Подушечка и псалтырь.

В церкви святого Николая в Мэддере есть место, которое хоть и имеет законного владельца, почти всегда пустует. Оно расположено не в первом ряду и не в последнем, но является вторым самым высоким в приделе.

Общеизвестно, что скамьи в сельской церкви, то есть те, что ближе к алтарю, согласно обычаю — хоть и без взимания платы — принадлежат самым богатым жителям. Самым важным господином является помещик, который может, когда церковь достаточно большая, занять для себя, своей семьи и прислуги целый трансепт, однако в таких маленьких церквях, как мэддерский храм святого Николая, сквайр обычно сидит в переднем ряду, а немного дальше расположены скамьи крупных землевладельцев.

Когда цвет аристократии и купечество размещается как можно ближе к Богу, простому люду позволено занять нижние или боковые скамьи. Эти тоже распределяются по обычаю и охраняются с тем же рвением, что и передние места, даже если они расположены далеко позади, обдуваемы сквозняками от двери или обсыпаны мертвыми пчелами, которых не углядел уборщик и которые так и будут лежать, пока совсем не иссохнут.

Но люди не заживаются на этом свете, и церковные скамьи воздают должное имени владельца, только покуда он жив. Владельцы дома, фермы или торгового дела приобретают длительное право на церковную скамью. Кузнец всегда сидит в определенном углу и будет сидеть там до конца времен — или конца христианства, — хотя имя его может меняться.

Тот, кто станет владельцем мэддерской помещичьей фермы через сотню лет, получит в наследство — вместе со многими странными призраками, — также и семейную скамью в церкви.

Иной глупый пастор, прочтя, что для Бога все равны, и не очень-то уразумев смысл, может попытаться пересадить бедняков на главные скамьи, однако в ответ получит урок в виде пустой церкви.

В маленьком приходской церкви счет прихожанам ведет церковный клирик или — в то время, когда мы это пишем — маленькая Нелли Бисс. Однако не только у Нелли, клирика и преподобного Томаса Такера есть право интересоваться прихожанами, ибо Господь тоже ведет им счет. И хоть иногда — как когда собачка мистера Такера, Тоби, однажды забрела в церковь, и у Господа из одной души получилось две, — происходит ошибка, такое бывает нечасто.

Хотя клирик и пастор приглядывают за богачами в этом сборище, Господу и Нелли Бисс интереснее разузнать причины, мешающие столь многим прийти к принадлежащим им скамьям. Нелли может только догадываться, но Господь, которому ведомо все, отлично знает — бывает, что в пасхальное утро, — что миссис Джейн Шор не явилась, потому что ее муж нашел шиллинг, который она оставила под молитвенником, и поскорее ретировался с ним в таверну.

Как правило, причины, почему кто-то не приходит, обычно уважительны и пристойны, ибо Господь не желает, чтобы миссис Бисс — бабушка Нелли — шла по грязи, зная об ее больной ноге.

Вторая скамья, считая, конечно, от алтарного придела, с самого начала возведения церкви принадлежала ферме Уискум, расположенной на Шелтонской пустоши, в двух милях от Мэддера, хотя и в Мэддерском приходе. Фермером, там обитавшим, был некий мистер Спердл, хороший прихожанин — по его собственным словам — хотя до церкви он доходил всего раз или два. Ему было необходимо идти — когда на него находило благочестие, а такое случалось каждое воскресенье — через свою собственную ферму, до зеленого холма, по которому необходимо было взобраться, чтобы попасть в Мэддер.

Когда наставало воскресенье, для этого путешествия делались соответствующие приготовления. Мистер Спердл рано вставал, завтракал по-христиански, зная, что лучший его наряд уже разложен миссис Спердл наверху, в спальне, и одевался точно в назначенное время, чтобы отбыть в церковь.

Каждое воскресенье он говорил миссис Спердл, которая была неважным ходоком, одни и те же слова — что он не доверяет погоде и что расстояние для нее слишком велико.

— Но я пойду, — говорил мистер Спердл, держа дверь открытой, словно мистер Такер, пастор, мог его слышать, — я пойду в церковь и сяду на уискумское место.

Набожной походкой мистер Спердл отправлялся в путь, пока не доходил до конца дорожки и не вступал на первое свое поле. Тут походка его менялась, и хоть было воскресенье, он оглядывал все вокруг, точно в будний день. Он начинал отходить на пару шагов в ту или эту сторону, и каждый раз все дальше и дальше. Он не мог увидеть чертополох и конский щавель без того, чтобы сразу не выдрать их с корнем, и поэтому весной или летом никогда не доходил даже до холма, с которого была видна мэддерская церковь.

Также и зимой — хотя сорняков в эту пору не было — всегда находилось что-нибудь такое, что мешало мистеру Спердлу продолжать его паломничество. Когда фермер входил на травяной луг, раздавался рев быка, и фермер сразу же сворачивал к его стойлу, решив, что небрежный конюх забыл покормить бычков. А потом, уже почти достигнув холма, он заходил в овчарню, подвернув свои воскресные брюки, чтобы не испачкаться. Там он обычно находил хромую овцу, которой требовался уход, или ту, что, по его мнению, была паршивой, и когда он заканчивал с ними, проходил час или два.

Так вот всегда и находилось что-то, что удерживало мистера Спердла дома, и как бы он ни хотел дойти до церкви, уискумская скамья всегда пустовала…

Господь радуется молитве. Ему неважно, какая это молитва, и хотя некоторые молитвы не особенно Его устраивают, решительно все молитвы развлекают Его.

Господь всегда хочет услышать того, кто желает поговорить с Ним, и Он был всегда уверен, что мистер Спердл, честный человек в сердце своем, доведись ему все-таки прийти в церковь, сумел бы выжать словечко-другое о погоде.

Как всякому известно, Господь перемещается от церкви к церкви во время вечерни и заутрени, а иногда его можно видеть, как увидела Его однажды — трепеща — маленькая Нелли Бисс, когда Он принял обличие мыши и вскочил на ее колено. Но, как правило, Его не так-то легко узреть, и единственная примета, что Он явился в церковь, — движение чуть более загустевшего воздуха.

Богу нет нужды молиться или проповедовать в церкви, ибо Он не может принять участие в службе, которая является поклонением Ему же. Какой царь пьет за свое собственное здоровье, когда тост предлагают его слуги?

Как-то в воскресенье Господь неторопливо явился в мэддерскую церковь, ведомый святым Николаем, который у самых дверей отлучился — ему нужно было возвращаться в небольшой домик, чтобы отпугивать Дьявола от умирающей старой женщины.

Господь помедлил немного у скамьи фермера Шора — послушать, что он говорит. Фермер Шор молился, чтобы все зерно в стране, кроме его собственного, было съедено крысами, червями и птицами, загнило от дождя и было оставлено в полях догнивать. Бог улыбнулся и переместился к пустой скамье.

В это самое время мистер Спердл, без пальто, с перемазанными брюками, вытягивал из канавы телку, которую угораздило туда попасть.

Бог посмотрел на пустую скамью. «Здесь должно быть что-то, — подумал он, — что должно говорить и молиться за мистера Спердла, — нечто, что займет место фермера и будет мистером Спердлом».

Бог увидел подушечку для колен и псалтырь.

— Я дам вам дар речи, — сказал он этим двум, — и вы приложите все усилия, чтобы спасти душу честного мистера Спердла на этом свете.

Служба завершилась набожным гимном, и после этого Бог влился в небольшую толпу, что выходила из церкви, ибо орган перестал играть. Идя рядом с Нелли, Бог старался изо всех сил сдержать ее смех, который Ему казался немного не подходящим для этого случая, наступая на ее пятки, и успел в этом настолько, что Нелли расхохоталась только у самого порога.

В понедельник, после обеда, когда большая стрелка церковных часов начала приближаться к четырем, подушечка на скамье мистера Спердла заговорила.

Была зима, и в церкви, где весь день было тускло, начала сгущаться настоящая темнота, служащая хорошим покровом для странных, необычных голосов.

— Увы! увы! — вскричала подушечка. — Боюсь, истинная набожность покинула нашу страну, ибо никогда владелец этой скамьи, мистер Спердл, не явится в церковь.

— А если бы и явился, — произнес псалтырь гораздо более веселым голосом, — он бы точно не преклонил колен.

— Вы говорите правду, благородная книга, — произнесла подушечка, — ибо только те, кто приходят сюда с грузом горя, становятся на колени, и некоторые уже не хотят больше подниматься.

— Вы говорите о похоронах, — весело сказал псалтырь, — а вот я предпочитаю думать о свадьбах, когда меня то перевернут вверх тормашками, то прижмет к губам молодая женщина, чтобы скрыть веселье.

— Не ерничайте, сэр, — оборвала ее подушечка, — ибо вы прекрасно знаете, что голос дан нам ради мистера Спердла. Мы приняли на себя по-настоящему серьезную ответственность.

— Ничего подобного, — ответил псалтырь. — Разум дан нам для собственного развлечения. Поскольку мистер Спердл является не часто, мы должно веселиться за него. Все, что у меня на уме, это оглядеться и повеселиться с девушками.

— Вы говорите как глупец, — сказала подушечка, — ибо не о настоящей, но о будущей жизни мистера Спердла мы должны беспокоиться. Под нашим попечением — добрый или злой удел мистера Спердла в вечности. Был бы он здесь, он бы молился за свое спасение и мог, наконец, попасть на небеса, но раз ему мешают это сделать — и причины, которые сам Господь считает уважительными, — наш долг — молиться и прославлять Его через смирение и святость так, чтобы фермер Спердл попал прямиком в царствие небесное.

— Вам, бедной, потертой подушечке для колен, хорошо об этом говорить, — надменно произнесл псалтырь, — но я принимаю Божьи наказы другим способом, и пускай благодаря мистеру Спердлу мне был дан голос, я ни в малейшей степени не забочусь о нем. Я принадлежу к высшему литературному ордену — Священному Писанию — и потому имею право делать все, что захочу. У меня золотой обрез, и я переплетен в лучшую ткань. Почему меня должна заботить участь тупого фермера? Святая книга не может причинить зла, и я собираюсь пригласить Нелли Бисс присесть на эту скамью, когда никто не смотрит, чтобы мы вдвоем повеселились. Поскольку меня написал один из Божьих любимцев, мне прекрасно известен единственный путь, которым любое существо может спастись, и ни благо, ни добродетель не ведет к спасению, а лишь бессмертный акт, и мистер Спердл должен заботиться о себе сам. Бог же просто пошутил, решив быть добрым к нему.

— Хоть я некрасива и не имею золотого обреза, — произнесла подушечка, которая и вправду была стара и потрепана, — я приложу все усилия, чтобы не опозорить мистера Спердла. До меня всегда доходили молитвы через колени некоторых верующих, и таким образом в меня вошла набожность многих добрых старых женщин. Помните ли вы последную владелицу фермы Уиткум — вдову Раст? Она всегда подкладывала меня под колени, и радость в ее молитвах была велика. Она являлась в церковь в чепце, подвязанном черной лентой, а когда вместе с ней приходила ее озорная внучка Мэри, миссис Раст щипала девчонку за ногу так, что оставались большущие синяки.

— Меня эта старая ведьма жутко злила, — сказал псалтырь, — ибо иной раз Мэри клала меня на колени и переворачивала страницу во время проповеди.

— Мэри была озорное дитя, — заметила подушечка, — и заслужила побои дома за то, что вела себя плохо в церкви. Можете быть уверены, что я научилась великой набожности у вдовы Раст, которая никогда не уставала благодарить Господа за смерть своего мужа, о чем она молилась неустанно.

— Ничуть не сомневаюсь, — засмеялся псалтырь.

— Мистер Спердл, — продолжала подушечка, — такой же хороший человек, как и вдова Раст. Я стану всем сердцем молиться за него — я стану молиться так, словно я — это он. И я верю, что буду вознаграждена.

— Это именно то, — сказал псалтырь, — что вдова Раст всегда ожидала от своих молитв и от щипков и тычков, которыми награждала Мэри, — иной раз даже костяшками пальцев; она всегда молилась за то, чтобы Господь забрал ее жить к Себе, где только и нужно будет, что «разговаривать о своих навеки проклятых друзьях».

— Набожная женщина надеялась на лучшее, — сказала подушечка, — а я тоже заслуживаю самого лучшего ухода и внимания мистера Спердла, потому что я принесла его семье столько благ. Если бы не я, дедушку мистера Спердла, жившего в Фиддлфорде, — поселка недалеко отсюда, — могли бы повесить. Бедняга украл овцу и, убегая от пастухов, занес ее в церковь, воткнул нож ей в глотку и спрятал под кафедру. Пастухи вошли в церковь и, увидев какого-то усердно молящегося беднягу, оставили его в покое. И это еще не все, что я сделала для мистера Спердла, ибо, когда он захотел жениться на богатой женщине, которая стала его женой, я привела его к этой скамье, мистер Спердл храбро за мной последовал, и их колени соприкоснулись на мне. Я нашла истинную любовь для мистера Спердла и искренне желаю ему всего самого хорошего.

— Много же блага ваша любовь или вы сами принесли ему, — возразил псалтырь. — Сейчас уже двадцать лет тому, когда он был в церкви, и было это в тот день, когда он женился. Лучше бы вы любили молодых женщин, которые полюбят все, чего коснутся колени молодого кавалера, — даже побитую табуретку, пригодную только для печи.

— Скажите лучше, — ответила подушечка, — пригодную для высших почестей. Я вещь набожная и люблю молиться; я смиренна, ибо на меня возлагают колени, и я чувствую себя исполненной добродетелей, что само по себе — великая награда. Я делаю в точности то, что мне приказывает Господь.

— А я делаю даже больше, — вскричал псалтырь, — ибо, когда женщина берет меня в руки, я задаю ей вопрос.

— Надеюсь, подобающий, — вздохнула подушечка.

— Все подобает тому, кто верует, — с улыбкой ответил псалтырь.

— Подошло время нашей молитве, — пробормотала подушечка, — и наверняка в качестве награды за мои молитвы либо Господь, либо мистер Спердл обтянет меня новой тканью.

— Вам это действительно нужно, — сказал псалтырь, — ибо на похоронах старого Джона Шора, когда его всхлипывающая вдова имела наглость опуститься на нашу скамью, она встала на вас коленями, и хоть я держала переплет твердо сжатым, чтобы она не могла его раскрыть, я знаю, что ее колени были далеки от чистоты.

— Молитва, не грязь, важна в доме Господа, — отчитала ее подушечка.

— Может, и так, — воскликнул псалтырь, — но все равно приятнее, когда до тебя дотрагиваются красивые руки, а не опухшие старушечьи колени.

— Прекратите насмешки, — приказала другая, — и знайте, что как бы вы ни вели себя в сем святом месте, я, по крайней мере, знаю о своем долге перед Богом и долге перед мистером Спердлом. Я стану молиться за мистера Спердла. Я сделаю ему все добро, что в моих силах. Я исправлю грехи плоти; я зажмурю глаза, если по несчастливой случайности Нелли войдет сюда помолиться. Я стану добродетельным правым коленом мистера Спердла, дабы он возвысился.

— Вы слыхали, — сказал на это псалтырь, который, будучи ветреным по натуре, был не прочь посплетничать, — что на последнем церковном совете мистер Спердл был назначен церковным старостой, и что на счету старосты лежит тридцать фунтов, которыми он как главный староста может распоряжаться словно своими деньгами, и что сегодня он придет сюда проверить, какую мебель следует обновить, а какую — оставить?

Не успел псалтырь вымолвить эти слова, как в церковь вошел мистер Спердл.

Когда дело коснулось денег, церковь святого Николая превратилась для него в прибыльное поле, так что мистер Спердл охотно пересек травянистый холм, миновав своих поросят, ищущих желуди под большим дубом, и быстро вошел в церковь.

Первой скамьей, которую мистер Спердл оглядел — чтобы проверить, нужно ли что-нибудь для ее удобства — была его собственная скамья.

Так случилось, что в тот день крепким рукам мистера Спердла нечего было делать дома, и он решил употребить эти руки на то, чтобы вынести разный мусор из церкви, собрать его в кучу и сжечь.

На своей скамье мистер Спердл увидел подушечку для колен и псалтырь. Он взял псалтырь и с гордостью и удовольствием осмотрел его золотой обрез. А подушечку, потрепанную и набитую обыкновенной соломой, он вынес из церкви и бросил в огонь.