ЧАСТЬ IV. ТРОЕКРАТНО ВЛЮБЛЕННЫЙ.

Расставаясь с женщиной, радуйся встрече с новой.

Странный человек – отец, секс для него был запретной зоной, в которую он не входил сознательно, считая, что там он обязательно деградирует. Как он любил говорить, „секс превращает человека в обезьяну“. И вот теперь он увел у меня Диану, самую сексуальную для меня женщину. Выходит, мой папашка лицемер. А может быть, в нем, наконец-то, проснулся настоящий мужчина. Если это так, то я желаю ему хорошо потрахаться. Не сомневаюсь, что Диана это ему обеспечит на двести процентов. Ах, Диана, ты была настоящим бриллиантом в моей обширной коллекции. Но теперь этот бриллиант достался моему отцу. Ну, а если откровенно, я рад за него.

Если ваша жизнь полна неудач, значит, вы живете чужую жизнь, а вашу, удачную, проживает кто-то другой.

Любопытно, я не был дома целый год, а в квартире ничего не изменилось. Только я открыл входную дверь и вошел, как сразу же появился мой черный котище Боцман. Он совершенно мне не удивился, словно я и не отсутствовал год. Он, как всегда, потерся о мою ногу и протяжно заорал: „Давай рыбы! Рыбы давай!“ Мама говорила, что она приходила кормить Боцмана каждый день. Но котик такой обжора, что, несмотря на свой полный живот, все свободное от сна время просит еды.

Я открываю холодильник, нахожу рыбу и отдаю ее коту. Тот замолкает и начинает чавкать у своей миски. Звонит телефон. Поднимаю трубку и слышу мамин голос:

– Александрик, здравствуй, милый, тебя сегодня должны были выписать.

– Привет мам, я только вошел. И сразу твой звонок. Как поживаешь?

– Александрик, я заполнила холодильник едой, так что кушай как следует, а то в больнице ты сильно похудел, теперь ты должен нормально питаться, извини, но у меня мало времени, не могу долго разговаривать, до свидания, милый. – И мама прерывает разговор.

Я кладу трубку, иду в ванную и целый час моюсь: то под горячим, то под холодным душем, словно хочу смыть больничную энергетику, которой я пропитался насквозь. Конечно же, она не сразу улетучится, но после душа я чувствую себя очень неплохо. Сильный, здоровый, хотя бы физически, мужчина тридцати семи лет. Как говорил мой сосед по палате: " Треть жизни ты смог прожить, но сможешь ли прожить следующие две трети – это еще неизвестно».

Я иду на кухню и разогреваю приготовленные мамой щи. Она умеет готовить. Мама живет со своим новым мужем в получасе езды на трамвае от меня. За окном теплый апрельский день. А на окне нет решетки. Я целый год в больнице смотрел на решетку в окне, и это не улучшало настроения. Сегодня, кстати, первое апреля, день рождения Гоголя Николая Васильевича, но почему-то никто об этом не вспоминает, ни по радио, ни по телевизору. Но возможно, ошибся я, и Гоголь родился в другой день.

Говорят, Николай Васильевич Гоголь однажды проснулся и не обнаружил на положенном месте свой пенис /член/. Он (Гоголь) написал об этом повесть и отнес в издательство. Приняли ее на «ура», цензура лишь заменила член другим органом.

Кстати, говорят, царь Петр Первый очень любил первоапрельские шутки. Он выпивал утром литр водки, закусывал соленым огурчиком, брал в руки топор, выходил на улицу и начинал бегать с криками: «Рублю головы, по рублю за штуку. Не обижу ни кобеля, ни суку!» Прохожие не догадывались, что это шутка и убегали. А Петр гнался за ними и иногда догонял и срубал голову.

Выхожу из душа, и сразу звонит телефон. Поднимаю трубку и слышу голос Марины, медсестры из больницы. Последний месяц мы были хорошими любовниками:

– Привет, Шурик, поздравляю тебя с первым днем на свободе.

– Привет, Маринка. Очень рад тебя слышать. Будет очень неплохо, если ты приедешь ко мне в гости.

– Не могу сегодня, я звоню с работы, а вот завтра после обеда я сыграю на твоей флейте мелодию экстаза, и это будет моим подарком.

– Маринка, до завтра так долго ждать.

В этот момент у меня встает. И я с удовольствием смотрю на свое отражение в большом зеркале. Симпатичный стройный мускулистый брюнет со вставшим крупным членом мне очень нравится. Я подмигиваю ему и говорю Марине:

– У меня уже стоит. Он услышал твой голос и сразу встал.

Маринка смеется:

– Ну, сегодня ему придется обойтись без меня, Шурик, у меня очень мало времени, нужно идти делать уколы твоим знакомым со второго этажа, до завтра.

И Маринка заканчивает разговор. Кстати, она спасла меня от смерти. Когда я узнал в больнице, что Диана вышла замуж за моего отца, тогда в моих мозгах произошло короткое замыкание. И я нарвал из простыни полосок, сплел из них веревку, пошел в душевую и повесился на крюке для лампы. А Маринка каким-то образом почувствовала, что со мной произошло что-то страшное. Она в это время пила в буфете кофе и слушала рассказы своего шефа. Что-то заставило ее все бросить и прибежать ко мне на этаж. Я не успел провисеть и полминуты. Она подпрыгнула, ухватилась за самодельную веревку, и мы вместе рухнули на пол душевой. Маринка молодец: никому об этом чрезвычайном происшествии не стала рассказывать, а то меня не выписали бы еще с год. У меня потом целый месяц болела шея. Если уж быть откровенным, то нет на свете женщины, ради которой стоило бы уходить из жизни. Диана, конечно, была «Королевой», но и после ее ухода я неплохо провожу время с обыкновенной медсестрой Маринкой. Конечно, у нее нет высшего образования, она не любит ходить в музеи и театры, не читает Шопенгауэра, не смотрит Феллини и не играет на фортепьяно Баха. Зато она так классно делает минет, что я улетаю к звездам через минуту после ее начала. И это умение ее для меня имеет решающее значение. Никто до Маринки так восхитительно этого не делал. Я только слышал рассказы мужчин о чудо-умелицах, играющих на кожаных флейтах элегии, кантаты, вальсы и другие произведения на таком высочайшем уровне, что в это даже не верилось. Я слушал, улыбался, восторгался, но не верил, потому что сам с этим не сталкивался. Все мои многочисленные знакомые делали это без особого блеска, не вкладывая душу. Ну, а если в любое дело не вложить душу, то все получится посредственно, очень редко – хорошо, и никогда – отлично. И вот теперь я познакомился с Маринкой и понял, что она великий мастер миньета. Где она этому выучилась, не знаю, скорее всего, этому нельзя выучиться, с этим нужно родиться. Невозможно выучиться на Микеланджело. Микеланджело можно только родиться, и это понятно даже дураку, типа меня.

Если женщина, делающая тебе минет, в это же время поет душевные песни, не забывай подыгрывать ей на гармошке или гитаре.

Я захожу в комнату и надеваю халат. Смотрю на пустые стены. До больницы на одной из них висела картина Фридриха Давида Гаспара «Крест в горах». Подлинник. Ее мне подарила Диана. Великолепная охотница. Не бедная женщина. И вот теперь комната без картины кажется пустой, вернее, маленькой. С картиной здесь было просторнее. А на балконе у меня лежало восемьдесят килограммов героина, который достался мне совершенно случайно, по иронии судьбы. Я не знал, что с ним делать. Я боялся его и продавать бандитам, и отдавать ментам, и уничтожить тоже не мог, рука не поднималась. Он лежал мертвым грузом на балконе четыре месяца. Я вышел на балкон и убедился, что там ничего нет. Ну и слава богу! Картину, конечно, жаль, а этого дерьма – нет. Да, был еще этот дурацкий пистолет «Парабеллум», который мне подарил сумасшедший водитель такси. Интересно, он тоже пропал или нет? Я ищу в маленькой квартирке пистолет и не нахожу. Словно его никогда не было у меня. А ведь когда ко мне приперся с обыском супермент капитан Орлов, пистолет лежал на кухонном столе, картина висела на стене в комнате, а героин /или кокаин/ лежал на балконе. Орлов не мог их не найти. Я ударил его стулом по башке и поехал к Диане. До Дианы не доехал, а попал на целый год в сумасшедший дом. А Орлов, говнюк, очнулся… что ему сделается, такому огромному бычаре, от легкого удара соснового стула. Он, конечно же, очнулся, осмотрелся и понял, что возвращаться я скоро не буду. Поэтому он преспокойненько забрал компенсацию за удар по башке, забрал и никому рассказывать об этом не стал, иначе меня бы отправили в тюрьму, а не в больницу. Так что я удачно отделался. Правда, я лишился Дианы, но, наверное, это и к лучшему. Потому что она оказалась, с моей точки зрения, предательницей. Узнав, что я попал в сумасшедший дом, она отказалась от меня. Но если женщина любит, разве может она отказаться от любимого, попавшего в беду. Значит, она вовсе меня не любила. И я был просто ее очередным любовником, одним из многих, и, вероятно, их еще будет немало. Но я-то верил, что мы любим друг друга. А на самом деле эта охотница соглашалась делить со мной только счастливые мгновения. Но в жизни счастливые мгновения нередко сменяются несчастными.

Любовь – это бабочка, перелетающая с цветка на цветок. И если эта бабочка слишком долго сидит на одном цветке, она (бабочка) рискует превратиться в жабу.

Если мужчина и женщина есть две половинки одного целого, то как же называется это целое? Неужели задница?

Если изменяешь ты, то это объяснимо и очень приятно, а если изменяют тебе – это очень мерзко.

Мои размышления прервал кот Боцман. Он запрыгнул на мой двухспальный диван и начал яростно драть его передними лапами. Материал затрещал под острыми когтями. Я подбежал к дивану и хотел дернуть Боцмана за хвост, но он ловко увернулся и отбежал к балкону. А до меня вдруг дошло, что внутрь дивана я не заглядывал, везде заглядывал, даже в унитазный бачок, а в диван заглянуть не догадался, а ведь туда много может поместиться: и восемьдесят килограммов дури, и картина с пистолетом. Я открываю диван и застываю. В диване лежит труп голого мужчины. В том, что это труп, сомневаться не приходится, потому что его живот разрезан от солнечного сплетения до паха и внутренностей там нет. Глаза закрыты. Голова лысая. Закрытый рот застыл в довольно симпатичной улыбке. Руки сложены на груди. А запах, исходящий от него, вовсе не запах разложения, а какая-то парфюмерия. Твою мать! Я отдергиваю руку, иду на кухню и достаю из холодильника початую бутылку «Смирновской». Она простояла здесь в ожидании меня целый год. Наливаю себе сто граммов в стакан и залпом выпиваю. Потом достаю огурчик и закусываю. Я не пил алкоголя уже целый год. Поэтому очень быстро пьянею от этих ста граммов. Хорошая водка. И огурчик соленый тоже не плох.

Если ты не змея, – не вылезай из кожи, она тебе еще пригодится.

Я иду в комнату и снова осматриваю труп. Без сомнения – это не женщина. Хотя с таким маленьким пенисом его трудно назвать мужчиной; это петушок мальчика из детского сада, но лысая голова с морщинами и седой щетиной на подбородке свидетельствуют, что ему было не меньше семидесяти. Очень странно, но от трупа совершенно не пахнет запахами разложения. Формалином от него тоже не пахнет. Значит, это не первоапрельская шутка моих медиков, которые любили подсунуть приятелям в карман пропитанный формалином половой член или палец с чьей-то руки. Запах от трупа, скорее, напоминает аромат сосновой смолы, перемешанный с запахами цветов, трудно утверждать каких, но – цветов. В общем, приятный запах, который абсолютно несовместим с трупом.

Любопытно, а чем пропитывали свои мумии египтяне? Может быть, они тоже приятно пахнут, эти египетские мумии. Все же в приятном запахе есть свой плюс, потому что если бы в моем диване я обнаружил гниющий /разлагающийся/ труп, то я бы убежал из квартиры. А в данной ситуации, с приятно пахнущим трупом, я не спешу действовать, потому что не люблю спешить. Я иду на кухню и выпиваю еще сто граммов водки. Потому что русский человек, вернувшийся из сумасшедшего дома к себе домой и обнаруживший труп в диване, просто не может не выпить. Я выпиваю водки, иду в комнату и закрываю диван, чтобы не видеть этот подарочек, впрочем, после двухсот граммов водки, труп выглядит более симпатичным. Он уже не такой чужой, как при первом (трезвом) взгляде на него. Я закрываю диван. Звонит телефон. Я поднимаю трубку и слышу голос мамы:

– Александрик, ты, наверное, плохо поел, там, на нижней полке холодильника стоит желтенькая кастрюлька, в ней ленивые голубцы со сметаной, очень вкусно, это Платон приготовил специально для тебя.

– Спасибо, мам, я обязательно попробую творение волшебных рук Платона. Скажи пожалуйста, а ты не брала рукопись моего романа с письменного стола?

– Конечно убрала, чтобы Боцман его не порвал, я все сложила в папку, а папка на верхней книжной полке, Алексадрик, а в литровой банке варенье из морошки, твое любимое.

И мама прерывает разговор.

Я иду на кухню и выпиваю еще сто граммов водки. Мой организм соскучился по алкоголю, поэтому принимает и всасывает его не как яд. Впрочем, я не собираюсь напиваться, для этого слишком мало водки. Триста граммов в течение получаса действует на меня примерно так же, как литр за такое же время до больницы.

Если человек пьет водку и не морщится, значит, он выпил уже не меньше литра.

Труп в диване меня уже не волнует, и я иду в комнату и нахожу рукопись своего незаконченного романа. За целый год я не смог добавить к нему ни строчки. И он так и остался незаконченным. Я открываю его и начинаю читать с начала, увлекаюсь и за час прочитываю все, что так старательно записывал в течение месяца, до больницы. Как и раньше, он мне нравится. Впрочем, это естественно, потому что он еще не закончен. Первый роман мне тоже нравился, пока я его не закончил, но потом я к нему охладел, как к трахнутой и брошенной мною женщине. А этот незаконченный вызывает во мне любопытство. Он мне интересен. Я хочу с ним контакта. И это означает, что я обязательно его закончу.

Гаснущая вечерняя заря похожа на женщину, которая меня бросила.

Уже ближе к вечеру звонит телефон. Поднимаю трубку – приятный женский голос поздравляет меня с днем рождения. Я благодарю и объясняю, что мой день рождения зимой. Приятный женский голос уточняет: «А вы разве не Николай Васильевич Гоголь?» «Нет, – отвечаю я. – Я – Александр О`Бухарь, непобедимый влюбленный кузнец, и с удовольствием выпью за здоровье именинника, Николая Васильевича Гоголя, и за приятный женский голос».

Это было бы сказочным зрелищем: негры в фуфайках и валенках, убирающие зимний Петербург от снега.

Когда мне говорят, какой большой и тяжелый купол у Исаакиевского собора, я начинаю переживать, выдержат ли стены?

Однажды знакомый негр, за кружкой пива, спросил меня; как я отношусь к евреям. Я ответил, что еврейки мне нравятся гораздо больше. Негр услышал в этом что-то обидное для себя и пива мне больше не наливал.

В прихожей звонит звонок. Я открываю дверь, и в квартиру втискивается огромный мужчина. Это наш бывший участковый (бывший капитан милиции) Орлов. Теперь, по словам мамы, он крупный бизнесмен. Изготавливает колбасу. Вернее, ее изготавливают рабочие, которые вкалывают на заводе Орлова. Раньше от него пахло водкой, луком, дешевым табаком, потом и грязной милицейской формой. Теперь он одет в красивый чистый дорогой костюм, а пахнет от него французским одеколоном и дорогим коньяком. Он улыбается и говорит:

– Привет Александр, мой стукачек доложил, что ты прибыл из больницы.

– Здравствуйте, – говорю я и на всякий случай отхожу от Орлова на пару шагов. Наша последняя встреча закончилась тем, что я вырубил его из сознания ударом стула по голове. Если он пришел мстить, то мне может не поздоровиться. Орлов, увидев мое отступление, заулыбался и пробасил:

– Да ты не бойся, Александр, я на тебя зла не держу, я же деловой человек и зашел на пару минут, чтобы восстановить справедливость.

Когда Орлов заговорил о справедливости, я отодвинулся от него еще на несколько шагов. А он вытащил из внутреннего кармана толстый конверт и протянул его мне со словами:

– Это твои проценты, бери, а то я могу обидеться.

Беру конверт. А Орлов уходит, не прощаясь. Я закрываю дверь, распечатываю конверт и вытаскиваю оттуда толстую пачку стодолларовых купюр. Пересчитываю. Их оказывается ровно сто. Орлов вручил мне десять тысяч долларов. Для нищего петербуржца – это солидная сумма. Интересно, и за что же это он их мне вручил? Скорее всего, он продал наркотики, которые он же свистнул с моего балкона. Вот вам и неподкупный мент Орлов, у которого сын погиб от наркоты и за смерть которого Орлов жестоко мстил всем мелким и средним наркодельцам нашего района. А судьба-шутница взяла и предложила ему стать крупным наркоторговцем, и он не смог отказаться. Какое, однако, мелкое существо – человек, впрочем, я от мерзких людишек ничем не отличаюсь. И именно поэтому я не швырнул эту пачку долларов в жирную рожу Орлова.

В жизни так много звериных тропок, что очень трудно прожить человеком.

Когда он ушел, я поругал его минут пять различными нецензурными словами, постучал руками и ногами в стену, поплевался обильной слюной на пол и хотел уже спрятать деньги в шкаф, как вдруг в прихожей раздался снова звонок. Я, предположив, что это возвратился Орлов, немного испугался, но дверь все-таки открыл. В квартиру осторожно вошел мой сосед из сотой квартиры, обрусевший китаец Виктор Дзедун. Он уставился на меня маленькими черными глазками и спросил:

– Александр, вы уже шесть с половиной минут стучите в мою стенку и ругаете меня последними словами, а я вам абсолютно ничего не сделал, только в прошлом году одолжил триста долларов, которые вы забыли вернуть, и все. В этом вся моя вина.

– Виктор, я ругался совершенно по другому поводу. Просто ко мне заходил один мерзкий человечишко.

Сосед, увидав в моих руках деньги, оживился:

– И этот мерзкий человек снабдил вас деньгами, да, это очень недостойный поступок. А вы не могли бы из этой толстенькой пачечки выделить триста долларов, которые вы брали у меня в прошлом году?

Я смутился, отсчитал триста долларов и протянул их соседу со словами:

– Виктор, извините, но меня не было дома целый год. Поэтому задержал долг. Но я всегда отдаю, и вы об этом знаете.

Сосед взял деньги и расплылся в улыбке:

– Знаю, знаю, а где же вы были, Александр? Наверное, в командировке?

– Да, я работал на руднике, в Авалоне.

– В Авалоне? Знакомое название, кажется, это недалеко от Южноафриканской республики.

– Да, Виктор, вы, как всегда, правы.

Сосед улыбнулся еще шире:

– Это естественно, я же закончил два университета, один в Пекине и один в Москве.

– Это ощущается при общении с вами.

– Я знаю, потому что мне все об этом говорят. Наверное, мне необходимо начать писать книгу о смысле жизни, но мне кажется, что для этого необходимо закончить третий университет. Мне всего пятьдесят один, и я обязательно его закончу, здесь, в Петербурге.

И Виктор, не переставая улыбаться, ушел.

Известно, что слабовольный человек изменяется под влиянием среды. Волевой же сам влияет на среду, но остается тайной – как взаимодействует человек с понедельником, вторником, четвергом и субботой. С воскресеньем все понятно, там все сачкуют (в смысле, отдыхают, а не размахивают сачками).

Лебедь одна из самых тяжелых летающих птиц. И когда она садится человеку на голову, то, как правило, человек падает.

Совершенно забыл о трупе в моем диване. А ведь от него необходимо избавиться. Не жить же рядом с этим отвратительным подарком судьбы. В милицию сообщать о трупе не хочется. Замучают вопросами, на которые я не смогу ответить. Придется обзванивать друзей, у которых есть машина. Я иду к телефону и начинаю обзванивать.

Первого, Игоря, не оказывается дома, у второго, Дмитрия, сломалась машина, и, наконец, мне везет с третьим, Михаилом, который очень обрадовался моему выздоровлению. А узнав, что у меня неприятности и он необходим вместе со своим автомобилем, Михаил, не спрашивая подробностей, вешает трубку и через полчаса звонит в мою квартиру. Я открываю дверь и впускаю улыбающегося Михаила. Мы не виделись целый год, потому что в больницу ко мне он, говнюк, не приходил, но я не обижаюсь, потому что на Михаила бесполезно обижаться. Мы жмем друг другу руки, и Михаил говорит:

– Здравствуй, друг, очень рад видеть твою страшную рожу.

– Здравствуй, друг, ты абсолютно не изменился.

Михаил улыбается:

– Но мы не виделись месяц, разве за месяц можно сильно измениться?

– Миша, мы не виделись целый год. Ты, как всегда, живешь, не ощущая времени.

– Но месяц ничем не отличается от года, для меня они пролетают одинаково быстро и поэтому равны. Да, Александр, что случилось, зачем я тебе понадобился на ночь глядя?

Мы переходим на кухню, я наливаю по стаканам крепкий чай. Михаил смотрит на чай, морщится и спрашивает:

– А водочки у тебя нет? Я сегодня не выпил свою норму, поэтому плохо себя чувствую.

– Миша, но ты же за рулем.

– Да, но без нормы я плохо управляю машиной, еще куда-нибудь врежемся.

Я достаю из холодильника недопитую «Смирновскую», соленые огурцы и ставлю перед Михаилом. Он находит в буфете пустой стакан, наливает на две трети, выпивает залпом, закусывает половинкой маленького огурчика, а потом спрашивает:

– Рассказывай, что же с тобой стряслось?

Я отпиваю из своего стакана крепкого чая и зову Михаила в комнату. Мы идем в комнату, и я открываю диван. Труп с приятным запахом на месте (в смысле, в диване). Глаза Михаила становятся в два раза больше. Он перестает улыбаться. С минуту молчит, потом быстро уходит на кухню. Я иду следом. Михаил наливает себе уже полный стакан водки, залпом выпивает, закусывает второй половинкой маленького огурчика и спрашивает:

– Это твоя работа? Признавайся, прозаик хренов?

– Миша, я утром выписался из больницы, приехал домой, открыл диван и обнаружил его. Поначалу я тоже выпил водки, чтобы успокоиться.

Михаил почесал свою красивую седую голову и сказал:

– Это похоже на первоапрельскую шутку.

– Похоже, но я чувствую, что это не шутка, а напоминание мне о чем-то очень важном, что я в суете жизненной позабыл.

– И о чем же это напоминание?

– Сейчас я не могу ответить. Я чувствую, что разгадка проста, но пока не готов разгадать. Михаил, помоги мне от него избавиться.

Михаил уже немного опьянел, поэтому снова повеселел и сказал:

– Ну конечно помогу, мы его упакуем в ковер (тебе придется пожертвовать одним), привяжем к ноге гирю, у тебя их две, потом засунем в багажник моей новой машины, доедем до Невы и сбросим с какого-нибудь моста в воду – и все проблемы решены.

План Михаила мне нравится. Я снимаю со стены красивый дорогой ковер и расстилаю его перед диваном. Потом мы достаем из дивана труп, кладем его на край ковра и плотно заворачиваем. Михаил говорит:

– Труп очень холодный, похож на замороженные куриные ножки Буша. А запах от него очень приятный и знакомый, так пахнет в хвойном лесу. Никогда не встречал трупы с таким приятным запахом. Александр, тащи веревку, необходимо крепко его перевязать, чтобы он не вывалился из ковра.

Я приношу с балкона бельевую веревку, и мы накрепко завязываем сверток. Потом мы легко поднимаем его и несем к выходу. В прихожей Михаил говорит:

– Гирю не забудь.

Я прихватываю правой рукой пудовую гирю, и мы выходим на лестничную площадку. Уже первый час ночи, а на площадке стоит сосед-китаец Виктор из сотой квартиры и курит. Увидев нас, он говорит:

– Мне бы тоже надо выколотить свои ковры, но руки не доходят, потому что занят изучением санскрита. Я думаю, что через десяток лет весь просвещенный мир будет говорить только на этом языке, и я смогу общаться с просвещенным миром. Александр, как вы думаете…

В этот момент приезжает лифт, мы с Михаилом заносим туда сверток и уезжаем. Михаил смеется:

– Твой сосед похож на сумасшедшего.

– Да нет, он не сумасшедший. Он очень одинокий.

– И от одиночества он изучает санскрит? От одиночества пьют водку и воют на луну.

Лифт приезжает на первый этаж, мы выходим из него, спускаемся по лестнице до парадной двери, открываем ее, выходим и натыкаемся на дворника Петровича. Вечерами он не бывает трезвым, поэтому никого не узнает и ничего не боится. Он хватает Михаила за свободную руку и орет:

– Я не позволю меня оскорблять! Твою мать! Я прошел три войны! Твою мать! Меня сам маршал Жуков по морде бил! А ты меня оскорблять! Сука!

Дворник орет так громко, что некоторые жильцы моего дома начали выглядывать из окон. Не долго думая, стучу его по заднице гирей, зажатой в моей правой руке. Дворник отпускает руку Михаила, смотрит на меня мутными глазами, встает по стойке «смирно» и уже тихо говорит:

– Извините, товарищ Жуков, я вас сразу не признал.

Мы подходим к машине, Михаил открывает багажник, и мы укладываем туда сверток и гирю. Потом садимся в машину и отъезжаем от моего дома. Михаил смеется:

– Твой дворник похож на сумасшедшего.

– Да, и это не единственный его недостаток. Он, паразит, абсолютно не любит работать. Поэтому мой дом самый грязный и самый вонючий в микрорайоне.

– Ты знаешь, Александр, дворник моего дома еще более ленивый; вероятно в Петербурге работают самые ленивые дворники мира, поэтому город такой засранный, куда ни шагнешь – везде дерьмо.

Наступив в дерьмо, не морщи нос, ты тоже не подарок.

Михаил тормозит недалеко от метро «Академическая». Выходит из машины и через минуту возвращается с бутылкой водки. Отвинчивает пробку, отпивает треть и протягивает мне. Я отказываюсь, и он ворчит:

– Александр, да ты просто сумасшедший, это же «Абсолют», отличная водка, а ты от нее отказываешься.

– За год в больнице я отвык от алкоголя.

– Ну так привыкай.

– Не хочу.

– Кстати, а в каком состоянии твой роман?

– Он такой же худенький, как и год назад. Пятьдесят страниц и все.

Михаил заводит машину, и мы едем в сторону Невы.

Я, наконец, обращаю внимание на его новенькую десяточку, год назад он ездил на полуразвалившейся пятерке:

– Миша, у тебя новая машина, откуда деньги, ты же пьешь за троих, а деньги получаешь за одного.

– Я нашел клад, а на полагающуюся мне премию купил автомашину «Жигули» десятой модели, – ответил Михаил и заржал. – А на самом деле – это жена сделала мне подарок на день рождения.

– Михаил, но твоя жена зарабатывает меньше тебя.

– Но я и не сказал, что это – моя жена, это жена моего начальника, очень состоятельная дама.

И Михаил снова заржал. Я тоже засмеялся и сказал:

– Твоему крепкому члену пришлось основательно поработать. А за хорошую работу – хорошо платят.

В этот момент на подъезде к мосту «Лейтенанта Шмидта» нас остановил милиционер. Он взмахнул своей полосатой волшебной палочкой, и Михаил притормозил, подъехал к тротуару, остановился и вышел из машины. Милиционер был более пьяным, чем Михаил, поэтому он не мог почувствовать запах алкоголя от Михаила. Он подошел, проверил права, вернул их, икнул и сказал:

– А теперь откройте багажник.

Как правило, человеку всегда милее злобный заяц, чем добрый тигр.

Говорят, если прыгнуть с Дворцового моста посредине Невы, то трезвый человек будет лететь до воды четыре секунды, пьяный – пять, а сильно пьяный – все семь. Обязательно это проверю с секундомером, когда придет лето и нагреет воду.

Милиционер тем временем наклонился к открытому окну и обратился ко мне:

– Молодой человек, я попрошу вас тоже выйти из машины.

Я вышел из машины, подошел к ее задней части и увидел Михаила – бледного и серьезного – он открывал багажник. Милиционер стоял в двух шагах от него и равнодушно наблюдал. Когда багажник открылся, взгляд милиционера стал осмысленным. Я тоже заглянул в багажник, и мне стало не по себе. Из коврового свертка торчала бритая /или лысая/ голова трупа. Очевидно, мы плохо его упаковали. И во время езды по хреновым петербургским дорогам он начал выскальзывать из ковра. Улыбка на его неподвижном лице могла бы показаться довольно потешной, если бы не ситуация, в которую мы попали.

Милиционер уже успел отойти от нас на четыре шага и вытащить пистолет. Михаил протрезвел, а мне захотелось выпить. Милиционер спросил:

– Мне кажется, что вы везете в багажнике жмурика, или мне это мне кажется? За сегодняшний день вы первые убийцы, которых я задержал. Это, конечно, мелочь, вот вчера я задержал пятнадцать убийц. А ну, скорее колитесь, за что вы его пришили, и я не буду стрелять, а то мне очень хочется пострелять, я сегодня, в целях самообороны, еще никого не подстрелил.

Михаил, бледный, как труп в багажнике, ответил:

– Мы не убивали, его Александру подкинули в квартиру, это была первоапрельская шутка наших друзей-медиков, они всегда так шутят.

Милиционер ухмыльнулся:

– Меня ваши друзья-педики не интересуют, я вас поймал со жмуриком в багажнике, значит, вы его и пришили.

Тут уже не выдержали мои нервы, и я заговорил:

– Это я виноват. Когда обнаружил труп, то должен был сразу же позвонить в милицию, но не позвонил, решил от него избавиться по-тихому, ну вот и поплатился за разгильдяйство, дурак!

Милиционер заулыбался:

– Дак вы говорите, что хотели избавиться от трупа по-тихому. Но за это надо платить. Сейчас посмотрю, сколько это стоит.

Он вытащил из кармана толстую записную книжку, полистал ее, нашел нужную страницу и сказал:

– По нашим, петербургским, расценкам, это стоит десять тысяч зеленых, и если их у вас нет, то я вызываю нашу машину, и мы едем в отделение милиции, где вас и обработают по всем правилам нашего искусства.

Бледный и трясущейся Михаил сказал:

– У меня осталось пятьсот рублей, а у Шурика, наверное, еще меньше, он только сегодня выписался из сумасшедшего дома.

– Для сумасшедших сегодня действует скидка. Итого с вас девять тысяч зеленых. И это окончательная сумма.

Я испытал огромное облегчение, потому что имею отвратительную привычку, уходя из дома, брать с собой все деньги. Впрочем, раньше это были мелкие деньги. Так и сегодня, когда я одевался и ждал приезда Михаила, то абсолютно автоматически сунул во внутренний карман куртки пачку долларов, которую мне вручил Орлов. Там оставалось девять тысяч семьсот баксов. Я вытащил доллары из кармана и помахал ими в воздухе. Милиционер, увидев их, приказал:

– Положите нужную сумму на труп и отойдите от машины на пять шагов.

Я точно выполнил его пожелание (семь купюр я предварительно вытащил), и мы с Михаилом отошли от машины на пять шагов. Милиционер подошел к багажнику, пересчитал деньги, засунул их в карман и сказал:

– Ну и запах, похоже, что вы пропитали его древесной смолой, но зачем, не пойму. Советую покрепче привязать к трупу гирю и сбросить его с середины места в Неву, там большая глубина, обычно все клиенты бросают там. И поторопитесь, через полчаса мост будут разводить.

После этого милиционер потерял к нам интерес и ушел в сторону площади Труда. А мы с Михаилом молча сели в машину, доехали до середины моста, крепко привязали к трупу мою пудовую гирю и перебросили его через перила. Спустя четыре секунды он нырнул в темную воду реки. А мы молча сели в машину, развернулись и поехали обратно.

Минуты через две я предложил Михаилу выпить водки. Он протянул мне недопитую бутылку «Абсолюта», а сам пить отказался. Такое с ним было впервые. Я отпил граммов сто, не почувствовав вкуса и вернул ему бутылку. Михаил спрятал ее в сумку и спросил:

– Александр, а откуда у тебя в кармане такая крупная, для среднего петербуржца, сумма? Ты же только сегодня вышел из больницы, неужели там можно заработать?

– Ну конечно можно. Все больницы занимаются бизнесом, который приносит прибыль. А больница, в которой лежал я, специализируется на выпуске презервативов. Там их делают из использованных полиэтиленовых пакетов. И если работать каждый день, то можно неплохо заработать. Вот я и заработал несколько тысяч зеленых. Ну, основной мой заработок я проедал, а то, что осталось, забрал сразу после выписки из больницы.

Если волк раскается в своих злодеяниях и перестанет есть мясо, то он помрет.

Когда я смотрю на Казанский собор со стороны Дома книги, то мне всегда кажется, что он хочет меня обнять и уберечь от суеты, от одиночества, от всех моих грехов. И, чувствуя его заботу, мне становится гораздо легче бежать по жизненным тропинкам.

Заходила в гости моя бывшая жена Света. Сейчас она – красивая блондинка, а когда жила со мной – была красивой брюнеткой. Выпили кофе с коньяком, и она начала жаловаться, что в ее красивой головке завелись мысли, похожее на шуршащих мышат и нет на них никакой управы. Посоветовал ей купить мышеловку и устанавливать на ночь рядом с подушкой. Так поступала моя бабушка, и ей всегда помогало.

Неплохо действует и кошка, но она тоже имеет обыкновение шуршать.

«Когда я пишу музыку, то пользуюсь компьютером», – любит говорить Моцарт, но я ему не верю, без электрогитары ему не обойтись.

Вечер. Звонит телефон. Поднимаю трубку – приятный женский голос поздравляет меня с днем рождения. Я благодарю и объясняю, что мой день рождения зимой. Приятный женский голос уточняет: «А вы разве не Ганс Христиан Андерсен?». «Нет, – отвечаю я. – Я – Александр О`Бухарь, оловянный солдатик, и с удовольствием выпью за здоровье именинника, Ганса Христана Андерсена и за приятный женский голос».

Однажды пил пиво в одном баре и познакомился с белым (по внешнему виду) колдуном. Узнал от него потрясающе простой рецепт лекарства от всех болезней: необходимо перемешать пол-литра водки, пол-литра джина, пол-литра портвейна, пол-литра вермута, пол-литра пива, добавить две капли скипидара, одну чайную ложку дегтя, нагреть смесь до пятидесяти одного градуса. Затем, прочитав молитву «Отче наш», залпом выпить. И болезнь, не выдержав удара, сбегает. Обязательно попробую, когда что-нибудь заболит.

Я вдруг понял, почему гребцы на галере не писали стихов. Они все свои силы отдавали любимому делу – гребле. И на что-то другое сил не оставалось. Некоторые, особо фанатичные, даже от еды отказывались и в туалет не ходили, все гребли и гребли от волны к волне, от моря до моря, и не зря народная мудрость гласит: «Истинный гребец с веслом рождается и с веслом умирает».

Ко мне в гости заходил романист Папин-Южный. Он считает, что истинный автор может писать только то, что испытал на собственной шкуре, не насилуя фантазии. И прежде чем приступить к созданию / вытачиванию / своего нового романа «Токарь», Папин-Южный отработал пять лет на заводе, токарем. В свое время он пять лет отработал плотником, и сразу же из-под его пера вышел роман «Плотник». Аналогично создавались романы «Дворник», «Пекарь» и «Швея-мотористка». А сейчас Папин-Южный планирует создание романа «Трезвенник», поэтому, начиная с завтрашнего дня, он в течение пяти лет не будет пить алкогольных напитков и сможет точно оценить и отразить в будущем романе кошмар трезвой жизни.

Бывает, купишь книгу незнакомого автора, начнешь ее читать и вдруг понимаешь, что лучше бы купил водки.

С этим соглашались все мои знакомые мужского пола: «Если ты не переспал /в смысле, не потрахался /с классной проституткой, то ты еще недостаточно созрел как мужчина-самец. И желая заполнить этот пробел в моем развитии, я приготовил нужную сумму денег, дождался, когда мои женщины оставят меня в покое, и по телефону договорился, чтобы ровно к двадцати четырем часам в мою квартиру привезли красивую сексуальную брюнетку, профессионалку в своем деле, за мастерство которой не жалко будет отдать несколько „зеленых“.

Ровно в полночь в прихожей раздался звонок. В приятном волнении я открыл дверь, и в мою квартиру протиснулся похожий на носорога огромный толстяк лет пятидесяти. Он оказался водителем автомобиля, на котором развозил жриц любви по необходимым адресам. Водитель поведал, что в их агентстве только одна брюнетка и сейчас она в одиночку работает с юношеской футбольной командой, юноши-футболисты запускают чаровницу по кругу уже в шестой раз, и не могут остановиться. Но поскольку их фирма веников не вяжет, мой заказ тоже будет выполнен. Он – водитель только по совместительству и в сексе съел уже не одну собаку, поэтому выполнит, за те же деньги, любые мои требования. Толстяк оказался сильным, быстрым и решительным человеком. Как детскую игрушку, он швырнул меня на диван и, пыхтя, начал раздеваться. Я мгновенно представил, каким будет наш секс, до мельчайших подробностей. Я вскочил с дивана, вылетел на балкон и перелез к соседям, что нетрудно сделать для спортивного человека. Переждав полчаса, я вернулся к себе. Толстяка-носорога уже не было, как не было и баксов, что я оставил в прихожей на холодильнике, да и самого холодильника.

От бобра бобра не ищут.

Вчера вечером ехал домой на поезде метро. На станции „Удельная“ в вагон зашел нищий слепой мужчина с палочкой и стал просить о помощи. То есть, он шел по вагону, нащупывая палкой дорогу, и при каждом втором шаге выговаривал одно слово: „Поможите“. В левой руке он держал потрепанную шапку, в которую многие бросали рубли и десятки. Когда я увидел его мутные бельма без зрачков, я содрогнулся внутренне и тоже бросил в шапку рубль. А слепой доехал до станции „Озерки“, пулей вылетел из вагона и, зажав палку под мышкой, быстро перебежал через платформу, ловко лавируя между людьми, прыгнул в поезд и уехал обратно, в сторону „Удельной“. Я сразу понял, что бедолага сослепу проехал свою остановку.

По внешнему виду бомжа очень трудно определить его возраст. Выделить можно только детей. Остальные кажутся существами неопределенного возраста. Однажды такое существо подошло ко мне, когда я, недалеко от станции метро „Гражданский проспект“, пил пиво, курил сигарету и читал книгу Толкиена „Властелин колец“. Бомж остановился рядом со мной, и поскольку они никогда не моются, остро запахло дерьмом. Меня сразу же затошнило от сильного неприятного запаха. Желая поскорее отделаться от вонючего соседа, я вытащил из кармана пачку сигарет и вложил ее в протянутую руку, бомж не уходил, я вложил в другую его руку недопитое пиво. Бомж не уходил. Я сунул ему в карман кошелек с деньгами, а ему под мышку книгу Толкиена, бомж не уходил, и я понял, что он победил. Тогда я разделся, сложил свою одежду у его ног и ушел домой пить водку и читать „Идиота“ Достоевского.

Утром, часов около восьми, меня разбудил звонок телефона. Я подскочил с раскладушки, схватил трубку и услышал голос Марины:

– Царь, сегодня вечером я покажу тебе, где зимуют раки, а потом ты услышишь, как они свистят.

Я заулыбался и сказал:

– Если они свистят очень громко, то прибегут соседи, будут стучать ногами в двери и сорвут наш маленький праздник.

Маринка снова захихикала:

– Они будут свистеть вполсилы, но ты все равно будешь очарован.

– Я согласен быть очарованным красивой женщиной.

– А в больнице ты называл меня женщиной на четыре с минусом, но это тоже неплохой уровень, да, Шурик?

– Ты женщина на пять с плюсом, а в больнице я был больным, вот и говорил всякую ерунду. А вообще, я соскучился по твоим карим глазкам и толстой попке.

Маринка запротестовала:

– Попка не толстая, всего сорок восьмого размера, для моего роста она самая подходящая.

– Да, Марин, а что приготовить покушать? Я абсолютно не знаю твои вкусы.

– Шурик, вечером я съем и живую жирную жабу, потому что буду голодной-голодной Цаплей, ну ладно, мне пора делать уколы, а ты сходи в магазин и чего-нибудь купи.

– А огненной воды покупать?

– Она не помешает, у нас же будет маленький праздник двух свободных людей.

И Маринка повесила трубку.

А я вымылся, побрился, почистился, надел новый (единственный) костюм, засунул в карман последние баксы и пошел в магазин. Маринка – девочка немаленькая и покутить любит, да и я от нее немногим отличаюсь, разве что членом.

Все-таки приятно сознавать, что вечером приедет в гости симпатичная рыжая, немного наивная девочка двадцати шести лет, и мы хорошо покушаем, немного выпьем и хорошо потрахаемся, а что еще надо здоровому сильному мужчине тридцати семи лет! Да, Боцману бы не забыть купить рыбу, а то он нас поимеет своим мяуканьем.

Бездельничать, конечно же, очень приятно, но на это, как правило, не хватает денег.

Сгорела дача Бенуа. Рядом Светлановский проспект пересекается с Тихорецким. Раньше, когда я проезжал мимо дачи, то не обращал внимания на невзрачное строение, теперь обращаю на симпатичные головешки.

Говорят, бочка, в которой жил Диоген, была самой большой бочкой того времени: на ее первом этаже размещались слуги и охрана, на втором – спортивные залы и бани, на третьем – театр, цирк и библиотека, на четвертом жили многочисленные друзья с семьями, на пятом – многочисленные жены и дети Диогена, ну а на шестом жил сам знаменитый Диоген; он до ужаса не любил повторений и тесноты, поэтому ежедневно переезжал из одной просторной, шикарно обставленной комнаты в другую. Потолки и крыша были выполнены из стекла, чтобы ничто не мешало диалогу Диогена и солнца. Конечно же, все завидовали владельцу такой бочки. Даже сам Александр Македонский, восхищенно глядя на дом Диогена, говорил: „Если бы я мог не разрушать, то был бы владельцем такой бочки“.

А Маринка действительно не обманула меня насчет хорошего секса. Она пришла ко мне, и мы двое суток подряд ласкали друг друга. Алкоголя мы не пили. Мы иногда немало ели, иногда смотрели телевизор, иногда слушали музыку, кстати, под музыку мы тоже занимались сексом, то в одном ритме, то в другом. Но самым запоминающимся, самым острым ощущением для меня были Маринкины минеты.

Минет она творила действительно божественно. Здесь уже процессом полностью руководила Маринка, она делала со мной все, что хотела, здесь мы менялись местами /ролями/. Ее глаза были открыты, а мои закрыты. Она следила за моим состоянием и не позволяла мне быстро кончать. Она была музыкантом, а я – музыкальным инструментом; я подчинялся ее воле беспрекословно и то взлетал на гребень волны, то падал в пропасть. Иногда я стонал, иногда рычал, иногда смеялся, иногда плакал. Она была гением миньета, Моцартом, играющим свою светлую музыку, и эта музыка проходила сквозь меня. Я был покорен и очарован. Ни одна из моих бывших женщин не делала даже одной десятой того, что делала Маринка. И за эти двое суток я не раз и не два шептал ей о любви. И Маринка была счастлива, так как оказалось, что мой оргазм для нее гораздо выше ее. Но свой оргазм она тоже получала, потому что мы менялись ролями, и я уже не закрывал глаз и старался языком, пальцами и членом доставить Маринке наивысшее удовольствие. Уже она, в свою очередь, то стонала, то повизгивала, то смеялась, то плакала. Уже она, подчиняясь моей воле, то взлетала на гребень волны, то падала в пропасть. Уже она была моим музыкальным инструментом. И, время от времени, шептала мне о любви. Диана бы позавидовала нашей гармонии.

Кстати, о предательстве Дианы я уже вспоминаю довольно спокойно. Если женщина пожертвовала нашими великолепными отношениями ради своего спокойствия, значит, это действительно не моя женщина. А я, после измены чужой мне женщины, чуть не убил себя. Наверное, я в эти мгновения был настоящим сумасшедшим.

А Маринка, Мариночка, рыжее чудо опять убежала на свою работу. Я, кажется, опять влюбился. Влюбленный безработный мужчина тридцати семи лет чувствует себя веселым, счастливым и сильным.

Оральный секс – это когда партнеры орут, пока не кончат.

Еду по Гражданскому проспекту и вдруг вижу здание с темными витринами, а выше витрин надпись „Салон ЕБ ЛИ“. Заинтригованный смелым названием, я сразу же вышел из автобуса и пошел узнать, что же интересного мне могут предложить в салоне, очевидно, интимных услуг.

У входа стоял охранник. Я поинтересовался у него, могу ли посмотреть на процесс со стороны или должен лично принять участие в этом приятном процессе и сколько у них стоит час. Охранник зверски на меня посмотрел и закричал внутрь помещения: „Олег, за сегодняшний день пришел уже тысячный сексуальный маньяк, и если вы с Петровичем прямо сейчас не укрепите упавшие „м“ и „е“ на их родные места, то следующему самцу буду натягивать яйца на уши“. Я не стал дожидаться прихода следующего самца.

Как сказал Паганини, обращаясь к своим почитателям: „Если бы вы знали, сколько скрипок сломали о мою голову, вы бы уважали меня еще больше“.

Включил телевизор, а там показывают передачу о педофилах. Я только взглянул на мерзкие рожи этих поганых существ и сразу же выключил ящик и побежал в туалет блевать. Столько дерьма показывают по телевизору, что боюсь его включать, но включаю, потому что среди дерьма проскакивают и жемчужинки. Но дерьма гораздо больше. Поэтому рядом с ящиком я всегда кладу рулон туалетной бумаги. На всякий случай.

Когда у гомосексуалиста понос, его называет голубым засранцем.

Однажды меня забрали в милицию. Время от времени я попадал туда, когда выпивал больше нормы и мои ноги не могут донести до дома мое тело. Милиционеры затолкнули меня в клетку, где копошилось с десяток алкоголиков. Немного придя в себя, я начал читать им поэму Некрасова „Кому на Руси жить хорошо?“. Алкоголики этого даже не заметили. А два милиционера приблизились к клетке и слушали мое выступление, помахивая дубинками и жуя жвачку. Прочитав все поэмы Некрасова, я перешел к его стихотворениям, но закончить со стихами и перейти к прозе мне не позволили. Милиционеры вытащили меня из клетки и стали старательно колотить дубинками, словно выбивали пыль из грязного ковра. Было больно и обидно за Некрасова. Милиционеры выбивали пыль, а я спрашивал их: „Вас потрясает Некрасов? Нет? Это еще не значит, что в Некрасове нет поэзии. Это значит, что в ваших сердцах нет тех струн, на которых играла муза Некрасова. Господа, позвольте, я еще раз прочитаю вам его стихи, и если вы услышите музыку, значит, для вас еще не все потеряно“. Но господа мне не позволили. Они выкинули меня из отделения, наградив напоследок сильнейшим пинком под мое мягкое место.

Не понимают люди настоящей поэзии.

Оказывается, интеллигенция Петербурга умеет культурно пить водку, культурно материться и так культурно дерется, что этого не замечают даже милиционеры.

И внутри милицейской камеры я ощущаю себя царем бесконечных пространств.

Двадцать второе апреля. За окном летит снег. Температура – ноль градусов. Только позавчера люди ходили в одних пиджаках (брюки и ботинки на них тоже, конечно же, были). Характер у петербургской погоды очень переменчивый. Сегодня она вам улыбается, а завтра уже плачет, ругается и хлещет вас по лицу. А в каком настроении она будет послезавтра, об этом никто точно не знает.

Мне кажется, что Петр Первый был трусливым человеком и поэтому, прекрасно зная о своей слабости, он издает приказ о расстреле царя /самого себя/ в случае проявления трусости на поле боя.

„Трудно сразу понять, кто кому больше мешает – семья поэту или поэт семье, но то, что они мешают друг другу – это несомненно“, – говорил мне однажды за кружкой пива поэт Неблок-Неклюев.

Однажды ходили с другом в бани. Попариться не только полезно, но и приятно. Зашли в парилку, а там парится пять мужчин и у всех мошонки ярко-красного цвета. Я вначале подумал, что это извращенная пасхальная шутка. Но когда поболтали с этими ребятами, то все оказалось прозаичнее. Ребята спортсмены-каратеисты на тренировке отрабатывали удар в пах, точнее, отрабатывал удар в пах их тренер, он готовился к международным соревнованиям, а ребята терпели, ведь истинный каратист обязан уметь терпеть.

Кто-то из моих приятелей-водителей рассказывал, что когда быстро едешь на машине между Невой и Летним садом по двум горбатым мостикам, то пиписка два раза смеется. Я съездил, проверил, действительно смеется, да еще и повизгивает, когда с мостиков съезжаешь вниз.

Обалденный /в смысле, восхитительный/ весенний день. Пошел на улицу, мусор выносить. Недалеко от помойки ко мне подошла симпатичная девчушка лет тринадцати и начала объясняться мне в любви. Она говорила, что влюбилась в меня с первого взгляда, когда смотрела по телевизору фильм „Казанова“ Феллини и увидела меня на экране в главной роли, а теперь она встретила меня, красивого и молодого, на улице. Она не хочет теперь со мной расставаться ни за что на свете и, если я не отвечу ей взаимностью, то она обязательно покончит с собой. Я старательно ей объяснил, что ничего общего с кино не имею и последние годы своей жизни работаю: то на стройке плотником, то в магазине грузчиком, то на заводе слесарем. Когда до девчушки дошло, что я не тот человек, за которого она меня приняла, маленькая улыбающаяся фея превратилась в юную злую ведьму. Плюнув мне под ноги, она прошипела: „А чего же ты мне об этом сразу же не сказал, козел старый? Я бы не тратила на тебя мое драгоценное время. Убирайся к своим старушкам, а меня, юную конфетку, не видать тебе, как своих ушей!“

Странно, зачем она это сказала, ведь свои уши я вижу каждый день, когда в ванной комнате чищу зубы перед зеркалом.

Если ты уродлив, то не стоит пинать зеркало: или ногу повредишь, или зеркало разобьешь, а красивее не станешь.

Стервятник – это мужчина, живущий со стервами.

Показывали по „ящику“ самую красивую, якобы, девушку Петербурга. Она, конечно, не самая страшная, но если выйти на Невский проспект, то там каждая десятая девушка такого же уровня красоты, а каждая одиннадцатая, несомненно, красивее.

Еще несколько дней назад на улицах лежал снег и температура воздуха была ненамного выше нуля, а сегодня прямо с утра уже плюс двадцать и можно оставлять дома теплую куртку с теплыми ботинками. Но переход от зимы к лету столь стремителен, что половина людей на улицах не поверила в надежность тепла и на всякий случай не стала снимать зимнюю одежду, а другая половина поверила и сняла, и ловит кайф /в смысле, удовольствие/. Хорошо, что я принадлежу к той половине, которая верит.

Пятнадцатое мая. Вечер. Звонит телефон. Поднимаю трубку – приятный женский голос поздравляет меня с днем рождения. Я благодарю и объясняю, что мой день рождения зимой. Приятный женский голос уточняет: „А вы разве не Булгаков Михаил Афанасьевич?“ – „Нет, – отвечаю я. – Я – Александр О`Бухарь, алкогольный мастер, и с удовольствием выпью за здоровье именинника, Булгакова Михаила Афанасьевича, и за приятный женский голос“.

Говорят, Гомер на всех своих турнирах исполнял только две песни: „Илиаду“ и „Одиссею“. Первую он укладывал в три часа, а вторую в четыре. И, несмотря на то, что он был превосходным исполнителем, его почему-то никогда не просили повторить.

Петербургский „Зенит“ проиграл московскому „Торпедо“. Я узнаю об этом всегда одинаково. Один из моих соседей – страстный поклонник „Зенита“. И, когда его любимая футбольная команда проигрывает, он с горя выпивает литр водки, запивает литром пива и приходит ко мне в гости. Садится на полу в прихожей и минут десять, размазывая слезы по лицу, бормочет: „Просрал „Зенитушка“, голубчик, просрал!“ Потом начинает действовать алкоголь, сосед отключается, падает на пол и храпит так громко, что кот Боцман с перепугу забирается под кровать. Ну а я, чтобы прекратить этот милый концерт, хватаю здоровенного стокилограммового медведя под мышки и тащу обратно в его берлогу.

Если вам захотелось в туалет у станции метро „Выборгская“, то скорее прыгайте в метро и езжайте до Невского проспекта, возможно, при определенном везении вы до туалета доберетесь.

Говорят, на Невском в троллейбусах и автобусах на одного пассажира приходится в среднем одиннадцать с половиной контролеров, и особо усердны вот эти самые половинки.

Попробовал снова писать роман, но ничего не получилась. Целый год я был от него оторван, жил в другом измерении и, наверное, стал другим человеком. Раньше, до больницы, мне достаточно было сесть за стол, взять в руку ручку, раскрыть тетрадь, выбрать тему, сконцентрироваться и примерно через час я ощущал контакт с миром моего романа. В голове начинали рождаться нужные слова и предложения. Я приступал к работе и за два-три часа создавал страницу, реже две, нужного мне текста. А сегодня я сидел уже три часа и никакого контакта не ощущал. Я явно потерял форму – то психофизическое состояние, при котором можно писать /создавать/. А вот как ее вернуть, абсолютно не знаю.

Жизнь идет /протекает, летит…/ незаметно приятно /неприятно, легко, тяжело…/, если не размышлять о ее скорости. Мысли о смерти мешают нормально жить. Нормальный человек должен думать о жизни и ее проблемах. (Размышления на унитазе).

В городе появился специалист по изменению кристаллической структуры твердых тел. За сто долларов он обязуется приехать и продемонстрировать свои способности заказчику. Деньги у меня еще оставались, и мы с Маринкой решили устроить себе маленький праздник. Договорились по телефону с мастером, и вечером он приехал к нам домой. Мастер оказался женщиной лет сорока. Она взяла деньги вперед. Стремительно прошла в кухню и попросила принести кусок льда из холодильника и свежую газету. А потом она продемонстрировала нам два своих гениально простых опыта.

В первом случае она уложила лед в кастрюльку, поставила ее на горящий газ, и уже через две минуты лед превратился в воду. А во втором случае она скомкала свежую газету и сожгла ее на металлическом блюде. Через десять минут после своего прихода женщина стремительно ушла, потому что боялась не успеть обслужить всех позвонивших ей клиентов. Когда женщина-мастер ушла, Марина, давясь от смеха и хлопая в ладоши, спросила меня:

– Сашенька, а почему она попросила свежую газету? За это ей можно накинуть еще сто долларов.

Я согласился и побежал догонять женщину, чтобы вручить ей премию, но, к сожалению, не догнал.

Позвонил Марат. Рассказывал, что в районе Озерков появился настоящий мамонт. Он сбежал из зоопарка, где его принимали за лошадь Пржевальского и соответственно кормили. Мамонт с огромным удовольствием ест свежую майскую листву, людей близко к себе не подпускает, на собак не обращает внимания, также как и они на него. Любопытно. Но ехать и смотреть на мамонта почему-то не хочется, наверное, старею.

Когда человек умирает, занимаясь любимым делом, тогда многие люди считают, что смерть этого человека была достойной, возможно, красивой. Петрарка, к примеру, умер за письменным столом; Сент-Экзюпери умер, управляя самолетом; Сократ, выпив чашу вина, в которое и не стоило добавлять цикуту, вино бы и само управилось с Сократом. Я бы хотел умереть, занимаясь сексом с любимой женщиной, лаская желанное тело, получая и отдавая и не ощущая времени.

Сел за роман и сходу написал три страницы. Оказывается, чтобы писать /создавать/, я должен кого-то любить. Вот где скрывается источник моего творчества. Если я люблю, то это означает, что я пою, а если я пою, то это, в свою очередь, означает, что я – дышу, потому что, когда я не люблю, тогда не могу нормально дышать, то есть нормально жить, и начинаю угасать, думать о смерти и приближаться к ней. Прав был Владимир Высоцкий, когда об этом пел в одной из своих великолепных песен.

На гитаре играет гитарист, на пианино – пианист, на рояле – роялист, на бубне – бубнист, невропатолог играет на нервах, стоматолог – на зубах, а на чем же играет гинеколог?

В прихожей звонит звонок. Я открываю входную дверь, в квартиру осторожно входит сосед из сотой – Виктор Дзедун. В руках он держит букет алых роз.

– Здравствуйте, Александр, – говорит Виктор и протягивает букет мне.

– Здравствуйте, Виктор, вы, вероятно, ошиблись, меня не с чем поздравлять: день рождения в Новый год, еще раз жениться не успел.

– Александр, просто я переезжаю на другую квартиру, я одинокий человек, и мне совершенно не нужны три комнаты, мне нужна одна. Вот я и поменялся, теперь буду жить ближе к центру, недалеко от метро „Черная речка“, в однокомнатной квартире, за нее платить буду гораздо меньше, а поскольку я человек небогатый, то для меня это имеет большое значение. А цветы я принес в знак прощания, вы единственный из всех соседей, кто меня понимал. Вы даже не представляете себе, как приятно пообщаться с человеком, который тебя понимает. За пятьдесят один год я узнал всего двоих: первой была моя мама, но сейчас она живет в Китае и с ней непросто пообщаться, а второй человек – это вы, Александр, хотя у вас есть слабости – алкоголь и женщины, но с годами, я уверен, вы от них избавитесь и тогда сможете размышлять о смысле жизни. И тогда вы вспомните обо мне и моих словах.

Виктор протянул мне букет, и я не смог от него отказаться:

– Спасибо, Виктор, очень приятно было иметь такого соседа, как вы.

А потом я задал бестактный вопрос, хорошо понимая, что он бестактный, но какой-то бес ткнул меня в ребро и я спросил:

– Скажите, Виктор, а много ли у вас было женщин?

– Ни одной, я девственник и горжусь этим. Женщины отнимают силы, которые необходимы человеку для размышлений. А женщина нужна только для одного, чтобы род человеческий не угас, природа не наделили их нормальным интеллектом, поэтому все выдающиеся достижения принадлежат мужчинам. Все достижения человеческой культуры – это работа мужского интеллекта.

– А как же Цветаева, Ахматова, Кюри?

– Они, без сомнения, обладали мужским интеллектом, который, по иронии судьбы, попал в женскую оболочку.

– Но именно любовь к женщине позволяла большинству музыкантов, поэтов, художников создавать свои шедевры. Без любви они бы не смогли сделать то, что они сделали.

Виктор покраснел от возмущения и сказал:

– Категорически не согласен. Без любви они бы создали еще более совершенные произведения, а любовь – это болезнь, которая мешает нормально жить, зато помогает размножаться.

– Виктор, а как же ваша мама, вы же назвали ее первым нормальным человеком, который вас понимает?

– Я же не назвал ее умной, она так же глупа, как и все остальные женщины, но она единственная из женщин, которая меня понимает.

Виктор пожал мою руку и ушел. А я подумал, что у него от одиночества немного поехала крыша, и прав был Михаил, когда это заметил с первого взгляда.

Нормальный здоровый мужчина всегда сексуально озабочен. Если это не так, то ему необходимо обратиться к доктору или к воспитателю детского сада, или к гробовщику.

Каждой нормальной женщине – нормального мужчину. Не Емелю на печи. Не солдата, варящего щи из топора. Не лодыря, живущего припеваючи с помощью колдовской силы. А нормального настоящего мужика, который с удовольствием делает все сам.

Марина привела со своей работы, к нам в гости, чукчу Николая. Он приехал в командировку из отдаленного района Чукотки. Человек прожил там пятьдесят лет и никогда не видел живого еврея, живого негра, живого китайца. Кругом одни чукчи. После двухсот граммов водки Коля искренне признался: „Это однообразное вращение чукотских морд так сильно надоедает, что сдают нервы и ничего не можешь с собой поделать – выскакиваешь из юрты на открытое пространство и бежишь, бежишь, бежишь километров сто-сто пятьдесят, и успокаиваешься и возвращаешься обратно, и снова живешь и работаешь, а иногда даже и любишь“.

Говорят, Илья Муромец до тридцати трех лет обижал только мух и комаров, а в тридцать три он впервые попробовал водки и пошел обижать всех, кто под руку попадался.

Сегодня пил водку с одним старым-старым коммунистом. Он самого Ленина видел живьем. И общался с ним запросто (как сейчас со мной). Я и не знал даже, что Ленин был последним египетским фараоном. Все его друзья об этом знали, поэтому и похоронили по египетским правилам. Вот только при строительстве пирамиды допустили ошибку – сделали ее в десять раз меньше, чем полагается. И без макушки.

Для моего деда слово „коммунист“ самое страшное ругательство. И когда бабушка изменила ему с тремя неграми одновременно, а дед их случайно застукал за этим занятием в своей квартире, тогда он орал на весь Петербург: „От коммунистов ничего другого я и не ждал, телевизор и тот сломали!..“ Но бабушка и негры были беспартийными. Коммунистом был сам дед.

Метро. Еду в грохочущем, скрежещущем, завывающем, поющем песню подземных жителей вагоне. Вдруг забарахлило освещение: то погаснет, то загорится, то погаснет, то загорится. А люди вокруг угрюмые, серые, молчаливые, испуганные. Чувствуется, что песенка-то им не по душе. Из другого мира песенка. Может быть, гномы ее поняли бы. А может, они ее и поют. Грохочут. Завывают. Скрежещут. У-у-у!..

Какая удивительная женщина рядом стоит. Стоит. Молчит. Слушает. Красивая. А может быть, и не очень. Может быть, и страшненькая. Трудно разобраться: освещение то вспыхнет, то погаснет, то вспыхнет, то погаснет. И вот, когда вспыхнет – женщина страшная, а когда погаснет – красивая. И так это мне приглянулось-понравилось, так сердечко мое тронуло: и вагон поющий, и освещение мигающее, и женщина страшно-красивая, что расслабился я, расчувствовался, прижался щекой к женскому плечу и заплакал, не выдержал, оросил ее курточку кожаную щедрыми мужскими слезами. И время так быстро пролетело, так стремительно, что не успел я и заметить, как доехали от станции „Гражданский проспект“ до станции „Академическая“, где женщина и вышла, а я вроде бы поехал дальше в грохочущем, скрежещущем, завывающем, поющем песню подземных жителей вагоне.

Если из Петербурга удалить всех хамов, то оставшееся меньшинство поместится в одном трамвае. К сожалению, меня в этот трамвай не впустят.

Помню, в молодости я вел здоровый образ жизни: занимался спортом – прыжками в высоту с шестом, почти не курил, пил только чай и кефир, а алкогольные напитки даже и не нюхал. В тот период моей жизни я часто слышал от умных людей (они проверили это на собственном опыте), что чем больше портвейна перед соревнованием выпьет спортсмен, тем выше /круче/ будет его спортивное достижение. Я поверил опытным людям и однажды во время соревнований выпил в раздевалке, впервые в моей жизни, два литра портвейна „Агдам“. Затем я вышел в сектор, разбежался и с первой же попытки взял высоту – шесть с половиной метров. Планка даже не шелохнулась. Но судьи результат не захотели зачитывать, потому что прыгать надо было с шестом.

Двадцать пятое мая. Звонит телефон. Поднимаю трубку. Приятный женский голос поздравляет меня с днем рождения. Я благодарю и объясняю, что мой день рождения зимой. Приятный женский голос уточняет: „А вы разве не Шолохов Михаил Александрович?“ – „Нет, – отвечаю я. – Я – Александр О`Бухарь, влюбленный в жизнь казак, и с удовольствием выпью за здоровье именинника и за приятный женский голос“.

Мой знакомый историк по увлечению и мясник по труду рассказывал, что на стене одного из казематов Петропавловской крепости висит топор, которым царь Петр Первый прорубал окно в Европу. Топор настолько велик, что его не смогут поднять трое нормальных мужчин. А царь Петр не любил с ним расставаться. Когда было нужно, он им и брился, и хлеб резал, и головы рубил. А когда ходил на сексуальное общение с женщиной, то клал топор под подушку, если он туда влезал /помещался/.

Говорят, Петр Первый родился тридцатого мая, а Санкт-Петербург основали /заложили/ двадцать восьмого мая, – получается, что не Петр Первый был основателем города. Но тогда кто? Может быть – этот иностранец с именем Санкт?

Весна прошла. Обидно, черт возьми. Я только начал к ней привыкать, а она уже прошла. И ничего толкового сделать не успел. Даже морду никому не набил.

Маринка живет у меня уже целый месяц. Она сутки проводит на работе, а потом на двое суток приезжает ко мне. И каждый раз, приезжая с работы, она дарит мне одну маленькую розу. Раньше я дарил женщинам розы, а теперь розы дарят мне. Вначале я попытался этому воспротивиться, но Маринка обиделась и сказала, что это цветы наших отношений, а они (отношения) настолько хороши, что нуждаются в свежей розе на столе. Я не стал с ней спорить, и теперь, приезжая с работы, сияющая Маринка вручает мне свежую розу, потом минут пять мы целуемся и лишь после того, как у меня встает член, а у Маринки влажнеет ее пещерка, мы относим розу в комнату, вытаскиваем из вазы старую и подвявшую и суем в вазу свежую. А потом Марина идет в душ, а я, естественно, залезаю к ней, и мы начинаем заниматься сексом. Потом я кормлю Маринку обедом, который всегда готовлю к ее приходу.

После обеда мы ложимся на часок в постель и включаем телевизор. Кстати, запах от трупа полностью устранить не удалось. И Маринка, когда мы занимаемся любовным танцем на диване, иногда интересуется:

– И чем же таким вкусненьким ты пропитал свой диван?

На что я не могу ответить точно и поэтому придумываю различные варианты, типа: „Пот гномов“ или „Сперма эльфов“. Маринке нравится моя фантазия, она, как правило, смеется, а потом в награду за удачное название овладевает мной в какой-нибудь позе. Обычно она предпочитает находиться сверху.

Признаюсь, очень приятно ласкать женщину языком. Не знаю, кто больше получает удовольствия – я или женщина? В эти сладкие мгновения ощущаю себя музыкантом, играющим на очень красивом инструменте различные мелодии кайфа. Несомненно, в моих жилах течет кровь Бетховена или Моцарта.

У нас с Маринкой медовый месяц. Правда, он уже закончился, но я надеюсь, что второй будет не хуже. А сегодня Маринка на работе, а я сижу и пишу свой роман. За месяц он потолстел вдвое. Слава богу, я снова в форме, то есть опять обрел то психофизическое состояние, которое позволяет мне творить.

Если, добиваясь реальной цели, упорствуешь достаточно долго, то, как правило, приходит и удача, и ты этой цели достигаешь. Большинство людей не может дожидаться удачи, большинство ломается и сворачивает с дороги, хотя некоторым до удачи оставалось полшага.

Зазвонил телефон, я поднимаю трубку и слышу голос дедушки Петра. В прошлом дед был бравым военным моряком и поэтому его громкий командный рык меня немного оглушил, я даже отодвинул телефонную трубку подальше от уха:

– Здравствуй, Александр!

– Здравствуй, дед.

– Ты целый месяц на берегу, а к нам не соизволил приехать, мальчишка, ты просто обязан приехать к нам и познакомиться со своим дядей Львом Петровичем.

– Извини, дед, я был занят. Искал работу.

– Знаю я твою работу, не сомневаюсь, что ты, внучек, залез на бабу и забыл слезть. Скорее одевайся, и через час мы тебя ждем. Люсенька приготовила борщ, можешь купить водки, под борщ хорошо пойдет.

И дед повесил трубку. Странно, дед никогда раньше не пил, год назад он впервые попробовал водку – она ему не понравилась. Но прошел год, и дед стал другим человеком, теперь он заказывает водку под борщ. Но в одном он прав: в течение месяца я должен был к ним приехать в гости и познакомиться с моим дядей Львом, которому еще только полгода. Я одеваюсь и еду к деду. По дороге забегаю в магазин, покупаю водки для деда, цветы для Люси и погремушки для дяди.

Дед почти не изменился, седой крепкий мужчина, которому не дашь больше шестидесяти. А вот его жена Люся, двадцатипятилетняя голубоглазая блондинка, которая до родов была худой как щепка, потолстела и похорошела. Теперь на ее фигуру приятно посмотреть, там есть за что подержаться.

Дед держит на руках своего маленького сына Левушку, голубоглазого брюнета, и все трое улыбаются мне. Я вхожу, закрываю за собой дверь, и дед целует меня в правую щеку, а Люся в левую. От нее пахнет парным молоком, что, впрочем, естественно, потому что она, наверняка, кормит своего сына грудью. Довольный дед говорит:

– А вот и Александр, не прошло и года, как он снова нас посетил.

– Дед, я же не виноват, что попал в больницу. У вас прекрасный сынуля, поздравляю.

Я протягиваю розы Люсе. Она краснеет от удовольствия и говорит:

– Спасибо, Саша, кроме тебя, мне никто цветов не дарил.

А дед ворчит:

– Люсенька, я не признаю цветы. Это эфемерный, призрачный подарок, а вот о материальных подарках я не забываю никогда.

Мы проходим на кухню и садимся с дедом за стол, на котором стоят две тарелки с дымящимся борщом. Левушка начинает капризничать, и Люся уносит моего дядю в комнату, вероятно, он захотел покушать. Я ставлю на стол бутылку водки, а дед достает две стопки, потом откупоривает бутылку, наливает по полной, чокается со мной и говорит:

– Александр, за твое выздоровление.

Он выпивает водку и начинает есть борщ. Я сомневаюсь с минуту и тоже выпиваю, а потом спрашиваю:

– Дед, в чем дело, ты же не пил алкоголя?

– А я и сейчас не пью. Чтобы жить с Люсенькой, мне необходимо все время находиться в хорошей физической форме.

Дед отрывается от борща и снова наливает по полней стопке, чокается со мной, выпивает и говорит:

– Сегодня у меня есть повод, предстоит серьезный разговор.

Я тоже выпиваю и начинаю есть борщ, он оказывается очень вкусным. Дед с гордостью говорит:

– Борщ Люсенька готовила.

Я отрываюсь от борща и спрашиваю:

– А с кем ты будешь серьезно разговаривать?

– С тобой, Александр.

– А что случилось, дед? Ты начинаешь меня пугать.

Дед снова разливает по стопкам водку, мы выпиваем и он отвечает:

– Понимаешь, Александр, до родов мы с Люсенькой занимались сексом два раза в неделю, и нам обоим этого хватало, а после родов у Люсеньки произошли какие-то изменения и ей нужно каждый день. Она меня измучила, я не могу каждый день, ведь не мальчик давно! Но Люсенька этого словно и не замечает, пристает ко мне и трахает, я уже боюсь умереть, занимаясь сексом.

– Дед, но это прекрасная смерть, – смеюсь я, но дед не принимает моего юмора:

– Прекрати зубоскалить.

– Хорошо, дед, только я не могу тебе помочь в этом вопросе, я же не доктор. Тебе нужно посоветоваться с доктором и поднять свою потенцию.

– Доктора в жопу, здесь доктор не поможет.

Дед наливает еще по одной, мы выпиваем и он продолжает:

– Александр, здесь сможешь помочь только ты, других близких мне людей, которым можно это поручить, у меня нет.

Я, все еще ничего не понимая, спрашиваю:

– И как же я тебе помогу, дедуля?

– Ты будешь ее трахать две раза в неделю, нет, лучше три, и трахать как следует, сил у тебя полно, ты еще молодой, и этим ты сохранишь нашу семью и мое здоровье. Я тебя очень прошу сделать мне этот подарок.

После этих слов деда я чуть не подавился борщом. Я молчал с минуту, потом уже сам разлил по стопкам водку, выпил и сказал:

– Ну ты, дед, даешь! Ты кого из меня пытаешься сделать?

– Александр, я не хочу обращаться к чужим людям, мы с Люсенькой обсудили этот вопрос и пришли к общему мнению, что лучшая кандидатура – это ты.

Я с удивлением спросил:

– Дак Люся в курсе этого дела?

– Конечно, в курсе, у нас с ней нет друг от друга тайн, я предложил ей найти любовника где-нибудь на стороне, но она категорически против, боится, что это может разрушить нашу семью И тогда мы подумали о тебе, ты нашу семью разрушать не будешь.

– Ну конечно, не буду, я же люблю тебя, дед. Но трахать твою жену мне как-то неудобно.

– Александр, вот именно для этого я и попросил тебя купить водки.

Дед снова разлил по стопкам водку и проворчал:

– Выпей, внук, и все будет удобно. И воспринимай это как помощь своему родному деду.

Дед все прекрасно рассчитал, трезвый я бы ни за что не согласился на это мероприятие, но сейчас, немного опьянев, согласился:

– Хорошо, дед, я постараюсь тебе помочь.

– Вот и отлично, начнешь помогать прямо сегодня, – сказал дед и вышел из кухни, прикрыв за собой дверь.

А через пять минут в кухню вошла Люся в коротеньком халате, который не закрывал ее красивых ног, с распущенными светлыми волосами. Лицо Люси было красным от смущения. Она села рядом со мной и сказала:

– Левушка уснул, а Петенька пошел в магазин.

Потом она налила себе стопку водки, выпила и спросила:

– Саша, я, наверное, нехорошая женщина, а?

Я выпил свою водку и ответил:

– Ты нормальная женщина, в твоем возрасте после родов многие женщины становятся ненасытными… в сексуальном плане, в них просыпаются суперсамки.

– Саша, пускай я дрянь, но мне до безумия хочется мужской ласки. Потрогай ее, она ведь уже мокренькая.

Люся вдруг взяла мою руку и положила ее себе между ног. Трусов на ней не было. Пещерка действительно была мокрой. Я мгновенно возбудился, но атаковать Люсю все еще не решался. Люся пересела ко мне на колени, продолжая моей рукой гладить у себя между ног, и прошептала мне на ухо:

– Сашенька, сделай мне этот подарок – войди и кончи в меня.

Уже сильно возбужденный, я снял Люсю с моих коленей, встал, отодвинул с края стола тарелку с недоеденным борщом, посадил на этот край Люсю, задрал ей снизу ее халатик, расстегнул ширинку на брюках, выпустив возбужденного „гладиатора“, раздвинул ее ноги и вошел на треть. И Люся сразу кончила. Она так сильно хотела мужчины, что кончила после первого прикосновения моего члена. Глаза ее были закрыты, а тело подергивалось в судорогах.

Через минуту она открыла глаза, обхватила меня руками за поясницу и заставила войти до конца. И снова кончила, закрыла глаза и задергалась в судорогах. Потом я начал свои движения, то ускоряясь, то замедляясь, с удивлением наблюдая за Люсиными оргазмами: они следовали один за другим, с частотой – один оргазм в минуту. Через полчаса я не смог больше сдерживаться и тоже кончил. Люся в то же мгновение потеряла сознание. Я подхватил ее на руки и вышел из кухни.

В прихожей стоял улыбающийся дед. Он, похоже, никуда не уходил. Дед забрал у меня Люсю и унес ее в комнату. Через минуту он возвратился со словами:

– Пусть девочка поспит, ты отлично ее ублажил, спасибо, Александр, ты – истинный О`Бухарь, за что тебя и уважаю.

Дед обнял меня, поцеловал в щеку:

– Через два дня снова приезжай.

– Дед, но у меня сейчас роман с женщиной. Ее зовут Марина. И мы вроде бы любим друг друга.

– Александр, в твои годы я мог ублажить троих за сутки, так что не ломайся, раз ты взялся за дело, необходимо его закончить.

– Дед, и сколько по твоим расчетам я должен ублажать Люсю?

– Минимум – три месяца, а дальше посмотрим, как она будет себя чувствовать.

– Хорошо, дед, через два дня я приеду.

– Ну вот и отлично, я знал, что на Александра О`Бухаря можно положиться, и не ошибся.

После этих слов он пожал мне руку и выпустил из квартиры, сказав на прощание:

– Не забудь застегнуть ширинку.

Улыбка Джоконды – это улыбка удовлетворенной женщины. Улыбка медузы Горгоны – не удовлетворенной.

Ненавижу женщин, манную кашу и фараонов /ментов/. (Из записной книжки одной маленькой девочки).

Я ехал от деда домой и размышлял о том, что сегодня дед собственноручно вынудил меня трахнуть его жену. И я не жалею, мне было очень приятно. Конечно же, я сильно сомневался, прежде чем сделать это. А дедуля, хитрован дедуля, вначале напоил меня водкой, которую я же и купил, а потом выдал свою просьбу в таком виде, что я не смог отказать. Да и Люся была очень напористой, не хуже деда, два сапога – пара, взяла да и трахнула меня, хотя со стороны казалось, что трахаю я. И теперь я очень хочу повторения. В общем, в ближайшие месяцы мне придется жить очень активной сексуальной жизнью. Два дня с Маринкой, а третий – с Люсей, без выходных; двадцать дней в месяц – с Маринкой и десять – с Люсей. До больницы, до встречи с Дианой я примерно в таком режиме и жил, и мне это очень нравилось. Ощущая себя сильным, я тогда написал свой первый роман, который не хотят издавать. И опять я буду жить с двумя женщинами и дописывать свой второй роман. Мне кажется, что без женщин я не смогу писать романы. Все-таки очень хорошо, что они (женщины) существуют. Без них я бы, наверное, умер от скуки. Нет, скорее всего, я бы вообще не родился (гениальная мысль!).

Если бы на свете не было женщин – я бы их выдумал.

„Любимый, делай со мной все, что захочешь“, – сказала мне одна молодая милая женщина, с которой я познакомился два часа назад. Я пошел ей навстречу. Я снял с нее джинсы, рубашку, носочки и трусики. Засунул все это в полиэтиленовый пакет, добавил туда камень и швырнул пакет в темные воды Невы.

Сегодня день защиты детей. А защищать их необходимо от взрослых. Какие же мы, взрослые, сволочи.

Я понял наконец, почему мне из всех произведений Достоевского Федора Михайловича больше всего нравиться роман „Идиот“. В этой книге больше всего светлой поэзии.

Маринка впервые выразила недовольство мной. Она пришла с работы, а обед я не приготовил, потому что последние пятьсот рублей у меня недавно отняли. Маринка загрустила, так как получка у нее только через неделю. А я денег в дом не приношу, поскольку не работаю. Мне, конечно же, немножечко стыдно, но Маринка об этом не знает. Я поприставал к ней с ласками, но Маринке ничего не хотелось, она легла в постель и уснула. А я со вставшим членом пошел звонить Михаилу, который вчера обещал мне одолжить денег.

Михаил меня тоже очень разочаровал, потому что все деньги вложил в ремонт машины. Он, говнюк, не сказал мне, что если бы я позвонил утром, то получил бы пару сотен. Я, кстати, не забыл поинтересоваться:

– Михаил, я все время забываю тебя спросить: а кем ты ощущаешь себя в пьяном состоянии?

Михаил задумался на минуту и ответил:

– После первых ста граммов – восходящим утренним солнцем, после вторых – соловьем в весеннем саду, готовым запеть, после третьих – поющим соловьем, после четвертых – орлом, готовым взлететь высоко над землей, после пятых – орлом, парящим высоко над землей, после шестых – дельфином, пересекающим океан, после седьмых – во мне просыпается человек, после восьмых – этот человек идет на работу и улыбается всем встречным людям, после девятых – этот человек становится мужчиной, который хочет женщину, после десятых – этот могучий улыбающийся мужчина трахает всех доступных женщин, после одиннадцатых – заканчивается рабочий день и мужчина едет к жене и детям, после двенадцатых – притяжение земли становится таким сильным, что я падаю на пол рядом с кроватью в собственной квартире и не могу до утра преодолеть это притяжение, ощущая себя кукурузным початком в жопе у негра.

Михаил повесил трубку. А я сел писать роман.

Понял, наконец, почему я не пишу о Париже. Я там не был.

Говорят, когда Гомер создавал в своих поэмах сцены насилия и гибели, он смеялся так громко, что из окон вылетали стекла (или материал, их заменявший).

Я сел писать роман и через десять минут забыл о деньгах, которых у меня нет, о Михаиле с его тоской по выпивке, о Маринке, спящей на моем диване, потому что сумел уйти в мир, где мне весело и спокойно, где исчезает привычное время и пространство и возникает новое, как правило, непривычное, потому что, начиная создавать какую-то сцену, я совершенно не знаю, чем закончу, и иногда окончания получаются столь неожиданные для меня, что я кричу на всю квартиру. Вот и сегодня, прочитав написанное мной только что, я заверещал так громко, что разбудил Маринку. Она проснулась, встала совершенно голая с дивана, надела тапочки, подошла, позевывая, ко мне, села на колени, обняла меня за шею и спросила:

– Шурик, кто это заревел диким голосом, будильник или ты?

От Маринкиных шикарных волос пахло яблоками (она перед сном вымыла голову яблочным шампунем), а от тела – свежеиспеченным хлебом. Чем бы Маринка ни мылила свое красивое тело, от него всегда пахнет свежеиспеченным хлебом. Этот запах меня очень возбуждает. Я мгновенно забываю о романе, обнимаю ее желанное тело и мурлычу в ее ухо:

– Марина-Мариночка, рыжее чудо, я так по тебе соскучился, словно мы не виделись целый месяц.

– Шурик, мы не виделись сутки, но я тоже хочу тебя.

Моя левая рука скользнула на ее левую грудь, а правая забралась между ног, и я спросил:

– Что это я нашел?

Маринка разулыбалась:

– Ты нашел вход в пещеру эльфов, и, по закону джунглей, теперь ты – владелец этой пещеры, в любое время дня и ночи ты можешь туда войти, прикажи, о, повелитель, и вход в пещеру откроется.

Я не успеваю ничего сказать, потому что Маринка целует меня в губы. Мы целуемся минуты две. Мой „гладиатор“ готов к погружению уже давно. Маринка это чувствует и поэтому возбуждается очень быстро, ее „рыжая проказница“ (так она называет свою пещерку) увлажняется. Я ласкаю ее пальцем. Маринка мычит мне в ухо:

– Божественно, сэр, эта просто божественно.

Еще через полминуты Маринка вскакивает с моих коленей, подходит к дивану, залезает на середину, встает на колени ко мне спиной и нагибается вперед до упора, то есть утыкается головой и руками в диван. Не буду скрывать: меня очень возбуждает, когда женщина принимает такую позу. Я с жадностью смотрю на ее толстенькую попку, стройные ножки и раскрывшиеся влажные губки, в обрамлении рыжих волос. Сейчас эти губки похожи на цветок, который я называю розой экстаза.

Я вскакиваю со стула, одним движением снимаю с себя спортивные штаны и трусы и встаю на колени позади Маринки. Мой окаменевший „гладиатор“ в сантиметре от желанной цели. И я забываю об окружающем мире, потому что мой „гладиатор“ погружает свою голову в ее раскрывшийся цветок. Но войти глубже я ему не позволяю. Я выхожу и снова вхожу на три-четыре сантиметра в течение двух-трех минут. Выхожу и вхожу.

Маринка неожиданно просит:

– Сашенька, шлепни меня по попке.

Я довольно сильно шлепаю ее по попе ладошкой раза три и вгоняю «гладиатор» до упора. Маринка вскрикивает, и мы замираем на полминуты, а потом вдруг я теряю контроль над собой и начинаю ритмично входить и выходить на полную глубину и изо всех сил. Маринка после каждого моего толчка громко стонет и иногда восклицает:

– Ай! Сашенька! Проткни меня насквозь!

А потом мы одновременно кончаем, и я не могу не закрыть глава, дергаюсь в судорогах и рычу, как тигр над только что поверженной антилопой. Потом мы лежим рядам без движения минут пятнадцать с закрытыми глазами, довольные и счастливые. Маринка первой приходит в себя и говорит:

– Шурик, ты был великолепен, опять забросил меня в космос, где я ощущала себя совершенной и бессмертной, но сейчас, к сожалению, вернулась в свое тело, которое хочет кушать.

Я целую нежную Маринкину грудь, потом встаю с дивана и иду на кухню – готовить геркулесовую кашу и кофе. Других продуктов у нас нет. Мы все съели. Если я не займу у кого-нибудь из знакомых денег в долг, то уже завтра мы начнем голодать.

Минут через десять на кухню вслед за мной приходит Маринка. На ней нет одежды, так же как и на мне. Очень приятно побродить по собственной квартире в жаркий летний денек голому, а если рядом бродит обнаженная красивая молодая женщина, то это вдвойне, нет, втройне приятно. Я стою рядом с плитой и помешиваю кашу. Маринка подходит ко мне сзади, плотно прижимается своим телом и начинает меня тихонько щекотать под мышками. Я очень боюсь щекотки в этих местах, поэтому дергаюсь всем телом и визжу на всю квартиру высоким женским голосом:

– Мариночка, перестань! Я опрокину кашу, и мы останемся без обеда!

Маринка перестает меня щекотать, обнимает меня за живот и говорит:

– Сэр, на обед я бы хотела съесть парочку котлет по-киевски с пюре из картофеля и салатом из свежей капусты.

– Детка, котлеты будут немного позднее, наверное, в четверг, и исключительно после дождя. А сейчас овсянка, мэм.

Маринкины руки вдруг опускаются вниз и начинают активно теребить мой обмякший и маленький, уже не «гладиатор», а «стручок сопливый» (так шутит иногда Маринка). От ее активных приставаний он просыпается и начинает крепчать; это не входит в мои планы, потому что я собираюсь доварить кашу до готовности и накормить голодную женщину. Я дергаюсь всем телам, пытаясь ускользнуть от ее рук, и роняю кастрюльку с почти готовой кашей на пол. Маринка отпускает меня и громко смеется, словно увидела (или услышала) что-то смешное, а мне не смешно, потому что геркулеса больше нет. И голодную женщину я могу угостить только кофе и сексом.

Как правило, мужчина и женщина забираются в постель не ради продолжения рода человеческого, на самом деле они стремятся получить удовольствие, и в этом они отличается от животных, которые забираются в постель исключительно ради продолжения рода (человеческого?).

Иногда хочется повторить вчерашний день. Настолько успешно он прошел. Но хрен под мышку, как говорил Эзоп, жуй сегодняшний.

В комнате звонит телефон. Поднимаю трубку и слышу голос деда:

– Здравствуй, Александр, как твои дела?

– Привет, дед. У меня все в порядке.

Дед секунд двадцать сопит в трубку, а потом спрашивает:

– Александр, ты не мог бы сегодня приехать?

– А что случилось, ведь я был у вас вчера? И, вроде бы, все остались довольны.

Дед, наверное, от смущения, кашляет в трубку и говорит:

– Вчера все было отлично, ты был на высоте, и Люсенька была довольна, а когда Люсенька довольна, тогда и сынок Левушка тоже доволен. А сегодня у Люсеньки истерика, она хочет повторение вчерашнего.

– Дед, но у меня Маринка пришла с работы, и мы занимаемся друг другом.

– Александр, но ты приедь на часок к нам, а потом езжай к своей любимой и продолжай свое дело. Александр, Люсенька плачет уж полдня, а вместе с ней плачет и Левушка.

Я вдруг вспоминаю, что у меня осталась последняя десятка, и говорю об этом деду, с надеждой, что он от меня отстанет.

– Дед, у меня закончились деньги, и я не могу даже оплатить проезд в транспорте до тебя.

– Ерунда, – радостно рычит дед. – Доедешь до меня «зайцем» а я тебе ссужу пару тысяч, у меня сейчас есть деньги.

Эта пара тысяч вдруг становится для меня маленькой удачей. Я смогу на ужин приготовить Маринке котлеты по-киевски. А еще я смогу оттрахать как следует Люсю. Она очень хочет повторения вчерашнего. Будет ей повторение. Я вспоминаю наш вчерашний секс и начинаю возбуждаться, похоже, мой «гладиатор» не прочь съездить в гости к Люсиной блондинистой киске, ну, естественно, вместе со мной. А потом я куплю продукты, и мы вернемся к Маринке. И мой «гладиатор» будет продолжать покорять Маринкину «рыжую проказницу» и рассказывать ей о своих впечатлениях после общения с Люсиной киской. Я же, конечно, ничего Маринке рассказывать не буду, потому что это моя маленькая мужская тайна.

Я с минуту молчу, потом тяжело вздыхаю и соглашаюсь:

– Хорошо, дед, но только пару тысяч ты мне не ссужаешь, а даешь в долг.

Дед радуется:

– Ты молодец, я знал, что на Александра О`Бухаря можно положиться, через час жду тебя.

И дед повесил трубку. А я прошел на кухню, где обнаженная Маринка пила кофе из большой кружки, и сказал:

– Мариночка, позвонил дед, он одолжит мне пару тысяч, так что мы спокойно доживем до твоей получки.

– Прелестно, сэр, но я бы не хотела тебя отпускать, мы бы попили кофе и потом бы снова занялись любовью.

– Мариночка, но ты же хочешь кушать, наверное, не меньше, чем я. И поэтому я попью кофе и поеду к деду. Это займет примерно два часа.

– А что я буду делать? Телевизор надоел, все белье выстирано, и спать я не хочу.

– Ты почитаешь книгу Эдуарда Лимонова «Укрощение тигра в Париже», я недавно ее купил.

Маринка сморщила свое симпатичное лицо:

– Лимонов? Не знаю такого. А книги Эдуарда Апельсинова у тебя случайно нет? – и довольная собой, Маринка рассмеялась.

А я быстренько оделся, чмокнул Маринку в пухлые губки и поехал к деду.

Дорогая, я буду любить тебя вечно, как и предыдущих моих жен.

Время – это пиво в моем стакане, которое я жадно пью.

Я уверен: самые красивые женщины живут в Петербурге. Выйдешь на улицу в теплый летний денек, и настроение сразу же поднимается /улучшается/ от обилия красивых женских фигурок с минимальным количеством тряпочек на телах. Обожаю лето за полураздетых женщин на улицах.

Жизнь тридцатисемилетнего здорового мужчины прекрасна, но это исключительно мое субъективнее мнение. Возможно, существует множество мужчин, которые со мной не согласятся. Но я таких мужчин не пойму, а они не поймут меня.

Я «зайцем» доезжаю на трамвае до станции метро «Проспект Просвещения». Кстати, кондуктор в трамвае, подойдя ко мне, спросил:

– У вас карточка?

Я кивнул, хотя карточки у меня не было, и он от меня отстал.

А в метро бесплатно проскочить трудно. Ну, если бы я был пьяным, то несомненно проскочил бы, но я не был пьяным, потому купил жетон и прошел по-честному на эскалатор. Позади меня, ступенькой выше, встала пара шестнадцатилетних влюбленных; они обнимались и целовались, никого и ничего не замечая. И иногда, видимо, от восторга, юноша поднимал девушку в воздух и падал прямо на меня. Я не обращал на это внимания, потому что влюбленные были маленького, ниже среднего, роста. Выходя с эскалатора внизу, я не дал им упасть на гранитный пол, юноше это бы не понравилось, я поймал их и прислонил к стене, но они этого даже не заметили.

Через полчаса я позвонил в квартиру деда. Открыла Люся. Лицо ее опять было красным, светлые волосы распущены, а знакомый коротенький халатик полностью открывал стройные ножки.

Она чмокнула меня в щеку и сказала:

– Здравствуй, Саша, раздевайся и проходи в комнату, Петенька ушел гулять с Левушкой. Ты не встретил их на улице?

– Нет, – ответил я, снял ботинки и прошел в комнату.

На столе стояла недопитая наполовину бутылка водки, две стопки и десяток бутербродов с черной икрой. Дед обожает черную икру, как и мой Боцман, а я отношусь к ней довольно равнодушно, под водку для меня нет ничего лучше соленого огурчика. Люся разливает по стопкам водку и говорит:

– Саша, вчера мы стали близкими людьми, раньше ты был внуком моего любимого мужа, я относилась к тебе с нежностью как к надежному другу, а со вчерашнего дня ты стал для меня мужчиной, которого я постоянно очень сильно хочу. Это не означает, что я в тебя влюбилась, вовсе нет, я продолжаю любить Петеньку и Левушку. А к тебе у меня страсть, сексуальная жажда сучки, ты уж извини за сравнение, но я это очень хорошо понимаю, и давай немного выпьем, а то я перенапряжена.

Я поднимаю свою стопку, чокаюсь с Люсей, выпиваю и думаю, что о сексуальной жажде сучки она сказала очень даже неплохо. А у меня к ней вовсе не сексуальная жажда кобеля (вернее не только), как может показаться с первого взгляда. У меня к ней желание, любопытство и жалость. Мне очень жаль эту молоденькую красивую женщину, потому что деду, как бы он не хорохорился, восемьдесят семь, и он впрягся не в свою телегу. Он это прекрасно понимает, поэтому и вызывает меня на помощь. В одиночку с такой сучкой он очень скоро загнется, так что придется мне отрабатывать за моего деда. Тем более что эта работа мне не в тягость. Люся разливает по стопкам водку, чокается со мной и говорит:

– Саша, скушай бутерброд с икрой, а то опьянеешь.

Потом заставляет меня взять стопку с водкой и продолжает:

– Между первой и второй перерывчик небольшой, – и выпивает водку.

Я с удивлением смотрю на нее:

– Люся, а ты что, часто пьешь? О небольшом перерывчике между первой и второй обычно говорят мои знакомые алкаши…

Люся смущается и отвечает:

– Нет, я пью очень редко, но так говорит мой папа, когда пьет водку, мне почему-то это запомнилось, а ты почему не пьешь? Пей, и я буду меньше стесняться.

– Да, наверное, надо немного выпить, а то я тоже немного стесняюсь.

Я выпиваю водку, ставлю стопку на стол и жую бутерброд с черной икрой. Слой икры в два раза больше толщины куска хлеба и в полтора раза больше слоя масла. Но в сумме это действительно вкусно. А я привык к бутербродам, где булка занимает львиную долю объема, наверное, поэтому и был равнодушен к бутербродам с икрой.

После второй стопки водки Люся заметно опьянела, в этом она похожа на Маринку. Стыдливый румянец с ее лица сошел, она заулыбалась, а глаза хищно заблестели:

– Саша, ответь мне, тебе вчера было хорошо со мной?

– Ну конечно, хорошо, иначе я бы не приехал сегодня к тебе.

Люся довольно улыбается и так же, как и вчера, пересаживается ко мне на колени и начинает расстегивать мою рубашку:

– Саша, а у тебя есть волосы на груди? Я обожаю, когда у мужчины волосатая грудь.

– К сожалению, волос на груди у меня нет.

Люся снимает с меня рубашку и футболку и бросает их на пол и говорит:

– Ерунда, мужчины без волос меня тоже возбуждают.

Потом она начинает целовать мою шею и плечи, а я перебираю ее красивые светлые волосы и вдыхаю запах свежего сена и парного молока. Люся очень приятно пахнет. Я беру в рот ее ухо и массирую его языком, на что женщина реагирует очень непривычно, больно кусает меня за плечо и пищит:

– Перестань, я боюсь щекотки!

Я выпускаю ухо изо рта, а Люся расстегивает свой халатик и обнажает ставшие после родов крупными груди и говорит:

– Попробуй молочко, оно должно тебе понравиться.

Я не помню вкуса женского молока, потому что последний раз пил его тридцать пять лет назад из маминой груди, когда мне было два года. Потому я с интересом наклоняюсь, беру в рот крупный сосок и начинаю осторожно сосать. Молоко оказывается сладковатым и, по сравнению с коровьим, кажется разбавленным водой. Через полминуты Люся закрывает глаза, и ее тело сотрясают судороги. Она уже кончила. Ничего себе, деду повезло! Я проверяю между ее ног и обнаруживаю, что ее киска уже расчувствовалась и разошлась на полную катушку, она свободно впустила в себя не один, не два, а все четыре пальца. Классная киска! Вобрала в себя четыре моих пальца на правой руке, и когда я ввел их до упора, начала их пожимать: то сожмет, то отпустит, то сожмет, то отпустит. У меня сложилось впечатление, что она таким образом здоровается со мной. Славная киска! Такие мускулистые пещерки мне еще не встречались. А те, которые попадались мне, как правило, вначале были тугими, и я с трудом входил, а потом они становились обмякшими, мокрыми и широкими, и я их почти не ощущал. А Люсина спортсменка полминуты сжимала и отпускала четыре моих пальца. А потом Лося кончила. А мой «гладиатор» снова встал. До этого он был в расслабленном состоянии, вероятно, когда я сосал молоко из Люсиной груди, то не чувствовал себя мужчиной.

Люся открыла глаза:

– Пойдем на кровать, я хочу обладать твоим членом, он в два раза больше Петенькина, а других у меня не было, я очень хочу на него посмотреть.

Люся встала с моих коленей, заставила встать и меня, расстегнула ширинку на моих джинсах и, опустившись на колени, сняла их с меня вместе с трусами.

Мой возбужденный до предела 'гладиатор" покачивался в двух сантиметрах от ее носа. Лицо Люси вдруг опять покраснело, она поцеловала «гладиатора» в головку и сказала:

– Господи, до чего же он красив, я бы молилась на него. Сашенька, а Сашенька, пойдем на кровать, я очень хочу обладать этим красавцем.

Пока мы шли на кровать, у меня мелькнула мысль, что полтора года назад на этой же кровати дед сделал Люсю женщиной. А сейчас Люся заставила меня лечь на спину на эту же кровать, встала надо мной на колени, направила «гладиатор» в свое лоно и резко до упора села, два раза дернулась и, закрыв глаза, кончила. Когда она кончает – это невозможно не заметить, потому что ее тело секунд двадцать бьется в судорогах. Люся не стонет и не пищит, как Маринка, она молча, с закрытыми глазами трясется всем телом. Потом секунд двадцать отдыхает. И начинает все сначала.

Когда женская пещерка с жадностью вбирает мой член, сжимает его и восторженно пищит, тогда я понимаю, что нырнул в настоящую женщину.

Люся открыла глаза, улыбнулась, почувствовав мой член внутри себя, и начала сжимать и отпускать его, точно так же, как она сжимала мои четыре пальца двадцать минут назад. Ощущение было таким остро-приятным, что я потерял привычный контроль над собой, закрыл глаза… и без сомнения, продлись это чудо на десять-пятнадцать секунд дольше – я бы кончил. Но раньше кончила Люся, расслабила свою могучую киску, закрыла глаза и начала дергаться в судорогах. И так продолжалось минут сорок: Люся кончала, а я не успевал. Но через сорок минут эта могучая амазонка утомилась, слезла с меня и задремала, а я пошел в душ, потому что был мокрым и липким от груди до коленей после Люсиных извержений. А мне Люся даже один раз не позволила кончить. С ней я чувствую себя женщиной, которую эгоистичный партнер недотрахивает. Но ничего, я вечером вернусь к Маринке-Мариночке и снова буду настоящим мужиком.

Когда я вышел из ванной, чистый и одетый, в прихожей уже стоял дед с Левушкой на руках. Оба мне заулыбались, а дед спросил:

– Ну, как там Люся?

– Все в порядке, Люся задремала.

Дед сразу же заговорил шепотом:

– Ну и слава богу, пускай поспит, а я Левушку уже покормил из бутылочки. Александр, деньги на кухне на холодильнике, и спасибо тебе, ты вносишь в нашу семью мир и покой.

Дед притянул мне Левушку и сказал:

– Подержи своего дядю, а я вымою руки.

Я осторожно взял Левушку на руки и неожиданно для себя самого поцеловал его в лобик. От Левушки пахло Люсиным молоком и какашками. Это от взрослых людей пахнет дерьмом, а от грудных младенцев пахнет какашками, и запах этот очень привлекательный. Левушка беззубо мне улыбался, пуская слюни, и что-то говорил, я не мог понять, что, но, скорее всего, это были хорошие слова.

Из ванной вышел дед, забрал Левушку и унес его в комнату. Лицо у деда было таким счастливым, что я ему позавидовал. Наверное, очень приятно, когда от мужчины у женщины рождается ребенок. Без сомнения, приятно. Иначе бы дед так не светился, несмотря на свои восемьдесят семь. Впрочем, как я уже не раз говорил, внешне я бы не дал ему больше шестидесяти.

Я забираю с холодильника деньги, и, прощаясь со мной, дед говорит:

– Александр, не забудь послезавтра приехать, твоя Марина будет работать.

Я целую деда в щеку и улыбаюсь:

– Не забуду, дед, о твоих просьбах трудно забыть, потому что ты напоминаешь о них в десять раз чаще, чем это нужно.

Дед улыбается мне в ответ:

– Александр, я же вижу, что ты тащишься от Люси не меньше, чем я.

Дед закрывает за мной дверь, а я спускаюсь по лестнице и смеюсь, потому что он впервые использовал слово «тащишься».

Счастье – это сияние мотылька на лезвии опасной бритвы, которую ты держишь в своих руках. В жизни ты взмахиваешь этой бритвой, надеясь отделаться от сверкающего гостя, да не тут-то было: если ты обречен быть счастливым, то, скорее всего, это до смерти. Трудно сказать, стоит ли завидовать такому, как ты, или же необходимо сочувствовать. Счастливых не так-то много, это особая порода людей, это меньшинство, а его недолюбливают. В свои тридцать семь лет я и сам не знаю, счастлив я или нет. В мгновения полета – да, а в мгновения падения – нет. Хотя падение – это тоже полет, но уже по иной траектории.

Человек может достичь очень многого, но для осознания этого одной жизни обычно не хватает.

По дороге домой я забегаю в магазин и накупаю всяких вкусных продуктов. Маринка будет довольна. Я тоже. Недалеко от моего дома мне навстречу попадается Вика, моя бывшая жена, десять лет назад у нас с ней был очень бурный роман со словами о вечной любви, но однажды я напился до «изумления» и устроил Вике Варфоломеевскую ночь (так она обозначила мои действия). Я, конечно же, ничего не помнил из того, что вытворял с Викой, но после той ночи она от меня ушла, через полгода вышла замуж за богатого мужчину и запила, наверное, от радости. И девять лет пила без меры. Я не видел ее девять лет (иногда мы перезванивались) и, скорее всего, прошел бы мимо, если бы Вика меня не тормознула:

– Александр, привет, ты что же не узнаешь старых друзей, а я тебя сразу узнала, ты почти не изменился.

Я остановился и всмотрелся в женщину, которая выглядела на пятьдесят с хвостиком лет, и едва узнал Вику. Но она же на семь лет младше меня! Ни хрена себе, что время вытворяет с людьми! Впрочем, ее время было пропитано алкоголем, который с женщинами расправляется быстрее, чем с мужчинами.

– Привет, Вика, извини, но я тороплюсь домой.

Увидев, что я собираюсь уходить, она вцепилась в мою руку:

– Александр! Но ты же не дашь умереть женщине, которая тебя обожала.

– А что случилось? – спросил я и вдруг заметил, что Вику трясет, словно внутри нее работает вибратор. Глаза ее слезились.

– Александр, если я не выпью двести граммов водки, то умру, ты должен меня понять, потому что ты такой же, как я. Или ты другой и бросил пить?

Конечно же, я ее прекрасно понимал, потому что и сам прежде напивался, но я притормозил, а Вика продолжала и, судя по всему, завязывать не собирается. С такими людьми бессмысленно говорить о вреде пьянства, потому что алкоголь стал смыслом их жизни, он стал их богом. Поэтому я не стал мучить Вику своими советами, дал ей сто рублей, и мы разошлись в разные стороны.

Говорят, собаки жрут дерьмо, чтобы опьянеть. Люди для этого пьют алкоголь. Раньше по утрам, во время похмелья, я хорошо понимал, что алкоголь – дерьмо. Но в течение дня не мог себя удержать и выжирал /выпивал/ порцию-другую дерьма, совершенно не чувствуя себя собакой.

Маринка встретила меня радостными криками. За три часа моего отсутствия она даже не оделась. Не обращая внимания на то, что мои руки заняты сумками с продуктами, она запрыгнула на меня, обхватила руками и ногами и начала целовать, словно мы не виделись неделю. За месяц нашей совместной жизни я привык к таким встречам и знал, что от Маринки отбиться нелегко. Поэтому я опустил сумки на пол и ухватился за Маринкину попку. Минуты три мы целовались, а потом Маринка спросила:

– Мой мужчина вернулся с охоты, и удача сопутствовала ему, да?

Я заулыбался:

– Да, моя немаленькая скво, если ты с меня слезешь, то твой мужчина приготовит котлеты по-киевски и пюре из картофеля по-петербургски.

Маринка слезла с меня, подхватила сумки с пола и пошла на кухню, а я, с удовольствием глядя на движения ее обнаженного тела, сказал:

– Маринка, ты в голом виде открываешь дверь, совершенно не думая, что за дверью могу оказаться не я.

Маринка засмеялась:

– Ты знаешь, полчаса назад это действительно оказался не ты. Я читала твоего Лимонова, и вдруг звонок. Боцман убежал на балкон, он, почему-то все время убегает на балкон после звонков. Я открываю дверь, а на площадке стоят мужчина и женщина, свидетели Иеговы, женщина сунула мне журнал и что-то говорила о боге, а мужчина с открытым ртом разглядывал меня, словно никогда не видел голой женщины, хотя на вид ему за пятьдесят, а женщина смотрела мне в глаза и говорила о боге минут десять, а потом перевела взгляд на мою рыженькую красотку, замолчала, и ее глаза увеличились вдвое. Оказывается, эта дамочка и не видела, что я голая. Дамочка фыркнула, а мужчина за ее спиной поднял вверх большей палец. И они исчезли.

– Маринка, а ты что же, и не стеснялась?

– Да в начале я просто забыла, что на мне ничего нет, я увлеклась твоим Лимоновым и обо всем забыла, к тому же я была уверена, что звонишь ты, а потом мне стало любопытно, как же эти люди среагируют на меня – голенькую.

Я засмеялся:

– Маринка, ко мне могли зайти несколько моих приятелей, которые, увидев тебя голенькой, не смогли бы не трахнуть тебя прямо в прихожей.

– Шурик, а я думала, что ты дружишь только с интеллигентными людьми.

Если бы все молодые женщины ходили по городу обнаженными, то мужчины признали бы этот наряд самым красивым.

Говорят, от Дон Жуана исходил такой властный самцовый запах, почувствовав который, женщина теряла рассудок и хотела только одного – отдаться обладателю волшебного запаха, несмотря на то, что Дон Жуан был некрасивым и недалеким мужчиной.

Мы болтали с Маринкой и одновременно готовили ужин. Она чистила картошку, а я жарил котлеты. Боцман, прибежавший с балкона на вкусные запахи, сидел на стуле, махал одной передней лапой в воздухе и время от времени протяжно мяукал. Иногда я шел ему навстречу, отрезал треть котлеты и отдавал. Он мгновенно проглатывал. И снова начинал размахивать лапой и мяукать.

– Шурик, а ты купил Боцману рыбу?

– Забыл, теперь придется с ним делиться нашими котлетами и ветчиной.

– Бедненький Боцман сегодня остался без рыбы.

– Ничего, ему иногда полезно сменить свое меню.

Маринка поставила кастрюлю с картошкой на огонь, поцеловала меня в губы и убежала в комнату. Через минуту она вернулась в моей рубашке, которая скрыла от моих взглядов все ее прелести. Я доделал салат, сходил в прихожую и принес оттуда свежую белую розу, которую сразу при входе мне удалось спрятать.

Маринка засветилась:

– Ах, какая шикарная роза, это символ нашей любви.

Маринка принесла из комнаты вазу с красной розой, которую она подарила мне утром и вставила туда же мою. Поставила вазу на стол, открыла яблочный сок, разлила по фужерам. Подняла свой и сказала:

– Шурик, давай выпьем за то, что судьба позволила нам встретиться, мне очень хорошо с тобой, уже второй месяц я ощущаю себя самой красивой, самой сексуальной, самой значительной женщиной на земле, и все это благодаря тебе, самому лучшему мужчине в моей жизни.

Маринка пьет сок. А мне вдруг становится немного неловко: ну какой же я самый лучший мужчина – час назад трахал Люсю, совершенно забыв о Маринке. Сейчас бы сто граммов водки, и все бы прошло и забылось, но Маринка не пьет, а мне одному пить неудобно.

Женщина, заметив, что я загрустил, поставила пустой фужер на стол, подошла ко мне вплотную, обняла и спросила:

– Шурик, а что случилось, почему ты заскучал, может быть, я сказала что-то лишнее?

Я тоже обнял Маринку, заглянул в ее красивые добрые карие глаза и ответил:

– Ты меня перехваливаешь, я обычный мужчина, грешник и пьяница.

Маринка засмеялась:

– Ну какой же ты грешник, мы же любим друг друга, значит, все, что мы делаем в постели – это нормально и естественно, вот я – грешник: два года назад, когда мы еще не были знакомы, я изменила своему мужу.

– Правильно и сделала, ты же рассказывала, что он по четыре месяца не спал с тобой.

Маринка перестала улыбаться:

– Я изменила ему с двумя неграми, они трахали меня одновременно и очень грубо, мне было больно, противно и стыдно.

Маринка уткнулась носом мне в плечо:

– Ты можешь меня за это презирать.

Я усмехнулся с облегчением и спросил:

– Марина, но тебе с ними хотя бы чуть-чуть было приятно?

Маринка, заметив, что я улыбаюсь, успокоилась:

– Ну, немножко было приятно, я тогда впервые в жизни кончила.

– Вот видишь, негры разбудили в тебе женщину.

– Да, они разбудили, но муж ее не замечал, пришлось с ним развестись.

Я поднял стакан с соком и сказал:

– За негров, которые разбудили в тебе женщину.

Выпил сок, поставил стакан на стол и поцеловал Маринку, она горячо мне ответила. В это время вода в кастрюльке с картошкой выкипела, и картошка начала пригорать. Мы перестали целоваться. Я снял с плиты картошку, и ужин начался. Маринка ела за двоих, я, конечно же, ей не уступал и ел за троих. Боцман стоял на задних лапах рядом со столом, а передней хватал с края стола куски ветчины, которые ему подкладывала Маринка, и мгновенно их проглатывал. Из радио изливалась музыка Вивальди. Солнце за окном прямо на наших глазах исчезало за соседним девятиэтажным домом.

В открытую форточку влетел воробей, сел на середину стола и, совершенно не обращая внимания на нас, начал склевывать рассыпанные хлебные крошки. От удивления мы с Маринкой перестали есть и минуты две смотрели на этого нахала, потом Маринка сказала:

– Похоже, что он здесь основной, в смысле – главный.

– Да нет, скорее всего, он пьян, а пьяному море по колено.

Оборзевший воробей прыгал потихоньку к краю стола, еще сантиметров тридцать – и Боцман сможет его достать своей когтистой лапой.

Маринка вдруг предложила:

– Давай не будем вмешиваться и посмотрим, чем все это закончится.

– Это закончится тем, что Боцман получит на десерт свеженького воробья, но я не против посмотреть.

Наглый воробей доскакал до опасной зоны, абсолютно не сомневаясь в собственных возможностях, добрался до ее середины, и в этот момент над столом показалась голова кота, мелькнула его лапа с выпущенными когтями, но ничего не поймала, потому что воробей успел взлететь, опуститься на голову Боцмана, клюнуть того в глаз и вылететь в форточку. Боцман завыл и умчался из кухни. А мы с Маринкой, хором громко захохотали. Воробей действительно оказался ушлым. Маринка отсмеявшись, спросила:

– Саша, это наверняка был твой воспитанник, он слишком уверен в своих силах, да?

– Да нет, я вижу его впервые. Скорее всего, это мужчина в расцвете сил, тьфу, я имел в виду, воробей в расцвете сил.

– Наподобие тебя, да?

– Да, я, конечно же, в расцвете сил, мне всего тридцать семь, и в двадцать пять я чувствовал себя намного хуже, ежедневно пил водку и каждый месяц менял женщину, но не ощущал такого удовольствия от жизни, как сейчас. Сейчас я балдею от каждого мгновения жизни, потому что каждое мгновение оказывается чудесным.

Маринка, доевшая свою картошку с котлетами и начавшая поглощать фрукты, недоверчиво спросила:

– Саша, неужели ты и во время болезни радовался каждому мгновению?

– Ну, конечно же, нет, я имел в виду послебольничный период. Месяц рядом с тобой был сказочно приятным.

Маринка загадочно улыбнулась и сказала:

– А сейчас я тебе покажу сценку из порнофильма, который мы вчера смотрели на работе.

Вот она берет со стола неочищенный банан, макает его в сметану, потом разводит ноги и вводит банан в свое рыжую проказницу. Интересный фильм она смотрела вчера на работе… А Маринкина пещерка, похоже, уже готова к встрече. Банан без видимых усилий исчезает в ней. Остается торчать только маленький желтый хвостик. Мне так хочется вцепиться в него зубами, что я не выдерживаю, слетаю со стула, встаю перед Маринкой на колени, обнимаю ее руками за попку и впиваюсь зубами в заманчивый хвостик. Маринка забрасывает ноги мне на плечи, закрывает глаза, а я начинаю языком обрабатывать ее восхитительную проказницу. Из радио звучит музыка Чайковского, говорят, когда он ее создавал, то мечтал в эти мгновения о мужских ягодицах, для меня же эта музыка сейчас является прекрасной аурой для шикарной женской попки.

Маринка вдруг начинает тихонько постанывать и перебирает своими ручками волосы на моей голове. Иногда, когда ей, вероятно, становится особенно приятно, она дергает сильно, и после этого уже слегка постанываю я. Очень жаль, что я не могу сейчас посмотреть на нас со стороны, ведь то, что мы делаем, не может быть некрасивым. Я снова вцепился в хвостик зубами и вытащил банан из Маринки. Он – влажный, скользкий и теплый, потому что Маринка горячая женщина. Я разжимаю зубы, и банан падает на пол. А Маринка бормочет:

– Ах, Сашенька, поласкай пальчиками свою любимую пещерку.

Интересно, влезут ли в Маринку четыре пальца? Провожу эксперимент, но в рыжую проказницу больше трех не просунуть. Я принимаюсь вибрировать кистью руки, и Маринка снова начинает тихонько постанывать. Девочке явно очень приятно. Радуюсь этому, и у меня начинает кружиться голова, потому что мой перевозбужденный «гладиатор» давно жаждет войти и кончить. У него, кстати, свой девиз: «Пришел, увидел, вошел». Возможно, он это у кого-то скопировал, но все равно звучит неплохо. Я расстегиваю ширинку, выпускаю «гладиатора» на оперативный простор и вхожу в Маринку до упора. Первое погружение всегда самое приятное, потому что пещерка еще тугая. Довольная Маринка урчит и дергает меня за волосы. Девочка любит потрахаться, а мне нравятся девочки, которые это любят. Начинаю двигаться активно и через минуту кончаю. И вдруг понимаю, что сдержаться не сумел, потому что днем Люся в течение сорока минут не давала мне кончить. Маринка тоже ничего не успела, и чтобы это исправить, ввожу быстренько в нее три пальца и начинаю с бешеной скоростью входить и выходить. Через минуту Маринка тоже кончает.

Потом мы пьем яблочный сок и едим бананы. Причем первым съедаем тот, который побывал в Маринкиной пещерке. Солнце уже давно скрылось. И за окном белая Петербургская ночь. А из радио изливается музыка Баха.

За окном белая ночь. На экране телевизора фильм Феллини «Рим», в руке бокал хорошего вина, на коленях красивая женщина. Завтра не нужно бежать на работу. Это мгновение вполне можно назвать райским.

Было время, когда я ходил в море (не плавал, потому что, как говорил наш корабельный боцман, «плавает только говно»), корабль (сухогруз) был моим домом. И этот дом перемещался по морям и океанам, перевозя различные грузы из одного порта в другой. На нашем судне не было женщин, и в этом наша жизнь не отличалась от жизни в тюрьме или в армии. Месяцами молодые сильные мужчины не касались женского тела. А поэтому, когда мы приходили в какой-нибудь порт, все старались потрахаться на полную катушку.

Однажды после месячного воздержания мы притопали в Петербург с грузом бананов. Когда на корабль прибыли таможенники, капитану вдруг стало плохо, он начал блевать, а потом упал и потерял сознание. Капитана увезли в больницу, где обнаружили у него дизентерийную палочку. И команду сразу же посадили на двухнедельный карантин. От такого поворота событий команда затосковала и начала пить водку по-черному.

Так прошло три дня, а к вечеру четвертого на судно пришла невеста боцмана Лена. Она так сильно истосковалась на берегу по своему Коленьке, что не вытерпела и, наплевав на все запреты, вплавь добралась до судна. Борман Коля был на седьмом небе от счастья. Он увел невесту в каюту. А в соседних помещениях расположилась вся команда, впитывая в себя все волнительные звуки, вылетавшие из каюты боцмана. Примерно через час сильно пьяный Коля пошел в гальюн /туалет/, где споткнулся, упал и уснул. А в его темную каюту скользнул один из матросов. И каждые полчаса одного матроса сменял другой, и так продолжалось до утра. А утром боцман проснулся в туалете и с новыми силами вернулся к невесте. И мне понравилась одна фраза, долетевшая до меня, которую утром невеста сказала жениху: «Ах, Коленька, такому могучему мужчине никогда не захочется изменить, ты же половой гигант и одна на берегу я уже не останусь, я с тобой в море пойду, а если ты не захочешь, то пойду в море без тебя!».

Оказывается, «завтра» начинается на следующий день после «сегодня».

Вспомнилось. Как-то (года два назад) ехал я по проспекту Просвещения на своей «копейке». Меня тормозит инспектор ДПС. Посмотрел мои права и вдруг начинает мне намекать, что я пьян. А я ему откровенно и говорю: «Дружище, восемнадцатого мая Петр Алексеевич разгромил в устье Невы шведскую флотилию и захватил в плен два боевых корабля противника, за это я и выпил каких-то шестьсот граммов водки, и от такой малости пьяным быть просто не могу». Офицер со мной согласился, вернул мне права и, прощаясь, сказал: «Блин, а я и не знал, что у нас война со Швецией началась».

Сегодня Троица. Когда-то в этот день святой дух в несколько секунд перестроил мозги апостолов, и они, не умея этого ранее, смогли говорить на языках народов мира. А я пять лет в школе и три года в институте учил немецкий и теперь могу читать вслух немецкие тексты, но смысла текстов не понимаю.

Позвонила Диана из Швейцарии. Я с ней не разговаривал больше года. И при первых же звуках ее голоса сердце мое заколотилось вдовое быстрее, а дыхание перехватило. Я почувствовал себя рыбой, выброшенной на берег. Как же мне ее не хватает!

– Здравствуй, Александр, как поживаешь? Я совершенно не собиралась тебе звонить, но какая-то сила заставила. Ты, вероятно, не захочешь со мной разговаривать и будешь прав, я на это не обижусь.

– Здравствуй, Ди, ты ошибаешься, я очень рад слышать твой голос и с удовольствием с тобой пообщаюсь.

Голос Дианы стал более уверенным:

– Это хорошо, что ты на меня не обижаешься, но я не могла поступить по-другому, я нашла тебя в больнице – невменяемого, отрешенного от жизни, жалкого, во мне проснулась жалость, а жалость и любовь несовместимы, с моей точки зрения. В тот момент ты для меня погиб, я все бросила и уехала в Швейцарию, здесь у меня свой небольшой домик…

Я не смог сдержаться и продолжил ее предложение:

– В десять этажей, с вертолетной площадкой на крыше?

Диана засмеялась:

– Мне всегда нравилась твоя манера выражаться. Если ты шутишь, значит, действительно поправился, я очень рада, что ты жив.

– Мне тоже это нравится. А как поживает мой отец? Больше всего меня удивила ваша свадьба.

– Просто в тот момент мне не хотелось уезжать одной, а твой отец подвернулся под горячую руку совершенно случайно, я сделала ему предложение, и он согласился.

– Диана, ты очень странная женщина: на твое предложение согласился бы любой молодой мужчина, а ты выбрала моего отца, который шестьдесят лет своей жизни был занудой.

– Ну, он занудой и остался, мы развелись с ним через месяц после свадьбы, потому что твой отец твердо верит, что секс укорачивает жизнь и разжижает мозги.

Здесь уже засмеялся я:

– Узнаю моего отца. Он и с мамой развелся по той же причине.

– А с твоей мамой мы познакомились в больнице, красивая женщина, вот только много говорит.

– Ну, это нравится многим пассивным мужчинам, а маме нравятся пассивные мужчины, чего она и не скрывает.

– Каждый старается жить так, как ему нравится. Да, Александр, я через месяц собираюсь приехать в Петербург, очень соскучилась по городу, по его улицам и проспектам, по его домам и дворцам, по его хмурым жителям.

Сердце мое опять забилось быстрее, и я спросил:

– А меня ты бы хотела увидеть?

Диана помолчала секунд десять и ответила:

– Сейчас, после нашего разговора, да, но до разговора я не собиралась с тобой встречаться, потому что ты для меня умер год назад.

И Диана повесила трубку. А я стоял, слушал гудки в моей трубке и улыбался.

Женщина непредсказуема, как водка. А мужчина предсказуем, как кувалда, разбивающая бетонную стену.

Диана, великолепная охотница, через месяц приедет в Петербург! И я снова увижу и услышу ее, женщину, которую я ревновал ко всем мужчинам земли. Ни одну свою женщину не ревновал, Маринку тоже не ревную, хотя и успел в нее влюбиться, а Диану ревновал, хотя и не подавал вида. Как же назвать мое чувство к Диане? Вероятнее всего, это была страсть, впрочем, почему «была», она осталась. Так, к Маринке – любовь, к Диане – страсть, а к Люсе – жажда секса, но если быть откровенным, то к Люсе я тоже не равнодушен, если бы она не была женой деда, я бы два года назад, когда увидел ее и захотел, обязательно постарался бы трахнуть. Очень приятно, что минимум три месяца я буду к ним ездить. А вот что рассказать Маринке, я не знаю, она искренняя и ревнивая девочка. Уверена, что если люди любят друг друга, то они никогда не изменят. Но секс с Люсей – это не измена, это помощь деду, очень приятная для меня помощь. А Маринка этого не поймет. Она узнает, и наши радостные мажорные отношения закончатся и начнутся другие – с разборками, упреками и недоверием друг к другу. Она узнает, и закончится наш медовый месяц, наполненный музыкой секса. А я не хочу, чтобы он заканчивался. Поэтому Маринке, Мариночке о Люсе ничего рассказывать не буду. Вот Диане я бы все рассказал, и она бы меня поняла, потому что очень похожа на меня. Ах, Диана, через месяц я увижу тебя, и мне достаточно будет одного намека на то, что ты хочешь меня как мужчину, и я буду у твоих ног плакать и смеяться от счастья. Перед желанием Дианы я устоять не смогу, да и не хочу. Потому что она – великолепная охотница, единственная и неповторимая, желанная, но бросившая меня в трудную минуту. Но таким женщинам, как Диана, позволительно бросать. И мне сейчас наплевать на это. Человек время от времени бывает слабым и безвольным. Вот Диана и была в тот момент слабой, а я это не понял и обиделся. Но сейчас я уже не обижаюсь. Сейчас я радуюсь тому, что она возвращается в мою жизнь. Скорее всего, на девяносто девять процентов, мне придется жить сразу с тремя женщинами. Такого опыта у меня еще не было, и что из этого получится, одному богу известно. Впрочем, может, не известно и ему.

Очень красиво сказал Альфред Мюссе: «Женщины любят, когда им пускают пыль в глаза. И чем больше пыли, тем они шире открывают глаза». Мне это высказывание настолько понравилось, что вечером, когда пришла с работы Марина, я, вместо вечернего приветствия, запустил в красивые карие глаза две пригоршни пыли, ожидая расширения ее глаз. Но женщина почему-то глаза закрыла, нагнулась и боднула меня в живот. После чего я подумал, что классики не всегда говорят правду.

Умереть от руки прекрасного человека, признаюсь, также не хочется, как и от руки негодяя.

Если тебе попалась болтливая женщина, почаще ее целуй.

«Девушка, милая, я не люблю знакомиться на улице, но, увидев вас, решил изменить своим принципам. Если бы я был художником, то рисовал бы только вас, если бы я был композитором, то моя музыка была бы пропитана вами, если бы я был писателем, вы были бы моей главной героиней, если бы я делал фильмы, вы были бы звездой этих фильмов. Девушка, милая, я абсолютно уверен, что Данте дал бы вам имя – Беатриче, Петрарка – назвал бы вас Луиза, Блок – Незнакомкой. Вы именно та женщина, которую я ищу по вселенной. Ведь я – восхищенный жизнью мужчина на розовом коне, скачущий вне времени вслед за поющей весной. И если я встретил вас на улицах Петербурга, то это означает, что весна через несколько дней должна умчаться в другие миры, к другим ждущим чуда людям. И поэтому я не мог пройти мимо вас. Поэтому я стою рядом с вами и наслаждаюсь тем, что вижу такую прекрасную и неповторимую женщину. Я согласился бы всю жизнь носить вас на руках, сдувать с вас пылинки, оберегать от всех опасностей и бед. Я согласился бы работать на трех работах, чтобы достойную женщину достойно содержать. Я смог бы стать вашим отцом, вашим братом, вашим мужем, вашим любовником. А, вообще-то, девушка, если уж честно признаться, то эту ерунду я говорю всем симпатичным девушкам».

Мужчиной я стал в пятнадцать лет. Однажды вечером пришел в гости к своему однокласснику. Его не оказалось дома, но его мать, Мария Петровна, красивая женщина сорока пяти лет, предложила мне подождать Виктора (так звали ее сына) в гостиной. Она включила телевизор. Я сел на диван. А Мария Петровна в этой же комнате начала перед зеркалом переодеваться. Час назад она купила новый купальник, и ей не терпелось его примерить. Обо мне она, похоже, забыла. Сняв с себя всю одежду, начала натягивать на свое полное красивое тело розовую тряпочку купальника. До этого момента я еще не видел обнаженной живой женщины. Конечно же, множество порнографических журналов прошло через мои руки, но живые женские груди, живая женская попа, живая женская пиписька крутились передо мной впервые. Я был заворожен и околдован красивейшим танцем женских прелестей. Вся моя мужская сущность рвалась им навстречу. Я не отрывал восхищенного и жаждущего взгляда от близкого и желанного женского тела. Мария Петровна случайно обернулась ко мне, встретилась со мной взглядом, и через несколько минут мы уже обнялись и поцеловались. А еще через несколько минут мой напряженный член впервые скользнул в сладкую влажную глубину.

Целый год я каждый вечер прибегал к Марии Петровне, а потом она вышла замуж за пятидесятилетнего старика и вместе со своим сыном переехала в Москву, к новому мужу. Первая женщина не забывается никогда, и это правда.

Вчера сдувал пылинки с одной женщины. Когда я сдул последнюю пылинку – женщина исчезла.

Говорят, Наполеон всю жизнь мечтал увидеть Петербург и умереть, но, по недоразумению, увидел Москву.

Сегодня проснулся оттого, что кто-то чем-то, похожим на травинку, щекотал у меня в носу. Я чихнул, улыбнулся, открыл глаза, а это, оказывается, лето пришло.

Заходил в Летний сад. Вход туда сделали платным. Но я привык к бесплатному проходу, поэтому перемахнул через забор. Сел на скамейку, на которой два старых еврея играли в шахматы и начал пить из бутылки вермут. Минут через десять один из игроков предложил мне сыграть с ним партию – на сто баксов. Деньги у меня были, и я согласился. Через полчаса старик сдался, отдал деньги, и на его место сел второй. Ставку повысили до двухсот долларов. Через полчаса второй тоже сдался. Старики посовещались и предложили партию – по пятьсот долларов. Я согласился. Игроки играли уже вдвоем, громко обсуждая каждый ход, перебирая множество комбинаций. По всему чувствовалось, что они мастера в шахматном деле. Через полчаса они сдались. Отдали деньги. По очереди пожали мою руку, сделали по глоточку вермута из моей бутылки и стали расспрашивать, откуда я прибыл в их родной город. Старики определили меня приезжим на том основании, что всех петербургских гроссмейстеров они знают в лицо и никогда не играют с ними на деньги, потому что сами пока еще мастера. Я не стал рассказывать старикам, что у меня лишь второй разряд по шахматам и на самом деле мне просто три раза подряд повезло.

Наверное, заманчиво для пожилого человека звучит название: «Клуб веселых хрычей».

Любопытно, неделю назад я отдал рукопись моего первого романа в одно маленькое издательство на Лиговском проспекте. И через два дня позвонил редактор и сказал:

– Приезжайте, я бы хотел с вами поговорить по поводу вашего творения.

Я почему-то подумал, что ему понравилась моя работа, и он меня приглашает для переговоров по поводу издания. Я быстренько оделся, поцеловал Маринку, которая занималась стиркой, и поехал в сторону Лиговского. Всю дорогу до издательства в голову лезли стихи Пушкина Александра Сергеевича. Я помню множество кусочков из различных его произведений. И вот эти кусочки настойчиво лезли в мою голову. Я читал про себя кусочек, а потом заканчивал его по-своему. Иногда получалось очень смешно, тогда я не выдерживал и тихонько смеялся. Одной женщине, ехавшей рядом со мной в вагоне, это настолько понравилось, что она вышла следом за мной на «Площади Восстания» и спросила:

– Молодой человек, вы, похоже, весельчак, не хотите со мной познакомиться?

Я сконцентрировал свое внимание на женщине, рассмотрел ее повнимательнее и понял, что она очень даже хороша – сорокалетняя самка с сильным телом, пахнущая французскими духами, перемешанными с потом. Причем запах пота не отталкиваще-резкий, а наоборот, притягивающе-мягкий. Он обволакивал меня, гасил мою волю и заставлял сказать: «Да, хочу». Но я открыл рот и сказал, на удивление самому себе:

– Нет, извините, я голубой и спешу на свидание к любимому мужчине.

Женщина сразу от меня отстала. А я вышел на Лиговский, забитый ревущими машинами и бегущими людьми, и за пять минут дошел до издательства.

Редактор Игорь Алексеевич, шестидесятилетний мужчина среднего роста, уже ждал меня. Он приветливо-приятно улыбнулся, пожал мою руку и сказал:

– Молодой человек, я прочитал вашу рукопись. Это не роман, это набор не связанных между собой зарисовок. Отсутствует главный герой и слишком много интимных сцен. В настоящей литературе у настоящих писателей интим не описывается подробно, на него только намекают. То, что ниже пояса – это уже не литература.

Я растерянно спросил:

– А как же Генри Миллер и Буковски? Они же классики американской литературы.

Редактор вскочил со стула, соорудил на правой руке кукиш /фигу/, поднес его к моему носу и, брызгая слюной мне в лицо, заорал:

– А они вообще не писатели. Они – бульварные пошлые бумагомаратели! Журналюги из желтой прессы. Без стыда и совести!

Я вытащил платок из кармана, вытер его слюну со своего лица и спросил:

– Простите, а вы читали их произведения?

– Не читал и читать не собираюсь! Как только я натыкаюсь на порнографию, сразу же закрываю книгу и дальше уже не читаю, воспитание не позволяет.

Я не смог сдержать улыбку и спросил:

– Но у меня первая, как вы ее обозвали, порнографическая сцена начинается на десятой странице и, если вам верить, то дальше вы уже не читали, в силу своего воспитания.

Редактор убрал свою фигу от моего лица, сел обратно на стул и сказал:

– Да, дальше я не читал, но и прочитав десять страниц, понял, что это не Бунин. Вот как надо писать русскому писателю – почитайте Бунина, и все эти Миллеры и Буковски растворятся, исчезнут, как миражи чужого нам мира, читайте Бунина, молодой человек.

Вообще-то я прочитал всего доступного Бунина десять лет назад. Его проза мне очень понравилась, а вот стихи – нет, с моей точки зрения, они слабые. Но редактору об этом не стал рассказывать. Я забрал свою рукопись и, попрощавшись, ушел. А редактор этого даже и не заметил, потому что в это время кричал в телефонную трубку:

– Нет, не пойдет, ваша рукопись – это чистая порнография, уже с третьей страницы! Почитайте Бунина, и все будет понятно!

Я шел по Лиговскому обратно к метро и кипел от возмущения. Как можно назвать общество, у которого на экранах телевизоров и на страницах книг – океаны крови, а при виде члена, входящего во влагалище, люди краснеют и выключают телевизор или рвут книги? Это же общество лицемерных ханжей. Они настолько тупы, что не понимают: когда люди занимаются сексом – это приятно, красиво и естественно, и бог об этом прекрасно знал, когда создавал мужчину и женщину.

Половые органы как средства производства не смог изменить даже технический прогресс.

Посмотрел по ящику передачу о новых лекарственных препаратах.

«Комплекс Монро» (лекарственный препарат) позволяет женщине всего за две недели вырастить грудь от нулевого размера до двадцатого. Любопытно, а каких результатов могут добиться те, у кого уже двадцатый?

А вот если принимать препарат «Золотой корень» (препарат, повышающий мужскую потенцию) в течение недели, то пенис встает и уже не падает до самой смерти мужчины.

Дантес, оказывается, был гомосексуалистом, а я и не знал.

Говорят, где-то в прошлом, когда еще не придумали холодильника, для того, чтобы молоко дольше не скисало, в него укладывали мертвых лягушек. Ради любопытства решил проверить: так это или не так. Купил пол литра молока, выменял на бутылку пива у бомжа мертвую лягушку. Вылил молоко в банку, бросил туда лягушку. Банку закрыл крышкой и поставил в ванной на шкафчик. Вечером прибежала с работы Марина, вымылась в душе. И, выйдя из ванной с пустой банкой, обняла меня, чмокнула в щеку и промурлыкала: «Сашенька, милый, мне целый день хотелось попить холодненького молочка, и ты услышал меня, невзирая на разделявшее нас расстояние, – ты выполнил мое желание. Такого вкусного молока я еще не пила. Теперь я знаю, что руки любимого творят чудеса».

Я вовремя вспомнил о тонкой женской натуре, поэтому не стал спрашивать, каким был ее последний глоток.

Выхожу из автобуса на своей остановке и вижу маленькую-маленькую старушонку, которая тащит мимо остановки, по направлению к моему дому, огромную черную сумку на колесиках. Сумка явно старухе не по силам, потому что она катит-тащит ее медленно-медленно и, наверняка, из последних сил. Старуха одета в джинсовый костюм, из которого торчит маленькая с седыми волосами голова, похожая на сморщенную печеную картофелину. Сделав десяток шагов, я ее догоняю и предлагаю:

– Бабушка, давайте я вам помогу.

Старуха улыбается беззубым ртом и соглашается:

– Помоги, милый, а то я не дотащу до места, помру.

Я беру сумку за ручки, качу ее и понимаю, что и для меня она очень тяжела. От сумки сильно пахнет мятой и медом.

– Бабушка, и что же за тяжести вы возите, могли бы надорваться.

– Да вот сын переехал в новую квартиру, а я везу ему подарки с пасеки.

– А какой номер дома? Куда тащить подарки?

Старуха называет номер моего дома, и это меня радует, потому что сумка тяжеленная. Через три минуты мы дотащились до дома, и я спрашиваю:

– А какой номер квартиры?

– Сто.

– Дак там живут мои новые соседи. Они вчера переезжали. Весь вечер таскали вещи, но от предложенной помощи отказались, своих мужчин было много.

– Это были мои сыновья, их семеро, вчера помогали младшему.

Старушка вдруг хитро улыбнулась и предложила:

– Давай поспорим на щелбан, что через минуту будет гроза с проливным дождем.

День был ясным и безветренным. В небе не было ни одного облачка. Одинокое солнце ясно намекало, что старушка блефует. Мы остановились передохнуть, не дойдя до парадного подъезда сотни шагов. Я был уверен, что старушка меня разыгрывает, и решил ей подыграть:

– Бабушка, но мне неудобно будет бить вам щелбан. Балда бьет щелбан очень больно.

– Ты, молодой человек, просто боишься проиграть.

– Да не боюсь я проиграть. Гроза если и будет, то, может быть, завтра. Но раз вы настаиваете, то давайте поспорим.

Старушка протянула мне сухонькую ручку, я пожал ее осторожно, и получилось, что мы с ней поспорили. Потом она оттолкнула меня и начала бормотать какие-то незнакомые мне слова, трижды крутанулась против часовой стрелки на левой ноге, смачно плюнула в небо – и из-за дома со скоростью идущего на посадку самолета выскочила лохматая черная туча, метрах в двадцати от нас в землю ударила молния, загрохотал гром и пошел проливной дождь. Я подхватил сумку и бросился к парадному подъезду, старушка семенила сзади. В парадную мы вбежали, промокшие насквозь. Потом я поднял тяжеленную сумку на первой этаж и нажал кнопку вызова лифта. Двери открылись, мы со старушкой и сумкой вошли в кабину, и я нажал кнопку шестого этажа. Двери закрылись, и лифт начал подниматься. А старушка сказала:

– Ну что, милок, проиграл – подставляй лоб.

Я наклонил голову, чтобы ей было удобнее бить, улыбнулся и получил щелчок в лоб такой силы, что ударился спиной о стенку лифта. Старушка захихикала:

– Наперед будешь знать, с кем спорить, а с кем не спорить.

Лифт поднялся на шестой этаж. Я вышел первым, подкатил сумку к сотой квартире и оглянулся. Старушки сзади меня не было. Я быстро нажал кнопку лифта, двери открылись, там ее тоже не было. По лестнице тоже никто не спускался и не поднимался. Старушка испарилась, словно ее и не существовало. Но в ее существовании я был уверен на двести процентов, потому что на моем лбу красовалась здоровенная шишка как следствие ее щелбана.

– Вот тебе бабушка и Юрьев день, – проворчал я и нажал кнопку звонка сотой квартиры.

Никто не отзывался на мой длинный звонок. Позвонив минут пять, я решил, что сумка может постоять у меня в прихожей до прихода новых соседей. Я вытащил из кармана ключи и открыл дверь своей, девяносто девятой, квартиры.

Затащил сумку в прихожую. Закрыл дверь. Из комнаты вышел Боцман. Он подошел к сумке и стал старательно ее обнюхивать. Я почесал ему за ухом и сказал:

– Боцман, там, скорее всего, мед и другие продукты с пасеки. Ты вряд ли будешь это есть.

Мои слова не произвели на кота никакого впечатления, он продолжал с интересом обнюхивать сумку. Я разделся и пошел в ванную принять душ, потому что был насквозь мокрым. А Боцман в это время запрыгнул на сумку и стал лапой теребить замочек закрытой «змейки». Я знал, что Боцман может запросто эту «змейку» открыть, но не придал этому значения, потому что мой кот никогда не будет есть продукты с пчелиной пасеки. Я залез в ванную, сделал душ терпимо горячим и мылся минут пятнадцать, пока мое настроение не улучшилось. Тогда я вышел из ванной.

Боцман все-таки открыл черную сумку. Из нее торчала лысая голова мертвого мужчины. Глаза его были закрыты. На щеках и подбородке торчала седая щетина. А губы застыли в лукавой улыбке. Твою мать! Это же труп из моего дивана, от которого приятно пахло смесью древесной смолы и ароматами полевых цветов, труп, которого мы с Михаилом сбросили с моста лейтенанта Шмидта, привязав к его ноге пудовую гирю, месяц назад, твою мать! Кто же это надо мной так шутит?…

Говорят, в одну воронку второй снаряд не залетит. Вранье, я однажды пил пиво с одним бывшим солдатом, которому довелось пересидеть в воронке, в которую в течение часа залетело четыре снаряда. Правда, бывший солдат не уточнил, сколько снарядов взорвалось. Но судя по его внешнему виду – не менее двух.

Купил две книги. Одна – «Пена дней» Бориса Виана, взял ее по совету приятеля. Другая – «Сердце тьмы» Джозефа Конрада, взял ее по совету моего внутреннего голоса. Когда я открываю для себя новых хороших авторов, то заранее радуюсь удовольствию, которое получу при чтении. Еще в магазине я открыл два раза наобум томик Конрада, и оба раза мне было чрезвычайно интересно. Джозеф Конрад – это мой автор. А открывать томик Виана я побоялся, потому что если это не мой автор, то я его не куплю и не и познакомлюсь с автором, о котором много говорят хорошего и плохого.

Вечер. Звонит телефон. Поднимаю трубку, приятный женский голос поздравляет меня с днем рождения. Я благодарю и объясняю, что мой день рождения зимой. Приятный женский голос уточняет: «А вы разве не Роберт Иванович Рождественский?» – «Нет, – отвечаю я. – Я – Александр О`Бухарь, стихийный поэт, и с удовольствием выпью за здоровье именинника, Роберта Ивановича Рождественского, и за приятный женский голос».

Как хорошо, что мне ничего не надо выдумывать, в окружающей меня действительности /жизни/ так много интересных историй – только успевай записывать. Вот и сегодня мой хороший знакомый пригласил меня в гости. Мы расположились у него в кабинете. Выпили водки. Приятель быстро опьянел и предложил мне посмотреть «живое» порно. Он подвел меня к стене, на которой висела хорошая копия картины Сальвадора Дали «Юная девственница, самоудовлетворяющаяся собственным целомудрием». Картина висела на двух дверных петлях и выполняла функции двери. Приятель открыл эту красивую дверь, и за ней оказалось прозрачное стекло, вмурованное в стену. Сквозь стекло можно было наблюдать за соседней комнатой. Приятель меня предупредил, что стекло со стороны комнаты жены выполняет функции зеркала. И его жена, конечно, об этом хитром зеркале не догадывалась, потому что в эти самые мгновения занималась на полу сексом с другом семьи. И у них неплохо получалось. Но приятель не дал мне долго наслаждаться этим красивым зрелищем. Он захлопнул картину Дали. Мы снова уселись за стол. Выпили, и мужчина-рогоносец признался мне, что эта шоковая терапия для него продолжается уже целый год, но страстная любовь к жене и глубокое уважение к другу не позволяют ему все открыть и разрушить треугольник. И, когда я уже уходил, он признался: «Знаешь, а со мной в постели Сонечка совершенно другая, со мной она – дьяволица, а со Славиком – бревно-бревном, даже обидно за него».

Если у мужчины не растут рога, значит он еще холостой.

Говорят, к середине лета в Ораниенбауме созревает так много апельсинов, что их раздают бесплатно всем желающим. А человеку, взявшему тридцать килограмм, дают бесплатно – в придачу – три килограмма сахара и двести граммов дрожжей. Нужно будет обязательно туда съездить и набрать апельсинов столько, сколько влезет в машину.

Сегодня вдруг ясно понял, что люблю не только душой и телом, но и разумом. Взглянул на Марину и увидел то, чего не замечал месяцы: словно сняли с глаз моих серую пелену, которая мешала правильно оценивать. Любовь, несомненно, божий дар, и если его получаешь, то ни в коем случае нельзя сомневаться, пугаться, оглядываться (последнее – и есть серая пелена на глазах).

Я совершенно забыл о трупе в моей прихожей. А ведь завтра к обеду Маринка прибежит с работы, так что от этого «подарка» мне необходимо избавиться сегодня же. Не хочу его показывать Маринке, потому что после того как она его увидит, хорошего секса у нас не получится. А я очень хочу хорошего секса с Маринкой завтра. Поэтому, поколебавшись, я набираю номер Михаила. Он снимает трубку, и я говорю:

– Здравствуй, Михаил.

– Привет, Александр, как твои дела?

– Хорошо. Хочешь я тебя рассмешу?

– Конечно, хочу.

– Помнишь, ты помогал мне с трупом?

– Обижаешь, Александр, конечно, помню, после той истории я бросил пить, не пью уже целый месяц и чувствую себя уродом.

– Дак вот, этот труп опять в моей квартире.

– Ты опять нашел его в диване?

– Нет, я собственными руками притащил его с автобусной остановки к себе в квартиру. Он был упакован в большую сумку на колесиках. И обстоятельства сложились так, что я, как придурок, на собственном горбу притащил его в квартиру.

– Ты действительно придурок, но помочь сегодня я тебе не смогу, у меня сломалась машина, я уже тебе говорил, что трезвый я очень плохо ее вожу, ну и не вписался в дорогу и поймал столб, хорошо, что ехал на маленькой скорости, но двигатель сломал, теперь снова хожу пешком, а езжу – на троллейбусе.

– Миша, ты снова стал троллем? – захихикал я.

– Почему троллем?

– Потому что троллейбус – это машина троллей.

Михаил захихикал:

– Если я тролль, то ты – грязный Орк.

– Обижаешь, начальник, по крови я – эльф. Да, Михаил, а денежки в долг у тебя хотя бы есть? Я, как всегда, на мели.

– Деньги есть, но отложим нашу встречу на завтра.

И Михаил повесил трубку. Я постоял полминутки, потом положил трубку и подумал, что от общения с трупом есть и польза: Михаил бросил пить, а это уже немало, ведь алкоголик, бросивший пить – это гладиатор, получивший вольную, но Михаилу до вольной еще далеко, поскольку в трезвом состоянии он ощущает себя уродом. Любопытно, а кем он ощущает себя в пьяном состоянии? Нужно будет потом спросить его об этом.

Самое тяжелое время для алкоголика – это время похмелья. Тело трясет, как при приступе лихорадки. Невидимые глазом, алкогольные черти колотят, не переставая, кувалдами по голове, отбойным молотком пробивают желудок и кишечник, раскаленным прутом тычут в анус, перетягивают шнурком мочевой пузырь, тонкой иглой прокалывают сердце и печень. Глаза слезятся, воздуха не хватает, а кисти рук скручивает судорога. И я очень ясно представляю, что же происходит с грешниками после страшного суда.

«Если ты знаешь свою норму, то ты непобедим», – любил говорить Конфуций, съев пару жирных баранов перед обедом.

Так, а что же мне делать с трупом, в воде он, оказывается, не тонет. Может быть, он горит в огне? Точно, его необходимо попробовать сжечь. В городе это сделать сложновато. Придется ехать за город. У мамы есть дача в Кавголово, огороженная высоким забором. Там у них с Платоном заготовлено много дров, и я смогу без свидетелей разложить огромный костер и сжечь труп с приятным запахом мяты и меда. Интересно, что запах у трупа изменился. В первый раз он пахнул сосновой смолой и полевыми цветами, теперь же – мятой и медом. Запах тоже не из худших.

Определив свои действия, я звоню маме:

– Здравствуй, мам, это я.

– Александрик, здравствуй, ты давно не звонил, наверное, искал работу, а я тебе звонила на прошлой неделе раза три, но никто не брал трубку, как ты себя чувствуешь?

– Все нормально, мам, решил вот съездить на твою дачу в Кавголово и немного подышать свежим воздухом и покушать твоего варенья.

– Ты правильно решил, я же предлагала туда съездить еще месяц назад, подышать нормальным воздухом, попариться в баньке. Кстати, в холодильнике там полно всякой еды, мы с Платоном приезжали туда три дня назад, ключи у тебя должны быть, ты их не потерял?

– Все нормально, мам, ключи я не потерял.

– Александрик, а твоя Мариночка очень милая девочка, вчера мы с ней разговаривали по телефону полчаса, ты в это время ходил в магазин за продуктами, знаешь, мне кажется, тебе очень повезло с девочкой, она обожает тебя и говорит только о тебе, Александрик, вы на дачу вместе поедите?

– Нет, мам, Марина сегодня работает. Я поеду один.

– Один, ну это тоже неплохо, смотри только не напейся, там у Платона большой запас разных напитков, а тебе, Александрик, после больницы, наверное, нельзя пить.

– Не беспокойся, мам, я не собираюсь пить.

– Александрик, ты меня оторвал от важного дела, поэтому – до свидания.

И мама повесила трубку.

А я надел кроссовки и джинсовый костюм, не забыв, конечно, о трусах и футболке, забрал последние пятьсот рублей из шкафа и вышел. День уже подбирался к вечеру, поэтому рядом с парадным подъездом я столкнулся с дворником Петровичем, пьяным и агрессивным. В первый раз, когда мне помогал Михаил, он перепутал меня с маршалом Жуковым, который во время войны, по рассказам дворника, собственноручно бил его по морде. А сегодня Петрович перепутал меня со своей женой, он развел руки в стороны, загородил мне проход и сказал:

– Зинаида, милушка моя, дай я тебя поцелую, ты моя единственная и неповторимая.

Я не успел среагировать, как Петрович крепко обнял меня за шею и смачно поцеловал в губы. От него так противно пахло, что меня чуть не вырвало. Я рефлекторно его оттолкнул, Петрович не удержался на ногах, упал в заросли шиповника и завопил:

– Зинуля! За что такая немилость? У нас же с тобой дети, два мальчика от слесаря Налимова и еще один мальчик от водопроводчика Сидорова. Твою мать!

Дальше дворник начал красиво материться, но у меня не было времени слушать, я катил большую черную сумку в сторону железнодорожной станции «Мурино». Обычно, без такого груза, я добегал-доходил до станции за пятнадцать минут, а сегодня потратил полчаса. И вспотел так, что футболка и трусы промокли насквозь.

Я купил в кассе билет на электричку до Кавголово и обратно и с большими усилиями затащил сумку на платформу. Подошла электричка, двери с шипеньем открылись, и я с трудом втащил сумку в тамбур. Свободных мест было много. Я прошел в вагон, выбрал две пустых скамейки и сел, поставив сумку под окно между скамейками. Поездка начиналась неплохо, тьфу-тьфу.

Слышал, что певцу Стингу не дали в самолете подушки сразу, а принесли ее через две минуты тридцать секунд. Он считает, что в этом виноват цвет его кожи (стюардесса была негритянкой).

На станции «Девяткино» пассажиров прибавилось и напротив меня села женщина тридцати-пятидесяти лет, среднего роста, с некрасивой фигурой и некрасивым лицом, одетая в длинный зеленый сарафан с разрезом до бедра. Женщина положила ногу на ногу, и разрез позволил мне рассмотреть одну ногу полностью. Она была некрасивой: ступня – огромной, наверное, сорокового размера, икра – слишком мускулистой, а ляжка – жирной. Расцветка трусов мне тоже не понравилась – ярко-красные с серыми розами.

Женщина пила пиво. Поймав мой взгляд, она подмигнула, улыбнулась, показав лошадиные зубы, и сказала:

– Классная ножка, да? Она многим нравится, меня, кстати, Жанной зовут.

– Да уж, ножка классная, а ваша фамилия, случайно, не д`Арк? – спросил я и тоже улыбнулся.

Женщина захихикала и ответила:

– Нет, моя фамилия более известная – Агузарова.

– Тоже неплохо. Но мне больше нравится д`Арк.

Женщина, приободренная моим вниманием, спросила:

– А тебя, малыш, как зовут?

– Александр Дюма, отец и сын в одном лице.

– Очень приятно, а за знакомство надо выпить.

Жанна опустила задранную ногу на пол, после чего сарафан почти полностью ее прикрыл, достала из своей сумки белое вафельное полотенце, расстелила его на моей сумке с трупом, затем из ее сумки появились: бутылка водки, два пластмассовых стакана, бутерброды с ветчиной, сыр и свежие огурцы с помидорами. Все это выглядело настолько аппетитно, что я сразу же вспомнил о своем пустом желудке. Он вожделенно заурчал. Последний раз я ел утром, а потом забыл о еде. И вот теперь некрасивая незнакомая женщина предлагает мне красивую еду. Почему же я должен от нее (в смысле – от еды) отказываться? Я и не собираюсь этого делать. Я смотрю в ее маленькие глазки, зеленеющие из-под нависших густых белесых бровей, на ее крупный горбатый нос, на узкие не накрашенные губы, на красные полные щеки, на тройной подбородок, на узкий лобик, на короткие редкие волосы на голове и говорю:

– За знакомство можно и выпить.

Женщина быстро открывает бутылку, наливает по полному стакану, ставит бутылку на сумку, поднимает свой стакан, чокается с моим и говорит:

– Поехали, малыш, за знакомство, бог даст, не последнюю пьем.

После этого она выпивает двухсотграммовый стакан тремя глотками, закусывает огурцом и смотрит вопросительно на меня:

– Хорошая водочка, малыш, пей, не стесняйся и ветчиной закусывай.

Полными стаканами водку я не пью уже давно, потому что в этом мало удовольствия: очень быстро пьянеешь и потом ничего не помнишь. Поэтому я отпиваю граммов пятьдесят, ставлю свой стакан на место и начинаю активно закусывать. Ветчина хороша, также как и сыр с помидорами и огурцами.

Женщина удивляется:

– Да ты же не допил – это плохая примета, жизнь будет неполной.

Она хватает мой стакан, допивает водку, запивает пивом из бутылки и улыбается:

– Вот так, малыш, учись пить, иначе тебе будет трудно владеть такой классной женщиной, как я.

Я с ней соглашаюсь:

– Да, с такой женщиной мне будет трудновато.

– Ничего, не робей, ты еще молодой мальчик и всему сможешь научиться… если у тебя стоит, конечно. – Женщина вдруг перестает улыбаться и спрашивает: – Послушай, малыш, а у тебя стоит или нет? Не люблю мужиков, у которых не стоит, они хуже баб.

Я, не переставая с аппетитом жевать, говорю:

– Мои женщины на меня не обижались.

Попутчица с недоверием смотрит на меня:

– А может, твои женщины – лесбиянки.

– Может быть, но они мне об этом не рассказывали.

Женщина снова разливает водку по стаканам, касается сумки с трупом и спрашивает:

– А почему она такая холодная? Ты что, лед везешь, что ли?

– Я везу замороженное мясо.

– Да там, наверное, целый поросенок?

– Почти целый, но только без внутренностей.

– А зачем тебе целый взрослый поросенок?

– Хочу его зажарить и съесть.

Женщина с уважением глядит на меня.

– А ты, похоже, сильный мужчина, за это надо выпить.

Она берет полный стакан с водкой и говорит:

– За мужчину, который может съесть целого жареного поросенка.

Затем тремя глотками осушает стакан, закусывает помидором и вопросительно смотрит на меня:

– А ты почему не пьешь халявную водку?

Я беру стакан, опять отпиваю пятьдесят граммов, ставлю его обратно и активно принимаюсь за закуску.

Женщина уже злится:

– Да ты издеваешься надо мной! Опять недопил, это же плохая примета, жизнь будет неполной!

Затем она хватает мой стакан, допивает его двумя глотками и говорит:

– Кто не курит и не пьет, тот здоровеньким помрет!

Электричка останавливается на станции Кузьмолово, в вагон входят два здоровенных мужика. Увидев их, женщина поднимает руку и кричит:

– Ромуальд, я здесь, твоя маленькая Жанна здесь!

Здоровенные и высоченные мужчины подходят и садятся: один – рядом со мной, а второй – рядом с Жанной. На обоих надеты спортивные штаны, кроссовки и майки (несмотря на довольно прохладную погоду на улице). Мышцы мужчин накачаны до такой степени, что Арнольд Шварценеггер рядом с ними показался бы мальчиком. Лица мужчин некрасивы, как и лицо женщины. Они похожи на братьев и сестру. Но тот, что сел рядом с Жанной, явно не брат: он обнял женщину, ухватил могучей рукой за крупную грудь и сказал:

– Жанка, шлюха, ты опять собиралась трахаться не со мной, а с каким-то уродливым лягушонком, я же могу заревновать и шею свернуть.

Женщина втянула голову в плечи и испуганно сказала:

– Ромуальдик, он сам ко мне пристал, водку вытащил и хотел меня споить, но ты же знаешь, что я не пью, я и отказалась от водки, дак он выпил из обоих стаканов за себя и за меня, алкаш какой-то, а потом предлагал поехать к нему жарить поросенка. Он в этой черной сумке целого поросенка везет, килограммов на семьдесят.

Ромуальд оживился:

– Целый поросенок на семьдесят килограммов – это очень хорошо. Этот говнюк нам выкуп заплатит за то, что приставал с развратными предложениями к моей жене.

Ромуальд качнулся ко мне, ухватился левой рукой за мою ногу выше колена и сжал с такой силой, что я вскрикнул от боли и хотел ударить обидчика, но сосед обхватил мои руки выше локтей и прижал их намертво к телу. Я подергался, но освободиться из богатырских объятий не смог и затих. А Ромуальд отпустил мою ногу и обыскал карманы. Нашел пятьсот рублей и сказал:

– Пятьсот рублей и поросенок – это смехотворно маленький выкуп за оскорбление моей красотки-жены, но у меня сегодня день рождения, поэтому я добрый и отпускаю этого уродливого лягушонка на свободу. Кстати, уже подъезжаем к Токсово. Придурок, если ты дернешься, то мы тебя уроем в две секунды.

После этих слов Ромуальд вскочил, взял мою сумку и покатил ее к выходу, его жена со своей сумкой поспешила за ним. А сосед сжимал меня до момента, пока поезд не остановился, потом быстро вскочил и выбежал из вагона. Двери закрылись, электричка тронулась, двое некрасивых мужчин и некрасивая женщина шли по платформе, смеялись и показывали мне каждый по одному среднему пальцу, намекая, что они меня поимели. Один из мужчин катил без напряжения огромную черную сумку с трупом.

Я же подумал, что после вскрытия сумки Ромуальд обязательно свернет Жанне шею.

Мне тридцать семь. Я уже некто и одновременно никто. Я – Одиссей и ноль. Но Одиссея невозможно съесть /уничтожить/, а ноль можно превратить в любого президента.

Однажды все люди земли взялись за руки. Поначалу они долго смеялись, радуясь своему единству, затем они долго молчали, осмысливая это единство. Затем они долго ругались. Затем они долго дрались. Затем разошлись по домам, и каждый радовался своей индивидуальности.

Объявили по радио, что на Дворцовой площади будет петь сам Пласидо Доминго. Значит, простые певцы, которые поют на улицах города и в переходах метро, очень неплохо зарабатывают, если сам Доминго выйдет на площадь подхалтурить /срубить денежку/.

Моему приятелю стало плохо. Он отмечал с друзьями День Медика (хотя с медициной никто из них не связан). Отмечали таким обильным возлиянием, что сердце приятеля начало работать с перебоями. Парень потерял сознание, а его друзья попытались вызвать скорую медицинскую помощь по телефону. Но диспетчер быстренько пресекла их жалкую попытку:

– Вы что там все с ума посходили, что ли?! Сегодня же День Медика! Потерпите до завтра. Наши сегодня пьянее ваших.

Сегодня внутренний голос шепнул мне: «Играй и выиграешь». Я послушался. Зашел в зал игровых автоматов, недалеко от площади Мужества. Взял пять жетонов, и удача мне улыбнулась. Выигрыш составил три сотни рублей. На стройке нужно целый день вкалывать, чтобы их заработать. Мелочь, но приятно. По натуре, я не азартен, поэтому дальше играть не стал и остался при выигрыше, который пропил в ближайшем кафе.

Оказывается, в Ростовском зоопарке шимпанзе не размножаются, потому что самцы не знают техники производства детей. Мужчины-добровольцы из работников зоопарка решили сами показать, как это нужно делать – они разобрали самок шимпанзе и показали. Зрелище самцам очень понравилось, но размножаться они все равно не хотят.

Двадцать третье июня. Вечер. Звонит телефон. Поднимаю трубку. Приятный женский голос поздравляет меня с днем рождения. Я благодарю и объясняю, что мой день рождения зимой. Приятный женский голос уточняет: «А вы разве не Ахматова Анна Андреевна?» – «Нет, – отвечаю я. – Я Александр О`Бухарь, цветок, растущий из сора, и с удовольствием выпью за здоровье именинницы Анны Андреевны Ахматовой и за приятный женский голос».

Истинному петербуржцу не надо доказывать, что лучший город в мире – это Петербург. И куда бы не забросила судьба истинного петербуржца, он всегда будет ощущать, что в одном городе много лишнего, в другом городе чего-то не хватает, третий – и на город-то не похож. И так до бесконечности. Нигде истинному петербуржцу не отыскать гармонии Петербурга, которая отразилась в душе истинного петербуржца в момент его рождения и не оставит его уже до смерти.

Гулял по Сосновскому парку. Сейчас там очень симпатично, как в большинстве парков города. Погода прекрасная. Гулял и думал, что мог бы так гулять всю оставшуюся жизнь. Но, к сожалению, никто не позволит.

Вдруг меня останавливает мужчина лет сорока и просит оказать ему маленькую услугу: встать у дерева и минуты три подержать на макушке головы яблоко. Он уверяет, что это психологический этюд для его работы. Я согласился. Встал у дерева, водрузил яблоко на голову. Мужчина отошел от дерева метров на двадцать, завязал себе глаза черным шарфом. Затем выхватил из кармана пиджака пистолет и восемь раз выстрелил в мою сторону. Все пули пробили яблоко и застряли в дереве. Мужчина подошел ко мне, поблагодарил за услугу и сказал: «Когда чувствуешь, что занимаешься своим делом, тогда все начинает получаться на отлично, и пули, выпущенные с закрытыми глазами, попадают в десятку. Знаете, утром загадал, что если попадут в яблочко, то куплю жене новую шубу, которую она просит, а если не попаду, то пусть ходит в старой. Но в старой она ходит уже десять лет. Пули не попадали в яблочко. А сегодня ей наконец повезло».

Фейерверк в Петербурге родился во время правления Петра Первого. Однажды царь так сильно заехал /ударил/ в глаз своему любимцу Меньшикову, что от соприкосновения кулака с глазом родился огненный фонтан, который сжег деревянный дом Меньшикова. Петр был восхищен данным феноменом. Меньшиков получил в подарок каменный дом, а фейерверк стал с тех пор украшением любого праздника.

Время так быстро летит, что ощутив это, начинаю беспокоиться и комплексовать. А правильно ли я живу? И есть ли смысл в моем существовании? Я, конечно же, грешник, но среди людей, которых я знаю, других нет, все грешники. Но изменять свою жизнь, каяться, биться лбом об пол, посыпать голову пеплом я не хочу и не буду. Потому что если я перестану спать (в смысле, трахаться) с женщинами, то, скорее всего, деградирую и пропаду. Ежедневный секс позволяет мне держаться на гребне волны. Несомненно, что пить алкоголь я перестану в ближайшее время, но трахать женщину мне помешает только смерть.

Кстати, совсем недавно узнал, что Казанова, Авиценна, Карл Великий умерли, трахая женщину. Смерть на ложе любви очень красива, намного красивее, чем смерть в бою или смерть от какой-нибудь болезни. Наверное, неплохо будет звучать: Александр О`Бухарь умер, занимаясь сексом со своей любимой тридцатилетней женой. В день смерти ему исполнилось сто семь лет, из-под его пера вышло более ста романов, более тридцати раз он был женат, помог родиться двадцати восьми детям. И секс, которым он занимался всю свою сознательную жизнь, позволил ему оставаться сильным и разумным мужчиной до последнего оргазма. Признаюсь честно, меня вполне утраивает такая перспектива – исчезнуть из земной жизни во время оргазма. И смерть получилась бы «сладкой», в смысле, приятной. Вообще-то для человека /для меня/, который живет, наслаждаясь каждым мгновением, вполне логична приятная смерть. Несомненно, я – оптимист, и этого, к счастью, не исправить.

Конечно же, я оптимист. И поэтому, обнаружив в красивой упаковке вместо дорогого торта кусок собачьего дерьма, благодарю судьбу за то, что она не подложила мне пластиковую бомбу.

Психотерапевты советуют: чтобы снять напряжение, часто возникающее между людьми в любом коллективе, умному человеку рекомендуется громко пукнуть. Обязательно попробую.

Июль тоже почти закончился. И я весь месяц ублажал двух женщин и себя, конечно. Два медовых месяца прожил с Маринкой и совместил их с одним месяцем с Люсей. Я так и не рискнул рассказать Маринке о Люсе. И оказался прав. В Маринке проснулась ревность. Она по натуре собственница и, прожив со мной два месяца, почувствовала себя моей хозяйкой. А после этого начала меня ревновать без причины к женщинам, которые мне звонят по телефону. Но приревновать к Люсе она не смогла, не хватило фантазии, что мой родной дед заставил меня трахать свою жену, этого Маринке не вообразить. Поэтому, когда звонил дед и я уезжал трахать Люсю, она была абсолютно спокойна и весела. И всегда передавала привет деду, Левушке и Люсе. И Люсе я этот привет обычно передавал, когда она меня имела в какой-нибудь позе. Люся кончала, благодарила меня за это, целовала, куда дотягивались губы, и передавала привет Маринке. Дед радовался тому, что Люся довольна, и вместе с дедом радовался Левушка. И когда я от них уезжал, тогда дед тоже передавал привет Маринке. И я нес в себе эти приветы через летний Петербург в вагоне метро, а потом в вагоне трамвая и передавал их Маринке, когда мы начинали любить /трахаться/. Маринка благодарила, интересовалась здоровьем деда, Люси и Левушки, потом кончала, целовала меня в пупок и начинала задавать осторожные вопросы по поводу звонивших мне в мое отсутствие женщин. Естественно, ничего определенного я ответить не мог. Я строил предположения и высказывал их. Маринку это не устраивало. Она хотела знать наверняка, что эти женщины не отнимут меня от нее. Но на этот счет она могла быть спокойна, потому что я трахался только с ней, ну и с Люсей, но Люся посягать на меня не собиралась, так как любила деда, Левушку и, совсем немного, меня. А Диана еще не приехала. Но Маринке о Диане я тоже ничего не рассказывал, тем более что пока у меня не было близости с Дианой, поскольку она живет в Швейцарии.

Но если быть честным, то Диана приедет через неделю, и отказаться от нее я не смогу, потому что не видел ее уже больше года и соскучился по ней очень сильно. Да, что там скрывать: когда я думаю о Диане, которая приедет через неделю, – у меня перехватывает дыхание и мгновенно вскакивает член /фаллос, пенис, «гладиатор»/. Я заранее готов выполнять все ее пожелания, потому как уверен, что сумасшедших и невыполнимых желаний у нее не появится. Ах, Диана, ты приедешь и у меня начнется жизнь с тремя молодыми и сильными самками, в смысле, женщинами, а на это способен только мужчина в расцвете сил, кем я и являюсь.

Кстати, я написал /создал/ уже половину романа – и это результат жизни с двумя женщинами. А заканчивать я его буду уже в другом режиме, и это будет результатом жизни с тремя, если получится, конечно…

Только очень ушлый верблюд пролезет сквозь игольное ушко.

Заходил в парикмахерскую. Мастер усадил меня в кресло. Оценил мои волосы и предложил мне поставить на голове ежика – за сто рублей. Я согласился. Мастер вытащил из-под стола картонную коробку, вынул оттуда фыркающего недовольного ежа и поставил его мне на голову. Стричься я расхотел, но за нестандартный юмор добавил мастеру еще сто рублей.

Говорят, когда Дантону отрубили голову и палач, взяв ее за волосы, поднял над толпой, она (голова) успела крикнуть: «Посмотрите на меня, я этого стою!».

Мой внутренний голос предупреждал меня: «Не наступай на тринадцатую крышку канализационного люка». Впервые ему не поверил, наступил – крышка рассыпалась на мелкие кусочки. А я провалился в бетонный колодец и попал на пир к бомжам.

В этот день они наловили в сточных водах много ценной рыбы. Бомжи уже давно объявили войну сковородкам и поэтому всю свою пищу они готовят в аэрогрилях. Получается очень вкусно и полезно. Помещения, в которых обитают бомжи, оснащены нагревающимися полами. Очень удобно, можно ходить босиком. Стены отделаны ценными породами древесины, подвесные потолки они меняют каждый месяц. На стенах в изобилии – подлинные картины известных гениальных художников. Новейшие кондиционеры поддерживают заданную температуру и влажность. На самом нижнем уровне у них сооружен один из лучших винных погребов в городе; его не отказался бы иметь любой из президентов. Царя бомжей зовут Соломон. Он унаследовал свой трон от отца, царя Давида, который умер, переев черной икры. Соломон обрадовался моему появлению, как манне небесной. Когда он выпивает вина, то любит поболтать языком. А выпивает он все свободное время, соответственно и болтает без остановки. Все его подданные разбегаются при его появлении, потому что знают – Соломон заболтает до потери пульса. Я об этом еще не знал, поэтому с удовольствием выпивал, закусывал и слушал монолог царя o его жизни среди простых петербуржцев.

«По утрам тело мое вскакивало от настойчивого трезвона будильника, умывалось, оправлялось, завтракало, говорило жене „да“ и „нет“, бежало на работу делать детские горшки, что-то там ело, оправлялось, говорило сослуживцам „да“ и „нет“, после первой работы бежало на вторую, делать глушители к пистолетам, и снова говорило „да“ и нет», снова ело, оправлялось, говорило «да», «нет», смотрело телевизор, трахало жену, и забывалось, проваливалось в болото со снами или без оных, поскольку все стиралось очередным бесцеремонным ревом будильника. Но так происходит с большинством. Родился – значит, живи как все, функционируй, нажимай на кнопочки-рычажки-педальки, приседай, подпрыгивай на ступеньках лесенки, как все, а нефтяную скважину пиписькой своей заткнуть и не пытайся – оторвет, не успеешь и заметить, но почувствуешь себя потом обделенным, обиженным незаслуженно, ненужным и жалким окунишкой на щучьей свадьбе, а если сдуру распустишь свои колючки и начнешь подходы к матке-правде выискивать, подкалывая окружающих, то, в лучшем случае, подадут тебя к столу обеденному вместе с ершами и пескарями в кастрюле мраморной…".

Дальше я уже не слышал, потому что сознание мое помутилось, и очнулся я утром следующего дня рядом с великолепной оградой летнего сада. В руке я сжимал нераспечатанную бутылку французского коньяка урожая 1812 года, а во внутреннем кармане моего пиджака обнаружил толстую пачку тысячедолларовых банкнот. Вероятно, проделки Соломона. Одну из бумажек я протянул милиционеру, который объяснял мне, что входить в сад лучше через калитку, а не через ограду. Увидев бумажку, он сразу же замолчал, вытащил из кармана баллончик со слезоточивым газом и пустил щедрую струю мне в лицо. Потом он извлек деньги из моего пиджака и оставил меня в одиночестве размазывать обильные слезы по мужественному мужскому лицу. Спасибо, хоть коньяк 1812 года не забрал.

Когда мускулистый бородатый мужчина делает миньет другому мускулистому бородатому мужчине, тогда я гадаю: может, это любовь, а может, перераспределение белков, а может, мне в глаз попала соринка.

Молодая женщина украла из роддома пятидневного мальчика. Три дня ее разыскивали. Сегодня наконец нашли. Ей светит до десяти лет тюрьмы. Мой дед по этому поводу сказал: «Ей, суке, нужно яйца оторвать».

Пили сегодня шампанское на стрелке Васильевского острова. За Петербург. За белые ночи. За красивых женщин. А когда решили выпить за умных мужчин – шампанское закончилось. У моего приятеля прекрасное зрение. Он разглядел у другого берега Невы, рядом с парапетом, торчащее горлышко нераспечатанной бутылки водки. Приятель вдруг прыгнул в речку. Быстро перебежал через нее, погружаясь в воду не больше, чем по колени, схватил бутылку и вернулся обратно. Меня очень удивило, что на литровую нераспечатанную бутылку водки никто не позарился /не положил глаз/. Хотя вокруг болтается много нормальных людей.

Сегодня я приехал от Люси в отличном настроении, накормил Боцмана, потому что Маринка была на работе, зашел в ванную, и мое настроение испортилось. Прямо на полу лежал мой дорогой труп, от которого я уже два раза избавлялся. Он лежал на спине и довольно улыбался. А воздух в ванной был пропитан сильным запахом мяты и меда. Твою мать! Он начинает мне надоедать. Куда бы теперь его пристроить? И тут я вспомнил, что недалеко от моего дома начали строить новый дом. И сегодня, проходя мимо стройки, я видел машины с бетоном. Вроде бы там заливают фундамент. Я выскочил из квартиры, добрался до стройки, подошел к двум мужчинам в оранжевых касках, которые разравнивали свежий бетон, и спросил:

– Мужики, не желаете ли выпить водки?

Строители перестали работать и сказали:

– А у нас сейчас нулевой цикл, и ничего кроме бетона нет.

Я их успокоил:

– А мне от вас ничего и не нужно. Я поставлю вам литр, если вы позволите мне спрятать в вашем фундаменте одну вещь, от которой мне очень трудно избавиться.

Один из строителей заулыбался и сказал:

– За два литра водки мы забетонируем и мамонта, но водка вперед.

Второй строитель добавил:

– Утром деньги, а вечером стулья, колбаски прикупи.

Я сбегал в магазин за водкой и колбасой, принес их строителям и уже через полчаса подошел к ним с трупом на плече, упакованным во второй мой ковер. Строители, уже успевшие выпить, указали на одну из ям, наполовину заполненную бетоном, я бросил сверток туда, через несколько минут приехала машина с бетоном и яму заполнили до верха. Я пожал строителям руки и поехал к знакомому психотерапевту Лапшину.

«Если долго смотреть на луну, то можно стать идиотом», – утверждает мой дед. Вот уже сорок лет он каждую ночь смотрит на луну сквозь подзорную трубу, которую ему подарила бабушка.

Друидов в парке Лесотехнической академии не отличить от обычных людей.

Лапшин считал себя моим должником. Однажды я женился на его невесте, которая оказалась стервой, и Игорь всякий раз при встрече со мной говорил:

– Старик, если у тебя возникнут проблемы со здоровьем твоей нервной системы, приезжай смело, я помогу тебе бесплатно.

И вот теперь я решил с ним встретиться, потому что если труп появится у меня в четвертый раз, я могу и сорваться и запить, а мне бы этого не хотелось.

Через час я сидел в кабинете доктора Лапшина и рассказывал ему свою историю. Тот слушал меня не перебивая, а когда я закончил, сказал:

– Старик, с тобой все понятно, ледяной труп с приятным запахом мяты и меда – это всего лишь плод твоего нездорового воображения, всем известно, что ты фантазер высшего разряда. Поменьше фантазируй наяву, и все будет в порядке. Фантазии уместны на бумаге, а в жизнь их впускать не стоит – это ее усложняет. Ответь, а когда ты все так детально мне рассказал, стало ли тебе после этого легче?

– Да, Игорек, мне стало намного легче, я вдруг почувствовал, как из меня уходит что-то очень неприятное и холодное.

Лапшин заключил:

– Так и должно быть. Только по твоей воле этот труп либо останется, либо исчезнет. Пожелай сильно, и его не станет. Ну все, мы с тобой квиты, я тебе больше ничего не должен, потому что я на тебя потратил целый час, а мой час стоит сто долларов.

Наконец-то настоящее, жаркое лето. Уже четвертый день подряд. Вокруг промокшие в солнце люди, промокшие в солнце дома, промокшие в солнце машины. В такое время нельзя работать. Пить и курить тоже нельзя. Но все вокруг работает, пьют и курят.

Пытаясь на улице познакомиться с женщиной, я говорю: «Вашу попу я бы поцеловал сто раз». Женщина смеется, говорит, что замужем, и задирает платье.

Любопытно, кто же этот симпатичный мужчина среди уродов? Да это же я пришел в баню попариться березовым веничком.

Ездил на рыбалку. Ловил, впервые в жизни, рыбу сырть на реке Оять. Пять раз я насаживал на крючок пучок червей, забрасывал донку. Груз касался дна, и рыба резко клевала. Я подсекал, подтаскивал к берегу рыбину весом граммов на семьсот, дергал ее из воды. И вылетала одна голова. Пять раз!

Потом рыбаки мне объяснили, что рыба сырть очень нежная, как свежий сыр, и необходимо пользоваться подсачником, чтобы вытащить ее целиком. Но подсачника, к сожалению, у меня не было, и я привез домой четыре килограмма голов. Марина была очень довольна, что ей не нужно чистить рыбу.

Иду по мосту через Муринский ручей. Жарко. Душно. Мухи пристают. Лето в разгаре /в расцвете сил/. Под мостом стоит мужчина лет пятидесяти в ярко-синих плавках и мочится в ручей. Я схожу с моста и вспоминаю, что неделю назад тоже шел через это же мост. Был первый жаркий день. И под мостом, тот же вроде бы мужчина в ярко-синих плавках стоял и мочился в ручей. Сколько же нужно выпить пива, чтобы целую неделю мочится?

Ездили с друзьями купаться в Кавголовском озере. Удовольствие выше среднего. Народа там немного. Вода довольно чистая. Дно озера песчаное. Рыба не кусается. Крокодилы сытые, к людям пристают лишь выпрашивая конфеты. Когда ездишь купаться, то не рекомендуется выпивать много алкогольных напитков. Мы и взяли всего по литру на человека. Развели на берегу костер. Сделали шашлык. Купаемся. Загораем. Пьем водочку, шашлычком закусываем. И болтаем о всякой ерунде, вроде «Заратустры» Ницше. И в таком ритме целый день. Но вот что интересно: чтобы человек не делал в течение дня – пусть он просиживал штаны или рубил головы, или разгружал вагоны, или напряженно работал мозгами – все равно к вечеру он устает.

Устал и я. И захотелось мне домой, к Марине под крылышко. Вскочил я, добежал за две минуты до перрона (благо, перрон рядом с озером), запрыгнул в подошедший поезд. Вошел в вагон. Сидячие места были заняты. Но для меня и стоять тоже неплохо. Стою, за поручень держусь, в окно смотрю. И мечтаю о встрече с Мариной. Как вдруг старушка, лет восьмидесяти, сидевшая рядом со мной, свернутой в рулон газетой осторожно ударяет меня ниже пояса, хихикает и бубнит: «Вылитый мой Иосиф в тридцать лет, только у него потолще был, а так вылитый Иосиф». И только после этих слов я понимаю, что оставил на пляже даже плавки.

Истинная петербурженка, выходя из трамвая, обязательно подаст руку мужчине, идущему следом, отдавая дань уважения ослабевшему полу.

Звонок. Поднимаю трубку. Узнаю голос психотерапевта Лапшина. Голос взволнованный.

– Что стряслось? – спрашиваю я.

– Старик, ты, наверное, будешь смеяться, но я сегодня обнаружил твой труп… в смысле, от которого ты избавился… у себя в шкафу.