их.

Но ни сидеть, ни писать я не мог. Как быть?

На счастье, в нашей квартире жила девушка Света. Год назад Света, кончив десятилетку, поступила на курсы стенографисток, и как раз теперь наступил момент, когда Свете нужно было закрепить полученные знания практикой. Будущая стенографистка ходила по квартире и канючила. Просила то отца, то мать:

— Пожалуйста, продиктуйте мне что-нибудь из книги или скажите речь из головы.

Папа-пенсионер спешил во двор сбить компанию для игры в домино. Мама — в магазины за продуктами. Им было не до статей, не до речей. И Свете, как вы уже догадались, стал диктовать я.

Таким образом, эта книга родилась с помощью трех счастливых обстоятельств:

А. Утренней гимнастики, благодаря которой фельетонист на тридцать дней был уложен в постель.

Б. Нашим врачам, которые строго следят за тем, чтобы здоровые жены не докучали больным мужьям, и выписывают им бюллетень по уходу на день, два, три, не больше.

В. Папе и маме девушки Светы, которые были столь невнимательны к своей дочери, что даже не заметили, как дочь эта целый месяц закрепляет теоретические знания, полученные на курсах, практическими занятиями в комнате у соседа.

Сколько дней я лежал в постели — столько и диктовал. А потом поднялся, пошел в редакцию, и мне, конечно, было уже не до рассказов фельетонистов. Если бы я болел не тридцать дней, а, скажем, тридцать пять, у меня был бы досуг, чтобы придать запискам оригинальную форму. А так как досуга не было, то моя книга оказалась каким-то жалким подобием «Декамерона». Рассказ идет за рассказом, а между ними никакого пейзажа, отдушины. Должен, однако, предупредить, что и в жалком подобии «Декамерона», как и в «Декамероне», классическом, говорится иногда и про любовь. Но говорится целомудренно. Без излишнего смакования, без обыгрывания нездоровых подробностей.

Целеустремленность и безобыгрывание, конечно, несколько ускучняют рассказы фельетонистов, но, надеюсь, не настолько, чтобы ругать автора книги больше, чем он того заслуживает,

* * *

Как это было?

Заканчивается первый день семинара. Прослушав три лекции и две беседы, мы спускаемся в кафе-ресторан. Едим, пьем по чашке чая. Затем сдвигаем столы, и Ник. Петров по праву старейшего берет слово первым и начинает свой рассказ такими словами:

ПОД ЗВОН БОКАЛОВ.

Как-то днем в отдел информации, где я работал, забежал курьер и крикнул:

— Коляку к главному!

И хотя порядки у нас в редакции были демократические, литсотрудники, даже начинающие, могли войти в кабинет главного в любое время дня и ночи, все же сердце мое екнуло. Одно дело, когда ты идешь к редактору сам, а другое, когда за тобой присылают курьера. Такие вызовы ничего хорошего не предвещали. Наш редактор беспокоил курьеров только в случае большого прокола. То ли ты зевнул важную информацию, то ли наврал во вчерашней заметке.

Я шел к главному, восстанавливая в памяти все перипетии футбольного матча, отчет о котором напечатан в сегодняшнем номере газеты. Матч проходил на стадионе «Трехгорки». Закончился он вничью — 1:1. У москвичей мяч забил левый крайний Холин. У ленинградцев — центральный нападающий Бутусов. Все было правильно, бояться было нечего, и тем не менее, прежде чем войти в редакторскую дверь, я долго топтался на пороге. Наконец, решившись, сделал шаг вперед.

— Ты звал?

— Подойди поближе.

Я сделал еще два шага.

— Здравствуй! — сказал редактор.

— Здравствуй!

Смотрю и вижу рядом заведующего отделом информации Рябоконя. Он вошел в редакторский кабинет сразу вслед за мной, чтобы узнать, в чем я провинился, и в случае большого сабантуя молвить слово в защиту своего сотрудника. Но сабантуя не предвиделось. Наоборот, редактор улыбнулся мне и, вручив синюю папку с двумя бумажками, сказал:

— Прочти этот материал и попытайся написать в завтрашний номер фельетон.

— Какой фельетон? — удивился Рябоконь.

— Хороший.

— Ты, Андрюша, сошел с ума. (Нашему главному было двадцать четыре года, и сотрудники звали его по имени.) Коляка не профессионал литератор, он броня молодежи.

— Неважно. У нас в газете нет фельетониста, и мы должны сделать из этой брони нашего комсомольского Мих. Кольцова.

— По щучьему велению! Сегодня у нас ничего, а в завтрашнем номере пожалуйста — читайте фельетон комсомольского Мих. Кольцова!

— Хорошо, пусть не сразу. Пусть Коляка пишет не в завтрашний номер, а в послезавтрашний. В конце концов, не боги горшки обжигают.

Рябоконь начал сердиться:

— Именно боги. Как по мнению главного: фельетонистами рождаются или становятся?

— Ты уверен, что рождаются?

— А ты?

— Я думаю, становятся. Конечно, из подходящего материала. Из меня и из тебя фельетонист не выйдет, а из него может быть. Чувство юмора у Коляки есть. А байки как он рассказывает? Не хуже Хенкина. Я всегда, когда прохожу мимо репортерской, останавливаюсь у двери послушать.

— Так ведь байки он рассказывает чужие, а фельетоны нужно писать свои.

— Напишет.

— Спорю — нет. Давай на пачку «Пушки»?

— Давай, — сказал редактор и подошел ко мне: — Смотри, Коляка, не подведи. Я верю в тебя.

Я понимал, что главный затеял спор, принял пари не потому, что сильно верил в меня. Главному хотелось разозлить, подзадорить, заставить меня самого поверить в свои силы. И еще хотелось нашему главному, ох как хотелось, иметь в своей газете собственного фельетониста. Еще бы — в «Правде» было их шесть, в «Известиях» — пять, а в нашей, комсомольской, ни одного. Обидно. Конечно, не одному главному обидно, нам всем обидно. Будто наша газета не настоящая, а как бы второсортная.

Мне очень хотелось не подвести главного в споре и стать комсомольским Мих. Кольцовым. Но у Мих. Кольцова — талант. Каждый год он печатал в «Правде» по двести, двести пятьдесят фельетонов. Двести пятьдесят я, конечно, не напишу, но один в послезавтрашний номер я, хоть умри, должен был сочинить обязательно, чтобы доказать этому маловеру Рябоконю, что и броня молодежи не пустое место в газете.

Говорят, раз в жизни и лопата стреляет. Я хотел быть такой лопатой. Сейчас молодежь приходит в газету, проучившись пять лет на факультете журналистики. По ходу этой учебы каждый будущий газетчик, кроме кучи прослушанных лекций и бесед, должен написать по пять корреспонденций, по три очерка и три фельетона. Хорошо, не три, пусть один, пусть полфельетона! Это все же какой-то опыт. А я пришел в редакцию без всякого опыта. Пришел не из университета, а по наряду биржи труда. В счет брони молодежи.

Было это в конце весны 1925 года, и хотя советской власти было уже без малого восемь лет, в комсомольских газетах не хватало еще своих комсомольских журналистов, и они приглашали на работу спецов. Так назывались бывшие сотрудники буржуазных газет. У нас в редакции работало четыре спеца. Одного из них, Ивана Абрамовича Катинова, в день моего прихода в редакцию подозвал к себе Рябоконь и сказал:

— Знакомьтесь с Колякой. Он прикрепляется в порядке индивидуального ученичества к вам. Помогите ему стать хорошим репортером.

Иван Абрамович даже не поинтересовался, кто я, откуда. Он только спросил:

— А что я буду иметь с того, что сделаю его хорошим репортером?

— Десять процентов надбавки к гонорару.

— А если пятнадцать?

— Не выйдет.

— Хорошо, пусть будет десять.

На этом Рябоконь закончил переговоры с Катиновым и сказал мне:

— Не ленись, постигай тайны мастерства.

Тайны мастерства моего учителя Катинова держались на двух китах. Первый — номера телефонов. Второй — вежливая обходительность. Номера телефонов Катинов держал в записной книжке. Вежливую обходительность использовал в деловой жизни. Вежлив Иван Абрамович был не со всеми, а только с нужными людьми. Знакомство с ними он заводил в каждом учреждении, с которым ему приходилось иметь дело.

Катинов знал по имени-отчеству не только этих людей, но и их жен. 3нал дни их рождений. Звонил. Поздравлял. Просил передать привет всем чадам и домочадцам вплоть до бабушки, милейшей Любови Саввишны. Если Катинов ездил летом отдыхать в Ялту, то каждому нужному человеку он присылал оттуда красивую открытку с надписью «Привет из Крыма». Если его командировали на один день в Ленинград, то он за один этот день умудрялся отправить из Ленинграда в Москву килограмм открыток с надписью: «Привет из Северной Пальмиры».

Именинный звонок с поздравлением или открытка с приветом — как будто пустяк, а с помощью этого пустяка нужный человек надолго попадал в полон вежливости к Ивану Абрамовичу и становился его доброхотным информатором.

Каждый день поутру Катинов задавал Рябоконю один и тот же вопрос:

— Сколько?

— Шесть, — говорил Рябоконь.

Катинов звонил по шести телефонам, просил передать «мой нижайший» шести «милейшим Любовь Саввишнам» и сдавал шесть заметок в завтрашний номер газеты. Если Рябоконь говорил не «шесть», а «двадцать шесть», то Катинов звонил по двадцати шести телефонам, передавал «мой нижайший» двадцати шести «милейшим Любовь Саввишнам» и сдавал в номер двадцать шесть заметок.

Иван Абрамович кроме нашей газеты работал еще в железнодорожной и текстильной. Это был гигант репортажа. Он мог обслужить не три, а тридцать три газеты, печатать в день не шесть и не двадцать, шесть, а сто двадцать шесть заметок. Но это все были заметки-лилипуты. Пять строк было потолком гиганта репортажа. Гигант мечтал о десяти строках и не мог осилить их. Для десяти строк у гиганта не хватало ни слов, ни эрудиции.

Катинов усвоил лапидарный стиль пятистрочной заметки еще в «Биржевых ведомостях», где он вел отдел «Рысистые бега и скачки». «Захарченко-старший (камзол красный, рукава синие) пришел на Веселом на полкорпуса впереди Захарченко-младшего (камзол синий, рукава красные)».

Это о первом гите. А вот о втором. «Захарченко-старший (камзол красный, рукава синие) опередил на корпус на Мазурке Захарченко-младшего (камзол синий, рукава красные)».

И так про каждый гит. И так каждый день. С этим пятистрочным стандартом Катинов встретил 1917 год, этот стандарт он принес и в нашу газету.

Рябоконь просит Ивана Абрамовича дать заметку в отдел спорта. Пожалуйста. «Вчера на межреспубликанском соревновании Макаренко (украинец), Адамян (армянин), Галеев (татарин) пришли в беге на 200 метров к финишу на корпус сзади Каца (грузчик ГУМа)».

Газете железнодорожников нужна заметка в отдел «Новости науки и техники». Пожалуйста. «Вчера на участке Москва — Ожерелье проходили испытания тормоза системы Казанцева (рабочий-самоучка). Новый тормоз оказался лучше старого системы Вестингауза (капиталист-предприниматель)».

Газете текстильщиков требуется заметка в отдел «Новости искусства». Еще раз пожалуйста. «Вчера на сцене Большого театра в опере «Евгений Онегин» успешно дебютировал молодой артист И. Козловский (красноармеец-самоучка). В лице молодого артиста Л. Собинов (любимец московских дам) имеет достойного преемника».

Если Рябоконь просил Катинова дать информацию поподробней, расширить пятистрочную заметку в десятистрочную, гигант репортажа — обводил обитателей репортерской молящими собачьими глазами. Помогите! И я, мальчишка, вписывал гиганту две-три фразы в заметку, чтобы как-то оживить ее.

Писать гигант не мог, а найти, добыть, в одно ухо влезть, из другого вылезть — это запросто. Проходимость у моего учителя была феноменальной.

Вспоминается эпизод тех лет. Заканчивался первый женский пробег. Не то авто, не то мото. Пробег трудный, многодневный. Участницы пробега устали, пропылились, поэтому, доехав до московской заставы, они остановились у первой бани и ну мыться, прихорашиваться, чтобы предстать на финише перед мужьями и фотографами во всеоружии. Модно причесанными, модно одетыми, посвежевшими. Московские репортеры примчались к бане на минуту позже спортсменок и оказались у закрытой двери. А каждому не терпится первым взять беседу. А среди репортеров ни одной женщины. Все сплошь мужики, вход которым в женские бани запрещен. Что делать?

— Ждите, — говорит завбанями.

Делать нечего. И вся журналистская братия располагается биваком вокруг бани. Вся, кроме одного — Ивана Абрамовича Катинова. В то время как другие сидели и покуривали, мой учитель тайно спускается в котельную, одалживает у кого-то из рабочих передник и под видом слесаря-водопроводчика проникает внутрь бани. И, стоя с гаечным ключом в руках на второй ступеньке парного отделения, он берет двадцатиминутное интервью у самой командорши пробега.

Катинов примчался в редакцию героем. Его поздравляют. Ему удивляются, а он кладет на стол заведующего все те же пять строк:

«Вчера закончился женский пробег. Как сообщила нашему корреспонденту командор, участницы проехали семь губерний, 29 уездов и 53 волости. За время пути было сделано 32 прокола, на которые участницы наложили 32 резиновые заплаты».

— Как, это все? — кричит Рябоконь. — Немедленно расширьте заметку до размеров подвала! Полосы!

Камзол синий, рукава красные! Но в парилку никто не ходит в камзоле, поэтому Катинов не знает, за счет чего расширить заметку.

Рябоконь отдает Катинову свою комнату, и мы садимся делать из заметки полосу. А материала у Ивана Абрамовича никакого. Женщины провели в пути полмесяца, прошли по тем временам огромное расстояние, около трех тысяч километров, а Иван Абрамович даже не узнал, как они ехали, что видели.

— Такие вопросы нужно задавать мужчинам-землепроходцам, — оправдывался он. — Пржевальскому! Амундсену! Что же касается знаменитых женщин, то читающей публике нужно давать сведения не об их вкладе в науку о путешествиях, а об их вкусах, слабостях, привычках.

— Например?

— О…о! То, что я узнал, теперешние газеты все равно не напечатают.

— А вы все-таки скажите.

И Катинов начинает читать ответы, которые он получил на свои вопросы от командорши:

— «Красите ли вы губы? Нет. Ваш любимый цвет? Голубой! Сорт пудры, которой пудритесь? Рашель! Сорт мыла, которым моетесь? Банное! Любимый фасон блузки? Рукава три четверти! Юбки? Клеш!».

— Это все, что мы можем сообщить о командоре пробега?

— Я имею сведения о ее муже. Блондин. Рост сто восемьдесят сантиметров. Вес семьдесят восемь килограммов. Размер ноги — сорок три.

Я слушаю Катинова, а сам думаю: боже, боже, и зачем ты только наградил моего учителя феноменальной проходимостью? Проберись в баню не он, а, скажем, я! Стоя с гаечным ключом на второй ступеньке в парильне, я бы говорил с командоршей не про «банное мыло» и не про «размер ноги ее мужа». Я бы выбрал тему поинтереснее.

А Рябоконь не ждет. Он стучит в дверь, требует полосу. Полоса у нас, конечно, не получилась. Все, что узнал Катинов про «рукава три четверти» и «пудру рашель», пришлось бросить в корзину. Я взял телеграммы РОСТА с мест стоянок женского пробега, разбавил их географическими сведениями, которые сохранились у меня в голове со школьных времен, и сделал из пятистрочной заметки интервью «нашего специального корреспондента с командором пробега» на две колонки до подвала.

Катинов прочел это интервью, растрогался и произнес по моему адресу самую большую похвалу, на которую только был способен:

— Если бы не советская власть, ты Коляка, свободно мог бы стать вторым Блехманом.

Блехман когда-то считался королем московских репортеров. Блехман мог не только в одно ухо влезть, из другого вылезть. Он мог писать заметки различных размеров: на пять, десять и даже двадцать строк.

Но советская власть была. Ей шел уже восьмой год, и я не стал вторым Блехманом, наш редактор Андрей хотел сделать из меня комсомольского Мих. Кольцова, А комсомольский Мих. Кольцов не получался. К завтрему мне нужно было написать первый свой фельетон, а он не писался. Шесть часов просидел я за столом и не мог выжать из себя даже начала. В полночь я наконец не выдержал, сел в трамвай № 28 и отправился на Красную Пресню. Недалеко от зоопарка я вошел в трехэтажный дом и позвонил у двери квартиры № 20. Сонный голос моего учителя спросил из дальней комнаты:

— Кто там?

— Я.

Жил мой учитель в двухкомнатной квартире. В дальней он спал, в ближней — она называлась рабочим кабинетом — писал поздравительные открытки нужным людям. Катинов пригласил меня в кабинет.

— У тебя срочное дело?

Теперь уже я смотрел на учителя молящими собачьими глазами.

— Мне нужно написать к утру фельетон. Помогите!

Катинов потер переносицу и деловито задал свой коронный вопрос:

— А что я буду иметь с этого?

— Пачку «Пушки».

— Я не главный редактор, Я курю не «Пушку». Я курю «Шедевр».

Катинов язвил не без основания. В те годы недельный заработок репортера был больше месячной зарплаты главного редактора.

— Хорошо, я куплю вам «Шедевр».

— «Шедевр» куплю я сам. А ты поставишь мне бутылку шампанского.

Делать было нечего, и я согласился.

— Чтобы писать хорошие фельетоны, нужно иметь хорошую фамилию. А ты Петров. Фельетонист, который не имеет хорошей фамилии, должен придумать себе псевдоним.

— Какой?

— Дон Аминаго! Гомункулюс! Или на крайний случай — Коля Петер.

— Хорошо, я придумаю. Говорите, что дальше?

— Дальше нужна тема.

Я вытащил из синей папки две бумажки и сказал:

— Тему дал главный. Про комсомольского выдвиженца Петю Величкина.

— Это не тема для фельетона.

— Величкин не просто выдвиженец. Его горком ВЛКСМ послал в счет тридцати заведовать магазином. Все другие выдвиженцы оправдали доверие горкома, боролись с обмером, обвесом, а Величкин не оправдал.

— Это не тема, — снова повторил Катинов.

— Величкин за две недели работы в магазине растратил три тысячи рублей.

— За две недели? Это тема. Куда же твой Величкин дел три тысячи рублей?

— Не знаю.

— Я знаю куда! Величкин оставил их в «Праге».

— Как это — оставил?

— Пропил.

В «Праге» кутили нэпачи, растратчики и воры. Пойти в «Прагу» для нас, комсомольцев, значило изменить делу революции. Величкин мог соблазниться деньгами, пасть, но не до такой же степени, чтобы пойти в «Прагу» и пить заодно с нэпачами.

— Не будь дураком. «Прага» — чудное место. Там шашлыки, цыгане, девочки.

Я сплюнул.

— Ты что, никогда не был в «Праге»?

Я сплюнул вторично. Катинов обозлился и сказал:

— Ханжа и фанатик никогда не станет хорошим фельетонистом. Ты знаешь, где писал фельетоны Аркадий Аверченко? В ресторане! И это не случайно. Пение цыган, звон бокалов, брызги шампанского способствуют творческой фантазии сатирика. Тебе обязательно нужно сходить в «Прагу».

Я метнул недобрый взгляд.

— Пойти не для личного удовольствия, а со служебной целью. Ты должен видеть, знать обстановку, в которой советские люди пропивают казенные…

— Не казенные, а народные.

— Совершенно правильно: народные деньги. Комсомольский выдвиженец Величкин заказывал шампанское не по одной бутылке, а дюжинами. Кидал цыганкам под ноги червонцы. Ты думаешь, деньги, которые швыряет девочкам человек широкой натуры, падают на землю обычными бумажками? Нет! Они плывут по залу белыми лебедями, а прекрасная цыганочка кружит вокруг и поет одному тебе густым меццо:

Расскажи, расскажи мне, бродяга,

Кем ты был и что стало с тобой.

— А может, Величкин не кидал цыганкам под ноги белых лебедей?

— Только в железнодорожных расписаниях должно быть сто процентов правды. А в газетном фельетоне вполне хватит пяти или десяти. Так что пиши, Коляка, не стесняйся, читатель любит хлесткий сюжет.

Фельетонист может фантазировать! Катинов подал соблазнительную мысль, и я загорелся. Сказал: «Спасибо, до свиданья» — и выскочил на улицу.

Два часа ночи. Трамваи уже не ходят. От Пресни до Таганки, где я живу, не меньше полутора часов пешего хода. А мне нужно спешить. Завтра мой фельетон должен лежать на столе у редактора. В темноте у заставы показались два ярких глаза.

«Частный прокат», — думаю я, выскакиваю на середину мостовой и поднимаю вверх руку:

— Стой!

В кармане у меня полтора рубля. Черт с ними, с расходами, лишь бы скорей сесть за сцену в ресторане. Уж я распишу этого прохвоста Величкина.

Рядом останавливается машина, и я вижу, что это не такси тех времен с надписью через весь кузов «Частный прокат», а «скорая помощь».

— Простите, ошибся.

— Тебе куда?

— Вы, наверное, спешите к больному?

— Ничего, дадим кругаля. Садись!

Мы мчимся по темным улицам города. Я сижу рядом с шофером, и мне чертовски неловко перед тем больным, который сейчас ждет «скорую». А что, если он не дождется врача, умрет? Но вот наконец Таганка. Шофер тормозит у дома в Товарищеском переулке. Я протягиваю ему рубль.

— Я не один. Мы с доктором, — говорит шофер и протягивает руку за добавкой.

Я оборачиваюсь назад и вижу внутри машины человека в белом халате. Он смотрит на меня. Подмигивает, точно хочет сказать: «Добавь чуток, рубля на двоих мало».

— Ах, гады, паразиты. Значит, вам не впервой давать кругаля!

Я добавляю полтинник и смотрю вслед машине, чтобы лучше запомнить ее номер.

Странное дело журналистика. Я еще не написал свой первый фельетон и уже ловлю себя на мысли, что собираюсь писать второй.

Парадная дверь закрыта. Иду через двор к черной лестнице. Мои домашние давно спят, и, чтобы не будить, не тревожить их, я устраиваюсь писать в кухне, на подоконнике. На сей раз мне не» приходится долго ждать вдохновения. Я только макнул перо в чернильницу, и фельетон пошел. Что из того, что я ни разу не был, не кутил в ресторане, сцена в «Праге» писалась лихо.

В картине кутежа я использовал не только те детали, которые подсказал Катинов: и червонцы — белые лебеди, и романс «Расскажи, расскажи мне, бродяга…», но и прибавил несколько новых, позаимствовав их из пьесы Толстого «Живой труп», которую не так давно видел на сцене театра. Так сквозь пьяную дымку ресторана я рисовал падение комсомольца Величкина,

Фельетон получился злым. А зол я был на Величкина люто. И за то, что он, Величкин, не оправдал доверия горкома, а еще больше за то, что будучи комсомольцем, Величкин не побрезговал пить, сидя бок о бок с нэпманами.

К десяти утра фельетон был готов, и я, невыспавшийся, но счастливый, помчался в редакцию. Первой поздравила меня с успехом машинистка Люба. Потом улыбнулся Рябоконь и, вытащив из кармана одиннадцать копеек, послал наверх, в буфет, купить главному «Пушку».

Мне тоже хотелось отблагодарить главного за то, что поверил он в мои журналистские силы, и я, добавив к одиннадцати копейкам Рябоконя свои шестнадцать, купил Андрею (в те времена мы все называли друг друга на «ты» и по имени) не «Пушку», а «Шедевр».

Моя добавка обидела Рябоконя. Он кинул мне назад мои шестнадцать копеек и сказал:

— Главный не нищий, чтобы принимать от сотрудников подачки. Это во-первых. А во-вторых, фельетон у тебя получился средненький. На «Пушку», не больше. До «Шедевра» ему далеко.

Затем Рябоконь исправил заголовок. Мой «Под звон бокалов» зачеркнул и написал свой — «Брызги шампанского». Псевдоним, который предложил Катинов, «Коля Петер», тоже зачеркнул и поставил под фельетоном — Ник. Петров, подпись, которой я пользуюсь до сегодняшнего дня.

Потом Рябоконь написал сверху над заголовком: «Срочно. В номер. Петит» — и пошел к главному. Я остался ждать своей судьбы. Минут через десять дверь репортерской открылась, и курьер крикнул:

— Колику к главному!

— Ну, ни пуха ни пера! — крикнули репортеры дружно, и те, которые числились спецами, и те, которые пришли в газету уже после революции.

И я снова топтался у редакторского порога, прежде чем переступил его.

— Ты звал?

На этот раз главный вышел из-за стола, легонько толкнул меня в грудь и сказал:

— Правда, это еще не комсомольский Мих. Кольцов, но для первого раза подходяще. Давай ищи тему для нового фельетона.

— Я уже нашел.

Главный снова толкнул меня в грудь:

— К завтрему напишешь?

— Постараюсь.

— Давай, Рябоконь, ставь в план воскресного номера.

— Заголовок есть?

— «Мы с доктором».

— Хорошо, — сказал главный. — А вот «Брызги шампанского» — нехорошо. Это названье для танго, а не для фельетона.

— Названье для танго придумал я, а не он, — буркнул Рябоконь.

— А какой был у него?

— «Под звон бокалов».

— Тоже не ах-ах, но лучше. Давай оставим его.

На следующий день я отправился в редакцию на час раньше обычного и не трамваем, а пешком. Останавливался около каждой газетной витрины, около каждого киоска. Город воспринял рождение нового фельетониста без внешних признаков энтузиазма. Народ, как и прежде, покупал «Правду», читал фельетон настоящего Мих. Кольцова. Лишь у Ильинских ворот, под памятником героям Плевны, я увидел на скамейке паренька с нашей газетой в руках. Я подсел к нему. Паренек посмотрел на меня и сказал, показывая на мой фельетон:

— Эх, и дают же!

В редакции на летучке Рябоконь прочел приказ, в котором Н. П. Петров «ввиду успешного окончания ученичества зачисляется в штат редакции литсотрудником со ставкой 30 рублей в месяц».

В тот же день биржа труда прислала на мое место в счет брони подростков нового ученика. А еще через неделю, в газете была напечатана заметка, из которой явствовало: «Факты, указанные в фельетоне «Под звон бокалов», подтвердились. Народный суд приговорил бывшего завмага Величкина к пяти годам тюремного заключения».

Как будто бы все. Моему первому фельетону можно было сказать «до свидания». И я сказал. Больше того, я уже написал и напечатал второй и третий фельетоны. И вдруг дверь в репортерскую открывается, и курьер кричит:

— Ник. Петрова к главному!

Иду. Смело открываю дверь в редакторский кабинет, а редактор не один. Рядом паренек в выцветшей синей майке.

— Знаком?

Смотрю на паренька. На вид ему можно дать и пятнадцать и двадцать пять лет. На круглом лице добрые, по-детски наивные глаза. Бровей не видно. Рязанские ребята ходят при бровях и ресницах только зимой. А чуть припечет солнце, от этой роскоши остаются только воспоминания. Смеюсь над парнем, а сам в летние месяцы тоже щеголяю безбровым.

Между мной и редакторским гостем только и разница, что мою масть можно определить по прическе, а он, как солдат, острижен наголо.

Улыбаюсь пареньку, говорю:

— Коля.

Паренек называет себя:

— Петя.

— Не просто Петя, — добавляет главный. — Петя Величкин.

Меня как будто огрели прутом.

— Так ведь…

— Был, а теперь выпустили.

Вот, оказывается, почему безбровый гость редактора был острижен наголо. Редактор смотрит на меня, говорит:

— Горпрокурор установил, что Величкин не виновен в растрате трех тысяч рублей.

— А как же бумажки, которые ты дал мне в синей папке?

— Бумажки были лживые. А ну, Величкин, расскажи своему крестному, как было дело.

А дело, оказывается, было так. Привел председатель правления потребительской кооперации «Профработник» комсомольского выдвиженца в магазин за пять минут до открытия, собрал продавцов и сказал:

— Вот вам, продавцы-молодцы, новый заведующий. Он разливщик стали с «Серпа и молота», торговать не умеет, так вы его в порядке пролетарской солидарности поучите.

А в этом магазине продавцы оказались без чувства пролетарской солидарности. Как говорится, вор сидел на воре. Попробовали воры поначалу прощупать новичка, — может быть, удастся втянуть его в свою компанию. А Величкин ни-ни. Наоборот. Стал проявлять строгость. Увидел, что продавец мануфактурного отдела обмеривает домохозяек. На каждой покупке ужуливает пять-десять сантиметров. Он выносит ему выговор. А на следующий день выясняется, что и в отделе готового платья продавцы не лучше. Величкин и им выговор. Предупреждает:

— Увижу еще раз — передам дело прокурору.

Продавцам-молодцам не по душе строгий завмаг, и, чтобы избавиться от него, они устраивают подлог. Переправляют несколько накладных и бегут к членам ревкомиссии с сигналом:

— Устройте переучет. У нас подозренье.

Ревкомиссия на два дня закрывает магазин, находит недостачу в три тысячи рублей и обвиняет Величкина в растрате. Один экземпляр акта ревкомиссии продавцы несут председателю правления кооператива, а второй к нам, в редакцию:

— Смотрите, каких выдвиженцев присылает горком ВЛКСМ на укрепление торговой сети.

Наш главный кладет этот акт в синюю папку. А на следующий день продавцы приносят в редакцию решение бюро комсомольской организации кооператива «Профработник».

«Члена ВЛКСМ Величкина, как не оправдавшего доверия, исключить из рядов организации».

Наш главный кладет и вторую бумажку в синюю папку, а я, руководствуясь этими бумажками, пишу фельетон.

Величкин пробовал оправдаться на суде:

— Я не крал народных денег.

А судья не верит. Тычет пальцем в мой фельетон.

— Уж не свои ли кровные кидал ты в «Праге» под ноги цыганкам?!

— Да я не был в «Праге».

А ему читают новую цитату из фельетона: «Расскажи, расскажи мне, бродяга…».

Мне хотелось кричать, ругаться, дать самому себе по зубам. Честный комсомолец борется с ворьем. А я тоже комсомолец. И вместо того, чтобы помочь честному человеку разоблачить воров, помогаю ворам посадить в тюрьму честного человека. Нет, такой промашки никогда бы не допустил настоящий Мих. Кольцов. Почему? Потому, что в его фельетонах, как в железнодорожном расписании, не пять, не десять, не пятьдесят, а все сто процентов правды.

— Что будем делать? — спрашивает главный.

— Писать новый фельетон.

— О ком?

— О продавцах-подлецах, слепых членах ревкомиссии, недальновидных членах комсомольского бюро и доверчивом фельетонисте.

— Значит, о самих себе? Что ж, садись пиши в завтрашний номер.

— Прости, я напишу, но только в послезавтрашний. А завтра я пойду в кооператив «Профработник», к горпрокурору, проверю на месте, что и как.

— Зачем проверять? Вот постановление горпрокурора. Он уличает продавцов в подлоге, отменяет решение нарсуда.

— Пока не посмотрю накладных, не поговорю с продавцами — писать не сяду.

— А если я скажу тебе: пиши, я, как редактор, отвечаю?

— Прости, Андрей, но если мне такое скажешь не ты, а сам господь бог, которого, конечно, нет, то я и господу богу отвечу то же самое: проверю сам, тогда и напишу.

— Правильно, Коляка, делай так всегда. Я думаю, Петя Величкин извинит нас, грешных, за то, что мы напечатаем фельетон в его защиту не в завтрашнем номере газеты, а в послезавтрашнем. Ну как, Петя, извинишь?

* * *

Ник. Петров поставил точку в конце своего рассказа, поблагодарил нас, за внимание и стал маленькими глоточками отхлебывать чай, который кто-то из присутствующих заботливо поставил перед ним.

Со всех сторон посыпались вопросы Ник. Петрову. Сначала справочного характера.

Где сейчас работает редактор Андрей?

Почему Рябоконь послал набирать фельетон петитом, если обычно такие материалы набираются боргесом или даже корпусом?

Был даже такой неожиданный вопрос:

Как звали по отчеству Петю Величкина? Не его ли внук играет сейчас левым полусредним в команде доменного цеха Енакиевского завода?

Потом завязался спор. Схватились друг с другом Вяч. Иванов, крепкий фельетонист Юго-Запада СССР, и молодой Евг. Сидоров, литсотрудник областной комсомольской газеты.

— Точность! Такова первая заповедь фельетониста, — сказал Вяч. Иванов. — Посему каждый сигнал, который приходит в редакцию, должен быть проверен.

— Почему каждый? — спрашивает Евг. Сидоров.

— Фельетонист не овчарка. Той крикнут «куси», и она, не думая, кидается на первого встречного. А фельетонист должен выяснить, кто виноват.

— Все равно проверять нужно только подозрительные случаи, — спорит Евг. Сидоров, — а во всех прочих мы обязаны доверять авторам. Сейчас почти повсеместно ходят автобусы без кондуктора, есть кино без контролеров, буфеты без буфетчиков. В Москве, я слышал, один театр поставил пьесу, которая ратует за то, чтобы все цеховые кладовые работали без кладовщиков. Кому что нужно — приходи, бери. Цеховое и автобусное начальство доверяет советским людям, а фельетонисты нет. Почему?

— В автобусе если кто и обманет нас, то на пятак, не больше, а в газетном фельетоне речь идет о репутации человека, его судьбе, добром имени, поэтому я и говорю: сначала проверь, а потом пиши.

— А отца родного тоже нужно проверять? — не унимался Евг. Сидоров.

— Если он пришлет в газету жалобу или напишет фельетон, то я извинюсь перед родным отцом и проверю. У меня был весьма прискорбный случай.

— С родным отцом?

— Почти! Хотите, расскажу?

— Пожалуйста.

— Это случилось вскоре после войны. В республиканскую газету, в которой я тогда работал, пришел из Краснодольска фельетон под заголовком:

ЧАСТНАЯ ЖИЗНЬ АНТОНА ВОЗНЯКА.

Антон Возняк был учителем сельской школы. Несмотря на столь благородную профессию, частная жизнь этого учителя была грязной. Возняк легко менял сердечные привязанности, обманывал женщин…

Автор присланного в редакцию фельетона предъявлял обвинения Возняку не голословно.

В качестве улики приводился донжуанский список учителя из десяти имен: Анна К., Вероника Г., Людмила В., Зинаида Р…

Фельетон ставил на обсуждение читателей важную тему: о чистоте нравов и личном примере комсомольца-учителя. И написан фельетон был добротно. На четыре, четыре с плюсом. А нашей газете, скажу прямо, очень не хватало фельетонов на морально-этические темы. Может, напечатать? Смотрю на подпись. Ив. Водовозов. Ответственный секретарь краснодольской районной газеты. Автор подходящий. И, видно, опытный. Вслед за своей подписью он делает такую приписку: «Все материалы проверены не только мною, но и главным редактором районной газеты П. К. Щелоковым».

И дальше еще одна строчка; «Подтверждаю. Главный редактор П. К. Щелоков» — и под подписью редактора оттиск круглой редакционной печати.

Все честь честью. Пиши «срочно в набор» — и дело с концом.

А я, каюсь, перестраховался. Вместо того чтобы поставить фельетон в очередной номер газеты, я написал десять писем десяти обманутым женщинам примерно такого содержания: «Наша редакция получила фельетон, автор которого обвиняет Антона Возняка в легкомысленном отношении к жизни. Нам пишут, что он не дорожит честью учителя, обманывает женщин. Сообщите, так ли это?».

Кроме этих десяти писем, я написал еще пять: директору школы, где учительствовал Возняк, директору института, который он год назад окончил, секретарю райкома комсомола, в котором Возняк состоял на учете, его жене и, наконец, ему самому.

Пока письма редакции шли в разные концы Советского Союза, пока писались ответы и пока эти ответы шли к нам, времени прошло немало.

Редактор краснодольской газеты встретил нашего главного на каком-то республиканском совещании и сказал:

— В вашей редакции сидят матерые бюрократы. Правильный фельетон проверяют чуть не месяц.

Каждая жалоба неприятна, особенно когда на тебя жалуется твой коллега газетчик, но мы тем не менее не спешим, ждем ответов. Наконец они начинают приходить.

Анна К. сообщает, что она знала Возняка, так как училась с ним до пятого класса в одной школе. Потом она переехала с родителями в Хабаровск и больше его никогда не видела.

Отозвалась на наше письмо и Вероника Г. из Бреста. Она писала: «Знаю ли я Антона Возняка? Да, мы были вместе на фронте. Я, мой муж и Антон. Я была связисткой, а они оба пехотинцами. В 1943 году мой муж погиб в бою. Я в то время была в положении и подлежала демобилизации, а ехать мне было некуда. Мой родной город Брест был занят немцами. И в это тяжелое для меня время Антон Возник протянул руку помощи. Он отправил меня к своей матери в деревню. Об Антоне Возняке и его матери у меня сохранились самые теплые воспоминания, как о добрых, хороших людях».

А письмо Людмилы В. из Краснодольска было написано не без юмора. Оно со мной, и я с вашего разрешенья прочту его.

«Уважаемый заведующий отделом фельетонов! Большое спасибо за предупреждение. Не знаю, печетесь ли вы только о моей чести или адресуетесь в моем лице ко всем представительницам слабого пола, но ваш призыв: «Девушки, берегитесь Антона Возняка, он ловелас и изменщик!» — пришел вовремя. Сообщаю (конечно, не для печати), что мне семьдесят лет. А если учесть, что Антону Возняку всего двадцать пять, то сами понимаете, как неожиданно мог бы закончиться наш с ним роман. Инфаркт или инсульт у семидесятилетней Джульетты — это уж по крайней мере.

Но сейчас, после вашего любезного предупреждения, пусть ловелас и изменщик не надеется на легкую победу. С сегодняшнего дня я занимаю круговую оборону и изо всех уже не молодых сил стану отбивать любовные атаки этого донжуана.

Я начеку, только объясните мне, неразумной женщине, для чего ему, молодому и красивому, соблазнять и обманывать меня, увы, немолодую и уже некрасивую? Или, быть может, наши внуки завели новую моду совращать своих бабушек? А я уже не только бабушка, а, как говорит мой зять, дважды прабабушка Советского Союза.

Кстати, эта прабабушка работает зубным врачом Краснодольской районной поликлиники. Здесь мы и познакомились. Семидесятилетняя Джульетта и двадцатипятилетний Ромео. Виделись, несчастные, всего два раза. В первый раз Джульетта чистила бормашиной больной зуб Ромео. Во второй — поставила ему пломбу. Сказать после этих двух встреч, плохой Ромео или хороший, Джульетта не решается. Скорей, все же хороший, если судить по глазам. Они у него большие и добрые».

А вот еще одно веселое письмо — от Зины Р.

«Уважаемая редакция!

Сообщаю. Я не Зина, а Зиновий! И хотя фамилия Р. (Рабинович) с виду бесполая, — я ярко выраженный мужчина с усами и коротко подстриженной бородкой. Учитывая все это, ни совратить, ни обмануть меня Антон Возняк не мог. Да и зачем ему было делать это? Насколько я знаю Антона, а знаю я его неплохо, так как был командиром роты, в которой он воевал, Антон хороший, нормально слепленный парень. На войне он был добрым солдатом, сейчас, не сомневаюсь, он добрый трудяга. Будет случай, передайте ему привет от однополчанина Зиновия Рабиновича».

Не буду приводить остальные письма. Скажу коротко. Десять женщин из одиннадцати, к которым мы обратились, сказали — Антон Возняк честный, добропорядочный человек. И только одна женщина упрямо доказывала, что он прохвост, развратник и его обязательно нужно разоблачить. Эта женщина была законная супруга Возняка.

Вслед за женщинами прислали ответы и мужчины. Директор школы, директор института, секретарь райкома и сам виновник события. И все стало ясным.

Когда кончилась война, бывший солдат и десятиклассник поступил в учительский институт. Здесь он познакомился с Магдалиной Стодуб, полюбил ее и женился. Молодые супруги окончили институт в одном году, и их направили учительствовать в одну школу. Антон, прибыв в село, сразу принимается за работу, а Магдалина решает взять за свой счет годовой отпуск.

— Хочу отдохнуть.

Отдых, к которому стремилась Магдалина, бывшая Стодуб, а ныне Возник, проходил у нее в маятниковом вояже. Из села в Краснодольск Магдалина ездила с корзиной подсолнухов, а из Краснодольска в село привозила штапель, чулки, иголки, нитки. Каждую неделю маятник делал по два взмаха. По вторникам и пятницам жители Краснодольска видели молодую учительницу на городском рынке.

— А вот кому подсолнушков каленых. Стакан двугривенный!

А по средам и субботам Магдалина выходила на сельский базар и отмеривала свой товар уже не стаканами, а метрами, парами, дюжинами.

Возняк попробовал пристыдить супругу, но успеха не добился.

— Мне нужны деньги дом построить, — сказала жена. — Накоплю, тогда и перестану торговать, а пока тебе придется потерпеть.

Маятниковый вояж продолжался. Менялась только в связи со сменой времен года номенклатура товаров. Зимой на городском рынке Магдалина торговала уже не подсолнушками, а мочеными яблоками, а из райцентра в село кроме штапеля возила еще шерсть и бумазею.

Антона Возняка вызвали в райком комсомола.

— Ты член ВЛКСМ, а жена у тебя коробейница. Не вяжется. Ты поговори с ней.

— Говорил. Не действует.

— Стукни кулаком по столу, — посоветовал первый секретарь.

— Или — или! Пусть выбирает, — добавил второй.

Антон Возняк так и сделал. Он пришел домой, стукнул кулаком по столу, как советовал первый секретарь, сказал «или — или», как добавил второй, и прошептал в заключение уже сам от себя:

— Увижу еще раз с коробом, уйду!

И только муж вышел из комнаты, Магдалина учинила обыск в его бумагах. Увидела письмо на фронт из Хабаровска от школьного товарища Анны К. и записала это имя первым в донжуанский список мужа. Нашла пустой конверт с обратным адресом. Под адресом фамилия Рабинович Зин… И, не разобравшись, что это за Зин. — мужчина или женщина, бац и его туда же. Прочла Магдалина в записной книжке имена двух нянь: тети Даши и тети Маши, из госпиталя, в котором лечился в конце войны Антон. (Он послал в подарок каждой няне по платку на голову.) Она и этих нянь зачислила в любовницы. Не пощадила Магдалина и двух отстающих студенток, которым Антон помогал в институте готовиться к экзамену. А рядом с хвостатыми студентками оказалась в донжуанском списке и семидесятилетняя зубная врачиха Людмила В., дважды прабабушка Советского Союза, и др.

С этим списком жила Магдалина, как с камнем за пазухой, два дня, все ждала, выполнит ли ее мягкосердечный супруг свою угрозу или одумается. А муж сделал, как сказал. Приходит Магдалина в субботу с базара, а Антона нет. Ушел…

— Ну ничего! Ты еще пожалеешь, — пригрозила она.

В следующую свою поездку в город Магдалина уже не берет с собой моченых яблок, ибо едет она не на рынок, а в редакцию районной газеты. Приехала, вошла в дверь ответственного секретаря и фельетониста Ив. Водовозова и замерла на пороге.

— Вам что?

— Веревку.

— Какую?

— Повеситься.

Фельетонист в смятении. Всякие посетители ходят в редакцию. Одни просят помочь получить новую квартиру, другие устроить дочку в музыкальное училище, третьи утихомирить соседа-хулигана… А за веревкой для повешенья еще никто не являлся.

Ив. Водовозов подает посетительнице стакан воды,

— Успокойтесь!

Но где там! Посетительница плачет. Ив. Водовозов наполняет второй стакан водой.

— Кто вас обидел?

— Он. Муж. Чудовище.

Женские слезы. Не легко разобрать, когда они искренние, когда фальшивые. На этот раз разобраться все же можно было. Магдалина Стодуб не плакала, а только изображала плачущую. Изображала неискусно, как в плохом провинциальном театре. К сожалению, Ив. Водовозов не мог отличить притворства от настоящего горя. Он посылает сторожиху в аптеку, поит коробейницу валерьянкой и слушает, как она под аккомпанемент рыданий поливает грязью своего мужа.

Если бы Ив. Водовозов задал Магдалине несколько уточняющих вопросов, ложь в ее рассказе немедленно выступила бы наружу. А Ив. Водовозов слушал, не переспрашивал. Достоверность рассказа не вызывала у него сомнений. Чувствительный фельетонист верил не фактам, не логике, а всхлипываниям и причитаниям. Еще не встретившись с Антоном Возняком, он встал на сторону обиженной жены, люто возненавидев обидчика-мужа.

Слепой гнев плохой советчик, а Ив. Водовозов именно под воздействием этого советчика ведет плачущую Магдалину в кабинет главного редактора Щелокова.

— Садитесь. Слушаю! — привычно говорит тот.

Магдалина в ответ устраивает новую истерику.

Теперь приходит очередь главного редактора поить посетительницу валерьянкой. Он поит, спрашивает:

— Что с вами?

Вместо Магдалины краткое коммюнике о частной жизни сельского учителя делает главному редактору ответственный секретарь, он же фельетонист газеты. Ив. Водовозов полон возмущения. Он не только рассказывает, но и показывает главному какую-то бумажку.

— Что это?

— Документ. Донжуанский список.

Главный читает список, отводит секретаря к окну, задает вопрос:

— Это не липа?

— Господь с вами. Разве жена будет возводить напраслину на мужа?

Этот довод кажется главному столь убедительным, что он дает секретарю редакции задание написать фельетон и заранее удостоверяет правильность его собственноручной подписью и оттиском редакционной печати.

А жена как раз и соврала. Я так и написал автору фельетона и посоветовал ему тщательней относиться к проверке писем, приходящих в редакцию, особенно если эти письма пишут покинутые жены.

Проходит неделя, вторая, и в наш отдел снова начинают приходить письма из Хабаровска, Ташкента, Бреста… И рядом с письмом в каждом конверте номер краснодольской газеты с напечатанным фельетоном Ив. Водовозова. Терпения не хватило. И Водовозову. Не дождавшись конца нашей проверки, он решил в пику бюрократам из республиканской газеты напечатать фельетон у себя в районной. Мало того. В донжуанском списке указывает подлинные имена и фамилии Анны К., Вероники Г., Людмилы В… с их точными адресами.

Магдалина Возник только этого и ждала. Она покупает два десятка газет с фельетоном и отправляет в каждый адрес по два экземпляра. Один Анне К., Другой ее мужу. Один Зинаиде Р., другой ее мужу. Один Веронике Г., другой ее мужу. И каждому мужу записка: «Безнравственное поведение вашей жены разбило мою семью и мое сердце. Проклятье вам!».

И в девяти городах Советского Союза почти одновременно заплакали девять женщин. И уже не фальшивыми, а настоящими слезами.

Муж бывшей пятиклассницы Анны К. поверил неправде, которая была напечатана в газете, и, бросив жену с малыми детьми на руках, ушел из дома.

Немало неприятных минут пришлось пережить и Веронике Г. из Бреста. Правда, муж от Вероники не ушел, так как второй раз Вероника замуж не выходила, зато фельетон поссорил молодую женщину с родственниками первого мужа, убитого на войне. Свекровью, свекром, золовками…

В особенно нелепом положении оказалась Людмила В. Мать, бабушка и прабабушка была названа газетой сожительницей комсомольца. Пять дней от стыда Людмила В. не выходила на улицу, не показывалась в поликлинике, а на шестой села в поезд и приехала к нам.

— Научите, что делать?

Бабушка-прабабушка спрашивает, а губы у нее трясутся. Глаза полны слез. Это не только от стыда, но и от обиды. Старый врач была для редакционных работников не чужим, посторонним человеком. Она много лет лечила сотрудников районной газеты. Главному редактору Щелокову поставила пять пломб, фельетонисту Ив. Водовозову — семь. И чем же эти люди отблагодарили своего врача?

Главный редактор Щелоков встретил зятя Людмилы В. в столовой и сказал:

— Извините. Редакция сильно виновата перед Людмилой Ивановной.

Зять сказал:

— Дайте в газете поправку.

Редактор в ответ замахал руками:

— Поправка принизит авторитет районной газеты. Мы придумаем другой способ реабилитации Людмилы Ивановны, пусть она не волнуется.

Я спрашиваю Людмилу В.:

— Что придумала редакция?

Людмила Ивановна протягивает мне вместо поправки справку:

«Дана сия Людмиле В. в том, что она ни в каких аморальных поступках замечена не была, кроме как — смотри акт о ее сожительстве с Антоном Возняком».

Людмила Ивановна показывает мне и акт, а в нем написано:

«Сей акт составлен в том, что Людмила В. имеет право привлечь к судебной ответственности Магдалину Возняк за попавшую по вине последней в печать клевету о якобы имевшем место сожительстве ее — Людмилы В. - с ним — Антоном Возняком».

Я читаю акт, справку — «кроме как», «якобы» — и ничего не понимаю. Зять тоже ничего не понял и сказал об этом редактору Щелокову, Тогда редактор дополнительно к первой справке выдал Людмиле Ивановне вторую, еще более нелепую:

«Сим подтверждается, что Людмила В. (70 лет) не состояла в сожительстве с Антоном Возняком (25 лет),

Дана на случай неправильного толкования морального лица Людмилы В. со стороны отдельных жителей Краснодольска».

Людмила Ивановна показывает мне эту справку и спрашивает:

— Скажите, как Людмила В. (семьдесят лет) должна отвечать на неправильные толкования ее морального лица «со стороны отдельных жителей Краснодольска»? Читать ли справку редакции каждому в отдельности или собирать для этой цели «отдельных толкователей» группами?

Я улыбнулся. Молодец бабушка-прабабушка. Даже в ее теперешнем невеселом положении чувство юмора не изменяло ей. А бабушка-прабабушка, не дожидаясь от меня ответа на первый вопрос, задает второй:

— А может быть, Людмиле В. (семьдесят лет) следует вставить справку редакции в рамку из золотого багета и носить ее на груди вместо медальона, чтобы знакомить со своим моральным лицом не только тех отдельных граждан, которые неправильно толкуют вопрос о ее сожительстве вслух, а также и тех, которые делают то же самое, но про себя?

Я попытался успокоить Людмилу В. Обещал созвониться с редактором Щелоковым, уговорить его печатно исправить ошибку. Конечно, лучше всего было бы опубликовать в газете не десятистрочную поправку, а статью, в которой рассказать об ошибке редакции и взять под защиту без вины виноватых женщин. Редактор Щелоков печатать такую статью наотрез отказался. И поправку тоже. Нужно было думать о других мерах, Каких?

Зиновий Рабинович, мужчина, превращенный фельетонистом в женщину, был в своем письме в редакцию предельно краток:

«Встречу Ив. Водовозова — поколочу».

Нас такой способ воздействия не устраивал. Мы нашли другой выход — опубликовали в республиканской газете обзор печати: «Как не нужно писать фельетоны».

Райком всполошился, и оба виновника полетели с работы. И редактор, и фельетонист.

И снова в десять городов почта понесла конверты с краснодольской газетой. В каждый город по два экземпляра. Один Анне К., второй ее мужу. Один Веронике Г., второй ее свекрови. Один Зиновию Рабиновичу, второй его супруге…

На этот раз рассылкой конвертов занималась уже не Магдалина Возняк, а новый редактор районной газеты. Кроме газеты с постановлением райкома партии новый редактор вложил в каждый конверт собственноручное письмо такого содержания:

«Редколлегия районной газеты просит у вас извинения за грубую ошибку, которую она допустила, опубликовав на своих страницах лживый фельетон Ив. Водовозова».

Так закончил Вячеслав Иванов свой рассказ. По-моему, заведующий отделом фельетонов республиканской газеты выступил в защиту старой истины «Семь раз отмерь, один — отрежь» достаточно убедительно, но и на этот раз нашлись любители поспорить. Вас. Васильев — фельетонист вечерней газеты одной из столиц Средней Азии, — свою атаку на позицию Вяч. Иванова начал с вопроса:

— Скажите, сколько времени вы работаете над фельетоном?

— Дней двадцать, — сказал Вяч. Иванов, — девятнадцать у меня уходят на проверку и один я пишу.

— Милый, да вы не оправдываете зарплаты, которую получаете. Полтора фельетона в месяц — это норма для начинающего журналиста, а не для такого матерого, кик вы. Зачем писать письма в двадцать адресов и месяц ждать ответа, если у каждой редакции имеются под рукой более современные средства связи.

— Например?

— Междугородный телефон. Закажите номер Анны К., и вы сразу же получите от нее ответ.

— Устный?

— Устный.

— А мне нужен письменный. Когда уличающий документ у тебя на столе, то и писать легче.

— А я считаю главным в нашей работе не уличающий документ, а внутреннюю убежденность фельетониста.

— О, — сказал Вик. Викторов, журналист с Урала. — Чувствую, наступило время рассказать историю про «Поди сюда».

— А это что такое?

— Мне нужно семь — десять минут. Если позволите, объясню.

И Вик. Викторов начал так:

„ПОДИ СЮДА".

Приходит в редакцию заведующая райзагсом и говорит:

— Помогите. Парень двадцати двух лет собирается жениться на пятидесятилетней. Пошла я в горзагс. «Брак этот, говорю, затевается не по любви, а из корысти».

«Доказательства есть?».

«Только подозрения».

«Раз нет доказательств, — говорят в горзагсе, — ваши подозрения ничто. Нуль».

«Значит, регистрировать?».

«Регистрируй, — говорят. — И жениху и невесте больше восемнадцати, а таким при заключении брака возраст законом не лимитируется».

Я сама знаю, что не лимитируется, а регистрировать брак все же не хочется.

Мне тоже этот брак был несимпатичен, и я решил поговорить с его участниками. Иду в культбыткомбинат № 3. Чтобы попасть в цех по ремонту телевизоров, нужно взять пропуск у директора.

А у двери с табличкой «Директор Сыскина В. Н.», как нарочно, длинный хвост. Нужно отдать справедливость Сыскиной В. Н. (иначе Вере Николаевне). Действовала она оперативно. Через каждые две-три минуты в кабинет приглашался новый посетитель. Наконец настала моя очередь на прием.

Вхожу. Вера Николаевна оказывается довольно миловидной женщиной с рыжей «полубабеттой» на голове. Легкомысленная «полубабетта» не мешала, однако, директрисе быть деловой и строгой. Увидев меня, она взыскующе спросила:

— Зачем вы устраиваете склоки, требуете книгу жалоб и предложений?

— Я не требую книгу жалоб!

— Как не требуете! Мне только что (В. Н. показала на потолок) докладывал завцехом ремонта холодильников, что у них в цехе шумит, ругается мужчина в плаще «болонья».

— Я мужчина в плаще «болонья». Это верно. А дальше все неверно. Я не разговаривал с заведующим цехом ремонта холодильников.

— А С кем вы разговаривали?

— С заведующей загсом.

— А… а, пардон, — сказала директриса и, стукнув палкой по правой стене, крикнула: — Кто ремонтировал телевизор в райзагсе? Ко мне!

— Вы мне телевизор не ремонтировали.

— Пардон, — еще раз извинилась В. Н. Сыскина. — Вспоминаю, вам плохо постирали скатерти и занавеси? — И, стукнув палкой в левую стену, она крикнула: — Дежурную по прачечной ко мне!

— Еще раз ошибка. Я пришел говорить не по поводу плохо выстиранных занавесей.

— А по поводу чего?

— По поводу вашего сына.

— А вы, собственно, кто, откуда?

— Из газеты.

— А, фоторепортер? Хотите снять с Альберта портрет?

— Вроде.

— Что ж, снимайте. Он отличник производства.

— А какой он в жизни?

— Тесто. Все зависит от того, какой пекарь будет месить его. Хороший — и он слепится хорошим, плохой — и он станет таким.

— Сейчас, надеюсь, его месит хороший пекарь?

— Вы не спрашивайте, что сейчас. Спросите лучше, что было раньше. Альберт пришел к нам из культбыткомбината номер два. Вы, конечно, слышали про эту шарашкину контору? У них недавно директора сняли.

— За что?

— За тенденцию к сожительству с главным инженером. А каков поп, таков и приход.

— У вашего сына тоже была тенденция?

— Была. Только не к сожительству, а к взятию чаевых с клиентов. Поступает Альберт к нам. Работает всего неделю, а на него приходит уже жалоба. Потом вторая. Я решила провести морально-воспитательную работу. Взять личное шефство над Альбертом Сыскиным.

— Шефство над родным сыном?

— Это он дома для меня сын, а на производстве такой же рабочий, как и все другие.

— Ну, что дала морально-воспитательная работа?

— Для начала я влепила ему один выговор, потом второй… А у нас на производстве правило; если ты и после двух выговоров морально не перевоспитаешься, то дальше с тобой будет говорить начальник ОБХСС. Деться парню, конечно, некуда, и он перевоспитался, Стал выполнять сто четыре процента плана. А вообще у нашего телеателье процент выполнения плана еще выше. Я внедрила там несколько рацмероприятий, произвела техническую реконструкцию цеха.

— Вы по специальности кто? Инженер-конструктор?

— Не угадали! Я маникюрша со знанием иноязыка.

— Иноязык помогает маникюрше разбираться в ремонте телевизоров?

— Я не собиралась заниматься ремонтом телевизоров. Я работала в парикмахерской гостиницы «Интурист». А директором был у нас некто Сахаров. Ну, колун колуном. Коммунальный отдел решил посадить меня на его место, чтобы вывести нашу парикмахерскую в число передовых. А зампред горсовета Сергей Петрович Пришлецов, он курировал все коммунальные учреждения города — бани, гостиницы, парикмахерские, и говорит на это:

«Все есть у Веры Николаевны для выдвижения в систему «Интуриста»: внешние данные, упорство. А вот знания иноязыка нет. Сахаров колун, но со знанием, а в этой системе выдвигать человека на рук. адмработу без знания нельзя. Пусть она учится иноязыку, и мы ее выдвинем».

И я год мучилась, училась. Хотите, поговорю с вами.

И, сделав серьезное лицо, сосредоточившись, Вера Николаевна сказала:

— Ду ю спеак инглиш?

— Спеак?

Вера Николаевна покраснела.

— Что делать, научите. Все время забываю про дифтонги. Говорю, как пишу.

— У Пушкина был такой же недостаток.

— Пушкину что, он в системе «Интуриста» не работал.

— По-моему, и вы там не работаете.

— А почему, сказать? Выучила я иноязык. Отдел кадров коммунального отдела оформил анкету, написал проект постановления о моем назначении и послал его на утверждение Сергею Петровичу, а того в это время, как нарочно, сняли. И нужно же! Куратором коммунальных учреждений стал другой зам — Иван Игнатьич. Я лежу у Ивана Игнатьича на столе два месяца, жду назначения, а назначения нет. Зав коммунальным отделам идет к новому куратору, говорит:

«Сыскина подготовлена к выдвижению в систему «Интурист». Она за наш счет год на курсах училась».

«И сколько ино она выучила?».

«Один».

«Мало. У меня на эту должность имеется на примете другая маникюрша, со знанием двух иноязыков».

Вот вы в газете работаете, — обращается ко мне Вера Николаевна, — должны знать: разве грузинский и армянский считаются иноязыками? Нет. Просто та маникюрша… вообще не хочу распространять сплетни, не хочу говорить, почему Иван Игнатьевич отдал предпочтенье той маникюрше.

«А что с Сыскиной будем делать? — спрашивает зав коммунальным отделом. — Может, назначить директором культбыткомбината номер три? Жалко, деньги на ее учебу истрачены».

«А прежний директор, Бабейчук, где?».

«Бабейчук пьет больно неаккуратно. В этом месяце уже второй раз в вытрезвитель попадает».

А я сижу, жду своей судьбы в предбаннике у Ивана Игнатьевича. Зав коммунальным отделом открывает дверь, говорит:

«Заходи, Сыскина. Сам хочет лично познакомиться».

Захожу и сразу вижу свою промашку. Ждала я назначения куда? В систему «Интурист». Волосы в рыжий цвет выкрасила. Прическу сделала «бабетту»! При работе с иноклиентами пикантность в женщине даже поощряется. А меня прочат не в «Интурист», а в культбыткомбинат. А при работе с советским клиентом в женщине поощряется не пикантность, а солидность. Иван Игнатьевич ругать меня не ругал, только оглядел осуждающе. Волос я, конечно, перекрашивать не стала, потому что это для рук. адмработника тоже не солидно. Сегодня рыжая, завтра саврасая. А «бабетту» все же пришлось переделать в «полубабетту».

— После этой переделки вас назначили руководить ремонтом телевизоров?

— Мы ремонтируем не только телевизоры, но и холодильники. Кроме того, в наш комбинат входят прачечная, парикмахерская и цех срочного ремонта верхней мужской одежды.

— Вам не трудно?

— Вы не спрашивайте, как мне. Вы спрашивайте, как производству. Два года назад, когда комбинатом руководил инженер по ремонту телевизоров Бабейчук, процент выполнения производственного плана был семьдесят три, а сейчас сто семь и пять десятых!

Сыскина В. Н. была, как видно, неплохим организатором, но я пришел разговаривать не об организационных способностях бывшей маникюрши, мне нужно было установить: какая корысть заставила ее сына предложить руку и сердце женщине в два с лишним раза старше его? А в этом деле, как я понял, беседуя с мамой-директрисой, эта мама была бы мне плохим помощником. Нужно было искать другого, более объективного собеседника, и я спросил:

— Я мог бы поговорить с кем-нибудь из руководителей общественных организаций комбината?

— Председатель месткома вас устроит?

— Да, конечно.

— Слушаю, говорите.

— Как, вы директор и предместкома в одном лице?

Сыскина В. Н. улыбнулась и сказала:

— Я по природе рационализатор. Была у Бабейчука девушка-секретарша. Бегала по цехам, заведующих в кабинет директора вызывала. За это ей ставку платили. Я секретаршу уволила. Вместо нее палку завела. Нужен заведующий, я постучу в стенку, крикну, он и приходит. Был раньше у нас и предместкома. Получал полставки от комбината, пол — от обкома профсоюза. Он и сейчас мастером в прачечной работает. Спорщик невозможный. Директор говорит одно, он — другое. Директор заявляет стрижено, он — брито. Я подумала: предприятие у нас небольшое, в пяти цехах работают восемьдесят два человека. Ну зачем нам на такую малость два начальника? Поделилась своей мыслью с инструктором обкома профсоюзов, их работа мне хорошо известна. Я в парикмахерской «Интуриста» пять лет профоргом была. Инструктор поддержал мое рацпредложение и выдвинул на выборном собрании кандидатуру Сыскиной в список на голосование. И вот с того дня я одна в двух лицах.

— Бог отец и бог дух святой.

— Вроде.

— И вам не трудно? — снова спросил я Сыскину В. Н.

И Сыскина В. Н. ответила мне, как и в первый раз:

— Вы не спрашивайте, как мне. Вы спрашивайте, как производству.

— Это я знаю. Сто семь и пять десятых процента.

— У вас был какой-то вопрос к председателю месткома? Слушаю!

— Я хотел, чтобы председатель познакомил меня с вашим сыном.

— Господи, пожалуйста! — И, стукнув палкой по правой стене кабинета, предместкома и директор крикнула: — Альберта Сыскина ко мне. Быстро!

Через две минуты в кабинет вошел светлоглазый, худенький паренек. Он остановился у двери, взлохмаченный, нахохленный, вытер замасленные руки о синий рабочий халат и спросил:

— Вы звали?

— Эх, ты, — тяжело вздохнула мама. — Товарищ фоторепортер приехал снимать с тебя портрет — для газеты, а ты непричесанный, неумытый. Сходи приведи себя в порядок.

Альберт Сыскин покосился на меня и сказал:

— Ничего, обойдется.

— Обойдется, — подтвердил я. — Нам только поговорить.

— Я не помешаю?

— Помешаете.

Вере Николаевне мой ответ явно не понравился, но она все же вышла. Альберт продолжал стоять в дверях.

— Проходите, садитесь.

— Ладно! Я ведь знаю, зачем вы пришли, — сказал Альберт и высморкался.

— Зачем?

— Фельетон писать.

— Кто вам сказал?

— Заведующая райзагсом еще вчера грозилась пойти к вам в газету.

— Ну, коли ты все знаешь, давай говори…

— Что?

— Почему не по-людски женишься? Твоя невеста в два с половиной раза старше тебя.

— Ну и что?

— Странно.

— Вам странно, мне нет.

— Ты что, любишь ее?

— Люблю, — сказал Альберт и опять высморкался.

— Любишь, а сморкаешься?

— Привычка.

— Сильно любишь?

— Ага!

— Ну и люби, как младший старшую,

— Это как же?

— Ну как тетю, мать.

— Я так не согласен.

Сыскина В. Н. назвала своего сына «тестом». А я разговаривал с ним и видел перед собой не теста, а цыпленка. Еще такого желторотого, что мне хоть и полагалось говорить с ним на «вы», а я все сбивался и говорил «ты». И этот цыпленок собирался под венец, и не с цыпленком, даже не с курочкой…

— Она же тебе в бабушки годится! Как ты с ней спать после свадьбы ляжешь?

Альберт высморкался еще раз,

— Подойду и скажу: «Евдокия Сергеевна, чуток подвиньтесь» — и вся дела.

— Ты что, невесту по имени-отчеству называешь?

— Привычка.

— Давно знакомы?

— Ага,

— Сколько?

— Три года. Два года она у нас в вечерней школе физику преподавала, и год я к ней просто так в гости хожу.

— Значит, она учительница?

— Ага.

— Это безнравственный брак. Заврайзагсом права. Такой брак регистрировать нельзя,

— Горзагс заставит. А нет, я в Москву жаловаться буду.

— Зачем тебе жаловаться? Ты же любишь ее?

— Ну и что?

— И живи так.

— Как «так»?

— Подойди и скажи: «Евдокия Сергеевна, чуток подвиньтесь» — и вся дела.

— Да что я, дурак, жить с ней так, без регистрации?

— Почему дурак?

Я чувствовал, что Альберт Сыскин должен бы вот-вот проговориться. Сказать, где настоящая причина его ненормального брака. И он сказал бы. Но в самый решающий момент дверь директорского кабинета открылась. В комнату вошла Вера Николаевна и сказала:

— Альберт Сыскин, обеденный перерыв кончился.

Сын метнул на мать злой взгляд.

— Альберт Сыскин, идите в цех немедленно!

Альберт Сыскин сморкнулся и ушел.

— Нам нужно было всего пять минут, чтобы закончить разговор, — сказал я.

— Я закончу разговор вместо него.

— Почему?

— Вы знали, чем взять его. Разозлили! Альберт, как и я, когда разволнуется, говорит не то, что нужно.

— Значит, вас тоже нельзя злить?

— Попробуйте, — вызывающе сказала мама-директриса.

Мне захотелось попробовать, и я спросил:

— Ваш кабинет радиофицирован?

— С чего вы взяли?

— А откуда вы знаете, о чем мы говорили?

— Стояла под дверью.

— Подслушивали?

— Подслушивают шпионы, а я слушала как мать.

— Без пяти минут свекровь?

Вера Николаевна покраснела.

— Ну и пусть!

— Простите, а кто из вас старше, если не секрет? Свекровь или невестка?

Вера Николаевна нервно поправила волосы.

— Мне сорок три, ей пятьдесят.

— Редкий случай в свадебной практике.

— Что делать, мой мальчик любит ее.

— Некоторые матери даже предпочитают, когда сын-мальчик женится не на сверстнице — юной, хорошенькой, но неопытной в делах кухонных и хозяйственных, а приводит в дом изрядно пожившую, видавшую виды, многоопытную женщину.

Мать-директриса побагровела. Нужна была еще капля, чтобы она взорвалась, И я подлил эту каплю.

— Кстати, вы уже уговорились с невесткой, кто кого будет называть у вас мамой? Вы ее или она вас?

У Веры Николаевны брызнули из глаз слезы.

— Вы думаете, мне не жалко его? Он ведь не подкидыш, а родной, единственный.

— Вы сказали, он любит ее.

— Я сказала это вам как представителю печати.

— А если говорить честно?

Вера Николаевна хотела взять себя в руки, смолчать, но не смогла и стала говорить не то, что хотела, то, что волновало, мучило ее:

— Вы спросили его: «Как ты ляжешь с ней спать после свадьбы?» Он мужик, как и все вы! Выпьет стакан водки и ляжет, с кем его положат. Я боюсь другого. Не как он ляжет, а как встанет, — протрезвев, утром после свадьбы, как посмотрит на себя, на меня, свою мать. Но что делать, у нас с ним нет другого выхода. Мы вдвоем живем в одной комнате. Евдокии Сергеевне вон сколько лет, а она идет ва-банк, чтобы вырвать у жизни свой кусок бабьего счастья. А ведь я моложе ее. Мне сам бог велел. Когда я в воскресный день отдохну, причешусь, оденусь по-модному, мне никто больше тридцати пяти не дает. Думаете, мне не хочется отведать и от своего куска бабьего счастья? А как? Сколько раз, бывало, понравлюсь я человеку. Начнет он ухаживать за мной. Жмет руку в театре. Целует в подъезде. А пригласить его в дом не могу. Был Альберт мальчишкой, я, бывало, куплю ему билет в кино на две серии кряду, и вечер хоть ворованный, а мой. А когда Альберт подрос да завел себе собственную симпатию, уже не я ему, а он мне стал покупать билет в кино на две серии кряду.

— А вы станьте в очередь на получение квартиры.

— Три раза подавала заявление. Не ставят. Иван Игнатьевич, тот, который подписал приказ о моем назначении директором культбыткомбината, своей рукой вписал меня в список первоочередников, а депутатская группа вычеркнула.

— Почему?

— У нас с Альбертом на двоих семнадцать метров. Это выше нормы. Сделать из одной комнаты две нельзя. Одно окно. Я перегородила комнату ширмой. Пригласила Сергея Петровича, зампреда, которого сняли с работы. Он тогда за мной ухаживал. Сергей Петрович пришел, поцеловал меня и оглянулся. А с той стороны ширмы сидит Альберт, готовит уроки. Сергей Петрович поморщился и сказал: «Нехорошо. Непедагогично». И с тех пор больше не приходил ко мне. А ведь любил. Хотел уйти от семьи, жениться. Я мучаюсь. А у Евдокии Сергеевны две комнаты.

— Вы верите, что ваш сын будет жить с Евдокией Сергеевной?

— Конечно нет. Я знаю, Альберт сбежит от нее через полгода.

— Знаете и идете на этот брак?

— Иду! Потому что разводиться Альберт будет с разделом жилплощади. Господи, помоги нам отобрать через суд одну комнату у учительницы.

— Вот даже как!

— Другого выхода нет, Мне сделал предложение пенсионер областного значения. Вдовец. Живет на площади зятя. Выйти замуж за пенсионера — значит взять его на свою жилплощадь. А Альберт разрешения на прописку не дает. У самого Альберта тоже загвоздка. У него есть невеста. Клава. И тоже без жилплощади. Он хочет и не может жениться на Клаве, потому что я не даю ему разрешения на прописку. Одна комната. Ну какая это будет жизнь с третьим лишним за ширмой.

— А невеста Клава согласна на брак Альберта с пятидесятилетней учительницей?

— Сначала никак! Но я уговорила. От брака с учительницей от Альберта не убудет, а комнату у нее мы обязательно отсудим. Это во-первых. А во-вторых, пока я по вечерам ходила в кино смотреть две серии кряду, молодежь не сидела в комнате без дела. Клава сейчас на третьем месяце беременности. Через полгода ей рожать, а куда она из родилки повезет ребенка? Поэтому Альберт и торопит загс зарегистрировать его брак с учительницей.

— Сегодня в загс, через полгода в суд.

— Я подала бы на развод еще раньше, но Альберт не хочет. Совестится. Евдокия Сергеевна ему два костюма дает. От мужа покойного остались. Семь рубашек, три пары ботинок. Одни совсем новые, коричневые.

— Приданое не маленькое. Его нужно отработать.

— Не отработать, отблагодарить, — поправляет меня смущенно директриса.

Я злюсь и иду на обострение.

— При чем тут благодарность! Давайте говорить прямо. Вы отдаете сына внаем к старухе за комнату и три пары башмаков.

— Ну и язык у вас, товарищ фоторепортер. И слово какое придумали. Внаем. Мне даже страшно. Назовите брак Альберта с учительницей увлеченьем, и все сразу станет выглядеть по-другому. Сегодня мальчик увлекся, женился, а через полгода увлеченье пройдет, учительнице ведь не восемнадцать, и он подаст на развод.

— А что, если завтра ваш замысел раскроется? Вы думали про это? Вашего сына выкинут из комсомола. Вас снимут с поста директора.

— Нищему пожар не страшен. Взял картуз да пошел.

— Куда пошел?

— В маникюрши. Начну снова делать городским модницам холю ногтей. Вы думаете, директор культбыткомбината получает большую зарплату? Гроши. На одних чаевых маникюрша каждый месяц может заработать в три раза больше.

— Вы станете брать чаевые?

— Разозлят, так стану.

— А сыну два выговора за это дали?

— Так уж положено. Директор должен давать выговоры. Маникюрша должна брать.

— Вы не только маникюрша. Вы мать. Вам не нужно подбивать сына на брак с учительницей.

— А жилплощадь?

Мне не хотелось больше говорить, оставаться в одной комнате с этой матерью. Я поднялся, поклонился и заспешил к той старой, расчувствовавшейся дуре. Предупредить о заговоре, какой готовят против нее мать и сын Сыскины.

Чтобы поговорить с Евдокией Сергеевной, мне пришлось ждать конца занятий. Раздается последний звонок, и в школьный садик выскакивает худенькая, стройненькая блондиночка. Да, этой не нужно было краситься в рыжий, причесываться «бабеттой» и «полубабеттой», чтобы казаться моложе и красивей.

— Это вы ждете меня? — спрашивает она и мило улыбается.

Я смотрю на стоящую рядом женщину и думаю не о той Евдокии Сергеевне, которая представлялась мне за глаза старой расчувствовавшейся дурой, а об этой.

Когда я учился в школе, я знавал девочек, которые влюблялись в учителей физики, математики и вплетали ради них в свои косички розовые и голубые бантики. Но я не встречал мальчиков, которые украшали бы себя бантиками в честь полюбившихся им учительниц. У мальчиков такое было почему-то не в чести.

Но если бы мальчики были такими же влюбчивыми, как девочки, то я допускаю, что и у Евдокии Сергеевны тоже могли бы быть тайные десяти- и двенадцатилетние воздыхатели, которые радовались бы каждой улыбке своей королевы.

Говоря словами Гоголя, это была не просто дама приятная, а дама приятная во всех отношениях. И хотя я немножечко ханжа, все равно, будь то дама приятная или малоприятная, но если у дамы сердце молодое, я не против того, чтобы она была чьей-то возлюбленной или даже собиралась за кого-то замуж. Лично я отдал бы этим дамам в мужья пенсионеров любых значений и рангов. Не только областного, но и республиканского и даже союзного. Но идти в загс с мальчишкой? А может, это неправда, наговор? И я, забыв, что передо мной дама, приятная во всех отношениях, задаю ей в лоб нескромный вопрос:

— Говорят, вы собираетесь замуж. Правда?

— Правда.

— За своего ученика?

— Бывшего. Сейчас он механик по ремонту телевизоров.

— Вы любите его?

— Очень!

— А он вас?

— И он любит меня.

— Не заблуждайтесь. Альберт женится не по любви.

— Откуда у вас такие сведения?

— Я говорил с его матерью.

— О, это нехорошая мать. Недобрая. Достаточно только Альберту день-два побыть рядом с ней, как он начинает глупеть и даже подлеть. Их нужно обязательно разлучить, и я это сделаю.

— Вы знаете, почему эта недобрая мать согласилась на брак своего сына с вами?

— Она хочет отсудить у меня комнату.

— И вас это не настораживает?

— Нет.

— У Альберта есть невеста.

— Клава. Знаю и про нее.

— А про то, что Клава в положении, вы знаете?

— Знаю и про это.

— На что же вы надеетесь?

— На себя. Клаве девятнадцать. Она мила, хороша. Но у этой милой девушки недостаток. У нее нет «поди сюда».

— Это еще что такое?

— Есть цветы осенние и летние. Около летних, пусть они и беднее одеждой, всегда вьются пчелы. А около осенних — пусто. Подлетит какой-нибудь мотылек, прельстившись красотой гортензии или хризантемы, покружится — и в сторону. Хризантемы — цветы красивые, но мертвые. Без теплоты, без запаха.

— Клава ждет ребенка.

— Я заберу, воспитаю его.

— А может, лучше не ссорить молодых, отойти в сторонку?

— Ни за что! У меня планы. Надежды! Я всю жизнь в школе. Всю жизнь с детьми. К сожалению, с чужими.

— Почему не завели своих?

— Не хотела рожать. Жила с мужем. Думала, так вдвоем и будем жить всегда. Не получилось. Осталась я одна. А это и тяжело и страшно. Придешь домой, а там никого. Шкаф, стол, стулья, Ты устала, а тебя никто не напоит чаем, не пожалеет. И тебе самой тоже не о ком заботиться. Не с кем поделиться словом, лаской. Теперь буду умнее. Как только поженимся с Альбертом, обязательно рожу ребенка. Не смейтесь. Пусть мне пятьдесят, но если я смогу, то рожу, и двух и трех.

— Вас не смущает разница лет?

— Сначала смущала, а потом я подумала и успокоилась. Я люблю. В этом вся моя вина. Если она достойна осуждения, осуждайте. Пишите.

Евдокия Сергеевна не петляла, не юлила. Она говорила искренне, откровенно, и эта откровенность демобилизовала меня.

Вместо того чтобы возмутиться поведением Евдокии Сергеевны, я начинаю искать ему оправдание.

Неравный брак! Ну и что?

Прощаем же мы неравные браки мужчинам. Каким? Могу назвать десятки примеров. «Евдокия Сергеевна учительница», — говорите вы. Да, это усугубляет ее вину.

Но вспомните, то же самое сделал и композитор Серов, когда ему было уже чуть ли не за полста. Он, преподаватель консерватории, женился на своей, совсем еще юной, ученице. И от этого брака родился художник Валентин Серов, гордость русского искусства. Если мы простили неравный брак композитору Серову, почему нам не простить и Евдокию Сергеевну? Может, она родит еще одну гордость искусства.

Иду в редакцию, а сам рассуждаю и злюсь на себя одновременно.

Я хотел писать фельетон. Почему же теперь собираюсь изменить свое намерение? Неужели из-за внешнего облика Евдокии Сергеевны?

Клава! Вот что дает мне право осудить любовь Евдокии Сергеевны.

Клава должна стать матерью! И если Евдокия Сергеевна не жалеет Клаву, почему фельетонист должен жалеть Евдокию Сергеевну?

Когда дохожу до редакции, злость кипит и бурлит во мне вовсю. Фельетонисту остается, как говорил здесь Ник. Петров, только «сесть за стол и макнуть перо в чернильницу». Я сажусь и макаю. К утру фельетон готов. Он нравится всем.

Товарищам по отделу, секретарю редакции. Главный читает и говорит:

— Посылайте в набор. Поставим в завтрашний номер.

Фельетон простоял в полосе завтрашнего номера до семи вечера, а в семь меня вызывает главный:

— Только что звонил Иван Игнатьевич из горсовета. Он против того, чтобы мы печатали твой фельетон.

— А откуда Иван Игнатьевич знает, что в этом фельетоне?

— От заврайзагсом. Она сказала Сыскиной, та побежала за помощью к куратору.

— Вот чертова болтушка!

— Иван Игнатьевич утверждает, что ты дал неправильное освещение фактам. Женитьба сына на учительнице — трагедия для матери. Мать против.

— Наоборот. Мать сама организовала эту женитьбу,

— Ты знаешь, кто эта мать?

— Знаю. Маникюрша!

— Это, может быть, единственный пример на всю нашу область, когда беспартийную маникюршу выдвигают на пост директора культбыткомбината. И эта маникюрша не подвела горсовет. Она вывела отстающее предприятие в число передовых. Иван Игнатьевич характеризует Сыскину как женщину умную, деловую.

— Эта умная, деловая женщина способна на безнравственный поступок.

— Например?

— Мать хочет выйти замуж за пенсионера областного значения и, чтобы выжить сына из комнаты, женит его на пятидесятилетней учительнице.

— Обвинение серьезное. У тебя есть доказательство?

— Я разговаривал с Сыскиной. Она во всем призналась.

— Ты человек увлекающийся. Что-то домыслил! Что-то добавил.

— Раз вы не верите мне, порвите фельетон!

— Вот опять увлекся. Зачем рвать, мы отложим его до следующего номера. Я дам поручение Григорьеву пойти завтра к Сыскиной, и если она подтвердит твой разговор с ней, то фельетон тут же будет напечатан.

— Она не подтвердит.

— Почему?

— Вчера произошел счастливый случай. Я сумел вызвать Сыскину на откровенность. Нащупал какой-то подходящий нерв в ее хитрой и нечистой натуре.

— Раз ты нащупал нерв, его нащупает и Григорьев.

Григорьев пришел работать в отдел писем нашей редакции из следственного отдела гормилиции. Это был мужчина честный, но прямолинейный. Психология людей Григорьева не интересовала. Главным для него был конечный результат разговора. Да или нет! Сыскина, где ей было выгодно, заявляла «да», а где невыгодно — «нет». По ходу разговора она раза два всплакнула и раза три сказала: «Вы не спрашивайте, как я, вы спрашивайте, как производственная программа».

А так как производственная программа выполнялась на сто семь и пять десятых процента, то Григорьев сделал вывод: печатать фельетон про Сыскину В. Н. нельзя, так как она человек производству полезный и всей душой против неравного брака. Но что может сделать мать, если учительница околдовала, присушила к себе ее сына.

Главный выслушивает Григорьева и говорит мне:

— Все ясно, старик, Садись исправлять фельетон,

— Как?

— Прежде всего убери из-под огня мать-директрису.

— Почему?

— Потому что мать в этом деле сторона страдающая.

— Неверно! — закричал я. — В ней, в матери, все зло.

Главный перенес наш спор на заседание редколлегии, и я оказался в дурацком положении. Мать-директриса главный виновник, а я не могу доказать этого. Убежденность в своей правоте у меня есть, а документа, подтверждающего эту убежденность, нет. А раз фельетонист не может доказать свою правоту в редакции, как он будет оправдываться в суде, в горкоме?

И пришлось мне фельетон «Поди сюда» отправить в корзину.

* * *

— Вас подвело нетерпение, милый Виктор Викторов, — сказала фельетонистка с Дальнего Востока Вал. Одинцова. — Вместо того чтобы отправлять фельетон в корзину, нужно было подождать полгода. И вот когда Сыскины, мать и сын, сбросив маски, стали бы отбирать через суд комнату, вам взять бы и преподнести этим гадам со страниц газеты ваше «Поди сюда».

— Писать по следам судебных заседаний не люблю, — сказал Вик. Викторов. — Фельетонист должен бить в колокола, предупреждать о готовящемся преступлении, а не махать кулаками, когда вор пойман и меры приняты.

— Вот, вот, — сказал Мик. Иванченко, — у меня лично уже была дискуссия с секретарем обкома партии на тему, когда писать и печатать фельетоны: когда меры приняты или когда не приняты.

— Ну и к какому выводу вы с секретарем обкома пришли?

Тут к нам подошел директор кафе ЦДЖ и показал на часы.

— Кафе хочет спать. Что ж, давайте сделаем перерыв и мы, — сказал Микола Иванченко.

— До завтра!

— До завтра!..

А завтра, после дневных занятий в Мраморном зале, мы снова спустились в кафе, сдвинули для уюта свои столы вместе, и Мик. Иванченко начал рассказ так:

МЕЩАНИН ВО ДВОРЯНСТВЕ.

Поздно ночью меня поднял с постели телефонный звонок. Протираю глаза, поднимаю трубку. Волнуюсь: может, «барабанщик» (так у нас называют читчиков полос с барабана печатной машины) нашел какую-нибудь ошибку в материалах отдела?

Но звонок был не из редакции. Звонил бывший предколхоза «На руинах минулого» Примак, полгода назад назначенный директором областной сельскохозяйственной выставки.

— Прости, что разбудил, — сказал он и добавил: — Приезжай к нам.

— Когда?

— Сейчас.

Смотрю на часы. Стрелки показывают только четыре.

— У меня и машины нет.

— Я послал свою. Она, наверно, стоит уже у подъезда.

Смотрю в окно. Машина на месте. А ехать не хочется. А может, и не надо.

— Есть для тебя хороший материал.

— Пришли его завтра с курьером.

— Нет, ты сам должен побывать на месте. Кстати, не забудь захватить фотоаппарат.

Лезу под душ, смываю остатки сна. Одеваюсь. От меня до сельхозвыставки километров десять — двенадцать. На шоссе пусто, и мы через двадцать минут на месте. Примак приглашает к себе. Стол накрыт. На столе самовар, хлеб, масло, яички.

— Садись завтракать!

Сажусь. А сам смотрю на Примака. Улыбается.

— К нам приезжает зампредоблисполкома Баранцевич.

— Ну?

— Я хочу, чтобы ты написал про это.

— Только всего?

— Да.

Я в сердцах резко отодвинул стакан с чаем в сторону.

— Баранцевич приезжает к нам дважды в неделю. По вторникам и пятницам.

— Ну?

— И все к пяти утра.

— Ну?

— Ты не нукай, а подумай — зачем?

Я подумал и спросил:

— Он что, руководит у вас семинаром?

— Вроде.

— А тема какая?

— Важная. «Каким должен быть руководитель».

Примак говорит и снова улыбается. Я злюсь, о семинаре в газете пишут работники отдела пропаганды, а не отдела фельетонов. Конечно, я тоже могу написать заметку строчек на двадцать — двадцать пять…

И вдруг в моей голове происходит какое-то переключение кнопок. Я перестаю злиться и начинаю думать о заметке в отдел пропаганды. А почему, собственно, заметка? Примак прав, материала тут может хватить на большой очерк. Новые формы пропагандистской работы. Зампредоблисполкома дважды в неделю руководит семинаром. И не в городе, в учрежденческой организации, которая под боком (только бы отбыть партпоручение), а на сельхозвыставке, куда за хорошим опытом съезжаются трудяги со всей области.

И вот я уже вытаскиваю блокнот, делаю заметки к будущему очерку: «Каким должен быть руководитель. Четыре утра. Душ придает бодрость. Трудяги со всей области».

— А где проходит семинар? — спрашиваю Примака,

— На пруду.

— У вас нет подходящего зала для занятий?

— В зале трудно провести показ.

— Какой?

— Наглядный.

— Понимаю. Вот зачем ты просил меня взять фотоаппарат.

Говорю и делаю новые записи в блокноте; «Семинар — на пруду. Показ диапозитивов на свежем воздухе».

— Загорелся? — спрашивает Примак,

— Очень.

— То ли еще будет.

По ту сторону окна сигналит машина.

— Пошли. Он.

Зампред Баранцевич жмет руку Примаку.

— Ну как?

— Порядок, Иван Егорович.

Примак говорит и вталкивает меня на заднее место. Сам садится рядом. Машина трогается. Баранцевич спрашивает:

— Ты с кем?

Я хочу представиться, сказать, кто я, а Примак наступает мне на ногу, подает знак «молчи» и отвечает сам:

— Сын Микола, Иван Егорович.

— Почему не знаю его?

— Он в Москве учится. Вот приехал на лето навестить отца с матерью.

— Это хорошо, что не забывает, — сказал Баранцевич и, не поворачивая головы, протянул мне назад ладонь: — Здравствуй.

— Здравствуйте.

— Папу уважаешь? Любишь?

— Люблю.

— А маму уважаешь? Любишь?

— Люблю.

— Молодец. Правильно. Ты потом ко мне подойди, поучу тебя. Важному. Нужному. У меня свои два студента в Москве учатся. Подойдешь?

— Подойду.

Примак поставил меня в идиотское положение. Назвал своим сыном, сделал студентом. Не разрешил сказать, кто я на самом деле! Почему? А Примак подмигивает, улыбается, точно хочет сказать: «А ты подумай и сам догадаешься почему».

Я думаю, и меня осеняет догадка.

А-а!.. Баранцевич скромный человек. Он не любит, когда печать поднимает шум вокруг его имени. И если он узнает, что я из газеты и собираюсь писать о нем очерк, как знать, может, он и не разрешит мне присутствовать на семинаре.

Вытаскиваю блокнот, чтобы сделать запись, а Примак сует блокнот назад в карман.

«Ай-ай-ай!» — говорят его глаза и косятся на Баранцевича.

И я глазами же отвечаю:

«Понимаю».

И, не вынимая рук из кармана, пишу для памяти в блокноте несколько фраз, обозначая слова только начальными буквами;

«В. В. С. Н. Д. Д. О. С. Л. Ж. К. О. П. Н. О. Н. А. О. Д.».

Что должно было обозначать:

«Внешний вид суров. Но душой добр. Очень скромен, Любит журналистов, когда они пишут не о нем, а о деле».

И еще:

«Л. М. Г. С. Н. П. О. П. М. З. С. П. С. А. Т. П. Л. В. М. Л. В.».

Это значило:

«Любит молодежь. Говорит с ней по-отечески. Принимает меня за сына Примака. Спрашивает. Абзац тире:

— Папу любишь? Маму любишь?».

Писать, не вынимая руки из кармана, трудно. Поэтому я стараюсь быть экономным. Обозначаю слова буквами. Этот способ записи придумал не я, пианист Гольденвейзер. Так он записывал свои разговоры с Толстым. При каждом удобном случае Гольденвейзер уходил в соседнюю комнату и расшифровывал запись. Если расшифровку затянуть, то половину записей потом не прочесть. Забывается.

Я применил опыт Гольденвейзера в своей работе. Вы знаете, когда фельетонист разговаривает с героем будущего фельетона просто так, все идет хорошо. Но достаточно только вытащить карандаш и бумагу, как ваш собеседник сразу делается косноязычным и начинает прощаться.

За два года работы в отделе фельетонов я натренировался писать маленьким карандашиком в маленьком блокноте, не вынимая руки из кармана. Собеседник даже не подозревает, что делает сотрудник газеты, сидя по ту сторону стола. Для маскировки моя левая рука поглаживает подбородок, а правая вносит в блокнот памятные заметы.

Я немного увлекся, рассказывая о технике фельетонной тайнописи, между тем облисполкомовская машина уже подъезжала к пруду. Здесь, собственно, был не один пруд, а несколько. Зеркальный карп разводился на выставке по новейшим рекомендациям науки. В одном пруду плавали мальки. В другом набирали вес годовички, в третьем — двухгодовички, в четвертом… В общем, рыбовод я никакой, поэтому точного назначения остальных прудов не знаю. Да это для моего рассказа и неважно.

Метрах в двадцати от нашей машины вижу женщину со стулом. Стул дубовый. Сиденье мягкое, обтянуто темно-синей кожей.

Шофер тормозит. Примак спрашивает:

— Куда пойдете сегодня?

— К пруду номер три, — говорит Баранцевич.

Выходим из машины. Примак говорит женщине со стулом:

— Тетя Катя, идите к пруду номер три.

Направляемся к пруду № 3 и мы. Баранцевич останавливается. Тетя Катя ставит около него стул и отходит в сторону.

Я, не вынимая руки из кармана, записываю:

«Т. К. С. В. Б. Г. Н. Р. С.». Что значит:

«Тетя Катя смотрит влюбленными благодарными глазами на руководителя семинара».

Руководитель постоял минуту, осмотрелся и сказал:

— Здесь от меня тень на воду падать будет. Э… э! Тетка, пошли дальше.

Тетя Катя отнесла стул метров на сорок правей. А я, не вынимая руки из кармана, записал:

«П. О. Г. В. Р. С. Ж.».

Что означало:

«По-отечески грубоват в разговоре с женщинами».

Новое место, по-видимому, устроило руководителя семинара, и он опустился на стул с темно-синим сиденьем.

Я оглядываюсь вокруг, ищу слушателей. В поле видимости никого. Между тем чувствую, что где-то поблизости притаились люди. Шарю глазами по кустам и деревьям. Вдруг слышу за спиной:

— Э… э! Малый!

Оборачиваюсь, Баранцевич манит меня пальцем. Иду, а сам думаю: «Герой моего будущего очерка человек уважаемый. И все же было бы куда приятней, если бы он предварял свое обращение к людям не обидным междометием «Э… э», а таким словом, как «пожалуйста!». И потом мне двадцать пять. Уж не такой я «малый»! Правда, я не высок ростом, щупловат, белобрыс, и с первого взгляда мне можно дать семнадцать и восемнадцать. Но и у семнадцатилетнего человека есть чувство достоинства, самолюбие».

И хотя выражение «Э… э! Малый!» меня обидело, я тем не менее, не вынимая руки из кармана, делаю очередные заметки к будущему очерку:

«Р. О. К. В. Л. П. О. Г. И. В. Р. С. М.»,

Что означало:

«Ровно относится ко всем людям. По-отечески груб и в разговоре с мужчинами».

Подхожу к Баранцевичу. Он дает мне пластмассовую крышку от мыльницы и говорит:

— Накопай червей. Да смотри, не дохлых. Пожирней.

— Червей?..

Тут к Баранцевичу подходит шофер Тиша. В одной руке у него пустое ведро, в другой — футляр от кларнета.

Новая загадка.

А руководитель семинара открывает футляр и вытаскивает на свет божий не кларнет, а три бамбуковых палки. Свинчивает, и у него в руках оказывается длинное гибкое удилище.

Поворачиваю голову к воде, а там тьма-тьмущая рыбы.

Так вот чем занимается дважды в неделю зампредоблисполкома Баранцевич! Удит рыбку в прудах областной сельхозвыставки. Вот для чего тетя Катя приносит из директорского кабинета к пруду дубовый стул с темно-синей кожаной обивкой.

Теперь я, чуть улыбаясь, подмигиваю Примаку.

— Спасибо за тему. Фельетон должен получиться славный.

Из-за такого фельетона автору не грех накопать червяков. Иду за наживкой и, не вынимая руки из кармана, пишу в блокнот:

«А. Д. П. И. Л. Ж. О. Р. М.».

Что должно было значить:

«Ай да Примак. И ловко же он разыграл меня».

Потом замедляю шаг и задаю себе вопрос!

«А о чем, собственно, будет фельетон?».

И, с минуту подумав, делаю в блокноте запись;

«К. Н. Д. Б. Р.»,

То есть:

«Каким не должен быть руководитель».

Тяпкой, которую дала мне тетя Катя, раскапываю глину, ищу червей, а в двух шагах от меня за деревом, притаившись, стоит человек.

— Вы кто?

— Тсс. Не шуми. Иван Егорович услышит, прогонит.

Смотрю, а за соседним деревом еще один. За кустом третий. Ба! Да это труженики села, приехавшие на выставку за опытом. Один из них, кивнув головой в сторону пруда, говорит мне пришепетывая:

— Шпектакль, ё-моё!

Левой продолжаю рыть червей, а правой записываю:

«Г. К. П. З. П. Б. С. Р. Н. Л. К. П. Н. М. В. Д.».

Что должно было означать:

«Господи, какой позор! Зампред Баранцевич самолично разыгрывает на людях комедию под названием «Мещанин во дворянстве».

Сделав запись, дважды щелкаю затвором «Зенита». Молодец Примак, что надоумил меня захватить с собой фотоаппарат. Снимаю двух зрителей «шпектакля» за кустом и за деревом. Затем передаю «Зенит» одному из зрителей и прошу щелкнуть, сфотографировать меня за копкой червей.

С пруда доносится крик:

— Э… э! Малый!

А вслед за криком является тетя Катя фельдъегерем. Щелкаю заодно фельдъегеря и бегу, несу червей.

— А ты, брат, тихоход. Нехорошо, — говорит Баранцевич и, насадив на крючок червяка, кидает его в воду.

Тишина. Сам удит, а вокруг свита: Примак, тетя Катя, шофер Тиша. Свита ждет могущих воспоследовать приказов. Отхожу на два шага в сторону, ложусь на землю и делаю снимок снизу. Чувствую, снимок получится знатный. Баранцевич будет сидеть на дубовом стуле с удочкой, как на троне. Хорошо бы еще заснять рыбака с лодки анфас. А лодки нет. Ну и не надо. Анфас Баранцевича прекрасно отражается в пруду. Я тихо, из-за его спины два раза щелкаю затвором.

Солнце поднимается все выше и выше. Начинает припекать. В прозрачной воде хорошо видно, как пляшет на крючке жирный червячок, а карпы ходят рядом и не берут.

— Поплюйте на приманку, — советует шофер Тиша.

Баранцевич вытаскивает крючок, плюет на червя. Это не помогает. Рыба не клюет.

— Смените наживку, — советует тетя Катя.

Баранцевич насаживает на крючок свежего червя. Это тоже не помогает.

— Тиша, — коротко бросает рыбак.

Шофер Тиша хорошо знает свой маневр. Он достает из ведра булку и кидает ее в пруд. Карпы дружно кидаются вперед и, словно собаки, рвут булку на части. Рвут так рьяно, что вода вокруг кипит, бьет ключами. Проходит минута, булка съедена. На пруду воцаряется прежнее спокойствие. Вода прозрачна. Карпы плавают тремя этажами. Первый у самого дна. Второй на метр выше. Третий проходит в пяти сантиметрах от поверхности. Баранцевич прилаживает поплавок то выше, то ниже, пробуя соблазнить жирным червячком жителей разных этажей. Но этажи снуют мимо червячка стайками и не клюют.

Баранцевич сердито кашляет и, передав удилище Тише, говорит тете Кате:

— Пошли к пруду номер два.

Рыбак со свитой шествует к пруду № 2. Я иду параллельным курсом, прячась за кустами. От пруда № 3 до пруда № 2 метров сто. Я успеваю сделать три пробежки и три раза щелкнуть затвором «Зенита». В кадре умещается вся процессия. Впереди — тетя Катя. Над ней, словно знамя, дубовый стул. На шаг сзади — Баранцевич в высоких болотных сапогах. За ним Тиша с бамбуковой удочкой. А замыкающим — Примак с ведром в руках. Процессия снята на фоне пруда. А за прудом виден монумент. Бронзовая женщина с бронзовым снопом пшеницы. Эмблема областной выставки.

От пруда к пруду шли не только участники комедийного представления, но и зрители. Когда Баранцевич сел на поставленный тетей Катей стул и взял в руки удочку, западный берег пруда № 2, там где росли кусты, был уже полон притаившихся зрителей.

Баранцевич поманил меня пальцем. Я подошел.

— А ну, студент, плюнь на счастье.

Я поплевал на червячка. Баранцевич кинул крючок в воду.

Не знаю почему, то ли карпы-годовички были голоднее карпов-двухгодовичков, то ли глупее их, а клев на этом пруду не заставил себя долго ждать. Примерно каждые три минуты Баранцевич говорил;

— Подсекаю.

Тиша тут же кидался к воде, и, как только рыбак приваживал добычу к берегу, Тиша подхватывал ее сачком и вытаскивал на берег. Удача подняла настроение Баранцевича. Вытащив пятого карпа, он улыбнулся и снова поманил меня пальцем.

Я подошел.

— Спасибо, что поплевал, принес счастье!

— Не за что!

— Отойдите, — сказал Баранцевич Примаку и другим. — Я скажу студенту что-то важное, нужное.

Свита отошла. Баранцевич стер платком пот со лба и сказал:

— Старших почитаешь?

— Почитаю.

— У меня тоже два студента. Они отца не почитают.

— Отец отцу рознь.

— Дети детям рознь, — поправил меня Баранцевич.

— Бывает и так.

— Ты только не ври, говори правду. Скажешь?

— Скажу.

— Папу любишь?

Я почувствовал, как кровь ударила мне в лицо. Я, однако, сдержал себя.

— Да.

— А маму любишь?

Кулаки сжались, но я снова сдержал себя.

— Да.

Сказал и механически, не выпуская руки из кармана, записал в блокноте:

«Е. Т. Т. Ё. М. З. М. X. Е. Р. С. Д. В. П. Т. Н. С.».

Что значило:

«Если только ты, ё-моё, задашь мне хоть еще раз свой дурацкий вопрос, пеняй тогда на себя».

Баранцевич поманил к себе Примака и сказал:

— Твой сын лучше моих. Он почитает, любит отца, мать.

Затем тяжело вздохнул и крикнул:.

— Тиша!

Тиша тут же сменил на крючке червя и кинул его в воду.

Ловля шла до счета десять. Затем Баранцевич посмотрел в ведро с уловом и сказал Тише:

— Хватит. Три штуки возьмешь себе, а семь свезешь моей хозяйке.

— Спасибо, — сказал Тиша.

— Тетя Катя! — крикнул Баранцевич.

Тетя Катя тоже знала свой маневр и подала тряпку. Баранцевич аккуратно вытер удилище, разнял его на три части. Тиша принес футляр. Баранцевич открыл. Я посмотрел внутрь. Это, оказывается, был футляр не для кларнета, а для удочки.

— Вот не знал, что есть такие, — сказал я.

— В том-то и беда, что нету, — ответил Баранцевич. — Это сделали для меня по спецзаказу в музыкальной мастерской. Я им сам чертеж дал, все размеры. Канавки бархатом велел выложить. Видишь, какие мягкие.

— Вижу.

— Ты потрогай.

Я потрогал.

— Ну как?

— Здорово.

Баранцевич сказал «то-то» и, уложив в каждую канавку по одной трети удилища, передал футляр Примаку.

Мы пошли к машине. Впереди Баранцевич. За ним Тиша с ведром, полным улова, потом Примак с футляром, в мягких канавках которого лежала святая святых — удилище. За ним тетя Катя со стулом, тяпкой и тряпкой. А параллельным курсом за кустами снова я с фотоаппаратом.

Сделав два снимка, я присоединился к процессии. У машины тетя Катя повернула к зданию дирекции, а мы поехали к дому Примака. Баранцевич пошел на кухню помыть руки.

Мы сели на лавочку у крыльца ждать.

— Это давно началось? — спросил я.

— Еще до меня, да полгода при мне, — сказал Примак.

— Ты обязан был прекратить!

— Как?

— Как член партии. Сказать Иван Егоровичу — баста, и весь разговор! Или еще полгода назад поднять телефонную трубку и позвонить в редакцию.

— Пороху не хватило.

— А сегодня зачем позвонил?

— Стыд замучил.

— У меня предложение. Сядь напиши письмо в редакцию.

— Вот это уж нет. Баранцевичу из-за меня дадут выговор. Как я с ним потом работать буду? Ты подумал? И потом, кто меня сюда из колхоза выдвинул? Он! А я ему вместо спасиба письмо в редакцию. Нехорошо.

— Если я буду писать о нем фельетон, то и тебя зацеплю.

— Понимаю и иду на это. Сколько виноват, столько и выдай!

Баранцевич вышел на крыльцо и сказал:

— Кому в город — садитесь!

Мы пожали с Примаком друг другу руки, и я полез на свое место сзади. Пять минут ехали молча. Потом Баранцевич, не оборачиваясь, спросил:

— Ты часто домой письма пишешь?

— Как придется.

— А мои студенты не пишут, не отвечают папе на его писала.

— Нехорошо.

— Не любят они папу. А ты своего любишь?

Я снова залился краской.

— Ты что, не слышал, о чем я спросил? Папу любишь?

— Да!

— А маму?

Я взорвался.

— Нет!

— Не любишь маму?

— Нет!

— Почему?

— Я люблю тетю Грушу!

— А она кто, тетя Груша?

— Лифтерша из нашего подъезда.

В машине на минуту воцарилось молчание, а потом раздался хохот. Баранцевич повернулся ко мне (впервые за весь разговор), хотел что-то сказать и не смог.

— Ха-ха-ха! — давился он смехом, стучал себя по коленям, бил по плечу Тишу, почему не смеется он.

Отсмеявшись, Баранцевич еще раз повернулся ко мне, игриво ткнул в живот:

— Это ловко ты про лифтершу придумал. Проучил старого дурака. Я, мол, давно с бабами да с девками сплю, а ты меня все про папу с мамой спрашиваешь! Ведь так? Говори, так?

И не дожидаясь моего ответа, он сказал: «Тетя Груша» — и снова захохотал.

Пока он смеялся, я записал:

«С. Е. Ч. Ю. А. Н. В. К. О. С. С. В. Д. К. В. О. С. С. У. Н. Б. П. А. З. Д. К. Р.».

Что значило:

«Странно! Есть чувство юмора, а не видит, как он смешон, сидя в дубовом кресле, в окружении свиты, с удочкой на берегу пруда-аквариума, заполненного до краев рыбой».

У здания облисполкома Тиша затормозил. Баранцевич тут же оборвал смех. Напустил на себя непроницаемый руководящий вид, не оборачиваясь, протянул мне назад ладонь и, сказав «до свиданья», вышел из машины.

— Вам куда? — спросил Тиша.

— К редакции.

Машина тронулась, через два квартала остановилась. Я сделал Тише ручкой знак «прощай» и побежал в фотолабораторию. Проявил пленку. Повесил ее сушить, а сам, не заходя в отдел, направился домой. Соснуть! Я, когда не высплюсь, плохой работник. Передовую еще, может быть, и напишу, а фельетон ни за что.

Иду домой, а ноги еле двигаются. Прошлую ночь я дежурил, не спал. Эту тоже не спал. Утро пробегал с фотоаппаратом. Потом два часа провел в душной фотолаборатории. Вхожу в подъезд дома, качаюсь и слышу, как лифтерша тетя Груша говорит дворнику:

— Живут же эти самые журналисты как цари! Утро только началось, а наш уже пьяный!

Спал я часа три, потом принял душ и сел за письменный стол. К четырем утра фельетон был написан. Мне бы лечь в постель, а я звоню директору выставки на квартиру. Слышу издалека недовольный сонный голос Примака:

— Халло!

— Прости, что разбудил. Это сын твой Микола.

— Что случилось?

— Приезжай!

— Когда?

— Сейчас!

— Ты что, сдурел?

Сегодня пришла очередь возмущаться Примаку.

— Ладно, сиди дома, я добрее, — сказал я и стал читать по телефону только что написанный фельетон. Прочел, спросил: — Ну как?

— Щуплый, маленький, а рука у тебя тяжелая.

— Это плохо?

— Больно.

— Разве я приврал где?

Примак промолчал, не ответил. И я понял, что виноват. Шесть раз назвал в фельетоне имя Примака. Много. Нужно будет исправить.

— Сделаю, старче. Будь покоен.

В одиннадцать дня мое произведение лежало на столе у заведующего отделом. У нас был обычай — каждый новый фельетон заведующий читал вслух, и все сотрудники, вплоть до секретарши, делали свои замечания. Три замечания были сделаны и на этот раз. Два я принял, одно отверг. Потом мы с заведующим пошли к редактору Круглову. Тот прочел, посопел и сказал:

— На основании каких материалов написан фельетон?

— Я сам был на пруду, сам все видел.

— Этого недостаточно.

Тогда я вытащил из кармана фотографии и положил их перед Кругловым. Тот посмотрел и снова засопел. Я, не вынимая руки из кармана, записал:

«П. Т. Д. М.».

Что значило:

«Плохо твое дело, Микола».

— С кем-нибудь из действующих лиц ты разговаривал?

— С Примаком, тетей Катей, шофером Тишей!

— А с Баранцевичем?

— Об этом написано даже в фельетоне.

— Ты говорил с ним как сын Примака. А теперь пойди и поговори как представитель редакции.

— Зачем? — спросили мы в один голос с заведующим отделом.

— Чтоб снять с твоих похождений налет пинкертоновщины. Советский фельетонист должен действовать не инкогнито, а в открытую. И потом, это даже с этической точки зрения некрасиво. Ты копаешь ему червей, едешь как друг в одной машине, а потом бьешь без предупреждения, из-за угла, в спину.

Спорить с нашим редактором было делом бесполезным, и я отправился в облисполком.

— Из редакции, — сказал я секретарше.

Та пошла доложила, и я вошел в кабинет Ивана Егоровича. Он как увидел меня, так тут же засмеялся:

— А, тетя Груша!

— Я пришел говорить не о тете Груше, а о тете Кате.

— Хорошо, только минут через десять-пятнадцать. Посиди пока в приемной, у меня сейчас беседа с представителем редакции.

— Я и есть этот представитель.

— Не! Ты студент!

— А разве студент не может писать в газету?

— Рабкор?

— Вроде.

— О чем же мы будем говорить?

— О зеркальном карпе. Вы давно увлекаетесь ужением?

— С детства.

— И с тех пор всегда ловите рыбку только в показательных садках сельхозвыставки?

— Я родился при царе, какие при нем могли быть выставки. Идешь на речку…

— А сзади тетя Катя несет стул. Так?

Баранцевич насупился.

— Вы горюете как отец — сыновья не любят вас, писем не пишут! Знаете почему? Замашки у вас барские!

— Мальчишка, да как ты смеешь? Вот я пожалуюсь редактору!

Я слушал, а правая рука писала в блокноте: «З. П. Н. Н. Б. С. Т. Н. И. Н. Е. Б.». Что значило:

«Зря погорячился. Не нужно было ставить точки над «и». Называть его барином». Отругал себя и пошел к двери.

— Постой! — крикнул Баранцевич. — Давай договоримся. Я не буду звонить, жаловаться на тебя редактору, а ты не пиши про рыбалку? Ну как?

Баранцевич и в самом деле мог позвонить, пожаловаться редактору, и тот был бы только рад случаю не напечатать фельетон. Нужно было оттянуть хотя бы на день жалобу Баранцевича. И хотя мне хотелось плюнуть, выругаться, я сдержал себя, неопределенно пожал плечами. Дал понять, что сделка может состояться. А вот когда фельетон будет в газете, тогда пожалуйста, пусть звонит, ябедничает…

Я пожал плечами, а сам, не вынимая руки из кармана, записал в блокноте:

«М. М. Т. С. Д. Т. X.».

Что значило:

«Молодец, Микола! Ты становишься дипломатом талейрановской хватки».

Возвращаюсь в редакцию и внимательно вглядываюсь в лицо редактора. Звонил Баранцевич или не звонил? Редактор не сопит. Значит, не звонил. Это придает мне смелость, и я говорю:

— Фельетон можно ставить в номер.

— Ты предупредил об этом Баранцевича?

— Да!

— Ну и как он?

— Принял как должное.

— Хорошо, — сказал редактор, потирая руки. — Теперь тебе нужно пойти и познакомить с фельетоном председателя облисполкома Телегина.

— Зачем?

— Баранцевич — заместитель Телегина, и если напечатаем фельетон, предварительно не ознакомив с ним Сергея Сергеевича, то сделаем его своим врагом, а нужно, чтобы при разборе фельетона на заседании бюро обкома Телегин был не нашим врагом, а нашим союзником.

— В моем фельетоне каждое слово, точка, запятая — все правда.

— Дело не в правде, а в расстановке сил на бюро. Беги, пока Сергей Сергеевич не уехал домой обедать.

Я был в кабинете Сергея Сергеевича Телегина два раза. Сидел, разговаривал. Захожу в третий.

— А… а! Мик. Иванченко! Мое почтение. Говори, чем обязан?

— Принес фельетон. Прочтите.

— Твой?

— Ы… ы!

— Читай сам.

Читаю! Сергей Сергеевич слушает вполуха. Продолжает заниматься своими делами. Читаю дальше. Смотрю, бумаги откладывает в сторону. Сергей Сергеевич слушает внимательно. Начинает смеяться. Спрашивает:

— Неужели правда? Продолжаю читать.

— «Рыба на уху есть. Но уха-то только первое блюдо. А что будет на второе?

Ивану Егоровичу не нужно ломать над этим вопросом голову. Ему следует только сменить удочку на ружье-двустволку и поехать в городской зоопарк. Тетя Катя поставит кресло перед клеткой с антилопой гну. Садись, нажимай курок, и шашлык готов. Не нравится мясо антилопы гну, только скажи, и тетя Катя отнесет стул к пруду с черным лебедем. Нажимай курок, и жаркое обеспечено».

Председатель облисполкома смеется, спрашивает:

— Когда хотите печатать?

— Завтра.

— Правильно. Дураков нужно учить. Жалко, не сказал ты Баранцевичу, где взять ему третье блюдо.

— Думал, ничего не придумалось.

Прощаюсь, выхожу на улицу и слышу из председательского окна крик:

— Подожди.

Иду навстречу, а Телегин бежит вниз по лестнице, хохочет.

— Нашел.

— Что?

— Где взять третье блюдо для Ивана Егоровича!

— Где?

— В ботаническом саду университета. Тетя Катя ставит ему стул в оранжерее. Он сидит рвет бананы. А потом стул переносится к персиковому дереву, к грядке с дынями. А то скажет, и Тиша натрясет ему полное блюдо фисташек, миндаля. Ну как?

— Здорово, Сергей Сергеевич!

Бегу в редакцию. Печатаю на машинке абзац, предложенный председателем облисполкома, и несу его показать редактору Круглову. А тот потирает руки.

— Звонил Сергей Сергеевич. Фельетон ему понравился.

— Значит, печатаем?

— Обязательно. Только тебе придется сбегать еще в обком партии к Василию Илларионовичу!

— Зачем? — спрашиваю я и в ярости пишу в блокноте три слова:

«С. И. Д.».

Что это значит, и говорить неловко. А редактор, не краснея, объясняет мне свою алгебру:

— Иван Егорович Баранцевич числится в списках областного актива. Если мы напечатаем фельетон, не ознакомив с ним предварительно секретаря обкома, то сделаем секретаря своим врагом. А нам для расстановки сил на бюро нужно… ну и т. д.

Бегу к секретарю обкома Василию Илларионовичу. Кладу перед ним на стол фельетон. Он читает, говорит:

— Парень ты, Мик. Иванченко, судя по глазам, добрый, а пишешь — не дай бог попасться тебе на перо. Уж очень зло!

— Жалеть дураков? Разве партия учит нас этому?

— Тоже, конечно, верно…

— Значит, будем печатать?

— Я сегодня посоветуюсь с членами бюро, а ты приходи завтра к девяти утра за ответом.

Прихожу завтра к девяти. Василий Илларионович протягивает мне четвертушку бумаги, а на ней напечатано:

«Заслушав сообщение сотрудника газеты Мик. Иванченко о непартийном поведении Баранцевича И. Е. на сельхозвыставке, бюро обкома постановляет: 1. Снять Баранцевича И. Е. с работы зампреда облисполкома. 2. Объявить ему строгий выговор. 3. Направить в колхоз «Перемога» Первомайского района для использования по прежней специальности, зоотехником».

— Ну как?

А я вместо того, чтобы ответить секретарю на вопрос, спрашиваю про фельетон:

— Печатать можно?

— Можно, только нужно ли? Меры уже приняты. Дурак наказан. Твоя роль в разоблачении непартийного поведения Баранцевича отмечена. Мы в своем решении назвали даже фамилию. Разве это не почетно?

Это было почетно! Правильно! А я тем не менее сидел у стола секретаря обкома и ревел от обиды. Ревел не по-мужски, молча, а с противными всхлипываниями. Сейчас даже вспомнить стыдно.

Секретарь поит меня водой. Успокаивает.

— Главное в фельетоне, — объясняет он, — это когда меры приняты, зло устранено.

А я сижу у секретаря, потом иду от секретаря, реву (правда, уже не вслух, а про себя) и думаю: главное в фельетоне — это когда фельетон напечатан.

И еще думаю я, и нехорошо, о своем редакторе Круглове. И думаю не шифром: «С. И. Д.», а полным словом.

И не про себя, а вслух.

* * *

Рассказ Миколы Иванченко разделил собравшихся на две группы. Одна говорила: секретарь обкома прав, другая доказывала: нет, не прав.

— В данном случае секретарь не прав, — сказал Гр. Козлов, — но есть обстоятельства, когда фельетон все же лучше не печатать, чем напечатать.

— Правильно, если ваш фельетон не проверен, лживый?

— Нет, почему? Фельетон, который я имею в виду, проверялся, и уличающие документы были налицо, — тем не менее главное для того фельетона было не публиковать его, а «принять меры». Хотите, расскажу?

И Гр. Козлов начал так:

В ГОСТЯХ И ДОМА.

В родительский день я отправился на кладбище. Возвращаюсь назад и вижу шагающего среди могил почтальона. Через плечо у него сумка, полная газет и журналов.

— Неужели и здесь есть подписчики?

— Есть!

— Как же они оформляют подписку? Еще при жизни или потом через детей?

— Зря острите. Мои подписчики люди живые. Только квартируют они не там, где положено,

— Почему?

— Сходите узнайте!

И вместо того, чтобы идти к выходу, как собирался, я поворачиваю и иду вслед за почтальоном. Прошел метров сто пятьдесят, и вдруг из-за крестов и памятников передо мной вырастают два деревянных дома. На первом, как и положено на городских домах, табличка: «Непролазная улица, 26». На втором другая: «Непролазная, 28».

Каждый домик в два этажа, в каждом по четыре квартиры.

Позади домов пустырь. Его украшают две деревянные уборные дачного типа и три живых ствола березки. Между березками флагами расцвечивания полощется мокрое белье.

Перед домами сохранился кусок зеленого забора с двумя калитками. На калитках по табличке: «Осторожно! Во дворе злая собака». Забор тянется шагов на восемьдесят. И по всей его длине идет тротуар. Параллельно ему тянется булыжная мостовая.

И тротуар и мостовая ведут в никуда. Это все, что осталось нетронутым от бывшей улицы. А может, она не бывшая, а и ныне существующая. И стоит, где стояла прежде. В городе. И только эти два дома сорвало с места ветром и принесло вместе с куском забора и двумя табличками: «Осторожно! Во дворе злая собака!» — сюда, на кладбище.

В свое время Непролазная была последней улицей города. А дальше был конец географии. Пустырь шел до самой линии железной дороги. Рос город, росло и Никольское кладбище. Только город строился, рос на юг, а кладбище росло на север. Росло и уперлось в Непролазную улицу.

В 1939 году горсовет вынес решение за № 135а Непролазную улицу ликвидировать. Дома снести. Жителей переселить в новый Южный район города, а бывшую Непролазную вместе с пустырем присоединить к Никольскому кладбищу.

Жилотдел составил график переезда. И график честно выполнялся. К маю 1941 года почти вся улица переехала на юг. На Непролазной осталось только два дома — № 26 и № 28. Их должны были переселить в июле, а в июне, как нарочно, Гитлер перешел нашу границу.

Новостройки законсервировались, и жители двух домов остались жить, где жили.

Что делать, такое время! Война!

В мае 1945 года война кончилась. Страна стала залечивать раны. Не строить, а восстанавливать разрушенное. Наш город был далеко от фронта, не подвергался бомбардировкам, поэтому жители домов, застрявших на бывшей Непролазной, не досаждали горсовету просьбами о переезде, понимали: восстановят строители Минск, Воронеж, Новые Луки, Сталинград, начнут и в нашем городе воздвигаться новые кварталы, тогда и мы переедем в новостройки.

Все было правильно, все справедливо.

А жить на бывшей Непролазной было уже тяжело. Кресты и памятники, почтительно стоявшие когда-то у границ последней улицы города, после решения за № 135а дружно двинулись вперед, обошли два горемычных дома и оставили их к 1950 году далеко позади себя. Обитатели восьми квартир жили, как на острове. Связь с внешним миром поддерживалась только днем, в это время суток сюда приходили родственники, знакомые. А вечером ни-ни. Жители Непролазной сами еще бывали в гостях, навещали друзей. А вот затащить к себе кого-нибудь было невозможно.

У девушки Люси из третьей квартиры дома № 26 был знакомый Гоша Сергеев, студент третьего курса консерватории. Судя по рассказам, хороший, способный мальчик. Этот мальчик вот-вот должен был сделать предложение Люсе и не сделал.

— Знаете почему? — спрашивает Люсина мама, — По глупости. Люся с детских лет на кладбище, привыкла к крестам. А Гоша мальчик впечатлительный. Он проводит Люсю с танцев или из театра до Никольского рынка, а дальше идти боится. Сами понимаете, такой жених и себе противен и невесте с ним неуютно.

В общем, свадьба не состоялась. Через год за Люсей стал ухаживать лейтенант милиции Валерий. Этот был похрабрее Гоши, но ненамного. Валерий провожал Люсю с танцев до ворот кладбища, наскоро целовал ее и бегом назад. С этим женихом у Люси тоже ничего не получилось. И начался тогда у моей дочери роман с Витей Клочковым. Он наш, местный, из дома № 28. Мать у него работает кондуктором троллейбуса, женщина серьезная, порядочная. А сын у нее так себе. Пустенький, легкомысленный. Коллекционирует магнитофонные пленки, джазовые пластинки.

Люся сама понимала, что Витя это не то, но что бедной девочке было делать, если у нас на два дома три невесты и только один жених — Витя Клочков. Правда, Витя парень бесстрашный. В шагах тридцати от нас по ту сторону дороги стоят четыре куста сирени, между ними могильная плита секунд-майора Бардешина…

— На плите написано: «Я дома, а ты в гостях».

— Вы были там, читали?

— Когда час назад шел сюда вместе с почтальоном, на этой плите целовалась парочка.

— Он какой из себя?

— Черный, лохматый.

— Витька Клочков. Это его любимое место. А она какая?

— Рыженькая.

— Дочь моя.

— Люся?

— Что вы, Люся давно махнула рукой на Витьку.

— Почему?

— Я же говорила, Витька Клочков пустой, легкомысленный парень. Он ухаживал уже за всеми тремя нашими невестами. Со всеми тремя целовался на камне секунд-майора Бардешина.

— И на какой женился?

— Ни на какой. Да и зачем ему было жениться на тех невестах, если сейчас в наших двух домах подросли уже три новых. Рыженькая девушка — это моя вторая дочь, Соня.

— И вы разрешаете ей гулять с Витей?

— А где мне взять лучшего жениха? Лучшие-то к нам не ходят!

Как выдать замуж взрослую дочь — не единственная проблема, которая мучит жителей бывшей Непролазной. Я пробыл в этих домах часа два, и за это время мимо них прошли три похоронные процессии. И впереди каждой духовой оркестр.

А музыка на похоронах известно какая:

Бам! Бам! Ба-бам! Бам!

Ба-бам! Ба-бам! Ба-бам!

Молодым еще ничего. Они сидят по ту сторону дороги за кустами сирени и целуются при всякой музыке. А вот когда человек на возрасте и ему по нескольку раз в день медные трубы напоминают слова секунд-майора Бардешина: «Ты в гостях, а я дома», человеку на возрасте становится тоскливо.

Досаждают своей музыкой не только мертвые живым. Живые тоже не остаются в долгу. Витя Клочков не один раз в день запускает на всю мощь громкоговорителя какую-нибудь запись из своей коллекции. А репертуар у Вити тоже не приведи боже. Твист! Буги-вуги! Фокстрот.

На краю открытой могилы гроб. Вокруг в неутешном горе стоят родные, друзья покойного. Председатель месткома только-только начал говорить скорбную прощальную речь, а в это время из открытого окна дома № 28 динамик разносит на все кладбище озорные слова румбы:

Девочка, не бойся своей мамы,

Мама тоже не была святой!

С места погребенья к Витьке бегут гонцы.

— Вдова просит! Ну, пожалуйста!

Витька минут на пять выключит магнитофон, сменит ленту, и над кладбищем летит, кувыркается уже новая песенка:

У самовара я и моя Маша,

А на дворе давно уже темно.

Было совершенно очевидно, что такое близкое соседство живых и мертвых продолжаться дольше не может. Кстати, в 1951 году в нашем городе возобновляется жилстроительство. На юге города вырастают два дома. Мать Люси и Сони и мать Вити Клочкова бегут в жилотдел за ордерами, а им говорят:

— Уже все розданы.

— А как же мы?

— А вы кто, откуда?

— С Непролазной.

— Разве есть такая улица в нашем городе?

— Была! Ее снесли по решению горсовета.

В жилотделе за прошедшие десять лет сменились почти все работники. А новые про решение № 135а даже и не слышали.

— Когда оно было вынесено?

— В тысяча девятьсот тридцать девятом году.

— Э… э, вспомнили.

В двух домах по бывшей Непролазной поднимается ропот. В горсовет с жалобой на жилотдел идут уже не две матери, а все взрослые жители. Зампред Абросимов выслушивает их, говорит:

— Жить на кладбище тяжело, я понимаю. Но есть в нашем городе люди, которым живется хуже. У вас над головами — крыша, а у них — небо.

— Как же быть?

— Ждать.

— Ну, а в будущем году вы переселите нас?

— Нет! Два ближайших года горсовет будет выписывать ордера только погорельцам и жителям аварийных домов. А вот на третий год приходите.

Зампред сказал и записал для памяти в настольном календаре два слова: «Непролазная улица» — и два раза подчеркнул слово «Непролазная».

Прошло три года, и мама Люси и Сони, и мама Вити Клочкова снова наведались в горсовет. Зампредседателя Абросимов стал уже председателем горсовета и, конечно, забыл, о чем он говорил с мамами, будучи замом, чего обещал им и что записал и дважды подчеркнул в своем календаре. Разговор пришлось начинать с самого начала.

— Вы кто, откуда?

— Нам невмоготу жить больше на кладбище. Переселите нас в новые дома. Вы обещали.

— Когда?

— Три года назад. У вас тогда не было свободной жилплощади.

— Правильно. План жилстроительства вырос у нас за эти три года в десять раз, зато количество первоочередников увеличилось в тридцать…

— Откуда же они взялись?

— В нашем городе сейчас достраиваются два новых завода и закладывается третий. На них будут работать двадцать пять тысяч человек. Из них двадцать тысяч приезжих. Их разместить где-то нужно? Кроме того, из Москвы к нам переводятся два научно-исследовательских института. Вместе с членами семей нам придется обеспечить жильем еще тысячу человек.

— А как же мы?

— Два ближайших года горсовет будет выписывать ордера только рабочим трех новых заводов и сотрудникам двух новых институтов. А вот на третий год…

Случилось несчастье. Человек отстал от поезда. Выходит он на перрон с купленным арбузом и видит вдали только последний вагон уходящего состава. Человек хлопает арбуз оземь и бежит к начальнику станции:

— Что делать?

— Отстали от своего поезда, ждите следующий!

Приходит следующий. Человек хватается за поручни, чтобы войти в вагон, а ему кричат:

— У нас полно. Ждите следующего.

Но его не берут и на следующий. Там тоже полно. Он ждет третьего следующего, потом четвертого… Снова бежит к начальнику станции:

— Как быть?

— Ждите! Может быть, удастся сесть на следующий.

Нельзя сказать, что Люсиной маме не сочувствуют. Сочувствуют, но только вполсердца, потому что и она и ее соседи по дому не из этого поезда, который стоит под парами, а из того позавчерашнего, который давно отправлен и снят поэтому из-под контроля диспетчера.

Люсиной маме и ее соседям нигде прямо не отказывают.

— Нет, почему же, дадим вам квартиры, но только не сейчас. Сейчас на первой очереди значатся другие. А у вас над головой теплая крыша. Ждите!

Ждать, а до каких пор? Время-то идет. У мамы Люси и Сони подросла уже третья дочь, Марьяна. Не сегодня-завтра Витя Клочков познакомит и ее с эпитафией на могильном камне секунд-майора Бардешина.

Нужно было помочь и Люсиной маме и всем ее соседям. Иду между крестов и памятников и думаю: как?

Не доходя шагов за сто до ворот, вижу еще один домик. Уже каменный. На домике вывеска:

«Контора Никольского кладбища».

Вот где мне могут дать хороший совет. Вхожу в контору, нахожу дверь с табличкой: «Директор кладбища», открываю ее. За столом директора сидит довольно массивный мужчина и что-то старательно отстукивает одним пальцем на машинке.

— К вам можно?

Молчание. Я вошел в кабинет в весьма неподходящее время. Мужчина за столом директора старается, не может обнаружить на машинке какую-то букву русского алфавита. Вот только что она была и сбежала. Лицо мужчины напряжено, рот полуоткрыт. Изо рта виден кончик большого красного языка.

И наконец о радость! Трудные поиски заканчиваются успехом. Исчезнувшая буква найдена. Мужчина стукает по ней пальцем и поднимает счастливые глаза на меня.

— Простите, что беспокою. Я хотел поговорить с директором.

— Вы кто?

— Сотрудник областной газеты Козлов.

— Давайте знакомиться. Я и есть директор Хрынин. Зовут меня, как Пушкина, — Александр Сергеевич. Как звать Пушкина, все помнят, а мое имя забывают.

— Я не забуду.

— Каждый день собираюсь к вам в редакцию. Может быть, теперь, поскольку мы познакомились, вы подсобите мне напечатать статью?

— О чем?

— Как вы полагаете, что такое кладбище?

Этот вопрос застал меня врасплох.

— Ну, это… как его? Место захоронения.

— Так можно сказать про кладбище прошлого. А кладбище будущего должно быть другим.

— Каким?

— Тематическим.

— Объясните.

— Пожалуйста! Зачем сейчас люди приходят на кладбище? Навестить могилы близких. А я хочу, чтобы они не только навещали, но и получали здесь знания, полезную информацию.

Хрынин приглашает меня в соседнюю комнату. Чуть ли не всю стену занимает здесь карта кладбища. Карта разлинована на квадраты (Хрынин называет их кварталами). А на квадратах разными красками обозначены кресты. Хрынин берет в руки указку.

— На нашем кладбище уже сейчас можно провести несколько экскурсий.

— Например?

— Тема номер один. Я назвал ее так: «Полководцы и герои войны». Вот, квартал № 17, - указка ткнулась в красный крест в левом нижнем углу. — Здесь похоронен Голинищев-Кутузов.

— Это не тот.

— Я знаю, тот похоронен в Ленинграде. А этот внучатый племянник того. Экскурсовод скажет только несколько слов о внучатом племяннике и сразу перейдет к тому. Будет говорить о Бородине, Денисе Давыдове, разгроме Наполеона.

Затем Хрынин тычет указкой в квартал № 31 и говорит:

— А тут похоронен участник обороны Севастополя матрос Мухортов. Экскурсовод говорит о продажности царского правительства и героическом поведении честных русских патриотов в боях за Малахов курган. С квартала номер тридцать один экскурсионная группа идет в квартал номер сорок два. Здесь похоронен участник Альпийского похода Суворова, секунд-майор Бардешин. Экскурсовод рассказывает о боевом кодексе генералиссимуса и полководца: «Пуля дура, штык молодец»… ну и т. д. Я говорил о теме номер один. А вот тема номер два: «Ими должны гордиться». Это рассказ о людях культуры, искусства, литературы. Места захоронений артистов, музыкантов, художников указаны на карте голубыми крестами. А вот тема номер три, для экскурсии «Государственные и общественные деятели». Места их захоронений отмечены желтыми крестиками.

Темы есть, — сокрушаясь, сказал Хрынин, — да вот беда, экспозиция для бесед очень трудная. Холостая пробежка экскурсантов по теме номер один составляет три тысячи пятьсот метров.

— Почему?

— Хоронили раньше бессистемно. Смотрите на красные крестики, ими я обозначил места захоронений по теме номер один: «Полководцы и герои войны». От квартала номер семнадцать, где похоронен внучатый племянник, до квартала номер тридцать один, где лежит герой обороны Севастополя, — триста метров. От квартала номер тридцать один до квартала номер сорок два — двести пятьдесят. Между этими кварталами нет больше захоронений по теме номер один, зато есть захоронения по теме номер три (желтые крестики)… Что я предлагаю? Перестроить обычные городские кладбища в тематические. На одном, скажем нашем Никольском, хоронить впредь только лиц, относящихся к теме номер один. На Рождественском — к теме номер два. На Васильевском — к теме номер три, на Ново-Проломном — к теме номер четыре. Вы понимаете меня?

— Не совсем. Предположим, с завтрашнего дня вы начинаете хоронить покойников тематически, а как быть с нашими предками? Их-то ведь хоронили по-старому, самотеком?

— Предков мы перераспределим.

— Как?

— Рождественское кладбище дает мне все захоронения, которые идут по теме номер один, и берет от меня те, которые идут по теме номер два. Васильевское берет к себе тех, которые идут по теме номер три, и соответственно отдает тех, которые идут по темам номер один, номер два и номер четыре и т. д.

«Дает», «берет»! Хрынин оперировал купеческой терминологией спокойно, деловито, точно наш разговор шел не на кладбище, а на ярмарке, где один цыган старался выменять у другого сивого мерина на вороного.

От этого спокойствия мне стало не по себе. А Хрынин доверительно обнимает меня за плечи и говорит:

— Я уже пробовал советоваться с активом нашего кладбища…

— Разве есть и такой?

— А как же, владельцы могил.

С трудом глотаю слюну, спрашиваю:

— Ну и как актив отнесся к вашему предложению?

— Актив молчал. Высказался только один человек.

— Кто?

— Заведующая химлабораторией завода номер сто три. Некто Саломония Сокольская.

— Не знал, что есть такое имя.

— У всех Сокольских такие!

— Ну и как высказалась Саломония? «За» или «против»?

Хрынин замялся.

— У этой Саломонии особое положение. Она владелица не могилы, а фамильной усыпальницы. Сокольский хоронят там своих предков уже больше двухсот лет. И все предки, как нарочно, проходят у меня по разный темам. Прапрапрапрадедушка Питирим Сокольский профессор химии, и он, как и его прапрапраправнучка Саломония, идет по теме номер четыре — «Наука и техника». Эта тема помечена на карте зелеными крестиками. Прапрапрадедушка Иероним — адмирал, это тема номер один. Прапрадедушка Адриян был артистом императорских театров, это тема номер два. Прадедушка Гермоген — вице-губернатор, это тема номер три. Дед Филарет — художник, его картины есть в областном музее, это снова тема номер два, а отец нашей Саломонии — Аверкий, командир Красной Армии, — идет по теме номер один. Всем Сокольским поставлены красивые памятники, и всех придется развозить по тематическим кладбищам, а Саломония не хочет. Пусть, говорит, стоят, где стояли.

— В самом деле, пусть!

— Ни в коем случае. Сделай поблажку одному, и другие откажутся перевозить своих предков. И потом, я вообще против захоронений по семейному принципу.

— Почему?

— Шлаку много просачивается. Вот у тех же Сокольских, рядом с прапрадедушкой Адрияном — тема номер два — стоит памятник прапрабабушке Агриппине, а дальше памятник прапратетушке Ариадне. А кто они, эти прапрабабушки, прапратетушки? Домохозяйки! Кому они нужны?

— Вам они не нужны. А Саломонии дороги как родственники.

— Это вы зря насчет родственников. Я работаю где? Здесь. А когда придет мой час, куда меня повезут? На Васильевское, по теме номер три «Государственные и общественные деятели».

— Вы относите себя именно к этой категории работников?

— От директора и выше все относятся у меня к этой. А вот жена моя — домохозяйка, и я ей скидки не делаю. Умру, пусть и ее кладут рядом. Пусть дети садят цветы, поливают. А пройдет десять лет (у меня такой срок установлен для домохозяек), и ее захоронение будет подлежать сносу, как не соответствующее темам номер один, номер два, номер три, номер четыре.

Я подхожу к окну и делаю глубокий вдох. Хрынин идет по моим следам, наклоняется к уху, спрашивает:

— Как, подсобите мне напечатать статью?

Сказать «Сгинь, исчезни, злой дух» — значило поссориться с директором кладбища, а я ждал от него совета, как помочь Люсиной маме уехать подальше от крестов и памятников.

Помните, что записал в подобной ситуации Мик. Иванченко, не вынимая руки из кармана:

«М. М. Т. С. Д. Т. X.»,

Что означало:

«Молодец, Микола, ты становишься дипломатом талейрановской хватки».

Очевидно, каждому фельетонисту приходится раз или два в жизни быть таким дипломатом. Думать «нет» и говорить «да». Так поступил и я. Вместо того, чтобы сказать «сгинь», я сказал:

— Что ж, присылайте статью.

— Спасибо. Послезавтра вам доставит ее могильщик Афанасий.

— Кто?

— Штаты на кладбище сиротские, поэтому Афанасию приходится по совместительству исполнять и функции курьера. А могильщик Сурров через день работает в конторе машинисткой. Если вам нужно что-то напечатать, приносите. По четным Сурров с лопатой. Копает. По нечетным — на машинке. Стучит.

Наступила моя очередь подойти к карте кладбища. Я ткнул указкой в квартал № 42, который стоял рядом с кварталом № 43, где покоился прах секунд-майора Бардешина, и спросил:

— Вы знаете, что делается тут?

— Как же, даже отметил крестиками: тема номер два и тема номер четыре.

— Я говорю не о темах, а о двух домах — номер двадцать шесть и номер двадцать восемь.

— Есть у нас такие.

— А как они попали сюда, знаете?

— Это нужно спросить у тети Маши.

— А она кто?

— Сторожиха-уборщица этого квартала.

— А вы сами были в этих домиках? С жильцами говорили?

— Руки не дошли. Меня кинули сюда неожиданно. Я работал в областном музее экскурсоводом. Кладбищенского дела я не знал совсем. Сначала входил в курс. Потом стал знакомиться с захоронениями. Обошел все могилы, читал надписи на памятниках, говорил с владельцами, вызывал к себе родственников усопших и уточнил, где, кто и на какую тему лежит. Попробовал для себя провести экскурсию по теме номер один и, поверите, задохся. Триста метров — вот средняя длина экскурсии в областном музее. А здесь четыре тысячи метров, из них три тысячи пятьсот метров холостых. Я уже говорил, это по теме номер один. Отмерил я экспозицию и по другим темам, то же самое. Три тысячи, четыре тысячи и четыре тысячи пятьсот метров. И пришла мне в голову светлая мысль об организации тематических кладбищ.

Я слушал Хрынина, а думал о своем:

— Посоветуйте, как помочь людям, которые живут на бывшей Непролазной?

— А при чем тут я?

— Их дома стоят на подведомственной вам территории. А вы человек не простой, вас будут хоронить на Васильевском по теме номер три. Устройте скандал работникам жилотдела, горсовета. Пусть они дадут несчастным новые квартиры!

Хрынин принял важный вид и сказал:

— Сейчас для меня главное — тематическое кладбище. Пока не протолкну вопроса о мертвых, заняться живыми не смогу…

Я пошел в жилотдел. Оттуда в горсовет, к председателю Абросимову. И на все мои доводы и заведующий и председатель сказали одно и то же:

— Пусть ждут. Сейчас у нас в списке первоочередников значатся другие.

Вышел я из горсовета, сел в сквере на лавочку и думаю: как быть? Написать фельетон? Неудобно.

— Что, тема не та, — сказал кто-то.

— Тема как раз та. Души казенные и души живые. Место действия не то. Вот где беда. Писать о крестах и памятниках со скорбью на лице — скучно. Острить, каламбурить — бестактно. Это именно тот случай, когда главное для фельетона не напечатать его, а принять меры.

Пошел я к секретарю горкома Французову и рассказал про Непролазную улицу. Он слушает, спрашивает:

— А не приврал ли ты, Козлов, чуток для прикраски?

— Давайте съездим, проверим.

— Давайте.

Спускаемся вниз. У нас горком на третьем этаже, а горсовет на втором. Французов заходит к председателю Абросимову и говорит:

— Срочное дело, поехали.

Абросимов надевает на ходу макинтош, догоняет нас у машины, спрашивает:

— Куда?

— На Никольское кладбище.

Абросимов показывает мне кулак, шепчет:

— Твоя работа?

А Французов услышал и отвечает:

— Сейчас увидим чья.

Приехали. Идем между крестов и памятников, и так же, как и в прошлый раз, два злосчастных дома показываются из-за деревьев сразу, неожиданно. Пересекаем кусок булыжной мостовой и кусок тротуара. Французов толкает калитку, и табличка: «Во дворе злая собака!» остается позади.

Между домами стоят два корыта. Домохозяйки стирают белье. Это вид с фасада. А с той стороны младшее поколение жителей двух домов играет в футбол. Между крестов замер вратарь. Он прыгает, ловит мячи, которые летят к могилам.

Мы поглядели, как проводят досуг десятилетние, и я сказал:

— А теперь пойдемте посмотрим, что делают старшие братья и сестры этих футболистов.

Веду гостей к гранитной плите секунд-майора Бардешина, а сам думаю: «Не подведет ли меня Витька Клочков? А вдруг он решил устроить себе выходной и сегодня не целуется?».

Но Витька был на месте. Я кашлянул.

— Прости, что беспокою. Пришли гости, хотят с тобой поговорить.

Витька поднялся. Переступил с ноги на ногу. Лениво оглядел Французова и Абросимова.

— Что, опять комиссия?

За ним лениво подняла глаза на гостей средняя дочь Люсиной мамы, Соня.

— Здравствуйте, молодые люди, — сказал Французов.

— Здравствуйте, — ответили молодые люди.

И мы впятером пошли назад к дому. К нашему приходу по всем восьми квартирам бывшей Непролазной уже распространился слух о приехавшей комиссии, и у двух корыт собралось примерно десять женщин.

— Здравствуйте, — сказал женщинам Французов.

— Здравствуйте, — ответили женщины.

— Его знаете? — спросил Французов и показал на председателя горсовета Абросимова. — Он бывал у вас?

— К нам по своей охоте не ходят. К нам привозят, — сказала какая-то из женщин.

И, словно нарочно, именно в эту минуту из-за поворота показалась траурная процессия.

Бам! Бам! Ба-бам! Бам!

Ба-бам! Ба-бам! Ба-бам!

Когда процессия прошла, Французов спросил Абросимова:

— Что скажешь?

— Обстановка, конечно, здесь не та. А что касается двух домов, то они теплые, хорошие.

— Хорошие? Так давай уступим свои квартиры этим людям, а сами переедем сюда.

Шутка дошла до женщин, и они рассмеялись.

— Я не председатель, я только член президиума горсовета, — сказал женщинам Французов. — Обещаю на первом же заседании сообщить членам горсовета, где вы живете, и не сомневаюсь — они обяжут Абросимова предоставить вам квартиры.

— Через три года приходите на новоселье, — сказала Люсина мама.

— Надеюсь побывать у вас на новой квартире еще в этом. Конечно, если вы, не помня зла, пригласите нас с Абросимовым.

Когда мы шли с кладбища назад, я увидел в открытом окне конторы Хрынина.

— Как моя статья? — крикнул он.

— Печатать не будем!

— Почему?

Мне уже не нужно было быть Д. Т. X. (дипломатом талейрановской хватки), и я сказал, что думал:

— Вздор, поэтому и не будем!

Хрынин выбежал из конторы и, нагнав меня, сказал:

— Я буду жаловаться!

— Сначала познакомьтесь! Директор кладбища Хрынин, — говорю я своим спутникам. — А это секретарь горкома Французов, — добавляю, поворачиваясь к Хрынину.

— Простите, не узнал, — извиняется директор кладбища. И тут же галопом начинает жаловаться на меня: — Товарищ Французов, сотрудники редакции глушат инициативу.

Французов вопросительно смотрит на меня. Я объясняю:

— Хрынин хочет перестроить городские кладбища в тематические.

— То есть?

— Хоронить людей не просто так, а приноравливаясь к экскурсионным экспозициям. Деятелей науки и техники — тема номер четыре — на Васильевском кладбище…

— На Ново-Проломном, — поправляет меня Хрынин.

— Верно. На Васильевском пойдет тема номер три — «Государственные и общественные деятели», на Рождественском — тема номер два, «Деятели культуры, искусства, просвещения»…

Французов начинает злиться:

— Зачем перестраивать кладбища?

— Для удобства экскурсоводов. Товарищ Хрынин хочет, чтобы люди, навещая в родительские дни умерших, получали бы на кладбищах интересную информацию, знания.

— Это верно? — спросил Французов Хрынина.

— Я хочу внести свежую, посильную струю по месту своей работы.

Посильную струю Хрынину внести, однако, не удалось. Ему пришлось вернуться в областной музей. И хотя назначили Хрынина на прежнюю должность, работает он не столько экскурсоводом, сколько экспонатом. Каждый, кто приходит теперь в музей, обязательно остановится поглазеть на новатора, каждому любопытно узнать, как выглядит автор проекта переустройства кладбищ по тематическому принципу.

* * *

Григорий Козлов закончил свой рассказ, и слово взял Кир. Кириленко.

— Козлов прав, иногда фельетон лучше не напечатать, чем печатать. Мне в этом году пришлось самому без помощи редактора забраковать собственный фельетон.

— Что, не написалось?

— Написалось, и довольно прилично.

— Тогда в чем дело?

ЧЕТВЕРТНОЙ.

Приехал я в город Т. с заданием: изобличить мздоимца. Не какого-нибудь там столоначальника второго разряда, а главного хирурга больницы Пыжеватова. Человека в городе известного, уважаемого.

Ольга Григорьевна Прынцева писала в редакцию:

«Если не дать Пыжеватову в лапу четвертной, он ни за что не положит тебя в больницу».

Прямо с вокзала отправляюсь на прием к главному хирургу.

— Кто последний.

Сажусь рядом с больными, жду очереди, а сам осторожно закидываю удочку, хочу выяснить: берет или не берет?

Никто не говорит прямо «берет». Люди мнутся, уклоняются от ответа.

Ольга Григорьевна Прынцева написала без обиняков: «берет». Но ей на слово верить нельзя. Мало ли кто что напишет. А вдруг у Прынцевой личные счеты? Вот если бы мне удалось поймать Пыжеватова за руку с поличным. А как? Взятки берут один на один, без свидетелей. А мне без свидетелей нельзя. Без них, если Пыжеватов и берет, мне его не уличить.

Скоро моя очередь на прием, а я еще не знаю, что буду делать в кабинете врача, о чем говорить.

Сижу нервничаю и вдруг слышу голос соседа в серой толстовке:

— Пошли покурим?

Выходим. Я протягиваю серой толстовке папиросы, а он мне в лоб вопрос:

— Вы кто?

— Человек.

— Работаете в органах?

— В каких?

— ОБХСС.

— Откуда вы взяли?

— Задаете людям глупые вопросы. Берет или не берет? Вам что за дело?

— В нашу редакцию поступила жалоба. Я приехал расследовать.

— Будете писать?

— Чтобы писать, нужно знать правду.

— Берет или не берет? Берет.

— Вы знаете это точно?

— Вот, принес барашка в бумажке, — сказал человек в толстовке и вытащил из кармана конверт с деньгами.

— Слушайте, — взмолился я, — помогите разоблачить взяточника.

Серая толстовка сделала шаг назад.

— Не помогу.

— Почему?

— Доктор хороший.

— Так ведь он берет?

— Новые больницы строить нужно, вот о чем напишите в газете. А когда у каждой койки пять больных в очереди стоят, и каждый сует тебе в лапу, и каждый просит «положи меня, а не его», тут и не захочешь, возьмешь.

— Оправдываете взяточника.

— Объясняю, что к чему.

— А вот Прынцева рассуждает по-другому.

— Ольга Григорьевна?

— Вы знаете ее?

— Регистраторша из паспортного отдела.

— И главный хирург взял с маленького человека, регистраторши?

— Пожалели Прынцеву?

— Прынцева вдова. У нее двое детей.

— А вы были у этой вдовы в паспортном отделе? А я был. Мать ко мне из деревни приехала. Семьдесят семь лет. Отработалась женщина. Ноги с трудом волочит. Дожить век решила рядом с сыном да внуком, а Ольга Григорьевна отказывает в прописке.

«У нас, говорит, город режимный».

Объясняю:

«Я один остался в живых у матери, понимаете, один. Некуда ей от меня уезжать».

А Прынцева уже и не слушает меня. Кричит в дверь:

«Следующий».

Пять дней ходил в паспортный стол. Все надеялся пронять Ольгу Григорьевну Прынцеву. У нее ведь тоже есть мать. И дети у самой растут. Но Прынцеву разве разбередишь? И тогда меня осенило завернуть барашка в бумажку…

— Неужели взяла?

— Она не берет. Она только открывает ящик стола, а ты сам кладешь туда денежку.

— Ах, ведьма! Ах, гадина!

Я ругаюсь, а у меня в голове уже прорисовываются контуры нового фельетона. Не об одном, а о двух мздоимцах. Я снова кидаюсь к серой толстовке:

— Дорогой, помогите вывести на чистую воду Прынцеву.

А серая толстовка делает еще один шаг назад.

— Писать в газете нужно не о бабе-дуре.

— О ком?

— О председателе горсовета, который запрещает старой матери жить в доме своего сына.

— Все равно Прынцеву нужно ударить.

— За что?

— Пусть не берет.

— У нас в городе все берут.

— Как все? Вы же не берете.

— Беру, если дают.

Теперь наступила очередь сделать и мне шаг назад.

— И вам не совестно?

— Совестно.

— Зачем берете?

— Прынцевой дай, Пыжеватову дай, а на что самому жить?

— Вы педагог?

— Завуч мукомольного техникума.

— Интересно, а за что берут завучи?

— За то, что люди родятся неодинаковыми. Вот у доктора Пыжеватова руки золотые и голова на месте. Пыжеватов делает в нашем небольшом городе такие операции, что и московские врачи позавидовать могут, а сын у Пыжеватова никудышный. В школе по два года в каждом классе сидел. Все прошлое лето с репетитором занимался. В наш техникум готовился поступить.

— И как?

— Провалился на экзаменах. В этом году Пыжеватов сунет мне в ящик стола барашка в бумажке, чтобы я на экзаменах был снисходительней к его недорослю.

— Вот как?

— Все на земле возвращается на круги своя. Пыжеватов взял четвертной с Прынцевой, Прынцева взяла с меня, а я в августе возьму у Пыжеватова. Так эти конверты с барашком который уже год ходят по нашему городу от одного к другому. Без этого круговорота мы бы и не знали, как при наших скромных достатках сводить концы с концами.

Я спросил серую толстовку:

— А вы не боитесь, что я напишу о нашем разговоре в газете?

— Чтобы писать с указанием фамилии, нужны факты, доказательства, а их у вас нет. А без указаний пишите. Я же говорил не о себе, о жизни.

И я написал, но не напечатал. Доверительный разговор о жизни выглядел в напечатанном виде неправдоподобно. А сейчас в узком кругу фельетонистов и в учебных целях я решил рассказать о человеке, который так сжился с барашком в бумажке, что сделал правилом своей жизни выраженье «бери и не мешай брать другим».

* * *

Кирилл Кириленко довел до конца рассказ, и слово взяла дальневосточная фельетонистка Вал. Одинцова.

— Не спорю, — сказала она, — у каждого из нас может написаться и такой фельетон, который лучше не печатать, чем печатать. В одном случае, скажем, попалась не та тема, а в другом — не то место действия. Здесь все ясно. А вот как быть, когда фельетонист говорит «печатать надо», а редактор — «не надо»? Кого тут звать в судьи?

— Ответить на этот вопрос точно не берусь, а поведать о любопытном случае, который произошел у нас в редакции, могу, — сказал Вл. Бабушкин и начал так:

ДЕНЬ И НОЧЬ.

Одно время нашу газету возглавлял Прокопий Вухин по прозвищу «День и ночь». На летучках, планерках Вухин выступал с горячими речами, призывал нас к смелости.

После планерки еще часа два-три по инерции он заходил в отделы и в том же тоне фортиссимо кричал: «Давай-давай!» И не только кричал, ставил в номер на одну полосу критическую корреспонденцию, на другую — фельетон, на третью — карикатуру.

Но вот солнце скрывалось за горизонтом, и в сердце редактора происходила смена караула. Вместо бесшабашного, молодого «Давай-давай!» на часы становилось рассудительное «А стоит ли?».

Фельетон держался в номере обычно до полуночи, и, когда газета вот-вот должна была пойти в печать, редактор приглашал к себе фельетониста.

— Ты уверен, что все в фельетоне правильно?

— Уверен.

— В каждой точке уверен, в каждой запятой?

— В каждом тире и многоточии — тоже.

— Не балагань, не время. А вдруг ты что-то перепутал?

— Вы же сами сверяли фельетон с документами.

— Значит, отвечаешь?

У меня из груди вырывается тяжелый стон: «О, господи!», Главный сейчас же настораживается, смотрит в глаза, спрашивает:

— Ты в чем-то не уверен?

— Хотите, дам расписку, что все в фельетоне правильно и за все я отвечаю головой?

— И партбилетом, — добавляет редактор.

— И партбилетом, — говорю я и, схватив редакторскую авторучку, тут же на блокноте зло начинаю писать: «Я, Вл. Бабушкин, отвечаю головой и партбилетом…».

У редактора просыпается совесть. Он мягко забирает у меня ручку, обнимает и говорит:

— Вот ты разволновался, а ведь зря. Я не за себя хлопочу. За авторитет газеты.

Редактор наливает в стакан воду, поит меня и, провожая до двери, говорит:

— Фельетон идет в номер. К тебе просьба: прочти его еще раз. Сверь с документами. Сверишь?

— Сверю.

— Не обманешь?

— Нет.

— За это знаешь что может быть?

— Знаю.

Я иду в комнату дежурных, а моя левая щека никак не может успокоиться, горит чахоточным румянцем и каждые три-четыре секунды дергается в препротивном тике. Ребята сочувственно окружают меня.

— Что, снял?

— Оставил.

— Все равно снимет, — заявляет Гена Ильин, дежурный по отделу информации.

— Снимет, если ты напугаешь его.

— Слова о фельетоне не скажу. Честное пионерское, — божится Гена. — Зайду, попрошу пирамидон, и баста.

Я умоляю Гену не дурить, не ставить фельетон под удар, но он уже завелся и, подмигнув дежурным, отпраляется к кабинету редактора.

Редактор пьет чай. Только что из кабинета вышла курьер тетя Настя и засеменила с самой последней редакторской правкой вниз, в типографию.

«Самая» последняя была у нашего редактора и самой неожиданной. В этот раз, к примеру, редактор задержал отливку стереотипов, чтобы внести стилистическое исправление. Фраза «Не сказав ни слова, труженики села…» стала читаться так: «Не говоря ни слова, труженики села…».

Получив от тети Насти полосу с редакторской правкой, линотипист долго пытался вникнуть в ее внутренний смысл и, так и не вникнув, охнул и заменил в хронике «не сказав» на «не говоря». Затем старался вникнуть в смысл и, не вникнув, сказал «ох» метранпаж, потом охнул тискальщик, делая новый оттиск полосы, и, наконец, наступила очередь сказать «ох» старшему корректору.

Между «ох», сказанным линотипистом, до «ох», вырвавшегося из уст старшего корректора, проходило обычно 12–15 минут. Другие редакторы выкуривали обычно в эти минуты последнюю за день папиросу, а наш, как некурящий, кейфовал с чашкой густо заваренного чая в руках.

И вот в эту блаженную минуту к нему входит Гена Ильин. Конец редакционного дня близок, редактор добр, гостеприимен.

— Садись, пей! — потчует он Гену.

Но Гена не садится.

— Полосы видел? — спрашивает редактор. — По-моему, в номере есть что почитать. Передовая, международный обзор. Кстати, как тебе фельетон?

— Пирамидона у вас нет? Хоть одну таблеточку, — неожиданно говорит Гена.

Редактор настораживается, смотрит Гене в глаза, спрашивает:

— У тебя сомнения насчет фельетона?

— Наоборот.

— Говори, что не нравится?

— Нравится, ей-богу.

— Не думай, что я дурак. Я знаю, зачем ты попросил пирамидон.

— У меня болит голова.

— Не у тебя. Ты хотел намекнуть, что у меня завтра начнет болеть голова из-за фельетона Вл. Бабушкина.

— Честное слово, нет.

— Говори, если что-то знаешь.

— Ничего я не знаю.

— Не хочешь подводить своего дружка Бабушкина?

— Фельетон хороший! Ей-богу!

— Понимаю, цеховая порука. Отрыжка тред-юнионизма у члена ВЛКСМ. За это тебя по головке не погладят. Выкинут из редакции, из комсомола.

Гена Ильин не рад, что затеял игру. Он хочет прекратить ее, но где там! Редактор испытующе смотрит ему в глаза:

— Говори, зачем завел разговор про пирамидон?

— У меня болит голова.

— Больше ничего?

— Больше ничего.

— Обманываешь?

— Нет.

— За это знаешь что может быть?

— Знаю.

— А как фельетон?

— Хороший.

— Он не подведет газету?

— Нет.

— Не обманываешь?

— Нет.

— За это знаешь что может быть? — еще раз спрашивает главный.

— Знаю, — еще раз говорит Гена и направляется к двери,

Редакторский зык останавливает его!

— Вернись.

Левая щека Гены Ильина покрывается чахоточным румянцем И начинает дергаться в препротивном тике. Гена снова подходит к столу редактора.

Редактор дает Гене таблетку пирамидона.

— Возьми, ты же просил.

Гена протягивает руку, а она не слушается его — трясется.

— Милый, да тебе нужен не пирамидон, а валерьянка.

Гена капает в стакан валерьянку. Пьет. Зубы стучат о стакан.

Редактор обнимает его за плечи и сочувственно спрашивает:

— У тебя что, не в порядке нервы? Ай, ай, нехорошо. Завтра же сходи в поликлинику, покажись невропатологу. Пойдешь?

— Пойду.

— Не обманешь?

— Нет.

Гена говорит и выходит в коридор, хочет засмеяться, но смех не получается. Ждет, когда начнут смеяться над ним товарищи, а они не смеются,

Молча направляемся в дежурку. Но Гене молчанка в тягость. Гена виновато берет меня под руку и говорит:

— Ночью с ним шутки плохи. Ночью он как сумасшедший. Ты не сердишься?

— Нет.

— Ты, старина, не волнуйся. Фельетон из номера он не снимет. Тебе это и ребята скажут. Ребята, скажите ему.

Гена дунул на тлеющие угли, и в дежурке снова вспыхнул спор. Трое говорят: «не снимет», четверо — «снимет». Гена взрывается и протягивает этим четверым руку:

— Пари, что не снимет.

Пока мы в дежурке спорим — «снимет», «не снимет», редактор вызывает к себе отв. секретаря редакции.

— Что мы можем поставить на место фельетона?

По правилу ответственному секретарю следовало бы встать на защиту фельетона, схватиться с редактором, но у нашего отв. секретаря было мало характера и много иждивенцев (жена, двое детей, теща), поэтому секретарь недостающую ему смелость заменяет, где только можно, рационализацией. В те дни, когда редактор планировал фельетон в номер, отв. секретарь одновременно с фельетоном посылал в набор и статью для его замены. Замена набиралась и версталась на те же две колонки до подвала, что и фельетон, и стояла рядом с ним весь вечер на талере в состоянии «товьсь!».

Замена была постной, обтекаемой, рассчитана на то, чтобы не вызывать сомнений у редактора. Редактор, конечно, знал, какой материал приготовил секретарь-рационализатор для замены фельетона, тем не менее строго предупреждал:

— Жвачку не давайте, забракую. Фельетон нужно заменить равноценным материалом. Острым, общественно интересным.

Секретарь молча протягивал редактору приготовленную с утра замену.

— Что это?

— Советы врача-дантиста: «Как правильно чистить зубы».

— Борьба за чистые зубы — борьба за народное здоровье. Это все прочтут. Звоните, пусть метранпаж ставит в номер.

А метранпаж, уже знает (господи, как быстро в редакции распространяются новости) о сомнении, зародившемся в сердце редактора, и, не дожидаясь звонка ответственного секретаря, сам заменяет фельетон советами дантиста и посылает новый оттиск наверх.

Курьер тетя Настя — давний и верный друг нашего отдела. Она не только читает, но и собирает фельетоны. Рядом с напечатанными она вклеивает в тетрадку гранки с ненапечатанными.

Добрый, верный друг тетя Настя, вот уже который год работает она с Вухиным и все никак не уразумеет, почему в полночь Вухин бракует то, что утром сам же ставит в номер.

— Ну почему?

Этот вопрос тетя Настя задает не Вухину, а мне — фельетонисту. А я, как сознательный журналист, не могу сказать тете Насте правду, потому что эта правда может подорвать авторитет редактора в глазах технической сотрудницы газеты. И я говорю неправду, стараюсь сделать некрасивые действия редактора красивыми. Вот и завтра утром тетя Настя придет ко мне со своим «почему?» по поводу сегодняшнего фельетона. И завтра, взяв себя в руки, я, как и в прошлые разы, буду, увы, оправдывать действия редактора, но сегодня, сейчас я полон обуявшего меня возмущения. Сегодня мне не хочется рисовать некрасивые действия редактора красивыми. Сегодня, сейчас мне хочется взять Вухина за грудки и сказать ему напрямую, почему я не уважаю его как редактора.

Если тебе «корова» имя, у тебя должны быть молоко и вымя. Если ты без молока и без вымени, то черта ль в твоем в коровьем имени!

Но я не беру редактора за грудки, не говорю с ним напрямую. За те два года, что я работаю в отделе фельетонов, Вухин как будто бы убедительно доказал, что он не редактор-боец, а редактор — чтец-декламатор. Другие сотрудники отдела давно не рвут себе сердце, не тратят времени напрасно и — пишут вместо фельетонов очерки и передовые, и только я продолжаю на что-то надеяться. Ночью кляну, ругаю редактора, даю слово перейти завтра с фельетона на передовую, но достаточно только редактору произнести завтра утром на летучке речь в похвалу сатиры и юмора, как я, забыв о разочарованиях только что прошедшей ночи, вновь зажигаюсь надеждой…

Если бы наш редактор хоть раз открыто выступил против фельетона как жанра, я бы схватился с ним тут же на летучке, пошел бы с жалобой в обком, написал бы письмо в Москву. А то ведь нет. Вухин никогда не выступал против, а всегда только «за» фельетон. Причем говорил он «за» так горячо и самозабвенно, что я начинал верить в искренность его слов. Два года он вводил меня в заблуждение, и два года я, как мальчик, верил ему.

Да что я! Он сам верил себе, верил в свою смелость. Не было случая, чтобы Вухин ругал фельетониста за перехлест. Наоборот, он всегда подстегивал нас, призывал вести разговор не пиано, а только форте-фортиссимо.

— Прочел фельетон, — говорил он, вызывая меня утром к себе в кабинет. — Вообще ничего, но ниже твоих возможностей. Написано вяловато.

— Что делать?

— До вечера далеко. Сядь, усиль критику. Усилишь?

— Усилю.

— Не обманешь?

— Нет.

Я усиливаю критику, но редактору все мало. Он вызывает меня, отчитывает:

— Фельетон должен бить бюрократов по зубам, а ты только щекочешь им нервы.

— Что делать?

— У тебя в распоряжении час времени, сядь, углуби разработку. Углубишь?

— Углублю.

— Не обманешь?

— Нет.

Разработка углубляется, но тут, к несчастью, наступает вечер, на редактора начинают находить сомнения, и фельетон с сегодняшнего номера переносится в завтрашний, а с завтрашнего — в послезавтрашний…

Утром иду к редактору ругаться. А он не дает даже открыть рот. Выходит из-за стола, обнимает, доверительно шепчет:

— Талантливый ты парень, Вл. Бабушкин, а растрачиваешь себя на мелочишки. Пишешь, проталкиваешь в номер сущие пустяки. Скажи, ну кто тебе мешает печатать в газете фельетоны на темы главного направления?

— Например?

— С сельским хозяйством в нашей области не все благополучно. Поезжай в глубинку, выясни, что и как, и пиши. Помоги труженикам села разобраться, что к чему.

— И вы напечатаете такой фельетон?

— Обязательно.

— Не обманете?

— Нет.

И я верю, загораюсь. Ребята смеются. Говорят:

— Не трать зря времени, все равно он тебя обманет.

А я не слушаю ребят. Иду в облплан, узнаю, какие районы у нас числятся в отстающих, и еду в глубинное село Климкино.

Еду не случайно. Три года назад я был в Климкине и даже писал о нем. Только не фельетон, а очерк, который назывался «Бонжур, Миледи!». Так я приветствовал со страниц газеты чудесную рыжую красавицу, внесенную в племенную книгу областной сельскохозяйственной выставки. В Климкинском колхозе не было недостатка в рыжих красавицах: Ветка, Лизистрата, Лента, Рыжуха, Графиня-мать, Графиня-дочь, Джульетта-мать, Джульетта-дочь… Одна к одной. И даже среди этой элиты Миледи была № 1. Не корова, а фабрика. Она одна могла снабдить целый детский сад молоком, маслом, сливками.

Так было, когда я писал очерк «Бонжур, Миледи!». И вот я снова в том же колхозе. Хожу и не узнаю. Доярки скучные. Коровники полупустые.

— Что случилось? Где Лента? Где Графиня-дочь? Графиня-мать?..

— Пали смолоду.

— А куда девались ваши корма?

— Эва о чем вспомнили!

Климкино всегда славилось эспарцетом. Эту траву сеют один раз и лет пять-шесть снимают урожай. Эспарцет — трава неприхотливая, медоносная. Она не только кормила климкинское стадо, но помогала снабжать государство чудесным медом… И вот теперь на полях, где зеленой стеной стоял эспарцет, росло нечто непонятное. Приглядываюсь ближе. Господи, да это же кукуруза! Но в каком жалком виде!

— Вы перешли на кукурузу! Зачем?

— Мода.

Председатель колхоза говорит и отворачивается, Ему и стыдно и горько.

Климкинский председатель — мужик не глупый, волевой. Прежде чем пойти по следам моды, он долго сопротивлялся. Ездил в райком, райисполком, спорил.

— От добра добра не ищут. Эспарцет — наше богатство.

— С кукурузой вы станете еще богаче.

— Не пойдет у нас кукуруза. Не те у нас земли.

— А вы попробуйте, посейте.

Предколхоза решил засеять десять га. Его вызвали в райисполком.

— Почему так мало?

— Для пробы больше и не нужно. Пойдет кукуруза хорошо, мы в будущем году посеем двадцать.

— Не в будущем году, а в этом и не двадцать, а десять раз по двадцать.

И Климкинский колхоз получил предписание: распахать все земли, где рос эспарцет, под кукурузу.

И вот уже два года, как в Климкине сеют кукурузу, а она не растет. Не то солнце ходит по климкинскому небу, не те соли лежат в климкинских землях. В других местах кукуруза вымахивает в два человеческих роста, а тут она чахлая, жидкая. За низкий рост острые на язык климкинские доярки прозвали свою кукурузу незабудками. Эти «незабудки» не давали не только початков, но и мало-мальски приличного силоса. В результате в первую же зиму Климкинский колхоз потерял треть своего высокопородного стада. Предколхоза надеялся, что после столь дорогого опыта ему разрешат вновь перейти на эспарцет, но увы! Районные организации все еще были во власти моды, и Климкинскому колхозу вторично пришлось сеять «незабудки».

И вот на дворе август. Я хожу по полям, а будущий силос не доходит мне даже до колен. Бедная Миледи, чем она будет кормиться зимой?

— У нас за рекой есть роща, — говорит предколхоза. — Наступит осень, начнем заготавливать березовый лист.

— А с березового листа разве будет молоко?

— Милый, да разве мы о молоке думаем? Нам бы только стадо сохранить.

Я был под таким сильным впечатлением от всего увиденного и услышанного, что в тот же вечер там же в Климкине написал фельетон «Незабудки».

Утром приезжаю в редакцию.

Редактор увидел, спрашивает:

— Написал?

— Написал.

— Сдавай сейчас же в набор, поставим в номер.

— Не обманете?

— Нет.

Фельетон идет в набор, ставится в полосу и стоит на ней до захода солнца. А с наступлением темноты в сердце редактора, как всегда, происходит смена караула, и на место фельетона метранпаж ставит беседу врача-педиатра: «Как пеленать новорожденного, чтобы уменьшить процент кривоногости детей».

Иду к редактору:

— Что, опять фельетон не на «ту» тему?

— Тема «та», время не то. Завтра День железнодорожника. У народа праздник, а ты хочешь испортить ему настроение. Напомнить о недостатках жизни. Давай переждем неделю.

Проходит неделя, и «Незабудки» снова вылетают из номера.

Не ленюсь, иду к редактору.

— Что случилось?

— Завтра День физкультурника.

— Понимаю, у народа праздник…

— Давай перенесем фельетон на будний день.

Но в августе, как на грех, будничных дней почти нет. Вслед за Днем физкультурника идет День строителя, а за Днем строителя — День Воздушного Флота.

— Как быть? — спрашиваю редактора.

— Подождем сентября.

Сентября ждал не я один. Вся редакция. Всем интересно было узнать, что придумает редактор в сентябре, чтобы не печатать фельетона.

Ждали мы и не дождались. В конце августа обком отправляет Вухина в командировку. И тоже по теме главного направления. Изучить самому и помочь разобраться колхозникам — почему так плохи дела у них на селе?

И хотя вместо редактора в газете остался его заместитель, человек ответственный, облеченный доверием, редактор дважды на день звонил, давал ему руководящие указания. Даже расстояние в сто километров не изменило привычек Вухина. Днем он подхлестывал своего зама, кричал: «Давай-давай!» А вечером озадачивал вопросом: «А стоит ли?».

Зам Кесарев работал в редакции всего два месяца. Получение руководящих указаний издалека сначала забавляло его, потом стало сердить. А когда редактор через четыре дня после беседы врача-педиатра «Как пеленать новорожденного» велел поставить в номер беседу врача-акушера «Как молодой матери сохранить талию в период первой беременности», зам взорвался. Впервые за последние годы не беседа врача вышибла с полосы фельетон, а фельетон встал на место беседы.

Утром я начинаю принимать поздравления товарищей. Вся редакция радуется появлению острого, нужного фельетона. И вдруг звонок из обкома партии:

— Вл. Бабушкин вызывается в двенадцать дня на заседание бюро.

До двенадцати еще два часа. Я сижу за столом и подсчитываю все «за» и «против» фельетона. Подсчеты оканчиваются как будто в мою пользу, но на душе погано. На стене нашего отдела висит репродукция картины художника Ге: Петр Первый допрашивает сына Алексея. Я смотрю на Петра и спрашиваю:

— Ну почему мы, фельетонисты, вечно должны жить в ожидании подзатыльников? За что нам такая судьба?

А Петр молчит, не отвечает.

Без четверти двенадцать за мной заходит Кесарев, и ровно в назначенное время мы на месте. Заседание ведет первый секретарь.

Он поднимает над головой газету, спрашивает членов бюро:

— Вы читали сегодняшний фельетон?

Члены бюро молчат. Мнутся.

— Значит, не успели? Что ж, давайте прочтем сейчас.

Секретарь читает фельетон вслух, оборачивается к соседу слева:

— Что скажет заведующий сельхозотделом?

— Неправильный фельетон, — говорит заведующий. — Мы нацеливаем внимание тружеников села на кукурузу, а фельетон дезориентирует, демобилизует их.

И завотделом вносит предложение из двух пунктов: а) считать фельетон вредным, б) фельетониста исключить из рядов партии.

С места вскакивает наш зам Кесарев и кидается на завсельхозотделом:

— Вы предлагаете исключить Бабушкина из партии? Тогда исключайте и меня. Вина у нас одинаковая. Он написал фельетон, я напечатал его. Только исключать нас не за что. Фельетон мы напечатали правильный, хороший.

— И я считаю его хорошим, — неожиданно говорит первый секретарь. — Зачем мы сеем кукурузу? Ради зерна, силоса. А если в Климкине земля не родит кукурузы, стоит ли отводить под нее поля?

Секретарь обводит глазами присутствующих и добавляет:

— Если я рассуждаю не так, пусть члены бюро поправят меня.

Члены бюро зашумели, заговорили, и выяснилось, что они не собираются поправлять первого секретаря. Только завсельхозотделом пробует по инерции спорить, но и он довольно быстро выдыхается.

Разговор о фельетоне, к радости фельетониста, подходит к благополучному концу, и вдруг в зале заседаний появляется Вухин.

Оказывается, получил наш редактор газету утром там, в глубинке, и схватился за голову.

На третьей полосе вместо беседы врача-акушера стоят «Незабудки». Редактор звонит в редакцию. Кричит. Спрашивает:

— Кто поставил фельетон в номер?

— Ваш зам Кесарев.

Редактор требует зама к телефону. А его нет в редакции. Он вызван в обком вместе с фельетонистом.

Вухин в панике прыгает в райкомовскую машину и мчится на предельной скорости в город. Потный, запыхавшийся влетает он в зал заседаний. Ему бы прежде пошептаться с кем-нибудь, осведомиться о мнении первого секретаря, а он с ходу требует слова и начинает поносить товарищей по редакции.

Завсельхозотделом назвал фельетон вредным. Редактор присовокупил: «Вредный и клеветнический». Завсельхозотделом предложил «исключить фельетониста из партии». Редактор прибавил: «Исключить и запретить работать в печати». Причем запретить не только фельетонисту, но и его покровителю Кесареву.

Первый секретарь останавливает редактора, спрашивает:

— Вы читали фельетон до его опубликования?

— Читал и забраковал!

— Не понравился?

— Нет.

— Странно. А нам понравился.

— Вам?

— И мне, и членам бюро.

Вухин охнул.

Значит, вчера, решил он, обком получил новые указания по кукурузе. Зам Кесарев прослышал о них и сунул «Незабудки» в номер. А он, Вухин, не прослышал и оказался в дураках. Сказал «да», когда нужно было говорить «нет». Противопоставил свое мнение мнению первого секретаря.

В зале заседаний тишина. Члены бюро ждут, не скажет ли наш редактор еще что-нибудь, а он стоит и ловит открытым ртом воздух.

Так Прокопий Вухин, по кличке «День и ночь», сам решил свою судьбу. Правда, члены бюро пожалели его. Вместо того чтобы снять с должности редактора, как труса и перестраховщика, они написали в постановлении: «Освободить в связи с переходом на другую работу»,

* * *

Не успел Владимир Бабушкин кончить рассказ, как вверх поднялась чья-то рука.

— Прошу слова.

— А вы о чем собираетесь говорить? — спросила Вал. Одинцова.

— О том же. О редакторах и фельетонистах.

— А не хватит ли? Два вечера говорили мы на эту тему и установили: хорошо, когда фельетоны пишутся человеком талантливым и добросовестным. И плохо, когда перо оказывается в легкомысленных руках. И еще мы установили: хорошо, когда редакцию, в которой работает талантливый, добросовестный фельетонист, возглавляет талантливый, добросовестный редактор. Разговор у нас был полезный, поучительный, но все больше по поводу фельетонов. А не пришло ли время изменить тему наших рассказов? Говорить не по поводу, а о самом фельетоне? Его силе…

— Вызов принимается! — крикнул Андр. Кикин. — У меня есть свежий пример на эту тему. Если позволите…

Но тут к столу подошел директор кафе, и мы поняли, что буфетчицам и подавальщицам пора домой.

— До завтра, — сказал Андр. Кикин.

— До завтра.

А завтра, после утренних занятий, когда мы, отобедав, снова сдвинули столы, Андр. Кикин начал свой рассказ так:

ДЕРЕВЯННОЕ СЕРДЦЕ.

Жил-был человек. У него умерла жена, и остался он вдвоем с дочерью. Вскоре человек женился второй раз на самой сердитой женщине села. С первых же дней мачеха стала обижать девушку. Она заставляла ее делать черную, тяжелую работу, кормила впроголодь, одевала в ветошь.

Так начиналась старая сказка про Золушку и злую мачеху, так, собственно, и повторилась вся эта история в жизни Валентина Мраморова. Уже на следующий день после свадьбы мачеха не позвала Валентина обедать за общий стол, а посадила есть одного на кухне.

Отец недовольно засопел, но так как он не хотел начинать ссорой жизнь с новой супругой, то смолчал. Два дня мачеха кормила пасынка на кухне, а потом дала ему в руки две сырые картофелины и сказала:

— Вари себе обед сам. У меня от кастрюль пальцы грубеют.

Владимир Саввич снова засопел и снова смолчал.

«Вот кончится этот глупый медовый месяц, — утешал себя отец, — тогда я наведу порядок в доме».

Подошел к концу и медовый месяц, но порядки в доме наводились по-прежнему не отцом, а мачехой. Вздумала как-то Вера Васильевна купить сервант. А старый буфет она приказала мужу поставить на место койки Валентина.

— А где будет спать Валентин?

— Разве я не сказала? Валентина нам придется выселить! Я не говорю — выселить сейчас же, но через неделю ты должен будешь увести мальчишку из нашего дома.

В старых сказках безвольный папа отвозил родных детей по приказанию мачехи в лес на съедение волкам. Вера Васильевна была добрее. Она предложила послать Валентина куда-то на Алтай к дальним родственникам.

Валентин учился хорошо. Школу бросать не захотел.

— Получу на будущий год аттестат зрелости, тогда уеду сам.

— Ах, так! — сказала Вера Васильевна и начала войну.

Для начала мачеха отобрала у Валентина матрац и простыни. Отец смолчал и на этот раз. Чтобы не сердить Веру Васильевну, Владимир Саввич почти совсем не разговаривал с сыном. Просунет утром под дверь на прокорм Валентину бумажный рубль, и то молча.

Мачеха пользовалась всяким случаем, чтобы досадить парню. Он возьмет в руки книгу, а она тут же выключит свет. Он начинает готовить уроки утром, а Вера Васильевна садится за рояль петь вокализы. Устанет петь, включит мотор пылесоса.

В ночь перед выпускным экзаменом Вера Васильевна устроила Валентину очередной скандал. Порвала его записи, конспекты, кинула ему в голову цветочную вазу и выгнала в майке и трусах из дома.

Этот случай так взволновал школьников, что они пришли к нам в редакцию. И вот два Владика, два представителя десятого класса, Владик Рассовский и Владик Барабанов, сидят по ту сторону моего стола и горячо рассказывают о злой судьбе своего товарища, его мачехе и его отце Владимире Саввиче.

— А вы видели этого отца?

— Видели, но не разговаривали.

— Почему?

— Смысла нет! — сказал один из Владиков. — Если бы Владимир Саввич был не тряпкой, мы бы поговорили с ним.

— Вы знаете, что сказал Владимир Саввич своему сыну? — вступил в разговор второй Владик. — Отец сказал: «Ты не должен осуждать Веру Васильевну. Ты должен, как комсомолец, перевоспитать ее, сделать из злой женщины добрую советскую мачеху».

Владик Рассовский, горько улыбнулся и сказал:

— Эту женщину трудно сделать доброй. У нее деревянное сердце.

— Про нее хорошо бы написать фельетон в газете, — добавил Владик Барабанов. — Только у нашей комсомольской группы просьба к редакции: печатайте фельетон не сейчас, а после двадцать пятого.

— Почему?

— В школе идут экзамены, и комсомольцы не хотели бы в эти дни волновать Валентина.

Настает двадцать пятое. Валентин Мраморов, благополучно сдав выпускные экзамены, получает аттестат зрелости. Я пишу фельетон.

В нашей газете есть правило: после каждого фельетона сообщать читателям о принятых мерах. Если газета писала о взяточнике, казнокраде, то сколько лет он получил по суду. Если о волокитчике, бракоделе — снят ли он с работы или только снижен по должности. Беда Владимира Саввича была в его слабоволии. За это людей под суд не отдают, с работы не снимают.

Местный профсоюзный комитет с удовольствием развел бы Владимира Саввича с его новой супругой, но бракоразводными делами наши месткомы не занимаются. Единственное, что мог сделать местком, это вынести члену профсоюза В. С. Мраморову выговор за «непринятие своевременных мер для укрощения злого нрава мачехи».

Мы опубликовали решение месткома в газете под заголовком «По следам наших выступлений».

Но кроме мер официальных по многим фельетонам принимаются «меры» неофициальные, о которых мы не только не пишем в газете, но часто даже не знаем. Так случилось и в этот раз.

В доме Мраморовых шел ремонт. Маляры — тетя Зина и две женщины помоложе — Катя и Аня — сгрудили мебель со всей квартиры в одну комнату. В остальных они сорвали со стен обои, прокупоросили потолки, кухню, коридоры.

Грязь в квартире стояла по щиколотку. И вот наконец наступил день, когда, окончив побелку, маляры должны были приняться за оклейку стен. Идя на работу, тетя Зина с подругами останавливается у щита со свежей газетой. На глаза малярам попадается фельетон «Деревянное сердце». Женщины читают, переживают несчастье, свалившееся на голову бедного Валентина, возмущаются поведением мачехи, и вдруг тетю Зину осеняет:

— Он — Владимир Саввич, она — Вера Васильевна! Постойте, постойте, а это не те ли Мраморовы, у которых мы работаем?

Три женщины-маляра подходят к дому № 20. Звонят в квартиру № 67. Вера Васильевна открывает дверь, говорит: «Здравствуйте», а маляры не отвечают. Собирают ведра, кисти и — на улицу. Вера Васильевна кричит:

— Куда? Сначала оклейте квартиру.

А тетя Зина отвечает:

— Пусть тебе черти клеют.

— Почему?

— Потому что ты…

И тетя Зина кидает Вере Васильевне в лицо бранное, нехорошее слово.

Вера Васильевна не видела еще сегодняшнего номера газеты, поэтому не понимает, что стряслось с малярами, почему они взбунтовались. Сидит, думает и, так ничего не придумав, спускается вниз, в булочную.

Булочная занимает первый этаж дома, в котором живет семья Мраморовых. Здесь продавцы и покупатели хорошо знают друг друга. Вера Васильевна выбивает чек в кассе и говорит продавщице:

— Полкило белого и полкило обдирного.

А продавщица демонстративно поворачивается к покупательнице спиной. Вера Васильевна возмущается, зовет к прилавку заведующего. Тот удивленно спрашивает продавщицу:

— Почему вы не отпускаете гражданке хлеб?

А продавщица протягивает заведующему свежий номер газеты и говорит громко, так, чтобы ее слышали домохозяйки:

— «Деревянное сердце» — это же напечатано про нее.

Домохозяйки — люди любопытные. Им только покажи палец.

— Что про нее?

Продавщица читает фельетон вслух. Вера Васильевна стоит тут же, слушает. И ей интересно узнать, что пишет про нее газета.

Сначала домохозяйки следят за чтением молча. Потом с их уст срываются реплики. И раз от разу все сердитей и сердитей. Вера Васильевна чувствует приближение грозы, начинает пробираться к выходу. Домохозяйки кричат:

— Не выпускать!

Какая-то тетка становится в дверях;

— Куда?

Вера Васильевна отталкивает тетку и бежит к своему подъезду. Ей вслед летят две помидорины, и на белом платье появляются два грязных пятна.

Три дня жена Владимира Саввича живет в своей квартире, как в осажденной крепости. Только она выглянет во двор, как в нее тотчас летит из одного окна тухлое яйцо, из другого — гнилое яблоко.

Владимир Саввич идет к начальнику райотделения милиции.

— Помогите.

Возникает деликатное положение. Штрафовать, привлекать женщин к ответу за хулиганские действия начальник отделения не хочет, так как сам с удовольствием запустил бы в злую, противную мачеху какой-нибудь помидориной. Запустил бы, так сказать, условно, ибо по роду службы начальник был обязан пресекать самостийные меры воздействия.

«Что делать?» — думает начальник и предлагает Владимиру Саввичу:

— Попробуйте на время увезти жену.

— Куда?

— На другой конец города. К родственникам.

— Вера Васильевна с родственниками не в ладах.

— Тогда поселите ее за городом.

Владимир Саввич снимает на тридцатом километре Северной дороги дачу и подъезжает к дому на такси. Вера Васильевна спускается вниз с чемоданом, а тут ее уже ждут домохозяйки, и у каждой в руках по тухлому яйцу.

Милиции приходится взять отправку злой мачехи за город на себя. Ночью, когда домохозяйки легли спать, к дому № 20 тихо подъехала машина типа «черный ворон», и Вера Васильевна под эскортом двух участковых отбыла за город.

Живет злая мачеха на даче инкогнито. Она качается в гамаке, читает книги, выводит пятна с платьев. Тихая жизнь продолжается с неделю, а там пригородные домохозяйки раскрывают инкогнито, и Вера Васильевна снова оказывается в осаде. Владимиру Саввичу срочно приходится покупать две путевки в Сочи. Может быть, там, за тридевять земель от Москвы, его жене удастся отдохнуть от волнений последних недель. Но надежды не оправдываются. Не успел Владимир Саввич предъявить в санатории «Ривьера» путевки, как дежурная сестра спрашивает его:

— Мраморовы? Вы не из фельетона «Деревянное сердце»?

— Нет, — говорит Владимир Саввич.

Но обмануть дежурную сестру не удается. Сестра идет в библиотеку, сличает по газете имена и отчества тех Мраморовых с этими, и уже через час, когда супруги Мраморовы, приняв с дороги душ, выходят в сад на первую прогулку, они слышат за своей спиной и первый шепот:

— Где «Деревянное сердце»?

— Вон «Деревянное сердце».

За шестиместным столом Владимир Саввич и Вера Васильевна обедают, ужинают, завтракают вдвоем. Обитатели санатория вежливо сторонятся их. В море плавают, плещутся косяки купающихся, на песке тесно от загорающих, а поговорить супругам не с кем. Зато глазеющих было великое множество. Только-только Вера Васильевна и Владимир Саввич улягутся на топчаны, подставив спины солнцу, как тут же на них устремляется чей-то внимательный взгляд. На чету Мраморовых приходили смотреть и свои, и из чужих санаториев.

Владимир Саввич краснел, смущался, а Вера Васильевна нисколько. Она меняла по пять раз в день платья, выходила каждое утро на море в новом купальнике и прожила в «Ривьере» до конца путевки.

Я чаще упоминаю имя Веры Васильевны потому, что основной удар после опубликования фельетона пришелся по ней. Это объясняется не тем, что вина Владимира Саввича перед сыном была меньшей, просто фельетон был опубликован в дни, когда институт, в котором профессор Мраморов руководил кафедрой механизации, был на каникулах. Студенты разъехались: одни — на практику, другие — на отдых.

Прошло три месяца. Каникулы кончились. Владимир Саввич является к студентам читать лекцию. Улыбается, говорит:

— Здравствуйте.

А студенты поднимаются со своих мест и выходят из аудитории.

Декан собирает студентов, объясняет им:

— Местком еще в начале лета осудил неправильное поведение Мраморова в семье. Вынес ему выговор. Пора уже и забыть про старое, помириться с профессором.

Все как будто правильно, а студенты мириться не желают, на лекции профессора не ходят.

Директор института спешит в Министерство высшего образования:

— Чепе. Студенты отказываются слушать лекции Мраморова. Их нужно наказать.

А один работник министерства догадался спросить:

— За что наказывать студентов? За то, что они не желают прощать своему учителю подлого отношения к сыну? Давайте лучше уберем с кафедры учителя.

На место Мраморова назначается новый профессор, а Мраморов едет доцентом в один из волжских институтов. Но смена мест не прибавляет Мраморову уважения. Он приходит читать лекции на новом месте, а там то же самое: учитель входит в аудиторию — ученики выходят.

Профессор Мраморов прислал в редакцию покаянное письмо. Мы опубликовали его с примечанием редакции: так, мол, и так, человек осознал, прочувствовал свою ошибку, пора его и амнистировать.

Но ни покаянное письмо, ни примечание редакции не помогли профессору. Министерство высшего образования предоставило Мраморову возможность попытать счастья еще в двух учебных заведениях: в Сибири и на Дальнем Востоке. И там и там первые лекции проходили без инцидентов, но достаточно только было студентам узнать, что перед ними тот самый Владимир Саввич, который отдал родного сына на съедение злой мачехе, как они тут же переставали ходить на его лекции. Доброе имя легко потерять, а восстановить его ой как трудно!

И пришлось Мраморову расстаться с кафедрой преподавателя. Сейчас он работает в институте, но не в учебном, а в научно-исследовательском.

* * *

Закончил Андрей Кикин рассказ, и с места поднялся Пав. Крохалев:

— Мы слышали рассказ о силе фельетона напечатанного. Моя история удивительней. Мой фельетон не был не только напечатан, но даже написан. Он существовал только в воображении одного впечатлительного человека. Если вы разрешите…

И Пав. Крохалев начал так:

СЧАСТЛИВЫЙ БИЛЕТ.

Грозовой дождь настиг меня на Спартаковской улице. Стою, прижимаюсь к стене дома, прячусь под козырьком старенького крылечка, а на расстоянии легкого вздоха от меня — обнаженный скелет преогромной арфы. Только вместо струн к этой арфе от неба до земли натянуты дождевые струи.

Их столько и они такие тугие, что кажется, только тронь одну из них, и летний ливень перейдет во всемирный потоп. Но мне сегодня потоп ни к чему. Меня ждет в редакции посетитель. Утром я специально предупредил, просил его прийти ровно к двум, не опаздывать. Он, по всей видимости, пришел, не опоздал, а я, вместо того чтобы быть в редакции, в десяти километрах от нее. Стою, прячусь от дождя, и, сколько еще простою, неизвестно.

Злюсь, ворчу, а небо все темнее и темнее. И вдруг у тротуара останавливается машина. Водитель открывает дверцу и гостеприимно приглашает внутрь.

Растягиваю над собой свежий номер «Правды» и под ее защитой ныряю в машину. Водитель включает скорость, а я, вместо того чтобы сказать «спасибо», говорю:

— Пожалуйста, побыстрее.

Машина ползет по мостовой, как по дну реки. «Дворники» надрываются, пытаются отмыть в толще воды на ветровом стекле хоть какую-нибудь видимость, но тщетно. Дождь наддал, надбавил, и водитель затормозил, остановился. А в каком месте города, на какой улице, неизвестно. Ни впереди машины, ни с ее боков разглядеть ничего нельзя.

Ветровое стекло стало стеной гигантского аквариума, только вода, на наше счастье, не внутри, а снаружи.

— Вы не волнуйтесь, я оплачу сверх счетчика и вашу любезность, и эту вынужденную остановку, — сказал я и по тому, как улыбнулся водитель, почувствовал, что сказал не то. — Минуточку, я где, в такси?

— Нет.

Водитель снова улыбнулся:

— Не припоминаете меня? А я сразу узнал, когда увидел вас под дождем. Думаю, нужно остановиться, помочь фельетонисту.

Внимательно смотрю на владельца машины. Лицо круглое, большое. И на большом лице черненькие бусинки глаз.

— Не можете вспомнить? — пробуравили меня бусинки и добавили: — Так и должно быть. В конце концов, кто я? Рядовой советский служащий. Человеческий ширпотреб, и только. С такими знакомятся, чтобы через минуту их забыть.

Краснею, зажмуриваюсь, и мне начинает казаться, что мы встречались, но где, когда?

— Хорошо, кину веревочку. Концерт Вана Клиберна помните? Не в тот его приезд, а еще в тот, когда городские старушки брали приступом театральные кассы?

Концерты Клиберна я помню, помню и старушек, которые опустошили кассы и заставили меня, хоть и не люблю я этого, доставать билеты через черный ход.

И, вспомнив про черный ход, я сразу, вспомнил про большеголового, круглолицего человека с колючими бусинками вместо глаз.

— Вы директор главной театральной кассы?

— Увы, всего только администратор. Знаю, что запамятовали, поэтому назову свою фамилию: Елисапетов Август Леонидович.

Да, это он, тот самый Август Леонидович, который выручил меня, дал возможность послушать Вана Клиберна не в тот приезд, а еще в тот, когда Ван только-только стал знаменитостью…

От посещения главной театральной кассы у меня остался смутный, неприятный осадок. Мне показалось тогда, что большеголовый, круглолицый Август Леонидович, извлекая билеты из дальнего, потаенного ящика, так пробуравил меня своими бусинками, точно хотел сказать:

«Нехорошо, товарищ фельетонист, на страницах газеты выступать образцом добродетели и моральной чистоты, а чуть приспичило, и вы, забыв о добродетелях, стучите в дверь всеми осуждаемого черного хода».

А может, он и не думал так и мне только показалось! Чтобы не портить новой встречи неприятными воспоминаниями, я с благодарностью пожимаю руку Елисапетову, который дважды пришел мне на выручку. Тогда и сегодня. И так как видимость за ветровым стеклом стала улучшаться, говорю:

— Может, тронем?

И машина тронулась. Сначала еле-еле, но по мере того, как прояснялось небо, скорость увеличивалась.

У Земляного вала дождь прекратился, и я попросил Елисапетова остановиться.

— Хотите пересесть на такси?

— Боюсь злоупотребить вашей любезностью.

— Не бойтесь. Вы в редакцию? И мне в ту же сторону.

У Красных ворот Елисапетов сказал:

— У меня о фельетонистах было до сегодняшнего дня ложное представление.

— А именно?

— Фельетонисты всех учат, всех разоблачают, и мне казалось: раз так, редакции должны держать фельетонистов на привилегированном положении, чтобы у фельетонистов не было соблазнов. А у вас даже нет элементарного сервиса.

— Например?

— Автомашины «Волга».

— Не положена по штату.

— Приобретите собственную.

— Не по карману.

Бусинки пробуравили меня.

— Понимаю, вы хотите задать вопрос: «А где взял деньги на машину ты, мелкий советский служащий?».

— Даже не думал.

— Думали, думали, и я отвечаю на ваш вопрос: «Счастье заменяет мелкому советскому служащему деньги».

Два квартала мы проехали молча, затем Елисапетов снова пробуравил меня, сказав:

— Сделайте одолжение, спросите, где я взял машину. Купил за тридцать копеек. Выиграл.

— Не по трамвайному ли билету?

— По билету денежно-вещевой лотереи.

— Может быть.

— Вы не верите мне?

— Верю.

— Если бы верили, не сказали «может быть».

— Простите, это вырвалось непроизвольно.

— У меня есть свидетель. Милисандров Виктор Викторович. Худрук театра драмы. Сидим мы как-то в его кабинете, обсуждаем вопрос: как продавать билеты на спектакли, которые рецензентам нравятся, а зрителям нет. Вдруг входит кассирша Леночка и предлагает купить на счастье выигрышные билеты. Милисандров берет десять, я один. Его десять ничего не выигрывают, а мой один — «Москвича».

Бусинки быстро ожгли меня, спросили:

— Знаете, к кому первому прибежал я поделиться радостью? К секретарю партийной организации.

— В таких случаях, по-моему, первой уместнее быть жене.

— У людей вашего положения — да! А кто я? Человеческий ширпотреб. Театральный администратор — оклад девяносто семь рублей пятьдесят копеек. Купить на свои законные машину я не могу, а быть у всех на подозрении не хочу. Секретарь парторганизации подходит ко мне, чтобы обнять, поздравить, а я говорю:

«Только не сегодня. Если можно, обнимите меня завтра в девять ноль-ноль».

— Почему?

— Потому что в этот час у нас ежедневно проводится планерка.

Значит, секретарь поздравит меня не один на один, а по крайней мере на глазах двадцати старших билетных администраторов. Кроме двадцати старших у нас есть сорок простых администраторов и двести пятьдесят билетных кассиров. И знаете, о чем я подумал тогда, в девять ноль-ноль, когда старшие администраторы недоверчиво сверяли номер моего счастливого билета с таблицей, напечатанной в газете? Вот если бы пустить мой билет с таблицей по рядам на общем собрании главной театральной кассы, чтобы каждый из трехсот наших сотрудников, по примеру старших администраторов, самолично проверил бы и убедился, что Август Леонидович Елисапетов — человек честный. Денег он не крал, взяток не брал и приобрел свой «Москвич» всего за тридцать копеек.

Но общие собрания сотрудников каждый день не созываются.

«Ближайшее выборное состоится только через полгода, — сказал председатель месткома, — если хочешь, жди».

Я мог бы, словно министр, ездить на машине, а я, выиграв «Москвич», шесть месяцев не получал его. Ждал. Попридержал свой выигрышный билет, чтобы пустить его по рядам общего собрания. И пустил, добился своего.

— А вы, я вижу, человек осторожный.

— Смелыми могут быть только те, которые получают в месяц от трехсот и выше, а такие, как я, всегда под подозрением. А теперь мне бояться нечего. Разве неправда?

— Может быть! — сказал я механически, не думая, что последует за этой вторично и легкомысленно произнесенной фразой.

Примерно через неделю получаю в пакете тисненное золотыми буквами приглашение в театр драмы на сотое представление какой-то пьесы. Такие торжественные пакеты в редакции получали всего два человека — главный редактор и редактор отдела искусств. Газетный ширпотреб, выражаясь языком Елисапетова, а именно рядовые литсотрудники приглашений, тисненных золотом, не удостаивались. И вдруг неожиданность — приглашают и меня, грешного.

Бегу домой, переодеваюсь, и к началу спектакля я в театре. Поднимаюсь по парадной лестнице, гадаю, кто мог вспомнить, позаботиться обо мне, а он, этот благодетель, стоит на верхней ступеньке, беспокойно ощупывая меня своими бусинками.

— А я думал, вы не придете,

— Пьеса-то хоть хорошая?

— Дрянь!

— Зачем же вы прислали тисненное золотом приглашение?

— В прошлый раз вы дважды сказали «может быть».

— Ну и что?

— Дважды усомнились в моих словах.

— Милый, вам нужно лечиться. Вы псих.

— Может быть.

— Вот и вы сказали, «может быть».

— Между моим «может быть» и вашим — разница. Вам от моего «может быть» ни жарко ни холодно, а мне от нашего грозят неприятности. Идемте, он вас ждет.

— Кто?

— Милисандров Виктор Викторович. Худрук театра. Мы с ним вместе покупали выигрышный билет. Господи, разве я виноват, что мой оказался счастливым.

Я повернулся и быстро пошел вниз, к выходу. Елисапетов догнал меня, схватил за руку.

— Вы не имеете права уходить, не выслушав Милисандрова. Пойдемте, он подтвердит, что я выиграл машину по лотерейному билету.

— Мне не нужно подтверждений, я — верю вам и так.

— А я не верю, что вы верите мне. Скоро год, как этот проклятый «Москвич» у меня. И весь этот год я у всех на подозрении. Кому ни скажу про выигрышный билет, каждый иронически улыбается.

— И вы каждого водите к Милисандрову за подтверждением?

— На всех тех я плюю.

— Плюньте и на меня.

— Плевал, не помогает. Достаточно только мне представить в завтрашнем номере газеты фельетон под заголовком: «Москвич» по трамвайному билету», как у меня тут же начинается тахикардия. Сердцебиение.

— Я не собираюсь печатать о вас в завтрашнем номере газеты фельетон.

— А в послезавтрашнем?

— И в послезавтрашнем.

— Сегодня вы говорите так, через неделю возьмете и перерешите.

— Не перерешу.

— Честное слово?

— Честное слово.

Елисапетов ощупал меня бусинками.

— Чтобы не перерешить, вы должны быть убеждены в моей честности.

— Убежден!

— Не верю. Фельетонист — человек серьезный. А серьезный человек не может верить людям на слово. Серьезному нужны веские подтверждения. Пойдемте к Милисандрову. Он худрук. Народный артист. Врать не станет.

— Не пойду.

— Господи, за что?

Елисапетов сказал, и впервые его бусинки не прожгли, не ощупали меня, а глянули с тоской и страданием. Я решил не перечить, выполнить его просьбу. В самом деле, что мне стоит выслушать вторично нехитрую историю о том, как два советских человека приобрели на счастье одиннадцать лотерейных билетов. Один купил десять и ничего не выиграл, а второй купил один и оказался хозяином «Москвича».

Потеряю две минуты, послушаю худрука, зато навсегда отделаюсь от этого чересчур впечатлительного театрального администратора.

Но пришлось потерять не две минуты, а много больше.

— Виктор Викторович просил посидеть, подождать его, — сказала секретарша.

Елисапетов заволновался.

— А вы назвали, кто к нему пришел?

— Назвала.

— Я не один, а с Пав. Крохалевым. Фельетонистом.

— И это передала.

Елисапетов не унимался:

— Может, у Виктора Викторовича посетитель?

— Никого.

— Тогда в чем же дело?

— Думает. Изобретает мизансцены.

Думал Виктор Викторович, сидя один в кабинете, минут двадцать. Затем на столе у секретарши загудел зуммер. Секретарша улыбнулась:

— Пожалуйста.

Мы входим. Елисапетов говорит:

— Добрый вечер.

В ответ — ни слова. Мы стоим в трех шагах от худрука. Смотрим в четыре глаза на него, а он думает, не видит нас. Мы стоим так минут десять, и он десять минут думает в нашем присутствии. Внешне это выглядит так. Худрук смотрит сквозь нас, не мигая, в левый угол кабинета. Потом, мигнув, переводит художническое око в правый угол кабинета. Затем поворачивается на вертящемся кресле к нам спиной и пребывает в таком состоянии примерно минуту. В этой позе худрука осеняет мысль. Эврика! Вертящееся кресло делает пол-оборота, И худрук фиксирует внезапно пришедшую мысль в блокноте.

Еще со школьной скамьи мне было известно, что глаголом «думать» определяется одно из свойств человеческой натуры.

Я знал, что акт думания самый интимный, стыдливый. Оказывается, ничего подобного. Есть уникумы, которые могут думать напоказ. Четыре раза вертящееся кресло заставляло худрука поворачиваться спиной к посетителям, и все эти четыре раза его осеняло вдохновение. И вот четвертая, внезапно пришедшая в голову мысль зафиксирована в блокноте, худрук выходит из творческого экстаза, и, не сказав своим посетителям ни «здравствуйте», ни «садитесь», объявляет:

— Хочу ставить «Отелло» и весь там, в материале.

— Мы к вам, Виктор Викторович, — робко говорит Елисапетов.

— До сих пор режиссеры трактовали «Отелло» символом ревности. Я пришел к другому выводу. Отелло не символ ревности — он жертва доверчивости.

— Такое мнение уже высказывалось, — говорю я.

— Не знаю, не слышал.

— Мнение это даже напечатано.

— Когда? Кем?

— Лет полтораста назад. Пушкиным.

Не спуская с меня глаз, Милисандров соединяется по телефону с заведующей литчастью театра. Говорит:

— Узнайте, что говорил Пушкин об Отелло, и через час доложите мне.

Елисапетов пробует переключить внимание худрука, спустить его на грешную землю.

— Виктор Викторович, познакомьтесь — это Пав. Крохалев.

А худрук еще весь там, в материале.

— Не ревность, а доверчивость. Вот исходная для сквозного действия спектакля. Эта новаторская мысль родилась здесь, в моем кабинете. Три минуты назад. И вы присутствовали при ее рождении.

— Пав. Крохалев пришел по вашему приглашению.

Виктор Викторович устало смотрит на меня. Закрывает глаза. Ему нужно время, чтобы переключиться. Шагнуть из шекспировского вчера в наше будничное сегодня. И вот переключение произошло. Виктор Викторович открывает глаза, говорит:

— Пав. Крохалев… Пав. Крохалев… Простите, не знаю. Не слышал.

Елисапетов смущен и удивлен одновременно. Всю последнюю неделю он уговаривал худрука принять Пав. Крохалева, рассказать ему о выигрышных билетах. Худрук согласился, назначил день и час приема — и вдруг все забыто. Елисапетов пробует освежить память худрука:

— Это Пав. Крохалев. Фельетонист.

— Сейчас не пишут настоящих фельетонов, — неожиданно говорит худрук. И, минуту помолчав, добавляет: — И фельетонистов нет сейчас настоящих.

Елисапетов кашлянул, давая этим понять, что при живом фельетонисте, да еще когда он приглашен вами в гости, такое категоричное заявление малоуместно.

Но худрук не обращает внимания на кашель.

— Гаснущая кривая советского фельетона, — говорит он, — началась в тридцатых годах. Дайте вспомнить, и я назову вам фамилию человека, который толкнул жанр смешного в газете вниз.

Елисапетов умоляющим взглядом просит Милисандрова не развивать дальше скользкую тему «гаснущей кривой», а поговорить лучше об автомашине, выигранной по счастливому билету. Но Милисандров не может так быстро переключиться на новую тему и задает мне вопрос:

— Вам нравится, как пишет Влад. Сиротин?

— Влад. Сиротин считается сейчас фельетонистом номер два.

— А кто у вас первый?

— Первых много. Больше десяти. Ан. Суменов, Сем. Мустанаки, Ген. Холдеев…

— Не читал, — говорит худрук, — но уверен, что Ген. Холдеев пишет так же скучно и бесталанно, как Сем. Мустанаки, которого я тоже не читал.

Виктор Викторович снова закрывает глаза, но не для того, чтобы начать рассказ об одиннадцати выигрышных билетах, а чтобы сделать новое заявление в развитие темы «гаснущей кривой».

— Пав. Крохалев… Пав. Крохалев… — шепчут губы худрука. — Да, да, что-то припоминаю. Человек под такой фамилией напечатал в конце двадцатых годов фельетон «Вадим Вадимыч на уровне». Ничего был фельетон, так на три с плюсом, не больше.

Человек под фамилией Пав. Крохалев не мог напечатать в конце двадцатых годов фельетон, так как родился Пав. Крохалев только в тридцатых. Что же касается фельетона «Вадим Вадимыч на уровне», то написал его Мих. Кольцов и не на три с плюсом, а на все пять. Но я промолчал, не стал поправлять Милисандрова, а он продолжал подзадоривать меня:

— Пав. Крохалев… Пав. Крохалев… Помню и другой ваш фельетон — «Филичёвый табак». Он тоже тянул только на тройку.

Не знаю, на сколько тянул «Филичёвый табак», только писал этот фельетон не я, а Д. Заславский. Но я и на этот раз не стал поправлять Милисандрова. Зачем? Все было ясно и так. Десять минут назад Милисандров думал напоказ, теперь говорил напоказ. Я понимал, что такие спектакли разыгрывались в этом кабинете не впервой. Впрочем, у худрука театра драмы был в дефиците не только хороший вкус, ему недоставало и простой воспитанности. Мы с Елисапетовым пробыли в его кабинете больше получаса, и все это время худрук сидел, а мы стояли.

Мне тридцать три года. Ноги у меня молодые, крепкие. А вот Елисапетову давно за пятьдесят. Я пришел, ушел и больше, бог даст, никогда не встречу Виктора Викторовича. А Август Леонидович Елисапетов — не случайный посетитель. Он товарищ Милисандрова по работе, коллега. Правда, не народный артист, не худрук. В большой театральной семье администратор считается младшим братом худрука. Но младший и старший связаны одной веревочкой. Старший ставит спектакли, младший обеспечивает их зрителями. Худрук Милисандров, нужно отдать ему справедливость, плохих спектаклей ставит значительно больше, чем хороших, а Август Леонидович должен зазывать народ и на плохие. Дело это нелегкое, а в ответ ни уважения, ни благодарности.

Младшему брату понадобилась помощь старшего. Зачем — неизвестно. Младший попросил старшего сказать два слова в его защиту. Старший вместо двух сказал двести два и все не о том.

— Виктор Викторович, — чуть не плачет администратор, — вы же вчера обещали…

— Правильно, — снисходит наконец Виктор Викторович, — я что-то обещал. Только напомните, что именно?

— Поговорить с корреспондентом.

— Напомните, о чем?

— Про выигрышный билет.

— Ах да. О месте счастливого случая в жизни советского человека? Вы хотите знать мое мнение? Может ли быть такой случай? И да, и нет.

— Как нет? Почему нет? — взорвался Елисапетов. — Я выиграл «Москвич» или не выиграл?

— Резервирую за собой право высказаться по этому вопросу позднее, — говорит худрук. — А сейчас, простите, некогда. Сегодня у нас праздник. Сотый спектакль. Публика будет аплодировать, требовать меня на сцену. И я должен выйти, поклониться.

Худрук говорит это уже не сидя, а стоя. И хотя был худрук ростом на голову ниже меня и Елисапетова, проходя мимо, он все же умудрился посмотреть на нас обоих сверху вниз. Как это удалось ему, не знаю, но мне стало чертовски обидно, и я не захотел ждать более позднего времени, чтобы еще раз встретиться с Милисандровым.

— Куда? — заволновался Елисапетов. — Он не сказал вам главного.

— Главное я уже видел. Благодарю.

— Милисандров — человек уважаемый, солидный. На него только иногда что-то находит.

— С меня хватит.

Внизу у выхода Елисапетов нагоняет меня.

— А что, если я уговорю кого-нибудь позвонить вам завтра, подтвердить мои слова по телефону?

— Не нужно, я верю вам.

— Не смейтесь. Кто я такой, чтобы мне верить. Винтик. Ширпотреб. А вам позвонит лицо значительное.

— Мне не нужно подтверждений лица значительного, — вторично и как можно строже говорю я.

Но строгость не помогла.

Елисапетов уговорил позвонить в редакцию председателя месткома.

— Здравствуйте!

— Здравствуйте.

— Говорят, вы написали фельетон про нашего сотрудника.

— Я не писал фельетон про вашего сотрудника.

— Значит, собираетесь писать?

— И не собираюсь.

— Елисапетов честный человек.

— Может быть.

— Это подтверждается хорошей службой и его распорядительностью, во всех случаях достойными быть отмеченными, особенно при распространении билетов на трудно идущие пьесы современной тематики. Там, где другие администраторы могут заполнить зрительный зал на сорок пять процентов, Елисапетов заполняет на восемьдесят и больше. Только в этом году руководство дважды премировало Елисапетова ценными подарками. В первый раз на сумму пять рублей сорок копеек и во второй — на сумму шесть рублей. Пожалуйста, не пишите фельетона про Елисапетова.

— Хорошо, не буду.

Я сказал и повесил трубку. А через час новый звонок:

— Редакция?

— Редакция.

— С вами говорит Бахрамов.

— Какой Бахрамов?

— Я говорю по уполномочию трех старших администраторов и двух кассирш. Мы все самовидцы…

— Как это понимать?

— Мы сами видели билет, на который Елисапетов выиграл автомашину «Москвич». Могу назвать точно день, месяц…

— Не нужно.

Вслед за Бахрамовым позвонил дирижер оркестра народных инструментов Голубкин, потом зубной врач Васильева-Какабадзе…

Елисапетов поднял на ноги чуть ли не весь город, и самовидцы звонили, писали:

«Я, профессор Ракобронхов И. В., руководитель кафедры сопромата, заслуженный деятель науки, доктор технических наук, имеющий приоритет в области безэлектродной сварки металлов, автор двух учебников для студентов третьих и четвертых курсов авиаинститутов, член райисполкома последнего созыва, награжденный правительством орденом «Знак Почета» и двумя медалями, удостоверяю, что Елисапетов А. Л. действительно показывал мне билет денежно-вещевой лотереи серии шестнадцать тысяч шестьсот шестьдесят два, номер ноль девяносто один, на который пал выигрыш «Москвич-407».

При показе счастливого билета присутствовали: моя жена Ракобронхова К. Т. и два моих сына от первого брака — Ракобронхов О. И. и Ракобронхов И. И.».

Начальник ЖЭКа № 12 вместо письма прислал характеристику:

«Елисапетов Август Леонидович. 56 лет. Беспартийный. Задолженности по квартплате нет. Дисциплинирован. Пьет, но общественность об этом не знает.

Выдана для посылки в редакцию на предмет ненаписания фельетона».

Получили мы небольшую записку и от Вана Клиберна, написанную им не в тот приезд и еще не в тот, когда… а в этот.

«Дорогой друг! Обращаюсь по совету моих друзей-музыкантов к Вам — моему другу, с которым я, к сожалению, незнаком, с просьбой отнестись благожелательно к словам моего друга Елисапетова, с которым я тоже не имею чести быть знакомым, но в честность и добрые намерения которого хочу верить. К моей просьбе присоединяют свои голоса первая скрипка и вся группа деревянных инструментов оркестра, которые лично видели выигрышный билет, принесший такое большое счастье моему незнакомому другу. Заранее благодарен. Остаюсь всегда Ваш — Ван Клиберн».

Среди ходатаев оказался один демагог. Он пришел в редакцию с портативным магнитофоном через плечо, протянул к моим губам микрофон и спросил:

— Вы не верите в то, что А. Л. Елисапетов выиграл автомашину?

— Я не говорил этого.

— Может быть, вы вообще не верите, что на билеты денежно-вещевой лотереи можно выиграть что-либо ценное?

— Я не говорил и этого.

— По-вашему, Министерство финансов просто-напросто морочит голову трудящимся, когда печатает в газетах таблицы выигрышей?

Человек с магнитофоном надоел мне, я взял его под локоть, проводил до выходной двери, а сам направился к председателю месткома Центральной театральной кассы,

— Оградите. Ваш Елисапетов замучил меня.

— Вы давно видели Августа Леонидовича?

— Дней пять назад.

Предместкома поднял телефонную трубку.

— Август Леонидович, зайди.

Август Леонидович зашел, и я с трудом узнал его. За пять дней он постарел лет на пять. Худой, седой. Полное, круглое лицо обмякло, пожелтело, и только бусинки на этом лице с прежней силой смотрели на вас зло, неприязненно.

— Не посылайте больше людей в редакцию, — сказал предместкома.

Бусинки ввинтились в меня.

— Понимаю. Чем больше свидетелей, тем меньше веры мне.

— Много у тебя еще этих свидетелей?

Елисапетов кинул на стол толстую тетрадь в клеенчатом переплете.

Предместкома развернул ее, а там на каждой странице фамилии, адреса, номера телефонов.

— Не считай, — сказал Елисапетов. — Их четыреста тридцать. Я переписал всех, кому показывал выигрышный билет.

— И всех вы собираетесь прислать в редакцию?

— Всех, и каждый подтвердит, что видел у меня счастливый билет.

Я быстро представил себе, как все четыреста тридцать самовидцев на рысях бегут в редакцию и выстраиваются в очередь у моего стола с письмами, характеристиками, магнитофонами. Меня взяла оторопь, и я, не подумав о последствиях, легкомысленно сказал:

— Вы могли ввести свидетелей в заблуждение.

— Каким образом?

— Показали им не свой билет.

— А чей?

— Кто сделал, тот продал, кто купил, тому не надо, а кому надо, тот молчит.

Бусинки уже не ввинтились, а вгрызлись в меня.

— Загадки загадываете?

— А что значит эта загадка? — спросил предместкома.

— Кто выиграл, тому не надо. А мне нужно, я и купил у счастливчика его билет, — говорит Елисапетов.

— Зачем тебе покупать билет у кого-то? У тебя был свой счастливый.

— Люди, которые хапают тысячами…

— Я не говорю этого…

— Не говорите, так думаете, что я спекулирую билетами на ходовые спектакли, концерты Вана Клиберна, Рихтера, Майи Плисецкой…

— Я не думаю, что вы хапаете, спекулируете.

— Люди, к… к…которые хапают, — спеша и заикаясь, объяснял председателю месткома Елисапетов, — пок…к. купают, чтобы замести следы, не машины, а выигрышные билеты у счастливчиков. Дают им по пять-шесть тысяч приплаты… Вот что хотел сказать фельетонист.

— Не хотел. Не придумывайте.

— Читайте в завтрашнем номере газеты фельетон под заголовком «Мос…с…квич» по трамвайному билету».

— Возьмите себя в руки. Вы же мужчина.

— К…к… какой мужчина. Я винтик. Ширпотреб. Пав. Крохалев уже не в…в… верит мне.

— В…в…верю, — теперь уже кричал и заикался я.

— И я верил, — сказал предместкома, — пока не увидел эту тетрадь. Посмотрите, здесь записана и моя фамилия, и фамилии секретаря партбюро, директора театральной кассы. Да тут переписаны все наши сотрудники.

Повернувшись к Елисапетову, предместкома спросил:

— Объясни, Август, зачем ты завел эту тетрадь?

— Если бы я получал в месяц свыше трехсот, я бы не заводил ее. А для человека, который получает девяносто семь рублей пятьдесят копеек, в этой тетради его алиби. Спасение и оправдание.

— Ты что-то темнишь!

— Он не темнит, — сказал я. — У него развинтились нервы. Достаньте ему путевку в санаторий. Пусть он съездит, отдохнет, наберется новых впечатлений.

— А вы тиснете тем временем за моей спиной свой фельетончик. Так?

Мне хотелось ударить Елисапетова, и я даже сжал кулаки…

— А ты, Август, зануда, — сказал предместкома.

— Правильно, — подтвердил я.

Из двух бусинок полетели в меня две молнии.

— Не будь дурачком, — сказал предместкома. — Успокойся. Не посылай больше в редакцию своих самовидцев. Как, даешь слово?

— Даю, — бросил Елисапетов и, не прощаясь, пошел к двери.

И он сдержал обещание. Целую неделю от четверга до четверга люди из общей тетради не звонили в редакцию, не писали, не приходили, а в пятницу отдел фельетонов навестила жена Елисапетова. Маленькая, седенькая женщина.

Не входя в дверь, прямо с порога комнаты она спросила:

— Когда?

— Что когда?

— Когда будет напечатан этот проклятый фельетон?

— Господи, за что? — простонал я.

— И он еще стонет? За что ему? Нет, скажите, за что мне? Пять часов утра. Вы спите. И ваша жена спит. И ваши дети спят. Вашему семейству снятся добрые утренние сны. А Елисапетов в пять утра будит меня, гонит в киоск купить газету. Я покупаю, приношу, а он боится открыть ее. Будто там внутри лягушка, змея, атомная бомба.

— Успокойтесь, — говорю я, усаживая жену Елисапетова в кресло. — Успокойте своих детей, мужа-психа. Мы не собираемся печатать фельетон.

— Нет, печатайте, — прошептала жена Елисапетова. — Хуже, чем теперь, нам не будет. Ну, напечатайте. Ну, вызовут нас в суд. Судья разберется, оправдает. А что сейчас? Он мучается от ожидания сам, мучает нас.

— А что, — подхватил я ее предложение, — может, и в самом деле написать, напечатать фельетон. Конечно, не упоминая фамилии Елисапетова. Уж больно смешная ситуация. Честный человек честно выигрывает автомашину и теряет покой. Начинает всех бояться. Работников газеты, работников ОБХСС…

— Работников ОБХСС Елисапетов не боится. Что может сделать ОБХСС честному человеку? Даст год-два по месту работы, и все. Елисапетов боится фельетона. Напишете, высмеете, опозорите его не на год-два, а на всю жизнь.

— Посоветуйте, что сделать, чтобы успокоить Елисапетова? — спрашиваю я.

— Не нужно было рассказывать ему эту загадку. Кто сделал, тот продал, кто купил, тому не надо, а кому надо, тот молчит. Кстати, про что эта загадка?

— Про гроб. Кому надо, тот молчит.

— Моему супругу при его мнительности не хватало только такой загадки.

— Двойственное впечатление производит ваш супруг. Человек он как будто добрый, дважды бескорыстно приходил на помощь мне, человеку ему совсем незнакомому, а глаза у него совсем недобрые. Почему?

— С вами можно откровенно?

— Пожалуйста.

— От обиды, Человек он не глупее других, а получает мало. Честно на его зарплату жить трудно, а нечестно страшно.

Тяжело вздохнув, она поднялась с кресла.

— Завтра он опять поднимет меня в пять утра.

— А вы не поднимайтесь.

— Значит, завтра в газете фельетона не будет?

— Ни завтра, ни послезавтра. Никогда.

— Я так и скажу ему, успокою.

Она сказала, а он не успокоился. Взвинчивал себя день ото дня сильней и сильней и переусердствовал. Когда я узнал, что театральный администратор Елисапетов скончался от инфаркта, мне стало не по себе. И хотя моей вины в его смерти не было никакой, я чувствовал себя виноватым.

Времени, чтобы подумать, поразмыслить над печальным концом Елисапетова, прошло уже достаточно, а я, честно говоря, так до сих пор и не решил, кем был он, обладатель счастливого билета, — человек честный, но мнительный или бесчестный и трусливый?

* * *

Кончил говорить Павел Крохалев, и за нашим столом минуту было тихо.

— Странные встречи бывают у фельетонистов, — сказал Адольф Губиньш. — Один мой приятель утверждает, что фельетонисты ищут только жуликов, встречаются только с жуликами, пишут только о жуликах. О тех, кто украл, растратил, обманул. Этих тоже дай бог, но больше у нас все же встреч других. И интересней, и поучительней. Иногда придет человечек, ну прямо для Гоголя. А то явятся в один день двое, и оба для Антона Павловича. Да хоть бы тот же самый Елисапетов Август Леонидович, это же брат Червякова из «Смерти чиновника».

— А что, не глупая мысль поговорить о людях, которые бывают на приеме в отделе фельетонов, — сказала Вал. Одинцова.

— Вы имеете в виду комические персонажи или психов вроде того, о котором нам только что говорил Пав. Крохалев?

— Я имею в виду людей необычных, любопытных.

— Что ж, разрешите начать эту серию мне? — попросил разрешения Ад. Губиньш и начал свой рассказ так:

КРОССВОРД.

Этой любопытной встрече предшествовал не менее любопытный телефонный звонок, который раздался в то утро у меня дома:

— Товарищ Губиньш? Здравствуйте. Узнаете, кто говорит с вами?

— Нет.

— Учебный комбинат Центросоюза в Ленинграде помните?

— Нет.

— Мы учились вместе, только тогда вы были не мужчиной, а женщиной.

— Когда тогда?

— Ну, до войны.

— Ни до, ни после войны я женщиной не был.

— Вас звали в то время Густой.

— Густа моя сестра, а меня со дня рождения зовут Адольфом.

— А Густа училась в Ленинградском комбинате Центросоюза?

— Да.

— Господи, почему же я решила, что она это вы? И каждый раз, как только я видела в газете фельетон за вашей подписью, я всем говорила: «Мы с Губиньшем учились вместе, только тогда он был не мужчиной, а женщиной».

— Я не был женщиной, — еще раз повторил я и добавил: — Если это все, что вы хотели сказать, до свидания.

— Нет, нет. Ради бога, не вешайте трубку. У меня очень серьезное дело. Трагедия.

— Я не могу говорить о трагедии мимоходом, по телефону.

— Хорошо. Я сажусь в такси и через пять минут буду у вас дома.

— Дома я не принимаю.

— Я пожилая женщина, нас никто ни в чем предосудительном не заподозрит.

— Приходите к двенадцати в редакцию.

— А если в одиннадцать? Ну, пожалуйста!

— Хорошо, приходите в одиннадцать.

И вот без пяти одиннадцать я подхожу к редакции и вижу на верхней ступени подъезда маленькую, складненькую женщину. Наша редакция помещается в большом доме. Вместе с нами жительствуют в том же доме облисполком, наробраз, обком комсомола… Народу в дом ходит много, и маленькая, складненькая подходит к каждому и каждого спрашивает:

— Простите, вы не Губиньш?

Наконец после ста «нет» сто первый говорит:

— Да, я Губиньш.

Лифты пятиэтажным домам по статуту не положены. Наша редакция расположена в шестиэтажном доме, тем не менее лифта у нас тоже нет. Мы поднимаемся с бывшей студенткой учебного комбината Центросоюза на самый верх дома по лестнице. А у бывшей студентки, несмотря на суматошный характер, больное сердце. Она на каждом этаже делает остановку, отдыхает. Пока мы забрались на шестой, нам пришлось сделать пять остановок.

Сердце у моей спутницы больное, а характер общительный, разговорчивый. На площадке второго этажа, где у нас первая остановка, я узнаю, что мою спутницу зовут Милицей Антоновной и что работает она инженером-экономистом на дрожжевом заводе. Еще я узнаю, что тридцать пять лет назад Милица Антоновна вышла замуж, а восемнадцать лет назад родила дочку Катеньку.

На площадке третьего этажа у нас вторая остановка. Здесь Милица Антоновна объясняет, почему интервал между замужеством и рождением дочки Катеньки был столь долгим. Оказывается, свадьбу Милица Антоновна отпраздновала еще во время учебы. Муж Костя жил в мужском общежитии на Васильевском острове. Жена — в женском, на Петроградской стороне.

— Сначала, — говорит Милица Антоновна, — Костя ходил ночевать ко мне на Петроградскую сторону. Но про это узнала комендантша. Привела милиционера, дворников, составила протокол. Оказывается, студентке строго-настрого воспрещено встречаться в женском общежитии со студентом, даже если этот студент приходится ей законным мужем. Сами понимаете, думать мне с мужем о прибавлении семейства в таких обстоятельствах было не с руки.

Мы поднялись еще на этаж, и здесь, на очередной остановке, я узнал, почему молодые супруги не стали менять своего отношения к рождению ребенка и по окончании учебы. Став инженерами, Милица Антоновна и ее муж Костя прибыли в наш город. Работать молодые супруги стали на дрожжевом заводе, а жить в комнате, принадлежавшей когда-то его родителям. А в этой комнате жили еще две Костины сестры с мужьями.

— Сами понимаете, что это была за жизнь, — говорит Милица Антоновна, — шесть человек в одной комнате. Заберемся мы с Костей с вечера к себе за шкаф в постель и лежим, ждем, когда те, по ту сторону шкафа, утихомирятся, заснут. А те не спят, притворяются спящими. Как только у нас с Костей чуть что зашуршит, так какая-нибудь из сестер-злыдней сейчас же крикнет: «Костя, перестань возиться. Тебе рано идти на завод. Проспишь».

И так каждый день, чтобы выжить нас из комнаты.

А потом война, и снова не до ребенка. Костя ушел на фронт, так и не дождавшись отдельной комнаты. А мне эту комнату дали уже потом, в предпоследний год войны, как жене погибшего героя. И я жила одна на восьми метрах. Ничего по ночам в моей комнате уже не шуршало. Никто не кричал, не просил меня угомониться. Дворники и коменданты не составляли на меня протоколов. Только иногда ко мне заходили Костины сестры-злыдни, теперь тоже вдовы, и мы, не помня плохого, пели втроем:

Что стоишь, качаясь,

Тонкая рябина…

И вдруг луч света в моей одинокой жизни. За мной начинает ухаживать инженер с соседнего содового завода.

Здесь в рассказе происходит вынужденный перерыв. Мы поднимаемся на пятый этаж. А чем выше этаж, тем дольше остановка. На пятом этаже Милица Антоновна минуту стоит молча, чтобы, отдышаться. Потом, словно извиняясь, спрашивает:

— На чем я остановилась? Да, вспомнила. Ухаживать — это я сказала слишком пышно. Искусство флирта за последние годы очень упростилось. Мужчина не хочет тратить на ухаживание ни одной минуты. Он не ждет ее у проходной, не пишет нежных писем, не приглашает на вечернюю прогулку к реке. Купит мужчина в день знакомства билет женщине на последний сеанс и сразу же после кино по-хозяйски говорит;

«А теперь пошли к тебе».

Мой с содового пришел и остался. Мне было тогда тридцать восемь, ему сорок. Я понимала: пылкой или романтической любви у нас быть не может, но на дружбу с ним я надеялась. Жить одной страшно. А он прожил у меня неделю и пропал. День нет, два. Я волнуюсь: что случилось? Заболел? Или несчастный случай на производстве? Иду на содовый. Вызываю его на улицу. Он выходит, удивленно спрашивает:

«Зачем пришла?».

«Волнуюсь, почему тебя нет».

«Уже все».

«Как все?».

Оказывается, мой с содового давно женат, а мне об этом ни слова. Больше того, жена несколько дней назад родила ему ребенка.

Выясняется, отец моей тогда еще не родившейся Катеньки ходил ко мне не потому, что искал любви или дружбы. Просто на ту неделю, на которую он отвез жену в родилку, ему нужна была женщина. И он не постеснялся, оправдываясь, сказать мне об этом прямо.

Ну, что было делать? Плеснуть ему в глаза серной кислотой или написать на него жалобу в партком? Я не стала устраивать скандалов. Я решила родить дочку Катеньку.

Вы сделаете ошибку, если решите, что маленькая, складненькая пришла в редакцию, чтобы поплакать в жилетку фельетонисту. Чудаковатой она была, но не плаксивой. Неудачи скорее закалили, чем расслабили ее.

Родив дочку Катеньку, Милица Антоновна тогда же как бы подвела итог своей тридцативосьмилетней жизни. Жизнь ей не задалась, и она винила за это не себя, не людей, а свое жилищное неустройство. Если бы у нее ко дню свадьбы была бы пусть маленькая, пусть плохонькая, но своя отдельная комнатка, то жизнь ее — Милица Антоновна твердо верила в это — была бы радостней и полнокровней. Ей не пришлось бы любить воровски, страшась шорохов и скрипов. У нее были бы дети, рожденные тогда же, в первые, самые сладкие годы любви. И не нужно было бы ей через пять лет после смерти мужа, краснея, рожать от того, «с содового», дочку Катеньку.

И она тогда же, в родильном доме, дала себе слово сделать все, чтобы жизнь Катеньки была счастливей. Катенька только-только родилась, а Милица Антоновна стала откладывать деньги, чтобы сделать дочке к свадьбе подарок. Семнадцать лет жесточайшей экономии — и в прошлом году, окончив десятилетку, дочь получает в кооперативном доме, построенную для нее мамой однокомнатную квартиру. А в этом году, к радости Милицы Антоновны, Катенька выходит замуж за Эдика Кучкина, трубача эстрадного оркестра областной филармонии.

Место работы жениха предопределило темп и характер свадьбы. Счет шел на две четверти. А так как эстрадный оркестр сопровождал молодых из загса до самого дома, то свадебный кортеж двигался по улицам города в ритме быстрого фокса и твиста. К званым гостям по дороге присоединялись и незваные. Незваных набралось столько; что на бывшей Молотовской, ныне улице имени комсомолки-разведчицы Елены Веткиной, напротив здания горкома партии, на десять минут было прервано уличное движение. Первый секретарь горкома подошел к окну, чтобы выяснить: почему народ в будний, не помеченный красным день поет и пляшет на улице? И когда секретарю сказали, что это свадьба, он так порадовался за новобрачных, что тут же позвонил первому секретарю горкома комсомола и попросил его познакомиться с опытом этой свадьбы поближе и как можно скорее данную примету нового сделать традицией.

А народ спел, поплясал и, проводив молодых до подъезда нового кооперативного дома, разошелся кто куда. Люди понимали, что свадьба хоть и веселая, но всему городу в однокомнатной квартире не разместиться.

Внутрь дома вместе с новобрачными прошли по числу имевшихся за столом двенадцати посадочных мест двенадцать самых близких и почетных гостей. Две матери. Его и ее. Две подруги ее и два товарища его. Замдиректора филармонии. (Директор неделю назад был снят.) Худрук и дирижер оркестра и самые лучшие из музыкантов: первая скрипка, первый саксофон, первый тромбон. И так как первая труба занимала посадочное место жениха, то двенадцатое гостевое место занял прибежавший на свадьбу для изучения ее опыта первый секретарь горкома комсомола.

Как потом докладывал секретарь, опыт прошел удачно. Песни пелись на свадьбе хорошие. (Слова Ошанина, Острового и Долматовского.) Пили и молодые и гости, по причине высокой сознательности, в меру. Танцевали, по причине малогабаритности квартиры, тоже в меру.

В два часа ночи гости, прокричав в последний раз «горько», отбыли восвояси. Ушла на тот конец города, на свои восемь вдовьих метров, и Милица Антоновна, оставив новобрачных одних в однокомнатной квартире. Счастливые, они, не в пример ей и ее мужу Косте, не оскверняли в свой медовый месяц ни строгих правил студенческого общежития, ни законов нравственности, шурша и шушукаясь ночью в своем углу за шкафом в тесной, многонаселенной комнате. Они могли любить, целоваться вволю, не пугаясь протоколов и внезапного ночного вторжения дворников и комендантов.

Милице Антоновне казалось, что она, как мать, сделала все, чтобы счастливая супружеская жизнь ее Катеньки длилась вечно, а она, супружеская жизнь, окончилась за четырнадцать дней. На пятнадцатый муж Катеньки ушел из дома.

Милица Антоновна не хочет, чтобы я высмеял непостоянство первой трубы в фельетоне. Она просит, чтобы фельетонист только поговорил с трубой, заставил его вернуться к жене.

— Хорошо, я поговорю.

— Сейчас. Немедленно.

— К чему такая спешка?

— Филармония отправляет оркестр на Дальний Восток. А это не меньше чем на два месяца. За это время молодожены могут отвыкнуть друг от друга.

Чтобы успокоить Милицу Антоновну, я звоню в филармонию и прошу первую трубу оркестра зайти к часу в редакцию.

— Непременно, — шепчет Милица Антоновна.

— Непременно, — говорю я.

Милице Антоновне очень хочется принять участие в нашем с трубой разговоре, но она понимает, что это невозможно, и, молча поклонившись, идет к выходу.

От комнаты отдела фельетона до подъезда редакции шесть этажей. Милица Антоновна на каждом отдыхает, думает, надеется. А я не думаю, не надеюсь. Кляну себя. Сто раз давал слово не писать больше фельетонов о покинутых женах. Эта тема надоела и мне и читателям. И вот снова не выдержал, пожалел. Правда, на этот раз не покинутую жену, которую я еще не видел, про которую ничего не знаю, а ее мать. В тридцать восемь лет, еще совсем не старой женщиной, Милица Антоновна напрочь отказывает себе во всех удовольствиях жизни. В новом платье, в сладком блюде к обеду, в отдыхе. Жилищный пай, как думалось матери, должен был гарантировать семейное счастье ее дочери. А это счастье оказалось призрачным.

И виноват в крушении материнских надежд он, первая труба оркестра. И я, еще не зная, не видя, уже негодую, ругаю его. Да есть ли у этой трубы сердце?

В час дня труба стучится, входит в комнату фельетонистов.

— Здравствуйте.

Голос у трубы приятный. Рост, внешний вид соответствующий. Вот только полубаки из испано-мексиканских кинофильмов на светлой голове типичного костромича кажутся мне выращенными не на месте. Кроме полубаков бросаются в глаза и несколько развязные манеры Эдика Кучкина. Молодой человек, не спрашивая разрешения, закуривает. Не ожидая приглашения, садится. В разговоре берет ультимативный тон:

— Мириться с ней не буду. Так что времени зря не тратьте. Не убеждайте.

— Давайте начнем разговор не о мире. О ссоре. Почему вы ушли?

— Виновата она!

— В чем?

— Разрешите не вдаваться в подробности. Это очень интимно.

— В подробности не вдавайтесь, а главное скажите.

— Мне двадцать девять лет, ей восемнадцать. По отношению к ней я был всегда честен, думал, и она отвечает мне тем же. А она обманывала меня.

— В каком смысле?

— Я застал ее на месте преступления.

— Она же еще девочка. Ей всего восемнадцать.

— Таким ничего не стоит обмануть и в шестнадцать, и даже в четырнадцать.

— Расскажите, как было дело.

— Новый номер «Огонька» в нашем городе я всегда покупаю первым. Для этого по субботам я приезжаю за десять минут до прихода московского поезда на станцию и сразу же занимаю очередь в привокзальном киоске. С тех пор как я подружился с Катей, я стал покупать «Огонек» не по одному экземпляру, а по два. Один для нее, второй для себя. Привезу журналы домой, и мы сразу же садимся за разные столы и начинаем соревнование: кто раньше решит кроссворд.

На четырнадцатый день после свадьбы я привожу с вокзала два очередных номера журнала, и мы, заметив время на часах, садимся за разные столы. Проходит минуты три-четыре, и вдруг в парадном раздается звонок. Я выскакиваю узнать — кто? Оказывается, у соседки из квартиры напротив кончились спички и она просит в долг одну — зажечь плиту. Возвращаюсь назад и что же вижу? — голосом обреченного спрашивает Кучкин. — Нет, лучше бы мне не видеть того, что я увидел.

— А что вы увидели?

— Лучше бы она ударила меня табуреткой по голове.

Я наливаю в стакан воду. Первая труба делает два глотка, успокаивается, и я снова осторожно спрашиваю:

— Что вы увидели?

— Я застал свою жену в самый момент преступления.

— С кем?

— С журналом «Огонек».

— Поясните, не понимаю.

— Воспользовавшись моим отсутствием, жена подбежала к кроссворду и стала списывать найденные мною ответы.

— Это все?

— Вам мало?

Теперь я сделал два глотка из того же стакана и внимательно оглядел Эдика Кучкина. Может быть, он смеется, издевается надо мной? Нет, какой там смех! Человек сидит бледный, окутанный клубами папиросного дыма. Затягивался он так нервно, что дым входил в него и выходил назад одновременно. Я смотрю на Кучкина, и мне все кажется, что я ослышался, не понял, Я спрашиваю:

— И вы бросили жену, ушли из дома из-за одного списанного слова?

— Слов было списано два, — поправил меня Кучкин. — Я хорошо помню, какие именно. Одно по горизонтали. Русский исследователь Арктики. Фамилия из семи букв. Третья «л», пятая «г». Второе слово по вертикали. Прибор для нагревания воздуха из девяти букв. Первая «к», последняя «р». Наконец, дело не в количестве списанных слов, а в самом факте наглого обмана мужа.

— Какой же это обман? Кроссворд — игра.

— Для вас.

— А для вас?

— Радость жизни. Я увидел кроссворд впервые учеником музыкального училища и так увлекся отгадыванием слов, что перестал ходить на занятия. Мои родные просили вернуться, а я не вернулся. Зачем? За прошедшие пятнадцать лет я решил шестнадцать тысяч четыреста двадцать пять кроссвордов. Сейчас в скорости решений за мной вряд ли угонится президент Академии наук.

— Вот даже как?

— Президент — специалист узкого профиля. Он знает все об одном, а я энциклопедист. Знаю, может быть, поверхностно, но зато все обо всем.

— Энциклопедист с незаконченным средним музыкальным образованием.

— Зря иронизируете. Можете задать мне пятнадцать любых вопросов до вертикали и горизонтали, и я в течение двух-трех минут отвечу на них.

Кучкин говорит и протягивает мне лоскут бумаги.

— Что это?

— Кроссворд из последнего номера сибирской газеты.

— Вы получаете даже такую?

— Я подписчик «Мосгорсправки». Посылаю им ежегодно тридцать пять рублей абонементной платы, и они присылают мне за это по почте вырезки кроссвордов из всех газет и журналов Советского Союза.

Я стал задавать вопросы, и Кучкин, не задумываясь, тут же выпаливал ответ. Это было удивительно. Вопросы самые разные, а ответы моментальные и все в яблочко. Крытая повозка? Фургон. Карельская народная песня? Руна. Столица республики Сенегал? Дакар. Залив Красного моря? Акаба. Зодиакальное созвездие? Овен. На шестом вопросе у первой трубы получилась первая осечка. Спрашиваю:

— Вторая часть названия произведения, начинающегося словами:

На берегу пустынных волн.

Стоял он, дум великих полн…

Первая труба на секунду задумывается, я пользуюсь случаем, опережаю его:

— «Медный всадник».

— Это тот, который без головы? Знаю.

Ответ энциклопедиста несколько озадачил меня.

— Вы давно читали Пушкина?

— Чего-чего, а этого у меня не отнимешь. Ни Пушкина, ни какого другой худлитературы не читаю.

— Почему?

— Не люблю читать про выдуманное. Вот, например, в вечерней газете напечатано: «Шофер таксомоторного парка Шевцов с риском для жизни задержал убийцу». Это легко проверить каждому. Сними трубку и позвони в отделение милиции. Достоевский пишет на ту же тему. Раскольников убил старуху. А как проверить это сообщение? А может, он не убил? Может, человека оговорили, а писатель поверил и написал. Или Толстой уверяет, что Анна Каренина бросилась под поезд на станции Обираловка. Проверь и сразу увидишь, враки. Писать нужно правду. Тогда эта интересно.

— А газеты вы читаете?

— Только прогноз погоды. Но скоро перестану читать и это.

— Почему?

— И тут много вранья.

— Дружище, да вы дикий человек.

— Я?

Весело посмеявшись, Кучкин сказал:

— Я знаю на память триста шестьдесят пять имен футболистов, писателей, художников, ученых, четыреста семьдесят полководцев, президентов и балерин, триста двадцать названий горных вершин, опер и химических элементов, двести восемьдесят кулинарных блюд, столиц мира и народных артистов СССР и РСФСР. Я знаю… Господи, да мало ли чего я знаю еще! И все это благодаря кроссвордам. Спросите в редакции любого журнала, и вам скажут, что Эдуард Кучкин первым присылает ответы на все кроссворды. Раньше мою фамилию даже печатали, а теперь перестали. Фамилию домохозяйки, кандидата философских наук Портоцкой, ученика седьмого класса Бобы Краскина указывают, а мою обходят. Я письменно запросил: в чем дело? А мне отвечают: нельзя каждый раз указывать вас первым. Я написал письмо правительству. Пожаловался.

— На что?

— На дискриминацию меня, как советского гражданина. Тер-Ованесян всегда первый на прыжках в длину. Его фамилию печать указывает. А Кучкин первым решает кроссворды, его фамилию не указывают.

— Тер-Ованесян — спортсмен.

— Вот, вот. Человек средней интеллигентности решает кроссворд средней трудности за час. Я решаю самый трудный за пятнадцать минут. Что я хочу? Чтобы Комитет по делам физкультуры ввел нормативы мастера спорта по кроссвордам. Чтобы добровольные спортивные общества устраивали соревнования.

— Ну и что ответил на ваше предложение Комитет по делам физкультуры и спорта?

— Ничего. Не поняли руководители комитета огромного государственного значения моего предложения: внедрение кроссворда в массы сократит потребление водки и резко повысит знание и эрудицию населения. Я по этому поводу написал письмо правительству. Пожаловался.

— Опять?

— Вот свежий случай. Полтора месяца назад в очень уважаемом журнале был напечатан кроссворд. Среди других вопросов был и такой, седьмой по горизонтали: «Библейский праотец человека». Слово из трех букв. Сразу просится ответ Адам! Но в Адаме не три буквы, а четыре. Может, в Библии шла речь и о втором праотце? Я еду узнать к настоятелю Сергиевской церкви отцу Дмитрию.

— Он тоже кроссвордист?

— Еще какой! И отец Дмитрий, имеющий высшее богословское образование, тоже не может ответить на седьмой вопрос по горизонтали. Лучшие кроссвордисты города оказываются банкротами. Им тоже стыдно, но не так, А мне хоть пулю в лоб. На улице неловко показаться. Вечером у нас концерт. Я играю блюз соло на трубе и в первом же такте пускаю петуха. Не сплю ночь. Утром иду на расходы и молнией вызываю по телефону редакцию журнала, чтобы узнать: как понимать седьмой вопрос по горизонтали? А мне отвечают: «В следующем номере журнала будет напечатана поправка: вместо «праотца» читать «праматерь». А праматерь из трех букв отгадывать нечего. Ева.

Он сказал, пустил в мою сторону струю дыма и спросил:

— Ну, как вы назовете этот безобразный случай?

— Опечаткой.

— И только? Ну нет! Тираж журнала, который подвел нас, два миллиона. Каждый номер, согласно статистике, читают четыре человека. А при таком положении каждая ошибка, допущенная редакцией, уже не опечатка, а идеологическая диверсия. И это я так оставить не мог. Мне пришлось написать еще одно письмо, еще раз пожаловаться нашему правительству.

— Непонятный вы для меня человек, Кучкин!

— Почему?

— У человека с большой буквы должны быть и большие идеалы.

— У меня есть,

— Например?

— Изучить в ближайшие пять лет английский язык,

— Зачем?

— Затем же, зачем я изучил в прошедшие пять лет французский. Наша городская библиотека получает «Юманите диманш» и другие органы печати из Парижа. Там помещаются великолепные кроссворды. Домохозяйка кандидат наук Портоцкая читала «Юманите диманш» в подлиннике и решала французские кроссворды, а я не мог. А теперь и я уже читаю, а скоро буду и решать.

— Потратить пять лет на изучение французского языка только затем, чтобы читать кроссворды из «Юманите диманш»?

— А теперь я потрачу еще пять на английский и буду читать кроссворды из «Дейли уоркер».

— Я, кажется, начинаю сходить с ума.

— Попробуйте займитесь кроссвордами сами. Это очень интересно. Не заметите, как втянетесь. Увлечетесь. Не будете тратить время на чтение Толстого и Бальзака, которые все выдумывают в своих романах, не пишут правды… Перестанете ходить в театр, на партсобрания.

— Избави меня бог.

— Кроссворды есть и поучительные, и веселые. Как по-вашему, что такое дуэль? Стрельба по хорошему знакомому на близком расстоянии. Разве не остроумно? А что значит это?

Стоит древесна,

К углу приткнута.

Поет чудесно,

Быв пальцем ткнута.

Ответ из восьми букв. Начинается на «к», кончается на «н». Клавесин. Разве не интересно?

— Интересно.

— А я бы не знал, если бы не занимался кроссвордами.

— Знали бы, и не приблизительно, а в более точном изложении.

— Каким образом?

— Читая книги. Шутка о дуэли принадлежит Аверченко, а стихи — Тредиаковскому. А вы ни того, ни другого не знаете.

— Читать не читал, а знать знаю. Тредиаковский — современник Ломоносова. Фамилия из тринадцати букв. Первая «Т», последняя «й».

Кроссворд в таких количествах был утомителен, и я тяжело вздохнул. Кучкин воспринял мой вздох как сигнал к окончанию беседы и стал прощаться. В дверях он обернулся:

— Писать фельетон будете?

— Не знаю.

— Значит, будете, — сказал он и вышел.

Я подошел к окну, чтобы отвлечься, отдохнуть от первой трубы оркестра, и вдруг чувствую — за моей спиной кто-то стоит, дышит. Оборачиваюсь, и, кажется, не только в пространстве, но и во времени я вижу в комнате маленькую, складненькую. Только не такой, какой она стала сейчас, а такой, какой она была тридцать восемь лет назад. Впрочем, не совсем так. Тридцать восемь лет назад комсомолки не носили бус, клипсов, колец, туфель-гвоздиков. Тридцать восемь лет назад прически у восемнадцатилетних девушек были не столь высокими, а декольте не столь низким. Да и глаза моя посетительница взяла не у мамы, а, по-видимому, у того, «с содового завода». Две черные миндалины, и обе поставлены чуть наискось к переносице, как у дочки хана Кончака из «Князя Игоря».

— Добрый день, Катенька. Входите, садитесь.

— Ах, это мама уже позвонила, предупредила, что я приду.

— Чтобы догадаться, кто вы, маме не нужно было звонить, достаточно было и того, что она родила вас.

— Что сказал Эдик?

— А вы его давно знаете?

— Нас познакомила подруга в день Веры, Надежды, Любви.

— Знали человека всего ничего и согласились стать его женой?

— Эх!..

— Не понимаю.

— До прошлого года у меня была любящая, нормальная мама. И вдруг эта мама в течение одного дня преображается.

— А что это был за день?

— Тот, в который я переехала в кооперативный дом и стала жить самостоятельно. Мама отпустила дочку от себя и испугалась. Она забыла, что дочке семнадцать лет, и что у дочки паспорт, и начала проявлять ненужное беспокойство. То прибежит к дочке чуть свет, то явится в два ночи, и все будто случайно, а на самом деле мама проверяла: одна дочка в однокомнатной квартире или не одна? А дочке трудно было быть одной. Дочка переехала в кооперативный дом в последнюю четверть перед выпуском. Квартира отдельная. Никто не мешает десятому классу готовиться здесь к сдаче государственных экзаменов. Мальчики и девочки днюют у меня и ночуют. А мама стучит ложкой по столу, говорит:

«Девочки пусть, а мальчики ни в коем случае».

Мама сама была когда-то комсомолкой, но с тех пор, как ее дочь стала жить одна, эта комсомолка забыла, чему ее учили в комсомоле, и сделалась яростной противницей дружбы школьников различного пола и их совместной подготовки к сдаче экзаменов на аттестат зрелости.

Но вот аттестат зрелости получен. Я поступаю в медицинский институт, и ко мне вместо школьников начинают бегать по вечерам студенты-медики. Одни посидеть поболтать, другие списать лекцию. А мама как увидит у дочки в гостях студентов мужского пола, так сразу зеленеет.

— При таком характере маме не нужно было строить дочке отдельную квартиру.

— Мама думала, что я буду жить в этой квартире с мужем, а дело с замужеством задержалось, мне целый год пришлось жить одной. И за этот год мама потеряла в весе шесть кило.

Месяц назад мама встретила у меня Эдика. Он забежал на чашку чая. Приглашаю к столу и ее. Отказывается. Сидит, ждет, когда он начнет прощаться. Дождалась и кинулась ко мне с допросом:

«Кто?».

«Мальчик».

«Этот мальчик на десять лет старше тебя»,

«Ну, не мальчик, знакомый».

«Как он очутился здесь?».

«Провожал с последнего сеанса и зашел».

«С какого?».

«С последнего».

Мама как услышала про «последний сеанс», так в истерику:

«Не смей! Гони! Не пускай!».

Чтобы успокоить, не волновать маму, я говорю;

«Хорошо, не пущу».

Мама на следующий день приходит с проверкой. И надо же. Входит она в дверь как раз в тот момент, когда Эдик, прощаясь, потянулся ко мне с поцелуем. Мама тут же отправилась к себе за раскладушкой и уже до самой свадьбы не оставляла нас вдвоем с Эдиком. Мы сидим за столом, пьем чай, и она с нами. Я выхожу в переднюю проводить его, и она тут же. Два дня он терпит, хмурится, а на третий отводит меня в сторонку и шепчет:

«Давай поженимся».

А я стою, смеюсь.

— Почему?

— Эдик был у меня первым настоящим кавалером. До этого за мной бегали только мальчики-однолетки. А это был мужчина. Музыкант. Мне льстило, что такой человек ухаживает за мной, гуляет по городу, объясняется в любви. Но как только этот мужчина заводил разговор о замужестве, меня тут же разбирал смех. Видно, не доросла еще до замужества.

— И все же вышла?

— Торопили меня.

— Кто?

— Он. Подруга, которая нас познакомила. Мама.

— Он что, понравился маме?

— Боялась она за меня.

— Когда дочка замужем, маме, конечно, спокойней.

— Я маму не виню.

— А его?

— Он муж. Сама выбрала.

— Если не секрет, за что?

— Он серьезный.

— Это как понимать?

— Другие мужчины норовят словчить, обмануть девушку, а у Эдика все было по-честному. Он уже на четвертый день сделал мне предложение. Потом Эдик красивый.

— Предположим.

— Замечательный музыкант.

— Два часа я разговаривал с этим музыкантом, и он не нашел повода, чтобы сказать мне о своей любви к музыке. Он мог бы сказать о своих чувствах к вам, Катенька. И тоже не сказал. О чем же этот красивый, серьезный, хороший человек говорил в день, когда он так глупо, грубо оскорбил молодую жену? Красивый, хороший исповедовался в своей любви к кроссвордам.

Катенька засмеялась, захлопала в ладоши.

— Это вы сказали про него в точку. Кроссворд у Эдика превыше жены, музыки, родной матери. Едем с ним в автобусе. Десять минут назад он говорил со мной в парке о своей любви. Сидим рядом. А он смотрит не на меня, а в журнал с кроссвордом. Первое утро после свадьбы. Первый чай молодоженов. Он несет бутерброд ко рту, а глаза его в газете с кроссвордом. Да что утро…

Катенька сделала паузу, смущенно улыбнулась, а потом, набравшись смелости, стала продолжать:

— Третий день после свадьбы. Ложимся спать. Он целует меня. Я еще не привыкла чувствовать себя женой, стыжусь его. И вдруг он отстраняет меня, выскакивает из-под одеяла. Бежит к столу. Я за ним, думаю: не случилось ли что с сердцем? А он спешил к столу не за валидолом, не за валокордином! Он вытащил из ящика пакет с вырезками. Мой муж, еще до женитьбы, взял себе за правило: все кроссворды, которые он получает из «Мосгорсправки», решать в тот же день. И вот ночью, целуя, обнимая жену, он вдруг вспомнил, что один из кроссвордов остался нерешенным. Он забыл название комедии Гоголя — начинается на «ж», кончается на «а». Кидается к шкафу с книгами.

— У него есть книги?

— Энциклопедия и сорок собраний сочинений писателей наших и иностранных.

— Ого!

— Энциклопедия вся, а из каждого собрания муж покупает только по одному тому, последнему.

— Почему именно этот?

— В последнем томе печатается перечень произведений писателя, а кроссвордисту, кроме этого, ничего и не нужно.

Вот и на сей раз узнает муж название комедии, которая начинается на «ж» и кончается на «а», вписывает его в кроссворд. Кроссворд укладывает в соответствующую папку… И это в такой момент, когда молодая жена лежит в постели, ждет его. Ну, будь мы женаты год, полгода, я, может быть, при такой ситуации и посмеялась бы. Но на третий день после свадьбы…

Начала Катенька свой рассказ с улыбкой, а закончила слезами. Я успокаиваю ее, а сам думаю:

«Что делать? Говорят: коли ты — фельетонист, то обязан мирить супругов. Пусть он глуп, ограничен, — все равно мири. А я не хочу мирить. Мне жалко дочку Катеньку. Ну зачем молодой женщине, хорошей, ни в чем не виноватой, до конца дней своих жить с кроссвордистом».

Катенька кончила плакать и задала вопрос, который уже задавала:

— Что сказал Эдик?

— Эдик хочет повысить эрудицию, знание масс и с этой целью предлагает проводить всесоюзные соревнования кроссвордистов. Сначала низовые, для школьников, домохозяек кандидатов философских наук. Потом городские, областные…

— А больше он ничего не говорил?

— Говорил, что опечатки в кроссвордах недопустимы и должны приравниваться к разряду идеологических диверсий, а виновники наказываться со всей строгостью, как за покушение на самые основы.

— Домой он вернется? Не говорил?

-. Если бы он и захотел вернуться, я бы на вашем месте, Катенька, не пустил такого. Хлопнул бы перед его носом дверью.

— Мне жалко маму. Она мучилась, строила квартиру.

— Вы найдете другого мужа, который будет любить вас, а не дурацкие слова по горизонтали и вертикали.

Катенька горько улыбнулась и сказала:

— Страшно.

— А вы не спешите с решением. Подумайте.

Дочка Катенька уходит, и ко мне тотчас входят два новых посетителя. Худрук эстрадного оркестра и замдиректора филармонии.

Оба волнуются. Говорят — спешат, перебивают друг друга.

— Не пишите, — просит один, а второй тут же добавляет:

— Эдик к ней вернется.

— Эдик обещал вам?

— Уговорим.

— Заставим.

— Он же не любит ее.

— Будет любить, — говорит один, а второй добавляет:

— Уговорим, ей-богу. Только не пишите.

— Фельетон будет о нем. Вам что бояться?

— Областной отдел культуры создаст комиссию. Снимут с работы не только Кучкина, комиссия снимет и меня.

— Вас за что?

— У нас в области такой порядок: кто бы на эстраде ни проштрафился, снимают в первую очередь директора филармонии. Директора у нас сняли раньше. Значит, теперь снимут заместителя.

— У Эдика Кучкина верха лучше, чем у американца Армстронга. Его сразу заберет в Москву Утесов, — говорит худрук, а замдиректора добавляет:

— А у меня ни верхов, ни низов. Меня снова отправят завом в кинотеатр «Космос».

— А мне, — говорит худрук, — задержат присвоение звания заслуженного артиста республики.

— Не пишите, — просит замдиректора, а худрук добавляет:

— Скажите, что нужно сделать, мы сделаем.

— Хотите, сегодня же приведем его к ней? — спрашивает замдиректора.

— И не уйдем от них, — добавляет худрук, — пока они не поцелуются, не лягут спать рядышком.

Эти двое могли и привести его к ней и даже уложить их спать рядышком. И сделали бы они это совсем не потому, что им было жалко ее. Им было жалко себя.

Этим двоим можно было посочувствовать. Но почему областной отдел культуры завел дурацкую традицию бить вкупе с одним виноватым еще и двух невиновных?

Но это уже, как говорится, тема другого фельетона, а как быть с Эдиком Кучкиным? Пожалеть двух невиновных и не писать о виноватом? Обидно. Трубач-кроссвордист был самой судьбой предназначен на заклание фельетонисту. Фельетонист не знает, как быть. Он на распутье. А двое посетителей сидят напротив и заискивающе смотрят ему в глаза.

— Не пишите, — просит один, а второй, не дав первому закончить фразы, уже спрашивает:

— Ну как, не напишете?

И я не говорю им ни «да», ни «нет». Я говорю:

— Подумаю.

А думать мне и не дают. Только-только ушли эти двое, как в комнату снова входит маленькая, складненькая. Не та, которую обидел вчера трубач-кроссвордист, а та, которая была обижена восемнадцать лет назад.

Не успев войти, отдышаться, маленькая, складненькая берет меня за руку, тянет:

— Скорей, скорей. Вас она уважает. Вам нужно сказать ей всего одно слово, и она сделает все, что нужно.

— А что нужно?

— Да вы еще ничего не знаете. К Катеньке приходил замдиректора филармонии. Зам сказал, чтобы Катенька не волновалась, что общественность и руководство филармонии уговорят Эдика Кучкина, заставят его вернуться к ней. А она… Вы знаете, что сделала Катенька? Она сказала замдиректора: «Зря стараетесь. Жить с Кучкиным не буду. Домой его не пущу!».

Я и покричала на нее и поплакала. Просила не помнить зла, примириться.

— Зачем?

— Ну, мало ли что случается между молодоженами, Нельзя же после первой размолвки бежать в суд, требовать развода.

— Иногда нельзя, а иногда нужно.

— Катенька только-только замуж вышла, неужели ей сразу и разводиться! Вы что, не знаете, какое к разводкам у мужчин отношение?

— Все зависит от поведения разводок. А к вашей Катеньке, я уверен, мужчины будут относиться хорошо.

— Если бы Катенька жила со мной, я бы не волновалась. А то молоденькая, хорошенькая, живет одна в отдельной квартире. Не дай бог, что случится. Уж лучше ей жить с этим Кучкиным, чем быть матерью-одиночкой. Пойдемте, уговорим ее.

— Мириться? И не подумаю. Ваша дочь достойна лучшего мужа. И она найдет его.

— Это вы отсоветовали ей мириться с ним?

— Я.

— Ну, знаете!

И Милица Антоновна, не попрощавшись, выскакивает из комнаты.

А минут через пятнадцать меня вызывает секретарь редакции. Милицы Антоновны в комнате секретаря уже нет, но по всему чувствуется, что свое черное дело маленькая, складненькая уже сделала, довела секретаря если не до самой точки кипения, то до предкипящего состояния безусловно. Секретарь начинает разговор вопросом:

— Тебе, Губиньш, известно, зачем наша газета поручает литсотрудникам писать фельетоны на морально-этические темы? Задача таких фельетонов укреплять семью.

— Укреплять — не значит всегда мирить, иногда это и разводить.

— Поясни, когда?

— Хотя бы в том случае, когда один из супругов, скажем он, без царя в голове. Ничтожество.

— А тебе известно, что иногда один из супругов, скажем она, отлично ладит с ничтожеством?

— Правильно, женщине иногда приходится ладить, приносить себя в жертву ради детей. У Катеньки детей от трубача-кроссвордиста нет. Нет у нее к нему и горячей любви.

— Откуда ты знаешь?

— Жена, которая любит мужа, не пойдет в редакцию с жалобой на любимого.

— В этом ты прав.

— Раз прав, значит, я мог сказать ей: «Не мирись, гони трубу из своего дома».

— Ни в коем случае.

— Ты сам думаешь, как я!

— Я думаю о многом, но не все выпаливаю вслух, Хороший журналист должен хоть немножечко быть дипломатом. Милица Антоновна пишет в соседней комнате жалобу в обком партии, будто ты разбил жизнь молодоженов, уговорил ее дочь Катеньку уйти от мужа. Этой жалобе нужно преградить дорогу.

— Чем?

— Фельетоном. Садись пиши как можно быстрее. Смейся над мужем-кроссвордистом. Издевайся. Рисуй даже кретином. Только не давай молодой жене рискованных советов.

— Например?

— Не живи с трубой. Уходи от трубы.

— Но в этом главное.

— У тебя бездна смешного материала. Говори, пиши что хочешь, а эту сторону вопроса обойди, не упоминай.

Я пошел к себе и стал думать: как мне писать фельетон, чтобы сказать все, что я хочу, не упоминая главного? И что мне писать, чтобы успокоить мать и в то же время не портить жизни дочери?

И наконец, можно ли вообще написать фельетон, который выглядел бы со страниц газеты не пустым, забавным анекдотом, а настоящим фельетоном — злым, полновесным?

* * *

Кончил рассказывать Адольф Губиньш, с места поднимается Олег Алалаев и держит такую речь:

— Ад. Губиньш поведал нам о тех необычных, смешных людях, которые нет-нет да являются на прием к фельетонисту. Яхочу рассказать о людях обычных, не смешных, к которым нет-нет да приходится идти на поклон нам, фельетонистам. И хотя поначалу мой рассказ будет носить невеселый характер, прошу не сердиться, кончатся мои трагикомические приключения «хэппи энд». Как в американском кино. И Ол. Алалаев начал свой рассказ так:

КАК ХОРОНИЛИ ФЕЛЬЕТОНИСТА.

Я попал в трамвайную катастрофу, и «скорая» доставила меня, побитого, покалеченного, в больницу. Положение мое было признано безнадежным. Я узнал, что доживаю последние минуты, из разговора, который спокойно вели над моей головой три сотрудника больницы. Два сотрудника-санитара доставили меня из приемного покоя в травматологическое отделение и спросили третьего сотрудника — дежурного врача:

— Куда?

— В десятую палату на десятую койку.

— Не понесем, — говорят санитары и, опустив носилки на пол, начинают прикуривать от папиросы дежурного врача.

— Почему? — спрашивает дежурный.

И санитары с присущей им любовью к правде говорят:

— Выносить покойника с десятой койки до двери нужно через девять кроватей, а это неудобно.

— Кто вам сказал, что его придется выносить?

— А ты сам не видишь?

Дежурный врач еще не удосужился посмотреть на больного. Подстрекаемый санитарами, он наконец нагибается ко мне и сокрушенно вздыхает:

— Действительно, нести через девять коек носилки не с руки.

И, вызвав старшую сестру, дежурный говорит:

— Найдите этому больному койку поближе к двери.

— Он что, уже? — осведомляется старшая сестра и добавляет: — Тогда несите его в первую палату на первую койку.

— Не понесем, — говорят санитары, гася папироски. — Вынести его с первой койки будет удобно, да потом нести далеко. Вы положите его лучше в изолятор. Идти до анатомички из изолятора ближе, чем от первой палаты.

Я сам люблю правду. Сам всегда и везде требую; «Правду, только правду». Но если бы в эти тяжелые для меня минуты дежурный врач-правдолюбец посмотрел бы на меня не с точки зрения диспетчера, радеющего за рациональную транспортировку трупов, а с точки зрения человека; если бы врач-правдолюбец, наклонившись над носилками, пренебрег бы правдой ради двух незамысловатых слов лжи, хотя бы что-нибудь вроде: «Хо-хо, больной, а у вас ничего серьезного. Вы еще попляшете, повальсируете с девчатами», — мне бы от этой лжи было намного легче, чем от его правды.

Святая ложь бывает порой так нужна, особенно в больницах и особенно в разговоре с «безнадежными». Уверяю, ни один безнадежный никогда не потребует жалобной книги, чтобы, уличить дежурного врача или санитара во лжи, святой лжи. Я хотел подняться с носилок и сказать все это дежурному врачу и санитарам, когда лежал на полу у их ног. Но я не мог подняться, так было мне плохо, не мог сказать, что хотел, и только простонал:

— О… о!

Дежурный врач тотчас нагнулся, но не затем, чтобы узнать, что со мной, а затем, чтобы снова резануть мне в лицо правду-матку:

— У него начали уже синеть губы, а ну скорее несите больного в изолятор.

И меня понесли.

Сотрудники больницы еще только прочерчивали кратчайшую прямую от изолятора к анатомичке, а до редакции уже дошли слухи, что эта кратчайшая пройдена их фельетонистом. Ребята бегут с печальным сообщением к редактору Сергею Борисовичу. Тот тотчас вызывает заведующего редакцией, добрейшего и тишайшего Мишу Грохотова, и говорит:

— У нас несчастье.

— Слышал. Такой был хороший человек.

— Организуйте покойному достойные похороны. На Новодевичьем кладбище.

— На Новодевичьем у меня осталось всего два места. Одно для вас, Сергей Борисович, а второе для вашего первого заместителя Якова Яковлевича.

— Добейтесь места на Ваганьковском.

— Не дадут для фельетониста. Не тот контингент. Я рекомендую держать курс на Троекурово. Это тоже не плохое место. Филиал Новодевичьего. А в смысле условий здесь даже лучше. Воздух загородный, чистый. В жаркие дни лежать в Троекурове одно удовольствие.

Главный думает, обсуждает с заведующим редакцией, что сделать, чтобы посолидней проводить в последний путь фельетониста, а кто-то из редакционных доброхотов уже мчится на квартиру фельетониста поднимать его близких на протест. Те еще не знают, что их родич попал в скверную историю, а им (то есть моим близким) говорят:

— Не разрешайте им (то есть редакции) хоронить его (то есть меня) в Троекурове. Требуйте только Новодевичку или на крайний случай Ваганьково. Он (то есть я) фельетонист, литератор, а рядом с ним в Троекурове будет лежать неизвестно кто. Вокруг на сто метров ни одного видного писателя, профессора, генерала.

И как ни были опечалены близкие моей внезапной кончиной, честолюбие взяло в их сердце верх над печалью, и они помчались в редакцию с протестом.

Нужно сказать, что самый близкий мне человек из всех просто близких, а именно жена, вместо того чтобы возглавить поход просто близких за лучшее место их родичу, на лучшем из кладбищ города, не поверив слухам о кончине, помчалась в больницу узнать: что со мной?

За это она тут же была осуждена двумя просто мне близкими: дядей Вовой и его женой тетей Калей. Дядя и тетя сказали:

— Если бы она (то есть моя жена) любила его (то есть меня) по-настоящему, ей было бы совсем не безразлично, где они (то есть редакция) собираются хоронить его (то есть опять же меня).

И я не обиделся за это осуждение ни на дядю Вову, ни на тетю Калю, так как, узнав, что редакция собиралась хоронить меня не на Девичке, а где-то в Троекурове (а узнал я об этом, только выйдя из больницы), я, вместо того чтобы порадоваться, возблагодарить судьбу за то, что она вырвала меня из лап костлявой, всерьез обиделся и на нашего редактора Сергея Борисовича и на добрейшего и тишайшего Мишу Грохотова. Я две недели не разговаривал с ними за то, что они собирались похоронить его (то есть меня) не на том кладбище, которое считается в городе Первым, а на том, которое в утешение честолюбцам второго ранга именуется филиалом Первого.

Слаб человек. Даже вырвавшись оттуда, он спешит унести с собой назад все, что он принес туда, даже суету сует.

Мы отвлеклись рассуждением о честолюбии чуть-чуть в сторону и сделали это в тот момент, когда редактор давал решающую установку Мише Грохотову, что предпринять для достойных проводов фельетониста в последний путь.

— Главное не в том, где похоронить нашего дорогого товарища. Главное — как! — сказал редактор Мише Грохотову. — Организуйте похороны не по-сиротски, солидно. Мы не артель. Мы редакция. Купите венок. Пригласите хороший оркестр, так, чтобы в музыке чувствовалась наша скорбь, наша утрата.

Миша Грохотов и сам понимает, что редакция не артель, но где взять деньги на солидные похороны? Миша бежит за советом к главному бухгалтеру издательства.

— Николай Алексеевич, вы слышали, помер Олег Алалаев?

— Помер? — переспросил Николай Алексеевич и схватился за голову. — Ваш Алалаев не отчитался в авансе на командировку. За ним в подотчете осталось сто семьдесят два рубля. Как быть?

— Придется списать. Мы не артель, мы редакция. Нам нельзя крохоборничать, тащить честного, подававшего надежды покойника за сто семьдесят два рубля к прокурору. Совестно.

— Верно, совестно, — говорит главный бухгалтер и снова хватается за голову. Стонет.

А Миша Грохотов делает вид, что не слышит стона, и продолжает наступление на бухгалтерию:

— Николай Алексеевич, есть мнение…

— Мы не артель, а редакция! Слышал.

— Другое мнение. Проявить к покойному чуткость. Пригласить за счет издательства оркестр, купить венок…

— А где взять деньги? Смерть фельетониста — расход, сметой не предусмотренный.

— Олега Алалаева народ любил.

— Не весь. Тот, про которого он писал фельетоны, вряд ли.

— А что, если взять деньги из статьи «на массовую работу»? — делает предложение Миша Грохотов.

— Нельзя, очковтирательский привкус получается. Хороним одного, а пишем «массовая работа».

— Покупку венка можно спокойно отнести за счет статьи «приобретение и ремонт мебели», — делает новое предложение Грохотов. — Здесь привкуса нет.

— И привкуса нет, и денег по этой статье нет.

— Куда же они девались?

— Ты что, сам не знаешь? Деньги израсходованы на переоборудование кабинетов тринадцати членов редколлегии мебелью современного рисунка.

— Неужели у нас их тринадцать? — удивляется Грохотов и начинает считать членов редколлегии по пальцам.

Те члены редколлегии, фамилии которых не помнит заведующий редакцией, ему, сверяясь с ведомостью зарплаты, подсказывает главбух.

— Да, тринадцать! И куда их столько?

Но это наш тишайший уже не говорит, про это он только думает.

А говорит Грохотов следующее:

— Олег Алалаев много лет работал в нашем издательстве, неужели он и на венок себе не заработал? Неудобно.

Николай Алексеевич и сам понимает: неудобно. Учет. Бухгалтерская строгость. Но даже у самого строгого главбуха сердце, в конце концов, не камень. А если принять во внимание, что этот самый главбух не один год просидел рядом с этим самым покойником на футбольных матчах, кричал вместе с ним «шайбу», «тама»… Правда, покойник болел не за «Спартак», а за команду, имя которой заядлому спартаковцу главбуху и называть противно. Но все равно, человек ходил, болел. Свистел при всякой погоде, и ничего его не брало: ни грипп, ни воспаление легких, а тут несчастный случай на транспорте, и человеку приходится думать уже не о билете на завтрашний матч, а о венке на похороны.

И, вспомнив о бренности человеческой жизни, главбух приходит в философическое настроение. Перед его мысленным взором, как на сказочном киноэкране, бегут кадры еще не состоявшегося, завтрашнего матча «Спартак» — «Динамо». И, судя по этим кадрам, у «Спартака» все ладится: и комбинации, и передачи, и удары. Мячи чуть ли не каждые пять минут влетают в ворота той самой команды, имя которой так не хочется называть главбуху. А покойник не увидит уже завтрашнего матча. А может, это и хорошо, что не увидит? Ведь «Спартак» побьет, разгромит команду, за которую болел покойник. А вдруг не побьет? Нет, тогда покойнику тоже не следует быть на завтрашнем матче, видеть позор и унижение «Спартака».

И, вспомнив про покойника, главбух вспоминает про его похороны.

Как же быть с венком?

— А что, если отнести покупку за счет графы «командировочные расходы»? — предлагает Миша Грохотов.

И хотя по этой графе покойный не отчитался в прежнем авансе и остался должным издательству 172 рубля, главбух говорит:

— Это куда ни шло. Только как мы обозначим место командировки покойного?

— Троекурово, — говорит Миша Грохотов.

В общем, так или иначе, деньги были найдены, венок куплен, и вот, когда Миша Грохотов счел, что основная часть задания редактора выполнена, неожиданно выяснилось, что слухи о смерти фельетониста оказались, как писал некогда Марк Твен, сильно преувеличенными. Пострадавшему полегчало, и санитары, не без ворчания, понесли его из изолятора не туда, откуда ближе выносить, а туда, откуда выносить неудобно, а именно в десятую палату на десятую койку.

И Миша Грохотов, как только узнал об этом, тут же сунул с таким трудом приобретенный венок куда-то за шкаф и радостно побежал с двумя пачками «Беломора», купленными за его собственный счет, навестить больного товарища.

Через три месяца, когда все переломанные кости срослись, все раны зарубцевались, я отправился в редакцию. А тут самая неподдельная радость. Товарищи обнимают меня, тискают, спрашивают:

— Как у вас там, на том свете?

— Примерно так же, как у вас на этом. Газеты выпускаются скучные, фельетоны печатаются серые.

Так, посмеиваясь, вырываюсь я из дружеских объятий и иду на второй этаж в бухгалтерию получить причитающиеся мне деньги. А денег не дают.

— Почему?

— Много вычетов.

— За что?

Кассир Степан Иванович смотрит в ведомость, говорит:

— Аванс на командировку сто семьдесят два рубля — раз. Аванс оркестру — два. Венок на похороны — три.

— На чьи похороны?

Степан Иванович краснеет, показывает на дверь главбуха:

— Сходите к нему. Он скажет.

Я иду. Главбух Николай Алексеевич тоже краснеет, но денег тем не менее не платит.

— Если бы ты умер, — говорит он, — как нам сказали тогда, бухгалтерия денег с тебя на взыскивала бы. Списала бы. Но поскольку ты, слава богу, жив, расплачивайся.

И он подает мне договор: «Заключен с одной стороны «Оркестром стадиона «Финиш», именуемым в дальнейшем для краткости «Оркестром», с другой стороны: «Издательством», именуемым в дальнейшем для краткости: «Издательством», в том, что первый, а именно «Оркестр», обязуется исполнить в день похорон фельетониста Олега Алалаева 5 траурных мелодий. Из них 2 — во время панихиды в редакции; 2 — по дороге на кладбище в грузовике (грузовик со стульями обеспечивает «Издательство») и 1 мелодию на кладбище при захоронении.

За что «вторая сторона», а именно «Издательство», обязуется уплатить «первой стороне», а именно «Оркестру», 100 рублей (прописью сто) авансом при подписании данного договора и 100 рублей (прописью сто) на кладбище по окончании похорон».

К договору был приложен список пяти траурных мелодий, который обязывался сыграть оркестр. Я прочел название мелодий и остался доволен. Музыкальные номера были выбраны на мои похороны со вкусом, а вкус этот мог быть только одного человека — старшей машинистки. Она одна из всех сотрудников редакции, включая сюда и тринадцать членов редколлегии, любила серьезную музыку, одна была завсегдатаем симфонических концертов, даваемых в Большом зале Московской консерватории. Спасибо старшей машинистке. Мне не пришлось бы краснеть перед людьми, участвовавшими в моих похоронах, за плохой подбор траурных мелодий. Но боже мой, как было бы стыдно покойнику за исполнителей так хорошо подобранного репертуара — музыкантов оркестра стадиона «Финиш». Да о чем думали организаторы моих похорон, когда они поручали трубачам и барабанщикам, набившим руку на футбольном марше и галопе, играть марш Вагнера из «Гибели богов» или траурные мелодии Баха и Бетховена? Куда смотрели их глаза, когда они подписывали рваческий договор на 200 рублей (прописью, двести) за халтурное исполнение пяти музыкальных номеров? По 40 рублей за каждое покалеченное произведение. И самое обидное, что половину из двухсот рублей, выданную оркестру авансом, именно 100 (прописью сто), должен был оплатить едва не опозоренный этими оркестрантами покойник.

Нет, ни за что! Я злюсь, ругаюсь, а главбух Николай Алексеевич подсовывает мне в это время тяжеленный металлический венок из плохо раскрашенных иммортелей. Пустив в переплавку три таких венка, можно было бы сделать трактор. И вот за треть этого несостоявшегося трактора я должен заплатить 125 рублей.

Треть трактора от моего броска с грохотом падает на стол главбуха.

— Оставь себе. Платить за металлолом не буду.

Главбух Николай Алексеевич даже привскочил от возмущения:

— Ну, знаешь, Алалаев, это с твоей стороны нехорошо. Нетактично. Издательство пошло навстречу несчастному случаю, проявило чуткость, сделало на тебя затраты…

Я сам понимал, что делаю нехорошо. Не так отвечаю на чуткость. А поступить по-другому не мог. Мне после длительной болезни требовались деньги, и я вынужден был ходить просить не взыскивать с меня хотя бы часть долга.

Наш главбух не поддавался просьбам. Он с трудом еще мог пойти навстречу мертвому, но живому никогда. Поэтому мне пришлось перенести тяжбу сначала в РКК, потом в обком союза. И работники обкома, нужно отдать им должное, нашли выход из затруднительного положения: 100 рублей, выданных авансом оркестру стадиона «Финиш» за пять неисполненных траурных маршей, они обязали выплатить меня. А расходы на покупку металлических иммортелей взяли на профсоюзный счет. Мой бывший венок был заинвентаризован и передан на хранение нашему месткому. Венок висит сейчас в кладовой и ждет своего часа. А мы ходим и прикидываем: кого из нас сей символ металлической чуткости будет сопровождать в его командировке в село Троекурово?

* * *

Кончил Олег Алалаев рассказывать о курьезном приключении, героем которого был он сам, и руку подняла наша милая председательница Вал. Одинцова.

— Разрешите, — сказала она, — занять ваше внимание и рассказать о встрече, которая произошла не так давно у меня.

Вал. Одинцова была первой женщиной-фельетонисткой, которая просила у нас слово, и мы дружно крикнули ей:

— Просим! Пожалуйста!

И Вал. Одинцова начала говорить так:

ДОРОГАЯ МАМОЧКА.

I.

В комнату фельетонистов входят две женщины. Та, что помоложе, ей лет пятьдесят, заботливо поддерживает вторую, постарше, этой лет шестьдесят пять. Подводит ее к столу. Усаживает на диван. Дает платок вытереть слезы. Я смотрю на нее, думаю: «Кто эта заботливая женщина? Сестра? Соседка?».

— Не, — машет она головой. — Я Капитолине Прохоровне никто. Познакомились в рыбном магазине.

Женщина стояла в очереди к прилавку. Капитолина Прохоровна подходит, спрашивает:

— Что дают?

— Окуня.

Капитолина Прохоровна выбивает чек, возвращается к прилавку и прямо с ходу объявляет соседке по очереди:

— У меня зять тряпка, а дочь зверь!

И две незнакомые женщины, еще не разглядев как следует одна другую, начинают обмениваться внутрисемейной информацией. Продавец стучит черенком ножа по прилавку, кричит:

— Подходи, не задерживай. Разговаривать будете на кухне.

Женщины подходят. Продавец отвешивает каждой окуней, и две незнакомые женщины выходят на улицу. Та, что помоложе, тут же у выхода из магазина хватает за руку ту, что постарше, спрашивает:

— Дальше что? Про дочь-зверя. Рассказывайте.

И старшая, несмотря на то что место для беседы выбрано в спешке неудачно — старушку все время толкают, рассказывает. А женщина помоложе, ее тоже толкают, внимательно слушает.

Так как Капитолина Прохоровна, рассказывая, плачет, слушательница проникается к ней состраданием и ведет в райком партии, благо он находится всего за три дома от рыбного. Капитолина Прохоровна плачет и в райкоме. Секретарю тоже жалко старушку, и он, подняв телефонную трубку, звонит в редакцию.

— К вам придут сейчас две женщины. Старшую зовут Капитолиной Прохоровной. У нее серьезные нелады с детьми. Выслушайте. Напишите. Помогите старой матери.

Секретарь сажает старую мать с ее поводырем в свою машину и отправляет обеих женщин в редакцию. И вот женщины сидят на диване. У каждой в руке авоська, полная рыб. Маленькая комната фельетониста начинает наполняться запахом моря. Я закрываю глаза, и воображение переносит меня из уральского города в район далекой Алушты, где я проводила лет десять назад свой отпуск. Раннее июньское утро. К берегу только что подошел с ночного лова баркас, полный скумбрии. Рыбаки ждут автомашину, чтобы начать разгрузку, и пока лежат на гальке, отдыхают. От земли до самого неба тишина. Только волны, взбегая на берег, чуть слышно шепчутся с голышами: ш… ш… ш…

Открываю глаза, смотрю на Капитолину Прохоровну, и мне кажется, что передо мной добрая, ласковая бабушка, которая рассказывает мне, своей внучке, сказку тоже про добрых, ласковых принцев и принцесс.

Капитолина Прохоровна и в самом деле шевелит губами, раскрывает рот. Она что-то говорит, но что? Я после ночного дежурства. Не выспалась. Устала. Закрыла глаза на минутку и никак не могу очнуться. Мои уши заложены воображаемой тишиной. Но вот слова начинают доходить до моего сознания. Они толкают меня в грудь, бьют по лбу, переносят с солнечного берега Алушты в тесную комнату редакции. Вещи и люди становятся на свои места. Нет баркаса с ночным уловом, есть только авоськи с уснувшей рыбой. Рассказ старой матери не о добрых принцах и принцессах, а о родных детях — злых, жестоких.

Мать родила и вырастила пятерых. И все пятеро матери не в радость. Пятеро детей, а живет мать в чужом доме.

— У ваших детей тесные квартиры? — спрашиваю я.

Прежде чем ответить, Капитолина Прохоровна долго собирается с силами, наконец говорит:

— Старший у меня полковник. У него две комнаты. В каждой висит клетка с канарейкой. Две собачки у них, держат взамен детей. У каждой собачки своя постелька. Свой матрасик. Полковник спит с женой тоже на мягком. На пуховой перине, на пуховых подушках, а мне, матери, сын-полковник стелет дерюжку на полу в передней. «Спи, дорогая мамочка».

В этом месте Капитолина Прохоровна останавливается, чтобы поплакать, вместе с ней плачет женщина помоложе, а вслед за ними начинаю плакать и я.

Раньше других берет себя в руки Капитолина Прохоровна.

Мы еще ревем, а она продолжает рассказ:

— Решила уйти к другому сыну. Вертеринару.

— Вертеринар — это собачий доктор, — объясняет женщина помоложе.

— А вертеринар хуже полковника, — продолжает рассказ мать. — Жила у него, натерпелась, наплакалась. Сами едят четыре раза в день. Вкусно едят. Жирно. Себе с женой они делают каклеты. Жарят курей. На закуску кладут витчинку. На сладкое хрухты. А мне давали есть всего два раза. Утром и в шесть вечера. Утром супчик, а в нем три крупинки или три макаронины. А вечером жидкую кашку, сваренную на воде, или пюре из тертой картошки. Я тощаю, еле ноги ношу. Плачу, говорю:

«Сыночек, исть хочу».

А он отвечает:

«Молитесь, дорогая мамочка, чтобы бог скорей вас к себе прибрал. На небе харч лучше».

Женщина помоложе слушает за сегодняшний день этот рассказ в третий раз. Сначала на ступеньках рыбного магазина, потом в райкоме партии и, наконец, сейчас в редакции и каждый раз плачет, причитает:

— И это родной сын! И это член партии!

— Как, разве он член партии?

— У нее все пятеро члены партии.

— Не может быть, — говорю я.

— Может! — заявляет женщина помоложе. — Вы послушайте, что она будет сейчас про своего младшего говорить.

Я смотрю на Капитолину Прохоровну. Та вытирает слезы и начинает говорить про младшего.

— Токарь он у меня. Душой добрый.

— Ты скажи, что он делает, — говорит женщина помоложе.

— Бьет он меня.

— Добрый и бьет?

— Без характера. Жена им крутит, заставляет.

— Он не только бьет, — добавляет женщина помоложе. — Он привязывает мать на целый день к ножке стола.

— «Сиди, дорогая мамочка!» — снова говорит Капитолина Прохоровна и после этой фразы опять достает платок, плачет.

Вместе с нею плачет, причитает женщина помоложе, а вслед за нею начинаю реветь и я. Фельетонист-мужчина, конечно, обошелся бы без слез, а я, каюсь, ревела. Пила воду, чтобы успокоиться. Успокоюсь на время; как только Капитолина Прохоровна дойдет до фразы-эпитафии: «Спи, дорогая мамочка», — меня кидает в слезы.

У Капитолины Прохоровны кроме трех сыновей было две дочери: кандидат технических наук и кандидат физических наук. Одна, у которой муж был тряпкой, — зверь, а вторая, у которой муж не был тряпкой, — потаскушка. Пятеро детей, пять печальных рассказов, пять заключительных фраз-эпитафий, и после каждой — слезы.

Женщины с авоськами ушли, а я сижу, не могу успокоиться. В три часа репортеры из отдела информации идут в столовую. Заходят, за мной. Я машу им рукой:

— Идите, догоню.

Пообещала, но не пошла в столовую. Час назад очень хотелось есть, а после рассказов матери аппетит пропал.

Перед концом работы снова звонит секретарь райкома.

— Была у вас эта несчастная старая мать? Рассказала про детей? Правда, страшно?

— Очень.

— Уже пишете?

— Сяду завтра.

— Вы бы сели сейчас. Под настроение. Пока злость на этих гадов не прошла.

— Не пройдет.

II.

Утром по дороге в редакцию захожу в ветеринарную лечебницу посмотреть, как выглядит второй сын Капитолины Прохоровны. Собачий доктор. Вхожу, спрашиваю:

— Я могу видеть Клима Владимировича?

— К Климу Владимировичу на сегодня все номера розданы, — говорит санитарка-швейцар. — Могу проводить к Розе Ивановне или к Борису Кондратьевичу.

Объясняю санитарке, кто я.

— Из редакции. Иду к Климу Владимировичу не на прием, по делу.

Санитарка-швейцар поднимается с табуретки и ведет меня в большой светлый зал.

Три двери. Около каждой стулья. У двух дверей, где принимают Роза Ивановна и Борис Кондратьевич, один-два посетителя, а около двери Клима Владимировича тесно от ребятишек. Мальчики, девочки. У каждого в руках ящичек, корзина, кошелка, и из каждой на вас смотрит зверек или птичка.

— Ребятня! — говорит санитарка. — К другим врачам не идут. Часами сидят у этой двери, лишь бы показать своего больного дяде Климу. Он для них вроде доктора Айболита.

— Айболит был добрым, отзывчивым.

— И Клим Владимирович добрый.

— Что-то не верится.

— Почему?

Я молчу, не отвечаю санитарке. Зачем раньше времени раскрывать свои карты.

Санитарка подходит к средней двери. Дети хором говорят:

— Нельзя. Дядя Клим делает операцию.

— Кому?

— Воробью.

Хозяйка воробья, девочка с большим розовым бантом, как услышала слово «воробей», так тут же залилась слезами. Санитарка-швейцар гладит ее по головке, спрашивает: что с ней? Как зовут? И дети, сидящие на соседних стульях, объясняют, что девочку зовут Нинель, а плачет она потому, что ей жаль воробья.

В этом месте девочка Нинель решает вступить в разговор. Она говорит только одно слово «Генка» и снова заливается слезами.

Мальчики и девочки объясняют. Генка — это брат Нинель. Утром Генка сбил из рогатки воробья с дерева. Все думали — воробей убит. Он лежал в пыли, не двигался. А воробей был в обмороке. Генка сломал воробью ножку. Нинель, вместо того чтобы идти в школу, побежала в ветлечебницу, и вот теперь дядя Клим накладывает на сломанную ножку шины.

— Господи, — говорю я. — У воробьишки ножка тоньше спички, разве можно взять ее в шины?

— О, дядя Клим! — восхищенно говорит мальчик с черепахой.

А девочка с кошкой прибавляет:

— Он и осе мог бы срастить ножку, только осы злые и за них никто не просит.

— Ребята, — обращается санитарка-швейцар к детям, показывая на меня, — эта тетя из редакции. Она пойдет к дяде Климу без очереди. Вы пропустите ее. Хорошо?

В ответ ребята не очень дружно отвечают «хорошо» и начинают пересаживаться со стула на стул, чтобы освободить мне место рядом с дверью доктора. Я говорю «спасибо», сажусь, и почти тут же ко мне подходят две школьницы с трехшерстным котенком. Девочки сначала молчат, потом, пошептавшись, набираются смелости, спрашивают меня:

— Тетя, а вы можете отличить мальчика от девочки?

— Как будто.

— Тогда скажите, кто это? — спрашивают девочки и протягивают мне трехшерстного.

Оглядываю котенка и говорю:

— Мальчик.

— А я что говорила, — укоризненно шепчет одна из девочек.

Вторая девочка смотрит на меня исподлобья. Она явно не верит в мое умение отличить кота от кошки. Хочет что-то сказать и, не сказав, отходит со второй девочкой в конец очереди.

Девочка с розовым бантом перестает плакать и начинает рассказывать про девочек, которые только что разговаривали со мной.

Это, оказывается, сестры-близнецы. Они давно хотят завести котенка, а их мама не хочет. Мама сказала им:

— Будет не кот, а кошка, утоплю.

Месяц назад девочкам кто-то, подарил котенка. Девочки спросили: а он кто? Хозяин сказал — кот. Девочки не поверили, показали котенка дворнику, и дворник тоже сказал — кот.

— А их мама, — говорит девочка с розовым бантом, — утопила кота, потому что он был кошкой.

Поведение мамы возмущает меня. Девочка с розовым бантом видит это и говорит:

— Девочки не хотят, чтобы их мама утопила в ведре и этого котенка.

— Этот котенок — кот, его не утопят.

А девочка с розовым бантом тянется к моему уху, шепчет:

— Давайте пропустим этих сестер без очереди. Им только на минутку.

— Нам только на минутку, — эхом повторяет с той стороны очереди одна из сестер, а вторая добавляет:

— Спросим у дяди Клима, кто котенок: мальчик или девочка?

— Ладно, идите, — говорю я.

Очередь снова пересаживается со стула на стул с тем, чтобы я могла уступить место у двери сестрам-близнецам. Я уступаю, сажусь на стул дальше. Сестры говорят «спасибо» и садятся вдвоем на один стул.

Проходит еще минута, и девочка с розовым бантом снова тянется к моему уху.

— Давайте пропустим вон того мальчика.

Я начинаю сердиться:

— А что у того мальчика?

Девочка бежит к мальчику, который сидит за три стула от нас, и ведет его ко мне. Мальчику лет двенадцать. На месте носа у него запятая. Загорелая мордашка обсыпана веснушками, как венская булочка — маком. Мальчик в рваной рубашке, но гордый. Он сам ничего не говорит, ни о чем не просит. Все это делает за него девочка с розовым бантом.

— Скажи тете из редакции, что у тебя?

Мальчик молча раскрывает кошелку, и я вижу окровавленного петуха-минорку. Голова побита, изранена. Гребень разорван, глаз вырван и висит на сантиметр ниже положенного места на двух жилках.

Я зажмурилась, спрашиваю:

— Кто его так?

Мальчик молчит, отвечает все та же девочка с розовым бантом:

— Он подрался с соседским петухом.

Со всех стульев несутся дополнения:

— Тот малайский.

— В два раза больше.

— У того шпоры.

— Это, он не шпорами, а клювом выклевал.

— Глаз может прижиться! — говорит мальчик с черепахой.

— Глаз не может прижиться! — говорит одна из сестер-близнецов.

Начинается спор. На шум приходит санитарка и укоризненно показывает ребятам на дверь, за которой дядя Клим накладывает шины на сломанную ногу воробья. Спор сразу затихает. Санитарка уходит, и в наступившей тишине девочка с розовым бантом полушепотом рассказывает мне о трагедии, которая чуть было не разыгралась после петушиного боя.

Хозяин петуха с выклеванным глазом, шофер автобуса, решил отрубить раненому голову. И пока шофер ходил за топором, сын шофера, гордый мальчик в рваной рубахе, выкрал петуха и прибежал с ним в ветеринарную лечебницу. И теперь жизнь Петьки была в руках дяди Клима. Если дядя Клим возьмется приживить Петьке глаз, ему не отрубят голову. Если не возьмется, быть петуху зажаренным.

Девочка с розовым бантом ведет свой рассказ столь хитро, что из дальнейших объяснений выясняется: жизнь петуха зависит не только от дяди Клима, но и от поведения тети из редакции. Выклеванный глаз хоть и висит на ниточке, но еще живой, и если тетя из редакции не уступит очереди, то выклеванный глаз уснет, замутится, и тогда шофер отрубит Петьке голову.

Около дюжины детских голов — мальчишечьих и девчоночьих — сразу поворачиваются в сторону тети из редакции, ждут от нее ответа.

И тетя, взяв пример с мальчика в рваной рубахе, тоже молча и тоже гордо пересаживается еще на один стул дальше от двери.

Скажу прямо: пересаживаться мне не хотелось. Я занималась расследованием важного дела. Старую мать долго обижали родные дети. И во имя этой матери я могла, имела право, не обращая внимания на раненых петухов, черепах, воробьев, войти в дверь сына Капитолины Прохоровны вне всякой очереди.

Я имела право и не могла им воспользоваться. И дело было совсем не в том, что я, как сердобольная дама-патронесса, жалела раненых петушков и покалеченных воробушков. Меня занимали мальчики и девочки, которые принесли раненых и покалеченных. Эти мальчики и девочки отличались от тех, которые жили у нас в доме, отличались от моих собственных детей. У меня было их двое. Мальчики-погодки одиннадцати и двенадцати лет. Я не говорю, что мои могли бы отрубить топором голову раненому петуху. Не утверждаю. Не знаю. Но зато я знаю наверняка, что мои не понесли бы Петьку в ветлечебницу и не сидели бы с ним два часа в очереди к врачу. Мои бы махнули на раненого рукой и помчались бы на соседний двор гонять футбольный мяч.

Я смотрю на сына шофера и думаю: мальчик, который вырвал из-под топора раненого петуха, вырастет обязательно благородным человеком. Такой не сможет обидеть слабого, сделать подлость ближнему, написать на сослуживца анонимку.

G сына шофера мой взгляд падает на девочку Нинель с розовым бантом. Санитарка хотела пропустить тетю из редакции к ветеринарному врачу вне очереди. А у тети в руках пусто. Ни раненых, ни покалеченных. Девочка с розовым бантом решает, что пустить такую тетю к врачу, раньше мальчика, у которого в руках петух с выклеванным глазом, несправедливо. И она очень тактично начинает восстанавливать справедливость, оттесняет тетю из редакции на три стула дальше от двери, и сажает на освободившееся место мальчика с петухом, мальчика с черепахой и девочек с трехшерстным котенком.

Мои сыновья не догадались бы сделать такое. Мои были черствее. Я думаю: почему? И прихожу к выводу: мои никогда не возились ни с котятами, ни с кутятами. Не растили их. Не заступались за слабых ни перед большими собаками, ни перед мальчишками, которые ходят с рогатками. Благородные рыцарские чувства если и были в моих мальчиках, то они не находили себе применения, не развивались. Черепах, петухов, ежей мои видели не живыми, а на рисунках. Нарисованному петуху не больно, если ему выклюют глаз, разорвут гребень. Нарисованные не дышат, не кукарекают, не едят с ваших ладоней зерен, не требуют у ребенка помощи, покровительства.

Помню, мой старший, когда ему было пять или шесть лет, притащил в дом котенка. Тот в первый же день напикал в комнате, а я, вместо того чтобы приучить котенка к песочку, решила отделаться от него. Нет, не утопила. Я подбросила его во двор дома через десять домов от нашего дома.

А что, если мне сейчас обратиться к помощи живой природы, станут ли мои дети похожими на сына шофера? Конечно, дарить двенадцатилетним мальчишкам-футболистам котенка поздновато, а что, если принести им щенка? И не от какой-то там болонки, а от овчарки? Щенка, которого можно вырастить, сделать служебной собакой, подарить пограничникам?

Сижу, думаю, где достать щенка, совсем забыв, зачем я пришла в ветлечебницу, а он, виновник и причина моего прихода, появляется в это время в дверях своего кабинета.

«Айболит», — сказала санитарка-швейцар.

Маленький, седенький, бородка клинышком — таким я запомнила доктора Айболита по книжкам Детиздата. А сын Капитолины Прохоровны был похож не на Айболита, а на дядю Степу, героя другой книжки, другого автора. Только этот дядя Степа, в отличие от того, был не во флотской форме, а в белом халате врача.

Голова вровень с верхней дверной перекладиной. Ладони как лемехи у плуга. Пальцы напилены из толстой кизиловой трости. Смотрю и не понимаю: как такими пальцами ставить шины на сломанную воробьишкину ногу?

— Дядя Клим, — говорит девочка с розовым бантом и кидается к нему.

Дядя Клим раскрывает перед девочкой лемех-ладонь, и в этой ладони, словно годовалый ребенок на большой отцовской постели, лежит воробушек.

— Срастить ножку, как тебе хотелось, не удалось, — виновато говорит девочке густой бас из-под потолка. — Пришлось поставить воробью протез.

Дети, сидящие рядом, встают на стулья, тянутся, хотят посмотреть, как выглядит воробей на протезе. И я встаю. И я тянусь вместе со всеми. И мне интересно.

— А он из чего, этот протез? — спрашивает мальчик с черепахой.

— Наша промышленность, к сожалению, не выпускает протезов для воробьев, — гудит голос все оттуда, из-под потолка, — я попробовал изготовить его сам из скрепки для бумаг.

— И на нем можно будет ходить?

— Не знаю. Давайте проверим, — говорит ветврач и кладет воробья на стул.

Воробей поначалу лежит неподвижно, потом встает на ноги, отряхивается и делает два первых прыжка. Тук. Тук. Скрепка стучит по стулу, как настоящая деревянная клюка.

Это так неожиданно, что все мы смеемся.

Девочка Нинель с розовым бантом обижается за воробья-инвалида, прячет его в коробочку, спрашивает:

— Что с ним дальше делать?

— Вон окно, выпусти на волю.

— Я выпущу его у нас во дворе.

— Там, думаешь, воробью будет лучше?

— Там у него, может быть, осталось гнездо, дети?

— Молодец, умничка, — гудит ветврач и оборачивается к сестрам-близнецам: — Что у вас?

Сестры поднимают над головой трехшерстного котенка.

— Кто он: мальчик или девочка?

Котенок уплывает под потолок.

— Мальчик, — слышится сверху.

— Что, что я говорила! — заверещала внизу одна из сестер.

Вторая сестра отводит верещунью в сторону и начинает шептать ей что-то на ухо.

— Вы не верите мне? — слышится сверху.

— Они верят. Они боятся, что мама не поверит и утопит этого мальчика в ведре вместо девочки, — говорит хозяйка воробья-инвалида.

— Ваша мама не верит глазу, не верит слову. Она верит только справке. Это пожалуйста. Вас как зовут? — спрашивает ветврач.

— Люся, — говорит одна.

— Наташа, — добавляет вторая.

Врач вытаскивает из кармана бланк поликлиники и, приложив его к стене, что-то пишет на нем, потом читает написанное вслух:

— «СПРАВКА.

Сим удостоверяется, что трехшерстный котенок, доставленный на экспертизу в ветеринарную лечебницу Люсей и Наташей, признан котом, а не кошкой.

Что удостоверяется подписью и печатью».

Передайте эту справку маме, а на словах скажите — трехшерстный кот в доме к счастью.

Ветврач-гигант говорит и оборачивается к следующему пациенту. Мгновение — и черепаха оказывается под потолком.

— Что с ней?

— Боюсь, умрет она с голоду, — говорит мальчик.

— Давно не ест?

— Неделю.

— Черепахи могут голодать и дольше. Полгода, даже год.

— Как так?

— Ты что читал про черепах?

— Книжку о Каракумах. Там написано про черепах мало.

— Сходи в городскую библиотеку, возьми Брема, а еще лучше иди в зоопарк, запишись в юннаты, — басит ветврач и подходит к гордому мальчику: — Что у тебя?

Тот молча раскрывает кошелку и показывает залитого кровью петуха.

— О…о, — гудит, рокочет под потолком. — Этого пациента придется осмотреть внимательней.

Лемехи-ладони забирают Петьку и скрываются с ним за дверью врачебного кабинета.

Ветврач-гигант производит на меня хорошее впечатление. Мне нравится, как он держится, разговаривает с ребятами. Как осторожно берет в свои ручищи больных зверьков и птичек.

Я говорю это не в оправдание сына Капитолины Прохоровны. Я просто подытоживаю свои наблюдения и делаю такой вывод. С четвероногими и пернатыми этот сын ведет себя по-человечески, а к родной матери относится по-зверски.

Два сердца в одной груди. Человек делает из канцелярской скрепки протез для воробья. Это на людях, в лечебнице, А дома, один на один, он морит голодом старую женщину. Аномалия. Изобразить такую аномалию в фельетоне можно очень хлестко, а как объяснить ее?

Сижу, ломаю голову, а операция в комнате напротив тем временем подходит к концу, и ветврач с Петькой в руках показывается в дверях. Разорванный гребень У Петьки сшит, глаз заклеен черным пластырем. Ну, не петух — адмирал Нельсон. Я улыбаюсь неожиданному сходству, а гордый мальчик смотрит на пластырь с тревогой. Спрашивает:

— Приживить было нельзя?

— Выколотое и выклеванное, к сожалению, не приживляется. Можно было бы произвести другой эксперимент: одолжить для твоего Петьки глаз у здорового петуха. Но тут встает вопрос: есть ли смысл ослеплять одно живое существо, чтобы сделать зрячим другое? Тем более что гарантий на удачу никаких.

— Отец отрубит Петьке голову.

— Он что, человек злой?

— Был бы добрый, не добивал бы раненого.

— Может, это не от злого сердца. От бережливости. Отец думал: а если побитый петух околеет? Тогда куда его — только на помойку. Рабочему такая роскошь не по карману. А раз Петька будет жить, топтать кур и одноглазым, рубить ему голову нет смысла. Иди домой, не бойся, все будет в порядке.

Гордый мальчик идет к выходу, ветврач спрашивает меня:

— А у вас что?

Я лезу в сумочку за редакционным удостоверением и слышу дыханье бегущего, запыхавшегося мужчины. Мужчина спешит, несет на вытянутых руках пушистую, притихшую собачонку.

— Доктор, одна надежда на вас. Спасите Романа.

— Что с ним?

— Паралич.

— Я хирург. Терапевт принимает в соседнем кабинете.

— Люция Карловна верит только вам одному.

— Кто это Люция Карловна?

— Жена. Сделайте исключение ради нее. Помогите собачке.

— Двадцать пять капель валерьянки, — говорит ветврач в дверь своего кабинета.

Медсестра выносит валерьянку. Ветврач подносит ее не собачке, мужчине. Велит выпить. Тот пьет. Ветврач говорит мне: «Простите» — и уносит собачку к себе в кабинет.

Мужчина хоть и ниже ветврача ростом, но тоже не меньше метра восьмидесяти сантиметров. На пиджаке мужчины значок мастера спорта, а он сидит бледный, лоб в поту. Я злюсь, говорю мастеру спорта:

— Стыдно мужчине доводить себя до предобморочного состояния из-за какой-то собачонки.

Мужчина не стыдится, отвечает:

— Это не собачонка, это собака — пудель высоких кровей и редчайшей коричневой окраски.

— Да пусть хоть золотой! Бриллиантовой!

— Пусть, — устало отвечает мужчина и, тяжело вздохнув, добавляет: — Да разве я за собаку волнуюсь, я за жену, Люцию Карловну. Два года назад у нас был другой пудель, Мишка. Тоже высоких кровей. И пяти месяцев от роду этот Мишка гибнет от паралича. У жены от горя — удар. Три месяца врачи бились, лечили, с трудом спасли Люцию Карловну от смерти. Я просил, умолял ее не заводить больше собак. Год она — мучилась, не заводила, а потом принесла нового щенка, Ромку. Сына знаменитого шнурового пуделя Гришки. А теперь и у этого паралич. Если Ромка погибнет, у жены будет второй удар, а второго она не выдержит.

— Детей у вас нет?

— Нет.

— Все от этого. Заведите.

— Хотели. Врачи запретили Люции Карловне рожать по состоянию здоровья.

— Рожать нельзя, пусть начнет работать.

— Она работает.

— Где? Кем?

— В городской библиотеке были? Видели бюст Лермонтова? Это ее работа. Для городского Дома пионеров она сделала композицию «Школьники». На городском стадионе у входа стоит «Баскетболистка», у выхода «Футболист»… Это все лепила она.

— Ваша жена талантливый человек.

— Талантливый, добрый, умный, но, как только дело коснется паршивой собачонки, умный человек сразу глупеет.

— Это не паршивая собачонка, эта собака — пудель высоких кровей…

— Я волнуюсь за жизнь жены, а вы иронизируете.

— Простите.

— Только не было б у нее второго удара!

Из врачебного кабинета слышится лай. Мастер спорта кидается туда, а ему навстречу ветврач с пуделем Романом в руках.

— Танцуйте. У вашего пуделя нет паралича.

Ветврач опускает пуделя Романа на пол. Тот стоит, похожий не на собаку, а на игрушечную овечку, сшитую из коричневой каракульчи. Овечка идет на прямых ногах, чуть покачиваясь. Передние ноги ступают уверенно, задние нет.

— Видите, видите? — с ужасом говорит мастер спорта.

— Это не паралич, воспаление седалищного нерва,

— У нее, у собаки?

Мастер спорта разводит от удивления руками.

— Я сам страдаю ишиасом. Откуда у меня эта болезнь — известно. Я альпинист-высокогорник. Застудил седалищный нерв, исследуя перепады ледника Сурган на Памире, а пудель Ромка живет в квартире со всеми удобствами, спит в моей постели. Скажите, чем лечить Романа?

— Тем же, чем лечитесь сами. Внутрь анальгин. Наружно дважды в день греть спину синим светом. Кроме того, я рекомендую сделать собаке четыре инъекции пенициллина.

— Собаке — пенициллин?

— Да!

— Куда?

— В то же место, куда и вам.

— А у собак есть «то же место»?

— Оно есть даже у мухи.

Мастер спорта лезет в карман, чтобы отблагодарить. ветврача трешницей. Тот сердится, говорит:

— Простите, не знаю, как вас зовут…

— Владимир Степанович.

Пальцы ветврача, напиленные из толстой кизиловой трости, угрожающе сжимаются в кулак.

— Все понял, — говорит высокогорник-альпинист. — Простите, больше не буду.

И, взяв пуделя Ромку на вытянутые руки, мастер спорта спешит к выходу.

Кулак размером с хорошую гирю разжимается, и ветврач, открыв дверь своего кабинета, отрывисто бросает мне:

— Входите.

— Минуточку, минуточку!

Это кричит санитарка-швейцар и подводит к ветврачу нового мужчину с новой собакой в руках.

— Директор лечебницы просят, чтобы вы приняли их первыми, — говорит санитарка и спешит назад на свой пост к парадной двери.

— Да, пожалуйста, — подтверждает новый мужчина с новой собакой.

— Сейчас очередь этой дамы, — говорит ветврач.

Я хочу войти в дверь кабинета, а новый мужчина бесцеремонно становится впереди меня и говорит ветврачу:

— Сначала выслушайте меня.

— Слушаю.

— Я помощник и референт Аверкия Михайловича.

— Простите, не знаю такого.

— Аверкий Михайлович — зампред облисполкома. Друзья из ГДР подарили Аверкию Михайловичу чистопородного фокстерьера, и Аверкий Михайлович просит вас усечь до нужного размера этому фокстерьеру хвост.

— Приму даму и усеку.

— Сначала выслушайте меня, — снова просит референт.

— Слушаю, — снова отвечает ветврач.

— Я привез фокстерьера на «Волге». А «Волга» может каждую минуту понадобиться Аверкию Михайловичу. Вы понимаете меня?

— Нет.

— Примите меня первым, чтобы я мог скорее отпустить «Волгу».

Ветврач непреклонен.

— Первой пойдет эта дама, — в третий раз говорит он.

Мужчина, приехавший с фокстерьером на «Волге» зампреда, начинает сердиться.

— Аверкий Михайлович, — говорит он, — человек в нашем городе широко известный, а врач городской лечебницы, простите меня, не может проявить уважения к нему, принять его первого помощника и референта вне очереди.

— Простите и вы меня, — отвечает доктор. — Врач городской лечебницы с удовольствием проявил бы уважение, если бы Аверкий Михайлович попросил врача усечь хвост его первому помощнику и референту. Но поскольку для усекновения прислан не референт, а фокстерьер, а референт состоит лишь сопровождающим при фокстерьере, пустить его вне очереди впереди дамы не могу.

И, преградив могучим торсом дорогу мужчине с собакой в руках, ветврач снова говорит мне:

— Входите.

Вхожу и думаю, какой роскошный абзац будущего фельетона подарил мне этот полупомощник, полуреферент.

Да, но если этот абзац выставит в смешном виде одну сторону (первого помощника и референта), то другую (ветврача) он покажет человеком принципиальным, благородным. А мне это совсем ни к чему. Я намерена не хвалить, а критиковать сына Капитолины Прохоровны.

«Минуточку, минуточку», — как говорит санитарка-швейцар.

А ведь то же благородство можно обратить не в похвалу сыну, а для развенчания его двуличия. Вот какой хороший этот сын на публике и вот какой нехороший дома.

Сижу рассуждаю, а он — «хороший и нехороший» в одном лице — уже в третий раз терпеливо обращается ко мне, спрашивает:

— Что у вас, гражданка? Слушаю.

— Простите.

Лезу в сумочку, говорю:

— Вот мое удостоверение.

— В ветлечебнице демократические порядки. Мы лечим животных, невзирая на служебное положение их владельцев! — походя кусает меня ветврач.

— Я не собираюсь лечить здесь животных. Я хочу поговорить с вами.

— На тему?

— Отцы и дети. Точнее, о ваших взаимоотношениях с матерью!

Ветврач перестает острить. Спрашивает:

— А вы, собственно, кто?

Я бы тоже могла куснуть ветврача, проехаться насчет его антидемократичности, но не стала этого делать и полезла в сумочку за редакционным билетом.

— Моя мать была в редакции?

— Была.

— Жаловалась?

— Да.

Ладони-лемехи стискивают с двух сторон голову ветврача-гиганта, и он, забыв о моем присутствии, сидит с закрытыми глазами. Теперь уже мне приходится трижды стучаться, окликать его:

— Давайте поговорим, доктор!

Ветврач открывает глаза.

— О чем?

— Почему вы, добрый, отзывчивый на работе, дома держите себя тираном?

— Истязаю старушку мать, морю ее голодом?

— Совершенно верно.

— Разрешите не отвечать на этот вопрос?

— Почему?

— Устал. Надоело.

— Вы уже говорили по этому поводу? С кем?

— Спросите у секретаря партийной организации. Зовут ее Роза Ивановна. Принимает она в соседнем кабинете.

Сказав это, сын Капитолины Прохоровны открывает дверь и говорит полупомощнику, полуреференту:

— Если вы не раздумали усекать фокстерьеру хвост, входите.

Тот вошел, мне пришлось выйти. Так бесцеремонно со мной не поступал еще ни один герой моего будущего фельетона. Злюсь. Иду в соседний кабинет. А там за отсутствием пациентов ветврач и ветсестра сидят вяжут. Ветврач — свитер, ветсестра — теплый шарф.

— Разрешите войти?

Ветврач прячет вязанье в стол, поднимается навстречу вошедшей. Смотрит, что у той в руках: кошка, собака, петух, черепаха? А у той в одной руке сумочка, в другой блокнот.

— Вы ко мне?

— Только не к врачу, а к парторгу.

— Слушаю.

Я начинаю разговор так, как его начинают все фельетонисты:

— В редакцию поступила жалоба на ветврача Мышкина Клима Владимировича.

— От кого?

— От его матери.

И Роза Ивановна делает то же самое, что пять минут назад сделал ее коллега из соседнего кабинета. Хватается обеими руками за голову.

— Мать ветврача была у меня в редакции. Плакала.

— И у меня была, и у меня плакала. И я под впечатлением ее рассказа уговорила, заставила руководство немедленно отстранить ветврача Мышкина от работы. А когда разобрались, выяснилось, зря обидела Клима Владимировича. Виноват не он, а она.

— Мать?

— Оговаривает она его.

— Родного сына? Не может быть.

— Члены партбюро тоже не поверили мне. Создали комиссию. Та ходила, проверяла. Разговаривали с соседями. В квартире Мышкина живет семь семейств, двадцать четыре человека. И ни один не подтвердил обвинений матери. Все ругали ее, а сына жалели, удивлялись его долготерпению. Пришлось нам закрыть дело Мышкина, восстановить его на работе. Извиниться за поспешное, необоснованное увольнение. А через год новая жалоба, на новое тиранство. Клима Владимировича снова вызывают для разговора — сначала руководство лечебницы, потом председатель месткома, потом я, как секретарь парторганизации. Создается новая комиссия. Эта разговаривает не только с теми людьми, которые живут с ветврачом Мышкиным в одной квартире, а с жителями всего подъезда, их на пяти этажах оказалось сто пятнадцать человек. И результат тот же. Все ругают мать и жалеют сына. Вот, читайте.

И, вытащив из несгораемого шкафа толстенную папку, Роза Ивановна кладет ее передо мной.

Здесь выводы двух комиссий. Записи разговоров со всеми соседями. Читаю и думаю: мать оговаривает сына, а зачем?

III.

Выхожу из ветлечебницы. Иду по улице, рассуждаю: «Предположим, мать сердита за что-то на сына-«вертеринара», мстит ему. Но у нее же не один сын, а три. Да еще две дочери, и она всех пятерых обвиняет в тиранстве. Неужели она оговаривает всех?».

Бегу на завод, где работает сын-токарь, и начинаю разговор с секретарем парторганизации стереотипной фразой:

— В редакцию поступила жалоба на члена вашей парторганизации Митрофана Влдадимировиач Мышкина.

— От матери?

— От матери.

— Пишет, что сын бьет ее, привязывает к ножке стола?

— Вы все уже знаете?

— Трижды заседали, разбирались. В этом году, в прошлом, в позапрошлом…

Я разворачиваю еще одну толстенную папку, читаю еще несколько десятков свидетельских показаний, и, хотя дом, где живет сын-токарь, не тот, в котором живет сын-ветврач, и соседя у токаря не те, показания не тех соседей те же. Сын — хороший человек, а мать — не дай боже.

На следующий день я уже не пешком, а для скорости на редакционной машине объезжаю остальных троих детей Капитолины Прохоровны: сына-полковника и двух дочерей — кандидата технических наук и кандидата физических наук.

Говорю не только с ними, но и с секретарями их парторганизаций, с их соседями. Читаю выводы еще шести комиссий. И что же?

IV.

Шесть лет назад в Голынино, это в тридцати пяти километрах от нас, умирает счетовод райфинотдела. Пятеро — взрослых детей едут, хоронить отца. Выполнив печальный долг, дети на обратном пути привозят в город мать.

И Капитолина Прохоровна начинает жить у детей. Сначала у старшего сына, потом у среднего, младшего. Дети выделяют, в зависимости от своей жилплощади, кто комнату, кто половину, а кто только угол. Стул для матери дети ставят во главе обеденного стола. Первую тарелку подносят ей.

— Кушайте, дорогая мамочка,

У Капитолины Прохоровны свои представления о законах гостеприимства и правилах потчевания.

«Кушайте, дорогая мамочка» невестка обязана была сказать свекрови пять раз. И свекровь пять раз отвечала невестке:

— Спасибочки, я уже сытая.

И только после шестого приглашения дорогая мамочка, перекрестясь, бралась за ложку.

К своеобразному пониманию законов гостеприимства и правил потчевания родные Капитолины Прохоровны скоро привыкают и говорят ей «Кушайте, дорогая мамочка» столько раз, сколько она требует. Но была у дорогой мамочки еще одна удивительная, богом данная ей особенность — вносить раздор всюду, где она жила, — привыкнуть к этой особенности было уже труднее. За время пребывания в нашем городе Капитолина Прохоровна разбила три из пяти семей своих ребят. А сына-токаря, у которого жила дольше, чем у других, развела даже дважды. И с первой женой, и со второй.

Рассорившись с детьми, дорогая мамочка начинает жить автономно. Сыновья и дочери платят ей ежемесячно министерскую пенсию в 120 рублей. Двадцать Капитолина Прохоровна отдает вдове за комнату, а остальные тратит на еду и кино, которое очень любит. Вместо того чтобы сказать детям «спасибо» за пенсию и заботу, дорогая мамочка начинает поливать их грязью. Сегодня она плачет, делится мнимым горем с домохозяйкой в рыбном магазине, завтра жалуется нянькам, которые сидят на бульваре с младенцами, послезавтра делает своим поверенным кондукторшу автобуса. Заплатит монетку за билет и тут же с ходу скажет:

— А у моей дочери три любовника…

И кондукторша сразу перестает называть пассажирам остановки, у которых те должны сходить. Некогда. Кондукторша держит за руку Капитолину Прохоровну, подгоняет ее:

— Говорите, что дальше, про дочь и трех любовников.

Про каждую из дочерей и про каждого из сыновей дорогая мамочка сочинила по легенде. Один морил ее голодом, другой бил, привязывал к ножке стола, третий заставлял спать на полу в передней. Про дочь, кандидата технических наук, говорилось:

— Не дочь — зверь. Сама ест рублевые конфеты, а больной матери пятак на лекарство жалеет.

Про вторую дочь, кандидата физических наук, рассказывалась другая легенда. Будто эта дочь имеет трех любовников и каждого принимает в свой день недели.

— Его, полюбовника, она, дочь, сажает в мягкое кресло, поит чаем с вишневым вареньем, а меня, мать, выставляет за дверь, на улицу, мокнуть под дождем.

Дорогая мамочка рассказывает, давится слезами, а няньки, домохозяйки, кондукторши, приняв близко к сердцу услышанное, кидаются на защиту бедной, старой матери. Одни пишут жалобу в партийный комитет завода на сына-токаря; другие — директору ветлечебницы на сына-ветврача, третьи — председателю месткома почтового ящика 07/14 на дочь — кандидата физических наук.

Секретарь партбюро завода вызывает Капитолину Прохоровну:

— Это верно, что пишут люди про вашего сына-токаря?

Капитолина Прохоровна плачет, говорит «верно».

Усилиями одиннадцати комиссий и целой дивизии соседей неправда разоблачена, и я отправляюсь на квартиру к вдове, чтобы поговорить с Капитолиной Прохоровной.

V.

Звоню. Дверь открывает соседка.

— Можно видеть Капитолину Прохоровну?

— Она ушла в кино.

— Будьте любезны, передайте, чтобы Капитолина Прохоровна зашла сегодня в редакцию.

— Не передам.

— Почему?

— Мы с ней не разговариваем,

— Попросите соседку, чтобы она передала,

— Не попрошу.

— А это почему?

— Мы все тут не разговариваем друг с другом.

— И давно?

— С того времени, как эта ведьма к нам переехала.

— Покажите, где ее комната, я подожду.

— Постучите в ту дверь.

Стучу. Дверь открывает вдова,

— Входите.

— Я из редак…

— Знаю, — не дает мне договорить вдова. — Слышала ваш разговор с соседкой.

— Вашу квартирантку трудно застать дома?

— И сын был, и сын не застал.

— Какой сын?

— Ветеринарный врач. Принес мамочке полкило болгарского винограда.

— После всего, что случилось, я бы на месте сына к такой мамочке и не ходила б.

— А дочки и не ходят. Они посылают матери по почте свою долю пенсиона, и только. А сыновья и пенсии платят, и сами приходят. Гостинцы носят.

— Значит, простили?

— Мать, как не простить.

Хлопает парадная дверь.

— Она, — шепчет вдова и выходит из комнаты.

Капитолина Прохоровна входит, замирает в дверях.

— Вы? Пришли навестить старую, несчастную мать? Пятеро детей, и все бросили, забыли меня.

— Почему забыли? Сын Клим был, принес виноград.

— Значит, гнилой, прелый. Самому есть гнилое противно, так он мне принес. «Кушай, дорогая мамочка».

Я нарочно вытаскиваю виноградную гроздь из пакета. Виноградины крупные, с золотым отливом. Одна к одной. Протягиваю гроздь Капитолине Прохоровне:

— Где гнилое, покажите?

— Не гнилой, так кислый. Себе с женой они делают каклеты. Жарят курей. А мне дают жидкую кашку, сваренную на воде. «Кушай, дорогая мамочка».

Как и в прошлый раз, Капитолина Прохоровна после этой фразы достает платок, плачет. Мне становится не по себе. Встаю. Капитолина Прохоровна спрашивает:

— Куда?

А я, неизвестно почему, начинаю экспромтом сочинять свою легенду:

— К прокурору. Сажать ваших детей в тюрьму.

— За что?

— За то, что они тиранствовали над родной матерью. Морили ее голодом, били, привязывали к ножке стола…

Капитолина Прохоровна кидается ко мне, просит:

— Не сажайте их в тюрьму.

Она не только просит — плачет, и уже не фальшивыми слезами, а настоящими. Тянет к себе мои руки, целует. Кричит:

— Не сажайте, не сажайте. Дети у меня хорошие, добрые.

А я, поймав дорогую мамочку на слабом месте, продолжаю дописывать легенду:

— Добрые, а мать голодом морили?

— Не морили.

— Били! К ножке стола привязывали!

— Не били, не привязывали.

— А вы сами что говорили?

Капитолина Прохоровна перестает плакать, спрашивает:

— Если я скажу все честно, вы не пойдете к прокурору, не посадите моих детей в тюрьму?

— Нет.

— Я говорила неправду. Врала.

— О своих детях?

— Да.

— Зачем?

— Хотелось, чтобы люди пожалели. Скажу в булочной старушке, что бог обидел меня детьми. Она постоит, поплачет со мной у прилавка, мне и легче.

— Вас жалели, а детей ваших кляли, ругали!

— Ругань на вороту не виснет. Не страшно.

— Вы что, не понимаете? Из-за ваших жалоб ваших детей могли выгнать из партии, снять с работы!

— Вот это уже глупость. Мало ли что дура баба сбрехнуть может. А вы, партейные, ученые, на то и поставлены над нами, чтобы решать все с умом, по-правильному, как в писании сказано.

— Ну хоть теперь врать больше не будете?

— Понимаю. Мне, значит, теперь нельзя говорить с людьми про своих детей, которых я носила под сердцем, рожала в муках…

— У вас хорошие, заботливые дети. Вот вы и рассказывайте про это. Увидел сын Клим болгарский виноград. Купил. Принес. Кушай, дорогая мамочка!

— Если я стану хвалить детей, мне люди завидовать будут, а я хочу, чтобы меня жалели, утешали.

Капитолина Прохоровна говорит, а я точно так же, как два дня назад ветврач Клим Владимирович и секретарь партийной организации Роза Ивановна, хватаюсь за голову. Думаю: как быть? Жалеть ли мать, оговаривающую в поисках жалости детей, которых она в муках рожала, или высмеять ее в фельетоне, выставить на суд читателей?

А эта мать в порядке информации о лучших минутах, пережитых ею в жизни, говорит:

— Господи, как это было хорошо, когда вы в тот раз, в редакции, взяли меня за руку, поплакали со мной. А некоторые жалеючи даже гладят меня по голове, целуют. В дом к себе ведут, чаем поят…

Как пьяница в поисках стопки водки, дорогая мамочка идет на все. Ради двух слов сочувствия и утешения она предает своих детей. Сегодня она, может быть, и угомонится, перестанет клеветать, а завтра все начнет сначала. Только бы вы пожалели ее. Только бы поплакали над горем, которое она обязательно придумает себе завтра.

* * *

Кончает говорить Вал. Одинцова. Ее спрашивают: был или не был напечатан фельетон про дорогую мамочку? Вал. Одинцова на вопрос отвечает вопросом:

— А как вы сами считаете, нужно было печатать такой фельетон?

Фельетонисты сидят, думают. А Вал. Одинцова не ждет, подгоняет:

— Что вас смущает: тема, материал, доказательства?

С места поднимается фельетонист из Закавказья Вахтанг Пираев и говорит:

— Если бы речь шла о подлостях «дорогого папочки», я не задумываясь напечатал бы фельетон. Но критиковать, высмеивать мать… Простите, такой фельетон печатать нельзя. Мать — имя святое.

— А если глупая баба порочит святое имя матери?

— Закрой глаза. Пройди мимо.

— Почему?

— Потому что она мать!

Поднимается шум. С мест летят реплики:

— Правильно!

— Неправильно!

— Жалко, не мне попалась, не со мной встретилась эта мать! — говорит один.

— А мне встретилась, и не так давно, — отвечает ему другой.

— Такая?

— Боюсь, не хуже ли.

— И что вы сделали?

— Если разрешите, — говорит Яр. Шпаковский, — я расскажу.

— Сегодня наше время подошло к концу, — извиняется председатель, — вот и директор кафе собрался домой, а завтра…

И завтра, как только окончились утренние занятия семинара, мы, пообедав, сдвинули столы вместе, и Ярослав Шпаковский начал свой рассказ так:

ОБЕЗЬЯНЬЯ ЛЮБОВЬ.

В редакцию пришла женщина. Суматошная, бестолковая. Фразу начнет, не закончит. Я спрашиваю ее одно, она отвечает про другое. Наконец выясняется: у женщины арестовали сына.

— А что сделал сын?

— Была я у прокурора… Он говорит: сыну, самое меньшее, десять лет дадут. Это мальчишке. Не люди — звери. Сыну в прошлом месяце восемнадцать лет исполнилось.

— Что сделал сын?

— В день рождения я ему проигрыватель с пластинками на последние деньги купила. Они проигрыватель не тронули, а его арестовали.

— Что сделал сын?

— Не он виноват. Дед! Пятнадцатого числа… деду — почтальонша всегда по пятнадцатым пенсию носит… А прокурор, вместо того чтобы защитить сына…

— Что сделал ваш сын?

— Получил дед пенсию. Ему тетя Зина, почтальонша, принесла. Она всегда пятнадцатого приносит. Сын просит у деда пятерку. И теперь за эту пятерку мальчишку в тюрьме держат.

— Что сделал ваш сын?

— Попросил у деда пятерку из пенсии. Дед не дал. Ребята вечеринку устраивали в складчину с девчонками. Шесть бутылок «московской» хотели купить… А милиция, вместо того чтобы разобраться, скрутила сыну руки и повела.

— Что сделал сын?

— Вечеринку они хотели устроить. С девчонками. Он и с Катькой своей договорился. Не с соседской Катькой, которая от него ребенка должна родить. С этой он больше не водится. Теперь у него другая Катька, дочь нашего дворника. А они ему десять лет хотят дать…

— Что сделал ваш сын?

— Так я и говорю: попросил у деда пятерку. Ему наша почтальонша по пятнадцатым числам пенсию носит. А дед не дал. Ну сын осерчал. Я в милицию бегала, просила его отпустить на поруки. Не отпускают,

— Что сделал ваш сын? — в восьмой раз спрашиваю я.

— Я тогда же сказала деду: дай. Каждую получку давал, дай и теперь. Не зли. Нравный у меня мальчишка. Без отца рос. Я сама его поднимала, сама кормила, одевала. А деньги на вечеринки сын всегда брал у деда. Он думал, дед даст и теперь. Он с ребятами уговорился, с Катькой. Не с соседской, а с другой. Деду бы дать по-хорошему, не обижать внука, и не сидел бы теперь мой сын за решеткой.

— Что сделал ваш сын?

— Они уже уговорились с девчонками купить шесть полбутылок «московской», шесть «перцовой»… А дед уперся. «Хватит, говорит, бездельнику ополовинивать стариковскую пенсию. Хочет твой мальчик пить «перцовую», пусть поступает на завод, пусть сам зарабатывает на водку».

Дед пожадничал, а взяли не деда — сына.

— Что сделал ваш сын?

— Я сказала тогда деду: он не только мой сын, он и твой внук. Дай, не скупись. Два раза я прокурору писала. К секретарю райкома ходила. Думала, секретарь пожалеет мальчишку. А секретарь сказал: «Ваш сын — бандит. Мы его будем судить в показательном порядке». Мальчишке восемнадцать лет, а его в клуб под конвоем приведут. Ну, есть ли сердце у вашего секретаря?

— Что сделал ваш сын?

— Дед сам виноват. Ему бы дать пятерку, отвязаться. Они же молодежь, уговорились с девчонками купить шесть бутылок «московской», шесть «перцовой», десять пива…

— Что сделал ваш сын?

— Понимаю. Вы спрашиваете про это. С этим было все как надо. Завод духовой оркестр прислал, три венка. Два живых и один с бумажными цветами.

— Что сделал ваш сын?

— Вгорячах, не нарочно… договорился он со своей девчонкой… Катькой…

— Что сделал ваш сын?

— Деда поленом ударил. Моего отца. Ну, тот упал, кончился. Через полгода, год он и сам, своей смертью кончился бы. Старый был, больной…

Час сидела она в редакции. Говорила, ругалась, кричала. Пыталась защитить, оправдать сына. А то, что сын ее отца убил, это ее не волновало. Это она считала несущественным…

Два дня я не мог сесть за стол написать фельетон. Не мог найти нужных слов.

Наконец написал. Но не напечатал. Не получилось. Я хотел написать о глупой матери. А тут была не глупость. Тут было страшнее.

* * *

Кончает говорить Ярослав Шпаковский, и со всех сторон снова несутся реплики:

— Правильно, Ярик, что не напечатал про эту тетку фельетона! — кричит один.

— Неправильно! — перекрикивает его другой.

— О матерях нужно писать или хорошо, или ничего.

— Какая она мать? Почему она мать?

— Родила сына, — значит, мать.

— Родить и муха может.

— Главное — не родить, воспитать.

Откричавшись, ребята затихают. Слово просит Мирон Сердюк, газетчик из Казахстана. На зависть нам, журналистам узкого профиля, Мир. Сердюк был многостаночником. Он писал не только фельетоны, но и очерки и даже стихи.

— Правильно! Неправильно! Писать! Не писать! Почему так категорично! Почему или — или? — спрашивает Мир. Сердюк. — Мне тоже встретилась недавно одна дурочка…

— И ты написал о ней очерк к Женскому дню?

— Нет.

— Поэму?

— Опять не угадали.

— Говори сам, что дальше?

— Скажу, когда перестанете язвить.

Вал. Одинцова стучит ложечкой о стакан, и, когда наступает тишина, Мир. Сердюк начинает свой рассказ так:

НИ ВОЙНЫ, НИ МИРА.

В комнату вошли двое. Он остался стоять у двери, она подошла к столу.

— Я к вам. Можно?

— Садитесь.

— С жалобой на мужа. Вот на него.

Она сказала и небрежно кивнула на дверь.

— Не помогает он мне воспитывать сына.

— Сын в плохую компанию попал? Хулиганит?

— Что вы! Что вы! Сын у меня хороший. Не как у других.

— Плохо у него с учебой?

— И на это пожаловаться не могу. Учится на пятерки. Был в районе конкурс юных математиков, он первое место занял. Комсомольская газета про него заметку напечатала, под заголовком «Победил Элегий!».

— Какой Элегий?

— Это я сама такое имя придумала сыну. Вот как я люблю его, а он меня нисколечко.

— А вы пробовали воздействовать на мальчика лаской, добрым словом?

— А как же! Как только Элегия приняли в пионеры, я тут же подала старшему вожатому заявление. Просила принять меры.

— Какие?

— Другие дети утром встанут с постели и сейчас же кидаются к мамочке. Целуют ее, ластятся. А мой словно чужой. Старший вожатый собрал сбор, мое заявление прочел. Поставил Элегия перед собранием и говорит:

«Отвечай товарищам по отряду, почему мать родную оставляешь без внимания? Почему не ластишься к ней, не желаешь доброго утра?».

— Ну и что ответил сын?

— А сын у меня в отца. Видите, этот стоит молчит, и тот всегда молчит, не оправдывается. Элегию Морозову было велено советом отряда оказывать матери больше уважения, потому что мать самый близкий и дорогой человек к своему сыну.

— После такого указания отношения сына стали теплее?

— Я говорила: сын у меня в отца. Только отец молчит от бесхарактерности. Ну, я про отца после скажу. А сын молчит, потому что с характером. Вы знаете, что он после пионерского сбора сделал? Не пришел ночевать домой. Я все улицы обегала, весь дом обшарила. И на чердак лазила, и в подвал со свечкой спускалась: думала, он там от меня прячется. До двух ночи не знала, где сын, чуть с ума не сошла. В два ночи бегу во второе отделение милиции, прошу дежурного позвонить Вере Александровне.

— Это кто?

— Моя мать. У меня с матерью официальные отношения. Я общаюсь с ней только через органы милиции. Дежурный по второму отделению звонит и докладывает мне: «Все в порядке, гражданка Морозова, ваш сын Элегий жив-здоров и находится у бабушки». Ну не ведьма?

— Кто?

— Моя мать. По моему требованию дежурный по отделению тут же отправляет этой ведьме телефонограмму: «Вернуть к утру внука домой». А она не вернула. Я иду снова во. второе отделение милиции, уже к начальнику с жалобой. Он тут же посылает участкового к Вере Александровне с предписанием: взять Элегия Морозова за руку, привести его в отделение для последующей передачи родной матери. Участковый идет, возвращается с пустыми руками и докладывает начальнику: «Мальчик отказывается возвернуться к матери. Не любит он ее, не уважает».

Ну, что вы скажете о нашей милиции? Зачем только ее наряжают в шинели, дают погоны, оружие, если она не в силах внушить мальчишке уважение к матери, объяснить, что мать самый близкий и дорогой человек сыну,

Я прошу начальника второго отделения послать за сыном другого, более ловкого милиционера. Он посылает двух. И эти тоже возвращаются с пустыми руками.

— Вам нужно было поехать за сыном самой.

— К этой ведьме? Мы не ходим друг к другу.

— Для такого случая можно бы объявить перемирие.

— Вы думаете, я не объявляла?

— Ну и как?

— Решенье было в мою пользу.

— Чье решенье?

— Народного суда Зареченского района.

— Вы подали на мать заявление в суд?

— А как же! Она же у меня сына перемануть хотела.

— Сын сам ушел от вас.

— Сам не сам, а раз решенье суда было в мою пользу, судебный исполнитель доставил мальчишку домой силой. За доставку в такси исполнитель взял с меня семьдесят копеек, а хороших мыслей Элегию не внушил. У меня к нему, к паршивцу, чувства, а у него к матери никаких.

— А какие чувства у сына к отцу?

— Про отца я потом скажу. Мы еще о сыне не договорили.

— Слушаю, говорите.

— Ой, что я только не делала, чтобы приручить этого волчонка к себе. Два года назад, когда педагогический совет постановил дать Элегию Морозову похвальную грамоту за хорошую учебу, я тут же подаю на педсовет заявление. Прошу учителей помочь горю матери. Заставить сына любить, уважать ее. Учителя пошли навстречу, обязали Элегия Морозова любить, уважать мать.

Постановление вынесли, а хороших мыслей ребенку опять не внушили, и мне снова пришлось принимать меры.

— Написали еще одну жалобу?

— А как же!

— Теперь куда?

— В прошлом году Элегий подал заявление в комсомол. Я угадала — и на то собрание, где обсуждали его заявление, подала свое встречное и все с той же материнской просьбой. Комсомольцы тоже уважили просьбу и вынесли решенье: «Элегию Морозову — любить, уважать мать». Скажите, комсомолец-школьник должен исполнять комсомольские решенья? А мой сын не исполняет.

— Опять из дома ушел?

— Уйти не уходил, но и дома не жил.

— Как так?

— Утром проснется — и в школу. Из школы к Ванечкиным идет.

— Это кто?

— Он инвалид войны, пенсионер, она в детском саду нянечкой работает. У Ванечкиных он ест, пьет, делает уроки, а домой приходит только спать. Скажите, чего он к Ванечкиным ходить приохотился? Живут они в одной комнате. У нас две. Едят только каши: пшенную, гречневую, манную. А дома я для паршивца и пельмени кручу, И голубцы делаю. Но ему соседская пшенка вкуснее моих пельменей.

— У Ванечкиных есть дети?

— Сын Петька. Но дело не в Петьке, а в его матери. Элегий с детского сада помнит ее. Она Элегию никто, а он любит, уважает ее. Ну я терпела, терпела, а потом пошла в соседний корпус и бросила Ванечкиным в окно камень. А мой паршивец пришел из школы и в отместку порезал мое новое платье в лоскуты.

— Сами виноваты.

— Чем?

— Живете с соседями не по-соседски.

— Я пробовала с ними и по-хорошему. А как же. Два раза писала на Ванечкиных жалобы начальнику второго отделения милиции. Начальник их вызывал, делал внушенье. И моего паршивца вызывал. Внушал любить, уважать не чужую ему мать Петьки Ванечкина, а свою, родную.

— Внушение подействовало?

— Наполовину. Элегий ест, пьет, делает уроки, как и велел ему начальник второго отделения милиции, дома, а сердце его по-прежнему в соседнем корпусе у Ванечкиных. Научите, что делать?

— А что думает по этому поводу ваш муж?

— О муже речь будет после. Да чего там, скажу о нем сейчас. Я мучаюсь, не знаю, как внушить к себе любовь и уважение сына, прошу его, — кивок в сторону двери, — научи. А он отвечает: «Мне трудно помочь тебе, Дуся. Я сам не люблю тебя, не уважаю». Скажите, что вы бы сделали на месте жены после такого признания мужа?

— Попытался бы вызвать его на душевный разговор.

— Я так и сделала.

— А он?

— Стоит молчит. Вот как сейчас. Товарищ Володин и так к нему и эдак.

— Какой товарищ Володин?

— Председатель товарищеского суда при нашем ЖЭКе.

— Вы пожаловались в товарищеский суд?

— В тот же день. А как же!

— Вот это зря. Так любовь и уважение мужа не вернешь.

— Мне то же самое сказала одна умная женщина, тетя Ганя.

— Это кто?

— Продавщица из «Гастронома». Тетя Ганя штучными товарами торгует.

— Продавщица из «Гастронома» знает о ваших отношениях с мужем?

— У нас вся улица про это знает. Я же хожу советуюсь с народом. И об сыне, и об муже, и об этой ведьме, моей матери. А как же!

— И как муж?

— Вы про что? Про товарищеский суд? Я думала, он и на этот раз постоит помолчит и все обойдется по-хорошему. Не обошлось. Председатель суда, товарищ Володин, очень душевный человек, подзывает его к столу и говорит: «Подайте, мол, руку жене, обнимите. Жена, мол, самый близкий и дорогой человек своему мужу». А муж поворачивается и уходит. Думаете, домой? Нет. К Цветковой.

— Это кто?

— Женщина, которую он вместо законной жены любить стал. Правильно говорила мне умная женщина, тетя Ганя. Когда мужчина чужую бабу полюбит, у него и у бесхарактерного сразу характер объявляется. И пришлось мне срочно исправлять ошибку. И я исправила.

— Как?

— Написала жалобу секретарю парткома. За развал советской семьи ему дали выговор и велели возвернуться домой.

— Теперь, надеюсь, все в порядке?

— Три ночи в неделю он ночует дома, а три у Цветковой.

— Как так?

— Как слышали. Я хотела писать жалобу в Москву, а мне умная женщина, тетя Ганя, сказала:

«Не хочешь остаться матерью-одиночкой, мирись, живи с половинкой».

Я говорю:

«Я законная жена, мне обидно».

Она отвечает:

«Делай вид, что ничего не видишь, ничего не замечаешь, и тебе будет легче».

Так с того времени и пошло. Три ночи он, — кивок на дверь, — спит с женой, укрепляет семью, как ему было велено, а три ночи в неделю спит с Цветковой, потому что у него к ней любовь.

— А вы делаете вид, что ничего не видите, ничего не знаете?

— В те три дня, что он у нее ночует, я, как жена, места себе не нахожу. Сижу в одной рубашке в кровати, плачу, пишу на него жалобы в обком, в Москву. А утром рву эти жалобы, потому что, как правильно говорит умная женщина, тетя Ганя, когда мужчина полюбит, то у него и у бесхарактерного объявляется характер. А при таком положении мне лучше не злить его, — кивок на дверь, — а то он совсем уйдет к Цветковой. А за ним уйдет и Элегий.

— Что ж тут страшного? Дадите семьдесят копеек на такси судебному исполнителю, он снова доставит к вам сына.

— Когда сыну четырнадцать лет, судебный исполнитель уже не властен над ним. В четырнадцать лет сын сам решает, с кем ему жить: с матерью, с отцом или с бабушкой? Элегий живет, спит, ест сейчас дома, потому что тут отец. Он любит, уважает отца, а не мать.

— Незавидное у вас положение.

— Помогите. Скажите ему, — кивок на дверь, — пусть он поговорит, заставит мальчишку любить, уважать мать.

— Вы думаете, он может сделать это?

— Пусть как член партии воздействует на сына-комсомольца. Прикрикнет на паршивца, отлупит его, выдерет за уши. Так ведь тоже нельзя, чтобы человека никто не любил, никто не уважал: ни муж, ни сын, ни мать, Вера Александровна, ни один из соседей… Этак и с ума свихнуться не долго. Ну как, поговорите, скажете, — кивок на дверь, — ему?

— Да.

Мне и самому хотелось вызвать молчальника на откровенность. А жена стоит рядом, не уходит.

— Вы хотели поговорить с ним? Говорите. Чего ждете?

— Жду, когда мы останемся с ним вдвоем.

— Зачем?

— Разговор без свидетелей будет откровенней.

— Я не свидетель — жена. Он, — кивок на дверь, — мои муж. Если он хочет что-то сказать, пусть говорит при мне. Один на один я вас не оставлю.

Вот, думаю я, он наконец взорвется, выйдет из терпения.

А он стал только чуть бледнее и, повернувшись, вышел из комнаты.

— Куда? — кричит она, как кричат кошке или собачонке. — Назад!

А он, не оборачиваясь, прибавляет шаг.

— Если он не придет домой, то вы вспомните тогда Дусю Морозову. Я и его и вас выставлю из партии, — говорит она мне и спешит за ним, чтобы догнать, сказать это же и ему.

Примерно через неделю я позвонил к нему в цех. Спросил:

— Ну как?

— Ох! — послышалось в ответ.

И в этом «ох!» была такая безнадежность, что мне сразу стало ясно: муж Дуси Морозовой решил пока оставить свои отношения с женой на прежних, половинных началах. Ни войны, ни мира. Будь что будет, он по-прежнему не откроет рта в свою защиту.

А она не из тех, кто молчит, она из тех, кто кидает камни в окна.

* * *

Кончил говорить Мирон Сердюк, а к нему уже летит вопрос: «Как, написал ты фельетон о Дусе Морозовой?».

— Написал.

— Правильно!

— Не написать про Дусю было бы грешно, — говорит кто-то. — Уж больно противная тетка. А вот я встретил одну…

— Тетку? — осторожно спрашивает наш председатель Вал. Одинцова.

— Да.

— Мать?

— Да.

— Может, хватит? — спрашивает Вал. Одинцова. — Я начала разговор на эту тему, и я вношу предложенье поставить здесь точку. Тема эта деликатная. Писать или не писать? И в каких случаях писать? Ответ на этот вопрос фельетонисту должен подсказать его вкус, его такт. Но на прием в редакцию ходят не только вздорные мамы, поэтому давайте говорить и о других встречах, которые бывают у фельетонистов.

— Вызов принят, — подхватывает предложение Вал. Одинцовой Аркадий Поскокин. — И если вы разрешите, я расскажу историю одного фельетона, который был напечатан недавно у нас на Дальнем Востоке.

И так как возражений не последовало, Арк. Поскокин начал свой рассказ так:

НЕ ОТХОДЯ ОТ КАССЫ.

Из тайги, в наш город прилетел начальник комплексной археологической экспедиции, доктор исторических наук Рафик Айрапетович Мугурдумов. Экспедиция занималась раскопками древнего урочища в богом забытом месте и четыре месяца находилась в пятистах километрах от ближайшей почты и в тысяче — от ближайшего универмага, поэтому члены экспедиции дали доктору наук тьму-тьмущую всяких поручений. Рафик Айрапетович должен был сдать на почту 70 простых и заказных писем, отправить 85 телеграмм и позвонить в разные города по 20 телефонам.

Кроме того, начальник экспедиции должен был купить: кому-то несколько тюбиков хвойной зубной пасты, еще кому-то — яичного мыла и еще кому-то — болгарских сигарет «Слънце». Чем только не приходится заниматься научному руководителю в дальних экспедициях!

Три первых дня по приезде доктор наук выполнял частные поручения членов экспедиции. Купил зубную пасту, мыло, сигареты. Сдал в окошко на почте 70 простых и заказных писем. Рафик Айрапетович думал таким же образом разделаться и с телеграммами, но девушка в окошке телеграфа отказалась принять не по форме написанные их отправителями телеграммы и заставила доктора наук переписать каждую на телеграфном бланке. И доктор наук переписал все восемьдесят пять.

Потом он сдал заказ на 20 телефонных вызовов и два дня провел в телефонной будке, выкрикивая на разные лады, разным людям, в разные города одну фразу:

«Жив. Здоров. Скучаю. Целую». Или: «Скучаю, Жив. Здоров. Целую». Или: «Целую. Скучаю. Жив. Здоров».

Доктор наук кричал сегодня по телефону то, что он писал вчера в телеграммах. Загрузив до отказа телефон, почту и телеграф своими «скучаю» и «целую», Рафик Айрапетович отправился в областное отделение банка получать заработную плату за прошедшие месяцы на 35 членов экспедиции. Если бы доктор наук пошел за деньгами не сегодня, а, скажем, вчера, все, что случилось потом, может быть, и не случилось бы. Ибо вчера в отделении госбанка был тихий невыплатной день, это во-первых, и, во-вторых, вчера не было еще известно, куда приблудился муж бухгалтера Квакши, три дня назад сбежавший после ссоры с женой из дома.

А сегодня служащие банка работали с двойной нагрузкой. Сегодня жители нашего города получали зарплату и банк наводнили кассиры городских предприятий и учреждений. Не всех, конечно, а только половины. Но для того, чтобы обеспечить зарплатой даже половину, из подвалов областного отделения банка наверх в кассу беспрерывно подносились чемоданы, полные денег.

Служащим банка было от чего сбиться с ног, а тут еще к физической нагрузке прибавляется морально-этическая. К двенадцати дня становится известным, где был и что делал пропавший супруг бухгалтера Квакши. Он, оказывается, приблудился к квартире счетовода Шевержеевой и остался у нее не на ночь, что он делал обычно, а уже на постоянное жительство.

Шевержеева была молода и красива, а Квакша немолода и некрасива. В поведении супруга сотрудники банка видели логику, и всерьез его, этого супруга, никто не осуждал. Общественность осуждала ее, молодую и красивую, обездолившую товарища по работе, не молодую и не красивую, с которой проработала пять лет в одном подсекторе и сидела через стол в одном операционном зале.

— Этично это или неэтично? — спрашивала общественность и дружно отвечала: — Неэтично, не по-товарищески.

Больше других осуждала факт увода чужого мужа со двора старший кассир Ксения Борисовна, которая тоже была немолода и некрасива и тоже имела малонадежного мужа. И то обстоятельство, что сегодня оказалась обездоленной Квакша, а не она, Ксения Борисовна, было чистой случайностью. Завтра и ее муж мог сделать то же самое, уйти к другому счетно-кассовому работнику, молодой и красивой. Не к счетоводу Шевержеевой, та, слава богу, увела супруга у Квакши и была уже занята. Муж старшей кассирши мог уйти к счетоводу Мушкиной, которая работала в том же операционном зале и была еще моложе и красивее Шевержеевой.

Кассир Ксения Борисовна отсчитывает деньги клиентам, а сама ругает не Шевержееву, которая обездолила Квакшу, а счетовода Мушкину, которая еще никого не обездоливала, но которая могла в любой момент обездолить ее, Ксению Борисовну.

И в такой неудачный день, когда сотрудники банка должны были, с одной стороны, обеспечивать деньгами кассиров городских предприятий и учреждений, а с другой — осуждать поведение молодой, красивой Шевержеевой, в операционном зале появляется доктор наук Мугурдумов и подает старшей кассирше Ксении Борисовне чек на получение денег. Кассирша выкидывает в окошко десять пачек, забыв сказать, как говорила обычно:

— Сосчитайте.

И Мугурдумов, не считая, кладет пачки в портфель и уходит.

Почему забыла сказать «сосчитайте» Ксения Борисовна, понятно. Ее мысли были заняты счетоводом Мушкиной.

Чем были заняты мысли доктора наук и почему он забыл сосчитать деньги, не отходя от кассы, остается пока невыясненным. Доктор наук вспомнил о пачках с деньгами только через час, в гостинице, и установил, что старший кассир выдала ему не ту сумму, которая полагалась. Рафик Айрапетович тотчас мчится в банк, стучит в окошко Ксении Борисовне.

— Я только что получал у вас деньги. Помните?

— Нет.

— Вы дали мне десять пачек…

— Где вы обнаружили ошибку?

— В гостинице.

— А может, не в гостинице, в ресторане? После бутылки «столичной»?

— Я не пил «столичной»…

— Гражданин, что вы хотите?

— Выслушайте меня.

— И не подумаю, — говорит Ксения Борисовна и с шумом опускает окошко кассы.

Рафик Айрапетович стучит. Громче. Еще громче. Окошко на минуту открывается.

— Гражданин, не хулиганьте!

— Пригласите к окошку старшего кассира.

— Старший перед вами.

— А кто старший над вами?

К окошку подходит бухгалтер Квакша:

— Вам что?

— Вы только что подписывали мне чек в кассу. Помните?

— Нет.

— Я должен был получить…

— Где вы обнаружили ошибку?

— В гостинице, в своем номере.

— С кем вы были?

— Один.

— Может, не один, а с дамой?

— С какой?

— С молодой, красивой, — глядя на Шевержееву, нарочито громко говорит Квакша.

— Вы можете справиться у дежурной горничной, я был один.

— Деньги нужно проверять не один на один с горничной, в номере гостиницы, а здесь, не отходя от кассы, — снова громче, чем следовало, говорит бухгалтер Квакша и, хлопнув окошком, уходит к себе.

Старший кассир и бухгалтер предприняли все, чтобы вывести из терпения доктора наук, но тот, несмотря на оскорбительные намеки и оскорбительный тон, сохраняет самообладание, кидает пресловутые десять пачек с деньгами назад в портфель и направляется в редакцию областной газеты.

И вот Рафик Айрапетович в отделе фельетонов. Сначала говорит, кто он. Потом кратко сообщает, что с ним случилось. И я из краткого сообщения делаю вывод: доктор наук зря пришел к нам в отдел. Происшествие, которое с ним приключилось, можно было положить в основу заметки, а никак не фельетона. И если откинуть непозволительный тон разговора, то и бухгалтер Квакша и старший кассир Ксения Борисовна — были правы: деньги нужно считать, не отходя от кассы, на глазах у кассирши. А если ты отошел и пропадал неизвестно где целый час, то как определить, обсчитан ли ты кассиршей или же недостающие у тебя деньги потеряны? (Вариант — пропил или прокутил с молодой горничной, как оскорбительный и недоказанный, — мной отклоняется.).

И потом, сколько денег тебе недодали? Десятку? Двадцатку?

Поднимать доктору наук из-за десятки крик вряд ли стоит. Нет, это не сюжет для фельетона. Тем более что час назад редактор стенгазеты «Голос финработника» сообщил мне про другой сюжет, родившийся в том же самом госбанке: одна сотрудница отбила мужа, обездолила другую сотрудницу. И я уже настроился писать фельетон именно об этом. И тема, на мой взгляд, всплывала в этом фельетоне позначительнее. В союзе двух советских людей — ее и его — решающим должно быть не биологическое начало, а этическое. Она — твое новое увлеченье — может быть моложе и красивее, пусть. Красивее совсем не значит лучше. Есть красота внешняя и красота душевная.

И я, не видя еще ни разлучницы, ни пострадавшей, за глаза решаю — счетовод Шевержеева смазливенькая пустышка. Женщина без сердца и без мыслей. А бухгалтер Квакша человечнее Шевержеевой, внутренне богаче и интересней.

Что касается разницы в возрасте соперниц, то я брался доказать, что ломать мужчине налаженную семейную жизнь и уходить от сорокапятилетней женщины, с которой он был счастлив и которая родила ему двоих детей, к женщине тридцатилетней не нужно. Не этично!

Как видите, схема фельетона была готова. Мне следовало только уточнить несколько обстоятельств: был ли муж Квакши счастлив со своей женой и были ли у него от этой жены двое детей? Если ни счастья, ни детей не было, то ни про счастье, ни про детей в фельетоне можно и не писать. Обойти эти подробности. Будто и счастье и дети были, а он все равно взял и сбежал.

Если бы не доктор наук, я уже четверть часа назад сел бы заполнять схему фельетона плотью, кровью и пафосом благородного негодования.

Доктор наук чувствует, что мне его сюжет не по душе, и решает пойти с козырей. Доктор вываливает на стол содержимое своего портфеля и говорит:

— А ну сосчитайте, сколько здесь пачек?

— Деньги нужно считать, не отходя от кассы, — теперь уже я говорю доктору наук эту пошлую сентенцию, и доктор не сердится.

— Закон есть закон, — говорит он. — И я виноват, что нарушил его.

— А раз вы виноваты, значит, и отвечать вам.

— Правильно. А получается наоборот. Я виноват, а отвечать будет кассирша.

— Не понимаю, каким образом? Почему?

И доктор наук снова просит меня:

— Сосчитайте, сколько здесь пачек?

Я считаю и говорю:

— Десять.

— Кассирша и должна была дать мне десять пачек десятирублевых, то есть десять тысяч рублей. А дала десять пачек двадцатипятирублевых, то есть двадцать пять тысяч.

— Как, разве кассирша обсчитала не вас?

— Себя. На пятнадцать тысяч. И я пришел в банк, чтобы возвратить ей эти деньги.

Я вижу, что происшествие это может лечь в основу не заметки, а фельетона.

— Мне ваша тема нравится, — говорю я доктору наук.

— Я затем и пришел, чтобы ударить по безобразному случаю сообща. Вы словом, я делом.

— Каким делом?

— Я передаю пятнадцать тысяч директору детского дома. Пусть он истратит их на улучшение питания, купит ребятам новые одеяла, игрушки, костюмы. А вы пишите фельетон, как одна малоприятная женщина сама себя посадила в тюрьму.

— Деньги, по-моему, следует возвратить кассирше.

— Я хотел, а кассирша вместе с бухгалтером обхамили меня. Кричали на весь операционный зал, будто я пропил деньги, проспал их с горничной!

— Вот я и напишу об этом. Поставлю вопрос принципиально. Может ли один советский человек хамить другому советскому человеку, если тот кидается в воду, чтобы вызволить его из беды?

— Простите, — говорит доктор наук, — а при чем тут «если»? Хамить не нужно даже в том случае, когда и один советский человек и другой советский человек не тонут, а стоят на твердой земле, скажем, в очереди на автобус.

— Совершенно правильно, и все же мне жалко кассиршу. Ее посадят в тюрьму, а у нее, может быть, дети.

— Если бы кассирша обсчитала не себя, а меня, попал бы в тюрьму я. И хотя у меня не может быть, а в самом деле есть дети, вы бы не заступились за меня. Сказали бы: «Сам виноват. Деньги нужно считать не отходя от кассы». Что я хочу? Чтобы был суд и чтобы вы вместо судебного отчета написали фельетон, рассказали читателям, как одна малоприятная женщина сама себя посадила в тюрьму.

Все, что говорил доктор наук, было справедливо, и все же мне было жаль и кассиршу, и ее детей, если они, конечно, были у нее.

— Значит, вы против того, чтобы строго наказывать служащих, банка за их грубость и хамство?

— Я — за! Только давайте дадим кассирше возможность самой решить свою судьбу. Давайте проведем маленький эксперимент. Мы пойдем в банк вместе. И если старшая кассирша встретит нас по-хорошему, мы тут же вручаем ей пятнадцать тысяч. Если же она будет грубить, хамить и на этот раз, то вы отдаете деньги в пользу сирот, и я пишу фельетон на вашу тему: как одна малоприятная женщина сама себя в тюрьму посадила.

— Согласен, — говорит доктор наук, кидает свои пачки назад в портфель, и мы быстрым солдатским шагом отправляемся в банк.

Окошко старшего кассира. Рафик Айрапетович стучит. Окошко на секунду приподнимается и тут же с грохотом падает вниз. По операционному залу разносится голос Ксении Борисовны:

— Я так и знала, он снова пришел.

— Кто?

— Тип, который обвиняет нас в обсчете.

— А вы не разговаривайте с ним.

— Я и не разговариваю.

— Ну? — спрашивает меня Рафик Айрапетович. — Пойдем или вы будете продолжать свой эксперимент?

— Терпенье, — говорю я и сам стучу в окошко кассы.

Сначала тихо, потом громче. Старшая кассирша наливается красным, но окошка не открывает. Я стучу еще громче. Окошко чуть приподнимается, и в образовавшейся щели показываются два рыбьих глаза.

— Вам что?

— Я пришел с товарищем Мугурдумовым.

Окошко снова захлопывается, и по операционному залу разносится громкий смех старшей кассирши.

— Ну, что теперь?

Счетоводы и бухгалтеры, сидящие за стеклом по ту сторону барьера, ждут свежих сообщений с места боя.

— Этот тип пришел не один, с собутыльником, — докладывает старшая кассирша.

— Все равно не разговаривайте с ним!

— Конечно, не буду!

Я снова стучу в окошко. В окошке снова образуется щель, и к двум рыбьим прибавляются два бульдожьих глаза.

— Вы кто?

— Бухгалтер Квакша.

«А-а, та самая», — думаю и говорю:

— Рад познакомиться. Я корреспондент областной газеты Арк. Поскокин.

Ни моя фамилия, ни место работы не прибавили теплоты в голосе Квакши, и она тем же неприязненным тоном говорит:

— Корреспондент не должен заступаться за пьяниц.

— Мугурдумов не пьяница.

— Он клеветник и склочник.

— Доктор наук — человек доброй души, вы только выслушайте его.

— Деньги нужно проверять, не отходя от кассы, — говорит Квакша, и окошко снова с шумом падает вниз.

— Ну? — вторично обращается ко мне доктор наук.

А я все еще продолжаю считать, что и старший кассир и бухгалтер Квакша, несмотря на малоприятную внешность, душой обе и добрые и хорошие. Вот только сегодня на них обеих нашло какое-то затмение. Но я не теряю надежды вызволить все доброе и хорошее, что есть в них, наружу и продемонстрировать его начальнику комплексной археологической экспедиции. С этой целью я снова стучу — и снова по той же восходящей. Громче, еще громче, очень громко.

Окошко сердито взлетает вверх, и кроме двух бульдожьих глаз я вижу еще и две бульдожьи ноздри.

— А ну дыхните?

— Это зачем?

— Все ясно, корреспондент пьян. Сара, идите за управляющим. Маша, пишите акт.

И бухгалтер Квакша тут же начинает диктовать текст, из которого явствует, что двое неизвестных, оказавшиеся один начальником комплексной археологической экспедиции Мугурдумовым, а второй корреспондентом областной газеты Поскокиным, в пьяном виде…

— Мы не пьяны, — говорю я.

— Вас проверят на Рапопорта.

— Кто такой Рапопорт? — спрашивает Мугурдумов.

— Врач, — объясняю я. — Методом врача Рапопорта милиция устанавливает степень опьянения у набедокуривших шоферов.

— «…вымогательски требовали у старшей кассирши якобы недополученные деньги», — продолжает диктовать Маше бухгалтер Квакша.

Я перебиваю Квакшу:

— Мы не требуем у старшей кассирши денег.

— А что вы требуете у старшей кассирши?

— У нее, у вас, Мугурдумову все равно. Он просит уделить ему минуту, выслушать…

— Деньги нужно считать не отходя от кассы.

— Выслушайте его сейчас, чтобы не жалеть потом.

— Вы угрожаете?

— Прошу по-товарищески.

— Нет, вы угрожали. Девочки могут подтвердить. Девочки, вы подтверждаете?

И девочки дружным хором отвечают:

— …ждаем! …ждаем!

Сверху к нам спускается управляющий областным отделением банка.

— Вот эти типы, — говорит старшая кассирша.

— Оба в стельку, — добавляет Квакша.

— Ш… ш! — шикает на Квакшу управляющий и, не спросив ни у меня, ни у Мугурдумова, кто мы, зачем пришли, с ходу заявляет:

— Деньги нужно проверять, не отходя от кассы.

У управляющего, как у знаменитого французского шансонье Мориса Шевалье, шепчущий баритон мягкого, ласкового тембра. И хотя управляющий не сказал нам ничего нового, он сразу расположил меня к себе.

— Арк. Поскокин, корреспондент областной газеты.

— Нехорошо, товарищ корреспондент, — шепчет мне на ухо управляющий.

— Доктор наук Мугурдумов, — говорю я.

Управляющий и Мугурдумову шепчет на ухо:

— Нехорошо, товарищ доктор наук.

— Что нехорошо? — начинает сердиться Мугурдумов.

— Вот и сердиться нехорошо, — доверительно шепчет двойник Мориса Шевалье.

Но этот доверительный шепот предназначен не одному Мугурдумову, а всем присутствующим в операционном зале. Управляющий знает, что присутствующие слушают его, и продолжает шептать;

— И пить вино нехорошо. А уж если мужчина выпил, мужчине нужно идти не в банк, а домой и лечь бай-бай.

— Нэ правда!.. Ми нэ пили! — кричит Мугурдумов.

Мугурдумов — человек интеллигентный, образованный. Он окончил два факультета МГУ: исторический и филологический. Знает два мертвых языка и пять живых. По-французски доктор наук говорит, как француз, по-русски, как русский. Но это только до тех пор, пока Рафик Айрапетович спокоен. Достаточно только, однако, какому-нибудь дураку рассердить ученого, как он тут же забывает, что жил и учился в Москве, и начинает говорить по-русски, как житель Араратской долины, никогда не выезжавший за границы своей деревни. На первой стадии возмущения доктор наук путает «е» с «э». На второй «и» с «ы». Вместо «мыло» говорит «мило»; вместо «мило» — «мыло». А при третьей стадии Рафик Айрапетович, по примеру своего деда Тиграна, который, в отличие от внука, не кончал двух факультетов МГУ и не знал семи мертвых и живых языков, бил дурака обидчика кулаком в челюсть.

Зная за собой такую слабость, доктор наук никогда не ждал, пока вторая стадия возмущения перейдет в третью, и спешил еще за минуту до этого момента ретироваться с места боя.

Так и сегодня. Сказав управляющему: «Нэ правда!.. Ми нэ пили!», доктор наук понял, что в нем просыпается дедушка Тигран, и, пока его правая рука не успела еще войти в соприкосновение с челюстью шепчущего баритона, доктор наук заспешил к выходу.

— Куда? — визжит Квакша. — Остановите его, не выпускайте. Пусть он сначала подпишет акт.

Если минуту назад я еще не видел разницы между шепчущим баритоном и визжащим сопрано, то теперь увидел. «Шепчущий» берет у «визжащей» акт, рвет его, кидает в корзину.

— Давайте договоримся, — говорит управляющий мне на ухо, но так, чтобы слышали все. — Мы не станем портить вам биографию, не дадим хода акту, а вы берете назад свои претензии к банку и идите домой бай-бай,

Я делаю последнюю попытку спасти старшую кассиршу от неприятностей и говорю:

— Я уйду, только у меня просьба. Уделите доктору наук полминуты. Я догоню, верну его.

— Пожалуйста, но зачем?

— Выслушайте его.

— Какой смысл? — доверительно шепчет мне на ухо управляющий и добавляет: — Деньги нужно проверять, не отходя от кассы.

И хор кассирш, счетоводов и бухгалтеров дружно, во всю силу своих легких повторяет эту фразу, а эхо дробит, разносит ее по операционному залу:

— …ньги… жно… верять, не… ходя от… ссы.

Эксперимент подошел к концу, мне больше нечего делать в отделении банка. Иду к выходу и слышу, как управляющий шепотом распекает Квакшу:

— Прежде чем составлять акт, вам нужно было пригласить милиционера, провести проверку на Рапопорта. Без этого вашему акту грош цена.

Доктора наук я нагнал только на следующей улице.

— Ну? — спрашивает он меня. — Тэпэр ясно?

— Ясно.

— А ви говорили, нэ можэт быть. Можэт!

— Теперь сам вижу.

И мое «вижу» сразу успокаивает Рафика Айрапетовича. Взбунтовавшиеся «е» и «э», «ы» и «и» снова становятся на свои места, и Мугурдумов, вытащив из портфеля шесть пачек из десяти, говорит мне:

— Здесь пятнадцать тысяч. Передайте их директору детского дома.

— Лучше бы вы сами.

— С удовольствием, но не могу. Через два часа я лечу к своей экспедиции.

Мы жмем друг другу руки и расходимся. Я в редакцию, он в гостиницу, оттуда на аэродром.

Всю ночь по горячим следам пишу фельетон. Утром приношу его редактору. Тот читает, спрашивает:

— Вам не жаль кассиршу?

— Мне жаль советских людей, которым она хамит.

— Где пятнадцать тысяч?

— Час назад я перевел их на счет детского дома для сирот.

— Жестокий вы человек, Арк. Поскокин.

— Я действую не сам от себя, а по уполномочию доктора наук Мугурдумова.

— Чего добивается доктор наук?

— Чтобы газета рассказала читателям, как одна малоприятная женщина сама себя в тюрьму посадила. А другие малоприятные люди прочтут и увидят, что хамить и грубить не только нехорошо, некрасиво, но и опасно.

— Уж больно строгую учебу вы придумали для грубиянов. Боюсь, читатели не похвалят нас за нее.

— Наше решенье не окончательное. Старшую кассиршу вызовут в горсуд, и если суд признает, что мы с доктором наук переборщили, то он заставит директора детского дома возвратить пятнадцать тысяч банку, и тогда грубияны отделаются испугом. Испуг тоже пойдет им на пользу. В следующий раз, прежде чем захлопнуть перед носом клиента окошко, они хотя бы выслушают, зачем он пришел, чего добивается!

Мои слова как будто бы убедили редактора, и он решил поставить фельетон в завтрашний номер газеты. И в то время, как мое творенье набиралось, версталось, читалось корректорами, в областном отделении госбанка полным ходом шли поиски пропавших денег.

Нехватка была обнаружена еще вчера, почти сразу же после нашего ухода из банка, при подсчете кассовых остатков. Доктора наук можно было еще застать если не в гостинице, то на аэродроме. Кто-то из счетоводов даже предложил это. Но разумное предложение было сразу же отклонено старшей кассиршей. И она объяснила почему. Доктор наук Мугурдумов сам пришел в кассу. А раз сам, значит, ему не переплатили, а недоплатили.

— Если бы переплатили, — добавила бухгалтер Квакша, — да пятнадцать тысяч, разве доктор наук пришел бы, сказал бы?

Двойник Мориса Шевалье вынужден был позвонить в милицию и шепчущим баритоном сделать малоприятное сообщение:

— У старшей кассирши банка обнаружена нехватка в пятнадцать тысяч рублей.

В банк тотчас выезжает опергруппа. Составляется протокол, старшую кассиршу везут в угрозыск на допрос.

— Где пятнадцать тысяч?

— Я передала кому-то по ошибке лишние.

— А может, это не ошибка, растрата?

— Нет, честное слово.

— Вы бываете в ресторанах? Пьете вино? Играете на бегах? В карты?

Старшая кассирша говорит:

— В рестораны не хожу. Вино не пью. На бегах и в карты не играю.

Ей не верят. Она плачет, божится. Ей говорят:

— Если вы человек непьющий, честный, скажите, где пятнадцать тысяч?

— Не знаю.

Где деньги, знаю я, но я не спешу на помощь старшей кассирше. Утром выйдет газета с фельетоном, и всем сразу станет ясно — что, как, где и почему?

* * *

Кончает говорить Аркадий Поскокин, и семинар фельетонистов переносится с Дальнего Востока в Москву. Из операционного зала банка мы попадаем в коммунальную квартиру. Нашим гидом оказывается седовласый журналист, печатающий фельетоны за подписью Ис. Янц.

Гид предваряет путешествие коротким вступлением.

— С Михаилом Ивановичем Водолапиным, — говорит он, — я встречался дважды. Посему мой рассказ будет состоять из двух частей. Первая была напечатана несколько лет назад, а со второй частью я мучаюсь, никак не напишу. Не могу найти для второго фельетона ни правильного тона, ни подходящей формы.

После этого предупреждения Исаак Янц начал свой рассказ так:

ТИХИЙ ЧЕЛОВЕК.

«Подбородок и нос Воробьянинова получены тчк Спасибо тчк Если можно вышлите самолетом затылок и уши Алексея Каренина».

Телеграмма была адресована театральному художнику Углову, а вскрыл ее Михаил Иванович Водолапин. Михаил Иванович переехал в дом по Мало-Алексеевскому, № 17, недавно. Вместо того чтобы представиться соседям, сказать им «здравствуйте», Водолапин сразу провел посреди коммунального коридора демаркационную линию. В дверь своей комнаты он врезал дополнительный замок и привернул на дверях кладовки и кухонного столика кольца для двух других замков.

Рядом с газовой плитой новый жилец расставил хозяйственные вещи и водрузил над ними таблички. Над половой тряпкой и веником: «Тряпка и веник принадлежат М. И. Водолапину. Не трогать!» И над помойным ведром: «Только для мусора М. И. Водолапина. Посторонним не пользоваться!».

Обилие замков и оградительных надписей обидело соседей. Живут соседи в доме № 17 дружно. Восемь семей выписывают восемь разных газет, и все они лежат на столике под телефоном. Бери читай какую хочешь! Газет много, а телевизор один на всех. Любители футбольных репортажей и киносеансов на дому смотрят очередные передачи в большой передней, не мешая младшим членам своих семей готовить уроки, старшим — отдыхать.

Как будто бы хорошо! А новый жилец в первый же вечер вызывает в комнату управдома и жалуется:

— Я человек старшего возраста. Шум телевизора мне противопоказан.

Управдом подходит к стене, слушает и говорит:

— Тихо. Ничего не слышу…

— А вы станьте на колени и приложите ухо к замочной скважине.

Управдом удивлен. Зачем человеку пожилого возраста становиться на колени? Но человек не говорит зачем. Он пишет жалобы.

Надежда Сергеевна Криницкая открывает утром форточку, чтобы проветрить комнату, Водолапин отправляет в райжилотдел заявление: «Сим сообщаю, что жительница квартиры № 3 Криницкая Н. С. занимается систематическим выветриванием тепла, создаваемого пароотопительной системой ЖЭКа».

Мать Игоря Максимовича Сухинина принимает в субботу ванну. Это возмущает Водолапина, и он пишет новое заявление, в котором просит работников районных организаций ответить на волнующий его Водолапина, вопрос:

— Зачем Сухининой мыться каждую неделю? Она же старуха!

Перегудову, артисту на роли социального героя, исполняется пятьдесят лет. За именинным столом собираются родственники, товарищи. Кто-то снимает со стены гитару, начинает петь. И вдруг мягкий гитарный аккорд заглушается шумным топотом сапог. Это Водолапин вводит в комнату двух дежурных дворников и начинает составлять акт, обвиняя именинника в том, что он: «…занимается злостным нарушением обязательного постановления горсовета о запрещении игры на муз. инструментах в неположенном месте…».

Перегудов-младший по заданию школьного кружка выращивал на отцовском подоконнике два горшка белой гвоздики и два красной. Подкармливая подопытные сорта, десятилетний биолог просыпал как-то щепотку сухих удобрений в — коридоре, и Водолапин тотчас составил второй акт, уличая артиста на роли социального героя в новом преступлении. А именно:

«…будучи главой семьи, Перегудов Н. И. не оказывал отцовского противодействия к несовершеннолетним членам семьи, занимавшимся замусориванием квартиры фекалиями как в лице сухого коровьего навоза, так и в лице сухого птичьего гуано».

Прочел Водолапин телеграмму, пришедшую на имя гримера Углова, и тотчас настрочил районному фининспектору:

«Сим сообщаю, что Углов В. И., торгуя театральным реквизитом личного изготовления, не платит налогов, чем наносит существенный мат. ущерб балансу нашего государства».

А Углов не торговал, не спекулировал. Он помогал своим ученикам, уехавшим работать в периферийные театры, постигать мастерство «тупейных художников».

Одним отправлял бандеролью уши Каренина, другим — самолетом нос Воробьянинова.

Что-то нужно было предпринять, чтобы утихомирить Михаила Ивановича. Что именно? Если бы Водолапин дрался, буянил, его бы посадили в тюрьму. А он не дрался. Он был тихим. А что делать с тихими?

— Переселить по суду, — сказал зампред райисполкома.

К сожалению, М. И. Водолапин был переселен не в дом, отведенный специально для сутяг, а в обычный, поэтому уже через год жители этого дома пишут в редакцию жалобу, еще через год вторую, потом третью. Вслед за письмами приходит делегация из двух мужчин и двух женщин и предъявляет мне претензию:

— Если бы не ваш фельетон, этот прохвост продолжал бы жить на старой квартире и сейчас мучались бы они, а не мы.

— Они тоже не железные! — пробую я заступиться за тех соседей.

Лучше бы мне не говорить этой фразы, не заступаться за тех.

— А мы железные? — закричали в четыре голоса члены делегации.

Двое мужчин и две женщины подняли такой шум, что мне волей-неволей пришлось отправиться на второе свидание с тихим человеком.

Сначала я разговариваю с теми, кто жаловался, потом иду беседовать с тем, на кого жаловались.

Стучу в дверь. Издалека слышится глухой голос:

— Кто там?

— Корреспондент Янц из редакции.

Водолапин подходит ближе к двери. Кашляет, думает, потом, решившись, начинает щелкать замками. Дверь приоткрывается. Михаил Иванович оглядывает гостя и, убедившись, что перед ним действительно корреспондент, снимает с двери цепочку и пропускает меня вперед.

На дворе июльский день, а в комнате у Водолапина подвальная полутемь. Плотные шторы на окнах напрочь отсекают дневное тепло и еле-еле пропускают внутрь два слабых отцеженных луча солнца. Впечатление такое, будто я вошел в камеру-одиночку. Оборачиваюсь и упираюсь взглядом в Водолапина. Стоим, молчим. Он смотрит мне в глаза, я ему. Ждем, кто моргнет первым. Это ничего не решит, тем не менее каждый старается оказаться наверху.

То ли зрение у него сильнее, то ли воля крепче, побеждает он. Я первым опускаю глаза, он по праву победителя первым берет слово, спрашивает:

— Чем обязан?

— В редакцию пришла жалоба.

— Удивляюсь вам, товарищ Янц. Бьете, кидаетесь на своих.

— Как так!

— Профессии у нас, правда, разные, но задача-то одна. Что мы должны делать с вами? Стоять на страже.

— Вы, собственно, кто?

— Про члена-корреспондента академии наук товарища З. слышали? Чем он занимается, знаете?

— Вы физик-атомщик?

— Я художник, член МОСХа. Руководил изокружком в их ящике.

— В каком ящике?

— В почтовом. А когда в ящике сократили ставку художника, мне товарищ Кизяев дал ставку старшего научного работника. Вы не знали Кизяева? О-о! Это был настоящий человек. Кизяев по алфавиту считался третьим, а на самом деле был первым заместителем директора ящика. Занимался не физикой, а кадрами. Проверял, изучал, брал, кого надо было брать, на заметку.

Директора менялись. Был академик Н., потом академик О., потом Р., и все академики понимали, какую важную работу выполнял Кизяев. А член-корреспондент товарищ З. недопонял. Не успели его назначить директором, как он берет и без ведома Кизяева зачисляет на работу трех СНС и одного МНС.

— Это кто?

— СНС — старшие научные сотрудники, МНС — младший. Те самые, которых товарищ Кизяев еще при академике Р. отчислил из ящика по недоверию к происхождению родителей.

Товарищ Кизяев бежит с жалобой на товарища З. к товарищу Щ.

— А это кто?

— Начальник Кизяева по спецлинии. И этот начальник берет сторону не Кизяева, а члена-корреспондента товарища З. и говорит:

«Вам, товарищ Кизяев, пора менять место работы».

«Почему?».

«Не поспеваете за новым веянием времени. Теперь у СНС нужно спрашивать не про их родителей, а про них самих. Что они могут? На что годятся? А то родители, может, у которого и хорошие, да сам СНС — дуб дубом».

«Куда же мне теперь?» — спрашивает Кизяев.

«Посоветуемся с членом-корреспондентом. Придумаем».

Кто работает в ящиках? Ученые. Там даже у директора клуба, у машинисток высшее образование. А у Кизяева семилетка. А для тех, кто с семилеткой, в ящике было только две руководящие должности: заместителя директора по кадрам и заведующего складом. Правда, кроме семилетки у товарища Кизяева было еще чутье на не наше происхождение родителей, но при новом веянии времени работники с таким чутьем на руководящие должности не требовались, поэтому Кизяева было решено назначить завскладом. А у Кизяева самолюбие. Переходить с третьего зама по алфавиту и первого на деле в складские работники обидно. Он начинает пить, на работу завскладом не выходит… Член-корреспондент товарищ З. сейчас в большом доверии у руководства. Всем известно, что он сделал какое-то большое изобретение для государства. Какое точно, не знаю. Я художник, член МОСХа, а не физик. Но кое-что я знаю. Я знаю, что член-корреспондент не имеет чутья. Чересчур доверяет кадрам. Я не за себя хлопочу. Я еще при академике Р. на пенсию ушел. Проводили меня хорошо. Товарищ Кизяев от имени администрации и общественности серебряный подстаканник на память преподнес. Мне как будто бы что? Сижу дома, пью «краснодарский» чай из дареного подстаканника. Но сердце-то у меня болит. Товарищ Кизяев собрал, воспитал в отделе кадров пять инспекторов, и все работали с перегрузкой, не роптали. Понимали, ящик — место ответственное, тут нужно держать ухо востро. А что делает член-корреспондент? Сокращает четырех инспекторов, оставляет одну Аню Коровкину. Комсомолку. Было в отделе кадров пять комнат, он четыре забирает, отдает конструкторам. Аня Коровкина идет к нему, спрашивает;

«Куда архив девать? Он один у нас две комнаты занимает».

«А что у вас в архиве?».

«Папки. Личные дела на каждого. Трудовые книжки…».

И вы знаете, что член-корреспондент ответил Коровкиной?

«Трудовые книжки, говорит, оставьте, а все прочее снесите в котельную».

Новое веяние времени. Я понимаю, знать про родителей теперь никому не интересно. Но в личных делах у Кизяева были данные не только про родителей. Там были собраны материалы и про самих работников. Кто он есть, какие у него мысли? Что он говорит, когда трезвый, и что, когда выпьет? Кизяев каждого работника ящика держал на прицеле, на каждого собирал информацию по листику, по строчечке. Если бы Кизяев да был бы в прежней силе!

— А где он сейчас?

Водолапин тяжело вздохнул.

— Умер?

— С круга спился. Обнищал.

— В завскладом пошел?

— Лучше бы не ходил. Пропил шесть автопокрышек, три выхлопные трубы, четыре фары. Хотели его под суд отдать, потом пожалели — послали воспитателем в молодежное общежитие. А он и там пятнадцать простынь, двадцать две наволочки к шинкарям отнес. Не выдержал человек нового веяния времени. Сломался.

Кизяев пьет, а в это время Аня Коровкина с уборщицами носит папки с данными на каждого в котельную, кочегары жгут их.

В этом месте голос Водолапина дрогнул. Михаил Иванович попытался превозмочь волнение и сказал: «Если бы…» И снова заволновался, замолчал.

— Что «если бы»? — спрашиваю я, пытаясь приободрить рассказчика.

Рассказчик хочет что-то сказать и не может. Подбегает к окну, поднимает штору. Свет врывается в комнату, и я вижу на щеках у старика слезы, а старик машет мне рукой, точно хочет сказать: «Смотри не на слезы, на стены».

Оборачиваюсь и вижу две полки, до потолка уставленные канцелярскими папками.

— Семьдесят личных дел успел вынести из котельной. Утаить, спрятать…

— Зачем?

Волнение, которое только что душило Водолапина, мгновенно улетучилось. Член МОСХа взбычился. Обозлился. Он, Водолапин, совершил подвиг, вытащил из огня семьдесят личных дел с вшитыми в них анкетами, справками, анонимками… А корреспондент спрашивает «зачем?».

— Сколько может продлиться новое веяние времени? А что дальше? Член-корреспондент товарищ З. станет старше, умнее, и ему захочется узнать поближе: что за люди работают под его руководством в ящике? Кто с кем живет? Кто о чем говорит? Отдельно в пьяном виде, отдельно в трезвом. А данных этих в ящике нет. А данные эти только у меня!

— Данные у вас еще кизяевские, устаревшие.

— Почему? Работать в ящике я уже не работаю, а обедать по старой памяти хожу к ним. Слушаю, что народ за соседними столиками говорит. — И всю информацию вечером по этим папкам разношу. Понимаю… Людей, которые проявляют своеволие, болтают лишнее, наказывать сейчас, как наказывали прежде, нельзя. Но почему не брать своевольных на заметку, почему не держать под прицелом? Разве это тоже воспрещается?

Глаза снулой рыбы теплеют. Водолапин говорит и кажется себе мессией, спасителем отечества. На его полках уже не семьдесят папок, а много больше. Член МОСХа завел дела на своих соседей, как по той квартире, так и по этой. Он следит за поведением не только соседей, но и государственных деятелей, рабкоров, поэтов. Завел дело на артиста Райкина, который прочел в праздничной телевизионной программе сатирический рассказ о советском дураке; на токаря Извекова, который напечатал в «Правде» статью о непорядках в цехах его завода… Водолапин тайно вскрывает соседские письма и телеграммы, подслушивает чужие разговоры, следит, кто с кем встречается, кто за кем ухаживает!

Вот запись, сделанная Водолапиным в связи с разговором соседки А. по телефону:

«5 августа. 10 часов утра. Говорила с неизвестным. Называла его лапушкой. (Узнать: не женат ли?)».

А вот запись, сделанная Водолапиным в результате лично им проведенного наружного наблюдения за поведением режиссера К.

«Вышел из дому в 11 часов 07 минут. Доехал троллейбусом № 5 до площади Свердлова. У памятника Марксу встретился с неизвестной. Платье синее. Сумка белая. Волос — крашеная блондинка. Разговаривал. Два раза смеялся. (Причина смеха не установлена.) Расстались в 12 часов 25 минут. След неизвестной потерян у входа в метро в 12 часов 28 минут».

Говорю Водолапину:

— Может быть, крашеная блондинка хороший человек?

Водолапин отвечает:

— Я, не зная человека, считаю его плохим. Вы, не зная, Считаете хорошим. От моей ошибки никакого урона государству. А что, если крашеная окажется нечестной? Врагом? Шпионкой? А вы, товарищ корреспондент, прошли мимо, не просигнализировали? Чувствуете, какой урон будет государству от вашей слепоты?

Художник Водолапин никакой. В те годы, когда его печатали, он завидовал людям. Когда перестали печатать, начал ненавидеть их. Каждого второго считает чужим, не нашим человеком.

Снимаю с полки личное дело Мотовилова, одного из тех четырех СНС и МНС, которых уволил Кизяев и восстановил член-корреспондент З. На анкете Мотовилова пометки: прежние, принадлежащие Кизяеву, и новые, сделанные уже Водолапиным. Там, где Кизяев ставил маленькую галочку, Водолапин ставит большую. Рядом с каждым кизяевским вопросительным знаком выросло по три новых — водолапинских.

Спрашиваю:

— За что вы невзлюбили СНС Мотовилова?

— Он родился в Нью-Йорке.

— В семье работника советского торгпредства.

— Неважно.

— Мотовилов рос, ходил в школу, стал ученым не в Нью-Йорке, а в Советском Союзе!

— И это неважно.

— А что важно?

— Мотовилов родился в Америке, а по их законам человек, который родился в Америке, может быть избран президентом. Понятно?

Минуты две в комнате тихо. Наконец я беру себя в руки и снова начинаю листать анкеты разных СНС и МНС с галочками и пометками Водолапина, а он стоит рядом, вглядывается в выражение моего лица: одобряю ли я его работу? По выражению видно: «Не одобряю». Водолапин хмурится, начинает жаловаться:

— Трудно мне одному стоять на страже. Стар. Не поспеваю. Устаю. Была надежда на сына. Думал, он станет помогать отцу. Сын у меня на четвертом курсе института учится. Вот, выделил ему даже полку. Думаю, пусть мальчик приучается к делу с маленького. Днем прислушивается, что говорят студенты, а вечером разносит услышанное по папкам. Потом, конечно, я стал бы давать ему и более серьезные поручения… А он…

— Что он?

— Современная молодежь! Даже говорить не хочется, каким словом он назвал меня.

— А все же?

— Третья полка. Вторая папка слева. Откройте, увидите.

— Вы завели дело на сына? За что?

— Фрондер! Это у него от матери.

— На нее вы тоже завели дело?

— Третья полка. Третья папка слева.

— В чем провинилась ваша жена?

— Покинула, изменила мужу.

— Это основание, чтобы завести дело?

— Женщина, которая покинула, изменила мужу, может изменить и родине.

Больше из озорства, чем всерьез, спрашиваю:

— А меня, случаем, вы не взяли под подозрение?

Водолапин показывает на верхнюю полку:

— Пятая папка справа.

— Шутите, — говорю, а сам беспокойно начинаю шарить глазами по верхней полке.

Правильно, между папками рабочего Извекова и Аркадия Райкина стоит и мое личное дело. Вытаскиваю, листаю, вижу свою анкету. Второй, пятый и шестой пункты отмечены галочками, на полях рукой Водолапина написано: «Проверить!» Спрашиваю:

— Что вы хотите проверить?

— Несоответствие между вторым и пятым пунктами. Пишете «армянин», а зовут вас Исааком! Кроме того, ваш пятый пункт не соответствует и пункту шестому. Пишете «армянин», а родились в Средней Азии!

— От того, что цыпленок выклюнется из яйца на конюшне, он не становится лошадью!

— Проверить все равно нужно.

Читаю заключение:

«Исаак Суренович Янц. Журналист-антипатриот. За тридцать лет работы в газете напечатал 1080 фельетонов, в которых подверг клевете и осмеянию 1786 советских граждан. В том числе 120 работников хозяйственного аппарата, 125 — профсоюзного, 130 — комсомольского, 135 — государственного. А также им оклеветано: 217 председателей и завхозов колхозов, 129 начальников и зам начальников главков, 133 члена коллегий, 125 работников суда, прокуратуры, милиции, 380 представителей интеллигенции и др.».

Я начал злиться.

— К какой группе оклеветанных вы отнесли себя?

— Представителей интеллигенции.

— Представитель интеллигенции должен знать разницу между словом «критиковать» и словом «клеветать».

— Там разберутся!

— Где там?

— Где надо.

И он второй раз за время разговора говорит:

— Профессии у нас разные, а задача одна. Что должны делать мы, обое? Споспешествовать друг другу стоять на страже.

— Каким образом?

— Начните с маленького. Могу выделить вам полку.

— Идите-ка вы…

— У вас в кармане корреспондентский билет, вы имеете доступ в такие организации и к таким людям, которые в нашей столовой не едят. А я давно уже целюсь выделить полку и на те, высшие сферы.

Поднимаюсь, иду к выходу. Водолапин забегает вперед, говорит:

— Мне шестьдесят пять лет. Скоро, не дай бог, умру. Мебель за отсутствием родственников, которые бросили, ушли от меня, финотдел продаст, как выморочную. Полки с папками дворники снесут в котельную, сожгут. А так бы я передал их вам из рук в руки.

Злюсь! Бешусь. Не могу сладить с замками и засовами.

И пока я вожусь с ключами, пытаюсь угадать, какой куда, Водолапин грозит моей спине и затылку:

— Кончится новое веяние времени, и с вас тогда, товарищ корреспондент, спросится больше, чем с других…

Наконец последний затвор отодвинут, и я спешу, бегу, стараюсь оставить между собой и комнатой Водолапина как можно больше метров. Только через три квартала сбавляю шаг, перевожу дыхание.

«Господи, как я опростоволосился. Недоглядел, не разобрался. Нарисовал Водолапина в фельетоне «Тихий человек» квартирным сутягой. Рыцарем помойного ведра и половой тряпки, а он, оказывается, вон кто!».

Чтобы прийти в себя, успокоиться, принимаю душ. Затем сажусь дописывать в номер фельетон про завмага-ворюгу. Дописать нужно всего полстранички, а они не пишутся. Я подхлестываю воображение, стучу пером о дно чернильницы, пытаюсь выудить оттуда хоть одно веселое слово, и все тщетно.

Да и как может весело писаться фельетонисту, если он знает, что в полутора километрах от него, в мрачной зашторенной комнате, за тремя замками и двумя засовами сидит бесталанный член МОСХа и заносит в свой реестр каждый его фельетон — новой уликой его антипатриотической деятельности.

Ребята спрашивают: «Что случилось?».

Я рассказываю.

— Гад! — говорит про Водолапина один.

— Шкура! — заявляет второй.

— Он просто того, с приветом! — делает предположение третий.

Бегу к районному психиатру узнать, «того» он или «не того»?

— Водолапин маньяк, — говорит психиатр.

— Почему же маньяк на свободе, а не в больнице?

— Мы госпитализируем тех, кто опасен для окружающих. Кто может убить, поджечь. А Водолапин тихий, а на таких больных наши емкости пока не рассчитаны. Вот построим новые госпитали, тогда будем брать и таких, а пока придется потерпеть.

* * *

Кончил говорить Исаак Янц, и слово берет Степан Садырин, в прошлом боевой спецкор и собкор, а ныне один из членов бюро секции фельетонистов.

— Я тоже хочу рассказать о встрече, — говорит он. — Только эта встреча не будет иметь прямого отношения к фельетону.

— А к чему будет иметь прямое отношение ваша встреча?

— К становлению молодого газетчика.

— Как фельетониста?

— Сначала как человека, потом как фельетониста. И если вы разрешите…

— Разрешим, — говорит наша председательница Вал. Одинцова, — но только не сегодня. Наше время уже подошло к концу. А вот завтра…

И на следующий день, последний день семинара, когда мы вновь собрались в гостеприимном кафе Дома журналистов, Ст. Садырин начал свой рассказ так:

ПОСЛУШАНИЕ.

На Магнитку в самый разгар стройки приехал наркомтяж Орджоникидзе. Господи, как давно это было. Без чего-то лет сорок назад.

Через день после приезда наркома меня вызывают чуть свет к междугородному телефону. Замредактора (главный лежал в больнице) дает срочное задание:

— Готовь полосу. Тема: «Весь комсомол строит Магнитку». В центре полосы должна быть статья Орджоникидзе. Задание ясно?

— Ясно.

— Ты — за?

— Я-то «за», а вот как товарищ Орджоникидзе?

— Объясни, уговори!

— Н-да!

— Пусть статья Орджоникидзе будет твоим экзаменом на зрелость.

— Н- да! — второй раз крякнул я.

— Срок выполнения два дня. Действуй, не теряй времени, — сказал замредактора и повесил трубку.

Мне было восемнадцать. Без месяца девятнадцать. Работал я корреспондентом всего год, и мне хотелось как можно скорее сдать экзамен на зрелость. Правда, журналистского мастерства у меня было маловато, зато послушания черпай хоть ведрами. Зам говорит «давай выполняй». И я даю, выполняю. Не сообразуясь ни с местом, ни с временем действия.

Зам позвонил в шесть утра. Зам сказал «не тяни», и, несмотря на невероятную рань, я тут же из молодежного городка звоню в гостиницу к Орджоникидзе.

Не в «Центральную», которая была рядом с заводоуправлением и в которой останавливались все прибывающие в Магнитку командированные, а в ту, которая три месяца назад была построена в Березках. Там всегда был не занятый номер на случай приезда экстраординарного гостя.

— Лиза, соедини меня с гостиницей! — всезнающая Лиза, даже не спрашивая, с какой гостиницей, с каким номером, с ходу соединяет с тем, на всякий случай всегда не занятым номером, который мне нужен, и на том конце провода раздается женский голос:

— Слушаю.

— Барышня, — прошу я, — позовите к телефону товарища Орджоникидзе.

И «барышня» обиженно отвечает:

— Какая я барышня? Почему я барышня? У телефона Орджоникидзе.

От неожиданности я застыл, замер.

— Слушаю…

Продолжаю молчать.

— Кто говорит?

Мне стыдно сказать кто, и я медленно опускаю трубку на рычажки телефона.

Так опростоволоситься! Назвать мужчину, народного комиссара, барышней. Вот тебе и экзамен на зрелость. Теперь лучше и не показываться на глаза наркому. Он не то что статью, на порог меня к себе не пустит.

Барышня! Ну почему барышня! Оговорился? Сорвалось с языка? Ничего подобного. Могу поклясться, что слышал женский голос.

Прежде мне никогда не приходилось видеть наркома, говорить с ним. Я знал его только по газетным портретам. Гадаю, какой нарком в жизни. Какой у него голос? Бас? Баритон? Пусть на крайний случай. лирический тенор, только никак не сопрано. А я ясно слышал сопрано. Неужели меня подвело мое ухо?

Но кто бы ни был виноват, я должен был повременить со вторым звонком к наркому. Пусть Орджоникидзе сначала забудет голос человека, который назвал его барышней, и тогда я снова смогу соединиться с ним. Как будто в первый раз. А тот был не я. Не знаю кто.

Шесть часов. Пробежался от молодежного городка до райкома комсомола. Посмотрел еще раз на часы. 6 часов 20 минут. Интересно, успел ли нарком за эти двадцать минут забыть мой голос? А что, если мне положить за щеку кусок сахару? А где взять? Вот уже два месяца как орс не завозит в Магнитку сахар. Мы пьем чай с кишмишом или со слипшимися в ком конфетами «подушечка». Можно бы заменить сахар двумя подушечками, но их тоже нет под рукой. Тогда я поднимаю с земли небольшой камешек-голыш, обтираю его о штаны и кладу за щеку.

— У телефона корреспондент «Молодежной газеты», — говорю я, прислушиваясь к собственному голосу.

Голос изменился, стал ниже, но не очень. Я перекладываю голыш из-за щеки под язык.

— У телефона корреспондент «Молодежной газеты».

Теперь голос стал еще ниже. Я хожу по райкому и тренируюсь.

— У телефона корреспондент «Молодежной газеты»…

«Молодежной газеты» корреспондент у телефона.

Еще очень рано. Райком пуст. Только на большом старом диване спит месяц назад приехавший из Златоуста новый секретарь райкома комсомола. Но вот он проснулся и с удивлением смотрит на меня. Никак не поймет, что случилось с человеком. Ходит от стены к стене, разговаривает сам с собой и притом не своим голосом.

А я не замечаю секретаря райкома и увлеченно репетирую предстоящий разговор с Орджоникидзе.

— У телефона корреспондент «Молодежной газеты». Простите, что беспокою…

На часах 6 часов 25 минут. Нарком, по-видимому, уже забыл голос человека, который так опозорился перед ним. Нащупав под языком голыш, поднимаю телефонную трубку.

— Телефонная станция? Дайте гостиницу в Березках.

А телефонная станция голосом все той же Лизы испрашивает:

— Ты что, охрип?

Голыш под языком не помог. Лиза Завалишина сразу опознала меня:

— Что с тобой, Степан?

— У меня под языком камешек.

— Зачем?

— Сделал глупость. Назвал наркома… Ну, мне показалось, что у товарища Орджоникидзе женский голос.

— А ты свой собственный голос слышал по телефону?

— Нет.

— Если будешь говорить из Березок или из постройкома строителей — послушай. Он и у тебя будет женский. Это не от голоса, а из-за мембраны. У нас на площадке осталось несколько старых, эриксоновских кофейных мельниц, они и путают людей.

— Вот глупость какая!

— Ты будешь говорить с Орджоникидзе?

— Совестно.

— Тогда не говори.

— Должен.

— Соединить тебя?

Я думаю, не знаю, как быть. А Лизе не до моих раздумий. Дежурная телефонистка не может тратить так много времени на одного клиента, пусть даже этот клиент приходится ей соседом по бараку.

— Ну как?

А я все думаю, не перенести ли разговор с наркомом на вечер. Лизе надоедает такая нерешительность, и она подключает меня к Березкам. На том конце телефонного провода неожиданно раздается знакомый уже мне женский голос.

— Слушаю.

У меня снова паралич языка.

— Слушаю.

А я все никак не решусь открыть рот.

— Кто у телефона?

И вот так долго катавшаяся на голыше фраза с трудом проталкивается в трубку.

— У телефона корреспондент «Молодежной газеты».

— Это вы десять минут назад звонили мне?

Узнал!

— Я спрашиваю, кто говорит. А вы молчите. Почему?

Мне нужно бы ответить «звонил не я». Но врать стыдно. Сказать: «Простите, меня подвела мембрана» — тоже было неудобно, и мне пришлось перевести разговор на другую тему.

— Я получил срочное задание из Москвы.

— Ваше задание касается и меня?

— Зам главного редактора просил принять, поговорить со мной.

— Когда?

— Сейчас.

— А сейчас сколько времени?

— Шесть часов тридцать минут.

— Вы уже оделись, умылись?

— Меня междугородная подняла в пять часов. Вызов из Москвы.

— Ну раз вам так не повезло, приходите.

— Бегу.

Секретарь райкома ловит меня у двери.

— Ты к Орджоникидзе? Давай вместе. Мне только одеться, побриться.

— Зам сказал, чтобы полоса была через два дня в Москве. Прости, некогда.

Я бегу по центральному поселку. Улица пуста. Рабочие утренней смены потянутся на свои участки только минут через двадцать. Служащие еще позже. От райкома комсомола до Березок километров пять-шесть, но Магнитка приучила меня к бегу на длинные дистанции. Стройка у нас дай бог. Шестьдесят километров в окружности.

На траверзе гостиницы, не той, куда я бегу, а Центральной, меня нагоняет большой, старинного профиля автомобиль начальника строительства. Трофейный. Говорят, на этом автомобиле ездил еще «правитель омский» Колчак. Грузовиков на Магнитке завались. Уже не то тридцать, не то тридцать пять! А легковых всего одна, поэтому в дни приезда экстраординарных особ начальник строительства пересаживается на дрожки. В Магнитогорске их называют по-уральски — ходком, а трофейную — колчаковскую — начальник строительства уступает гостю.

Нагнав меня, трофейная останавливается. Шофер Артюша говорит:

— Здравствуй, Степа.

— Здравствуй, Артюша.

— Садись, подвезу.

Я сажусь.

— Вижу, топаешь в Березки? К кому?

— К нему.

— Что так рано?

— Он сам назначил это время.

— В шесть утра?

— Ей-богу. Мы только что говорили с ним по телефону.

— Нарком звонил тебе?

— Нет, я ему.

— Ты должен был позвонить попозже. Часов в десять.

— Зам сказал, чтобы через два дня полоса была в Москве. Дело очень срочное.

Едем молча. Артюша смотрит на мои ноги. Я знаю, они не ахти. Поджимаю, прячу одну за другую. Ноги требуют ухода. Не раз, а по возможности (учитывая местные условия) два-три раза в день их нужно мыть. А где? Урал-река от нашего барака не близко. Пока будешь топать назад после купания, пыль и пот снова сотворят свое грязное дело. В бараке же воды в обрез. Ее не хватает и для питья, так что о мытье ног мы даже не заикаемся.

Артюше, хоть он и не говорит, не нравятся не только мои ноги, но и мои сандалии. За лето от длинных магнитогорских концов сандалии сильно обтрепались. Один ремешок оборвался и на скорую руку привязан веревочкой. Деньги на покупку новой пары у меня есть, а сандалий продажных в орсе нет. Нет и ботинок, туфель…

Метрах в ста от доменного цеха развилка. Артюша сворачивает не в Березки, а делает небольшой крючок к ЦЭСу. К центральной электрической станции. На берегу Урал-реки колчаковская-трофейная останавливается. Артюша раздевается, лезет в воду. Я за ним. Артюша мылит голову и передает мыло мне. Я намыливаю голову, потом ноги. Тру их песком. Как будто все. Можно ехать в Березки, Но прежде чем сесть в машину, Артюша снимает со своих ног сделанные из сыромятной кожи на кавказский образец туфли и велит надеть их мне, а сам облачается в мои сандалии.

Я понимаю, этот обмен не навсегда, а только на время встречи с наркомом.

Мне, конечно, не следовало разувать Артюшу и на время встречи, но делаешь часто не то, что хочется, а то, что нужно, только бы не уронить престиж корреспондента «Молодежной газеты».

Дежурная по гостинице в Березках встречает корреспондента недружелюбно.

— Это ты поднял наркома в такую рань?

— Почему «ты», а не «вы»? И почему поднял именно я, а не кто-то другой?

— Не думаю, что на стройке найдется второй дурачок, который не постесняется в такую рань навязаться в гости к товарищу Орджоникидзе.

— Зам велел прислать полосу в Москву через два дня.

— Ну, иди, иди… Он ждет. Даже чай заказал для тебя.

— Куда идти?

— Второй этаж. Вторая дверь направо.

Я поднимаюсь на второй этаж. Стучу во вторую дверь направо, а ответа нет. Стучу еще раз, и снова молчание. Чуток приоткрыл дверь. Потом побольше. Всунул в щель голову. Влез в переднюю весь. Никого. Стучу во вторую дверь. Открываю и ее, а в комнате тоже никого. Оглядываюсь. Номер наркому отвели большой, светлый. Два стола. Письменный и обеденный. На письменном — портфель, папки с бумагами. Рядом с обеденным детская деревянная лошадь. С белой пушистой гривой, с белым пушистым хвостом. Но главная прелесть была не в хвосте, а в колесиках. Конь стоял не на деревяшках и не на железках, а на шикарнейших дутиках.

Я потянул коня за уздечку, и он сразу покатился мне навстречу. Мягко, легко.

Интересно: а как пойдет конь под всадником? Сажусь на вороного с белым хвостом, делаю круг по комнате, затем второй, третий… И вдруг слышу за спиной тот, уже знакомый голос… Только теперь на целую октаву ниже:

— А вы, молодой человек, вижу, любите быструю верховую езду?

Многое я бы дал, чтобы не слышать этой фразы от наркома.

Дважды за одно утро опростоволоситься. И раз от раза позорнее.

Мне нужно было сразу вскочить на ноги. Извиниться. Сказать «доброе утро». А я точно врос в деревянную лошадку. Сойти с нее стыдно. Попросить извинения еще стыднее.

— У нас с вами вкус одинаковый, — говорит Орджоникидзе. — Мне эта лошадка тоже очень понравилась. Как увидел ее в «Мюре-Мерилизе», так сразу решил купить в подарок одному знакомому мальчику. Он живет здесь с папой. Вы, может быть, знаете инженера-бетонщика Т.?

Да, я знаю папу мальчика, инженера-бетонщика Т. Знаю и его маму, прораба с доменного цеха. Мама родила недавно мальчику сестренку. А время для родов было выбрано неудачно. На домне началась бетонировка фундамента, и прорабу пришлось чуть ли не сразу после родилки бежать к месту работы. И вот уже полгода, как няня дважды в день носит новорожденную в котлован домны, и мама, спрятавшись от сезонников за опалубку, кормит девочку грудью.

Я хотел рассказать наркому все эти новости о знакомом ему мальчике и его маме-прорабе, как вдруг в комнату входит с двумя стаканами чая дежурная по гостинице. Та самая, которая пять минут назад отругала корреспондента «Молодежной газеты». Увидев теперь этого корреспондента верхом на детской лошадке, дежурная оторопела, но товарищ Серго сделал ей знак, и она молча вышла из комнаты.

Я хорошо знал дежурную по гостинице поселка Березки. Это была недобрая, вздорная тетка. Сейчас она промолчала, а после дежурства обязательно начнет рассказывать о том, что видела, всей стройке. И слух о моем позоре дойдет до нашего зама, и тогда прощай мой экзамен на журналистскую зрелость.

Сижу, прижимаю коленками бока деревянной лошади, а самому впору реветь. А товарищ Серго успокаивает меня, шепчет:

— Я тоже проехался вчера на этих дутиках по комнате. Не удержался. Только пусть это будет между нами. Хорошо?

И хотя я знал, что народный комиссар шутит, взводит на себя напраслину, мне от его шепота стало легче, и я даже нашел силы поднять свое обмякшее, обезволенное туловище с седла.

— А ну попробуйте, как чай, не остыл?

— Нет.

— Тогда давайте пить.

И мы пили чай с кишмишом. Я пил, но без всякого удовольствия, и все из-за нашего орса, который не смог найти на своих складах нескольких кусочков сахару для такого дорогого гостя, как товарищ Орджоникидзе.

— Ну, рассказывайте, какое задание дала редакция?

— Я должен сделать полосу «Весь комсомол строит Магнитку». И в центре полосы зам главного хочет поставить вашу статью.

— О… о! Я плохой журналист. Пишу редко.

— Зам очень просит вас.

— И если я пишу, то только про то, что хорошо знаю.

— Вы о фактах? Это не беспокойтесь, я помогу подобрать.

— Факты только иллюстрация, а я не знаю главного. Что комсомол сделал на Магнитке, что собирается сделать еще?

— Я могу рассказать.

И я, не дожидаясь приглашения, тут же принялся вводить народного комиссара в курс наших комсомольских дел. А дел было сделано изрядно. Мы создали молодежные бригады на всех прорывных участках: грабарские, плотницкие, арматурщиков, бетонщиков, монтажников… Мы строили свои комсомольские объекты: домну, коксовую батарею, рудник, мартеновскую печь. На многих заводах, которые изготавливали оборудование для будущего металлургического завода, организовали контрольные комсомольские посты. Они следили за тем, чтобы наши заказы выполнялись в положенные сроки…

Я очень любил Магнитку и мог рассказывать о ней часами. Но в этот раз передо мной был не обычный слушатель, а народный комиссар, и я установил себе регламент. Проговорив полчаса, я остановился и спросил:

— Как, интересно?

— Очень.

— Разве об этом не стоит написать?

— Обязательно.

— Сегодня к ночи статья будет написана.

— Так быстро?

— Юр. Внуков пишет еще быстрее.

— Кто этот Юр. Внуков?

— Корреспондент газеты.

— Работает молодежь в Магнитогорске хорошо; а как живет?

Я бы мог сказать как, да решил не огорчать Орджоникидзе.

— Молчите, — сказал Орджоникидзе, — значит, плохо.

Чтобы перевести разговор на другую тему, я сказал:

— Завтра в шесть я буду у вас со статьей.

— Так рано?

— В семь часов тридцать минут время отправки, московского самолета. Пока вы будете читать, пока я добегу от вас до аэродрома…

— Зачем мне читать статью. Посылайте ее так.

— Так нельзя. Зам будет ругаться.

— Отправляясь на Магнитку, я никак не предполагал, что попаду в вассальную зависимость к вашему заму.

— Зато полоса будет хорошей, — сказал я и стал прощаться.

Народный комиссар пошел проводить меня. У лестницы он широко улыбнулся:

— О… о, у вас трэхи!

Увидев недоумение на моем лице, нарком пояснил:

— Туфли из сыромятной кожи называются в Армении трэхи. Там их делают, там и продают. А кто делает трэхи всем вам здесь?

— Кому всем?

— Вам, шоферу Артюше. Я бы тоже купил себе одну пару. Как по-вашему, это можно?

— Я узнаю, скажу, — промямлил я и, чтобы, не дай бог, не выдать себя, не проговориться, заспешил вниз.

Не хватало еще, чтобы у товарища Орджоникидзе сложилось впечатление, что корреспондент «Молодежной газеты» в Магнитогорске вынужден по бедности ходить на свидание к члену правительства в чужих трэхах.

Пока я разговаривал с наркомом, рабочий день на Магнитке вступил в свои Права. Утренняя смена прошествовала по улицам рабочих поселков на свои участки. Вслед за рабочими рысью промчались в сторону гостиницы, не этой, в Березках, а той, «Центральной», служащие.

На дверях той, «Центральной», гостиницы не так давно висело объявление:

«Здесь закрывается открытая столовая и открывается закрытая.

Пуск будет производиться по обеденным карточкам ИТР».

А так как к ИТР были причислены почти все служащие, то для этих несчастных наступила тяжелая жизнь. Служащим нужно было успеть к началу работы выполнить две важные процедуры. Отметиться в книге «прихода и ухода», лежащей на столике в вестибюле заводоуправления, и после отметки как можно скорей добежать от заводоуправления до «бывшей открытой, ныне закрытой столовой», чтобы занять очередь к буфету. Орс отпускал на ИТР ограниченное количество порций каши и винегрета, и все опоздавшие получали на завтрак только стакан чаю, с двумя ложечками кишмиша.

Так было в той гостинице, «Центральной», а в этой, в Березках, на месте, где полагалось открыть «открытую» столовую, не открыли никакой. Помещение столовой было передано ларьку Торгсина. Здесь продавали иностранным специалистам армянский коньяк, русскую, водку, сигареты «Тройка», черную икру. Ни армянский коньяк, ни русская водка в ту пору меня по молодости еще не волновали. Прошел я без вздохов сожаления и мимо черной икры. А вот у полки с книгами от нахлынувших на меня чувств я просто-напросто застонал. Еще бы, тут стоял целый выводок приключенческих романов Дюма: «Три мушкетера», «Десять лет спустя», еще «Двадцать лет спустя», три тома «Графа Монте-Кристо» и все тома в ярких красочных переплетах, таких зазывных, каких наши издательства еще ни разу не выпускали за все двенадцать лет революции. Я как увидел всю эту роскошь, так тут же сказал продавщице:

— А ну дайте.

— Что?

— Все.

Продавщица оглядела прищуренным глазом мою выцветшую на магнитогорском солнце юнгштурмовку и спросила:

— А у вас что: марки или доллары?

— Как, книги тоже на доллары?

— Если у вашей мамы есть обручальное кольцо или челюсть с золотыми зубами, приносите. Вы тут же получите столько книг, сколько будет стоить ваше золото.

— Мое золото! Да я кто, буржуй? Нэпач?

Кровь ударила мне в голову, и я, забыв, что я на частное лицо, а корреспондент «Молодежной газеты», стал, как самый обычный байстрюк с улицы «Двенадцать тополей» в Ташкенте, где я жил прежде, с криком выкладывать на прилавок всякие нехорошие слова продавщице Торгсина.

И в тот момент, когда я выкрикнул самое неподходящее слово, сзади раздался удивленный голос спустившегося на мой крик товарища Орджоникидзе:

— О… о. Это снова вы?

Представляете мое дурацкое положение? Опростоволоситься в третий раз на том же самом месте и в тот самый день, когда мне нужно было сдавать экзамен на журналистскую зрелость…

— Что случилось?

А мне и отвечать нечего. Я сказал продавцу слово, которое не должен был говорить, даже если бы имел дело с самым последним продавцом Советского Союза и даже если бы этот самый последний продавец обидел меня самым неподходящим образом. Я забыл, что самый последний продавец была женщина, а настоящий корреспондент этого никогда не забыл бы. Настоящий, воспитанный корреспондент может думать о женщине-продавце все, что угодно, но высказывать это вслух не имеет права.

Товарищ Орджоникидзе спрашивает женщину-продавца:

— Чем взволнован молодой человек?

И вместо женщины-продавца товарищу Орджоникидзе отвечает дежурная по гостинице:

— Молодому человеку нужно дать по рукам.

Не смогла склочная тетка облаять, меня тогда, там в номере, так она набирала очки здесь, в вестибюле.

— Все утро он сегодня безобразничает. Ни свет ни заря разбудил вас.

— Что было, то было.

— Потом он решил покататься на детской лошадке…

Товарищ Орджоникидзе начал сердиться.

— Что он сделал теперь?

— Здесь ларек Торгсина, товары продаются только на иностранную валюту и золото.

Как только она сказала «золото», я снова сорвался, и в том же темпе «крещендо»:

— Продавайте на золото и валюту черную икру, водку. Пожалуйста. А книжки не имеете права. Книги, как хлеб, — предмет первой человеческой необходимости…

— Вы слышите? Вы слышите? — закудахтала женщина-продавец.

А дежурная по гостинице добавила;

— Корреспондент московской «Молодежной газеты», а рассуждает как самый темный грабарь-татарин. Нет, этому корреспонденту нужно обязательно дать по рукам.

— У меня вопрос, — обратился товарищ Орджоникидзе к женщине-продавцу. — Я бы мог купить красивые, интересные книги, ну вот такие же, как эти, только не у вас в Торгсине, а в другом, обычном магазине?

— Нет.

— Нет таких книг?

— Нет таких магазинов.

— В Магнитогорске нет книжных магазинов?

— Нет.

— Ни одного?

— Орс построил бы, да не из чего. Доски, кирпич идут только на домны.

— В Магнитогорске ни одного книжного магазина, а вы осмеливаетесь торговать книгами в Торгсине?

— Стране нужна валюта, золото. Мы строим Урало-Кузбасс, — сказала женщина-продавец так, как ее учили в орсе, и так, как она отвечала раз по сто в день, отбиваясь от таких докучливых посетителей, как я.

Товарищ Орджоникидзе махнул рукой:

— Газеты я читаю сам. Каждый день.

— Бог с ними. Мне не нужны торгсиновские книжки. — И я, махнув рукой, пошел к двери.

— Вернитесь, — крикнул Орджоникидзе.

Я вернулся.

— Правы не они, а вы. Деритесь.

— Как?

Товарищ Орджоникидзе подошел к прилавку.

— Какие книги хотел купить молодой человек?

— Все.

— Дайте.

— За какие деньги?

— За обычные, советские.

Женщина-продавец замигала, захныкала.

— Мой финплан валютный. Меня за наши советские под суд отдадут.

— Не отдадут.

— Я продам корреспонденту книги и за советские деньги. Вы только позвоните начальнику орса. Это займет у вас всего минуту.

— Минутный разговор по телефону не поможет вашему начальнику. Пусть он зайдет ко мне. Скажите, я приглашаю.

Женщина-продавец вытерла платком глаза, высморкалась и стала кидать с полки на прилавок книги. Кидала она их зло, с обидой. Работа в Торгсине, как казалось ей, выделяла ее среди других продавцов орса, ставила в привилегированное положение. И то, что ее заставили сейчас отдать книги, предназначенные для иностранцев, пареньку в выцветшей юнгштурмовке, и не за валюту, а за простые советские деньги, она восприняла как унижение. Неприязненное, недоброе отношение женщины-продавца чувствовал не только я, это чувствовали даже книги. Яркие, красивые, падали они на прилавок без радости, с глухим тяжелым стуком, как комья смерзшейся земли на крышку гроба.

Раздался последний стук, и женщина-продавец кинула мне оттуда сверху вниз:

— Платите.

— Сколько?

— Сосчитайте. Небось в школе учились, грамотные.

Я сосчитал, заплатил и стал думать, как ловчее унести покупку. А книг много, книги толстые, в руках не умещаются.

— А иностранцев вы обслуживаете тоже в навал? — задает допрос Орджоникидзе.

— Иностранцы не спрашивают, не покупают у меня книг.

— Почему?

— Потому что они иностранцы, им требуются книги на иностранном языке. А эти на русском.

— Дикие вы люди с начальником вашего орса. Иностранцы не берут книги на русском — вы им навязываете. А русские просят — не даете.

— Стране нужна валюта… — начала было говорить по второму кругу женщина-продавец, да вовремя осеклась.

— Книги иностранцы не берут, — сказал товарищ Орджоникидзе. — А водку?

— Это пожалуйста. По пять — десять бутылок сразу.

— Вы, конечно, увязываете эти бутылки в свертки?

— В пакеты.

— А почему вы не сделали пакетов молодому человеку?

— Простите, забыла.

Женщина-продавец связала мои книги в две пачки.

— Спасибо, — сказал я товарищу Орджоникидзе. — Извините.

Затем сказал «спасибо» женщине-продавцу и пошел к двери. На улице я сказал «спасибо» в третий раз Артюше за трэхи.

— А что это? — спросил Артюша.

— Купил в Торгсине. Книги.

— Уж не вытащил ли ты бумажник у мистера Смита?

— На наши, советские. Честное комсомольское. Орджоникидзе приказал. Беги, бери и ты по горячему следу. Не зевай.

Артюша побежал к гостинице, а я двинулся из Березок в обратный путь. Иду, шлепаю сандалиями по пыли, а душа ликует. Половина экзамена на зрелость сдана. Я объяснил, уговорил народного комиссара, как велел замредактора, выступить со статьей в «Молодежной газете».

На полосе «Весь комсомол строит Магнитку» кроме статьи народного комиссара должны были быть статьи поменьше, хроника, зарисовки. Ну, это я поручу организовать Сусанке. Так звали студентку Ленинградского газетного техникума, которая проходила летнюю практику в Магнитогорске.

Иду, насвистываю «Тореадора». При длинных переходах я всегда насвистывал под шаг что-нибудь маршеобразное. Легче идти. Насвистываю и думаю о начале статьи, которую должен написать к шести утра. Самое трудное в статье зачин. Придумай его, и дальше статья напишется сама.

На развилке у домны меня нагоняет трофейная колчаковская. Артюша тормозит.

— Куда? — спрашивает народный комиссар.

— Забросить книги. Домой.

— А где живете?

— В молодежном городке.

— Садитесь. Показывайте дорогу.

— Спасибо, здесь уже не далеко.

— Садитесь, вот и начальник строительства просит вас.

Я посмотрел на начальника, а он сидит угрюмый, злой. Начальник строительства с удовольствием возил народного комиссара на домну, на рудник, на строительство электрической станции. Здесь все жило, кипело, росло. А в молодежном городке, как и в других поселках, хвастать, показывать было нечего. Если говорить откровенно, я бы тоже повременил с поездкой в молодежный городок. А что, если нарком под впечатлением нашего неустроенного быта напишет вместо героической статьи критическую? Это же будет вразрез с установкой зама. Вот завтра отошлю я с московским самолетом полосу: «Весь комсомол строит Магнитку», тогда пожалуйста, едем смотреть, как живут комсомольцы первенца Урало-Кузбасса. Я сам проведу, сам покажу наше неустройство.

А товарищ Орджоникидзе не хочет ждать до завтра и держит дверь машины открытой. Лезу внутрь. Сажусь рядом с начальником строительства,

— Добрый день!

— Добр… — цедит он, глядя в левое окно.

«Ах, так», — думаю я и начинаю смотреть в правое окно.

На машине — не на своих двоих. Три километра проскакиваем за пять минут. Вот и молодежный городок. Проехать по нему трофейная-колчаковская не может. Год, как отсюда ушли строители, а рытвины и колдобины еще не заделаны. Строительный мусор не убран. Наоборот, к нему добавился мусор бытовой. Очистки, обрывки, обрезки. В городке двадцать бараков и ни одной помойки, ни одного мусорного ящика.

Артюша остался с машиной у шоссе, а я веду наркома к баракам. Они здесь двух категорий. Восемнадцать общих и два семейных. Пока я работал в монтажной бригаде, жил в общем. А как только редакция выдвинула меня из рабкоров в спецкорреспонденты, мне выделили комнату в семейном.

Идем. Перескакиваем через кочки и кучки. И каждый скачок народного комиссара — нож острый в сердце начальника строительства. Начальник злится, ругает меня. Зачем не вовремя попался на дороге. Ругает себя. Почему ни разу не удосужился побывать в молодежном городке. Навести здесь порядок.

У семейного барака я говорю:

— Мне только заскочить, оставить книги. Простите.

Бегу по темному коридору. Влетаю к себе. Кидаю книжки на подоконник и скорей назад. А в дверях гости.

— Извините, что без приглашения, — говорит народный комиссар. — Начальник строительства уговорил зайти посмотреть, как живете-можете.

— Входите, — говорю я, хотя моя комната никак не рассчитана на такой торжественный прием. — Садитесь, — говорю я, хотя сесть у меня не на что.

Пока я жил в общем бараке, у меня были две табуретки, тумбочка, железная койка.

— Все по закону, — как любит говорить комендант молодежного городка Школьников.

Холостяков коммунальный отдел Магнитостроя обеспечивал мебелью. Когда же холостяки становились женатиками и переезжали в семейный барак, Школьников тут же отбирал у них табуретки, тумбочки, койки. И тоже делал это по закону. Семейных коммунальный отдел не обеспечивал мебелью.

Как правило, женатики не ругались, так как в первые год-два существования Магнитки наши парни женились главным образом на девчатах из близлежащих казачьих станиц, а те привозили в семейный барак свои собственные столы и стулья.

Я получил отдельную комнату не как женатик, а в порядке исключения, как корреспондент. Обеспечить меня необходимой мебелью из Москвы редакция не могла, купить стулья на месте было негде. Местный орс не открыл пока в Магнитке не только ни одного книжного, но и ни одного мебельного магазина. Я попросил коменданта не отбирать у меня хотя бы железную койку.

— Это будет не по закону, — сказал Школьников.

Но тут в разговор вмешалась Лиза с телефонной станции и закричала:

— А спать человеку на полу это по закону?

И, не дожидаясь, что ответит ей на это Школьников, она турнула его из барака.

Так не по закону казенная койка жила в моей комнате больше полугода. И когда я сказал: «Садитесь», товарищ Орджоникидзе законно спросил:

— А на чем сидят у вас гости?

— На койке.

— А на что сядет хозяин?

— На койку.

— А где вы едите?

— На койке.

— А пишете корреспонденции?

— На фанерке.

Я уже давно живу не в Магнитогорске и не в бараке. Сейчас в моей квартире несколько столов: письменный, обеденный, кухонный, а пишу я до сих пор, как и прежде, на фанерке. Домашние привыкли, не удивляются, а чужие люди, когда узнают, говорят: «Не может быть». Вот и товарищ Орджоникидзе тогда, почти сорок лет назад, тоже сказал:

— Не может быть.

Я сел на койку, положил на колени фанерку, на фанерку полулист бумаги и написал на ней:

«Вот так и пишу корреспонденции…».

Орджоникидзе сел на мое место, положил на колени фанерку и написал на обороте полулиста вместо одной фразы две:

«Вам не стыдно? Мне очень!».

И передал полулист начальнику строительства.

В коридоре совсем не вовремя поругались две тетки. Я выскочил цыкнуть на них.

— Чего они не поделили? — спросил товарищ Серго.

— Одна отлила у другой три кружки воды.

— Живете у реки и скандалите из-за воды?

— Воду в наш городок возят два мужичка на двух клячах. До реки полтора километра. Клячи делают всего по пять ездок. Это десять бочек на двадцать бараков. По закону вода предназначена только для питья. Тратить на стирку ее нельзя. Но стирать, хоть это и не по закону, все же приходится. В результате многие идут утром на работу, не выпив чаю, не умывшись.

— Вы тоже не умываетесь?

— Я ловчу.

— Как?

— Прежде, когда я возвращался с работы домой, всегда заходил по дороге в аптеку и покупал две бутылки дистиллированной воды, и у меня всегда было чем умыться, из чего сварить чай. Пока ребята не знали о моем секрете, все было хорошо. Но вот секрет открылся, и весь наш барак кинулся в аптеку. Удобно. Аптека рядом. Доступно. Бутылка стоит гроши. Мы ходили умытыми, зато больные сидели без дистиллированной воды. И тогда аптека стала отпускать воду только по рецептам врача.

— И вы стали ходить неумытым?

— Я снова словчил. В той же аптеке я купил две грелки и стал всюду носить их с собой. Иду, скажем, домой из заводоуправления, с коксохима или с домны и несу в грелках воду.

— А в Березках, у меня в гостинице, вы тоже запаслись водой?

— Да.

Товарищ Орджоникидзе внимательно оглядел меня.

— Не пойму, где вы прячете свои грелки?

Я покраснел.

— Покажите?

— Неловко.

— Мы вдвоем с начальником строительства просим вас, пожалуйста.

Я поднял юнгштурмовку. Под ней перекинутые через плечо, наподобие хурджинов, висели две полные грелки. Спереди одна, со стороны спины другая.

— Ну, не черт! Придумал и молчит, — послышался из-за стены голос соседки.

Внутренние стены в семейном бараке были сколочены не столько из досок, сколько из щелей. Одна шире, другой. Соседи не только слышали, но и видели все, что делается в комнатах друг у друга. Но Лиза с телефонной станции, она и была моей ближайшей соседкой, не удовлетворялась тем, что видела. Лизе ничего не стоило войти в комнату, когда ее меньше всего ждали. Вот и сейчас она вошла, поздоровалась, сказала:

— Прошу ко мне на чай.

— Спасибо, мы уже, — ответил товарищ Серго.

— Не обижайте меня. Живу я по силе возможности. Приглашаю от чистого сердца.

Товарищ Серго пробовал отбиться от Лизки:

— Мы спешим. Спасибо.

— А у меня все готово.

Когда мы вошли к Лизе, то чайник и в самом деле уже кипел на керосинке. Стол был покрыт белой скатертью, уставлен вазочками. А в них мед, сливочное масло, творог, варенье. И рядом с таким аппетитным угощением диссонансом блюдечко со слипшимися в ком конфетами «подушечки».

Лизина комната, не в пример моей, была в полном аккурате. Родители не поскупились дочери на приданое. Кроме стола и полдюжины стульев они купили ей к свадьбе зеркальный шифоньер, книжный шкаф.

Я жалею свои книги. Прячу их под койкой. А Лиза нет. Библиотеки в молодежном городке нет, так ее книги ходят по рукам.

Лиза Завалишина первой из казачек, поселившихся в нашем бараке, пошла в отдел кадров просить работу. Первой из казачек стала комсомолкой. Как будто все хорошо, и в то же время у этой хорошей дивчины была слабость. Легкомысленное отношение к личной жизни. Первого мужа она выгнала, не прожив с ним и месяца. Вышла замуж второй раз и второго мужа прогнала.

Лизкины мужья не стоили ее. Тот и другой были глупее жены. В ожидании третьего, более достойного супруга Лиза не прочь была и поозорничать.

Два часа ночи. Я мучаюсь, не могу найти зачина для корреспонденции — нужно написать ее к отходу утреннего самолета, а Лизка стучит в стенку:

— Э… э! корреспондент, кончай писать. Приходи, будем целоваться,

Тайн у нас нет. Наш барак, вы знаете, как решето. Я в краску. Стыдно перед соседями. А она смеется.

Я, конечно, очень благодарен Лизе Завалишиной. Придумала она это чаепитие с народным комиссаром очень кстати. Выручила соседа. У меня же ни чашек, ни ложек, ни скатерти, ни керосинки.

Я хвалю Лизу и одновременно тревожусь. Зачем она поставила вазочку с медом рядом со слипшимися в ком подушечками? Смотрю на Лизу, а она улыбается.

Вокруг лилейного чела Ты дважды косу обвила. Твои пленительные очи Яснее дня, темнее ночи.

Лиза, хоть и некрасива, могла обворожить любого. Лицо милое, симпатичное, а кровь при всем при том дикая, казачья. Не дай бог кому-нибудь рассердить Лизу с телефонной станции. Тогда милая, симпатичная становится беспощадной.

Мой взгляд снова падает на блюдце с подушечками, и я снова думаю: «Зачем?» Несчастное блюдечко перестает быть блюдечком и начинает казаться мне ружьем, которое не без умысла вешают авторы в первом действии своих дрампроизведений. И я тревожусь, жду выстрела в спину.

Садимся за стол. Хозяйка разливает чай по кругу. Товарищу Серго, мне, себе, а над чашкой начальника строительства задумывается, Я кашлянул. Лиза оборачивается ко мне и говорит:

— Сама знаю. Кто обидит в своем доме гостя, тому нет прощения.

— Не дури, наливай, — шепчу я.

А она обносит начальника. Оставляет его чашку пустой.

Мы с начальником строительства вскакиваем со своих мест. Я красный от возмущения. Он от полученного оскорбления белее скатерти. Товарищ Серго успокаивает, усаживает нас, говорит:

— Сначала давайте спросим, выясним, какая у хозяйки претензия к начальнику строительства?

— Не любит он молодежь, — говорит Лиза. — Плюет на нее. Срамит.

— Чем?

— Пришел к молодежи в барак народный комиссар, товарищ Серго. Вот к Степе Садырину. А Степану некуда посадить, нечем угостить дорогого гостя.

— Я очень доволен вашим угощением.

— Я не в счет. Сутки дежурю, двое разъезжаю по окрестным базарам на попутных машинах. Работа у меня такая удобная. Сливочное масло, творог я купила в станице Магнитной. Мед — в башкирском селе Финьшампенуаз. Варенье и яйца в городе Верхнеуральске, это шестьдесят километров от нас. А ребята работают каждый день, да еще по две смены кряду. Им ездить по базарам некогда. Я спрашиваю: почему в сельском магазине станицы Магнитной сливочное масло есть? Почему в Верхнеуральске, где тюрьма самая большая достопримечательность города, есть и яйца, и варенье, а в магнитогорском орсе ничего, кроме конфет-подушечек, которые руби топором, не разрубишь.

Я дергаю Лизу за юбку.

— Остановись, хватит.

Зря только напомнил о себе. Она ткнула в меня пальцем, сказала:

— Степан Садырин каждый день печатает в «Молодежной газете» статьи и заметки, а вы посмотрите, в чем Степа ходит?

Я пробую спрятать ноги. Но увы. Товарищ Серго видит на мне обтрепавшиеся, перевязанные веревочкой сандалии и удивленно поднимает вверх правую бровь.

«Куда делись трэхи?» Нарком хочет задать этот вопрос спецкору и не задает его. Щадит самолюбие.

А Лиза Завалишина продолжает добивать начальника строительства.

— Понимаю, — говорит она. — У начальника на первом плане не молодежный городок, не магазины орса, а строительство завода. Но ведь у начальника есть заместители и по орсу и по коммунальному отделу. Почему же он не проверяет работу заместителей?

Товарищ Серго отодвигает от себя чашку с чаем.

— Он не проверяет заместителей, я не контролировал его. Я тоже не имею права на ваше угощение.

— Ну как вы можете равнять себя с нашим начальником? Вы третий день на Магнитке. И уже пришли посмотреть, как живет молодежь. А он?..

— Сделайте доброе дело. Покажите начальнику строительства молодежный городок. А вместе с вами и я пройдусь.

Лиза добилась чего хотела. Рада.

— Куда пойдем сначала?

— Где у вас хуже всего?

Положение с клозетами в молодежном городке было скандальным. Но вместо того, чтобы назвать это учреждение как-то помягче: «уборная», «туалет», «отхожее место», Лиза смотрит в глаза начальнику строительства и говорит прямо, зло:

— В молодежном городке нет ни одного сортира. Забыли запланировать, не построили.

Товарищ Серго смотрит на начальника строительства, переводит глаза на Лизу:

— Неужели это правда?

А у той в голосе слезы. Вот как накипело.

— Молодежь, комсомол. Коммунальный отдел считает, что у нас ни стыда, ни совести. Обойдемся и так. Как кошки.

— Как так? Что значит так? Лиза подошла к окну.

— Видите метрах в двухстах отсюда кустарник? Под ним два оврага. Так мы с мальчиками договорились: левый — «Пур ля дам». Правый — «Пур ле мосье».

Товарищ Серго снова посмотрел на начальника строительства.

— Вы знали об этом?

— Нет.

— Из-за вас мне придется начать осмотр городка с непостроенного сортира.

Народный комиссар ходит с начальником строительства из барака в барак. Лиза показывает им все неустройства. Подходят они к двадцать первому бараку. Кроме двадцати жилых у нас был один не жилой. В четыре двери; На каждой вывеска: «Аптека», «Парикмахерская», «Часовая мастерская», «Комендант».

Товарищ Серго торкнулся в эту последнюю дверь. Захотел поговорить с комендантом. А дверь на открывается.

— Стучите громче, — говорит Лиза.

Товарищ Серго стукнул — и снова безрезультатно. Тогда заручку с силой дернул начальник строительства. Дверь открылась, и на ее пороге выросла экзотическая, многоцветная фигура Школьникова. Гражданская война кончилась семь-восемь лет назад, а наш комендант все еще ходил в галифе из малинового сукна. Конечно, не в тех галифе, в которых ходили когда-то в конную атаку буденновцы, а лишь сшитые под те здесь, в Магнитогорске, портным-кустарем по заказу Школьникова. В отличие от тех, буденновских, эти были заправлены не в кожаные сапоги, а в носки лилового цвета. Сапог, как и сандалий, на Магнитке не было. Лиловые носки, в свою очередь, были прихвачены под комендатскими коленками только что начавшими входить в моду подвязками из цветной резины. У него были ярко-желтые. Но если другие мужчины прятали резиновые подвязки под штанинами, Школьников носил их сверху. На виду.

Кроме малиновых кавалерийских штанов у нашего коменданта были пышные кавалерийские усы. А между усами и штанами на этот раз ничего. Даже нательной рубашки. Комендант выскочил на люди как был. Только на минутку. Затем, чтобы отлаять того, кто побеспокоил его в это душное, жаркое утро, Школьников открыл рот и, увидев перед собой начальника строительства, поперхнулся бранным словом.

— Вы что, спали?

— Сверял иньвеньтарьную книгу с наличностью.

Увидев Орджоникидзе, Школьников сказал «ой» и попятился назад в комендантскую.

Наш комендант не был ни дельцом, ни жохом, чем выгодно отличался от двух прежних комендантов молодежного городка. Но этот, ни жох, ни делец был потрясающе ленив и примитивен, чем и вызывал у всех нас досаду. Вот и теперь, вместо того, чтобы снять с себя желтые резиновые подвязки, не срамиться перед народным комиссаром, Школьников сел у зеркальца фабрить усы. Затем, сунув ноги в белые с красным бутсы, а руки в полувоенный френч, сшитый тем же портным-кустарем из грубого зеленого сукна с черным кожаным воротником и такими же обшлагами, комендант выскочил на крыльцо и вытянулся перед товарищем Серго.

— Вы давно здесь комендантом?

— Без двух недель семь месяцев.

— Где работали до этого?

— Опять же комендантом. Сначала в поселке на руднике. А до рудника на Кирпишном. Коммунальный отдел где плохо, туды кидаить Школьникова.

— За что же вас так?

— Известно. Другие коменданты ворують, грабять. Которые уже раза по два на суду были, а я ни разу. У меня все по закону.

— А жалуются на вас почему?

— Кто?

— Молодежь.

— Не должны бы. Я стараюсь для их же пользы.

— Стараетесь, а народ в городке сидит без воды.

— Так то не я виноватый.

— Кто?

— Инженеры-вредители.

— А крыши в дождь почему текут?

— И тут инженеры-вредители виноватые. Толь клали, а шовы варом не промазали.

— А что вы дурачком родились, в этом тоже инженеры-вредители виноваты?

Сзади дружно засмеялись. Пока товарищ Серго ходил по баракам, свободные от дневной смены ребята и девчата здоровались с ним, почтительно провожали глазами от двери до двери. Но как только народный комиссар остановился поговорить с комендантом, вокруг тут же собралась толпа. Смех обидел Школьникова.

— Нехорошо, товарищ народный комиссар. Я человек честный, женатый, а вы мене на смех.

Лиза бросилась на помощь народному комиссару.

— Что вы честный, хорошо, плохо, что ленивый.

— Я как лучше. У меня все только по закону.

— Снять его с комендантства! — крикнула какая-то тетка,

— Одного дурачка сиять, другого поставить — дело для нашего начальства привычное, а я хочу знать, какие будут капитальные улучшения в молодежном городке? — спросил бетонщик Поскотин. — Сделают ли засыпку? Пристроят ли нам кухни?

Товарищ Серго подтолкнул вперед начальника строительства.

— Народ опрашивает. Отвечайте.

— Будут ли капулучшения? — спросил начальник строительства.

Что-что, а оратором наш начальник был отменным. За словом в карман не лез.

— Будут ли капулучшения? — второй раз спросил он и ответил: — Капулучшений не будет. Нет смысла тратить большие средства, материалы на времянки. Это и не к чему. Через месяц мы начинаем строить Соцгород. Дома, в этом городе будут каменные, многоэтажные. Как в Свердловске, как в Москве. Даже лучше, чем в Москве. В каждом квартале мы построим столовую, прачечную, детские ясли. Магнитогорским женщинам не нужно будет ни варить, ни стирать, ни детей нянчить. Пришла с работы, садись с мужем в шашки играй. Всю бабью, домашнюю работу за тебя будут делать соцбытучреждения. Разве плохо?

— Чего лучше.

— Кроме уже названных учреждений в Соцгороде планируются и другие. В каждом квартале булочная и парикмахерская. На два квартала «Гастроном», «Бакалея», детский сад. На три — универмаг, десятилетка, кино, библиотека, теннисный корт. На четыре квартала крытый рынок, стадион…

— Не забудьте на четыре квартала построить хоть одно отхожее место, — добавил один.

— Когда за ордером приходить? — крикнул второй.

— За ордером? — спросил начальник строительства. — Врать не буду. В первую очередь мы будем давать ордера не вам, а металлургам. Тем, кто будут варить чугун, сталь. Они хозяева будущего завода. Во вторую очередь семейным. А вам, молодежи, только в третью.

— Улита едет, когда-то будет, А что делать молодежи теперь?

— Ждать.

— Жить под худой крышей? — спросил Орджоникидзе.

— Крыши мы починим.

— Сидеть без воды?

— Водопровод проведем.

— Когда?

— К осени.

— А бегать нам в овраги тоже до осени? — крикнула Лиза.

— Это мы построим через месяц.

— Это нужно построить через неделю, — оказал товарищ Серго. — Нет, еще быстрей. Послезавтра. Лучше даже завтра.

— У нас нехватка с землекопами, а рыть ям много.

— Ребята помогут. Поможете?

— Рыть будем для себя, не для Чемберлена, почему же не помочь.

— Еще вопросы есть?

— Насчет орса как?

— В Наркомтяже у меня есть заместитель по орсу, — оказал товарищ Серго. — Я пришлю его к вам. Он работяга. С головой. Пока не наладит торговлю в Магнитке, назад в Москву не поедет. Договорились?

— Договорились. Спасибо.

— Не мне говорите спасибо — Лизе, — сказал народный комиссар и направился к колчаковской-трофейной.

Ребята пошли провожать его. И я хотел пойти с ними, да не вышло. Утром отправлять полосу в Москву, а у меня ни строчки. Надо было позвонить Сусанне, договориться об авторах. Захожу к коменданту. Он стоит посреди комнаты — маленький, разноцветный, обиженный, смешной и трогательно-жалкий. Я прошу разрешения позвонить по телефону, а он не видит, не слышит меня.

Нелегкий был у меня этот день. Однако назавтра, чуть свет, не выспавшийся, но счастливый я был в Березках, стоял в гостинице перед дверью товарища Серго с готовой полосой в руках. Нужно было постучать, войти, как договорились накануне, а я не решаюсь. Уж больно рано. Шесть утра. Топчусь у двери, не знаю, как быть. Стучать неловко. Не стучать — опоздаешь на московский самолет. Сорвешь задание замредактора.

Стою, скриплю зубами. И вдруг слышу с той стороны двери голос:

— Ну, раз пришли, входите.

Не вхожу, влетаю.

А он вместо «здравствуйте» спрашивает:

— Умыться хотите?

— Уже. Спасибо. Я принес статью.

— Успели написать?

— Получился подвал. На триста шестьдесят строк.

Товарищ Серго сел читать, а я хожу по номеру, дрожу: вдруг забракует?

Товарищ Серго прочел, сказал:

— У вас хороший слог.

— Понравилось?

— Я думал, вы напишете и про то, о чем говорила вчера Лиза с телефонной станции.

— Про орс, про бараки? Это другая тема.

— Можно было бы сочетать обе темы.

— Замредактора не говорил про сочетание.

— На строительных участках молодежь живет ярко интересно, а дома, в поселке серо, неустроенно.

— Нужно провести рабкоровский рейд. Проверить, как строятся культурно-бытовые и торговые точки, — говорю я, — и на материалах сделать специальную полосу.

— Идея отличная.

— Рейд я проведу потом, после приезда из Москвы, а сегодня пусть будет так, как сказал зам.

— Пусть, — говорит товарищ Серго и протягивает прочитанную статью мне.

— Вы забыли поставить свою подпись, — говорю я. — Где?

— Под статьей.

— Я подписываю только свои статьи.

— Это тоже ваша.

— Нет.

— Ой, что теперь будет? Я сорвал задание замредактора.

— Вы написали хорошую статью.

— Заму нужна не моя статья. Ваша.

— Я еще вчера сказал «нет»!

— А я вчера спросил у зама: «А что, если народный комиссар откажется написать статью?» Зам твердо сказал: «Объясни, уговори».

— Я не ребенок.

— Это не в том смысле.

— А в каком?

— Подбери народному комиссару факты. Цифры. Помоги оформить.

— То есть напиши за него! Сколько времени вы работаете в газете?

— Около года.

— И сколько статей оформили таким образом?

— Четыре.

— Кому?

— Две начальнику строительства.

— И он подписал?

— Да.

— Талантливый, способный инженер, а партийно совсем не воспитан.

— И две статьи подписал секретарь райкома комсомола.

— Замредактора растлевает вас, а вы секретаря комсомольского райкома. Вам не противно?

— Когда мне говорит «Помоги оформить», «Организуй» секретарь редакции или заведующий редакцией, я отказываюсь. А вчера позвонил зам.

— С замом вы не спорите?

— Если бы зам поставил этот вопрос на комсомольском собрании, я, может быть, и поспорил, а зам не спрашивает моего мнения. Зам предлагает.

— Послушание должно быть сознательным, а не рабским. Воспитайте в себе принципиальность. Спорьте. Деритесь.

— А как узнать, когда зам прав и когда неправ?

— Подвергайте все сомнению.

— Зачем?

— Чтобы не принять ересь за правду. Не обмануться.

— Обманывают классовые враги, а замредактора товарищ по комсомолу.

— А ошибиться товарищ по комсомолу может?

— Да.

— Он скажет дважды два — пять, а вы, не проверив, согласитесь, подведете этим и себя и его.

— Надо записать. Как, как вы сказали?

— Подвергай все сомнению. Это сказал не я, Маркс.

— Ух ты! А как они с Энгельсом, тоже подвергали друг друга?

— Обязательно. Спорили, отметали неверное.

— Скандал! — сказал я.

— Что еще?

— Все о том же. Вчера утром я рассказывал, как комсомольцы помогают строить Магнитку. Вам рассказ понравился. Я сказал: «Напишу!» Вы сказали: «Пишите». Я подумал, что вы сказали «пишите» в смысле «помогите оформить». Обрадовался и позвонил в Москву. Зам тоже обрадовался и сказал: «Вези для скорости статью народного комиссара самолетом», Я купил билет, через час мне лететь, а с чем?

— Как вы подписываетесь в газете?

— С. Садырин.

— Я ставлю под вашей статьей вашу подпись. Вот и везите ее.

— Зам не напечатает статью за моей подписью.

— Вы плохого мнения о своем заме.

— Уверяю вас.

— Давайте проверим.

Товарищ Серго, как и в прошлый раз, проводил меня до лестницы. До отправки самолета оставалось меньше часа. Бегу по лестнице вниз. В темпе забираю на вешалке плащ, тюбетейку, чемоданчик — и вперед. На шоссе перехожу на рысь. Не опоздать бы. Одна надежда на попутную машину до аэродрома. И, словно по заказу, меня нагоняет Артюша.

— Садись.

Сажусь. Артюша включает скорость и начинает ругаться.

— Степа, ты босяк. Два дня кряду будишь народного комиссара ни свет ни заря. Кроме тебя товарища Серго будил так рано, очевидно, только надзиратель Александровского централа.

— У меня задание зама.

— Кто твой зам и кто товарищ Серго, ты подумал?

— Опаздываем.

— Твой зам еще не родился, когда товарищ Серго был уже членом партии.

— Прошу, прибавь скорость.

Артюша прибавил и сказал:

— Босяк, босяк, а ты ему чем-то показался.

— Он зарезал меня.

— Он поднял в шесть утра своего шофера, чтобы тот подбросил тебя, босяка, к аэродрому.

— Я не босяк, Артюша, я приговоренный к смерти. Завтра замредактора публично снимет с меня голову.

С тяжелым сердцем садился я в самолет, но чем ближе было к Москве, тем оптимистичнее становились мои мысли. «Ну выругает меня зам, ну даст даже выговор. А за что? Предположим, в полосе совсем не было бы подвала? Тогда, конечно, вина моя. Не обеспечил. А ведь подвал есть».

Лечу в самолете, иду по Москве, поднимаюсь по редакционной лестнице и рассуждаю: «Эка важность, что под подвалом стоит не та подпись, которую хотел видеть зам. Дело в конце концов не в подписи, а в том, как написан подвал, какие в нем факты, мысли».

Вхожу к себе в отдел и тут же забываю, что мучило меня. Со всех сторон мне кричат:

— С приездом! Здорово! Привет орлу!

Один, от полноты чувств толкает меня в грудь. Другой стукает по плечу. А секретарь отдела Зоя чмокает в щеку и кричит:

— Макар, Степа приехал.

Из соседней комнаты выходит Макар и, несмотря на высокое звание шефа промышленного отдела и члена редколлегии, тоже стукает меня кулаком в грудь.

Я не был в Норвегии в день прилета Амундсена с Северного полюса, но не сомневаюсь, работники промышленного отдела встретили своего магнитогорского спецкора если не так пышно и многолюдно, то так же тепло и ласково.

Наконец меня кончают толкать в грудь и бить по плечу. Макар ведет к себе в комнату. Я ставлю на стол чемоданчик, сую руку под крышку и спрашиваю:

— Угадайте, что это?

— Волос из бороды Барбароссы!

— Неопубликованные драмы и комедии Степы Садырина с предисловием Бернарда Шоу и Анатолия Луначарского.

— Слезы святого Сульпиция!

Ребята изощряются как могут.

— Не угадали, — говорю я и вытаскиваю из чемодана здоровую стальную заклепку.

— Откуда она?

— Ее должны были всадить первой в первый лист первого ряда кожуха «комсомольской домны», но я упросил клепальщиков подарить ее «Молодежной газете».

— Давай в музей, — кричит Макар.

В комнате Макара два стола. За одним он пишет, правит, на другом держит реликвии новостроек пятилетки. Здесь лежит шатун, выточенный на Сталинградском тракторном заводе. Его должны были поставить в мотор первого трактора, а корреспондент «Молодежной газеты» уговорил мастера сборки подарить его редакции, рядом с шатуном килограмм щебенки, вытащенной из первой порции бетона, который должен был пойти в фундамент первого быка Днепровской электростанции. Кусок передельного чугуна из первой плавки, первой вагранки Харьковского тракторного завода. Несколько шестеренок, нарезанных на только что пущенном Ростовском комбайновом заводе…

Три месяца назад, когда я был в последний раз в редакции, мне стало обидно, почему в музее Макара не было ничего магнитогорского. До первого чугуна нам было еще далеко, но кое-чем могли похвастать и мы.

Вслед за заклепкой я вытаскиваю из чемодана несколько кусочков руды.

— Откуда?

— Из первого рудника горы Магнитной.

— Годится в музей. А это что?

— Динасовый кирпич. Его привезли для печи коксовой батареи, которая хоть и значится в проекте за номером восемь, но начала строиться первой.

— Давай и кирпич в музей.

— А пригоршня земли годится?

— Откуда?

— Из котлована под фундамент первой печи мартеновского цеха.

— Годится и пригоршня.

Наконец экспонаты из чемодана переходят на стол-музей, Макар отводит меня к другому столу, за которым он пишет, и спрашивает:

— Полосу привез? Неси на машинку.

Я открываю рот, чтобы сказать о злоключениях с подвалом на полосу, и ничего не говорю. Не — хватает мужества.

«Скажу потом», — успокаиваю себя.

Появление магнитогорского корреспондента в машинном бюро вызывает такой же переполох и оживление, как и его появление в промышленном отделе. Правда, машинистки не толкают корреспондента в грудь, не бьют по плечу, но первая фраза у них та же:

— Показывай, что привез?

Я вытаскиваю из чемодана пучок серебристого ковыля.

— Ну что за прелесть! Откуда?

— Со дна будущего магнитогорского пруда. (Позже эти пруды стали именоваться морями.) Как только достроим плотину, так сразу пустим воду.

Я подхожу к крайней машинистке и кладу ковыль на ее столик.

— Это тебе, Люба.

Люба развязывает пучок, и через минуту у каждой машинистки в волосах по живой серебряной травиночке.

— А это полоса. Если можно, перепечатайте поскорее, — говорю я Любе и иду в кабинет зама.

— Добрый день.

— С счастливым прибытием, орел! Привез? Неси на машинку.

— Уже.

— Хвалю. Ты, Степа, стал настоящим журналистом. Умеешь и написать и организовать.

Я хочу сказать, что с «организацией» на этот раз ничего не получилось, и опять молчу. Опять откладываю признание «на потом».

Пять машинисток дружно, за час перепечатывают полосу. Зоя приклеивает к каждой статье паспорт и кладет их стопочкой передо мной, и я первой Зое сообщаю о проколе, который произошел со статьей народного комиссара.

— Что делать, Зоенька?

— Заму ты уже сказал?

— Нет.

— Ну и верно. Сначала давай скажем Макару.

Заходим к Макару, и первым говорю не я, а он.

— Смотри, орел, так будет выглядеть твоя полоса, — говорит Макар и протягивает мне расчерченный макет.

Центральная статья на этом макете стоит не подвалом, как думал я, а открывает полосу трехколонником. А сверху, над заголовком трехколонника, фамилия автора — не С. Садырина, а С. Орджоникидзе.

— Как, ничего? — спрашивает Макар.

Я ухожу от прямого ответа.

— Давай сначала прочтем полосу.

— Давай.

Добрая душа Зоя понимает, в чем дело, и подкладывает Макару на прочтение сначала подверсточные статьи, оставляя центральную на самый конец. Макар читает, бросает короткие реплики.

— Ничего. Это получше. И эта лучше.

Зоя подкладывает Макару центральную статью. Статья Макару нравится. Он улыбается, листает страницы, насвистывает. Снова улыбается. И так до десятой страницы. А десятая последняя. На десятой подпись автора. Не С. Орджоникидзе, а С. Садырина.

Макар продолжает насвистывать, но уже не от полноты чувств, а по инерции. Наконец он поднимает на меня глаза, спрашивает:

— Что случилось?

Я рассказываю, все, как было.

— Заму ты уже сказал?

— Нет.

— Правильно. Я ему скажу все сам. Пусть он покричит на меня, пусть отлается, отматерится, а тогда войдешь и ты.

— Нет, я скажу о проколе заму, — говорит Зоя. — Я женщина. Меня он лаять, материть не будет.

Я понимаю Зою. У Макара больное сердце, и она хочет оградить его от ненужных волнений.

— Орлы, вы хорошие люди, — говорю я Макару и Зое. — Спасибо. А к заму я пойду сам.

И я иду. Но зама у себя нет.

— Где он?

Помощник главного Юзеф смотрит на меня, как на идиота.

— Ты что, не знаешь?

В первые годы первой пятилетки Москва была увлечена игрой в настольный бильярд. Куда, бывало, ни зайдешь — в частный дом или в учреждение, — тебя сразу же встречает стук металлических шариков.

Наша редакция не избежала повальной болезни. Все ребята в меру сил гоняли металлические шарики по зеленому суконному полю, но самым заядлым игроком был все же зам. После четырех дня зам принимал сотрудников только по самым неотложным вопросам текущего номера газеты, причем не у себя в кабинете, а в комнате читчиков, где стоял бильярд.

Я иду в эту комнату, и уже издалека до меня доносится голос зама:

— Режу крайнего в правый угол!

И тут же вслед за заказом, словно выстрел из детского пистолета, стук металлических шариков друг о друга.

Вхожу и, чтобы не помешать бильярдному священнодействию, останавливаюсь в дверях. Зам кладет два трудных шара кряду и, повернувшись к вошедшему, спрашивает взглядом:

«Видел?».

«Да».

«Оценил?».

«Да».

И все это молниеносно, молча. А вслух наш блицдиалог выглядит по-другому:

— Что у тебя?

— Полоса.

— Какая полоса? Только короче. Некогда.

— «Весь комсомол строит Магнитку».

— Макар видел, завизировал?

— Да.

— Все в набор, кроме статьи Серго. Статью читай вслух.

Я читаю статью вслух, а партия в бильярд продолжается. И хотя зам с прежним упорством «режет крайних», «бьет дуплетом», посылает в лузы «прямые», ни одно слово из прочитанного не проходит мимо его внимания.

Я кончаю читать. Зам делает мне салют кием.

— Понравилось?

— Отправляй в набор.

— Будем печатать?

— Молодец Серго.

Я набрал побольше воздуха в легкие и сказал:

— Серго отказался подписать статью.

— Степа, не делай юмор, ты не Гаркави.

«Делай юмор», «Не делай юмор» любимые выражения зама. Зам говорит и, увидев хороший шар, начинает в него целить.

— Честное слово.

Зам бьет — и мимо. Подходит ко мне, забирает статью и смотрит на последнюю страницу.

— Как так?

Я рассказываю все по порядку.

— Орджоникидзе читал статью? Она ему понравилась? Так почему же он не подписал ее?

— Орджоникидзе сказал, что он подписывает только те статьи, которые пишет сам.

— Понравилось — и не подписал. Не вижу логики. Ты сказал ему, что без его статьи нам зарез?

— Сказал.

— А он?

— Велел печатать мою.

— Грубо работаешь, Степа.

— Ей-богу.

— И бога тревожишь зря. Сознайся, не было у тебя никакого разговора с товарищем Серго. Приврал?

— Проверь! Спроси у наркома.

— Где? На бридже у английского посланника? Я не играю в бридж, а народный комиссар не ходит в гости к английскому посланнику.

— Позвони по телефону.

— Я позвоню, но не наркому, а его заместителю и попрошу заместителя подписать твою статью.

Замредактора подходит к телефону.

— Не звони, — говорю я. — Заместитель не подпишет мою статью,

— Почему?

— Я не дам, не позволю. Это гадко, нехорошо — заставлять литсотрудников ставить под своими статьями подписи замнаркомов. Я не подхалим, мне это противно.

— Степа, ты сошел с ума! — кричит завредакцией. А зам не кричит. Зам любит наносить нокаутирующий удар наставительным, отеческим тоном.

— У тебя, Степа, неправильное представление о подхалимстве, — говорит зам. — Подхалимство — чувство не бытовое, а классовое. Если бы С. Садырин написал статью за Наполеона, это действительно было бы подхалимством. А когда один советский человек пишет статью За другого советского человека, это не подхалимство, а дружеская взаимопомощь товарищу по борьбе.

— Пожалуйста, пусть товарищ по борьбе напишет статью, я помогу отредактировать ее, но писать от начала до конца за другого противно.

— Подпись замнаркома придаст авторитет и твоей статье, и нашей молодежной газете. Писать, Степа, за начальников, может, и противно, но необходимо.

— Да…а! Дожили!

Оборачиваюсь и вижу в дверях Макара.

— Да! — повторяет он и ядовито спрашивает: — Писать статьи за начальников необходимо, а рисовать шаржи, сочинять стихи?

— Это еще зачем? — не ожидая подвоха, спрашивает зам.

— Для придания авторитета молодежной газете. Степа пишет статью о Магнитке за одного замнаркома, Кукрыниксы рисуют карикатуру на Чемберлена за другого, Маяковский сочиняет стих за третьего, композитор Шостакович несет концерт для скрипки с оркестром на подпись четвертому…

— Делаешь юмор, Макар? — спрашивает зам.

— Довожу до логического конца твою мысль.

— Моя мысль проста, — говорит зам. — Степкину статью должен подписать авторитетный человек.

— Замнаркома?

— Замнаркома.

— Нет! — кричу я.

— Ты хочешь напечатать статью только за своей подписью?

— Да.

— С удовольствием, но не могу, — говорит зам, рвет статью надвое и кидает ее в корзину.

— Все, Степа. Можешь быть свободным до четверга. А в четверг мы поговорим о твоем поведении на редколлегии.

Я выхожу из бильярдной и вижу Зою. Разговор за дверью возмутил, взволновал и ее. Зоя гладит мне руку, старается успокоить.

— Порвал статью, экая важность.

— Бог с ней, со статьей. Он сказал, что я вру. Что товарищ Серго не говорил со мной. Он сказал, что я прикрываюсь именем Серго, чтобы протолкнуть свою статью в номер.

Прижимаюсь лбом к толстой, холодной кирпичной стене. Голова горит, полыхает огнем, но не от высокой температуры. Меня трясет от незаслуженного оскорбления.

— Режу крайнего в правый угол.

Игра в комнате читчиков возобновилась. Я стучу кулаками по кирпичной стене. Обида растет, заволакивает, туманит сознание.

— Дуплет от двух бортов в середину.

Мне так горько, что еще немного, и я кинусь с третьего этажа вниз головой,

— Наплюй, не расстраивайся.

Зоя снова поймала мою руку, гладит ее. Из бильярдной выходит Макар.

— Кладу прямого в угол.

Макар видит, что я сам не свой, берет меня под руку, говорит Зое:

— Мы пойдем пройтись.

У Макара привычка серьезные разговоры вести не за столом, а прогуливаясь вдоль Китайгородской стены. Иногда темы для беседы хватает Макару только до Москвы-реки. Иногда разговор тянется до Красной площади. Иногда он прихватывает Кремлевскую набережную и ведет Макара до Боровицких ворот. А бывает, растягивается и на все кольцо. Мимо Александровского сада идет зав производственным отделом под руку с Васей, Мишей, или Моисеем, через две площади, Революции и Театральную, вверх по Китайскому проезду, до самой Лубянки.

Так идем и мы. Ильинские ворота. Жду, когда начнется серьезный разговор, а Макар молчит. За спиной остается Варварка, а мы по-прежнему шагаем молча, У Москвы-реки сворачиваем направо, Макар внимательно оглядывает меня. Я думаю, сейчас завотделом начнет серьезный разговор, а он спрашивает:

— Ты когда стригся?

— Перед Первым мая.

— Понимаю, теперь пойдешь в парикмахерскую только под Седьмое ноября.

Я улыбаюсь неожиданному началу серьезного разговора. А Макар не меняет темы:

— Имей в виду, парень твоих лет должен стричься не от праздника до праздника, а регулярно раз в месяц. А работник центральной газеты два, а иногда и три раза в месяц.

— Лизка говорит то же самое.

— Какая Лизка?

— Телефонистка.

— А бреешься ты сколько раз в неделю?

— Мне еще не требуется.

Макар останавливается и внимательно смотрит на меня, и я смотрю на него и вижу перемены, которые произошли не с ним, а со мной.

Год назад, когда мы вот так же гуляли с Макаром, только не в Москве, а на Магнитке и Макар уговаривал меня сменить профессию, стать спецкором «Молодежной газеты», его карие, с зеленоватым оттенком глаза были на одном уровне с моими черными. А теперь до моих черных доходили уже его чуть приподнятые и как бы всегда удивленные брови.

Эту перемену заметил и Макар:

— Орел, неужели ты еще тянешься к небу?

— Кажется.

— А я уже года три как заземлился.

И, стукнув, меня в грудь, как при встрече утром, сказал:

— Счастливчик.

— С ботинками беда. Ноги каждый год становятся больше на целый номер.

— Ну раз ты сам заговорил о ботинках, разреши задать вопрос: сколько ты зарабатываешь сейчас? Больше или меньше, чем зарабатывал монтажником?

— Это неважно.

— Значит, меньше. Но не настолько, чтобы носить обувь до последнего. Тебе нужно было еще месяца два назад выкинуть свои сандалии.

— Не мог.

— Выкини сейчас.

— Не могу.

— Почему?

— На Магнитке у меня был ордер, но там не было обуви. Здесь есть обувь, а у меня нет ордера.

— Сходи в ЦК комсомола, попроси.

— Неудобно.

— Хорошо, я пойду за тебя. Заодно возьму и ордер на костюм.

— Мне хорошо и в этом.

— Понимаю, юнгштурмовка символ интернациональной комсомольской солидарности. Но, во-первых, солидарность — это не чувство напоказ, его достаточно носить в сердце. А во-вторых, и рубаха, и штаны, и обмотки выгорели и вместо благородного защитного цвета приобрели оттенок серо-буро-малиновый и дискредитируют как тебя, так и чувство солидарности. Советую не только обновить гардероб, но и сменить фасон. Купи костюм — тройку или двойку. Купишь?

Я замялся.

— Деньги мы соберем, одолжим.

— Не нужно.

— У тебя есть?

— Я не получал гонорар за три месяца.

— Значит, есть. Тогда говори, в чем дело?

— Тройка или двойка хороши, чтобы утюжить в них Петровку или Столешников. А как я полезу в тройке в котлован или в штрек? Как забраться в пижонском костюме по скобам на строящуюся мартеновскую трубу? А мне ведь по заданию райкома нужно дважды в неделю взбираться туда, на верхотуру, читать в обеденный перерыв трубокладам передовую «Правды».

— У тебя сколько костюмов?

— Один!

— Журналист должен иметь два: рабочий и выходной.

— Вот здорово. Свой интернациональный долг перед народами мира мы уже выполнили. Мировая революция торжествует, делать комсомолу больше нечего, и я начинаю соревнование с Елизаветой Петровной.

— Это еще кто?

— Императрица всея Руси. После смерти Лизаветы осталось пятнадцать тысяч платьев.

— Свой революционный долг перед народами мира мы еще не выполнили, и пятнадцать тысяч платьев нам не нужны. Но два костюма — это не роскошь, а необходимость.

— Не уговаривай. Сегодня два костюма. Завтра я начинаю откладывать деньги на сберкнижку, а послезавтра покупаю собственный велосипед.

— У тебя все крайности. Пойми, ты — журналист. Встречаешься с людьми. Был на свидании у товарища Серго. Ведь был?

— И ты не веришь! — вскипел я.

— Верю. Верю.

Я разжал кулаки.

— И мне обидно, — проглотив слюну, продолжает Макар, — что корреспондент «Молодежной газеты» явился к народному комиссару в затрапезном виде. В рваных сандалиях…

— На мне были трэхи!

— Какие еще трэхи?

— Трэхи дал мне поносить на время свидания с народным комиссаром шофер Артюша.

— Шофер не должен давать корреспонденту поносить трэхи, корреспонденту нужно иметь свои.

— Поговорили о барахле — и будет.

— Степа, уразумей, теперь ты не рабкор, не слесарь-монтажник, а журналист.

— Эх, Макарка. Костюм-двойку я куплю и новые ботинки куплю, научи, где взять журналисту умение.

— Не гневи бога. Ты за этот год сделал большие успехи. Тебе это скажут и Вася, и Мишка, и Моисей, и оба Женьки, и Катя, и Зоя…

— А Юр. Внуков?

Я в те годы почему-то выше всего ставил мнение Юр. Внукова.

— С Внуковым я не говорил, но не сомневаюсь, что и он радуется твоим успехам.

Мы уже поднимались по Китайскому проезду. Через триста метров конец пути. Лубянка. А Макар еще не начинал серьезного разговора. Я беру его за плечи, трясу.

— Зам порвал статью. Обидел, оскорбил меня. Ты что, забыл?

— Нет.

— Так говори о заме, а не о тряпках.

— На нашего зама нельзя лезть грудью вперед. Сначала следует семь раз отмерить. А ты стучишь кулаками в толстую кирпичную стену,

— Я уже остыл, взял себя в руки.

— Вижу.

— Говори, как быть дальше?

— Приведи себя в порядок, чтобы зам увидел перед собой в четверг не замарашку, не мальчика для битья, а Личность.

— Костюм-двойка сделает меня Личностью?

— Ты, Степа, человек интуитивных действий. Эмоциональный. Обозлясь, лепишь человеку в лицо что ни попало. Можешь ляпнуть и не то, что нужно. Четверг не скоро, попробуй за эти дни взять себя в руки.

— Как?

— Покупай не тот костюм, который попадется на глаза первым, а тот, который получше. Они есть, их нужно только искать. Ходи по магазинам, ищи, тренируй выдержку.

— Что за человек наш зам?

— Как проходят комсомольские собрания? Мы на них спорим, ругаемся, деремся, а потом встаем и дружно, сообща поем: «Вперед, заре навстречу…» Примерно так же у нас проходили и заседания редколлегии при главном. Конечно, без «Вперед, заре навстречу». Сейчас мы тоже спорим, ругаемся, но это уже не то. Главного мы уважали, зама побаиваемся. Зам пришел в газету делать не газету, а карьеру. Заму уже двадцать восемь лет. Он старик. Ему скучно в комсомоле, и он ищет пути в высшее общество. И пути не прямые, а окольные. Время сейчас подходящее. Главный редактор опасно болен, и зам спит и видит себя на его месте. Зам хотел, чтобы ты помог ему проложить тропку к сердцу товарища Серго, а ты обманул ожидания зама. Рассердил его.

— Ты тоже будешь тренировать до четверга выдержку?

— Моими действиями руководят не богини интуиции и эмоции, а богиня логики и бог анализа. Пока ты будешь ходить по магазинам, я буду разговаривать с членами редколлегии, чтобы повестка дня предстоящего заседания не застала их врасплох.

И вот я хожу по магазинам. И не один. Чтобы я купил не то, что увижу на прилавке первым, а то, что получше, Макар вручил ордера не мне, а Зое. А мне сказал:

— У Зойки хороший вкус.

За эти оставшиеся до четверга дни я понял, что женщине мало иметь хороший вкус, женщина должна иметь еще и такт. И если бы женщина, выделенная мне в поводыри, была бы не Зойкой, я за время путешествия по магазинам по крайней мере раз двадцать поругался бы с ней.

Стоим у прилавка. Вместе мнем, щупаем шерсть, из которой сшит костюм-двойка.

— Ну как? — спрашивает она.

— Хорошо, — говорю я.

— Берете? — задает вопрос продавец.

— Нет, — говорит Зойка.

— Почему? — спрашиваю я.

— В этой шерсти много бумаги. У костюма не будет вида. Он будет мяться.

Ну, если Зойка решила «нет», зачем она спрашивает мое мнение, срамит перед продавцом?

А Зойка уже разглядывает костюмы, которые висят по ту сторону прилавка, и показывает маленьким пальчиком на что-то коричневое в полоску.

— Покажите вон то.

Мне хочется поставить Зойку на место, крикнуть:

«Нет, не то. Покажите вот это».

Но я не кричу. Тренирую выдержку. А продавец смотрит на нас с Зойкой и думает: «Что за странная пара стоит перед прилавком. Она модно одетая, хорошенькая, маленькая. Ну прямо карманная барышня. Мечта мужчин ростом от 190 сантиметров и выше. А он нескладный, туго соображающий, в серо-буро-малиновой юнгштурмовке. Может, это жених и невеста? Может, муж и жена? Но кем бы они ни приходились друг другу, главой, его превосходительством мужчиной в этой паре является, конечно, не он, а она».

Прохвост продавец принимает мое молчание за мою бесхарактерность и делает практические выводы. Он несет «коричневое в полоску» мимо меня, прямо к Зойке.

Мне хочется схватить наглеца продавца, подтянуть поближе к прилавку и кинуть ему в лицо не совсем благозвучное слово. Но я не хватаю, не кидаю. Я тренирую выдержку.

Из магазина готового платья мы идем в магазин обуви. У самых дверей Зойка останавливается, становится на цыпочки и, дотянувшись до моего уха, шепотом спрашивает:

— А носки у тебя целые?

Идиотский вопрос.

Ну как могут быть целыми носки, если я два последних месяца хожу в дырявых сандалиях?

Зойка краснеет и говорит:

— Нам нужно сейчас же купить тебе носки.

А ордера на носки у нас нет. Это не останавливает Зойку, и, повернувшись спиной к магазину обуви, она ведет меня в логово частников и недобитков. На знаменитую Сухаревку.

Самый тяжелый день поисков пришелся на среду. В среду была опубликована полоса «Весь комсомол строит Магнитку». И вместо моей статьи зам поставил на полосу пропагандистский подвал об Урало-Кузбассе.

Увидел я утром газету, и, хотя знал заранее, как будет выглядеть полоса, мне сделалось не по себе. Тянуло опять упереться лбом в толстую, холодную стену и бить кулаками по кирпичам. Но на этот раз я не мог отвести душу. Я дал слово Макару быть паинькой и ходил дурочкиным женихом в черную для меня среду вслед за Зойкой по магазинам в поисках верхних мужских сорочек.

Наконец в пять часов путешествие по магазинам заканчивается. Мой гардероб обновлен полностью. Мы с Зойкой, нагруженные покупками, возвращаемся в редакцию. Покупки прячутся в шкаф с читательскими письмами, Зойка садится за стол секретаря отдела разбирать дневную почту, а я выхожу, чтобы пройтись по городу, разобраться в своих мыслях.

Полоса «Весь комсомол строит Магнитку» напечатана, а моей статьи на этой полосе нет. За что мне такая обида? Не за что!

Иду вдоль Китайгородской стены, сворачиваю у Москвы-реки направо, потом еще раз направо и дальше прямо до Лубянской площади. В прошлый раз мне хватило половины круга, чтобы прийти в себя, а сегодня я заканчиваю второй и все без толку. Сто раз спросил себя: за что? И сто раз ответил: не за что!

Чтобы сменить пластинку, отвлечься, захожу в пивную «Беларусь» на Солянке. По вечерам в пивной выступает цыганский хор. Сижу за столиком, пью пиво, слушаю цыган. С кем-то разговариваю, спорю. А спросите: с кем, о чем? Не помню. Все в полумраке, в табачном дыму.

За что? Не за что!

И вдруг одна точка в табачно-пивном мареве просветляется. Будто кто-то отдышал дырочку в замерзшем окне. И я вижу в эту дырочку знакомое лицо. Зойку. Вижу, как она пробирается между столиками, подходит ко мне. Слышу, как говорит:

— А ну дыхни!

— Пожалуйста.

— Говори, сколько кружек выпил?

— Постой, а кто сказал тебе, что я здесь?

— Мы тебя с семи часов всем отделом ищем.

— Зачем?

— Зам велел. Ты ему срочно понадобился.

— Не пойду.

Зойка берет меня, как маленького, за руку и выводит на улицу. И я, как маленький, иду за ней, потом бегу.

Хороший Зойка человек. Ну кто я ей? Брат? Сват? Никто. А она который уже день возится со мной. Ходила по магазинам. Теперь бежит вверх от Варварской площади до Лубянской. А тут большой подъем. Бежать трудно.

Наконец мы в редакции. Я иду к кабинету зама, а Зойка снова хватает меня за руку и ведет в конец коридора к мужской уборной.

— Зайди умойся. Вытаскивает из сумочки расческу.

— Причешись.

Захожу, умываюсь, причесываюсь. Затем Зойка ведет меня поближе к электрической лампочке.

— Сядь.

Сама поправляет, расчесывает мне волосы.

— Боюсь я за тебя, Степа. Зам из-за нескольких кружек пива может раздуть целое дело. А ну дыхни.

Я дышу.

— Держись подальше от зама. Старайся в его сторону не дышать.

— Все будет в порядке.

Зойка вытаскивает из сумочки какую-то склянку. Смачивает капелькой палец и проводит у меня под носом черточку. Потом ставит три мокрых точки. Две на лбу и одну на подбородке. Редакционный коридор становится сиреневым садом.

— Держись спокойно, с достоинством, даже если зам скажет тебе что-нибудь обидное. Пусть он видит, чувствует — ты сильнее его. Ладно?

— Все будет в порядке, — говорю я Зойке и толкаю коленом дверь в кабинет зама.

— Добрый вечер.

— Наконец-то. Где ты был?

— В пивной «Беларусь», на Солянке.

— Не делай юмор.

— Хочешь, дыхну.

Я сознаю, что делаю глупость, и все равно делаю ее. Подхожу почти вплотную к столу зама и дышу в его сторону.

Но между мной и замом защитной полосой становится сиреневый сад.

— Сейчас двадцать два часа, а ты ушел в семнадцать…

— Я был в пивной «Беларусь», на Солянке, — тупо настаиваю я на своем.

— Где бы ни был настоящий журналист: в театре, на свидании ли, у чужой жены…

— Я был в пивной «Беларусь», на Солянке.

— …он обязательно сообщит редакции адрес, номер телефона, чтобы его сразу можно было найти, вызвать.

— Я был в пивной «Беларусь», — еще раз заявляю я.

Входит Юзеф, помощник зама. Докладывает:

— Звонит выпускающий.

Зам не слушает помощника. Он внимательно оглядывает его, потом меня и говорит:

— В прошлом году ты, Степа, был одного роста с Юзефом, а в этом стал выше.

— Я был в пивной «Беларусь», на Солянке.

Я лезу на рожон и, кажется, зря стараюсь. Зам давно догадался, где я был и что делал. Но вместо того чтобы стряпать из-за нескольких кружек пива дело, он старательно ищет пути к примирению.

— Интересно, Степа, на сколько ты вырос за этот год?

— На два номера.

Наконец-то я оставил пивную на Солянке в покое.

— На каких два номера?

— Сандалий «Скороход». В позапрошлом году у меня был сорок первый размер, в этом пришлось купить сорок третий.

— Ха-ха. А ты, Степа, как конферансье Гаркави. Тоже умеешь делать юмор.

Я не был как конферансье Гаркави. Я не умел делать юмор. Для юмора нужно что-то придумывать, выкручивать, а я всегда говорил лишь то, что есть. А вот с замом, как ни туго вертелись нынче в моей голове шарики, я ясно видел, что-то стряслось. Три дня назад в бильярдной зам готов был четвертовать меня, а сейчас льстил, протягивал на дружбу руку.

— Звонит выпускающий из типографии, — снова говорит Юзеф. — Газета уже сверстана, а подвала нет.

— Будет подвал.

— Чтобы не задерживать номер, выпускающий предлагает подвал отложить на завтра, а сегодня поставить рецензию на премьеру в театре Мейерхольда.

Зам не отвечает. Он вытаскивает из кармана два бильярдных шарика и начинает жонглировать ими. Минуту длится пауза.

— Что сказать выпускающему?

— Ждать.

Юзеф уходит.

— Где твоя статья, Степа?

— Какая?

— Из полосы «Весь комсомол строит Магнитку».

— Здравствуйте Сам порвал, кинул в корзину…

— Копию ты сохранил?

Я задумался. Дать заму копию или сначала посоветоваться с Макаром?

— Не тяни, Степа. Из-за твоей статьи номер задерживается.

— Брось разыгрывать.

— Честное слово.

Я снял с головы тюбетейку и хоть знал, что тюбетейкой не вытираются, стер со лба обильно выступивший пот. Потом полез во внутренний карман и вытащил копию злополучной статьи.

— Ты ничего не менял тут?

— Нет!

Зам, не читая статьи, пишет на первой странице: «В номер». Затем вызывает Юзефа.

— Кто дежурит из курьеров?

— Алтунин.

Зам вытаскивает из кармана рубль.

— Пусть возьмет такси и срочно доставит это выпускающему в типографию.

Юзеф бежит с моим подвалом к курьерской. Зам перестает жонглировать бильярдными шариками. Прячет их в карман и говорит уже не заискивающим голосом, а обычным:

— Все, можешь быть свободным.

— Постой, скажи, что случилось?

— Неважно.

— Тебе неважно, а мне очень.

— Твоя статья была забракована, теперь я амнистировал ее. Решил дать Степану Садырину по-хорошему проститься с Магниткой.

— Я не собираюсь уезжать с Магнитки.

— А если тебе предложат?

— Мы дали друг другу слово не уезжать до первой плавки чугуна.

— Кто мы?

— Бригада монтажников.

— Ты теперь не монтажник, а сотрудник редакции и будешь работать не там, где тебе хочется, а там, куда тебя пошлет редколлегия.

— Редколлегия будет только завтра.

— Чтобы не томить тебя, Степа, в неизвестности до завтрашнего дня, я поговорил предварительно со всеми членами редколлегии, и мы опросом приняли решение послать тебя корреспондентом в Дудинку.

Я ткнул кулаком себе в лоб.

— Убей, не понимаю, зачем мне ехать в Дудинку?

— Для твоей же пользы, Степа. Чтобы стать настоящим журналистом, Степа, нужно иметь широкий кругозор, — тоном отеческого поучения, который я так ненавижу, говорит зам. — А ты, Степа, ничего, кроме Магнитки, не видел. Проявляешь в работе вредные тенденции анархо-синдикализма. А Дудинка — это Крайний Север. Новый мир. Новые люди. У Дудинки будущее.

— Наша газета печатает из Дудинки одну двухстрочную заметку в год.

— Для настоящего журналиста, Степа, — говорит зам, — важно не количество, а качество. Напиши двухстрочную заметку так, чтобы читатели два года помнили ее, и твоя поездка оправдается.

И хотя я три дня тренировал выдержку, мне до смерти захотелось проявить невыдержанность. Закричать: ложь, вранье! Я в Дудинку не поеду.

А зам видит, что кровь бросилась мне в голову, и говорит:

— Вот, вот, ты снова хочешь проявить вредные тенденции анархо-синдикализма. Нехорошо, Степа. Представитель класса гегемона. Выдвиженец. Ты должен подавать пример.

Карлу Марксу было легко подвергать все сомнению, у Маркса был жизненный опыт. Эрудиция. Образование. Верный друг Энгельс, с которым он мог спорить, советоваться.

А что у меня? Девять классов второй ступени и два года работы в бригаде монтажников. Я подвергаю сомнению слова зама о вредных тенденциях анархо-синдикализма, а правильных выводов сделать не могу. Что это, 2X2 = 4 или 2Х2 = 5?

Поднимаюсь и иду к выходу, а зам тем же противным отеческим тоном спрашивает:

— Хочешь, Степа, облегчить свою участь на завтрашнем заседании? Напиши письмо в редколлегию. Сам признай свою ошибку. Сам изъяви добровольное желание поехать в Дудинку!

— На-ка, выкуси! — говорю я и показываю заму фигу.

Показал и сразу понял, что сделал глупость. Три дня тренировал выдержку и вдруг сорвался. Иду в уборную к рукомойнику. И пока холодная струя льется, охлаждает мою бедную голову, сам с собою рассуждаю:

«Макару здорово повезло с богинями и богами. В какой бы тяжелый переплет ни попадал Макар, Логика и Анализ всегда выводили его на верную дорогу. А мои две дурехи — Интуиция и Эмоция — чаще подводят меня, чем помогают».

Голова начинает неметь. Мне кажется, что я держу ее под холодным краном уже неделю. Словно в полусне, слышу стук в дверь. Откуда-то издалека до моего полузамерзшего сознания доходит Зойкин голос:

— Выходи, слышишь! Немедленно.

Вода шумит. Я молчу. Не дождавшись ответа, Зойка открывает дверь и начинает своими крохотными кулачками молотить по моей спине.

— Негодный! Почему ты молчал? Я черт знает что уже подумала.

Зойка ругается, завинчивает кран и толкает меня к выходу.

— Что, болит голова?

— Немного.

— Не нужно было пить так много пива.

Несмотря на поздний час, наш отдел в сборе. Тут Вася, Мишка, Моисей, оба Женьки, Катя. Как только я вошел, Мишка спрашивает:

— Ну как?

Я рассказываю, конечно, не про фигу и не про Дудинку. Об этом им скажет зам завтра на редколлегии. Я рассказываю о своем подвале.

Ребята в недоумении.

— Послал в набор? Амнистировал? А что случилось?

— Спросите у Макара. Он член редколлегии.

А Макар сам ничего не знает. Макар бежит за ответом к заму, а тот уехал в типографию подписывать в печать завтрашний номер газеты.

— Я скажу, что случилось, — говорит Мишка. — Заму кто-то позвонил.

— Один из секретарей ЦК комсомола, — заявляет Катя.

— Ты был в ЦК? Жаловался? — спрашивает меня Моисей.

— Нет.

Начинаются предположения, кто мог позвонить заму.

— Минутку, — говорит Зоя и бежит в редакторский предбанник.

Кому-кому, а редакторскому помощнику должно было быть известно «кто». И Юзеф под секретом говорит Зойке:

— Орджоникидзе.

Зойка через минуту делится этим секретом с нами.

— Эх, Степа, — укоризненно говорит Моисей, — ты забыл про народного комиссара, сидел в пивной «Беларусь», ел раков, а народный не забыл, помнил о тебе.

— Я скажу, как было дело, — говорит Макар. — Самолет доставил на Магнитку номер «Молодежной газеты». Народный не увидел на полосе «Весь комсомол строит Магнитку», статьи, которую показывал ему Степа, и взъярился на зама…

— И бросил по его адресу крепкое бранное слово, — добавляет младший из Женек.

— Могу уточнить, какое именно, — говорит Катя.

Катя брала на себя лишнее. Уточнить мог только один человек, редакторский помощник Юзеф, который слушал по отводной трубке разговор Магнитогорска с Москвой. А Юзеф не рассказал Зое подробности, поэтому и мы не знали их.

Но бог с ними, с подробностями. Важны были не они. Важно было то, что в завтрашнем номере газеты идет мой подвал.

Ночь. В ротационном цехе типографии печатается газета с моим подвалом. Мне бы радоваться, а я лежу и мучаюсь вопросом: за что?

Сто раз спрашиваю и сто раз отвечаю: не за что.

Наконец под утро слезливое «За что? Не за что» удается ненадолго оттеснить в сторонку, и мне в голову приходит план.

Хорошо, пусть зам поспешил, принял решение опросом, а я в Дудинку все равно не поеду. Вернусь назад на Магнитку. На комсомольском учете я состою не в редакции, а в ячейке строящегося мартеновского цеха. Захочет зам выгнать меня из ВЛКСМ, ребята не позволят, заступятся.

Но уехать назад, на Магнитку, значит рассориться, порвать с редакцией, а я за год полюбил ее. Привык к беспокойной жизни спецкора. Целый день бегаешь по строительным участкам. И хоть нелегкое это дело — отсчитывать длинные магнитогорские километры, а как приятно тебе, насквозь пропыленному, усталому, чувствовать, что день прошел не зря. Что в завтрашнем номере газеты Макар напечатает твою корреспонденцию под рубрикой:

«МАГНИТОГОРСК (от нашего специального корреспондента)».

А может, не ссориться, не рвать с «Молодежной газетой», поехать в Дудинку? Зачем? Чтобы передавать в год по одной двухстрочной заметке?

Дудинка, Дудинка! Сколько же мне придется жить в этой Дудинке? Год? Два? А там зам станет главным, смилостивится, простит меня? Простит! А за что он, собственно, взъелся?

И снова в моей голове завертелась та же карусель: «За что? Не за что».

Под эту карусель я и уснул.

Четверг. Зал заседаний редакции переполнен. Здесь цвет газеты. И члены редколлегии, и ведущие литсотрудники. Зам не зря пригласил столько народа. Бить он будет одного, а остальные пусть мотают на ус.

Повестка дня обнародована, и в этот момент в дверях появляется опоздавший. Магнитогорский спецкор. Зам еще не видит его, спрашивает:

— Есть ли у кого дополнения или изменения к повестке?

Зам спросил, поднял глаза и, увидев спецкора, замер в удивлении.

Это удивление было вызвано не литературными успехами спецкора, сделанными им за последний год, что могли бы подтвердить заму и Мишка, и Вася, и Моисей, и оба Женьки, и Катя, и Зоя; не полосой «Весь комсомол строит Магнитку», которая была подготовлена спецкором к печати всего за одни сутки. Так быстро сделать полосу мог бы из всей редакции еще только один человек — Юр. Внуков. Зам встретил спецкора минутой удивления не за его таланты и не за страдания, которые испытал собкор, увидя на злополучной полосе вместо своей статьи скучный пропагандистский подвал. Глаза зама округлились из-за новой батистовой сорочки и костюма, коричневого в полоску, который впервые в это утро надел магнитогорский спецкор.

Сажусь. Зам тут же берет себя в руки. Говорит:

— Редколлегия назначена в десять, а сейчас пятнадцать одиннадцатого.

— Простите.

— Заставляешь себя ждать. Пижонишь?

Я не пижонил. Я пришел вовремя. Собственно, я даже не уходил, так как, не имея в Москве квартиры, дни приезда в редакцию я здесь, в редакции, и спал. И вот сегодня, одевшись во все новое, я вышел в девять утра, чтобы пройтись до Солянки, съесть порцию сосисок в пивной «Беларусь» и заодно поглядеть, как встретит народ костюм-двойку. Я думал, каждый второй будет оборачиваться в мою сторону, каждый третий с укором, тыкать пальцем. Но улица Солянка не сделала события из моей обновы. Народ безмолвствовал. Единственный, кто как-то отреагировал на смену моего гардероба, был официант. Если вчера и позавчера официант требовал с меня деньги до подачи сосисок, то сегодня он предъявил чек к уплате после того, как я позавтракал. Старая испытанная жизнью юнгштурмовка, к сожалению, пользовалась у какой-то части населения меньшим доверием, чем костюм-двойка.

Позавтракав, показав себя людям, я без пяти десять был в редакции. Члены редколлегии и ведущие литсотрудники сидели уже в зале заседаний. Я тоже должен был сидеть рядом с ними. Но я сделал небольшой крюк, забежал в промышленный отдел показаться Зойке. Она еще не видела меня в новой упаковке.

Верный друг Зойка смотрит на дело рук своих и не вертят.

— Ну, Степа, ты становишься опасным. Сейчас в тебя свободно могла бы влюбиться даже Лия де Пути.

Зойка обходит вокруг меня и добавляет:

— А ну сядь. Я сажусь.

— Закрой глаза, открой рот.

Я закрыл, потом открыл глаза и увидел в левом верхнем кармашке пиджака коричневого в полоску, белоснежный кончик маленького дамского платочка.

— А если без этого?

— Без этого, Степа, твой костюм теряет половину прелести. А ну закрой глаза еще раз.

Предчувствуя недоброе, вскакиваю на ноги. Так и есть, предательство.

— Как ты смела?

Чтобы поставить зама на место, я мог пойти на кое-какие уступки: подстричься а-ля Есенин, надеть батистовую сорочку, выставить из верхнего кармашка пиджака уголок белого платочка. Но разрешить завязать вокруг своей шеи галстук? Никогда!

— Это мой подарок… Погляди, какой красивый, настоящий английский,

— И еще английский! Ты, собственно, за кого меня принимаешь?

И дабы показать, что дальнейший разговор о галстуке унизителен и бесполезен, я взял Зойкин подарок и кинул под стол. И этот, такой естественный, с точки зрения комсомольца тех лет, поступок — обидел моего поводыря. Милый, верный друг Зойка замигала, носик ее дрогнул, губы задрожали, из глаз полились слезы.

Я кинулся успокаивать Зойку.

— За подарок большое спасибо, но пойми, надеть галстук — значит поступиться своими принципами.

Но Зойка ничего не слышит, ничего не видит. Зойка плачет. И тогда я начинаю корить себя.

«Ах, дурак, ах, балда. Кто я ей: брат, сват? Никто. А она три дня ходила со мной, похожим на огородное пугало, по Москве, срамилась. Хотела помочь мне стать из мальчика для битья Личностью. Из своей грошовой зарплаты — секретари получают в редакции меньше всех — Зойка делает заметный отъем, чтобы купить мне, дураку, подарок, а я, как последний прохвост, кидаю этот подарок под ноги».

— Прости. Я виноват,

Но нет ничего хуже, чем идти на уступку женщине. Ей протянешь палец, она хватает всю руку. Еще не осушив глаз, Зойка говорит:

— Надень, он будет тебе к лицу.

— Как, опять!

— Завяжи и поглядись в зеркало,

— У нас в редакции нет зеркала.

— Есть.

— Где?

— Тут, недалеко.

И, схватив меня за руку, Зойка бежит в самый конец коридора, к дамской уборной.

— Прости, но ты сошла с ума.

И чтобы сразу кончить неприятный разговор, я сую галстук в карман и говорю:

— Господи, да я же опоздал на редколлегию!

И вот зал заседаний. Мне казалось, что зам будет ругать и отчитывать меня самолично. А он предпочел совершить это не совсем чистое дело чужими руками и предоставил слово заведующему редакцией. Тот начал проработку вопросом:

— Кем был год назад Степан Садырин? Никем. Кто знал его? Папа, мама да три-четыре слесаря из монтажной бригады. А наше руководство, — жест в сторону зама, — рискнуло на смелое выдвижение. Простого рабкора назначило спецкором на передовом бастионе Урало-Кузбасса. Наше руководство, — новый жест в ту же сторону, — вывело Садырина в люди. Дало имя. Одело, обуло, сунуло белый платочек в верхний кармашек пиджака. — Теперь жест уже в мою сторону. — И чем Садырин ответил газете?

Завредакцией открывает рот, чтобы ответить на этот вопрос, но ему мешают. В зал заседаний вбегает Юзеф и что-то шепчет заму на ухо, тот тут же вскакивает и бежит к двери. Через минуту Юзеф снова появляется в зале заседаний и говорит:

— Степа, к заму. Бегом.

Бегу! Зам сует мне в руку телефонную трубку:

— С тобой хочет говорить Орджоникидзе.

— Не разыгрывай, не маленький.

— Тсс. Говори, дурень.

Я беру трубку, а зам бежит в предбанник к отводной трубке. Вчера по отводной Юзеф подслушивал, что говорил зам, а сегодня зам станет подслушивать, что буду говорить я. О люди, люди! Может, отказаться от разговора?

А зам стоит в дверях, дальше не пускает шнур, и шепчет:

— Нарком на проводе, говори.

«Ладно, бог с тобой, подслушивай», — думаю я и говорю в трубку:

— Садырин у телефона.

А в ответ из Магнитогорска Лизкин голос.

— Здравствуй, Степа. Соединяю тебя с народным комиссаром.

И на том конце провода раздается уже другой голос, не Лизкин. Тот, который несколько дней назад я принял за женский:

— Добрый день. Звоню, чтобы узнать, напечатана ли сегодня ваша статья?

— Благодарю за внимание. Напечатана.

— Жалко, что эта статья не попала в магнитогорскую полосу.

— Что делать!

— Вы должны были дать знать мне.

— Не хотелось фискалить.

— Не путайте. Это не фискальство. Это борьба с гнилыми нравами. Вы поняли меня, товарищ Садырин?

— Дорогой товарищ Серго, есть мнение, что Садырин протаскивает в работу молодежной редакции вредные тенденции анархо-синдикализма.

— Например?

— Садырин недопонимает, что подхалимство не бытовое чувство, а социальное, классовое. Если бы С. Садырин написал статью за Наполеона — это было бы подхалимством. А когда один советский человек, скажем спецкор, пишет статью за другого советского человека, скажем за наркома или его заместителя, то это не подхалимство, а товарищеская взаимопомощь.

— Какой пошляк сказал вам это?

Я смотрю на зама, а его словно подменили. Куда только девалась вчерашняя самоуверенность? Рука, которая так ловко жонглировала бильярдными шариками, трясется. Глаза округлились. Бледные губы еле шепчут:

— Не говори, не выдавай меня.

И я не выдаю, я говорю:

— Дорогой товарищ Серго, в редакции есть еще одно мнение, будто те корреспонденты, которые не хотят писать статьи за начальство, не должны печататься и сами. Таких нужно отправлять куда-нибудь на «Щ», поближе к белым медведям. Пусть пишут там по одной двухстрочной заметке в год, это поможет им поумнеть, перевоспитаться.

— Глупость!

— Есть еще одно мнение…

Здесь товарищ Серго перебивает меня вопросом:

— Скажите, а что делает ваш главный, почему он не вмешивается в споры? Не поправляет пошляков и путаников?

— Наш главный серьезно болен. Его заменяет зам, — говорю я и смотрю на зама.

А он снова подает мне знак:

— Не говори, не выдавай.

И я снова не выдаю. Я спрашиваю:

— Дорогой товарищ Серго, сейчас у нас идет заседание редколлегии, разрешите задать этот вопрос заму там? От вашего имени?

— Пожалуйста.

— Спасибо.

— Когда возвращаетесь назад?

— Как только уговорю зама.

— Он что, против?

А зам, прикрыв ладонью отводную трубку, шепчет:

— За, за.

Я тоже прикрываю трубку и спрашиваю зама:

— А как решение о Дудинке?

— Отменим.

А я смотрю в округлившиеся глаза зама и спрашиваю:

— Когда?

В это время в трубке раздается нетерпеливый голос Лизки:

— Москва, Москва, почему молчите?

— Отвечай, — шепчет зам. — На проводе нарком.

— Сначала давай договоримся, когда?

— Сегодня. Сейчас.

— Москва, Москва, — кричит-надрывается Магнитка.

— Я Москва.

— Когда выезжаешь, Степа?

Это спрашивает уже не нарком, а Лиза.

— Как только достану билет.

— Приезжай скорей, Степа. Скучно, — говорит Лиза и шепотом добавляет: — Целоваться не с кем.

Лизка схулиганила и сразу дала отбой. Зам подмигивает, снова ищет примирения, я не отвечаю. Тогда зам говорит:

— А ты, Степа, хороший товарищ. Свой. В доску!

«А ты не свой. Не в доску!» — хочется сказать мне, но я удерживаюсь и говорю другое:

— Пошли. Нас ждут!

— У тебя, Степа, много предотъездных хлопот. Выписать командировку, получить в издательстве деньги, оттуда на аэродром купить билет. Иди, хлопочи, получай, покупай, я без тебя проведу редколлегию.

— Идем вместе, — говорю я.

Моя твердость обижает зама.

— Я сказал — проведу, значит, так и будет. Ты что, не доверяешь моему честному слову?

-. Подвергай все сомнению! Ты знаешь, кто это сказал?

— Какой-нибудь анархист. Бакунин или Кропоткин!

— Маркс!

— Ври!

— Честное комсомольское.

— Не знал.

— И я не знал, мне товарищ Серго сказал.

— Завидую тебе, Степа. Уж очень высокий у тебя покровитель.

У двери гудящего, заждавшегося зала заседаний зам задерживается и говорит:

— Хочешь собственными глазами поглядеть на мое унижение?

Мне не хотелось собственными глазами смотреть на унижение зама. Не хотелось еще раз видеть его круглые испуганные глаза, бледные шепчущие губы. И я уже готов был уступить заму, не ходить на редколлегию, а сразу заняться предотъездными хлопотами,

И вдруг меня словно кто-то толкает сзади. Может, Лиза, может, Зоя, а может, Макар или Мишка? Толкает и спрашивает:

«Жалеешь, а кого? Человека, который пришел в газету делать не газету, а карьеру?».

И мне становится неловко за свою слабость. Я набираюсь решительности и твердо говорю:

— Нас ждут, пошли!

И зам уже не спорит, не просит. Зам понимает: с послушным Степой произошли перемены. Степа, быть может, еще и не стал Личностью. Но он уже не хочет быть мальчиком для битья. И зам, толкнув дверь зала заседаний, пропускает вперед бывшего мальчика и, тяжело вздохнув, входит вслед за ним.

ВМЕСТО…

ТРЕТЬЕ СЕРЬЕЗНОЕ ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ.

Счастье Чехова, что он писал не о живом, а о выдуманном учителе Беликове. Живой замучил бы Антона Павловича опровержениями. А унтер Пришибеев и вовсе доконал бы классика жалобами по начальству. Был случай, когда Чехов чуть оплошал в «Попрыгунье». Правда, он не назвал настоящих фамилий героев, не указал места их работы, домашнего адреса. Прототипы только чуть угадывались, и этого было достаточно, чтобы писатель нажил кучу неприятностей.

Чтобы не подводить моих друзей-фельетонистов и уберечь их от возможных опровержений, я решил не называть Беликовых и Пришибеевых их настоящими фамилиями. А чтобы сутяжники не узнали себя и по косвенным признакам, я заодно изменил в этой книге и фамилии рассказчиков. Так что теперь жаловаться некому, да и не на кого.

ЧЕТВЕРТОЕ СЕРЬЕЗНОЕ ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ.

Я хотел познакомить вас со всей нашей компанией — Ст. Садыриным, Евг. Сидоровым, Вал. Одинцовой… Показать, как каждый выглядит, говорит, думает.

Пока писались рассказы, автору казалось, что он дал читателям представление о каждом рассказчике. Его профиле и анфасе. Но вот я перечитываю книгу и вижу провал. Все рассказчики говорят на один голос. И я даже могу сказать, чей это голос — автора двух «Вместо…» — предисловия к послесловия. Впору было сесть и заново живописать портрет каждого.

И я уже было сел. Обмакнул перо в чернильницу… А потом подумал: «Ну что за беда, если из-за профиля Ст. Садырина и Вал. Одинцовой виден профиль автора двух «Вместо…»? В конце концов, автор тоже не последнее лицо в этой книге. И если автор кое-где и вылазит вперед, то делает это он не от бестактности, а по законному праву полуавтора этой книги и рассказов».

ВСЕ!

СПАСИБО ЗА ВНИМАНИЕ.

1967.

КТО АВТОР КНИГИ?

ОПЫТ МИНИ-АВТОБИОГРАФИИ.

На днях меня пригласили в школу, где учится внук, поставили лицом к лицу с переполненным залом, постучали карандашом о графин с водой:

— Скажите, что вам дал комсомол? Чем вы обязаны ему?

— Как чем? Всем!

— А именно?

— Всем, что у меня есть! Всем, что я могу!

И мне пришлось начать с самого начала. Рассказать о днях комсомольского детства и отрочества. О годах, когда я еще учился в школе. Конечно, не в теперешней многоэтажной, образцово оснащенной учебными кабинетами, спортзалом, библиотекой десятилетке, а в той одноэтажной, заурядной девятилетке начала двадцатых годов.

Простите, вру, не заурядной. Это была редкая по тому далекому времени школа. Даже не редкая, а единственная в нашем городе, где комсомольцы выпускали свою собственную газету «Мир ученика». Сначала школьная газета выходила раз в неделю, потом два, три, и, наконец, мы сделали её ежедневной. Горком комсомола посылал нас, членов редколлегии, в другие школы делиться опытом. И мы ходили, делились, сеяли разумное, доброе, вечное, объясняли, чем юнкоровская заметка отличается от передовой статьи и от романа в стихах «Евгений Онегин». Наши старания принесли добрые всходы. В то время как в других школах стали выходить ежемесячные и двухнедельные газеты, наша редколлегия решила взять новую высоту. Перевести свою ежедневку на двухразовый выпуск.

В утреннем издании стенгазеты призывать школьников к новым победам в освоении мировой культуры, а в вечернем подбивать итоги прошедшего дня, подвергая строгому анализу все полученные за день двойки и тройки: уточняя, сколько двоек приходится на долю комсомольцев и сколько на долю беспартийных.

К сожалению, ни одному жителю нашего города так и не удалось узреть, как выглядит школьная вечерка, так как учебный год подошел к концу и неугомонные члены редколлегии «Мира ученика» покинули среднюю школу, чтобы начать учебу в высшей. Все, кроме одного. Ответственного редактора. Правда, редактор тоже начал учиться. Первые два дня он аккуратно ходил на занятия, аккуратно слушал, записывал лекции. А на третий день его неожиданно вызвали в горком комсомола и сказали:

— В городе начинает выходить печатная комсомольская газета «Молодой ленинец Востока». К тебе просьба: сходи помоги ребятам.

— А как университет?

— Горком договорился с ректором. Тебе предоставляется полугодовой академический отпуск. Ходи эти полгода в редакцию, способствуй. Пиши не только сам, помогай ребятам, организуй для газеты юнкоровские письма.

Я пошел и не столько помогал ребятам, сколько учился вместе с ними: постигал азы журналистики.

Ждал, когда кончится полугодовой академический отпуск, чтобы снова стать студентом. А через полгода, словно нарочно, в Ташкент из Москвы приходит сообщение: ЦК комсомола готовится к выпуску всесоюзной ежедневной газеты «Комсомольская правда».

В жизнь нашего поколения «Комсомольская правда» вписалась навсегда и прочно. Сейчас трудно представить время, когда «Комсомолки» не было. Но уже и тогда мы с нетерпением ждали ее. Мы — это мальчики и девочки тех лет. Пятнадцатилетние юнкоры и шестнадцатилетние сотрудники только-только рожденных местных комсомольских газет. И у нас в «Молодом ленинце Востока» сейчас же по получении сообщения из Москвы рождается идея: послать во всесоюзную газету своего человека. Кого? Конечно, самого талантливого и самого опытного. Но опытных и талантливых у нас всего один. Коля Старов. Пошлешь его, и свою газету делать будет некому.

А что, если послать молодого и неопытного?

И вот я еду в Москву, в газету, которой пока нет, но которая скоро должна быть. Меня собирает в дорогу вся редакция. Шапка идет по кругу. Доброхоты бросают в нее кто что может. Один дарит будущему журналисту носки, другой рубаху, третий почти новые, всего два раза латанные штаны. Лишних денег ни у ребят, ни в смете редакции нет, поэтому деньги ссужает горкомовская касса. Завфинхозсектором неохотно кладет резолюцию: отпустить пятьдесят рублей: 27 — на покупку железнодорожного билета, 3 — на дорожные харчи, 20 — на черный день. Эти заветные двадцать рублей мать туго привязывает мне к ноге под штанину, чтобы злые люди не стащили в дороге.

Март. В Ташкенте уже цветет урюк. Температура в тени плюс двадцать. На голове у меня тюбетейка, на ногах сандалии. В таком экзотическом наряде я приезжаю в Москву. А тут разгар зимы. На термометре не плюс, а минус двадцать. Проводник вагона советует замотать уши футболкой, ноги обернуть газетой. Заматываю, обертываю и чуть живой прибываю в ЦК комсомола. В отделе печати меня отогревают, оттирают и сообщают малоприятную новость: «Комсомольской правды» пока нет, и начнет она выходить только через два с половиной месяца.

— Земляки в Москве есть?

— Один имеется.

— Поживи пока, у него. А работу тебе на эти два с половиной месяца обеспечит биржа труда. Сходи стань на учет.

Пошел на биржу труда, а там у каждого окошка длиннющие очереди. Только к вечеру добираюсь до регистратора.

— Имя, отчество, фамилия, профессия?

Прежде чем ответить на последний вопрос, думал не меньше минуты, наконец решился, сказал:

— Журналист!

— Образование?

Учился в университете всего три дня, тем не менее гордо заявил:

— Незаконченное высшее.

Незаконченное высшее не помогло. Биржа ставила на учет журналистов только с законченным высшим и трехлетним стажем работы в московской редакции. А у меня ни того, ни другого, посему меня взяли на учет не как журналиста, а как чернорабочего.

— Наведывайтесь, будет требование, дадим наряд, пошлем.

Наведываюсь дважды на день, требований нет. Двадцать рублей, привязанные под штаниной на черный день, кончились. Положение критическое. Наконец радость: получаю наряд на работу в клуб «Красный Октябрь». Еду к месту назначения, за неимением меди, на трамвайной колбасе. Влетаю в клуб, а директор широко разводит руками. Клуб требовал чернорабочего, а биржа труда прислала мальчика в сандалиях и тюбетейке. Ну как погонишь такого на крышу с лопатой очищать снег? Директору жалко мальчишку, и он на всякий случай спрашивает:

— На рояле играешь?

— «Светит месяц», вальс «Амурские волны».

Играл я плохо, по слуху, но добрая душа директор не стал требовать свидетельства об окончании консерватории и зачислил будущего сотрудника «Комсомольской правды» в штат клуба тапером третьей руки. И тапер добросовестно играл вальс «Амурские волны» под немой кинофильм «Индийская гробница», шесть серий в один вечер.

В тех местах картины, где магараджа вел себя как деспот и эксплуататор — то ли глумился над индийскими девушками, то ли бил индийских юношей стеком, — зал дружно кричал таперу:

— Давай «Варшавянку», «Конную Буденного»!

И я давал. Не жалел сил. В такие моменты к роялю подходил директор клуба и говорил таперу на ухо:

— Играешь невпопад, но политически правильно!

Я и сам понимал, что политически правильно. После «Варшавянки» и «Конной Буденного» мне, как и моим сверстникам, сидящим в кинозале, становилось легче. Мы чувствовали себя так, словно выполняли свой долг перед голодными народами мира. Еще бы, магараджа предупрежден и пусть за последствия отвечает сам.

Двадцатого мая 1925 года тапер третьей руки, полупив расчет в клубе «Красный Октябрь», по Солянке, 12, отправился на Ваганьковский переулок, дом № 5. Здесь начинала свою жизнь «Комсомольская правда». И хотя Ваганьковский переулок был в центре города, рядом с Ленинской библиотекой, а не за Краснопресненской заставой, читатели часто путали и присылали письма во всесоюзную газету по такому странному адресу: Москва, Ваганьковское кладбище, редакции «Комсомольской правды».

Начинала свою жизнь «Комсомолка» очень скромно. В трех или четырех комнатах небольшого, одноэтажного домика. В каждой комнате стояло два-три стола. А каждый стол — это целый отдел: комсомольский, пионерский, деревенский. Одну сторону стола занимал заведующий, другая делилась между двумя сотрудниками — левый угол одному, правый — другому.

В отделе информации было не два сотрудника, а восемь, поэтому нам с Мишей Розенфельдом, как самым молодым и самым неопытным, не досталось даже углов, и мы устроились вдвоем на одном подоконнике в коридоре.

С чего начал свою работу молодой журналист во всесоюзной газете? Бегал по клубам, заводам, учреждениям, писал в хронику пятистрочные заметки. Такие, какие пишутся и теперь. Хотя нет, не такие, а в духе того давно прошедшего времени. И хотя автор писал тогда, сорок лет назад, свои заметки с серьезными намерениями, некоторые из них выглядят сейчас весьма курьезно. Вот для примера одна:

РАБОТАЕМ, ИЩЕМ, СПОРИМ.

В субботу в фельдшерско-акушерском техникуме состоялся диспут на животрепещущую молодежную тему: «Может ли комсомолка красить помадой губы, пудрить пудрой лицо?».

В диспуте приняли участие старые большевики: тт. Землячка, Смидович, поэт Безыменский, балерина Гельцер и артистка музыкальной комедии Татьяна Бах. После диспута состоялось голосование: 273 человека, в том числе старые большевики и поэт Безыменский, высказывались против помады и пудры, 7 человек «за», в том числе балерина Гельцер. Остальные, в том числе артистка Татьяна Бах, скрыли свое мнение, воздержавшись от голосования.

И хотя подавляющее большинство студентов, присутствовавших на диспуте, проявило при голосовании со знательность, райкому комсомола следует обратить внимание на воздержавшихся и проголосовавших за помаду и добиться того, чтобы ни одна девушка, проживающая в Бауманском районе, ни теперь, ни в будущем не размалевывала своего пролетарского лица тлетворной французской буржуазной косметикой».

В течение первых лет работы журналист-комсомолец осваивал нелегкое искусство сочинений пятистрочных заметок комсомольской хроники. От пятистрочных заметок он в свое время перешел к десятистрочным. После заметок он стал писать корреспонденции. Все шло как будто бы нормально. Но вот когда наступила пора перейти от корреспонденции к более сложным газетным жанрам, молодой журналист, вместо того чтобы испробовать свои силы в очерке, почему-то вернулся к хронике и напечатал нижеследующую пятистрочную заметку: «Чтобы быстрей закончить строительство первого тракторного завода на Волге, ЦК ВЛКСМ вынес вчера решение послать в Сталинград в качестве строителей 7000 комсомольцев».

А через месяц после опубликования этой заметки ее автор сам отправился с одной из первых партий, семитысячников к берегам Волги. Все было в духе того далекого романтического времени. Молодой журналист хотел поглядеть своими глазами, как выглядит новая жизнь вблизи. Пощупать ее своими руками. «Наш сталинградский корреспондент» не только сообщал в статьях и заметках, как строится первенец пятилетки, но и сам вместе с другими комсомольцами укладывал кирпичи в стены этого первенца.

Но вот завод пущен, первый трактор сходит с конвейера. Бригада, в которой работает «наш сталинградский корреспондент», изъявляет желание отправиться на Урал на новую стройку. «Комсомольская правда» печатает письмо с Волги под выразительным заголовком: «Сталинградский тракторный подает руку помощи горе Магнитной».

Молодые добровольцы начинают собираться в дорогу, хотя толком и не знают, где находится гора Магнитная. В 1930 году город Магнитогорск еще не был обозначен на картах СССР.

Собираем чемоданы, сундучки, идем на вокзал, стучим в окошечко кассиру:

— Дайте сто билетов до Магнитогорска.

И вот в «Комсомольской правде» начали печататься статьи и корреспонденции от «бывшего сталинградского», а нынче «от нашего магнитогорского корреспондента».

Строительная тема делается с этого времени основной в работе молодого журналиста на все годы первых пятилеток. После Магнитостроя — Метрострой.

А вскоре на смену корреспонденции и очерку приходит фельетон. Начинается увлечение жанром газетной сатиры. На смену строительным вопросам приходят вопросы поведения людей: этики, морали, нравственности. Кстати, эти вопросы остаются ведущими в работе бывшего магнитогорского корреспондента до сих пор.

Бывшему магнитогорскому корреспонденту исполнилось шестьдесят. Для комсомольца возраст, конечно, малоприятный. И хотя владелец малоприятного возраста, заполняя анкету, до сих пор вынужден в графе «образование» писать «незаконченное высшее», шестидесятилетний комсомолец считает свою жизнь удавшейся и благодарит судьбу за то, что комсомол дал ему профессию и послал для журналистской учебы в такую замечательную школу, как «Комсомольская правда». Еще бы, в этой школе одновременно с ним, мальчишкой-комсомольцем, печатались и работали такие прекрасные литераторы и журналисты, как В. Маяковский, И. Уткин, А. Гайдар, В. Кин, Я. Ильин, С. Диковский, С. Крушинский, М. Розенфельд, Ю. Жуков, О. Зив, Е. Кононенко, М. Семенов, Е. Воробьев, Е. Кригер, Л. Ломакин. Озорно, весело рисовали комсомольские художники Б. Пророков, Н. Аввакумов, Л. Сойфертис, И. Семенов.

Я говорю о журналистах первого поколения. После первого было второе и третье. В свое время будет, конечно, седьмое и восьмое, но кто бы ни пришел в будущем на смену тем из первого поколения, я знаю — все они с гордостью скажут; «Мы из школы Ленинского комсомола».

1973.

Сканирование, распознавание, вычитка — Глюк Файнридера.

1.

Цикл рассказов «Фельетон о фельетоне» был опубликован в 1967 году отдельной книгой. — Прим. ред.