Приложения к книге "Пешком по Европе".

Марк Твен. ПРИЛОЖЕНИЯ К КНИГЕ «ПЕШКОМ ПО ЕВРОПЕ».

Ничто не придает книге такого веса и достоинства, как приложение. Геродот

А. Об ужасающей трудности немецкого языка.

Достаточно крупицы знаний, чтобы породнить весь мир. Притчи, XXXII, 7.

В Гейдельберге я часто засаживал в кабинет редкостей и однажды привел его хранителя в восторг своим немецким языком. В тот день я изъяснялся только по-немецки. Он слушал меня с интересом и, когда услышал достаточно, сказал, что моя немецкая речь — настоящий раритет, даже «уникум», и что он охотно приобрел бы ее для своей коллекции.

Бедняга не подозревал, чего мне стоило достичь такого совершенства, иначе он понимал бы, что подобная покупка разорила бы любого коллекционера. Мы с Харрисом уже несколько недель, не помня себя, долбили немецкие вокабулы, и хотя достигли многого, однако ценой невероятных усилий и трудностей: достаточно сказать, что нам за это время пришлось похоронить трех учителей. Люди, никогда не изучавшие немецкий, понятия не имеют, до чего он путаный.

Смею вас заверить, что такого безалаберного, бессистемного, скользкого и увертливого языка, как немецкий, во всем свете не сыщешь. Вас носит в этом хаосе, как щепку в волнах; а когда вы уже думаете, что нащупали твердую почву среди бултыхания и сумятицы десяти частей речи, вы, перевернув страницу, читаете: «Учащемуся необходимо усвоить следующие исключения». Пробегаете страничку до конца и видите, что исключений больше, чем примеров на самое правило.

И снова вы за бортом — и в поисках нового Арарата вязнете в зыбучих песках неизвестности. Вот какую муку я претерпел и претерпеваю доныне! Каждый раз, как мне покажется, что из четырех загадочных падежей я выбрал единственно правильный, в мое предложение вторгается какой-нибудь замухрышка — предлог, обладающий, однако, чудовищной разрушительной силой, — и все летит вверх тормашками. Допустим, учебник спрашивает о местонахождении некоей птицы (учебнику всегда нужно знать то, что решительно никому не интересно): «Где птица?» — допытывается он. На каковой вопрос я должен ответить — опять таки по учебнику, — что птица залетела в кузницу по причине дождя. Разумеется, ни одна уважающая себя птица в кузницу не залетит, но я обязан держаться учебника. Вот я и начинаю подбирать немецкие слова. Начинаю, конечно, с конца, как и полагается у немцев. И рассуждаю так: Regen (дождь) — слово мужеского рода, а может быть, женского или среднего; ладно, сейчас но время это выяснять. Итак, это либо der Regen, либо die Regen, либо das Regen, смотря по тому, что скажет словарь, когда я к нему обращусь. Предварительно же, в интересах науки, будем исходить из гипотезы, что Regen-мужескою рода. Итак, дождь — der Regen, но лишь при условии, если он дан в исходном положении, то есть только назван, но не дополняет и не объясняет другие слова, — иначе говоря, если он стоит в именительном падеже; но ведь дождь падает на землю и, как водится, лежит на ней лужами, а лежать — это «действие, указывающее на состояние» (по законам немецкой грамматики, лежать-тоже действие), и следовательно, тут требуется дательный падеж — dem Regen. На самом же деле здесь есть указание на переходное действие — дождь не просто лежит, он идет, и даже идет назло птице, а это означает движение, глаголы же, обозначающие движение, требуют после себя винительного падежа, и, следовательно, тут не dem Regen, a den Regen. Составив, таким образом исчерпывающий грамматический гороскоп слова «Regen», я уверенно отвечаю учебнику, что птица залетела в кузницу wegen (по причине) den Regen. Но тут мой учитель вежливо осаживает меня, поясняя, что словечко «wegen», затесавшись в фразу, при всех условиях и невзирая на лица ввергает предмет в родительный падеж, и птица, стало быть, забралась в кузницу «wegen des Regens».

В дальнейшем из еще более авторитетного источника я узнал, что и на это правило существует исключение, позволяющее говорить «wegen den Regen», — правда, лишь в особо указанных и трудно объяснимых случаях; но исключение это распространяется только на слово «дождь».

Существует десять частей речи, и с каждой хлопот не оберешься. Самое обычное рядовое предложение в немецкой газете представляет собой неповторимое, внушительное зрелище: оно занимает полгазетного столбца; оно заключает в себе все десять частей речи, но не в должной последовательности, а в хаотическом беспорядке; оно состоит из многоэтажных слов, сочиненных тут же, по мгновенному наитию, и не предусмотренных ни одним словарем, — шесть семь слов наращиваются друг на дружку просто так, без швов и заклепок (разумей, дефисов). Такое предложение трактует о четырнадцати — пятнадцати различных предметах, каждый — в своем особом вводном предложении, причем несколько малых вводных включены в одно большое, как круглые скобки в квадратные; наконец, все большие и малые скобки заключены в скобки фигурные, из коих первая стоит в начале величественного предложения, вторая — на середине последней строчки, а уже за нею идет глагол, и только тут вы узнаете, о чем, собственно, речь; следом же за глаголом — как я понимаю, украшения ради-пишущий подсыпает с десяток всяких «haben sind gewesen gehabt haben geworden sein», и прочее и тому подобное, и только теперь импозантное сооружение завершено. Это заключительное «аминь» представляет собой нечто вроде росчерка при подписи: не обязательно, но красиво. Немецкую книгу читать не так уж трудно — надо только поднести ее к зеркалу или стать на голову, чтобы перевернуть порядок слов, — научиться же читать и понимать немецкую газету не способен, по моему, ни один иностранец.

Впрочем, даже немецкая книга не свободна от увлечения вводными предложениями, хотя здесь они укладываются в несколько строк, и раз уж вы добрались до глагола, он кое в чем вам помогает — поскольку вы не все еще перезабыли.

Вот для примера фраза, позаимствованная мною из превосходного популярного романа, она заключает в себе небольшое вводное предложение. Я даю здесь буквальный перевод и ставлю в помощь читателю скобки и дефисы, хотя в подлиннике ни того, ни другого нет. Там вы полностью предоставлены самому себе — добирайтесь как знаете в потемках до отдаленного глагола.

«Когда же он на улице (в-шелку-и-бархате-щеголяющую-и-крикливо-по-последней-моде-разодетую) государственную советницу встретил» и т. д. и т. д.

Я взял это предложение из «Тайны старой девы» г-жи Марлит. Оно построено по всем правилам немецкого синтаксиса; обратите внимание на то, как далеко отстоит глагол от операционной базы читателя. А вот в немецкой газете вы обнаружите глагол разве что на следующей странице; бывает, говорят, и так, что, нанизав колонки две эффектнейших вводных предложений и прочих прелиминариев, пишущий второпях и вовсе забывает о глаголе, — и получается, что читатель зря потратил время и силы: его любознательность осталась неудовлетворенной.

Наша литература тоже отчасти подвержена этой заразе: случаи заболевания вводными предложениями встречаются повседневно в наших книгах и газетах; но у нас это указывает на неопытность автора и некоторое затмение ума, тогда как у немцев это, по видимому, свидетельство литературной изощренности и того фосфоресцирующего интеллектуального тумана, который выдает себя у них за ясность мысли. А между тем ни о какой ясности здесь не может быть и речи. У любого суда присяжных достанет соображения в этом разобраться. Какой ералаш в голове, какое несварение мозгов должно быть у человека, если, желая сказать, что кто то повстречал на улице жену советника, он вдруг перерывает естественный ход событии, своих героев на полдороге и не дает им с места сдвинуться, пока не отбарабанит целый список того, во что героиня была одета. Это явная нелепость. Невольно вспомнишь зубною врача, который, наложив щипцы на ваш зуб и пригвоздив к нему все ваше внимание, вдруг пустится рассказывать бесконечный анекдот, прежде чем сделать роковой рывок. Вводные предложения в зубоврачевании и в литературе одинаково свидетельствуют о дурном вкусе.

У немцев встречается еще одна разновидность скобок: глагол делят на две части, из которых первая ставится в начале увлекательного пассажа, а вторая приберегается к концу.

Трудно представить себе большую путаницу и неразбериху. Такие глаголы называются приставочными. Немецкая литература кишмя кишит приставочными глаголами. И чем дальше обе части глагола отскакивают одна от другой, тем больше доволен собой автор. Один из популярнейших глаголов этого типа reiste ab, что значит — уехал. Поясню на цитате другого романа, — я перевел ее на английский, значительно сократив:

«Наконец чемоданы были уложены, и он — У —, поцеловав мать и сестер и снова прижав к груди возлюбленную Гретхен, которая в своем простеньком кисейном платьице, с единственной туберозой в пышных волнах густых волос, неровным, спотыкающимся шагом спустилась по лестнице, все еще бледная от ужасов и волнений вчерашнего вечера, но мечтая еще хоть раз приникнуть к груди того, кого она любила больше жизни, — ЕХАЛ».

Однако не стоит задерживаться на приставочных глаголах. С ними всякое терпение потеряешь! А не послушаетесь моего доброго совета — не миновать вам размягчения мозга или затвердения. Личные местоимения и прилагательные тоже источник невообразимой путаницы, и желательно по возможности их упразднить. Так, например, одно и то же словечко означает «вы», означает «она», означает «ее», означает «оно», означает «они» и означает «их». Представьте же себе, как нищенски беден должен быть язык, где одно слово исполняет обязанности шести, будучи при том хилым, хрупким созданием из трех букв. А главное, представьте себе положение слушателей, которые не знают, о чем с ними говорят. Вот почему, когда я слышу обращенное ко мне словечко sie, я готов растерзать говорящего, особенно если мы незнакомы.

Перехожу к прилагательным. Казалось бы, чего тут мудрить: чем проще, тем лучше. Но именно поэтому изобретатель злополучного немецкого языка все усложнил и запутал, как только мог. Возьмем выражение «наш добрый друг» или «наши добрые друзья». В нашем — просвещенном — языке существует одна лишь эта форма, и нам ее вполне хватает. Иное дело немецкий язык. Когда немцу попадает в руки прилагательное, он принимается склонять его на все лады, пока не досклоняется до абсурда. Это, если хотите, та же латынь. Так, он говорит:

Единственное число:

Именительный: Mein guter Freund.

Родительный: Meines guten Freundes.

Дательный: Meinem guten Freunde.

Винительный: Meinen guten Freund.

Множественное число:

Именительный: Meine guten Freunde.

Родительный: Meiner guten Freunde.

Дательный: Meinen guten Freunden.

Винительный: Meine guten Freunde.

Пусть кандидат в сумасшедший дом запомнит все эти варианты, и за его избрание можно быть спокойным. В Германии лучше вовсе не иметь друзей, чем столько с ними возиться.

Выше я показал, как адски трудно склонять «мой добрый друг»; но это лишь треть ожидающих вас неприятностей: ведь прилагательные бывают не только мужеского, но и женского и среднего рода и в зависимости от этого подвергаются все новым чудовищным искажениям. Прилагательных в этом языке больше, чем черных кошек в Швейцарии, и каждое из них так же обстоятельно склоняется, как и в указанном примере. Трудно? Хлопотливо?.. Словами этого не передашь! Один студент калифорниец говорил мне, что предпочтет уклониться от доброй выпивки, чем просклонять два немецких прилагательных.

Человек, выдумавший немецкий язык, явно не жалел трудов, чтобы запутать его елико возможно. Так, например, в обычных случаях вы пишете дом — Haus, лошадь — Pferd, собака Hund; но если те же слова встретятся вам в дательном падеже, извольте прибавлять к ним этакий бессмысленный довесок в виде никому не нужной буквы «е» и пишите — Hause, Pferde, Hunde. Однако такое же «е» служит в немецком, как «s» в английском, для обозначения множественного числа. Вот и получается, что бедный новичок, не разобравшись, ходит месяц дурак дураком, принимая одну дательную собаку за двойняшек; и не раз бывало, что такой же новичок, не располагающий большими капиталами, покупая одну собаку, платил за двух: он, видите ли, думал, что покупает собаку во множественном числе, тогда как это была собака в дательном падеже единственного числа. Закон, неукоснительно придерживающийся грамматики, будет на стороне продавца, так что в суд подавать бесполезно.

По-немецки все существительные пишутся с прописной, и это, надо сказать, удачная идея, а удачные идеи в этом языке особенно бросаются в глаза по причине их большой редкости. Я считаю такое написание удачным потому, что вы с первого же взгляда видите, что перед вами существительное. Правда, и тут возможна путаница, ведь любое имя собственное можно принять за обозначение предмета, а это заведет вас в такие дебри, что потом уже не докопаетесь до смысла. Это тем более возможно, что немецкие имена собственные всегда что-нибудь значат. Я как-то перевел одно предложение следующим образом: «Разъяренная тигрица сорвалась с привязи и начисто сожрала злополучный еловый лес» (Tannenwald) но когда, набравшись храбрости, я усомнился в этом факте, выяснилось, что Tannenwald в данном случае фамилия человека.

У каждого существительного свой род, но не ищите здесь ни логики, ни системы; а посему род каждого существительного в отдельности нужно вызубрить наизусть. Иного пути нет. Чтобы справиться с этой задачей, надо иметь память, емкую, как гроссбух. В немецком девушка лишена пола, хотя у репы, скажем, он есть. Какое чрезмерное уважение к репе и какое возмутительное пренебрежение к девушке! Полюбуйтесь, как это выглядит черным по белому, — я заимствую этот диалог из отлично зарекомендованной хрестоматии для немецких воскресных школ:

Гретхен. Вильгельм, где репа? Вильгельм. Она пошла на кухню. Гретхен. А где прекрасная и образованная английская дева? Вильгельм. Оно пошло в театр.

Чтобы покончить с родом немецких существительных, остается добавить следующее. В этой области царит полнейший беспорядок: так, дерево мужеского рода, почки на нем — женского, а листья — среднего рода; лошади бесполые животные, собаки — мужеского, а кошки — женского пола, — в том числе, понятно, и коты; рот у человека, шея, грудь, локти, ноги, пальцы, ногти и тело — мужеского рода; голова — мужеского или среднего, смотря по тому, какое слово вы употребили, а но в зависимости от того, кто обладатель головы: так что голова у немок — мужеского, или — в лучшем случае — среднего рода; нос, губы, руки, бедра и большие пальцы ног — женского рода; а волосы, уши, глаза, подбородок, колени, сердце и совесть вовсе не имеют пола. Очевидно, изобретатель этого языка только понаслышке знал, что такое совесть.

Из вышеприведенного анатомического исследования видно, что в Германии мужчина только мнит себя мужчиной, — при ближайшем рассмотрении у него должны возникнуть сомнения. Он убеждается, что, по сути дела, представляет собой нелепую смесь полов; и если он может утешаться тем, что хотя бы на добрую треть принадлежит к мужественному мужескому полу, то ведь то же самое может сказать о себе любая женщина в корова в стране.

Правда, слово «женщина» по-немецки — женского рода, по явному недосмотру изобретателя этого языка, но зато жена (Weib) — отнюдь нет, и это крайне огорчительно. Жена по-немецки-существо бесполое, она-среднего рода. Но точно так же, если верить грамматике, рыба — мужеского пола, рыбья чешуя — женского, а рыбачка — среднего. Однако определить жену как существо бесполое, значит дать неполное, суженное ее определение, — это плохо; но еще хуже, когда определение страдает излишней полнотой. Англичанин по-немецки Englander; чтобы превратить его в англичанку, достаточно к концу слова прибавить — «in» — Englanderin. Кажется, ясно, однако немцу этого мало, и он впереди слова ставит артикль женского рода: die Englanderin. Это все равно что сказать «она — англичанка». Такое определение, на мой взгляд, страдает излишней полнотой.

Но, предположим, что новичок вызубрил десятки существительных и освоил, какого они рода, — этого еще мало, ибо, как дойдет до дела, язык у него отказывается, говоря о неодушевленном предмете, вместо привычного англичанину «оно» произнести «он», «она». И если он даже мысленно составит предложение с положенными местоимениями на положенных местах- у него язык не повернется вместо законного «оно» произнести эти немыслимые «он» и «она». И даже пробегая текст глазами, он будет невольно подставлять привычные ему местоимения, тогда как должно это звучать примерно так:

ПОВЕСТЬ О РЫБАЧКЕ И ЕГО ГОРЕСТНОЙ СУДЬБЕ[1]. Хмурый, пасмурный День! Прислушайтесь к Плеску Дождя и барабанному Дроби Града, — а Снег, взгляните, как реют ее Хлопья, и какой Грязь кругом! Люди вязнут по Колено. Бедное Рыбачка застряло в непролазном Тине, Корзина с Рыбой выпал у него из Рук; стараясь поймать увертливых Тварей, оно укололо Пальцы об острую Чешую; одна Чешуйка попала ему даже в Глаз, и оно не может вытащить ее оттуда. Тщетно разевает оно Рот, призывая на Помощь, Крики его тонут в яростной Вое Шторма. А тут откуда ни возьмись — Кот, хватает большого Рыбу и, видимо, хочет с ним скрыться. Но нет! Она только откусила Плавник и держит ее во Рту, — уж не собирается ли она проглотить ее? Но нет, храбрый рыбачкин Собачка оставляет своих Щенков, спасает Плавник и тут же съедает ее в Награду за свой Подвиг. О ужас! Молния ударил в рыбачкин Корзину и зажег его. Посмотрите, как Пламя лижет рыбачкину Собственность своим яростным пурпурным Языком; а сейчас она бросается на беспомощный рыбачкин Ногу и сжигает его дотла, кроме большую Палец, хотя та порядком обгорела. Но все еще развеваются его ненасытные Языки; они бросаются на рыбачкину Бедро и пожирают ее; бросаются на рыбачкину Руку и пожирают его; бросаются на его нищенскую Платье и пожирают ее; бросаются на рыбачкино Тело и пожирают его; обвиваются вокруг Сердца — и оно опалено; обвивает Шею-и он опален; обвивают Подбородок- и оно опалено; обвивают Нос-и она опалена. Еще Минута, и, если не подоспеет Помощь, Рыбачке Конец. Время не ждет, неужто никто не явится и не утешит Бедняжку! О Счастье! Проворной Стопой приближается Она-Англичанка! Но увы! Благородная Она Женщина опоздала: ибо где теперь злополучное Рыбачка? Оно избавилось от Страданий, отойдя в лучший Мир; единственное, что осталось во Утешение его близким, это дымящийся Кучка Пепла. О бедный, бедный Куча Пепла! Соберем же его нежно и почтительно на презренное Лопата и предадим вечному Упокоению, вознося Молитву о том, чтобы, вернувшись к новой Жизни, он обрел один- единственный, непреложный и верный Пол, закрепленный за ним в вечную Собственность, вместо множества лоскутных разномастных Полов, усеивающих его Клочьями, словно шелудивого Собаку.

Читатель и сам теперь видит, как трудно неискушенному человеку управиться с этой свистопляской местоимений.

Мне кажется, о каком бы языке ни шла речь, чисто внешнее, начертательное, и звуковое сходство между словами, не сходными по значению, неизбежно служит для иностранца камнем преткновения. Такие случаи можно наблюдать и в английском языке, но особенно их много в немецком. Есть, например, слово vermahlt, — будь оно неладно! Благодаря то ли действительному, то ли воображаемому сходству, я постоянно путаю его с тремя-четырьмя другими словами — vermalt, vеrsсhmдht, vеrdдсhtigt и vеrsсhдmt,[2] и только обратившись к словарю, убеждаюсь, что единственное его значение — «женатый». Таких слов не перечесть, и со всеми ними просто мучение. В довершение всех бед немало есть слов, между которыми существует кажущееся сходство, но мороки с ними не меньше. Таковы, например, слова «verheuern» (сдавать внаем, снимать), и «verheirathen» (другой синоним для «жениться»). Мне рассказывали об англичанине, который постучался к некоему гейдельбергскому жителю и на чистейшем немецком языке, какой только был ему доступен, заявил, что не прочь «жениться» на его вилле. Есть слова, которые при ударении на первом слоге означают одно, а при ударении на последнем слоге — другое. Так, одно и то же слово означает «беглец» и «беглое проглядывание книги»; одно и то же слово «umgehen» означает «часто встречаться» с человеком и «избегать» его, смотря по тому, куда падает ударение. Поставишь его не туда — и нарвешься на неприятность!

В немецком языке существует ряд очень полезных слои. Например, слово Schlag и слово Zug. В словаре «Шлягу» отведено три четверти колонки, а «Цугу» — все полторы. «Шляг» означает-удар, ушиб, розга, рана, сотрясение, грохот, размер, ритм, такт, темп, род, сорт, вид, штрек, апоплексия, огород, поле, валка леса, пенье, щебетанье, чириканье, щекот соловья. Но таковы только собственные, прямые значения этого слова, его постоянные, строго прикрепленные значения; дело в том, что есть тысячи способов открепить его, и тогда оно взовьется к небу и пойдет парить на крыльях, так что и не удержишь. Достаточно прикрепить к его хвосту то или иное слово-довесок, и оно примет любое угодное вам значение. Начните хотя бы с Schlagader «артерия», а потом пройдитесь по всему алфавиту — вплоть до Schlagwasser «трюмная вода» и включая Schlagmutter — «теща»[3].

То же самое и «Цуг». Его прямое значение — тяга, сквозняк, движение, шествие, колонна, вереница, стадо, стая, упряжка, обоз, поезд, караван, черта, линия, штрих, шахматный ход, закидывание сети, дыхание, предсмертная судорога, агония, орудийная нарезка, шнурок. Когда к слову «Цуг» присоединены его законные довески, оно может значить решительно все на свете, — значения, которое ему несвойственно, ученым еще не удалось открыть.

Таким словам, как «Шляг» и «Цуг» цены нет. Вооружаясь ими, а также неизбежным «Альзо!», иностранец может на что угодно отважиться на немецкой земле. Немецкое «Альзо!» тождественно нашему «Знаете ли» и в разговорной речи ничего не значит, хотя, напечатанное, имеет порой какой-то смысл. Стоит немцу открыть рот, как оттуда выпадает очередное «Альзо!», а стоит ему закрыть его, как он раскусывает пополам новое «Альзо», рвущееся следом.

Оснастившись этими тремя магическими словами, иностранец сразу почувствует себя хозяином положения. Он может говорить не задумываясь, что ни придет в голову, может излить наудалую весь свой нехитрый запас немецких слов, а случись заминка, не беда — пусть только кинет в пробоину слово «Шляг»: девяносто девять шансов против одного, что оно заткнет дыру, как пробка или затычка. В крайнем случае пусть, не робея, бросит следом «Цуг». «Шляг» и «Цуг» вместе могут законопатить любую брешь; если же паче чаяния и они не выручат, у него еще есть в запасе «Альзо!». «Альзо!» даст ему возможность перебиться до подыскания следующего слова. В Германии, готовясь к словесному бою, не забудь прихватить парочку «Шлягов» и «Цугов» — с ними не пропадешь. Если даже остальные твои заряды будут расстреляны в воздух, эти что-нибудь да зацепят, А потом скажи спокойно: «Альзо!» — и перезаряди снова. Ничто так не способствует впечатлению плавности, непринужденности и свободы в немецкой (и английской) речи, как вовремя ввернутое «Альзо!» (и «Знаете ли»).

В своей записной книжке я нашел следующую интересную заметку:

1 июля. — Вчера в местном лазарете у больного путем иссечения было успешно удалено из горла тринадцатисложное слово; пациент — немец из окрестностей Гамбурга. К сожалению, хирурги, полагая, что он носит в себе целую панораму, неправильно определили место для разреза, вследствие чего больной скончался. Этот трагический случай произвел в города тяжелое впечатление.

Текст этой заметки подводит меня к самой интересной и поучительной части моей темы — к вопросу о длине немецких слов. Иные из них так длинны, что их видишь в перспективе. Вот несколько примеров:

Freundschaftsbezeiigungen.

Dilettanleiiaufdringlichkoiton.

Stadtverordnetenversammlungen.

Этого уже не назовешь словами — это алфавитные процессии. К тому же они не какая-нибудь редкость. Разверните любую немецкую газету, и вы увидите, как они торжественно маршируют через всю страницу, а при некотором воображении увидите знамена и услышите духовой оркестр. Как бы скромны ни были сами по себе речи, подобные слова придают им воинственное звучание. Я большой любитель курьезов, и когда мне встречается подобный интересный экземпляр, я набиваю его и ставлю за стекло. У меня уже собралась ценная коллекция. Дубликаты я пускаю в обмен и таким образом ее пополняю. Вот несколько забавных экземпляров, которые мне удалось приобрести на распродаже имущества одного прогоревшего коллекционера:

Generalstaatsverordnotenversaiamlungen.

Altertumswissenschaften.

Kinderbewahrungsanstalten.

Unabhangigkeitaerklarungen.

Wiederherstellungsbestrebungen.

Waffenstillstandsunterhaltungen.

Конечно, когда такие грандиозные горные цепи тянутся через всю страницу, они облагораживают и украшают литературный ландшафт, — но вообразите, каково приходится неискушенному новичку, когда они преграждают ему дорогу; он не может ни проползти под ними, ни перевалить через них, ни проложить в них туннель. В смятении он кидается к словарю, но и словарь бессилен ему помочь. Словарь должен же где-то провести черту, он знать не хочет подобных словообразований. И он, конечно, прав. Эти длинные штуки едва ли можно считать словами, это скорее словосочетания, и человека, их придумавшего, следовало бы убить.

Это составные слова с опущенными дефисами. Отдельные их элементы можно найти в словаре, но только в свободном, рассеянном состоянии. Вы можете выловить их поодиночке и кое как уразуметь их слитное значение, но это скучное и хлопотливое занятие Я испытал этот способ на некоторых приведенных выше экспонатах.

«Freundschaftsbezeugungen» — это, по видимому, «Дружбоизъявления», неудачный и неуклюжий вариант более обычного «Изъявления дружбы». «Unabhangigleilserklarungen» — как я догадываюсь — не что иное, как «Независимостипровозглашения», — по-моему, это ничуть не лучше, чем «Провозглашения независимости». «Generalstaatsverordnetenversammlungen» очевидно, переводится как «Общиепредставителейзаконодательнойпалатысобрания», — но разве это не напыщенный синоним для менее вычурных «Сессий законодательной палаты»? Было время, когда и наша литература грешила такими словесными выкрутасами, но, к счастью, эта мода миновала. В ту пору мы говорили о «приснопамятных» делах и обстоятельствах, тогда как теперь довольствуемся менее пышным — «памятные» и как ни в чем не бывало переходим к очередным делам. В те дни нам мало было набальзамировать событие и предать его приличествующему погребению — нет, подавай нам в каждом случае роскошный монумент!

К сожалению, в наших газетах патологическая страсть к словообразованию встречается и по сей день, как вредный пережиток, причем и мы, по немецкой методе, опускаем дефисы. Вот какие формы принимает это заболевание. Вместо того, чтобы писать: «Мистер Сименс, секретарь окружного и районного судов, приезжал вчера в город», мы на новый лад пишем: «Секретарь окружного и районного судов Сименс приезжал вчера в город». Это не экономит нам ни времени, ни чернил и вместе с тем звучит куда корявее.

У нас часто встретишь на страницах газет такого рода сообщения: «Миссис товарищ прокурора окружного суда Джонсон возвращается на днях к началу сезона в свою городскую резиденцию». Поистине, порочное титулование — оно не только не экономит время и труд, но еще и приписывает миссис Джонсон официальный чин, который она носить не вправе. Но эти робкие попытки наших борзописцев бледнеют перед тяжеловесной и мрачной немецкой системой нагромождать несуразные многоэтажные слова. Для примера приведу сообщение из отдела городской хроники, напечатанное в маннгеймской газете.

«В третьегоднядвенадцатомчасу ночи в небезызвестномнашемугородутрактире „Возчик“ вспыхнул пожар. Когда огонь достиг аистомнаконькекрышисвитого гнезда, оба аистородителя его покинули. Но как только в бушующем океанепламени загорелось и самое гнездо, быстровернувшаяся аистихамать ринулась в огонь и погибла, осеняя птенцов крылами».

Даже тяжеловесные немецкие обороты не в силах умалить величия этой картины и, наоборот, выгодно оттеняют его. Заметка датирована прошлым месяцем. Я не воспользовался ею раньше, так как ждал вестей об аистотце. Я жду их и поныне.

«Альзо!» Если мне так и не удалось показать, что немецкий язык труден для изучения, то это вышло вопреки и наперекор моим стараниям. Мне рассказывали об американском студента, который на вопрос, каковы его успехи в немецком, сказал, не обинуясь: «Какие там успехи! Я битых три месяца корплю над грамматикой, а выучил всего-навсего одну фразу: „Цвей гляс“ („Два стакана пива“). После минутного молчания он прибавил с чувством: „Но уж ее-то я знаю“.

Если мне также не удалось показать, что изучение немецкого способно довести человека до исступления, то виновато в этом мое неумение — намерения у меня были самые честные. Недавно мне пришлось услышать об одном вконец исстрадавшемся американском студенте: единственное полюбившееся ему немецкое слово, в котором он находил прибежище и отдохновение, когда мужество изменяло ему и терпение его иссякало, было слово „damit“ (ср. английское „damn it“ — „проклятье!“). Но оно радовало его своим звучанием, а не смыслом.[4] И вот, узнав, что ударение в нем падает не на первый слог, бедный малый, лишившись последней опоры и утехи, стал чахнуть и вскоре отдал богу душу.

Мне кажется, что описание грандиозного, волнующего, потрясающего события должно звучать по-немецки бледнее, чем по-английски. Наша звуковая палитра этого плана богата глубокими, сильными, раскатистыми оттенками, тогда как соответствующие немецкие слова представляются мне тусклыми, будничными, невыразительными. Треск, гул, шум, взрыв, зов, рев; гром, гроза, грохот; вопль, крик, визг, вой, стон, бой, ад- великолепные слова, в них чувствуется сила и экспрессия, родственные описываемым предметам, тогда как их немецкие эквиваленты, вялые и пресные, скорее пригодны для колыбельной, навевающей на младенца сон, — таково мое убеждение, а если я ошибаюсь, то, значит, эти мои внушительные уши предназначены скорее для декоративных целей, нежели для более высокой миссии — правильно воспринимать и оценивать звуки. Вряд ли кто захочет пасть в битве, скромно именуемой „Шляхт“! Даже чахоточному показалось бы, что он укутан слишком жарко, если бы он в одном крахмальном воротничке и кольце с печаткой собрался погулять в грозу, называемую таким чирикающим словом, как „Гевиттер“. А до чего тускло звучит даже самое выразительное из немецких слов, означающих взрыв, — „Аусбрух“! Наше „арбуз“ и то лучше. Думается, немцы не прогадали бы, если бы позаимствовали у нас это слово для обозначения более сильных взрывов. Немецкое „Хелле“, соответствующее нашему „ад“, напоминает „еле-еле“. До чего же это мелко, легкомысленно и неубедительно! Вряд ли кому-нибудь покажется обидным, если ему предложат провалиться в „еле-еле“.

Разобрав подробнейшим образом недостатки немецкого языка, я перехожу к более приятной и не столь трудоемкой задаче — к выяснению его достоинств. Я уже упомянул о правиле писать существительные с прописной. Но гораздо важнее другое преимущество немецкого языка, состоящее в том, что слова пишутся так, как слышатся. Выучив за один урок немецкий алфавит, вы можете верно произнести любое слово, не обращаясь ни к чьей помощи.

Но пусть человек, изучающий английский язык, спросит, как прочесть слово из трех букв: BOW. Разве вам не придется ему ответить: „Никто не скажет, как это слово читается само по себе, без контекста. Только выяснив, что оно значит в каждом данном случае: оружие, стреляющее стрелами, поклон или нос корабля, — мы сможем сказать вам, как его произносить“.

В немецком немало слов необычайно выразительных и впечатляющих. Таковы слова, характеризующие мирную домашнюю жизнь скромных людей, исполненных родственной приязни друг к другу; слова, имеющие отношение к любви во всех ее формах и проявлениях, начиная с добрых чувств и доброй воли, обращенных на случайного прохожего, и кончая нежной страстью; слова, живописующие природу в ее самых кротких и пленительных проявлениях, — луга и леса, птицы и цветы, благоухание и солнечный свет лета и лунное сияние тихих зимних вечеров, — короче говоря, слова, обнимающие все формы и оттенки покоя, отдохновения и душевной гармонии; слова из мира волшебной сказки; но особенно богат этот язык выразительными словами для обозначения высоких и сильных чувств. У немцев есть песни, исторгающие слезы даже у тех, кто не знает их языка. А это верный знак того, что слово звучит правдиво, что оно правильно и точно передает заключенный в нем смысл. Так ухо внемлет миру, а через ухо — и сердце.

Немцы, видимо, не боятся повторять одно и то же слово, лишь бы оно соответствовало своему назначению. Они, если нужно, обращаются к нему вновь и вновь. Это мудро! Мы, пишущие по-английски, смертельно боимся повторений; стоит слову два-три раза встретиться в абзаце, и мы, из страха, как бы нас не заподозрили в неряшестве, готовы пожертвовать точным значением и удовлетвориться приблизительным смыслом, лишь бы не впасть в эту воображаемую ошибку вкуса. Быть может, повторение и не очень приятно, но насколько же хуже неточность!

Есть люди, которые с пеной у рта критикуют чужую религию или чужой язык, а потом преспокойно переходят к своим делам, так и не преподав спасительного совета. Я не из их числа. Я показал, что немецкий язык нуждается в коренной реформе, и не отказываюсь провести эту реформу. Во всяком случае, я готов преподать дельный совет. Такое предложение могло бы показаться нескромным. Но я посвятил свыше двух месяцев тщательному и кропотливому изучению немецкого языка, и это дает мне уверенность, что я вполне способен сделать то, на что не решился бы при более поверхностных знаниях.

Во-первых, я упразднил бы дательный падеж, так как его не отличишь от множественного числа. К тому же дательный падеж — дело темное: вы никогда не знаете, в дательном вы падеже или нет, и узнаете об этом только случайно, и никто не скажет вам, с каких пор вы в нем находитесь, почему, и зачем, и как вы из него выберетесь. Словом, дательный падеж это бесполезное украшательство, и самое лучшее — от него отказаться.

Во-вторых, я передвинул бы глагол поближе вперед. Какой бы дальнобойной силой ни обладал глагол, он, при нынешних немецких расстояниях, не накроет подлежащего, а разве только покалечит его. А потому я предлагаю, чтобы эта важнейшая часть речи была перенесена на более удобную позицию, где ее можно было бы увидеть невооруженным глазом.

В-третьих, я позаимствовал бы из английского десятка два слов покрепче, чтобы было чем ругаться[5] и чтобы можно было о ярких делах: говорить ярким языком.

В-четвертых,» навел бы порядок в определении рода, сообразуясь с волею всевышнего. Этого требует простое уважение, не говоря уже о чем-то большем.

В-пятых, я упразднил бы в немецком языке непомерно длинные составные слова или потребовал бы, чтобы они преподносились по частям — с перерывами на завтрак, обед и ужин.

Советую, впрочем, совсем их упразднить: понятия лучше перевариваются и усваиваются нами, когда они приходят не скопом, а друг за дружкой. Умственная пища похожа на всякую другую — приятнее и полезнее вкушать ее ложкою, чем лопатой.

В-шестых, я попросил бы каждого оратора не тратить лишних слов и, закончив фразу, не сопровождать ее залпом никчемных «хабен зинд гевезен гехабт хабен геворден зейв». Такие побрякушки лишь умаляют достоинство слога, не способствуя его украшению. Следовательно — это соблазн, и я предлагаю всячески с ним бороться.

В-седьмых, я упразднил бы все вводные предложения, а также скобки круглые скобки, и квадратные скобки, и фигурные, и расфигурные скобки всех степеней и видов. Я потребовал бы от человека любого сословия и состояния говорить по делу, просто и без затей, а не умеешь — сиди и молчи. Нарушение этого закона должно караться смертью.

В-восьмых, я сохранил бы «Шляг» в «Цуг» с их привесками и убрал бы все прочие слова. Это значительно упростит язык.

Я перечислил здесь самые, на мой взгляд, необходимые и важные мероприятия. Большего на даровщинку не ждите. У меня есть еще немало ценных предложений, — придержу их на тот случай, если меня, после проявленной мною инициативы, официально пригласят на государственный пост по проведению реформы немецкого языка.

Глубокие филологические изыскания привели меня к выводу, что человек, не лишенный способностей, может изучить английский язык в тридцать часов (исключая произношение и правописание), французский — в тридцать дней, а немецкий — в тридцать лет. Отсюда как будто следует, что не мешало бы этот последний язык пообкорнать и навести в нем порядок. Если же он останется в своем нынешнем виде, как бы не пришлось почтительно и деликатно сдать его в архив, причислив к мертвым языкам. Ибо, поистине, только у мертвецов найдется время изучить его.

РЕЧЬ В ЧЕСТЬ 4 ИЮЛЯ, ПРОИЗНЕСЕННАЯ ПО-НЕМЕЦКИ НА БАНКЕТЕ АНГЛО-АМЕРИКАНСКОГО СТУДЕНЧЕСКОГО КЛУБА АВТОРОМ ЭТОЙ КНИГИ. Джентльмены! С самого моего прибытия месяц назад в эту страну чудес, в этот обширный вертоград германского духа, мой английский язык часто бывал мне в тягость, словно лишнее место в багаже, которое зря таскаешь за собой по стране, где нет даже камер хранения; и вот на прошлой неделе я сел за работу и выучил немецкий язык. Also! Es freut mich dass dies so ist, denn es muss, in ein hauptsachlich степени, hoflich sein, dass man при такой оказии sein Rede in die Sprache des Landes, где ты гостишь, aussprechen soll. Dafur habe ich, aus reinische Verlegenheit, — то бишь, Vergangenheit, — то бишь, Hoflichkeit aus reinische Hoflichkeit я решил произнести свою речь на немецком языке, um Gottes willen! Also! Sie mussen so freundlich sein und verzeih mich, если мне случится где-нибудь обмолвиться von ein oder zwei Englischer Worte, hie und da, denn ich finde dass die deutsche ist не слишком богатый язык, и когда человеку действительно есть что сказать, приходится ему кое-что призанять у языка, которому есть чем поделиться. Wenn aber man kann nicht meinem Rede verstehen, so werde ich ihm spater dasselbe ubersetz, wenn er solche Dienst verlangen wollen haben werden sollen sein hatte. (Я не знаю, к чему нужны воллен хабен верден золлен зейн хэтте, но, по моим наблюдениям, их всегда ставят в конце немецкого предложения, — эффекта ради, как я полагаю). Это великий и заслуженно почитаемый во всем мире день, — день, который недаром чтут истинные патриоты всех широт и национальностей, день, дающий обильный материал для раз мышлений и речей; und meinem Freunde, то бишь meinen Freunden, то бишь — meines Freundes, а впрочем, берите любое на выбор, всем им одна цена, а я совсем запутался в этих падежах — also! Ich habe gehabt haben worden gewessen sein, как говорит Гете в своем «Потерянном Рае», ich… ich… то есть ich… но не пересесть ли нам на другой поезд? Also! Die Anblick so viele Grossbnttanischer und Amerikanischer hier zusammengetroffen in Bruderliche согласии, ist zwar весьма утешительное и волнующее зрелище. Но что же пробудило в вас эти высокие чувства? И может ли лаконичный немецкий язык подняться до изображения такого импульса? Вы скажете, что это Freundsschaftsbezeugungenstadtverordneten-versammlungenfamilieneigenthumlichkeiten? Nein, o nein! Пусть это и короткое, и благородное слово, но оно бессильно проникнуть в самую сердцевину импульса, приведшего к этому дружескому собранию и породившего diese Anblick, — eine Anblick welche ist gut zu sehen, — gut fьr die Augen на чужбине, в далекой, незнакомой стране — eine Anblick solche als, по любимому выражению гейдельбергских жителей, nennt man «ein sсhцnеs Aussicht»! Ja, freilich naturlich wahrscheinlich ebensowohl! Also! Die Aussicht auf dem Konigsstuhl mehr grosserer ist, aber geistliche sprechend nicht so schon, lob Gott! Потому что sie sind hier zusammengetroffen, in Bruderlichem согласии, ein grossen Tag zu feiern великий день, который даровал великие преимущества не одной только местности или стране, но осчастливил своими дарами и все другие страны, познавшие ныне свободу и научившиеся ее любить Hundert Jahre voruber die Englander und die Amerikaner Feinde; aber heute sind sie herzlichen Freunde, Gott sei Dank! Так пусть же эта добрая дружба пребудет нерушимой, пусть эти знамена, перемешавшиеся в дружеском единении, не расстанутся вовек; пусть никогда они больше не реют над враждующими полчищами и не обагряются братской кровью, что искони была, есть и останется братской, — доколе на карту не будет нанесена линия, которая могла бы сказать нам: «Здесь преграда, не позволяющая крови предков влиться в жилы потомков!».

Б. Легенда замков «Ласточкино гнездо» и «Братья». _{(По рассказу капитана, но с некоторыми сокращениями).}

1.

Лет триста тому назад в замке «Ласточкино гнездо» и в замке побольше под самым Неккарштейнахом, проживали два рыцаря, два брата близнеца, оба старые холостяки. Родных у них не было. И были они очень богаты. Они бились во многих сражениях и, украшенные почетными шрамами, удалились в частную жизнь. По своим делам это были честные и достойные люди, но в народе им дали довольно нелестные прозвища: одному — господин Недам, другому — господин Непроси. Старым рыцарям так полюбились их прозвища, что, если кто из горожан называл их настоящим именем, они его поправляли.

В те времена самым знаменитым ученым Европы был доктор Рейхман из Гейдельберга. Вся Германия гордилась этим замечательным человеком, что не мешало ему жить очень скромно, — ведь великие ученые всегда бедняки. Но если не было у него денег, то было зато другое богатство: его дочь — прелестная юная Хильдегард, и его библиотека. Библиотеку он собирал всю свою жизнь, том за томом, и дрожал над ней, как дрожит скупец над накопленным золотом Он не раз говорил, что две нити привязывают его к жизни — дочь и библиотека; перережьте хотя бы одну из нитей, и он умрет. И вот как-то в злосчастную минуту старый простак, в надежде добыть дочери приданое, доверил свои небольшие сбережения проходимцу, пообещавшему выгодно пустить их в оборот. Мало того, он не читая подписал подсунутую ему бумагу. Ибо таков обычай поэтов и ученых — подписывать не читая. А между тем коварная бумага чего только не возлагала на его ответственность.

И вот как-то вечером он узнает, что должен тому проходимцу ни много ни мало — восемь тысяч золотых! Это известие пришибло старика В его доме воцарилась скорбь.

— Что ж, продадим библиотеку, — молвил старый ученый — Ничего другого у меня нет. Одну ниточку придется перерезать.

— А что это тебе даст, отец? — спросила дочь.

— Сущий пустяк! Мои книги стоят в лучшем случае семьсот золотых, А на аукционе они войдут я вовсе за гроши.

— Значит, ты напрасно отдашь половину своего сердца, радость своей жизни, а долг почти не убавится?

— Ничего не поделаешь, дитя мое Наше сокровище прядется пустить с молотка Мы обязаны уплатить сколько можем.

— Отец, я чувствую, святая Дева не оставит нас в беде Не будем терять надежду.

— Ей не совершить такого чуда, не сотворить восемь тысяч золотых на пустом месте, а нам ничто другое не поможет.

— Она может свершить и более великое, отец. Увидишь, она спасет нас.

К утру усталый старик задремал в своем кресле всю ночь он глаз не сводил с любимых книг, — так осиротевший смотрит на дорогие черты покойника, стараясь закрепить их в своей памяти, чтоб было чем потом наполнить бездонную пустоту. Но тут к нему вбежала дочь и, осторожно разбудив его, сказала:

— Предчувствие не обмануло меня, святая Дева спасет нас. Этой ночью она трижды явилась мне во сне, говоря: «Ступай к господам Недам и Непроси и умоли их прийти на торги». Разве не говорила я, что добрая Дева спасет нас, да будет ее имя трижды благословенно!

Старик, как ни горько было у него на душе, расхохотался.

— Уж лучше воззвать к камням, на которых воздвигнуты замки этих рыцарей, чем к тем, что заключены в их сердце, дитя мое! Зачем им книги на ученых языках? Они и на своем читать не горазды.

Но ничто не могло поколебать веру Хильдегард. Рано утром, веселая, как птичка, она отправилась в путь вверх по Неккару.

Между тем господа Недам и Непроси сидели в Недамовом замке «Ласточкино гнездо» за первым завтраком, сдабривая еду перебранкой. Надо сказать, близнецы души друг в друге не чаяли, но был один вопрос, о котором они не могли говорить спокойно, а не говорить о нем тоже не могли.

— Предсказываю тебе, — кричал Недам, — ты еще по миру пойдешь со своей несчастной страстью помогать тем, кто будто бы беден и благороден. Все эти годы я заклинал тебя бросить эту блажь и поберечь свои деньги, но на тебя ничто не действует. Вечно ты прячешь от меня свои тайные благодеяния, хотя не было случая, чтобы я не вывел тебя на чистую воду. Каждый раз как какой-нибудь бедняк вдруг с чьей-то помощью становится на ноги, я уже знаю, что тут без тебя не обошлось. Осел ты неисправимый!

— Кроме, конечно, тех случаев, когда помогаешь ты. Ведь что я делаю для одного бедняка, ты делаешь для десяти. И ты еще растрезвонил на всю округу свое прозвище «Недам», лицемер несчастный! Да я бы скорее дал себя повесить, чем стал так морочить людей. Твоя жизнь — сплошной обман. Но поступай как знаешь, моя совесть чиста! Чего только я не делал, чтобы спасти тебя от разорения, — ведь к этому ведет твоя шалая благотворительность! Но теперь я в сотый раз умываю руки. Блаженный простофиля, вот ты кто!

— А ты блаженный старый олух! — взвился Недам.

— Клянусь, ноги моей больше не будет в доме, где меня так поносят. Свинья ты невоспитанная!

На этом слове господин Непроси вскочил в негодовании. По счастью, что-то помешало их дальнейшим объяснениям, и обычная ссора братьев сменилась обычным нежным примирением. Седовласые чудаки мирно распростились, и господин Непроси отправился к себе в замок.

Спустя полчаса перед Недамом предстала Хильдегард. Услышав ее печальную повесть, он сказал:

— Мне поистине жаль тебя, милое дитя; но я очень беден; к тому же книги — это хлам, мне они без интереса. Желаю тебе удачи, но сам я на торги не приду.

Он произнес эти жестокие слова как мог ласковее, но у девушки сердце разрывалось от его слов. Когда же она ушла, старый притворщик сказал, потирая руки:

— Вот удача так удача! На этот раз я спас карман моего братца без его ведома и согласия. Ничто другое не помешало бы ему броситься на выручку старому ученому, гордости Германии. Девушка не посмеет к нему обратиться после того приема, какой оказал ей его брат Недам.

Однако он ошибся. Святая Дева повелела, и Хильдегард повиновалась. Она пошла к Непроси и рассказала ему о своем горе. Он холодно ответил:

— Я бедняк, дитя мое, и не вижу в книгах толку. Желаю тебе удачи, а уж на торги меня не жди.

Но едва Хильдегард ушла, он рассмеялся и сказал:

— Эх, и разозлился бы мой безмозглый мягкосердечный братец, если бы узнал, как хитро я уберег его карман! Ведь он со всех ног помчался бы на помощь старому ученому. А теперь девушка и близко к нему не подойдет.

Когда Хильдегард вернулась домой, отец спросил, каковы ее успехи.

— Дева Мария обещала нам помочь, — отвечала Хильдегард, — и она сдержит слово, хоть и не тем путем, как я думала. У нее свои пути, и они самые верные.

Старик погладил ее по голове и скептически улыбнулся, но он всей душой порадовался непоколебимой вере дочери.

2.

На другой день в большом зале «Таверны Рыцарей» собралось много охотников поглядеть на аукцион. Хозяин заведения отдал под торги свой лучший зал, сказав, что сокровище почтеннейшего сына Германии негоже пускать с молотка в каком-нибудь неказистом помещении. Хильдегард с отцом уселись рядом с книгами, взявшись за руки, молчаливые и печальные. Народу набился полный зал. Торг начался.

— Продается ценная библиотека! Вот она перед вами, вся как есть! Кто сколько даст? — возгласил аукционист.

— Пятьдесят золотых!

— Сто!

— Двести!

— Триста!

— Четыреста!

— Пятьсот золотых!

— Пятьсот двадцать пять! Короткая заминка.

— Пятьсот сорок!

Более долгая заминка, аукционист удвоил свои старания.

— Пятьсот сорок пять!

Еще более долгая заминка, аукционист поощряет, убеждает, уговаривает бесполезно, все как в рот воды набрали.

— Ну, кто же больше? Пятьсот сорок пять — раз, пятьсот сорок пять-два…

— Пятьсот пятьдесят!

Голос — сдавленный, визгливый — принадлежал согбенному старичку в рваных лохмотьях и с зеленой нашлепкой на левом глазу. Все, кто был рядом, оглянулись и уставились на него. Это был переодетый Недам, говоривший измененным голосом.

— Отлично, кто больше? — продолжал аукционист. — Раз, два…

— Пятьсот шестьдесят!

Голос, хриплый, низкий, на этот раз донесся из противоположного угла комнаты, где толпа стояла особенно густо. Многие оглянулись и увидели старика в необычном наряде, опиравшегося на костыли. Это был переодетый Непроси в синих очках и с длинной белой бородой. Он говорил измененным голосом.

— Идет! Кто больше?

— Шестьсот!

Общее оживление в зале. Послышались одобрительные замечания Кто-то крикнул:

— Не сдавайся, Нашлепка!

От этого задорного возгласа публику еще больше разобрало и десяток голосов подхватил:

— Не сдавайся, Нашлепка! Всыпь ему!

— Кто больше? Раз — шестьсот! Два — шестьсот! И — последний раз…

— Семьсот!

— Урра! Молодчина, Костыль! — крикнули из толпы.

И другие подхватили и закричали хором:

— Ура Костыль! Молодчина Костыль!

— Правильно, господа! Вот это по-настоящему! А ну, кто больше?

— Тысяча!

— Трижды ура Нашлепке! Задай ему перцу, Костыль!

— Кто больше? Кто больше?

— Две тысячи!

А пока толпа надрывалась и выла от восторга, Костыль бормотал про себя: «Кому это так понадобились эти дурацкие книжки? Ну да все равно, не видать их ему как своих ушей. Гордость Германии сохранит свою библиотеку, хотя бы мне пришлось разориться дотла, чтобы купить ее для него».

— Кто больше? Кто больше?

— Три тысячи!

— А ну-ка, выпьем все за Зеленую Нашлепку! Ур-p-pa! А пока они пили. Нашлепка бормотал: «Этот калека, видно, сбрендил; но все равно — старый ученый получит свою библиотеку, хотя бы мой кошелек совсем отощал».

— Кто больше? Кто больше? Кто больше?

— Четыре тысячи!

— Урра!

— Пять тысяч!

— Урра!

— Шесть тысяч!

— Урра!

— Семь тысяч!

— Урра!

— Восемь тысяч!

— Отец, мы спасены! Говорила я тебе — Дева Мария сдержит свое слово.

— Да будет благословенно ее святое имя! — сказал старый ученый с глубоким волнением. Толпа ревела:

— Ура! Ура! Ура! Не сдавайся, Нашлепка!

— Кто больше? Кто больше?..

— Десять тысяч! — Из-за царившего в зале возбуждения Недам совсем забылся и прокричал это, не изменив голоса. Брат тотчас же узнал его и пробормотал под рев и шум в зале:

«Ага, это ты, дурачина! Так получай свои книжки, уж я то знаю, на что она тебе сдались!».

Сказав это, он незаметно удалился, и аукцион пришел к концу.

Недам пробрался сквозь толпу к Хильдегард, шепнул ей что-то на ухо и тоже скрылся. Старый ученый обнял дочь и сказал:

— Поистине, божья матерь сделала больше, чем обещала. Дитя, у тебя теперь богатое приданое. Подумай только, две тысячи золотых!

— Более того, — воскликнула Хильдегард. — Она и книги тебе вернула, незнакомец шепнул мне, что купил их не для себя. «Пусть славный сын Германии владеет ими по-прежнему», — сказал он. Мне хотелось узнать, как его зовут, поцеловать его руку, испросить у него благословения, — но то был ангел, посланный Девой; а мы, смертные, недостойны обращаться к тем, кто обитает в горних высях.

В. Немецкие газеты.

Газеты, выходящие в Гамбурге, Франкфурте, Бадене, Мюнхене и Аугсбурге, строятся все по единой схеме. Я беру эти газеты, потому что знаю их лучше. В них нет передовых статей, нет сообщений частного характера, — а это скорее достоинство, чем недостаток; нет отдела юмора; нет полицейской хроники; нет донесений из зала суда; нет сообщений о боксерских встречах и прочих собачьих драках, о скачках, состязаниях в ходьбе и стрельбе, о регатах и других спортивных событиях; нет застольных речей; нет «Смеси», представляющей окрошку из фактов и сплетен; нет отдела «По слухам», где речь идет о ком-то и о чем-то; нет гаданий и пророчеств о ком-то и о чем-то, нет списка патентов, выданных и выправляемых, нет вообще ничего по этой части; нет критики властей предержащих, как выше-, так и нижестоящих, ни жалоб по их адресу, ни восхвалений; нет субботних столбцов на душеспасительные темы, ни понедельничного пересказа воскресных прокисших проповедей; нет «Предсказаний погоды»; нет «Хроники», приподнимающей завесу над тем, что творится в городе; нет вообще местного материала, кроме сообщений о разъездах высочайших особ или же о предстоящем заседании некоего совещательного органа.

После такого сокрушительного перечня всего, чего мы не находим в немецкой газете, возникает вопрос: а что же в ней есть? Ответить на это легче легкого: горстка телеграмм — преимущественно о европейских политических событиях, национальных и международных; письма и донесения корреспондентов на те же темы; биржевые отчеты. Только и всего. Вот из чего состоит немецкая газета. Немецкая газета это самое бездарное, самое унылое и тоскливое порождение ума человеческого… От наших отечественных газет читатель частенько приходит в ярость, тогда как от немецких он только тупеет. Так, первоклассные немецкие газеты охотно оживляют свои унылые столбцы — вернее, думают, что оживляют, — какой-нибудь заковыристой, бездонно-глубокой литературно-критической статьей, статьей, которая уводит вас вниз-вниз-вниз, в недра ученых изысканий, ибо чем немецкая газета хочет блистать, так это своей ученостью. И когда вы наконец выплываете наверх и снова дышите чистым воздухом и радуетесь благодатному свету дня, вы решаете единогласно и при отсутствии воздержавшихся, что литературная критика негодное средство для оживления газеты.

Иногда вместо критической статьи первоклассные газеты преподносят вам то, что считается у них бойким и веселым фельетоном, — на тему о погребальных обрядах у древних греков, или о способах бальзамирования мумий в древнем Египте, или об основаниях, позволяющих думать, что у некоторых народов, населявших землю до всемирного потопа, существовали известные предубеждения относительно кошек. Это небезынтересная тема; это не лишенная приятности и даже увлекательная тема, — но только пока она не попала в руки одного из этих ученых гробокопателей. А тогда вы убеждаетесь, что и самую увлекательную тему можно трактовать так, чтобы у вас испортилось настроение.

Как я уже говорил, обычная немецкая газета состоит сплошь из корреспонденции; ничтожная их часть передается по телеграфу, остальные приходят по почте. Каждая корреспонденция снабжена подзаголовком — Лондон, Вена или какой-нибудь другой город, и датой отправления. Перед названием города ставится буква или знак, удостоверяющие личность корреспондента, чтобы в случае надобности его можно было разыскать и повесить. Из знаков в ходу звездочки, крестики, треугольнички, полумесяцы и т. п.

Иные газеты прибывают слишком быстро, другие слишком медленно. Так, газета, на которую я подписался в Гейдельберге, успевала постареть на сутки, пока добиралась до моей гостиницы. И наоборот, одна из вечерних газет, которые я получал в Мюнхене, приходила на сутки раньше срока.

Некоторые не слишком солидные газеты печатают в своих подвалах, в подражание французским, романы с продолжениями — в день по чайной ложке. Чтобы составить себе понятие, как развивается сюжет, надо подписаться по крайней мере лет на пять.

Спросите коренного мюнхенца, какая газета считается у них лучшей, и он вам скажет, что в Мюнхене имеется только одна хорошая газета-та, что выходит в Аугсбурге, за сорок- пятьдесят миль от баварской столицы. Это все равно что сказать, что лучшая нью-йоркская газета выходит в Нью-Джерси. Да, аугсбургская «Альгемайне цайтунг» действительно «лучшая мюнхенская газета», и ее-то я и имел в виду, когда говорил о «первоклассных немецких газетах». Даже развернутая во всю ширину, она покажется вам меньше одной страницы нью-йоркского «Геральда». Текст, как и полагается, напечатан с обеих сторон листа, но шрифт такой крупный, что весь материал для чтения, набранный шрифтом «Геральда», уместился бы на одной его странице, и осталось бы еще место для объявлений и доброй части завтрашнего номера.

Но такова первоклассная газета. Газеты, издающиеся в самом Мюнхене, почитаются тамошней публикой второсортными. Если вы спросите, какая из второсортных газет у них лучшая, вам скажут, что между ними нет никакой разницы, все они на одно лицо. У меня сохранился номер такой газеты, это «Мюнхенер тагесанцайгер» от 25 января 1879 года. Говорят, сравнения неубедительны, но сравнения могут быть и беспристрастными; и я хочу без всякого пристрастия сравнить эту газету, выходящую в городе со стосемидесятитысячным населением, с газетами других стран. Я не вижу другого средства разъяснить этот вопрос читателю просто и наглядно.

Столбец обычной американской газеты содержит, от тысячи восемьсот до двух с половиной тысяч слов. Весь материал для чтения в одном номере такой газеты содержит от двадцати пяти до пятидесяти тысяч слов. Весь материал для чтения в сохранившемся у меня номере мюнхенской газеты содержит тысячу шестьсот пятьдесят четыре слова-я не поленился сосчитать. Это составит примерно один столбец нашей газеты. Один-единственный номер лондонского «Таймса», самой пухлой газеты в мире, содержит обычно сто тысяч слов одного только материала для чтения. Считая, что «Анцайгер», как и все газеты, выходит двадцать шесть раз в месяц, приходим к выводу что один номер «Таймса» мог бы снабдить эту газету печатным материалом на два с половиной месяца вперед!

«Анцайгер» выходит на восьми страницах; размером такая страница примерно тринадцать с половиной на семнадцать дюймов — где-то посредине между грифельной доской школьника и дамским носовым платком. Четверть первой страницы занята огромным заголовком, что создает впечатление неустойчивого равновесия; остаток первой страницы, а также и вся вторая страница предназначены для чтения, остальные шесть отданы рекламе.

Весь материал для чтения уложен в двести пять коротких строк, набранных цицеро и разбитых восемью заголовками тою же шрифта. Меню такое: на первом месте, под заголовком цицеро должного настроения набрана проповедь в четыре газетных строчки, призывающая род человеческий помнить, что, хотя мы лишь странники в земной юдоли, нам предстоит унаследовать небо и что, «покинув землю, мы воспарим в горнюю обитель» Такая четырехстрочная проповедь, пожалуй, вполне достаточный немецкий эквивалент восьми или десяти столбцам вчерашних проповедей, которыми по понедельникам угощают нью йоркцев утренние газеты Ниже идут последние новости (двухдневной давности) под заголовком «Телеграммы», протелеграфированные ножницами из вчерашней «Аугсбургер цайтунг». Четырнадцать и две трети строки — из Берлина, пятнадцать строк из Вены, две и пять восьмых — из Калькутты. Тридцать три коротких строки телеграфных сообщений для города, насчитывающего сто семьдесят тысяч жителей — это, конечно, не слишком много. Далее идут «Новости дня», где изложены следующие факты: принц Леопольд едет в Вену с официальным визитом — шесть строк; принц Арнульф возвращается из России — две строки; в десять часов утра соберется ландтаг для рассмотрения избирательного закона — три строки плюс одно слово; информация городского управления — пять с половиной строк; цена билетов на предстоящий благотворительный бал — двадцать три строки (то есть добрая четверть первой страницы); извещение о предстоящем вагнеровском гала-концерте во Франкфурте-на-Майне в исполнении грандиозного оркестра в составе восьмидесяти инструментов — семь с половиной строк. Вот и вся первая страница. Всего на этой странице восемьдесят пять строк, включая три заголовка. Из этих строк около пятидесяти, как видите, посвящены местной хронике. Так что репортеры работой не перегружены.

Ровно половину второй страницы занимает рецензия на оперную постановку — всего пятьдесят три строки (из коих три заголовка) — плюс десять строк траурных объявлений.

Вторая половина второй страницы состоит из двух заметок под общим заголовком «Разное». В одной сообщается о размолвке между русским царем и его старшим сыном — двадцать одна строка с половиной; другая рассказывает о зверском убийстве крестьянского мальчика его родителями — сорок строк, — то есть одна пятая всего материала для чтения в этом номере.

Представьте себе, что вы найдете в одной пятой материала для чтения американской газеты, выходящей в городе со стосемидесятитысячным населением! Чего там только нет! И можно ли такую уйму материала втиснуть в одну главку этой нашей книги, чтобы читатель, потеряв место, где он остановился, потом и не нашел его? Конечно же нет! Я переведу сообщение о детоубийстве слово в слово, чтобы дать читателю ощутительное представление, чему посвящена одна пятая (если прикинуть на глаз) содержания мюнхенской газеты.

«Оберкрейцберг, 21 января. В газете „Донау цайтунг“ получено подробное сообщение о преступном акте, которое мы приводим здесь в сокращенном виде. В Раметуахе, деревушка под Эппеншлягом, проживали молодые супруги с двумя детьми, один из которых, пятилетний мальчик, был рожден за два года до того, как его родители сочетались законным браком. По этой причине, а также потому, что некий родственник в Иггенсбахе оставил мальчику по духовному завещанию четыреста марок, злодей отец задумал от него избавиться. Преступные родители решили по свидетельству их односельчан, к сожалению запоздалому, извести ребенка самым бесчеловечным способом, договорившись морить его голодом и всячески истязать. Ребенка заперли в темный подвал, и деревенские жители, проходя мимо, слышали, как он плачет и просит хлеба. Долгая пытка и систематическая голодовка в конце концов убили мальчика, он умер 3 января. Внезапная (sic!) смерть ребенка возбудила подозрение, тем более что родители чрезвычайно торопились с похоронами. Шестого января было наряжено следствие. Ужасное зрелище открылось очевидцам! Труп ребенка представлял собою форменный скелет. В желудке и кишках — ни малейших остатков пищи. Слой мяса на костях был толщиной в тупую сторону ножа. При порезах из него не вытекло ни капли крови. На коже-ни одною нетронутого места, хотя бы в доллар величиной: повсюду раны, царапины, ссадины, рубцы, все тело в кровоподтеках, подошвы ног и те в сплошных ранах. Изверги родители оправдывались тем, что ребенок не слушался и его приходилось сурово наказывать. Наконец, он будто бы свалился со скамьи и сломал себе шею. Однако спустя две недели по окончании следствия их арестовали и посадили в деггендорфскую тюрьму».

Арестовали «спустя две недели по окончании следствия»! Знакомая картина! Такая распорядительность полицейских властей куда больше, чем немецкая журналистика, напоминает мне дорогое отечество.

На мой взгляд, немецкая газета не приносит сколько-нибудь заметной пользы, но зато не приносит и вреда. А это само по себе достоинство, которое трудно переоценить.

Немецкие юмористические журналы выходят на добротной бумаге, печать, рисунки, оттиски — отличные, юмор приятный, не назойливый. Таковы же и две-три фразы, представляющие подпись к рисункам. Мне запомнилась карикатура: истерзанного вида бродяга подсчитывает монеты у себя на ладони. Подпись гласит: «Что-то невыгодно стало побираться. За целый день всего пять марок. Чиновник и то, бывает, больше заработает». На другой карикатуре коммивояжер хочет раскрыть свой чемоданчик с образцами.

Купец (с раздражением). Нет-нет, увольте. Я ничего но куплю. Коммивояжер. Разрешите только показать вам… Купец. И видеть не желаю. Коммивояжер (помолчав минуту, укоризненно). Дали бы хоть мне поглядеть. Я их три недели не видел.

Примечания.

1.

Я пишу здесь существительные с прописных букв — на немецкий (и староанглийский) лад. — М. Т.

2.

Причастия, образованные от глаголов разного значения: малевать, презирать, подозревать, стыдиться.

3.

Последнее немецкое слово вымышлено.

4.

Слово это по-немецки всего-навсего означает: «чтобы». — М. Т.

5.

Слову «verdammt» со всеми его видоизменениями и вариациями нельзя отказать в содержательности, но звучит оно так вяло и пресно, что не оскорбляет вашего чувства приличия даже в устах дамы. Немки, которых никакие уговоры и понуждения не заставят совершить грех, с поразительной легкостью отпускают это ругательство, когда им случится порвать платье или если им не понравится бульон. Это звучи т почти так же безобидно, как «Бог мой!». Немки то и дело говорят: «Ах, Готт!», «Мейн Готт!», «Готт им Химмель!», «Херр Готт!» и т. п. Должно быть, они считают, что и у наших дам такой обычай. Однажды я слышал, как милая и славная старушка немка говорила молодой американке: «Наши языки удивительно похожи, — не правда ли? Мы говорим: „Ах, Готт!“, а вы: „Годдам!“». — М. Т.