1. ЗНАКОМАЯ ЛИЧНОСТЬ.

ГИПНОЗ.

Я примостился в хвосте вагона, неподалеку от кондуктора, насколько возможно втиснувшись между сиденьями, чтобы занимать поменьше места. В троллейбусе было тесно — палец не просунешь.

Позади меня стоял крупный дядя в черной полудошке, какие обычно носят хоккейные болельщики. Вдруг он заволновался, задышал и, наддав животом, спросил:

— У «Маяковского» выходите?

— У «Маяковского»? — переспросил я и поднял глаза кверху. — Знаете что, давайте так: до «Маяковского» еще семь остановок. Это, минимум, двадцать минут. Кроме того, разочка два-три на поворотах соскочит штанга — так что кладите все тридцать. Поэтому сейчас постоим спокойно, через пару остановок помаленьку начнем пробиваться вперед, а там поменяемся местами, и вы…

Дядька суеверно посмотрел на меня и так яростно полез вперед, словно троллейбус охватило пламя.

Меня он зацепил плечом, продавил до середины вагона и опрокинул на колени какой-то старушки.

«Нет худа без добра, — подумал я, тыкаясь носом в хозяйственную сумку. — По крайней мере—продвинулся».

— В центре сходишь, сынок? — улучив момент, спросила старушка.

— Отдыхайте, мамаша, — еще четыре остановки, — буркнул я.

Старушка поднялась, как загипнотизированная, прижала к груди сумку и молча стала проталкиваться вперед.

Я с трудом вывернулся, работая одновременно на кручение и изгиб, и в результате расположился спиной к движению. Теперь передо мной оказалась миловидная дама. У нее был спокойный профиль, трогательные ямочки в уголке рта, розовое ушко застенчиво выглядывало из-под берета.

В нервной обстановке вагона она была как глоток валерьянки, и я проникся к ней симпатией.

«Интересно, — подумал я, — правда это или нет: если долго и пристально смотреть на человека — он должен почувствовать взгляд и обернуться?».

Дама почувствовала. Она медленно повернула ко мне лицо и спросила:

— Через одну сходите?

— Да… То есть нет, — смешался я.

— Так что же вы стоите! — вспыхнула дама. — Стоит, как пень! — и нанесла мне короткий, но чувствительный удар бедром.

— Граждане, пройдите вперед! — крикнула кондуктор. — Впереди свободнее.

Я послушался совета и немножко прошел. Тем более, что миловидная дама как раз расчищала дорогу, энергично раздавая удары направо и налево тем самым способом.

Я бочком продвигался вперед и все время слышал, как меня неотступно преследует какой-то возбужденный гражданин. Когда мы остановились, гражданин положил подбородок мне на плечо и жарко зашептал:

— На следующей схоишь?

— Схожу! — сказал я, чтобы отвязаться.

— А он схоит? — спросил гражданин, указав глазами на впередистоящего.

— Почем мне знать? — огрызнулся я.

— А ты спроси, — настаивал гражданин.

Я спросил. Впередистоящий пообещал сойти.

— А перед ним схоит? — не унимался гражданин. Тот, что перед ним, тоже выходил.

— А дальше схоют?

— О, черт! — остервенился я и, расшвыривая локтями пассажиров, полез вперед.

Я добрался до самой кабины водителя и приник к ней спиной, втянув живот и распластав руки. Я почти впрессовался в стенку кабины — так, что теперь мимо меня можно было идти в колонну по три человека.

Путь был почти идеально свободен. Только напротив меня, нежно обняв поручень, стоял молодой человек. Но он никому не мешал. И ему тоже никто не застил. Видимо, молодой человек и сам чувствовал эту свою независимость — держался он довольно безмятежно и даже, вытянув трубочкой губы, чуть слышно что-то насвистывал.

Случайно молодой человек встретился со мной взглядом. В глазах его промелькнула тень тревоги. Он перестал насвистывать и раскрыл рот…

— На следующей, — опережая его, прохрипел я, — сходите?

Молодой человек покорно вздохнул, отжал ногой дверь и выпрыгнул на ходу.

ДВЕНАДЦАТЫЙ ПРЕДСТАВИТЕЛЬ.

Судили нас с удовольствием. Чувствовалось, что члены товарищеского суда соскучились по настоящей работе. Дом наш тихий, бесконфликтный. По контингенту жильцов, не считая меня да еще двух-трех человек, предпенсионный. Так что бури все отгремели. А тут — здрасте пожалуйста!

Нам для первого раза вынесли общественное порицание. Заставили помириться.

— А мы проконтролируем, — сказал председатель, — всем коллективом. — Он сделал широкое обнимающее движение. — Верно, товарищи?

Так в решении и записали: взять под контроль всего коллектива. Мы-то сами окончательно помирились уже после суда.

— Ты мне прости этого «барбоса», Ваня, — сказал сосед. — Прости лысому дураку.

— А вы мне — «старую кочерыжку», Иван Никифорович. Молодой я, глупый.

— Эх, чего там! — махнул рукой сосед. — Возьмем, что ли, маленькую?

Мы взяли маленькую и обмыли наше замирение. Чудесно провели вечер.

На другой день к нам заявился первый представитель коллектива. Инженер из шестнадцатой квартиры.

— Вот, — сказал он, — вымученно улыбаясь. — Шел мимо, думаю — дай заскочу.

— А-а, вы насчет этого! — бесцеремонно зашумел Иван Никифорович. — Помирились мы! Так и доложите: тишь — мол, и гладь, и божья благодать!

Разоблаченный инженер оробел вовсе. Я понял, что его надо выручать, и сказал:

— Ах, как хорошо, что вы зашли! Раздевайтесь, будем чай пить.

Потом, уже за столом, представитель осмелел. Он прихлебывал чай и ликующим голосом человека, вырвавшегося из одиночного заключения, рассказывал:

— Иду, понимаете, а у самого ноги трясутся. Ведь в свидетелях за всю жизнь не был!..

Ровно через сутки пришел второй представитель. Им оказался совсем ветхий старик Рубакин — бывший мужской парикмахер.

— Па-тревожу, молодые люди! — бодро крикнул старик, устремился вперед и повалил вешалку.

Уступая приобретенной еще в дверях инерции, он дробной рысью обежал всю квартиру, стукнулся рикошетом о гладкий бок холодильника и с возгласом «па-тревожу!» исчез.

— М-да! — произнес Иван Никифорович. — Ну и ну!

— Ладно, — сказал я. — Раз надо — что поделаешь! Наступил третий вечер — и пожаловала представительница.

— Нас уже проверяли, — занервничал Иван Никифорович. — Два раза. — И показал зачем-то на пальцах, два.

— Неважно, милый, — успокоила его представительница. — Семь раз проверь — один раз поверь.

Видимо, она имела опыт в таких делах, потому что сразу прошла на кухню и заглянула во все кастрюли. Потом отворила дверь в мою комнату, увидела на стене боксерские перчатки и спросила:

— Это что?

— Перчатки, — ответил я.

— Для чего?

— Для бокса.

— Так, так, — сказала представительница и потыкала перчатки пальцем. — Чтобы, значит, следов не оставалось.

— Каких следов? — не понял я.

— На теле… человеческом! — зловеще округлила глаза представительница.

Она задержалась на пороге, окинула соболезнующим взглядом угрюмо молчавшего Ивана Никифоровича и поджала губы.

Четвертый вечер мы провели в сквере, на скамеечке. Иван Никифорович достал из внутреннего кармана несколько журналов с кроссвордами и сказал:

— Вентиляция мозгов. Очень полезно на свежем воздухе.

Дотемна мы вентилировали мозги, а потом со всеми предосторожностями отправились домой. Мы прошли через соседний двор, прокрались вдоль дома, чтобы нас не заметили с балконов, выключили свет в подъезде и ощупью, стараясь не топать, стали подниматься наверх.

— Пять, шесть, семь, — шепотом отсчитывал марши Иван Никифорович.

На площадке четвертого этажа кто-то зашевелился. Иван Никифорович вскрикнул и зажег карманный фонарик.

Возле нашей двери сидел на корточках представитель.

— Ну-с?! — яростно спросил Иван Никифорович. Представитель поморгал глазами и сказал:

— Закурить вот ищу… Я отдал ему всю пачку.

Он осторожно выбрал одну сигаретку, возвратил пачку и пошел за нами в квартиру.

— Что вам еще?! — зашипел Иван Никифорович, отрезая ему дорогу.

— Спичку, — пробормотал тот.

Иван Никифорович выстрелил у него перед носом пистолетом-зажигалкой.

Представитель отшатнулся, слегка побледнев, но назад не повернул.

— Кхе, кхе, — сказал он, прикурив. — Посмотреть надо бы… То да се… Пятое — десятое.

…Двенадцатого представителя мы ждали с большим нетерпением. Волновались, Иван Никифорович даже расстелил в коридоре новую дорожку. Но я критически осмотрел ее и сказал;

— Пожалуй, лучше убрать. Пол у нас хороший. Еще запутается в ней, чего доброго.

Наконец раздался звонок. Я открыл дверь и сказал, кланяясь и отступая:

— Добро пожаловать! Просим! Очень рады!

Тем временем Иван Никифорович предательски зашел гостю в тыл и сделал ему подножку.

— Держи! — хрипло крикнул он, навалившись на представителя животом. — Хватай его!

Потом мы взяли его за руки и за ноги, вынесли на площадку и… Он жил двумя этажами ниже.

Завтра нас с Иваном Никифоровичем опять будут судить.

В БОРЬБЕ ЗА…

Пока я сражался с ускользающим блином, Жора быстро проглотил свой кефир и поднялся.

— Ну, доедай тут, — сказал он. — А я бегу. У нас сегодня летучка с утра.

— А номерок, — напомнил я. — Нас же на один повесили.

— Сиди — я принесу, — сказал Жора.

Однако одетого Жору в зал не пустили, и он, пританцовывая от нетерпения, стал делать мне знаки. Я добежал до двери, схватил номерок и вернулся обратно.

…Завтрака моего на столе не было.

Я глазам своим не поверил. Оглядел соседние столики — на них тоже было пусто.

— Где же мой завтрак?! — громко удивился я.

Немногочисленные посетители подняли головы и с интересом посмотрели на меня: дескать, что это еще за граф выискался — завтрак ему подавай!

— Здесь, между прочим, столовая самообслуживания, гражданин, — заметил ближайший ко мне молодой человек. — Берите подносик и катите себе по прилавочку.

— При чем здесь подносик! — огрызнулся я. — Вот здесь стоял мой завтрак, а теперь его нет!..

— Товарищ! — кинулся я к старушке, толкающей впереди себя тележку с грязной посудой. — Вы, что ли, увезли мою еду?

— Ничего я не знаю, ничего не увозила, — скороговоркой ответила старушка, — окромя пустых тарелок.

— Как пустых, — закричал я. — Там же еще были недоеденные блины, полное яйцо, творог и кофе! Это, по-вашему, пустое, да?

— Иде? — спросила старушка, остановившись. — Иде были, покажи? На каком столе?

— На каком, на каком… — сказал я, еще раз оглядывая совершенно одинаковые, чистые столы. — Вот на этом, очевидно… А может, на этом.

— От, граждане! — митинговым голосом обратилась к прочим старушка. — Видали такого, а? Не помнит даже, за каким столиком сидел!

Граждане понимающе переглянулись.

— В конце концов, это не имеет значения! — запротестовал я.

Но протест мой не был услышан. Старушка, пригвоздив меня к позорному столбу, уже катила свою тележку в другой конец зала.

Ситуация образовалась стыдная. Я поискал глазами хотя бы одно сочувствующее лицо и не нашел. Кассирша сидела, скрестив на груди могучие руки, и каменно смотрела мимо меня. Девушка раздатчица с отсутствующим видом перетирала тарелки.

— Так, — сказал я. — Это что же получается, уважаемые? Значит, смылили завтрак — и все молчок?

Тогда из-за столика, стоящего на отшибе, поднялась чрезвычайно полная дама и, вытирая рот салфеткой, строго спросила:

— Что вы кричите, гражданин? Что вы разоряетесь?

— А вы уж не заведующая ли? — догадался я. — Хороши у вас порядки, нечего сказать! Не успеешь отвернуться — из-под носа тащат!

— Не тащат, а убирают! — поправила меня дама. — Это ее обязанности. Мы боремся за паспорт санитарного благополучия…

— Ах, боретесь! — воскликнул я. — Чудненько! Значит, это у меня в порядке борьбы завтрак ликвидировали? Вот не знал!

— Тетя Груня! — окликнула заведующая старушку. — Какой такой завтрак ты у гражданина увезла?

— Ничего я не видела, ничего не увозила, — хмуро буркнула тетя Груня, — окромя пустых тарелок.

— Видите, — сказала заведующая. — Этого не может быть, — и, повернувшись к другим посетителям, громко повторила: — У нас этого не может быть!

— Замечательно! — взмахнул руками я, апеллируя к той же аудитории. — Выходит, я здесь кино разыгрываю! Чтобы поесть на дармовщинку! Обобрать вас хочу на полтинник! Выходит, я вымогатель! Похож я на вымогателя, товарищи?!

Товарищи, уткнувшись в тарелки, трусливо молчали. У них-то завтраки никто не уводил.

— Почему вымогатель, — сказала заведующая. — Просто, может быть, вы скушали, а потом забыли.

— Да как же скушал! — застонал я. — Там еще блины недоеденные, полное яйцо, творог и…

— Иде? — спросила подкатившаяся тетя Груня. — Пусть покажет — иде.

— Тьфу! — взорвался я. — Тут у вас концов не найдешь! — и пулей вылетел из зала.

Гардеробщик мне посочувствовал.

— Вот и позавтрикал! — весело сказал он. — Назавтрикался — хоть плачь.

— Горите вы синим огнем! — махнул рукой я.

— А ты всех не равняй! — обрезал меня гардеробщик. — Не равняй всех!

Когда я выходил из столовой, в зале раздался вопль. Кричала заведующая. Оказывается, пока мы беседовали, тетя Груня увезла ее завтрак.

ТОННЕЛЬ.

В нашем городе построили подземный переход. Построили его в самом гробовом и неблагополучном, с точки зрения дорожных происшествий, месте. На этом участке каждую минуту проходило двадцать четыре груженых самосвала в одну сторону и двадцать четыре порожних—в обратную. Шли также автобусы и троллейбусы, легковые автомашины и мотоциклы. Проскакивали, кроме того, панелевозы, подъемные краны и легкие колесные тракторы марки «Беларусь».

В общем место было определено бесспорное. И не удивительно, что в день открытия тоннеля все газеты опубликовали короткие сообщения, а главный архитектор города и начальник местного ОРУДа выступали по радио. Сначала главный архитектор доложил про конструктивные особенности и внешнюю отделку перехода, а потом начальник ОРУДа долго развивал версии о значении его для безопасности движения. Он даже высказал уверенность, что статистика наездов автомобилей на пешеходов круто пойдет вниз. Правда, какова эта статистика, начальник не сказал, но любители утверждали, что давят на проклятом участке каждый божий день.

Тоннель открылся вечером, а на следующее утро возле него объявились первые пешеходы. Они подходили, осматривали бетонный парапет, некоторые даже спускались по ступенькам и нерешительно заглядывали внутрь. Но затем вылезали обратно и шли через дорогу старым путем.

До самого вечера над переходом скрежетали тормоза, и рассыпалась нервная шоферская матерщина. За весь день только один молодой человек спустился в тоннель. Он прошел его насквозь, постоял на той стороне и опять нырнул под землю. Выбравшись на прежнее место, молодой человек пожал плечами и отважно ринулся в узкую брешь между бензовозом и троллейбусом…

То же самое повторилось на второй, третий, четвертый и пятый день. Переход стоял или, будем говорить, залегал мертвым капиталом. На ступеньках его оседала пыль и копились окурки.

Иногда к переходу подъезжал сам председатель райисполкома. Он гулял по тротуару и печально гладил облицовочную плитку парапета.

Так и пустовал тоннель, пока внутри сама по себе не начала осыпаться штукатурка и не выщербился почему-то цементный пол. Тогда под землей организовали ремонтные работы, а наверху укрепили табличку:

Спускаться в тоннель.

Воспрещается.

Штраф 50 коп.

Первый пешеход, которого задержал внизу бригадир штукатуров, рванув на груди рубашку, крикнул:

— Значит, пусть меня давит, так?! Пусть калечит, да?!

— Куда ж я теперь, с дитем? — всхлипнула подоспевшая следом за ним мамаша.

А сзади уже колыхались и наседали не желающие быть задавленными.

— Вот, значит, как! — злорадно сказал некий, возвышающийся над остальными, гражданин. — Значит, и по земле нельзя, и под землей нельзя! Рабочему человеку, выходит, ступнуть негде!

— Да что с ним разговаривать! — взвизгнули где-тоу входа.

В следующий момент жидкий заслон из ремонтников был опрокинут, и толпа пешеходов потекла через тоннель.

СКРОМНАЯ ПОМОЩЬ ПРИРОДЕ.

Вечером мы были приглашены на юбилей главного инженера, и в обеденный перерыв я заскочил в парикмахерскую — побриться.

— А постричься вы разве не хотите? — спросила мастер.

— Можно, — сказал я. — Заодно.

Парикмахерша развернула передо мной журнал мод на страничке «Мужчина и прическа» и, — ткнув в один из шикарных проборов, спросила:

— Такую?

Честно говоря, все прически показались мне совершенно одинаковыми, и я безразлично кивнул:

— Да, пожалуйста…

— Вам эти очки не идут, — деликатно заметила парикмахерша, расчесывая мою обработанную голову. — Вот посмотрите-ка, — она показала мне страничку «Мужчина и очки».

— У меня вообще-то есть другие, — сказал я и вынул из кармана очки. — Я в них читаю.

— Эти — в самый раз, — сказала мастер. — Вы их и не снимайте.

Она еще раз придирчиво осмотрела меня, склонив набок голову.

— Галстук я бы перевязала.

— Знаете, сроду не умел их завязывать, — сознался я. — Раз в месяц ношу приятелю — он навязывает мне узлов.

— Разрешите, — прищурилась мастер и ловко перевязала мне галстук.

— Хм… Действительно, — сказал я, потрогав узел. — Страничка, надо полагать, называется «Мужчина и галстук»?

— Нет. «Детали делают моду», — ответила мастер…

На улице меня окликнули.

Меня окликнула дама, вышедшая из соседних дверей «Дамский зал и маникюр».

— Привет! — оказала дама и помахала ручкой.

— Добрый день, — вежливо кивнул я и подумал: «Обозналась, видать, тетя».

— Ты что, милый, не узнаешь меня? — удивилась дама.

Вот те раз!

Кто же это такая? Я растерянно уставился на нее и заморгал.

Дама рассмеялась и сняла темные очки.

— А теперь?

— Ну, теперь! — сказал я, переминаясь с ноги на ногу. — Теперь… Совсем другой коленкор. Хе-хе. Теперь…

«Черт побери! Где же я видел эти глаза? Где, где, где, где?!! Вот совсем недавно и близко…».

— Ладно, не мыкайся! — начиная сердиться, сказала дама. — Вижу, что не узнаешь.

«Стоп!!! Вспомнил! Вспомнил, где видел. В журнале «Силуэт» — под рубрикой «Скромная помощь природе». Вот дела!».

— А если так? — сказала дама, быстро сдернула с шеи розовый платочек и прикрыла им замысловатую рыжую прическу, смастерив некое подобие лысины.

«Мать честная! Главбух наш! Дубейко! Петр Кириллыч! Вылитый!» Я чуть было не заорал: «Петр Кириллыч! Что это ты вырядился, старый хрен?!» Однако вовремя спохватился: Петр Кириллыч пониже будет. И потом… некоторые, так сказать, особенности фигуры. У Дубейко их никак не могло быть…

— Да ты что, смеешься! — вспыхнула дама, срывая платочек.

И тут я решился. Набрал полную грудь воздуха и выпалил:

— Извините, гражданочка, вы меня принимаете за кого-то другого.

И пошел.

— Стой! — угрожающе крикнула дама и погналась за мной, на ходу подсучивая правый рукав.

«Кошмар! — похолодел я. — С мужем спутала. Сейчас врежет по физиономии».

Но, видно, дама была настроена не столь воинственно. Она ткнула мне под нос обнаженный локоть и спросила:

— А это что?!

И тут я увидел родинку. Милую, знакомую, тысячу раз целованную родинку.

— Господи, Машка! — закричал я. — Ты, что ли?

— Ну! — сказала жена, распуская рукав. — А кто же еще… Сегодня иду со своим благоверным на юбилейный вечер — надо же выглядеть красивой…

А ЧТО ДЕЛАТЬ?

Свободных мест в ресторане, конечно, не было. Были свободные ряды. На столиках правого ряда стояли таблички — «Для делегаций», на столиках левого ряда лежали бумажки — «Не обслуживается».

Я быстро оценил обстановку и вернулся к буфету. Там я потолкался некоторое время, рассматривая витрину, пока не подошла молоденькая официантка.

— Уф! — сказала официантка, облокачиваясь на прилавок. — Замоталась!.. Триста коньяку, восемьсот водки и сто пятьдесят сухого.

Дождавшись, когда она унесет заказ, я повернулся к буфетчице:

— Скажите, пожалуйста, как зовут эту девушку?

— А вам для чего? — насторожилась буфетчица.

— Вопрос жизни, — сказал я и сделал роковые глаза.

— У всех у вас вопрос жизни, — ревниво поджала губы буфетчица. — Лена ее зовут… Не успеет девчонка устроиться, как уже липнут.

Стоп! Такую информацию да пропускать!

— Она что — недавно здесь? — спросил я.

— Четвертый день, — сказала буфетчица. — Из кафе «Эврика» перевелась.

Ну, порядок в танковых войсках! Теперь я знал все, что надо. И даже больше, чем надо.

Походкой светского льва я прошествовал к пустому столику, сел и небрежно отодвинул маскировочную табличку «Для делегаций». Четверо мужчин с соседнего ряда уставились на меня воспаленными глазами. Судя по расползающейся из пепельницы горе окурков, они ждали заказ часа полтора и уже позеленели от табака и злости. Я скользнул по ним равнодушным взглядом и тоже закурил.

Ага! — вот и моя краля.

— Привет, Ленок! — затормозил я ее. — Ты что это — из «Эврики»-то? Сделала тете ручкой?

— Да ну их! — сказала официантка. — Что я, железная!.. Посиди маленько — сейчас подойду.

Она подошла через полминуты. На соседнем ряду тоскливо заскрипели стульями.

— Волнуются трудящиеся? — насмешливо спросил я.

— А! — тряхнула головой Лена. — Не облезут… Обедать будешь?

— Угу, — кивнул я. — Надо… подзаправиться… Суп молочный, котлеты паровые и кисель.

— Ну, даешь! — рассмеялась Леночка. — А выпить что?

— Уй! — сказал я, хватаясь за голову. — Лучше не говори! После вчерашнего слышать не могу!

— Где это ты так? — посочувствовала она.

— Было дело, — неопределенно сказал я. — Под Полтавой…

Минут через двадцать, плотно пообедав за делегатским столом, я отправился стричься.

Из парикмахерского салона навстречу мне вышел молодой человек с трагическими, полными слез глазами.

— Дайте жалобную книгу! — петушиным голосом сказал он кассирше.

Затылок молодого человека был выработан частыми уступами, как открытый угольный карьер.

— Эге-ге! — подумал я. — Надо применить метод. И поймал за рукав пробегавшую уборщицу.

— Будьте добры, — зашептал я, — как зовут ту блондинку за крайним креслом, от которой только что встал этот клиент?

— А что? — спросила заинтригованная уборщица.

— Вопрос жизни! — сказал я шепотом, прижимая руку к груди.

— Ой! — радостно испугалась уборщица. — Таня!.. Только у нее муж!

Муж меня не смущал. Даже два мужа.

— Привет, Танюха! — сказал я, усевшись в кресло. — Ну, как там твой угнетатель? Все… поживает?

— Поживает, — ответила блондинка. — Что ему сделается. Вчера на бровях домой пришел, паразит!.. А ты чего долго не был?

— Дела, мамочка, дела, — бодро сказал я.

— Держите меня, дела! — прыснула Таня. — Опять, поди, какая-нибудь юбка… Постричь тебя, что ли?

— Ага. Только покрасивее.

— Ну, что я говорила! — взмахнула ножницами Таня. — Конечно, юбка! Покрасивее его — не как-нибудь.

— На этот раз серьезно, старуха… Вопрос жизни. Ты уж постарайся.

— Тогда сиди, не дергайся, — сказала Таня. — Сделаем прическу, как на конкурс красоты…

Когда я, идеально постриженный, причесанный и надушенный, вышел в зал ожидания, молодой человек, непримиримо шмыгая носом, писал жалобу.

«Молодец, — завистливо вздохнул я. — Упорный парень».

Теперь мне оставалось купить сыну подарок и устроить еще кое-какие мелкие дела.

В детском магазине, в отделе игрушек, висел стихотворный лозунг:

Куклы, погремушки и прочие игрушки мы предлагаем вам, дорогим нашим покупателям-малышам!

Под лозунгом стояла продавщица, а против нее топтался какой-то задетый за живое гражданин.

— Куклы вижу, — говорил покупатель желчно. — Погремушки тоже имеются. А где же прочие игрушки, а?

Продавщица высокомерно отворачивалась. Я заложил крутой вираж и двинулся к противоположному прилавку — «головные уборы».

— Как звать вашу подругу из игрушек? — спросил я.

— Мою подругу? — кокетливо прищурилась продавщица. — Ее звать Муся.

— Вопрос жизни, — на всякий случай пробормотал я и пошел обратно.

— Привет, Мусик! Ну, как план товарооборота? Выпо или перевыпо?

— Балдеж! — презрительно сказала Муся.

— Хм, — затоптался я. — Слушай, My, ты этого… Пашку помнишь?

Мусик вскинула брови.

— Еще новый год вместе встречали, — подсказал я (встречала же она где-нибудь новый год!).

— Это когда балдели? — спросила Муся.

— Вот-вот! Да помнишь ты его. Такой… весь на элеганте.

— Балдежный парень! — вспомнила Муся.

— Женился, — сообщил я. — С ребенком взял, представляешь?

— Обалдеть! — сказала Муся.

— Короче, завтра у его сына день рождения — подарок надо, соображаешь?

— Может, хоккей? — сказала Муся. — Тут от него все балдеют.

Она достала из-под прилавка страшно дефицитную игру «Хоккей» и начала заворачивать. И пока она заворачивала, у меня дрожали колени — я за этим хоккеем полгода гонялся по всему городу.

Ну, кажется, на сегодня все: сыт, пострижен, подарок вот он — под мышкой. Ах, да! Чуть не забыл! — еще же надо туфли жены в починку отнести…

…ПРИГЛАШЕНИЕ «НА ИНОСТРАНЦА».

Мишу Побойника я встретил на второй день после возвращения.

— Привет, иностранец! — обрадовался Побойник. — Сенькю вери матч! Хорош ты гусь — заявился и в кусты! А кто будет впечатлениями делиться, а? Пушкин?

— Да какие там впечатления, — попробовал отговориться я. — Всего месяц и покрутился-то за границей…

— Ты это брось, старик, — сказал Мишка.

— Был в Европе? Был. И все. Имей в виду, я с тебя не слезу, пока обо всем не расскажешь. Лучше говори, когда придешь. Давай сегодня.

— Сегодня не могу, — замотал головой я, — Сегодня мы у тещи.

— Тогда завтра, — предложил Миша. — Завтра у нас пельмешки сибирские. Ты, поди, уж забыл, с чем их едят.

Я вынул записную книжку, полистал и вздохнул:

— Не выйдет завтра.

— Стыдись! — возмутился Миша, отнимая у меня книжку. — Забюрократился там, в Европах! К друзьям по расписанию ходишь…

В общем, мы сторговались на послезавтра.

— Черт с тобой! — сказал Миша. — Перенесу пельмешки!

На другой день Миша позвонил мне по телефону.

— Ну, старик, — оживленно закричал он. — Все на мази. Придут Левандовский с женой и дядя Браля. Помнишь дядю Бралю? Да знаешь ты его — он еще шапку мне переделывал.

— Дядя Браля, дядя Браля! — забормотал я. — А-а-а! Ну, как же!.. Дядя Браля…

— Ты знаешь дядю Бралю? — повесив трубку, спросил я у жены. — Он переделывал Мишке шапку.

— Представления не имею, — недоуменно пожала плечами жена.

Вечером Миша позвонил снова.

— Рассказал про тебя шефу, — захлебываясь от возбуждения, доложил он. — Веришь — нет, аж затрясся человек. Без меня, говорит, не начинайте. Чувствуешь, как цена на тебя растет. Смотри, не подкачай. Приготовься вечером поработать.

Я забеспокоился.

Разложил на столе проспекты, путеводители, открытки — решил кое-что освежить в памяти. Повторил про себя несколько габровских анекдотов — ввернуть к слову.

— Ты им про Тырново расскажи, — посоветовала жена. — Как мы с бразильским ансамблем встречались.

— Вот спасибо! — обрадовался я. — Совсем из головы выскочило. А может, еще про комбинат «Плиска»? Дегустация и все такое.

— Про дегустацию, пожалуй, не стоит, — выразила сомнение жена. — Освети лучше жилищное строительство. Этот Мишин начальник — он ведь с чем-то таким связан.

— Да-да, — согласился я. — Конечно, про жилищное строительство. Как это я раньше не подумал!

Короче, шли мы к Побойнику основательно подготовленными.

— Витоша, на здраве, кибирит, — бормотал я, сжимая в кармане тезисы. — Рильский монастырь, Провадия, ракия гроздова, ракия сливова…

Миша преподнес меня гостям торжественно, как бутылку шампанского.

— Вот! — произнес он, бомбардируя окружающее пространство квантами жизнерадостности. — Вот наш иностранец! Прошу любить и жаловать!

— Бдымов. — сказал Мишин начальник, пожимая мне руку.

Дядя Браля вместо приветствия пошевелил складками на затылке — он был занят телевизором.

Миша решительно согнал всех к столу и обратился ко мне:

— Ну, старик, сразу начнешь делиться или сначала закусим?

— Э-э-э, — начал было я и нечаянно взглянул на дядю Бралю. Дядя Браля весь набряк от нетерпения. Желудочные соки его, клокоча, подступали к красной черте. Опасаясь, что он взорвется, я сказал:

— Давайте закусим.

— Со знакомством, — торопливо прохрипел дядя Браля, опрокинул рюмку и припал к винегрету.

— Ну, давай, теперь выкладывай.

«У любви, как у пташки крылья!..» — надсаживался телевизор.

— Не помешает? — крикнул Миша. — А то, может, прикрутим?

— Ммм, — я украдкой огляделся.

Волосатое ухо подобревшего дяди Брали сторожко пасло телевизор.

— Ничего, — сказал я. — Обойдемся.

— Значит, поездил? — спросил Миша. — Понасмотрелся. Ну, и как там… погода?

— Погода там нельзя сказать, чтобы… — начал я.

— А здесь — просто удивительно, что творилось. — сказал Миша. — Ну Крым и Крым.

— До половины октября в пиджаках ходили, — поддержал его Бдымов.

— Точно. До половины, — сказал Миша. — Восемнадцать градусов в тени. Думали уж — совсем зимы не будет.

— Я в Гагры собирался, — наклонился ко мне Бдымов. — И вдруг по радио слышу — в Гаграх похолодание. В Гаграх! Представляете? Вот вам игра природы! Фантастика!

— Выходит, погода там ерундовая, — подвел итог Миша. — Зато фруктов, наверное, поели?

— Да уж фруктов, само собой, — встрепенулся я. — Уж фруктов…

— А нас здесь виноградом завалили, — сказал Миша, взглядом приглашая окружающих подтвердить. — Просто наводнение виноградное. Ходили по нему, можно сказать.

— Я в Гагры собрался, — толкнул меня в бок Бдымов. — Думаю: а леший с ним, с похолоданием — хоть на фрукты попаду. Когда гляжу — а здесь и виноград, и груши…

— Во груши! — показал Миша, сложив вместе два десятикилограммовых кулака. — Рубль двадцать за кило. А виноград — пятьдесят копеек.

— Двадцать пять, — сказала Мишина жена.

— По двадцать пять не было, — возразил Миша.

— Вот не люблю, когда не знаешь, а суешься спорить, — взвинтилась Мишина жена. — Если я сама покупала. Возле рыбного магазина. Можем сейчас пойти к рыбному и спросить. Там продавщица — свидетельница.

В это время пришли Левандовские. Левандовский долго снимал в коридоре боты «прощай молодость», и было слышно, как жена шипит на него:

— Ты можешь хотя бы за стенку держаться, горе луковое?

Наконец, Левандовский снял боты и вошел.

— Ну, Степа, — сказал он мне, — давай все сначала.

— Погоди! — решительно остановил Левандовского Миша. — Лучше скажи — почем осенью виноград брал?

— Нашли у кого спрашивать! — презрительно фыркнула Левандовская. — Он не знает даже, почем хлеб кушает.

— Верно, — согласился Левандовский, обезоруживающе улыбаясь. — Я не знаю, почем кушаю хлеб.

— Вот почем водку жрет — это он знает!

— Ага, — сказал Левандовский и поднял на жену влюбленные глаза.

Дядя Браля, видимо желая переменить тему, вдруг подмигнул мне и запел:

— Летят у-утки, И-и два гу-уся!..

Через полчаса мы уходили. Миша Побойник, помогая нам одеваться, говорил:

— Спасибо, старик! Спасибо, что свиньей не оказался — пришел, порассказывал! Завидую тебе, конечно, старик. Молодец ты! Просто молодец!

Бдымов, приобняв меня за плечи, сказал:

— Теперь будем друзьями! Будем знакомыми. Не обижай нас. Меня лично. Рад буду. В любое время.

А дядя Браля искренне даванул мне руку.

СТРАННЫЕ ЛЮДИ.

Мишкин и Машкин встретились на четвертый день нового года.

— Как праздничек? — спросил Мишкин.

— Представь себе, отлично, — похвастался Машкин. — На елочку ходили, с горочки катались, свежим воздухом дышали.

— На елочку?! — вытаращил глаза Мишкин. — С горочки?!

— Ага, — сказал Машкин как ни в чем не бывало. — Знаешь, решили на этот раз — никуда. И к себе — никого. Исключительно в семейном кругу. За три дня выпили две бутылки шампанского, и все. Голова — как стеклышко.

Он постучал по голове. Звук получился отчетливый и прозрачный.

— Две бутылки! — ахнул Мишкин. — А мы-то! Господи!! Елку чуть не спалили! Мама родная!

— Нет, а мы хорошо, — снова начал Машкин и даже мечтательно улыбнулся. — Надоели все эти компании, возлияния, дым коромыслом… Книжки почитали, телевизор взяли напрокат…

— Напрокат?! — удивился Мишкин.

— Напрокат, — сказал Машкин. — Семь двадцать за месяц.

— Эх, надо же! — сокрушенно прошептал Мишкин.

— В лото поиграли, — весело продолжал загибать пальцы Машкин, — снежную бабу слепили, концерт по заявкам слушали, кукольный театр устроили…

— Кукольный театр! — чуть не плача, закричал Мишкин. — А мы-то! Мы-то! Уй-уй-уй-уй-уй. Слушай, — сказал он и взял Машкина за пуговицу. — Давай как-нибудь соберемся. Ну, хоть в воскресенье. Вы да мы — и больше никого. Посидим в своем кругу. Тихонмирно. Ну, как ты рассказывал. А?

— А что, — сказал Машкин. — Это идея.

Мишкин и Гришкин встретились на пятый день нового года.

— Ну, как праздничек? — здороваясь, спросил Мишкин.

— Мрак! — сказал Гришкин. — Мрак и ужас! Просто кошмар! Пришел этот змей Яшкин. А потом этот циклоп… Ну как его?… — Гришкин потер над бровью и болезненно сморщился.

— Пашкин, — подсказал Мишкин.

— Вот-вот, с Кошкиным. Что там было! Что было! Описать невозможно.

— Ну и дурак! — сказал Мишкин. — Вот мы с Машкиным в воскресенье собираемся. Тихо-мирно. Чайку попьем, телевизор посмотрим, кукольный театр для детишек…

— Братцы! — сказал Гришкин. — Возьмите меня. Не могу я больше так! Пропаду я, братцы!..

Гришкин и Яшкин встретились на шестой день нового года.

— Хорош ты был в тот раз, — неодобрительно сказал Гришкин.

— А что, а? — завертел головой Яшкин. — Все в норме, старик. Было дело — кошка съела. Все хорошо кончается, что не кончается в вытрезвителе. Шик каламбурчик, а?

— Ну ладно, — махнул рукой Гришкин. — В общем, послезавтра приходи к Машкину. Чай будем пить.

— Крепкий? — подмигнул Яшкин.

— Я вот тебе дам, — сказал Гришкин и погрозил Яшкину кулаком.

Яшкин позвонил Пашкину по телефону.

— Привет, Пашкин! — крикнул он. — Это Яшкин. Ты что завтра делаешь? В театр идешь? Ой, держите меня! Зачем? На театральный се-сон? Шик каламбурчик, а? Ну вот что, ты это брось. Завтра все собираемся у Машкина. На чай. Понял?

— Заметано, — сказал догадливый Пашкин. — Я Кошкина приведу.

Мы встретились с Мишкиным в понедельник.

— Доброе утро! — поздоровался я.

— Хе! — иронически сказал Мишкин.

Он сидел за столом, левой рукой закрывал фиолетовую гулю над глазом, а правой писал заявление на Машкина в товарищеский суд…

НЕПРОДАЮЩИЙ И ПРОДАЮЩИЙ.

Не знаю, может, бывают совсем никудышные елки, но этой почему-то все восхищались.

— Ах, какая милая елочка! — разулыбалась шедшая навстречу дама. — Не продаете?

— Что вы! — сказал я. — С таким трудом достал.

— Жаль, жаль, — потухла дама.

Потом меня заприметили, видимо, молодожены. Они долго шли следом и шептались. Наконец молодой человек решился. Догнал меня и, смущенно откашлявшись, спросил:

— Извините, где елочку брали?

— Там уж нет, — сочувственно сказал я.

— А эту не уступите? — залился краской молодой человек. — Жене очень понравилась.

— Эх, браток! — вздохнул я. — И рад бы, да свой карапуз дома ждет.

После молодоженов откуда-то из подворотни вывернулся плечистый мужчина. Этот сразу схватился за комель и скомандовал:

— Продай!

— Сам купил, — сказал я, прижимая елку к груди.

— Бери, что хочешь! — не отступал мужчина.

Мне ничего не требовалось. Я выдернул елку и убыстрил шаг. Мужчина долго еще шел за мной и клянчил:

— Может, договоримся, а, хозяин? Недалеко от дома меня окружила целая толпа. Задние спрашивали:

— Что там, елки продают?

— Витя! — кричала какая-то женщина. — Плюнь на него — переплати рублевку!

Я с трудом взобрался на пустые ящики и закричал:

— Граждане! Елка не продается! Что вы делаете! Не ломайте ветки!

Меня, ворча, отпустили.

…Я потихоньку открыл свою квартиру и увидел жену и сына, восторженно прыгающих… вокруг елки.

— Нам повезло! — сияя, сказала жена. — С трудом уговорила одного прохожего уступить!..

— Не беда, — пробормотал я, пятясь к двери. — Пустяки. Сейчас я все устрою.

Я вышел и схватил за рукав первого встречного:

— Купите елочку! Правда, красавица?

Он подозрительно осмотрел меня и спросил:

— Почем?

— Ерунда, — сказал я. — Полтора рубля.

— Что так мало? — хихикнул он. — На пол-литра не хватает?

Я ринулся навстречу женщине с девочкой.

— Барышня! — сладким голосом сказал я. — Смотри, какая елка! Пусть мама тебе купит!

— Пошли, пошли, детка! — испуганно сказала женщина, увлекая девочку в сторону. — Мы лучше найдем, в магазинчике. Неизвестно еще, где он ее взял.

Некоторое время я топтался на тротуаре и сиротливо тянул:

— Имеется елочка — зеленая иголочка. Лучшая утеха для детей…

Меня старательно обходили.

В конце концов я не выдержал, взмахнул ею, как знаменем, и заорал:

— Граждане! Кому елку?! Налетай! Задаром отдам.

Граждане подняли воротники и бросились врассыпную…

ТОЛЬКО ПРАВДА.

Сразу за Туапсе открылось море, и все прилипли к окнам.

— М-да, — общительно сказал толстый дядька из соседнего купе. — Рай! Не то что у нас в Сибири…

— А что у нас в Сибири? — ревниво приподняла брови Милка.

— Известно что, — сказал дядька. — Холод, глушь, тайга дремучая.

Пассажиры залюбопытствовали, окружили сибиряка кольцом.

— М-да, — продолжал дядька, легко овладевая вниманием. — Пойдешь к приятелю рюмочку выпить — держись за веревку. А то унесет к едрене-фене — милиция не разыщет.

— И милиция тоже есть? — изумилась одна из слушательниц.

— Да это я так, — махнул рукой дядька — К слову. Какая там милиция. Закон — тайга, медведь — прокурор.

Милка выскочила в тамбур и плюнула.

— Так рождаются дурацкие басни! — сердито сказал я.

Мы тут же поклялись всем рассказывать про Сибирь только правду.

И уличать бессовестных вралей.

В первый же день на пляже я решительно прервал сивоусого колхозника, нахваливавшего свою Полтавщину, и громко спросил:

— А вы слышали о том, что в Сибири вызревает виноград?

Колхозник, хитро прищурившись, оказал, что про «це» он «не чув». Но зато он «чув» про бананы, которые у нас вырастают здоровенными, «як та ковбаса»…

Все кругом засмеялись и моментально утратили к нам интерес. Мы обиделись и подсели к другой компании. Здесь респектабельного вида мужчина, которого все называли профессором, рассказывал что-то интересное про Аргентину. Импресарио профессора — загорелый молодой человек в усиках, организовывал слушателей. Нам он запросто махнул рукой и спросил:

— Вы откуда?

— Сибиряки, — с достоинством ответили мы.

— Ну так грейтесь, — великодушно разрешил молодой человек. — Двадцать семь в тени.

— Подумаешь! — с вызовом сказал Милка. — А у нас тридцать три!

— Мороза? — уточнил импресарио.

— Жары! — сказал я.

Молодой человек вежливо не поверил.

— У нас — заводы, — сникли мы.

— Институты…

— Миллионный город…

— На каждом углу газвода… Честное слово.

Профессор глянул на нас с досадой. Загорелый молодой человек приложил палец к губам. И все отвернулись.

Я помолчал немного и осторожно кашлянул:

— Конечно, случаются иногда… похолодания.

— Градусов до сорока пяти, — пискнула Милка.

— Запуржит, заметелит, — зловеще сказал я. — Тайга — закон…

— Вечная мерзлота, — осмелела Милка. — На двадцать пять метров в глубину.

Компания зашевелилась. Профессор отставил жаркие страны и сказал:

— Ну-ну… Любопытно.

Молодой человек махнул какой-то парочке и спросил:

— Вы откуда?

— Из Майкопа, — ответили те.

— Садитесь, — сказал наш импресарио. — Послушайте, что люди говорят.

…На следующий день мы появились на пляже независимые и многозначительные, как индейцы. Профессор на прежнем месте врал про свою Аргентину.

— Это что! — нахально сказал я, оттирая его плечом. — Вот у нас в Сибири — глушь, дикость!

— Только сядешь чай пить, а он в окно лезет, — бросила Милка.

— Кто? — истекая любопытством, застонали бывшие слушатели профессора.

— Медведь, конечно, — сказал я. — Белый. Это если утром. А к вечеру бурые начинают попадаться. Бывает, так и не дадут чаю попить.

СЛУШАЙТЕ НАС ЕЖЕДНЕВНО.

Только я устроился на тахте в руках с журналом «Для дома, для быта», как знакомый женский голос из радиоприемника сказал: «Начинаем передачу «Это вам, романтики!» И знакомый баритон мягко и вместе с тем тревожно запел:

Романтика! Сколько славных дорог впереди…

Тахта подо мной неуютно заскрипела. Я встал и прошелся по комнате: от окна к двери и обратно. За окном ТУ-104 аккуратно прострочил голубое небо белой ниткой.

Под крылом самолета О чем-то поет Зеленое море тайги,—

Прокомментировал этот факт баритон.

Под крылом самолета, а вернее под расплывшейся строчкой, ни о чем не пели чахлые тополя, магазин «Бакалея-гастрономия» и районный штаб народной дружины по охране общественного порядка.

Я вздохнул и отвернулся.

Ко мне на вокзал Не приходит жена,— пожаловался баритон.

«Ха-ха! Радоваться надо! — мысленно сказал я. — Приди она на вокзал, ты бы далеко не упрыгал! Будь уверен!..».

Я прикрутил радио и вышел за сигаретами.

Когда я вернулся, жена была уже дома.

— Тише! — сказала она и кивнула на радио. — Очень интересная передача — «Для тех, кто в пути».

Я уехала в знойные степи, Ты ушел на разведку в тайгу…—

Пел на этот раз женский голос.

«Эх, живут люди! — подумал я, с омерзением ступая по ковровой дорожке. — Он геолог, она геолог. Тропы, перевалы, буреломы… Солнцу и ветру брат… А тут! Сам — технолог, жена — филолог…». Я посмотрел на жену. Она, как ни в чем не бывало, стряпала пельмени.

— Опять эти пельмени! — завопил я. — Когда ты расстанешься со своим мещанством?!

— Господи! — сказала жена, уронив руки. — Чем же тебя кормить?

— Сухарями! — топнул ногой я. — Рыбными консервами! Печеной картошкой!

— Слушайте нас ежедневно с восемнадцати до двадцати часов, — вмешалось радио…

— …Здравствуйте, товарищи! — сказало оно утром. — Начинаем урок гимнастики… — Первое упражнение — бег на месте. Раз, два, три, четыре!..

Я бежал и прислушивался к сопроводительной музыке.

Там, где речка, речка Бирюса, Ломая лед, шумит, поет на голоса…—

Выговаривало пианино.

«Ну да, — горько думал я. — Она там шумит, поет, а я здесь… Бег на месте. Тьфу!».

Во время обеденного перерыва ко мне подошел Блов.

— А диванчик тот — помнишь? — я вчера купил, — похвастался он.

— Диванчик? — сардонически сказал я. — Диванчик-одуванчик? Пташечки-канареечки? О люди!.. И сказок про вас не напишут, и песен про вас не споют!..

— А про вас споют? — обиженно спросил Блов. «Верно, — думал я, шагая в столовую. — Конечно, он прав. И про нас не споют».

Между первым и вторым блюдами динамик на стене осипшим голосом сказал: «Начинаем передачу «Шуми, тайга».

Снег, снег, снег, снег. Снег над палаткой кружится!

Народный судья хотел примирить нас с женой. Но я посмотрел на него с глубоким отвращением и сказал:

— А вы на земле проживете, как черви слепые живут!

Это и решило исход дела.

Нас развели.

Через месяц я сидел в дремучей тайге у костра.

Позади меня стояла палатка. Впереди меня лежало болото. Слева возвышался утес. Справа чернела пропасть.

Хотелось домой. К телевизору. К диванчику. К пельменям.

Я вздохнул и повернул рычажок транзистора.

— С порога дорога зовет на восток, —

Запел знакомый баритон.

БУДЕМ СНИСХОДИТЕЛЬНЫ.

Дядька сначала толкнул меня плечом, потом навалился всем корпусом и заоткровенничал:

— Выпил я, сынок, — сообщил он. — Ох, я сегодня выпил!.. Возражаешь — нет? Имеешь чего против?

Вообще я пьяных не люблю. Ну, не поголовно всех, разумеется, а таких вот, явно перебравших. И, честно говоря, мне захотелось этого дядьку с ходу обрезать: дескать, раз выпил — иди домой, нечего тут шарашиться в общественном транспорте, к людям приставать.

Но я постарался сдержать себя и ответил ему достаточно великодушно:

— Ну, какие могут быть возражения! Выпили и выпили. Пьяный, знаете ли, проспится, вот дурак — никогда.

— Так-так! — оживилась сидящая напротив старушка.

— Кто дурак? — подозрительно спросил дядька.

— Да мало ли кто, — сказал я. — Их ведь искать не требуется. — Тут я повернулся к старушке и, угадывая в ней ценительницу народных мудростей, добавил:

— Дураков на наш век хватит.

— Так-так! — радостно закивала старушка. — Истинно.

— Значит, я дурак? — набрякнув, спросил дядька и взял меня за грудки. — Дурак, да?!

— Эй, товарищ! — оторвался от газеты второй наш сосед. — А нельзя ли без рук?

— Он меня дурачит! — пояснил дядька.

— Ыш ты! — неодобрительно сказала старушка. — Человек маленько выпил, а уже он его дурачит.

— Да вы что, бабуся, в своем уме! — закричал я, потрясенный таким предательством.

— Ну вот, и еще один дурак обнаружился! — сострил кто-то в глубине вагона. — Глядишь: маленько-помаленьку — он у нас один умный останется.

— Товарищи! — взмолился я. — Да вы что, ей-богу!.. Никто здесь никого не дурачит! Просто вот гражданин спросил, как я отношусь к тому, что он выпил, а я…

— За что?! — всхлипнул дядька, не выпуская, однако, моей рубашки. — За что позоришь?

— Пустите! — замотал головой я. — Кто вас позорит? Это же пословица такая! Присказка!.. Допустим, я дурак, а вы…

— Тогда другое дело, — сказал дядька. — Ты дурак?

— Ну, я, я!.. А вы пьяница, скажем…

— А ты меня поил? — спросил дядька — Поил он меня, граждане?!

— Господи! Это просто кошмар какой-то! — возмутилась интеллигентная дама. — Сначала он дураком пожилого человека обозвал, теперь — пьяницей. А мужчины помалкивают. Их это не касается!

— Молодой человек! — воинственно распрямился мой второй сосед. — Мы вас высадим!

— Да я сам… — сказал я, отрывая железные дядькины пальцы. — Сам уйду… с удовольствием.

И стал пробираться к выходу.

— Привет, умный! — поддел меня на прощанье остряк. — Дай ума взаймы!

— Иди, иди, анчутка! — сказала старушка, больно ткнув меня в спину костяным кулаком.

ЗНАКОМАЯ ЛИЧНОСТЬ.

Я уже собирался укладываться спать, когда в купе вошел немолодой белобрысый человек с большим дорожным портфелем. Меня словно что-то кольнуло: где я его мог видеть? Удивительно знакомое лицо! Я быстро перебрал в уме всех своих знакомых, сослуживцев, вспомнил школьных друзей. Никого похожего.

Белобрысый повернулся ко мне спиной и снял плащ. При этом он исключительно знакомо шевельнул лопатками. «Сейчас достанет из портфеля «Огонек», — подумал я.

Белобрысый достал «Огонек».

Тьфу, пропасть! Вот ведь как не повезло! Целился отдохнуть в поезде, отоспаться, так его черт подсунул! Теперь, пока не вспомню, — ни спать, ни есть не буду. Такой идиотский характер.

— Вы чего смотрите? — спросил белобрысый и придвинул поближе портфель.

— Очень знакома мне ваша личность, — ответил я. — Не могу только вспомнить, где мы встречались. Причем близко встречались, кажется, разговаривали и будто бы даже неоднократно. В Новосибирском строительном институте вы не учились? Между сорок седьмым и пятьдесят первым?

— Нет, — покачал головой белобрысый. — Я закончил технологический факультет.

— В Москве?

— В Томске.

— Мимо, — сказал я. — Если бы в Москве… Там меня с технологического выперли в сорок шестом… Скажите, а в Арзамасе вам бывать не приходилось?

— Никогда, — сказал белобрысый. — Смутно представляю даже, где он находится.

— Между Муромом и Горьким.

— Это какой же Муром? — заинтересовался он. — Тот самый?

— Тот самый, — сказал я. — Там и село Карачарово есть.

— Ишь ты! — удивился он.

— Есть, — кивнул я. — Сохранилось. Карача… Господи! Вы в Карачах не лечились? Грязевые ванны и все такое?..

— Не лечился, — сказал он. — Мне предлагали путевку. Но тут подвернулся Трускавец…

— Когда были в Трускавце? — схватил я его за руку.

— В шестьдесят первом.

— А в шестьдесят третьем не отдыхали?

— В шестьдесят третьем я по Военно-Грузинской дороге путешествовал, — сказал он.

— Ну, где же я вас видел?

Белобрысый хмыкнул и развел руками.

— Ничем не могу помочь, — сказал он и принялся устраивать постель.

Я тоже забрался на свою верхнюю полку.

Лежал там и таращил глаза.

На курсах усовершенствования в пятьдесят шестом… ни одного блондина во всей группе не было.

К Вике Сигизмундовне в день рождения, помнится, забрел какой-то незнакомый человек, пришлось милицию вызывать. Да, но этот в Арзамасе не жил…

— А, дьявол! — ударил кулаком подушку белобрысый. — Загадали вы мне загадку. Нарочно ведь самолетом не полетел, думал в дороге отоспаться…

— Хе-хе! — сказал я. — Один вы такой умный!

Он достал папиросы и зашарил на столике спички. Я протянул ему зажигалку.

— Послушайте, — сказал он. — А в Норильск вам заглядывать…

— Отпадает Норильск, — вздохнул я. — Ни сейчас, ни в дальнейшем. По причине здоровья.

— Так, может, Тула?

— Не был, — ответил я.

— Ну, давайте спать, — предложил белобрысый.

Угу! Заснешь тут, как раз! Значит, он сел в Топорище. Топорище на одной параллели с Крутой Водой. В Крутой Воде обогатительная фабрика. Там директор — блондин. Недавно его в Бугры перекинули…

— А-а-а! — заорал вдруг белобрысый. — Вспомнил!

Он вскочил и схватился руками за мою полку.

— В прошлом году! В июле!

— Ну?!

— Поезд Новосибирск—Адлер! Вы еще всю дорогу ко мне привязывались: «Где я вас видел да где я вас видел!» Так, между прочим, и не вспомнили.

— Фу ты! — с облегчением вздохнул я. — А ведь правильно. Там и встречались. Ну, спокойной ночи.

Я отвернулся к перегородке и моментально заснул.

«МОЙ ЗНАМЕНИТЫЙ ДВОЙНИК».

Мужчина, подсевший за мой столик в ресторане, вел себя крайне беспокойно. Он ерзал в кресле, барабанил пальцами по столу, перекладывал с места на место нож и вилку, потом принялся теребить салфетку и за короткое время превратил ее в труху, При всем этом мужчина украдкой бросал на меня какие-то странные взгляды.

Наконец он, видимо, решился на что-то, покраснел, схватил себя за ухо и, основательно закрутив его, сказал:

— А я вас знаю. По телевизору видел. Ведь вы писатель, да? Вот только фамилию неразборчиво назвали…

— У вас какой телевизор? — спросил я.

— «Рубин».

— У «Рубина» часто изображение струится, — заметил я.

— Не скажите! — возразил он. — У моего исключительно четкое.

— Возможно, — сказал я. — Только вы все равно ошиблись. Ведь вы имеете в виду писателя такого-то (я назвал фамилию)?

— Вот-вот, — закивал мужчина.

— Что ж, не вы первый, не вы последний, — сказал я. — Многие нас путают. Мы, видите ли, очень похожи… можно оказать — двойники.

— Вон что! — удивился мужчина, но уже как-то сдержаннее. — Бывает, значит?

— Случается.

— Угу, — промычал мужчина и углубился в меню.

— Не так давно казус был, — помолчав, оказал я. — Нас жены перепутали.

— Хе-хе, — отозвался он.

— Да-а, — продолжал я. — Его жена застукала его, когда он, то есть я, конечно, шел к моей, то есть к его, разумеется, школьной подруге… А моя супруга увидела меня — это был он, как вы понимаете, — из окна троллейбуса. Причем он как раз, то есть я, на самом деле, — нес куда-то бутылку коньяку и коробку конфет. Ну вот… а домой заявился — ни того, ни другого. Представляете? Куда девал? Где был?.. Насилу разобрались. Целый вечер вчетвером просидели…

Мужчина оживился.

— А вы, что же, так хорошо с ним знакомы? — спросил он.

— Пришлось, — сказал я. — Из-за этого сходства. Познакомились, подружились… Знаю его, как облупленного.

— Скажите, — мужчина придвинулся ко мне. — А к этой своей, то есть к вашей подруге, он что, по делам шел?

— Какие там дела, — сказал я. — Теперь там уж никаких дел нет… Бросил он ее.

— Как? — опешил мужчина.

— Да так… Сначала женился, а потом и бросил, — пояснил я.

— Ааа… как же та? — заморгал он.

— Которая?

— Ну та, что из окна… застукала.

— Хоо! Так это когда было! — сказал я. — Ту он еще раньше бросил.

— Дает! — восхищенно подпрыгнул мужчина. — Значит, холостой теперь?

— Зачем холостой, — сказал я. — Опять женился. Эта уже седьмая у него. Он ее с Алеутских островов привез…

— Kxa! — поперхнулся мужчина, расплескал пиво и начал торопливо промокать лужицу салфеткой.

— …куда его ссылали, — закончил я.

Мужчина прижал к груди мокрую салфетку и уставился на меня дикими глазами.

— Как ссылали? — прошептал он. — За что?

— Ну, за что их обычно ссылают, — пожал плечами я. — За литературный скандальчик. Ударил Тамбуринова… собранием сочинений…

— Своих? — спросил мужчина.

— Своих у него пока на собрание не хватает. Его же, тамбуриновскими, и ударил… Не признает, видите ли. Категорически.

— Надо же! — сказал мужчина. — Ну и ну! А ведь вот книжку его — недавно вышла — просматривал: все тихо-мирно.

— Тихо? — переспросил я. — Да вы как читали? Подряд, наверное? А вы попробуйте через строчки: первую, затем — третью и сразу девятую… потом — вторую, шестнадцатую, двадцать четвертую и восьмую.

— Вон оно, значит, что! — соображающе приподнял бровь мужчина. — То-то я гляжу — уж очень тихо. И слишком мирно. Даже не верится…

Через два дня я зашел в книжный магазин. Там шла энергичная торговля моим залежавшимся на прилавках сборником. Очередь волновалась. Особенно нервничали задние — боялись, что не достанется.

— Товарищ продавец! — умоляли они. — Выдавайте по книжке в одни руки!

— У этого, в шляпе, чек не берите — он не стоял!

— Как так — не стоял! — отбивался тот, что в шляпе. — Вот же я — за девушкой!

Тут он протиснулся к прилавку, лег на него животом и счастливым голосом сказал:

— Восемь экземпляров!

Я улыбнулся и тихо вышел из магазина.

ДВА С МЯСОМ, ОДИН С КАРТОШКОЙ.

Кажется, возле раздатчицы стоял Додя Розенфельд. Похоже, это он там телепался. Все телодвижения были Додины, и рост был Додин — примерно один метр девяносто восемь сантиметров, и щека его. Единственно что — лысина на Доде была чья-то посторонняя.

Пока будто бы Додя получал там, что ему причитается, и потом лавировал между столиками, выбирая место, я все наблюдал за ним и не заметил, как сам вплотную приблизился к окошечку кассы.

— Два с мясом, один с картошкой, — произнес вдруг стоящий впереди меня майор очень знакомым голосом.

«Господи! Да неужели же?..» — подумал я.

Майор между тем повернулся в профиль ко мне и оказался вылитым Валькой Данилушкиным.

— Простите, — тронул я его за погон. — Ваша фамилия не Дани…

— Ба! Кого я вижу! — закричал майор радостно.

— А я кого! — закричал тогда и я.

— Ты откуда взялся? — спросил майор Валька Данилушкин.

— Как это откуда, — радостно ответил я. — Ниоткуда. Я все время здесь и жил.

Тут дама, стоящая за мной, занервничала.

— Гражданин, вы берете или не берете? — сказала она. — Если брать — так берите, а не брать — так не берите!

— Что значит — не берите, — возразил я, — беру, конечно… Два с мясом, один с картошкой, пожалуйста.

Мы с Валькой Данилушкиным получили свои пирожки и пробрались с ними в уголок, за дальний столик.

— Ну и ну! — покрутил головой я. — Где ж ты пропадал эти годы?

— Да все тут, в штабе округа, — сказал Валька. — Как получил назначение, так все тут. Тебя-то, скажи, где носило?

— Меня-то? — переспросил я. — Собственно, где же меня носило… Да вот, ездил в Болгарию по турпутевке, два раза в Трускавце был, а так больше — никуда.

— Ясно, — кивнул Валька и указал надкушенным пирожком на мужчину в замшевой куртке. — А вон ту рыжую крысу ты не узнаешь?

— Неужели Федька Костромин? — спросил я, присмотревшись.

— Он, жаба, — подтвердил Валька. — Народный артист, представь себе.

— Уже народный?! — изумился я. — Ах ты, индюк! — и еще раз с любопытством взглянул на Федьку… Через два столика от него, обжигаясь, торопливо доглатывал пирожки — два с мясом, один с картошкой — человек, похожий на Додю Розенфельда.

— Кстати, Валя, — сказал я. — Ну-ка, глянь: этот длинный — вон он как раз очки салфеткой протирает — не Додька ли Розенфельд? Я смотрю, смотрю — вроде Додька, только лысина почему-то чужая.

— Какой же это Додька, — сказал Данилушкин, мельком глянув на длинного. — Что ты путаешь. Это Жора Сосискин.

— А верно — Жорка! — признал я Сосискина. — А я смотрю — чья же это у Розенфельда лысина? А это вон, оказывается, чья…

— Часто здесь бываешь? — спросил меня Данилушкин на улице.

— В пирожковой-то? Да забегаю иногда.

— А я часто, — сказал он. — На днях встретил Марусю Гранину…

— Маню-Граню?! — воскликнул я.

— Ага. С Петькой Кузудеевым. Помнишь Кузудеева? Он еще в четвертом классе чернила выпил у Музы Игнатьевны. Красные.

— Это который ушами шевелил?

— Нет, ушами шевелил Рафик Дымарский… Он больше не шевелит. Он теперь главный специалист, его недавно в Монголию услали по обмену — месяца четыре уже, как здесь не появляется…

После нашей встречи с Валькой Данилушкиным прошло полгода. Я теперь регулярно хожу в пирожковую. Уже встречал первого нашего комсорга Лизу Маковейко, Зяму с Кариной, бывшего своего тренера по боксу Шоту Отарьевича и некоего Бугло (мы с ним лечили в Трускавце печень в 1963 году). Заходит также прежний декан нашего филологического — он обыкновенно берет пирожки на вынос.

Валька Данилушкин с горизонта исчез — ему дали подполковника и перевели с повышением в Приморский военный округ. Рафик же Дымарский, наоборот, возвратился из Монголии, и мы с ним видимся почти ежедневно. Ушами Рафик действительно не шевелит — говорит, что разучился.

А вчера ко мне на работу зашел окончательно замордованный Левандовский.

— Ну, старик, — сказал он, — это последняя попытка. Давай еще одно объявление через вашу газету. Найду — найду, не найду — гори они синим огнем. У меня эти розыски уже два пианино съели, если не больше. Я из-за них Вовке который год не могу инструмент купить. Я, может, его способности гроблю.

Дело в том, что Левандовский у нас круглый сирота. Папу и маму, как таковых, он вообще не помнит, а воспитывался с дядей и тетей. Но во время войны они его потеряли. То есть сначала потерялась тетя, и Левандовский остался с дядей. Затем уже потерялся сам Левандовский. А дядя, в свою очередь, потерялся сразу после войны, отправившись будто бы на розыски. Этот самый дядя не догадался посидеть некоторое время на месте, по старому адресу, и где он с тех пор мотается — черт его душу знает.

— Что же, Веня, — сказал я. — Пытайся. Попытка — не пытка. Только мой тебе совет: деньги сегодня не вноси, подожди до завтра. Может, я помогу твоему горю без объявления.

С этими словами я взял Левандовского под руку и повел в пирожковую. Там мы купили себе пирожков и заняли наблюдательный пост в моем любимом углу.

…Дядя пришел через двадцать минут.

— Вот он! — тихо воскликнул Левандовский, схватившись дрожащей рукой за мое плечо.

— Два с мясом, один с картошкой, — заказал ничего не подозревающий дядя.

Мы осторожно, чтобы не повыбивать из рук у граждан тарелочки с пирожками, стали пробиваться к тому месту, где он примостился со своим обедом.

Неожиданно Левандовский остановился и обессиленно припал к моему рукаву.

— Тетя! — прошептал он, туманным взором провожая какую-то даму, уже выходившую из пирожковой, — Боже мой! Тетя!.. Как же они с дядей-то?..

— Да не переживай ты, старик! — сказал я Левандовскому. — Не трясись, ради бога. Встретятся они. Не сегодня, так завтра. Встретятся — куда им деваться…

ВЫХОД.

Мы столкнулись нос к носу на довольно широкой улице.

Я шагнул вправо, уступая ему дорогу. Он тоже шагнул вправо.

— Извините, — сказал я и шагнул влево.

— Виноват, — пробормотал он и потеснился влево.

Лучше всего в подобных случаях сразу повернуться и пойти обратно. Квартала через два можно перебраться на другую сторону улицы. И если тому субъекту не придет в голову проделать такой же маневр, все будет в порядке.

Но я торопился. Он, видимо, тоже.

— Простите, — сказал он, пытаясь обойти меня справа.

Я шагнул вправо и понял, что это надолго. Я подался влево. Он — тоже. Я шагнул вправо и стукнулся лбом о его подбородок.

Вокруг начали собираться любопытные. Мы, нежно обнявшись за плечи, топтались посреди улицы. Случайно я увидел его глаза. В них была растерянность и безысходность, С такими глазами уже ничего не придумаешь.

Толпа зевак запрудила перекресток. Гудели машины. Звенели трамваи. Назревала катастрофа.

Наконец подошел милиционер, оштрафовал нас и развел, как дуэлянтов, в разные стороны.

Пробка рассосалась. Улица приняла свой первоначальный вид. На всякий случай я подождал еще несколько минут и двинулся вперед.

И тут заметил, что он идет мне навстречу. Глаза его горели остаточным магнетизмом. Мы начали медленно сближаться. Спасения не было.

Судорожно вздохнув, я полез на осветительную опору…