Плохие кошки.

Марта Кетро. ЕВИНА РАБОТА.

Восхитительный, но несколько рассеянный израильский сервис дал сбой, и мне не доставили на борт самолета крем, заказанный накануне в duty free on-line. Поэтому, добравшись до Тель-Авива, я первым делом отправилась искать косметическую лавочку.

Но у вас не будет всей полноты картины, если я не скажу о том, как ехала в машине и бессмысленно улыбалась — потому что в Москве сегодня выпал снег, и всего пять часов назад я смотрела на слякотную серую землю, а теперь вижу сияющее ночное шоссе, глупые пальмы, слышу темное море и болтовню иноязычных таксистов в эфире. Важно также отметить, что, бросив вещи в своем временном доме, я сменила теплые бархатные штаны на розовое платье и серый легкий плащ с огромным капюшоном, надела сандалики и пошла добывать все необходимое для жизни — местные деньги, пол-литра свежего гранатового сока, пакетики с мятным чаем и крем конечно же.

И обязательно нужно упомянуть ликование, кипящее в северном теле, которому внезапно отменили приговор к пятимесячной зиме (хотя его на самом деле всего лишь отсрочили на пару недель, но тело ничего не соображает и не предугадывает).

И со всем этим я оказалась на пороге лавочки с недвусмысленным ассортиментом и страшно обрадовалась, когда девушка за кассой крикнула с порога: «А ну, пошла отсюда!».

— О, вы говорите по-русски, замечательно!

— Ой, простите, простите, это я не вам, кошке! Она целый день сюда лезет, извините!

— Ничего, я видела.

Я в самом деле заметила белую кошечку, которая с естественным видом зашла в дверь, не таясь и не смущаясь, будто точно знала, какая из баночек ей нужна. Даже завидно, я-то совсем растерялась в незнакомых марках. К счастью, девушка, несмотря на сомнительное приветствие, была любезна и нашла для меня что-то не слишком жирное и душистое.

А потом, потом город раскрывался, легко отдавал и недорого продавал свои радости, солнце, море и мельчайший, смертельно опасный для айфона и фотоаппарата песок, будто специально созданный для того, чтобы люди больше смотрели и видели, а не щёлкали бездумно камерами, не рассылали эсэмэсок и не обновляли статусов в социальных сетях.

И в каждой точке города, стоило повернуть голову, я замечала рыжий, белый, черный, серый или вовсе неопределенного цвета силуэт с напряженным хвостом и внимательными ушами, надзирающий за миром, контролирующий пространство или абсолютно безразличный. Даже в кафе, где я по вечерам заказывала пирог take away, эмблемой была кошечка, точней, полкошки, лучшая ее половина, с головой и передними лапками.

Казалось, они сопровождают каждое мое переживание на этой земле, хотя в момент принятия самого важного решения никого из них поблизости не было. Это случилось в пустыне, когда я стояла на романтическом обрыве и смотрела на Мертвое море и лежащую за ним Иорданию. Пустыня была каменистой и золотой, море голубым, а тот берег розовым, и, глядя на эту колористическую непристойность, я отчетливо поняла: «Хочу здесь зимовать». Не именно здесь, но в этой стране в милосердный климатический период, когда нет жары. Определившись с желанием, я подумала, что нужно будет купить лотерейный билет — иного способа достать необходимые деньги я не знала.

Потом был Иерусалим, место абсолютного спокойствия. Хотя немного его опасаюсь — он вынимает из тебя кусок души и замещает собою, а зачем мне еврейский город внутри, это вредит моей национальной самоидентификации, разбирайся потом, «откуда у парня испанская грусть» и зачем я туда рвусь. А это не я рвусь, это он к себе возвращается. По крайней мере, когда автобус ввозил меня в Иерусалим снова, я именно так почувствовала — «я возвращаюсь». Но только в гости, на денек-другой, а жить там не следует еще и потому, что в городе (очень стараюсь обойтись без пошлости и не писать с большой буквы) ко мне быстро приходит широко рекомендуемая популярной психологией ясность. Как это они пишут? «Определи, чего ты хочешь на самом деле», «пойми, что для тебя действительно важно». Очень быстро я узнаю, чего желает душа моя (и это не ласковое обращение к актуальному мужчине, как обычно), узнаю и успокаиваюсь, и много чего еще со мной происходит правильного. Да вот только наступившая ясность вредит сиюминутному целеполаганию, мешает, когда приходит пора лететь в Москву и снова быстро и много работать на конкретные результаты, а ты уже смотришь чуть выше и дальше прежних ориентиров. И не то чтобы просветлилась, это вряд ли, но «мне тебя уже не надо», мне этого и того уже не надо, изменился ритм крови, и нужно, оказывается, все другое, несовместимое с прежней жизнью, разве что платье я бы купила еще одно такое же, как износила там. Но только где его теперь взять, прошлогодняя летняя коллекция канула глубже, чем в Лету, — вышла из моды и больше не продается.

И притягательность его меня тревожит, я теперь существую относительно города, точно как пара котиков, живущих в одной квартире, существует относительно друг друга — что бы они ни делали, один располагается в пространстве, имея в виду второго, постоянно соблюдая какую-то сложную симметрию тел, ушей, точек обзора, выражений спин. И где бы я ни находилась, я всегда на определенном расстоянии от Иерусалима. И еще за чувство безопасности его боюсь: ведь оно не может быть подлинным здесь, в центре национальных, религиозных, территориальных и каких-то там еще мордобоев. А поди ж ты, будто вечности до краев налили, такая ровность сердца настает.

Правда, не сразу. Сначала, как дура, рыдаешь у Стены Плача — у чужих, не для тебя сложенных камней, не имея кровного повода обливать их слезами, не зная даже особого горя, омываешь половину жизни, сначала горькой водой, потом соленой, потом сладкой, а в конце и вовсе пресной.

А дальше нужно к себе, в Храм Гроба Господня. Какое может быть «к себе» для атеистов и грешников? А вот такое.

На меня там нападает неудержимая газированная радость, и нет в ней никаких посторонних примесей: ни иронии, например, которую вызывает слишком затоптанное пафосное место, ни тревоги, ни религиозного экстаза. Просто радость, сердечное веселье неизвестной природы, расслабляющее скрученные жгутами нервы.

И где-то после всего этого — покой. В этот раз он наступил на горе Сион: я с любопытством осматривала предположительное место Тайной Вечери, когда ко мне на колени забралась хрупкая рыжая кошка, спрятала нос в рукав моего плаща и замурлыкала.

Здесь простое русское понятие «экспириенс» обозначают словом «хавайя» — впечатление, переживание, опыт и еще что-то. Так вот это было оно, яркое и утешительное событие: белые стены, каменная скамья и живая рыжая душа в бессмертном месте.

Возможно, поэтому я, гуляя по городу, была чуть внимательней, чем обычно, и заметила на стене меловой рисунок — та самая полукошка, начертанная одной легкой линией. На следующем повороте я снова ее увидела, и потом бездумно шла от картинки до картинки, пока не оказалась возле двери кафе.

— Привет-привет, — сказал мальчик в черном фартуке.

У меня нет нашей распространенной амбиции выглядеть «нерусской» за границей — наоборот, я всегда радуюсь, когда со мной разговаривают на понятном языке, и собственная национальная принадлежность не вызывает смущения, «мой папа из Рязани» обычно говорю я, делая упор на чуть вульгарную открытую «я». Куда же деваться, если так оно и есть.

И в этот раз стало приятно, что не надо обходиться обычным туристическим набором «инглиш меню плиз, дабл эспрессо энд каррот кейк, спасибо», а можно по-человечески.

Мальчик, впрочем, повел себя странно.

— Погоди, я сейчас, — сказал он, развязал фартук и начал гасить лампы над стойкой, — быстро закроюсь, и уходим.

— Вы точно меня ни с кем не путаете?

Он сделал кислое лицо, перестал суетиться и с нарочитой усталостью осел на высокий барный стул.

— Хорошо, давай пойдем обычным путем. Как вас зовут, давно ли вы приехали, хотите, я покажу вам город, может, на «ты», меня зовут Шахор…

— Ладно-ладно, поняла, но имя, правда, не лишнее.

Иногда это вдруг происходит со мной: раз за разом отгоняешь людей, без всякой затаенной гордости «ах, опять меня хотят», остро чувствуя неуместность их вторжения в личное пространство, искренне обижаясь всякий раз, когда «лезут», а потом вдруг без особых оснований выбираешь кого-то, прямо-таки с неприличной легкостью даешь ему руку, внимание, время, да чего уж там, просто «даешь» в самом вульгарном смысле.

Не то чтобы я выбрала этого мальчика для всего, но чтобы провести вечер в городе, он годился.

В физиологическом смысле мне тут годится каждый третий, все эти высокие, гибкие, горячие брюнеты, но именно в силу всеобщей подходящести я предпочитаю воздержание — зачем, когда пропадает уникальность выбора. Но этот мальчик был особенный, он излучал специальное местное спокойствие и точность каждым своим движением. Кстати, почему мальчик, ведь юноша явно и давно совершеннолетний? какие-то отголоски барского обращения с обслугой или желание зафиксировать возрастную разницу?

Есть большая терапевтическая польза в шашнях с тем, кто заметно моложе. И дело не в том, что взрослая женщина таким образом самоутверждается. Наоборот, тем самым она лишается иллюзий, не питая даже крошечной надежды на развитие, на подлое «навсегда», отравляющее обычные связи. Нет ни малейшего шанса, что вы как-нибудь так исхитритесь построить отношения, чтобы вдруг зажить парой, нарожать детей и остаться вместе до конца ваших дней. Изначально ты подписываешь соглашение о сиюминутном счастье без продолжения, и как это освобождает — не пересказать. Ничему не надо соответствовать, никаких стратегий можно не вырабатывать, только просто быть сейчас. Честное слово, женщины философского склада способны ощутить в этом прикосновение к вечности, а те, что попроще, вроде меня, просто получают бездну удовольствия.

— Для куска мяса я слишком быстрый, — вдруг говорит мальчик, и передо мной сразу открываются несколько возможностей. Во-первых, уйти. Читать чужие мысли неприлично, комментировать их — тем более, поэтому имею право обидеться. Во-вторых, можно сделать вид, что я не поняла реплики, переспросить, но совершенно очевидно, что это нахальное существо не смутится и разъяснит, что именно оно имело в виду. Поэтому я печально сказала:

— Что, у меня до такой степени все написано на лице?

— Я очень внимательный. Но я не обижаюсь, и ты тоже не надо. Просто у тебя мало времени, поэтому без ритуалов.

— Угу. «Вы чертовски привлекательны, я чертовски привлекателен…».

— Ай, ну! Кто говорит о пошлости? И вообще, не рано ли наскакивать, мы же только что познакомились, «а ты уже на него с ножом».

— Правда? Что-то я не помню, чтобы ты спросил мое имя.

Пока мы перебрасывались словами, он успел протереть кофе-машину, опустить жалюзи, совершить еще сколько-то необходимых ежевечерних действий, а теперь замедлился и очутился рядом. Глаза у него, оказывается, довольно светлые, скорей золотистые, чем карие. Говорят, пророки обычно желтоглазые. Расстояние между нами сделалось плотным, и я подумала: «Опаньки». Или: «Хм». Ну или что-то такое, что обычно думаешь, когда дело пахнет жареным. Но мальчик в этот раз не стал комментировать, а сказал:

— Раз так, буду звать тебя Афора.

— Батюшки мои, чего это?

— Серая.

— Фига, комплимент.

— Сееерая, — он прикоснулся к моему плащу так осторожно, что я даже не вздрогнула, а ведь страшно не люблю, когда посторонние трогают руками.

Надвинул капюшон мне на глаза, взял за плечо и повел к выходу.

— Извини, что опять критикую, но я ни хрена не вижу.

— Очень хорошо, под ноги можешь смотреть, и хватит. Постой пока, — мы переступили порог, и он отпустил меня, чтобы запереть дверь и ставни. Я покорно ждала, наслаждаясь нарастающим абсурдом. Конечно, могла бы начать беспокоиться. Паспорт, айпад и кредитка остались дома, так что я в худшем случае могла попасть на водительские права, несколько сотен баксов и телефон. Ах, ну и на девичью честь и жизнь заодно. Прислушалась к себе — страха не было.

Шахор беззвучно приблизился и не то чтобы обнял, но аккуратно, не прижимая, взял руками и просто встал рядом.

— Интересно, как ты при всей тревожности такая безрассудная…. Хотя понятно.

— Я все время на войне со своими страхами…. Почему понятно? — меня заполнял покой, возникающий от тяжести ладоней и мягкого корично-кофейного запаха. Бармены пахнут удовольствиями, если не перегаром.

— Кошачье. Чуткость, любопытство. Боятся и лезут, знают про девять жизней, ловят настроения.

«Эхма, все-таки до банальностей докатились. Кооошечка, значит, киииска».

— Телом разговариваешь. Сейчас здесь напряглась, — потрогал между лопатками, — и хвостом дернула.

Хвост он обозначать не стал.

— Пошли, тут недалеко.

Он довольно быстро повел меня узкими темнеющими улицами, капюшон упал на плечи, но я все равно не понимала, где мы и куда идем. Ну да чего уж там. В конце концов, мы подошли к калитке, Шахор просунул руку между прутьями решетки, отодвинул засов и впустил меня в садик.

На плечо спикировала веточка с коричневыми листиками и желтыми семенами.

— Чего это? — тревожно спросила я.

Шахор осмотрел ветку и веско ответил:

— Это какая-то неизвестная фигня. Сейчас у Хавы узнаем.

Перед нами стояла толстая седая женщина Я, конечно, вздрогнула.

— Да что ж вы здесь все бесшумные такие, — пробормотала я и сразу поздоровалась, как положено, с фальшивой туристической интонацией. — Хаааай.

— Афора деревом интересуется, Хава.

Женщина также внимательно поглядела на ветку и важно ответила:

— Должна согласиться с мнением Шахора, это действительно какая-то неизвестная фигня.

— Но она растет в вашем саду, мадам, не мешало бы ее разъяснить все-таки, или нет?

— Как посмотреть, девушка. Возможно, это я живу в ее саду, и тогда стоит озаботиться, чтобы она знала, как меня зовут. А если нет, то имя Неведомая Фигня подходит ей не хуже любого другого.

— О’кей, — вообще-то реплика о чисто русском нелюбопытстве, нетрадиционном для женщины по имени Хава, вертелась на языке, но я помнила, что Шахор просил не наскакивать. Они здесь как-то иначе общаются, с должной иронией, но без агрессии, надо бы сначала присмотреться.

Я и смотрела на сумеречный сад, веранду, женщину в темном платье, на ее поблескивающую седину и большие теплые руки. Я узнала, что они теплые, когда она усадила меня на диванчик и укутала пледом.

— Ножки подбери, замерзнут, — и я послушно поджала ноги, привалившись к плечу Шахора.

«Кстати, я перестала называть его мальчиком». К ночи люди часто утрачивают возраст, а в этом городе все древние, и он, и Хава, и даже мальчишки, играющие на улочках Старого города. Помню, в первый свой приезд я спросила у торговца покрывалами, как пройти к Стене Плача, он показал и уточнил: «Где мальчики играют в мяч, поверни налево». «Интересно, — подумала я, — они что, всегда там играют?».

Когда же дошла и увидела, поняла, что в самом деле всегда, они такие же бессмертные, как наши московские воробьи, которые возятся в газонной травке у Кремлевской стены, из лета в лето, из века в век. А в этом городе все намерены жить вечно, тем или иным способом, через того или иного провайдера, или вовсе не думая о технической части вопроса.

И эти двое, и та рыжая…. Господи, опять из воздуха.

— А, ты уже не вздрагиваешь. Это Джин.

Девица манерно пошевелила пальчиками и опустилась в плетеное кресло. Интересно, на кой ему я, когда тут такие красотки. Шахор успокаивающе погладил меня по голове и, слава богу, ничего не сказал.

Следующего гостя я все-таки успела услышать, прежде чем увидела Пол скрипнул, когда появился тяжеловесный блондин и тут же потянулся к столу, на который Хава поставила блюдо с маленькими сырными булочками.

— Лаван.

Я плохо различала лица, но люди казались неуловимо схожими. Возможно, их объединяла естественность движений, даже белобрысый толстяк был по-своему изящен, как большой корабль, вплывающий в узкие проливы. Или они просто были местные.

Еще одного гостя, точней, гостью, я тоже не услышала, но тут уж не моя вина луна всегда приходит тихо. Вчера в Тель-Авиве я наблюдала, как она смотрится в море, еще не совсем круглая, а сегодня луна стала целой. Наверное, в Иерусалиме всегда полнолуние.

— Я смотрю, ты вошла в Джер, а Джер вошел в тебя.

— М-м-м?

— Город.

— А. Я думала, руна, — Jera, руна безвременья.

— И вечного возвращения. И много еще чего. И город тоже.

Мы обменивались короткими фразами и короткими словами, мне на секунду стало неловко от их ложной многозначительности, но нам действительно хватало, чтобы понимать.

— Как грибы.

— Лучше, потому что не грибы, это вообще тут все так.

Хава принесла большой чайник, запахло травяным настоем. «О, щас меня опоят», — подумала я и поудобней пристроила голову на груди Шахора.

— Обязательно. Не облейся, — он подал чашку. Поднесла ее к губам, понюхала, попыталась разобрать составляющие, но не смогла и стала пить. Горьковато и свежо. Он гладил меня по голове и приговаривал: — Кошка, конечно, кошка.

Я оторвалась от чашки:

— Если что, у меня нет привычки гадить по углам.

— Конечно-конечно. У них тоже нет — в норме. Если ничего не раздражает. Но мир так несовершенен!

— И они знают это лучше всех, — вступила рыжая — как её? Джин. — Ведь они затевали его безупречным.

«Ага, чокнутая, с мистической придурью. Ну даже справедливо при такой-то красоте».

— Напрасно не веришь, сама подумай.

«Так, еще и жирный Лаван телепат. То есть я хотела подумать, корпулентный», — мысленно поправилась я на всякий случай.

Он тем временем продолжил:

— Кошки — это единственные существа, которые кажутся людям совершенными в каждое мгновение жизни. Даже старые, даже когда орут под окнами, даже когда копаются в лотке, — они выглядят чертовски красивыми. Естественными. Изящными. Идеальными.

— Дык искусственный отбор же, люди тысячелетиями оставляли лучших, остальных топили.

— Собак тоже отбирали, но им далеко до кошачьей грации. И далеко до того обожания, которое люди испытывают к кошкам. Котики лишают человека рассудка, превращая в слюнявого от умиления идиота. Размягчают сердца и расслабляют кошельки.

— Ой, Лаван, сколько можно потратить на животное? — возразила я.

— Не, я к тому, что кошки продают. Что угодно, украшенное изображением котика, становится в два раза желанней, чем такая же вещь без него. Рекламу посмотри. На книжные обложки и открытки. В сумку загляни, там наверняка что-то найдется.

— Вообще-то… — я покосилась на свою хэнд-мейдную сумочку, украшенную аппликацией в виде трех кошачьих силуэтов, ага, и чехол для телефона тоже. И на ключах фигурка.

— Вооот! — хором пропели Джин и Лаван.

Но к чему это они? Ладно, продолжим:

— Допустим, людям в ходе эволюции стало казаться красивым то, что полезно, — как большие сиськи. Кошки же мышеловы.

— Но коров и кур мы особо симпатичными не считаем, а уж от них пользы гораздо больше.

— Мы их едим все-таки, было бы слишком большой травмой, если бы каждый раз приходилось забивать что-нибудь настолько милое.

Джин хихикнула, но не согласилась:

— И снова собаки: они полезней, но не привлекательней для нас. Нет, есть еще один ответ. Человек считает кошку прекрасной, потому что он создан так, чтобы считать ее прекрасной. Заточен.

— А, слыхала. Пару фантастических книжек читала точно. Правда, на роман идея не тянет, но в рассказах проскальзывало. Бог есть кот, а люди — слуги его.

— И чем тебе не нравится эта теория?

— Да я прям даже и не знаю. Отличная, как ни глянь. И почему египтянам надоела их богиня, не пойму.

— Возможно, Баст их просто покинула.

— Ага, ее евреи забрали, когда уходили. И вообще, Моисей был кот, и сорок лет искал место, где ему будет уютно, — это так по-кошачьи. Жаль, остальное человечество не в курсе.

— Кошки не ищут навязчивого обожания, но они везде и всегда в центре внимания. В центре мира.

Тут вмешался Шахор:

— Да хватит уже, сама разберется, — я только изумленно покосилась — и он туда же?

— Уж конечно, разберется, — снова хихикнула Джин. Не нравится она мне. Но тут Шахор встал и потянул меня к себе.

— Пойдем.

Я с удивлением поняла, что голова слегка кружится и ноги слабы, но вряд ли это был чай, скорей утомление, темнота, запахи, мужчина, город, синие сполохи, ночные цветы, гладкая кожа травяная горечь, мягкий плед, шепот, жесткие волосы под пальцами, солоноватый поцелуй, серые и розовые искры, скользкая от пота спина белые зубы, тягучий вопль, мятный аромат, рычание, черная шерсть на груди, шелковая простыня, укушенная шея, сладость, острые когти, желтые глаза капли крови, полет и падение. А потом я уснула.

Сад на рассвете, омытый ночным дождем, серебрился и пах свежестью, птицы просыпались одна за другой, но густые темно-зеленые кущи гасили щебет, мир был новеньким и тихим в это утро.

Хава вышла на крыльцо, неся несколько больших тарелок с вареной печенью и сырой говяжьей вырезкой. За множество лет она научилась удерживать их с безупречной ловкостью, но так и не привыкла к бесконечной любви и к радости, которые затопляли ее сердце всякий раз, когда совершался ритуал. Ей даже не понадобилось звать: со всех концов сада потянулись они — рыжие, белые, пятнистые, черные, и эта новенькая, серая. Хава опустилась на колени, поставила тарелки и привычно начала называть: джинджит, лаван, менумар, шахор.[1].

— И Афора, — сказала она. — А фора.

И погладила меня между ушами.

Виктория Лебедева. МЕРЗИК.

Когда Мерзик появился в М-ском драматическом театре, был он совсем крошечным котеночком и легко умещался на ладони. Да и ладонь-то была Леночкина. Прозрачная, узенькая кукольная ладошка. Слепенький Мерзик лежал на ладони, точно в люльке, и его тощий черный хвостик спускался между изящными наманикюренными пальчиками. Хвостик мелко подрагивал, а сам Мерзик жалобно пищал и пытался встать на лапки, но они разъезжались, и холодный мокрый нос тыкался Леночке в запястье.

— Ну Леонид Ильич! Родненький! Ну пожалуйста! — Леночка умоляюще смотрела на Шокина снизу вверх, и глаза у нее были голубые-голубые, как весеннее небо и как новое бархатное платье престарелой примы Полянской, пошитое к премьере Островского. — Дорогой Леонид Ильич!

На «дорогого Леонида Ильича» Шокин непроизвольно поморщился. Леночке что? Леночка родилась в начале девяностых и «дорогого Леонида Ильича» не застала, а предпенсионный Шокин еще в школе немало настрадался от одноклассников, дразнивших его Брежневым, Генсеком и Бровями. Последнее, впрочем, было справедливо. Брови у Шокина были что надо. Кустистые такие темные брови, сходящиеся над переносицей. Шокина в театре недолюбливали и боялись. А за что, собственно? За то, что не сложилось карьера и вынужден был сидеть помрежем при двадцативосьмилетнем сопляке со столичным скороспелым образованием? При таком раскладе у кого хочешь характер испортится.

— Ну Леони-ид Ильи-ич! — капризно тянула Леночка. — Ну пожа-алуйста! Смотрите, какой он хоро-ошенький! Ма-аленький!!!

— Не положено! — чеканил Шокин.

— А он вам мышей ловить будет!

Шокин с сомнением оглядел дрожащую тварь, которая возилась у Леночки на ладони.

— Потом, когда вырастет!

Мыши в М-ском драматическом были матерые. Они поджирали продукты, неосмотрительно оставленные в шкафах, портили декорации и реквизит и однажды свили гнездо в буклированном парике, завалившемся за стеллажи в костюмерной.

— С режиссером вон договаривайтесь, я-то при чем? — буркнул Шокин.

Леночка виновато потупилась. Сразу стало понятно, что уже спрашивала — а режиссер-то, при всей симпатии к Леночке, не позволил. Виноватый Леночкин вид решил дело, и Мерзик был принят в театр на должность мышелова. Потому что этот молокосос, возомнивший себя Немировичем-Данченко, должен знать, кто на самом деле в театре хозяин!

Мерзик был кот трудной судьбы. Он был рожден на городской помойке за дальними контейнерами, и мама его никогда не любила, а, наспех вылизав и несытно покормив с неделю, сгинула в неизвестном направлении. Это была совсем юная и глупая самочка, напрочь лишенная материнского инстинкта. Она принесла единственного котенка в помете, да и с тем не справилась.

Мерзик, брошенный на помойке, мерз и голодал почти сутки. Он кричал, насколько хватало слабых легких, и пытался ползти куда-то, бессильно подгребая передними лапками и отталкиваясь задними. Тут его и услышала Леночка. И полезла за контейнеры посмотреть. И спасла несчастного Мерзика.

Домой его было нельзя — Леночке и еще двум девушкам из труппы театр снимал служебную квартиру. Запрет на домашних питомцев с хозяевами был обговорен особо, и это не обсуждалось. Но бросить маленькое беспомощное существо не поднялась рука, поэтому Леночка принесла котенка в театр.

Леночка, с такими-то глазами (не говоря уже про ножки и бюст), по амплуа была героиня. И у нее тоже была трудная судьба. Вернее, не трудная, а просто не слишком легкая. Так всегда бывает, когда девочка вырастает сразу и умненькой, и красивой. И понимает — сколько зла вокруг, сколько зла! С работой, впрочем, складывалось довольно удачно. Звезд с неба никаких не было, но на уровне М-ского театра Леночка довольно быстро заняла свою нишу и прочно утвердилась вторым номером после престарелой примы Полянской. Стоит ли говорить, что театральные дамы ее не любили? Наверное, нет. И если бы им выпал случай, не преминули бы устроить так, чтобы эта смазливая выскочка потеряла позиции. Вот только случай не подворачивался. Чего только ни делали: звонили перед генеральной репетицией и врали, что она перенесена на полтора часа, аккуратненько подпарывали под мышками узкие театральные наряды, чтобы при любом неосторожном движении те поползли бы по швам прямо во время спектакля, и однажды подсыпали молотого черного перца в грим — то-то был скандал. Виновных так и не вычислили, но с тех пор Леночка была всегда настороже и никому, никому в театральном мире не доверяла. Даже новому молодому режиссеру, который ей явно симпатизировал и все чаще давал первые роли, приводя тем самым престарелую приму Полянскую в холодное бешенство.

Сначала котенка звали Мурзиком. Леночка поселила его в гримерке, в картонной коробке из-под новых зимних сапог, купленных на распродаже. В коробку настелили ненужных тряпочек, взятых в пошивочной с боем, поскольку тамошние обитательницы были по-крестьянски прижимисты и никогда ничего не выбрасывали. Старую пластиковую кювету под лоточек Леонид Ильич выдал лично и лично заполнил газетными обрывками. Леночка теперь целыми днями пропадала в театре, даже когда у нее не было ни спектаклей, ни репетиций, и выкармливала приемыша из пипетки полупроцентным молоком. Через несколько дней Мурзик открыл глаза — и они оказались тоже голубые, как небо и как новое бархатное платье престарелой примы Полянской, которое по произволу заказчицы вышло слишком узким и туго обтягивало расплывшийся торс, подчеркивая вовсе не талию, как думала сама Полянская, а две глубокие жировые складки.

Покормив Мурзика, пищащего и неловкого, Леночка осторожно вычерпывала его из коробки под пузико и высаживала в кювету, и уж не выпускала, пока не сделает свои дела. А он переминался, шурша обрывками желтых сплетен и политических новостей, и вместо того чтобы спокойно погадить, все норовил убить и съесть эти громкие подвижные бумажки. Это было забавно. Записывали даже на камеру. Мурзика в театре полюбили.

Наверное, он бы так и вырос где-то за сценой, невидимый постороннему глазу, и прожил бы свой кошачий век Мурзиком-мышеловом, если бы не склочный характер Полянской, которая никак не хотела смириться с существованием в театре наглой выскочки Леночки. А Полянская смиряться не желала и не могла, слишком много было вокруг этих — смазливеньких и наглых, — готовых, только расслабься, последний кусок изо рта вынуть!

Впервые Мерзик (тогда еще Мурзик) вышел на сцену совсем юным — ему не было месяца. В первый раз играли Островского, и Полянская выступала в роли вдовицы Кругловой, а Леночке досталась роль ее дочери Агнии. Полянской особенно удавались первые сцены, когда Агния-Леночка выказывала непокорность. Уж тут Полянская выливала на нее все свое презрение. Но для спектакля и для Леночки это было как раз к добру, не к худу. Очень все убедительно выходило. Вот и решила Полянская пожертвовать собой, сорвать премьеру. И не просто сорвать, а выставить Леночку кругом виноватой.

К тому времени Мурзик ходил за Леночкой как хвостик, в ее отсутствие жаловался и суетился, так что на время Леночкиных выходов его запирали от греха. А Полянская задумала открыть и выпустить. Казалось бы, мелочь. Но премьерный спектакль испорчен, Леночка разжалована, Шокину как минимум выговор. (Шокина не любила Полянская даже хуже Леночки. И было за что. Лет пятнадцать назад, когда Полянская была еще о-го-го, она пыталась немножечко ухаживать за холостым представительным Леонидом Ильичом, который в те времена тоже был о-го-го и метил в режиссеры, а он тогда очень обидно ее проигнорировал, такое не прощают.).

Сговорившись с униженными и обойденными, которых в каждом театре всегда большинство, Полянская предвкушала победу — оттого спектакль начала блестяще. Она с детским нетерпением ждала, когда Леночка-Агния останется на сцене одна, — тут-то и выскочит из кулисы жалкий Мурзик, и станет путаться в ее пышных юбках, просясь на ручки. Ждать было недолго — всего-то до четвертого явления.

Спектакль шел своим чередом, Леночка-Агния высунулась в бутафорское окно и поддразнивала невидимого Ипполита. И наконец убедила, заманила в дом — Ипполит должен был вот-вот появиться на сцене. На это и рассчитывала Полянская. Что сделает глупая выскочка, когда вместо Ипполита на сцене появится Мурзик? Как будет выкручиваться?

Леночка уже развернулась к кулисе, готовая подать очередную реплику, когда в зрительном зале послышался как бы шорох, а потом отчетливое хихиканье. Она обернулась и увидела, как с другой стороны сцены крадется Мурзик, явно собираясь прямо тут начать охотиться за ее подолом.

— Ах, Мурзик! Как это некстати! — воскликнула Леночка и, нарушив мизансцену, шагнула навстречу котенку и привычно зачерпнула его под пузико. Так что удивленного Ипполита встретила спиной. Стояла, вроде как не к ней пришел ухажер, а так, и чесала Мурзика за ухом, нашептывая что-то. В зале слышалось оживление.

— Наше почтение-с, — пробормотал растерянный Ипполит.

— А мы вас ждали. — Леночка с Мурзиком на руках повернулась наконец к нему лицом. — Хотим вместе гулять идти. Вы пойдете?

И это «мы» прозвучало неожиданно уместно — то есть вроде бы Леночка и Мурзик стояли тут и с нетерпением ждали, когда придет Ипполит и они втроем отправятся на свежий воздух. В зале зааплодировали.

Леонид Ильич Шокин, сидя в последнем ряду по правую руку от режиссера, бледнел и потел. Это был даже не выговор. Это пахло уже увольнением. Посторонние на сцене — сорванная премьера. Верная статья. Он проклинал тот день, когда позволил себя уговорить. Это он-то — театральное пугало, гроза труппы и коллектива в целом, вплоть до последнего монтировщика! Он ждал, когда же кончится проклятая сцена и Леночка-Агния унесет кота. Каково же было его удивление, когда в следующий выход она опять появилась на сцене с Мурзиком на руках!

Леонид Ильич почувствовал тяжесть за грудиной и полез в карман за валидолом. Режиссер помалкивал. А зал принял кота хорошо. Животные и дети всегда оживляли сцену — это было киношное правило, не театральное, но оно работало. А нахалка-Леночка, чем растеряться, лениво играла с котенком по ходу действия. Леночка за вышивание — и Мурзик при ней, за ниточкой гоняется; Леночка старпера-Ахова целовать — ну и Мурзика тут же чмок в носик — сразу видно всем, кроме Ахова, что это все шутка и игра. То ленточку на шейку повяжет, то присядет и начнет той же ленточкой перед мордочкой водить, дразня, а нескладный Мурзик только и рад, знай прыгает, увязая в пышной юбке — апофеоз провинциальной скуки.

Признаться, от такой наглости Полянская сама растерялась и дальше была точно деревянная, спасибо текст не напутала.

Кое-как доползли до финальной сцены. Произнесла Полянская свое последнее: «Не все коту масленица, бывает и великий пост!» А Леночка-Агния как ни в чем не бывало Мурзика опять чмок в носик… И занавес.

Шокин сидел ни жив ни мертв, по седым вискам струился холодный пот, а зал бешено аплодировал — особенно группа девятиклассников, пригнанных на Островского в рамках школьной программы. Режиссер поднялся, разминая ноги, и тут к нему подлетела стайка м-ских матерых театралок с поздравлениями. «Ах, какая находка! — восхищались дамы, прижимая к груди артритные лапки. — Какая творческая смелость!» И подсиненные их седины благоговейно и вразнобой покачивались перед режиссерским носом, а он смотрел на зрительниц с высоты своих ста восьмидесяти пяти сантиметров и сдержанно принимал похвалы.

Так что бури не последовало. Собственно, ругал режиссер только приму Полянскую за то, что сдулась к концу спектакля, и если бы не этот кот, вообще неизвестно, чем бы дело закончилось! Так что в этот раз Леночка и особенно Мурзик вышли молодцы.

Шокин умолял режиссера забыть инцидент и глупостей не делать. Но молодым да самоуверенным только возрази — тут же поступят наоборот. И Мурзик был утвержден на роль. Отпечатали новые программки, где значилось: «В роли кота Мурзика — кот Мурзик», расклеили по городу несколько новых афиш. Леночка держала очаровательного голубоглазого котика на руках, а он умильно таращился в объектив — балбес балбесом.

Поначалу все шло хорошо, спектакль благодаря Мурзику давал небывалые сборы. Не такие, конечно, как в тот раз, когда в городе три дня гастролировал артист Меньшиков, но все-таки. На пьесу, от которой ничего особенного не ждали — классика и есть классика, потянулись бабушки с внучатами, старшеклассники с подружками и гуманитарно образованные м-ские дамы, бдительно следящие за модными тенденциями в культуре.

Но кошачье детство мимолетно — прошел месяц, другой, третий, и Мурзик из маленького голубоглазого милашки превратился в довольно крупного черно-белого плебея, каких в любой м-ской подворотне пруд пруди. Черное пятно, сползающее от уха к носу, придавало ему пиратский вид. Глаза пожелтели. Да и Леночка с Мурзиком на сцене больше не справлялась. Ему уже не сиделось на ручках — он вырывался, яростно шкрябал задними лапами по тугому корсету, оставляя на материале уродливые зацепки, орал, выпрашивая подачку, и путался у всех под ногами. Актеры нервничали, зрители следили не за действием, а за котом, и чем дальше, тем это было невыносимее.

А потом он принес крысенка. Прямо на сцену. То есть сначала Леночка-Агния его кое-как удерживала, стараясь сохранить непринужденное лицо, а он нервно поводил черным ухом и нехорошо замирал, пока не вырвался и как ошпаренный не метнулся в кулису. Где-то за сценой послышался грохот, заглушая человеческую речь, на сцене и в зале повисла неловкая незапланированная пауза. Несколько минут спустя, когда все уже отмерли и действие пошло было своим чередом, Мурзик появился совершенно с другой стороны и победно прошествовал по сцене с безвольно обвисшим крысенком в зубах. Он шел по самой кромке, прямо под софитами, точно хотел продемонстрировать публике свой охотничий трофей, и в звенящей тишине, сделав круг по сцене, положил растерзанную жертву к Леночкиным ногам. Из распоротого крысиного живота живописно вывалились порванные кишочки. Полянская, в этот момент вышедшая на сцену, не помня себя, взлетела на бутафорский сундук, оказавшийся на пути, и там застыла, задрав бархатный подол выше колен, — м-ские любители театра в этот день узнали, что у Полянской хорошо развитое колоратурное сопрано.

— Мерзик!!! — только и воскликнула Леночка, зажимая рот тонкой ладошкой. Она хотела крикнуть: «Мурзик, какая мерзость!», но к горлу подступил комок, слова спутались, слиплись между собой — и вышло «Мерзик».

Так Мурзик получил новую кличку, Леонид Ильич Шокин — выговор, которого, предчувствуя подобный поворот дел, обреченно ждал уже два месяца, а престарелая прима Полянская — охрипшие голосовые связки и великолепный повод для дальнейших долгих пересудов. И всех, конечно, оставили без премии.

Спектакль на некоторое время сняли с показа, программки выбросили, афиши переклеили, и скоро Островский опять стал просто Островским, а театральная карьера Мерзика была окончена.

Но какой же артист смирится с окончанием карьеры в расцвете лет?!

Вот и Мерзик с решением театрального коллектива был категорически не согласен. И при каждом удобном случае норовил вылезти на сцену — хоть тушкой, хоть чучелком. Надо отдать должное изобретательности этого кота — иногда ему удавалось. Он появлялся обычно в самый неподходящий момент, иногда с подношением в зубах в виде убитой мыши или крысы, иногда просто так выскакивал из декораций и несся через сцену, победно задрав хвост, а то садился в лучах театрального света и начинал тщательно вылизываться, к радости зрителей, которые, честно признаться, на спектаклях М-ского драматического довольно часто скучали. За это время прима Полянская успела познакомить публику со всеми нюансами и оттенками своего хорошо поставленного голоса, потому что вылизываться — это еще ладно, но вот мелких грызунов, и живых, и особенно мертвых, она боялась панически, до потери человеческого облика.

Теперь перед каждым спектаклем Мерзика искала по углам вся труппа и весь закулисный персонал, дабы поймать и обезвредить. А он прятался и проявлял при этом отменную фантазию. Его отыскивали в разных труднодоступных местах — за шкафами в костюмерной, где, кажется, было бы тесно и таракану, у бутафоров в куче стружки и обрезков оргалита, в туалете забившимся под сливную трубу, в верхнем ящике Леночкиной тумбочки в гримерке, куда он вообще непонятно как просочился, в комнатке у Шокина под массивным письменным столом; его отыскивали и где-нибудь запирали на время действия. Это было довольно сложное дело — все-таки свободных помещений в театре не миллион. А те, которыми молено было бы пожертвовать, находились в опасной близости к сцене, поэтому, пока длилась в зале особенно важная смысловая пауза, призванная заставить всех замереть и внимать, м-ская публика вместо этого часто слышала за сценой утробный кошачий вой. От спектакля все, конечно, тут же отвлекались. А некоторые сердобольные пожилые театралки из числа хорошо слышащих начали всерьез беспокоиться, не пытают ли бедное животное и не пора ли его спасать.

Кто кого пытал — это был большой вопрос Леониду Ильичу Шокину казалось, что пытают лично его. Ведь это он отвечал за то, как проходит каждый отдельный спектакль. И это он который месяц страдал материально, лишенный всех доплат, зато выговоров накопивший увесистую стопку.

Утром и днем Мерзика обычно оставляли в покое. Он исправно охотился и сдавал добычу в гримерку. Поэтому престарелая прима Полянская была уверена, что пытают лично ее. Она уже забыла, когда у нее не скребло в горле и голосовые связки не были бы воспалены; теперь на ее столике под зеркалом всегда стояла большая бутылка смягчающей микстуры от кашля. У Полянской с Мерзиком отношения вообще как-то не сложились с самого начала. Как всякий нормальный кот, Мерзик мог отомстить жестоким людям за ограничение свобод и поругание чести и достоинства только двумя способами — где-нибудь половчее нагадить или что-нибудь изгрызть. И личные вещи примы Полянской страдали от этого чаще других. Потому ли, что Мерзику она просто была несимпатична, потому ли, что, ощущая себя звездой и примадонной, Полянская вечно все расшвыривала и считала ниже своего достоинства убирать на место.

Но хуже всех доставалось бедной Леночке. И вовсе не от Мерзика, Мерзик Леночку любил и по-прежнему ходил за ней как приклеенный, выпрашивая вкусненького и чтобы за ушком почесала, а от двуногих обитателей М-ского театра. Ведь, что бы кот ни натворил, с претензиями приходили именно к ней и в выражениях не особенно стеснялись.

Почему его не выгоняли? Бог весть. По части ловли мышей от Мерзика в театре действительно была ощутимая польза. Это и декораторы отмечали, и костюмеры, и особенно работники буфета К тому же режиссер, хоть и не признался бы в этом никому, отдавал себе отчет — Мерзик, при всех его мерзостях, делал театру имя. Давно забыт был Островский, а легенда о коте в роли кота жила. И некоторые зрители, кажется, ходили в М-ский драматический лишь для того, чтобы застать момент, когда Мерзик триумфально выйдет на сцену и даст новую пищу для театральных баек и сплетен.

По весне Мерзик исчезал месяца на полтора-два. И каждый раз труппа вздыхала с облегчением, надеясь, что он не вернется. Но проходил сезон бурных гуляний, кот появлялся откуда ни возьмись — тощий, облезлый, чрезвычайно собою довольный, — и все начиналось сызнова. Была мысль его кастрировать, раз уж никуда не деться от этого чудовища, но операция требовала денег, а платить из своего кармана никто, конечно, не желал. Да и стал бы он, лишенный мужского достоинства, снова ловить мышей — большой вопрос Так что все оставалось как есть, и конца-краю этому было не видно.

В театре к Мерзику окончательно привыкли и кое-как смирились.

В один прекрасный день Леночка, с мороза раскрасневшаяся, словно только что упорхнула со страниц «Избранного» поэта Блока, влетела в гримерку и застала Леонида Ильича за престранным занятием. Он, покрасневший от натуги, грозно сдвинувший мощные седые брови, чертыхаясь, пытался упихнуть Мерзика в клетку с фальшивой канарейкой, которая несколько лет пылилась в углу после закрытия одного из спектаклей. Мерзик выл и судорожно цеплялся всеми четырьмя лапами за рукав шокинского пиджака. Престарелая прима Полянская с мстительным видом наблюдала за этими манипуляциями со своего места и давала ценные советы.

— Головой пихайте! Что вы его задом-то?! — командовала Полянская.

— Сами бы… по… попробовали, — пыхтел Леонид Ильич, утирая пот со лба.

— Ва-а-а-а! — кричал Мерзик, и хвост его истерично мотался из стороны в сторону.

— Что это вы тут делаете? — полюбопытствовала Леночка, распутывая свой длинный яркий шарф.

— Мы… грант… выиграли, — отвечал Леонид Ильич.

— Грант? — Леночка удивленно подняла бровки. В ее легкой светлой голове грант никак не вязался с необходимостью мучить животное.

Кот был в панике и уже явно измотан. Его желтые глаза были вытаращены, шерсть дыбом. И, кажется, даже фальшивая канарейка в клетке как-то нехорошо насторожилась.

— Да головой же! — кипятилась Полянская.

Леонид Ильич, извернувшись, попытался-таки сунуть Мерзика в дверцу головой вперед. Голова прошла, и сразу стало ясно — все остальное при любом раскладе останется снаружи: Мерзик питался не только мышами и крысами, их он убивал, скорее для развлечения, а в благодарность буфетчицы и костюмерши разнообразили его рацион молоком и колбаской, так что габариты он по зиме нагуливал весьма солидные и спускал все лишь на мартовских прогулках.

Леночка подошла к Леониду Ильичу и отобрала кота. Тот сразу обнял ее обеими лапами, больно впившись в плечи, и испуганно тыкнулся горячим носом под подбородок, как бы желая сказать: «Спаси, хозяйка!» Леночка гладила его и чувствовала, как внутри, под шерстью, все дрожит и колотится.

— Так что здесь все-таки происходит? — опять спросила она.

— Мы выиграли грант. К нам едет областной Шекспировский фестиваль, — Шокин обреченно захлопнул дверцу клетки. Канарейке явно полегчало.

— А зачем над котом издеваться? — опять не поняла Леночка.

— Молодым Бог ума не дал, — процедила Полянская сквозь зубы и стала раздраженно пудриться.

— Леночка, вы же умная девушка, — сказал Шокин примирительно. — Вы же понимаете, этот кот нам все сорвет!

— Зачем ему? — беспечно отмахнулась Леночка. И зашептала, засюсюкала в черное ушко: — Мерзичек у нас воспи-итанный кот! Правда, Мерзичек? Мерзичек большой любитель Шекспи-ира и не ста-анет срывать фестиваля!

Мерзик замер у нее на груди и предусмотрительно помалкивал.

— Как же, не будет он! — Леонид Ильич воздел руки к пыльной театральной люстре, призывая ее в свидетели. — Он нам Новогоднюю сказку, и ту умудрился испоганить!

— Ну и неправда! Детям он понравился! Правда, Мерзичек? — Леночка чмокнула кота в макушку, и тот недовольно тряхнул ухом.

— Я просто хотел его запереть, вот и все.

— На весь фестиваль? — усмехнулась Леночка. — Это на сколько же выходит? До самого лета?

— Почему до лета? До середины февраля.

— Вы соображаете, что говорите? — возмутилась Леночка. — Запереть на полтора месяца и не выпускать! А если бы вас бы самого?!

— Да не запереть до середины февраля! Фестиваль до середины февраля! — с досадой ответил Шокин. — Я просто прикидывал, куда бы его девать, когда тут у нас делегаты играть будут. А то вылезет на сцену этот паразит, а скажут, что мы нарочно! А отвечать кому? Шокину! Понимать же надо!

— Ну конечно! Клетка — отличный выход, — насмешливо сказала Леночка, опуская Мерзика на пол.

Мерзик тут же метнулся мимо Шокина под шкаф и там затаился.

— Клетка — это жест отчаяния! — буркнула Полянская из своего угла. — У нашего Леонида Ильича с головою неважно. Он у нас не первой свежести работник. Хороших идей нет, так хоть какие!

Шокин ничего ей не ответил, только зыркнул недобро. Про Полянскую все в театре понимали, что с ней лучше не связываться — ты ей слово, она в ответ сто, да таких, что потом не отмоешься. А Леночке объяснил: если бы убирать Мерзика в клетку и уносить куда подальше, в подвал или на чердак, он бы и не помешал никому.

Леночке было ужасно жалко Леонида Ильича — он стоял посреди гримерки, большой и нелепый. И рукав пиджака был у него весь испорчен.

— А давайте ему поводочек купим! — предложила Леночка. — Мы его будем на время спектаклей в гримерке за поводочек привязывать!

— К чему привязывать?! — Полянская вложила в этот вопрос весь свой сарказм.

— Да хоть к батарее! — парировала Леночка.

Леонид Ильич только рукой махнул и пошел из гримерки прочь. На следующий день, впрочем, принес поводок.

Теперь жители М-ска могли наблюдать, как во время спектаклей кто-то из обслуги выводит с черного хода театра большого черно-белого кота на поводке и битых два часа выгуливает по окрестным газонам, а кот кричит и пытается вырываться. Потому что привязывать в гримерке к батарее все-таки не получилось. Слишком громкий был у Мерзика голос, слишком несчастным и униженным чувствовал он себя от подобной несвободы. Помножьте одно на другое — и получится психологическое оружие такой силы, что ни в сказке, ни пером, ни как-то иначе. Это было слышно уже не только на сцене, но даже в буфете и в фойе, и уже приходила под двери дирекции театра делегация местных бабушек, грозя всяческими карами, включая открытое письмо в «Гринпис».

Фестиваль начался без приключений. Поводок действовал, Мерзика было не видно и не слышно. Леонид Ильич мысленно благодарил Леночку за светлую идею. Он сидел в боковой ложе справа от сцены и дремал На сцене шел «Гамлет», уже четвертый за последнюю неделю, и пока Лозинский выигрывал у Пастернака 3:1. Эти явно нахватались модных столичных тенденций — по сцене ходили люди в строгих пиджаках, вся охрана снабжена была милицейскими черными рациями, которые при всяком удобном случае вполне натурально перхали, воспроизводя невнятные обрывки внутренних переговоров. Гамлет — бледный, изящный, как барышня жеманный — метался по сцене в ярко-голубом шелковом пиджаке, с цветным платком на шее, но Леониду Ильичу было лень думать, к чему это все и зачем его так разрядили. За свою долгую театральную жизнь видел он и не такое. Вот и завтра по расписанию был опять «Гамлет». И опять соригинальничали — «Гамлета» привезли в переложении Сумарокова, сделанном в середине восемнадцатого века. Кажется, что-то такое Шокин читал на заре туманной юности, по старому, еще с ятями, изданию. Был он тогда горяч и любопытен, поражен вирусом энтузиазма и всеми силами старался обратить на себя внимание. «Хитро выпендриться», — невесело думал он сейчас, по прошествии лет. Потому что давно убедился на практике — наиболее банальными всегда оказывались именно те постановки, которые претендовали на. Отчего так выходило? Шокин не знал. Может быть, оттого, что смысл уходил в броские и незначительные мелочи, как пар уходит в гудок? Менее всего сумароковский «Гамлет» имел отношение к Шекспиру, зато носил характерные черты политического памфлета. Да и переведен-то был как-то не по-человечески. То ли с французского, то ли с немецкого. «К выборам, что ли, стараются? — думал Шокин. — Ну-ну».

Действие плавно подкатилось к третьему акту, Гамлет завел своеобычное: «Быть иль не быть — таков вопрос; что благородней духом — покоряться…»,[2] Шокин совсем заснул, и ему даже начало что-то такое сниться нейтральное, бытовое — какое-то серое утро, и он никак не может отыскать в кухонном шкафчике банку с растворимым кофе… На пару минут он выпал из реальности и был внезапно разбужен взрывом хохота в зале.

— Эй, люди! Помогите, помогите! — раздался голос Полония из-за портьеры, и зал опять грохнул. Посреди сцены, припав на передние лапы, сидел Мерзик. Мерзик затаился и готовился к прыжку. Его грудь была обхвачена ремешками, уши грозно прижаты, а сзади волочился кожаный хвост с петлей на конце.

— Что? Крыса? — растерянно пролепетал Гамлет, озираясь на кота, и обнажил шпагу.

Мерзик, точно по команде, метнулся туда, где затаился Полоний, едва не сбив королеву Гертруду с ног. Она взвизгнула и отскочила.

— Черт, что это?! — воскликнул невидимый Полоний. Портьера бодро зашевелилась.

— Брысь!!! — вскочив со своего места, запоздало рявкнул Шокин сверху. Это вышло не нарочно, а как-то само собой.

Зал замер, обескураженный неожиданным гласом с неба, но спустя мгновение снова разразился хохотом и аплодисментами. Шокин посерел лицом и осел мимо кресла судорожно хватаясь за левый лацкан.

Разразился страшный скандал. Руководство М-ского драматического обвинили в провокации. Болтали разное — что пытаются подавить любую инициативу и отвратить театр от современности, что нарочно провалили самую яркую и нетривиальную постановку, и даже что тут был прямой выпад против сексменьшинств, которые тоже в своем праве, — только Шокину это было уже все равно. Он оправлялся от обширного инфаркта в городской клинической больнице. Леночка, чувствуя себя кругом виноватой, навещала его каждый день, носила печенье и апельсины. Было больно на него смотреть — он посерел, осунулся, продолжением руки его теперь была вечная капельница на металлической подпорке. А Леонид Ильич ничего, крепился. И даже шутил: «И холод и сеча ему ничего… Но примешь ты смерть от кота своего…»[3].

Леночке было совершенно не смешно.

А дело обстояло вот как. Незадолго до начала фестиваля в театр поступила новая костюмерша. Совсем молоденькая, чуть-чуть за двадцать. И, конечно, выгуливать Мерзика поручили ей, как самому бесполезному члену театральной команды. Была зима, морозы в М-ске стояли изрядные. Бедная девочка все время мерзла, как ни куталась. Она держала кошачий поводок одеревеневшими руками и приплясывала на месте, пока Мерзик тыкался по окрестным сугробам, принюхиваясь к чему-то; и она, и кот — оба чувствовали себя равно униженными. Как вышло, что поводок вдруг выпал? Бедная девочка и сама не поняла. Но когда это случилось, оглянуться не успела, а кот уже метнулся к подвальному окошку и скрылся там, волоча за собой задубевший на холоде кожаный ремешок…

Мнение труппы было однозначным: им все это порядком надоело. То есть «порядком надоело» — это было еще мягко сказано. Вернее было бы сказать, что от проклятого Мерзика все озверели. Нужно было срочно что-то делать.

— Может быть, отдадим в добрые руки? — осторожно предлагала Леночка. — В городе его любят. Неужели никто не…

— Усыпить! — визжала в ответ Полянская, топая ногами.

Полянской казалось, что она убедительна. На самом же деле выглядела в тот момент нелепо и неприлично. Режиссер, который тоже сначала склонялся усыпить кота, посмотрел на беснующуюся Полянскую и немедленно передумал. Ведь не убийцы же они были, не убийцы!

Вот только отдавать в добрые руки — это слишком, слишком долго.

На следующее утро он посадил Мерзика в коробку, коробку бросил в багажник своего старенького низко посаженного «опеля» и поехал за город.

Ехали долго. Дорога оледенела, и машину опасно заносило на поворотах. Стекла покрывались ледяной коркой, оставляя только два удивленных полукружия там, где ходили дворники; приходилось останавливаться и счищать лед, чтобы как-то наладить видимость.

Мерзик жался в темноте и скреб коробку, но выбраться не мог.

Потом свернули в какую-то просеку, проехали по ней метров сто и едва не увязли.

— Ладно, хватит, — сказал режиссер. — Выходи! — и распахнул багажник.

В коробке завозилось.

Когда она была открыта, кот пулей вылетел на улицу и спрятался под машиной.

— Вот идиот! — выругался режиссер.

Он стал выгонять кота, но тот жался к колесу и шипел. Пришлось лезть в сугроб и рвать в ближайших кустах прут подлиннее. А потом, когда это не помогло, подобрать на обочине несколько крупных ледяных осколков и начать огонь на поражение. Потому что время уже поджимало.

Наконец удалось шугануть Мерзика из-под днища и отогнать метров на двадцать дальше по просеке. Режиссер вскочил в машину и дал задний ход. Машина сначала забуксовала, но потом пошла тихим ходом. «Опелек» с трудом выбирался на трассу, шкрябая брюхом по снегу, а следом за машиной бежал Мерзик, не понимающий, что происходит. Казалось, он вот-вот догонит и прыгнет на капот, станет биться в лобовое стекло. Смотреть на это было совершенно невыносимо.

Машина выбралась на трассу и с визгом развернулась. Режиссер дал по газам. Последнее, что он видел в зеркале заднего вида, черно-белый комок, катящийся следом за машиной, но отстающий, отстающий, отстающий, пока совсем не растаял.

До города было больше пятидесяти километров, но все время пути режиссер вглядывался в зеркала, и ему мерещилось, что кот все еще гонится следом за машиной, попирая законы природы. Но, конечно, Мерзик давно отстал, только белая дорога стелилась между деревьями, на ней машин-то почти не было.

Труппа М-ского драматического театра закрывала фестиваль. Никто не хочет выступать последним, и по жеребьевке им досталось удачное место в самой середине общего списка, а последний день освобожден был для торжественных речей и банкета, но пришлось уступить свою очередь для перепоказа сорванного «Гамлета», только на этих условиях пострадавшие согласны были как-то замять инцидент.

Вообще, все шло наперекосяк с того дня. Выяснилось, что Шокин практически незаменим, и за каждым чихом приходилось бежать к нему в больницу, иначе вся организация расползалась и трещала по швам. Врачи беспокоились и театральных, кроме тихой виноватой Леночки, пускать к нему не хотели. Всякий раз прорывались с боем.

Всем после истории с Мерзиком было очень стыдно. Так стыдно, что бедную девочку, упустившую его с поводка, буквально за пару дней затравили до увольнения по собственному. Все чувствовали себя виноватыми и наперебой кричали: это не по-людски, да как же так можно?! — имея в виду, разумеется, не уволенную сотрудницу, а несчастного маленького котика, затерянного в окрестных зимних лесах. И рассуждали, что могли бы забрать его на недельку-другую домой, — такое простое, очевидное и так поздно пришедшее решение… За этими разговорами образ Мерзика светлел, очищался от всего дурного, и вот уже вместо осточертевшего всем паразита мнился душка и талант, избавитель от скуки и инфекционных эпидемий, переносимых грызунами. Так что Мерзик, невидимый глазу, как бы все время присутствовал в театре и заполнил его собою весь. О фестивале никто уже не думал.

А на фестиваль привезли всякое. Лидировал, конечно, «Гамлет, принц Датский» — пять постановок. За ним, представленный тремя постановками, неожиданно оказался «Макбет». Третье место поделили два «Короля Лира», две «Двенадцатых ночи» и два «Укрощения строптивой». Потом еще были: «Венецианский купец», «Виндзорские проказницы», «Много шума из ничего», «Король Ричард III» и одна приторная поэтическая постановка по мотивам сонетов… Трагедий в целом получилось больше, чем комедий. Удивительно, но все забыли про «Ромео и Джульетту».

М-ский драматический показывал «Отелло». Это был, наверное, самый древний спектакль театра. Он пережил смену двух режиссеров и шел с некоторыми мелкими поправками лет пятнадцать — так что престарелая прима Полянская на первых порах успела отметиться в роли Дездемоны. Полянская и сейчас чувствовала себя в силах играть Дездемону, но ей, конечно, не давали. Престарелая прима видела тут извечные театральные интриги.

Последние два года Дездемону играла Леночка. Ох, как же ненавидела она этот спектакль! Роль, доставшаяся в наследство от престарелой примы, не сулила ничего хорошего. Для Леночки это была дурная примета — как с дороги вернуться и в зеркало не посмотреть. Но актеры люди подневольные, выбирать не приходилось.

Начался спектакль не по-человечески, в четыре часа дня, втиснутый между торжественной частью и фуршетом. Зрителей в зале практически не было. То есть обычных зрителей не было, а сидели в зале почитай что одни конкуренты-театралы. Поэтому было особенно важно не облажаться, и Леночка старалась вдвойне.

Она, как и многие в театре, оплакивала Мерзика уже вторую неделю, представляя самое страшное — окоченевший ли трупик под елкой, растерзанные ли клочки, красные и черные на белом снегу; ее хорошенький курносый носик от этого немного припух и покраснел, натертый одноразовыми гигиеническими платочками, а в глазах стояла такая вселенская печаль, что было невооруженным глазом видно: Дездемону ждет в скором времени какая-то большая засада.

Действие плавно катилось к финалу.

Леночка в длинной прозрачной сорочке уже забралась под одеяло и уже известила разъяренного мужа, что молилась на ночь. И он уже ответил в том духе, что, мол, умри, обманщица, не верю я ни одному твоему слову. Спектакль принимали холодно, зал был тяжелый, настороженный, работать с каждой сценой становилось все труднее. К тому же Леночка заметила в служебной ложе Полянскую, вооруженную армейским биноклем.

Леночка откинулась на подушки, исступленно прикрыла глаза, вполне убедительно скорчилась, изображая удушение, и почувствовала, как смыкаются на горле потные руки партнера. И тут М-ский драматический неожиданно взорвался хохотом и бешеными аплодисментами. А потом через покрывало она ощутила, как кто-то мелко семенит по ее ногам и, потоптавшись на месте, устраивается на груди.

— Твою мать, Мерзик! — сказал Отелло в сердцах. — Ну невозможно работать!!!

Потом сорвал парик, утер лицо синтетическими черными кудряшками, размазывая мавританский грим, и ушел за сцену.

Растерянная Леночка села в постели. На покрывале мостился, урча и преданно заглядывая в глаза, Мерзик. Он стал тощий, невыносимо грязный и умудрился где-то порвать ухо. Но он был живой, живой!

— Браво! Бис! — кричали в зале.

— Чудесное спасение Дездемоны!

— Кот начинает и выигрывает!

Театралы изощрялись в остроумии, кто как мог.

— Какой позор! — громко сказала Полянская, силясь перекричать общий гвалт. И покинула служебную ложу, от души шарахнув дверью.

А Леночка не выдержала — прижала Мерзика к себе и расплакалась.

Александра Асадова. БРЫСЬКА.

Никто не помнил, откуда пошла традиция гонять кошек. Их «держали» всегда — во дворе, само собой разумеется, а не в доме, еще чего, от них же зараза, по мусорникам лазают, лишаи разносят, да котята — тоже не было печали. Кошкам пеняли, что не ловят мышей, душат соседских голубей, вопят как резаные, нажираются отравы у голубятников, дохнут в самый неподходящий момент, хорони их потом. Кошки требовали еды, им отвечали: «Нечего, нечего» и кидали объедки в вонючее блюдце, где уже пировали муравьи.

Зимой кошек нехотя пускали в дом — ладно уж, грейся. Друг другу жаловались на несовпадение: кот желал гулять, как раз когда хозяин засыпал, и возвращался с гульбищ ровно в тот момент, когда утренний сон был особенно сладок. А потом, словно в насмешку, сам отсыпался целый день — дрыхнет, обжора, тунеядец. Мышей бы лучше ловил.

Кошки бывали биты за прилюдную половую жизнь. «Он Мурку мучает!» — объясняла всем бабушка, норовя угостить соседского Васеньку по харе веником. Биологиня пыталась в свой черед объяснить, что совокупления с котом в Муркиной же природе, что мучилась Мурка скорее бы от отсутствия Васьки, что за попытку изнасилования Васенька отвечал бы не по суду, а в тот же миг по совести, и крепко. Но бабушка, разгоняя котов, святое дело делала веник, считала она, был эффективнейшим средством кошачьей контрацепции.

Коты ценились выше кошек: чужих-то они мучили, но сами в сарае не рожали и котят в платяные шкафы не перепрятывали. И при выборе зверька на освободившуюся вакансию хозяева тщательно исследовали кошачьи подхвостья. Когда Мурзик оказывался Муркой, а Васька — Василиской, в доме целый день лаялись: «Глаза у тебя где? Кто проглядел? И котят на этот раз сама будешь топить? А?!».

Но это были свои кошки с правами на двор, сарай и в исключительных случаях — на дом. Они все больше «осваивались», приобретали сварливые интонации хозяев, не желали гладиться — нечего, нечего, вон лучше молока мне налей, да рыбки бы купила, один черт шляешься по магазинам!

Чужих же кошек гоняли со двора. Было в этом что-то барское — согнать со двора, отказать от дома В минуты ссор звучало: «Уйду я от вас» или «Пойдешь к себе на Мурлычевскую, чтоб духу твоего тут не было!» Пролетарии и потомки пролетариев, обретя частную собственность, охраняли свою территорию почище цепных псов. И псы все понимали: своих кошек игнорировали, но чужих облаивали по полной программе, хрипя и заходясь от ярости. Выслуживались. Псы также получали вонючие лежбища, объедки с муравьями да редкие хозяйские ласки, но лишены были свободы передвижения и вольной кошачьей половухи. Может, от этого так стремились порвать чужаков.

Человек и пес уже не ходили на охоту. Отыгрывались на кошках: срывали кошачьи концерты, угрожали и ругались каждый по-своему, да изо всех сил орали: «Брррррыысь!» На садовом столике лежали метательные картофелины, а потом дядька сделал рогатку — Муркиных кавалеров разгонять. Стрелок из дядьки вышел неважный, Санькины картофелины тоже попадали в забор и в людей рикошетом, а иногда случались неприятности — когда Санька попадала картофелиной по дядюшке почти что не нарочно. Тогда уже всем миром орали на Саньку. Но когда охота на кошек удавалась, какое это было единение, какая причастность к правому делу! В тысячу раз лучше демонстрации и раз в десять лучше семейного застолья!

Демонстрация, как ни крути, обязаловка, идешь строем, как дурак, три часа из жизни долой. Старшие вспоминают совсем нерадостные хождения строем, средние помнят, что стирка стоит да еще успеть борщ, а Николаша, подлец, на больничном отлежался; младшенькие ноют о классовой враждебности советской обуви — советским детским ножкам. Им говорили, что на демонстрацию надо и весело, а где ж оно весело-то — непонятно. Не получалось единения.

Застолья были веселее: топтаться не надо, тетка сама все подаст, сиди себе на мягком да кушай вкусное. Накладывай, накладывай, ты ж это любишь. Совместная оргия обжорства, пересказа общеизвестных анекдотов, обмусоливания общеизвестных фактов с улыбочкой да с подколочкой. Это единство ломалось на оглушительном Высоцком — женщины к тому времени обычно уставали и желали тишины, а не мытья посуды; дети хныкали от переедания и оттого, что праздник уходил, с Денисом подрались, а кошка поцарапала («а ты не лезь»); у мужчин же рвалась душа — уж Высоцкий, так, чтоб окрестные собаки взвыли, уж добавить — чтоб жена родная не узнала, и гори оно все!!! На чужих кошек тогда особенно яростно орали: «Брррррррриииииись! Пасссссскудинаааа!» и, догоняя, падали иногда мордой в свеклу. Праздник заканчивался под крепкий чай и слезливое оханье, детки же страдали в туалете и клялись, что даже если любишь и вкусно, больше — столько — даже если тетка потчует — никогда!

Нет, совсем другое удовольствие было прогонять кошек.

Сумерки. Охотники притаились в засаде. Все трезвые, бодрые, готовые к обороне территории. Легкое чувство голода вознаградится потом среди золотого света и пара жареной картошки, легкое чувство азарта — переходящее в мощное чувство азарта — переходящее в неистовое желание, — разрядится прямо сейчас! «А-а-а-! А ну-ка, брысь! Брысь отсюдова!!!».

— Ав-ав-ав-ав-ав!!! — разряжался пес Дружок. Иногда он даже срывался с цепи.

Кот взвивался на забор. Вслед ему летели картофельные бомбы и комья земли. Жаль, что нельзя свеклой, — заругает тетка, что продукт переводишь. Дядька с лицом старого пирата, прихрамывая, бежал за котом, грозя рогаткой. Мы его прогнали, прогнали! Мы победили врага! Мы — самые — сильные!

И когда мороз сковывал метательные снаряды и не пускал во двор, коты нагличали — тянули свое «мряяяяяяяу», у кого дольше получится, а люди распахивали форточки и кричали в ночь дружное «бррррыссссь!».

На ловца и зверь бежит — очень скоро ко двору прибилась, не найдя себе ничего получше, чужая кошатина. Она подъедала остатки из собачьей миски, а ведь кошки переносят чумку, «через нее и пес сдохнет», сказала бабушка. Она лакала воду, предназначенную для полива огорода, и дядька мечтал сбить ее выстрелом из рогатки да так ловко, чтоб черная дурочка шлепнулась прямо в бочку. То-то будет смеха! Она сидела на крыльце, вылупив желтые глазки-монетки, ужасно наглая и верткая, — всегда удирала прежде, чем человек успевал подойти. Папка ворчал, что пахнет кошками, что заразу в дом носим.

Бродяжка подъедала и за Рыжиком, и толстый благодушный кот начал даже уступать ей свою порцию. Тетка прогоняла чужачку, но от вопля «бррррыссссь!» сбегали обе кошки. «Рыжик, а ты куда, вернись на место, ешь, кому говорят!» — надрывалась тетка, но Рыжик впервые не был солидарен с хозяйкой. Кошка стала не своя, но уже как бы и не вполне чужая. Называли ее Брыськой.

Тихими летними вечерами Санька с дядькой выслеживали не просто чужих кошек, а Брыську, холеру черную, дармоедку. А ну, кто кого? Только покажутся над бочкой треугольные уши, как дядька и Санька хором: «Бррррыссссь!», и только скрежет кошачьих когтей по дереву, да старый пес захлебывается хриплым лаем.

Санька припасала яблоки-падалицы, ими кидаться было еще веселее, чем гнилой картошкой. А тетка раскричалась, что Санька развела червей, и выбросила в помойку весь ее арсенал. Ну, Брыська, ты еще поплатишься! Устроим тебе веселую жизнь!

Почему-то эти забавы никогда не развлекали Биологиню. Какая-то она была безжизненная, «хилая», как говорила тетка. Никогда она не пела: «Ой, мороз, мороз», говорила, голоса нет. Не хохотала даже над свежими и смешными анекдотами — улыбнется, и все. Никогда не охала — съем еще кусочек, нехай нутро пропадет, чем добро, и ее невозможно было употчевать. Никогда не пьянела.

Никогда не подстригала малину — ленива была, а может, боялась поцарапаться, кромсая буйные заросли. Говорила, что малину и виноград подстригать нужно совсем не так, что это просто варварство, а чем языком молоть, ты лучше возьми да подстриги! Но Биологиня не подстригала, помня, что это не ее малина. Грустила над спиленными деревьями — да проку с той абрикосы, все равно ее щитовка съела, лучше лук посадим! А Биологине вот было невесело, может, раздумывала, что с позиций прока и толка ее тоже правильнее было бы спилить, чем кормить. Но мужа она просила: «Не пили меня, пожалуйста!» Никогда не крикнет: «Отстань!» или еще что-то такое, чего нельзя повторять. Совершенно не умела ругаться.

Грустила и в дождик, и в зной, грустила по вечерам, легонько обнимая ладонями свои розы. Грустила над своими журналами, но о чем, не рассказывала. Не было, чтобы пришла она, потрясая «Иностранкой», и прокричала: «Чего понаписали, а на самом деле все не так!» Ни сама не возмущалась, ни к чужому возмущению не присоединялась. Она вообще не любила спорить, уходила, ускользала. Не боец.

Не препиралась ни с кошками, ни с собаками, мол, что лаешь попусту? Что мявкаешь? Ловил бы мышей, гонял бы котов! Просто подходила и гладила, а животное прижималось к ее узенькой лапке, затихало, и они начинали грустить вместе.

Странно, что своего зверья не развела. Была красивая кошка, которую потом сманили, Санька помнила только, как они вместе с Биологиней горевали. Но Биологиня так и осталась нюни развозить, а Санька сообразила: нашла себе кусочек меха от пальто, назвала Муркой и гладила, хотя старшие и посмеивались, мол, ума палата, и когда ты уже, Санька, повзрослеешь.

И с тех пор — все. Своих кошек не держала, только робко трогала чужих И они ей отвечали.

Именно Биологиня спросила Саньку, почему та любит кошек и кричит им «брысь»? Санька в том никакого противоречия не увидела: чужих же кошек гоняю. Так и объяснила. Даже слегка покраснела от усердия — выдавала лозунги, вспоминала и выкрикивала еще, объясняя очень охотно, да еще оттого, что промелькнула мыслишка про своих кошек. Их Санька тоже гоняла, что вообще-то не поощрялось. Но ведь за дело: они сами удирали от ее нежностей, не желали играть, шипели даже — это свои-то на своих! И все-таки совесть у Саньки была неспокойна.

— А зачем гонять? — с ласковой настойчивостью спросила Биологиня.

Действительно, зачем? Так уж повелось.

— А чего они в наш двор лазают, — очень вразумительно сказала Санька. — Если все им с рук спускать, совсем на голову сядут.

— Так ведь это мы знаем, что двор наш, а они-то думают — общий, — сказала Биологиня.

— Вот пусть и знают! Мало ли что они думают! — возразила Санька.

Биологиня молчала. Как всегда, она не присоединялась к возмущению, а Санька не знала, что еще сказать: кошек гонять — что тут непонятного? Потом полюбопытствовала:

— А что они еще думают?

— Ну, кошки думают, что дом — твой, потому что ты здесь живешь. А двор — общий, двор для них — как улица. И ты здесь бегаешь, и кошки. Они же тебе не мешают.

— Как это не мешают! — возмутилась Санька. — Орут, заразу разносят…

Хотя кошки Саньке скорее помогали, чем мешали. Кому еще она могла кричать: «Брысь отсюдова! Сейчас же! Чтоб духу твоего здесь не было!» Чьи еще вопли она могла бы передразнивать без риска получить по губам? В кого еще она могла кинуть гнилой картофелиной? На кого бы еще бежала, пыхтя и топая, и чтобы этот кто-то удирал, как заяц?

— А хотела бы ты Брыську погладить? — вдруг спросила Биологиня.

— Еще чего, она ж лишайная! Сами свою Брыську гладьте! — фыркнула Санька.

Биологиня улыбнулась. Видно было, что она-то с удовольствием В Санькином сердце шевельнулась зависть.

Собственно, лишаев на Брыське не наблюдалось. Она была черная, но не угольно-черная, а с подпалинами: голова и уши чернущие, а бока почти коричневые. И такая пушистая, каких во дворе не бывало, пушистее, чем Рыжик, пушистее даже, чем кошка Биологини. И Биологиня, которая все на свете трогает да гладит, будет перебирать своими хилыми пальчиками Брыськину шерстку, может, даже возьмет кошку на руки — как она ходила на руках с той кошкой, что потом пропала, а тетка фыркала: лучше б ребенка родила, нашла себе хвостатую лялечку… И Брыська еще размурчится на руках у Биологини, а она, Санька, останется в дураках со своей гнилой картошкой…

— Да и не пойдет она ко мне, — уныло подытожила Санька, а Биологиня ей:

— Не пойдет, пока ты ее гоняешь. Но ведь Брыську можно приручить.

— А как?

Они приготовили вкусные кусочки, и Санька — настоящий следопыт! — объяснила Биологине, откуда обычно приходит Брыська и в какое время.

Затаились, сидя на корточках перед грудой бревен, что были когда-то старым абрикосовым деревом. Вставать нельзя: Брыська испугается и убежит. Не делать резких движений. И завели заклинание: «Брыська, Брыська, кис-кис-кис! Брыська, Брыська, кис-кис-кис!». Наконец выдохлись. Кошка не показывалась.

Они оставили пушистому божеству свои приношения и удалились. Слабые пальчики Биологини потрепали Санькину кудлатую голову: ничего, Москва не сразу строилась. Санька пробурчала, что не больно-то и хотелось, но назавтра прийти не отказывалась.

Долго Брыська испытывала их терпение. Кусочки курицы или котлеты, остатки мяса, тоненький ломтик колбасы — все эти гостинцы недолго оставались на поленнице, и съедали их не муравьи и не толстый Рыжик. Иногда мелькала у бревен черная тень, но Брыська не выходила на зов, хотя, конечно, отличала ритмичное «Брыська-Брыська, кис-кис-кис!» от задушевного вопля: «Бррррыссссь, холера черная, Рыжика совсем обожрала!».

И вот однажды из-за груды бревен показались черные ушки, бархатный лоб и робкие желтые глаза, похожие на теткино кольцо с янтарем. Мордочка у Брыськи была черная, виноватая, а рыльце розовое. Санька прыснула: такая пушистая, красивая невероятно, и вдруг пятачок поросячий. Брыська тут же спряталась.

Оказалось, что Санька-следопытка многого не знала о Брыське: розовый носик, серебринки на щеках и на черной грудке маленькая серебряная прядочка. Одна Брыськина лапка уперлась в замшелое бревно, другая замерла в воздухе. Ноздри задрожали: Брыська чуяла куриную шкурку. Быстро взглянула на Биологиню. На Саньку.

Медленно-медленно кошка стелилась по бревнам, а Санька дрожала от предвкушения, от вынужденной неподвижности — не беситься, не орать, не скакать! Не спугнуть эту крадущуюся тень! Вытерпеть совершенно невозможно…

Наконец Брыська цапнула куриную шкурку и плавным прыжком перемахнула за поленницу.

— Брыська, Брыська, куда же ты! — захныкала Санька. Биологиня объяснила, что теперь Брыська не боится им показываться, и можно дальше ее кормить, постепенно приручая.

Свои гостинцы они оставляли все ближе к домику Биологини, и Брыська при них уже отходила довольно далеко от поленницы. Но открытых мест все еще боялась. И едва в большом доме распахивалась дверь, Брыська тут же прыгала обратно, пренебрегая угощением.

— Я хочу ее погла-а-адить! — ныла Санька, с упреком глядя на Биологиню. — Говорили же: приручим, из рук будет есть. А сами…

Биологиня дипломатично отвечала «терпение» и «всему свое время» — любимые, бесполезные слова Все так говорят.

Но вот настал день, когда Брыська сдалась. Сперва долго принюхивалась, потом тронула черной щекой протянутую руку Биологини и тут же отстранилась, пряча глаза. Вся такая пушистая, готовая сорваться и убежать в любой момент. К Саньке, как она руки ни тянула, не подошла. Боялась.

— А меня? — взмолилась Санька.

Брыська попятилась.

Теперь Брыська-дикарка позволяла себя погладить, но только Биологине и очень избирательно. Биологиня объяснила, что Брыське можно погладить лоб и за ушком почесать, а по спине нельзя, у нее вся спина в шрамах. Даже под невесомой рукой Биологини Брыська приседала, змеилась по траве — она не любит, чтоб ее по спине гладили. Запомни: только голова и шея, больше ничего. Против шерсти нельзя, кошкам это очень неприятно. Не фыркай и не хмыкай — кошки так ругаются, Брыська подумает, что ты ее прогоняешь. Не пытайся ее поймать, чтобы погладить, пусть Брыська сама захочет об тебя погладиться…

Сплошные запреты. Саньке стало скучно смотреть на чужое счастье, и она канючила:

— Когда Брыська принесет котенка-брысенёнка? А мы его как назовем? Мне тогда будет котеночек, а вы Брыську забирайте, чтоб у каждого по кошке. Чтоб никому не обидно.

Биологиня улыбалась. Она никогда не говорила: «Помолчи! Голова трещит от твоих вопросов!» Только напомнила Саньке, что котенка ей не разрешат.

— Это точно. Выгонят вместе с котенком, — легко соглашалась Санька.

Ее еще год назад предупредили строго-настрого, и больше она котят с улицы домой не таскала. Как притащила, так и назад уноси — верни, откуда взяла.

— И все-таки, если у Брыськи будет котенок?

— Не будет, Санька.

— Ну а вдруг? Как у Мурки, все же думали, что Мурзик, а оказалась Мурка, и котяток родила, и потом у нее были котята каждый раз…

— Да не будет у Брыськи котят. Оперировали ее, видишь шрамы вот тут и тут?

— Ну и что?

— Брыське специальную операцию сделали, чтобы не было котят. Понимаешь? И у нее не будет котят. Хотя это и к лучшему…

— Она лежала в больнице! — поражалась Санька.

Больницы были не для трусих — ну-ка, чтобы по живому резали да зашивали, и втыкали трубки всякие, и уколы каждый день. Дедушка так и говорил: «Буду умирать дома, никаких больниц! Так и пишите: отказ от операции!», а ведь дедушка очень храбрый, всю войну прошел, и он не боится йода В отличие от некоторых, которым бы все пищать.

Вот и Брыська, словно посмеиваясь, переворачивалась с боку на бок, да так ловко! А ты думала, Санька! Вот так!

Между передними лапами у Брыськи росла белая шерстка — не только прядочка на груди, но и трусики с маечкой, или такой купальник, или галстучек. А если смотреть на бегущую Брыську — просто черная кошка с желтыми глазами, ничего особенного. А она черно-коричневая и даже с рыжим, а внутри эта полосочка белая — вот ведь хитрюга!

— И после больницы у Брыськи не будет котяток никогда-никогда-никогда? — допытывалась Санька. Может, оставалась еще хоть малюсенькая надежда?

— Уж не знаю, в какой больнице так кошку искромсали… — цедила Биологиня. — Нет, Санька, теперь уже никогда. Так что пусть лучше Брыська у нас общая будет.

Сытая Брыська вытянулась у ног Саньки и Биологини, словно и вправду была их кошкой. Поглядывала искоса, словно знала что-то, чего не знали они.

— А на спине у нее шрамы тоже из больницы?

— Это вряд ли…

Стукнула форточка. Брыська тут же подскочила, нервно оглянулась и поползла к себе за поленницу — мало ли что. Муж Биологини звучным голосом сказал в окошко:

— А мясо давно уже все сгорело! Это я так, к сведению!

Биологиня тут же побежала к себе во флигель. Хотя теперь можно было уже не спешить — все равно красивый муж, тот самый, что лучше всех пел «Ой, мороз, мороз!», будет пилить ее, пока они не доедят последний кусочек мяса. А тогда, наверное, найдется еще за что пилить — за студентов, за свет по ночам, а потом на работу опаздываешь, за кашу, которую есть невозможно…

Он нипочем не разрешит ей Брыську, догадалась Санька Будет только пилить: «Одного раза тебе было мало?» А что Биологиня скажет, неизвестно, потому что бабушка шуганет Саньку: «Не твое это дело! Взяла моду в окошки заглядывать!».

Пока они обольщали Брыську, Рыжик пропал. Кошки вообще легко пропадали, и Санька научилась не спрашивать, где же кошка. Ответ был всегда один: «Убежала», а почему — «Займись своим делом!». Дядька объяснил как-то раз, что кошки — неверные, не то что собаки. Собака — друг человека. Собака служит человеку верой и правдой. Собаки вместе с человеком сражались на войне, погибали под танками. Кошка ни на что такое не способна — ни о ком не думает и гуляет сама по себе. Собаке нужен хозяин, а кошке никто не нужен, только корми ее. И никакой благодарности.

— Прихожу с работы — Дружок меня встречает! — рассказывал дядька. — А этот же дармоед сидит — головы не повернет. Я ему: «Рыжик, Рыжик!» — и ухом не ведет. Словно и нет меня!

Раньше Санька сочувствовала дядьке насчет кошачьей неверности, а теперь вспомнила слова Биологини: «Им ведь тоже бывает обидно». Вот и Рыжик ушел — надоели ему хозяйские пинки, надоело, что дядька наступает ему на хвост: «Ишь, лентяй, с места не сдвинется!», надоело, что тетка ругает его дармоедом. И Мурка-мышеловка, должно быть, в один непрекрасный момент вспомнила про котят, про пинки: «Не крутись под ногами!», подумала-подумала да и ушла куда глаза глядят. Каждый хотел свою Биологиню с нежными ручками, с мурлыканьем «красавица моя» и «ах ты мой пушистый», с мясными кусочками без нотаций, за просто так.

Но ведь на всех не напасешься. Люди разные бывают, и не все они той же породы, что Биологиня. Санька про себя знала, что она точно не из таких, ласковых и грустных. А значит, с кошками у нее гораздо меньше шансов. И когда в большом доме появлялся новый котенок, Санька старалась не очень-то и привязываться: все равно ведь вырастет и станет независимым Не захочет играть с веревочкой и с бумажным бантиком. Не захочет, чтобы она, Санька, его гладила-гладила-гладила, ну вот как Дружка всегда можно было погладить, почесать и потрепать, хоть он и вонючий. С Дружком еще можно играть в догонялки, когда его спустят с цепи, а кот что — будет шипеть и прятаться.

Правда, за Дружка дома потом поругают, что перемазалась по уши, настоящий поросенок. Но что тут сделаешь, если Дружок сам грязный как черт да еще и сильный — легко может Саньку повалить.

— Все из-за тебя, тунеядец чертов! — старательно выговаривала Санька Дружку. Дружок полз на брюхе, поскуливая, — прощения просил, и становилось видно, какой он старый: седая морда, на шее плешь от ошейника. Шерсть у Дружка на спине вылезла от неправильного питания, говорила Биологиня, Дружка надо лечить, на что дядька хмыкал: «А как же, доктора ему вызвать! Пенсию по инвалидности! Совсем пес никудышный стал…».

— Тоже мне охранничек — Рыжика проворонил! — ворчала тетка.

Оказалось, Рыжик не как все коты «убежал» — соседка Митрофановна рассказала, что его украли. Кот тихо и мирно сидел себе на заборе, щурясь на сентябрьское солнышко. Подошел мужчина в серой шапке, положил Рыжика в сумку и унес.

— Как это унес?! А Рыжик, что — он бы его расцарапал! — возмутилась Санька.

— Он даже тебя ни разу не расцарапал, такой ленивый был! — заметила тетка, а Митрофановна объяснила:

— Да прикормил он его. Не первый ведь раз. Придет и заведет шарманку: такой красавец кот, глаза необыкновенные, тетка, продай кота. А он и не мой вовсе.

— Что ж ты мне не сказала?! — напустилась тетка на соседку, и та засобиралась домой, затараторила.

— Тебе скажи — ты всегда на работе, никогда дома не бываешь. На пенсии бы сидела. Всех денег не заработаешь.

— Бездельничать не люблю! — отрезала тетка, но Митрофановна смолчала. Пришлось тетушке дальше разговаривать: — Ой, Рыжик, ведь, правда, какой был кот! Только мышей не ловил, лентяй был, потому и позволил себя забрать. Вот же люди какие бессовестные!

— Сошьют с твоего Рыжика шапку, тебе же и продадут, — фыркнул папка.

— Отцепись от меня! Вечно гадости говоришь!

— Может, он его и не на шапку, может, просто потому, что красивый, — Санька попробовала утешить тетку. — Может, он Рыжика хорошо кормить будет. Он же денег предлагал.

Но папка продолжал ехидничать:

— А Митрофановна распрекрасная небось и взяла. Продала твоего Рыжика, пока тебя дома не было!

— Пап, ну не может же быть, чтоб кота на шапку! Из котов-то шапки не делают!

— Да замолчишь ты или нет! — закричала тетка, блестя глазами. — Невоспитанная какая девчонка, вечно вмешивается во взрослые разговоры! Иди к матери!

Нет, Санька этого так не оставит. Взяли моду — чужих котов в сумках уносить! Санька обязательно схватит вора в серой шапке, она потребует: «Отдавай Рыжика!» И не «дядя» и никакой не «гражданин», она крикнет ему: «Отдай Рыжика, паразит!», или даже лучше: «Зараза такая!» или «Фашист!». Она, волнуясь, рассказывала Биологине, как натравит Дружка, чтобы он искусал вора. Она знает, как дядька кричал: «Куси ее, Дружочек, куси, куси!», когда Санька с Биологиней кормили Брыську. Хоть пес уже и старый, но испугать может. Когда он рвался с цепи, захлебываясь слюной и яростью, Брыська удирала к себе за абрикосовые бревна, побросав еду, и ее долго потом не могли выманить.

Санька, забросив приручение Брыськи, теперь выслеживала вора, но тот больше не появлялся. Когда Дружка спускали с цепи, Санька командовала: «След! След!», но Дружок по старости уже не мог взять след и найти похитителя. Совсем нюх потерял… Правильно тетка говорит: никудышный стал пес!

— Ты, Санька, совсем наивная, — заметил папка. — Так он тебе и придет на старое место с Рыжиком в кармане. Меньше б дурью маялась, делом бы занялась.

Знала Санька эти дела — убери, подмети, вытри пыль, сходи за хлебом, начисти картошки, что за бардак кругом, это называется — девочка в доме! Как это сидеть без дела — его тут же находили и добавляли, что «вот я в твои годы»! Это Санька выучила назубок: мать мыла полы во всем доме, тетка носила по сто ведер воды поливать огород, бабушка носки вязала на всю семью, а в двенадцать лет уже работала на фабрике. Санька была недостойна трудовой биографии семейства и от работы бегала во двор, в сарай, к подружке Наташке, во флигель к Биологине, куда угодно, чтобы до нее было не докричаться: «Сань-кааааа! Даааа-мой!».

— Дружок, Дружочек, как же ты проворонил Рыжика! — пеняла Санька псу, а он улыбался, старый дурак, да возил в пыли свой облезлый хвост туда-сюда, туда-сюда, разметая бурые листья, рисуя на земле веер или ракушку.

— Все через тебя! Бездельник! Тунеядец! Алкашня! А ну, пошел в будку! — стала кричать Санька, замахиваясь на Дружка И Дружок, сгорбившись, поплелся в свою конуру. Глаза у него были жалкие и бессмысленные — как у папки, когда он причитал: «Вы мне жизнь погубили! Уйду я от вас к чертовой матери!».

Глупо это все, Санька уже большая и знает сама. Сделанного не воротишь, и надо было ждать нового котенка вместо Рыжика, и тетка тоже хороша — чего тянет, взяла бы котеночка, и дело с концом. А Рыжик, правда, красивый был, зеленоглазый и ласковый («Санька! Не таскай кота, он тебе не игрушка!»), и вдруг подумалось Саньке — единственный кот, который позволял ей себя погладить.

— Дурья башка! Брехун старый! Пьянь подзаборная!

Но что бы Санька ни кричала, она не могла выкрикнуть из себя эту мерзкую черную патоку, тягучую, сладко-горькую, что ворочалась липким комом в животе, поднимаясь выше и выше и заползая повсюду. Санька знала, что, если эта чернота доползет до горла, она уже не сможет ровно дышать, не сможет ничего объяснить — дура малолетняя, истеричка несчастная, рева-корова…

Дружок и раньше срывался с цепи, это был своего рода праздник: пес не лает, а прыгает по огороду, тетка бежит его ловить, пока все не разорил, он не дается — дурак он, что ли, когда еще сможет погулять! Дядька тем временем ругается и чинит ошейник, а папка ему советует, как правильно, а дядька на это отвечает, — ужасно смешно! И пока не прозвучит задорное и грозное: «Сань-каааа! Где тебя черти носят!» — знак, что и Саньке, и ее папке пора бы уже восвояси, — можно бегать за Дружком, примечать, где он вырыл ямы, кричать тетке: «Вот он, лови его!», искать для дядьки проволочку или плоскогубцы.

Ничего этого не случилось в тот раз. Было время завтракать, в домах гремели тарелками, из флигеля Биологини несло подгоревшей яичницей — замечталась, как всегда, и проворонила.

Брыська элегантной черной тенью пронеслась по дорожке, вслед ей раздалось истеричное: «Ав-ав-ав-ав-ав!!!» — так Дружок лаял только на кошек, долго и самозабвенно ругая нарушителей границ. Мать заметила:

— Совсем обнаглела кошка. Ходит средь бела дня…

И вдруг Дружок замолчал Санька догадалась — сорвался с цепи! — и выскочила в коридор.

— Сань-ка! Куда без одежды! Давно болела! — крикнула бабушка.

Раздался пронзительный крик, совсем непохожий на кошачьи ночные серенады. Люди побросали вилки, прижали носы к стеклу: возле куста крыжовника прыгал оскалившийся Дружок, а под кустом размахивало лапами черное, взъерошенное, кричащее. Брыська приготовилась дорого продавать свою жизнь.

— Давай, Дружок! Куси ее, гадюку! Куси, Дружочек, куси, куси! — уже надрывался дядька.

Санька, путаясь в материнских галошах, спешила на помощь Брыське, но первой подбежала Биологиня. Молча изо всех сил хлестнула пса фартуком схватила за ошейник — откуда только силы взялись! — отбросила и успела подхватить черный плюющийся клубок. Брыська продолжала кричать и вырываться. Не разбирая, где друг, где враг, она располосовала руки Биологине, сиганула на яблоню — на крышу — по крыше — на поленницу — к соседям во двор. Дружок тявкал возле забора К нему уже подбиралась тетка.

Биологиня вытирала руки грязным фартуком, а потом Санька поняла, что фартук обыкновенный, он просто в крови, и что кровь совсем не страшная, не гуашево-красная — темные капли на белых руках, словно вишни, темные пятна на земле и бурые — на фартуке.

Вышел красивый муж и молча увел Биологиню во флигель.

Вечером ее увезли на «скорой».

Санька провалялась с воспалением легких целый месяц — выскакиваешь раздетая, припоминали ей, воздух ртом хапаешь, бегаешь без шапки, вот и допрыгалась. Теперь полежи, подумай, вперед будешь умнее.

Все на свете она пропустила — и листопад, и нового котенка Прошку с серой восьмеркой на носу, и первый снежок в конце октября, и переезд — у тетки теперь были новые квартиранты с Аллой Пугачевой по воскресеньям и с красно-оранжевыми полотенцами через двор.

А Биологиня?..

— Съехали они, — объяснила бабушка. — Да и чего им теперь делать в нашем-то гадючнике? Ей доцента дали, вот оно как! Заживут теперь, как люди!

Может, хоть этот свежевыданный доцент не будет ее пилить. Хоть бабушка и говорит, что все мужчины одинаковы, но о доценте она отзывалась с большим уважением. Санька хотела спросить про красивого мужа, да раздумала — не все ли равно, кого он теперь будет пилить, где запоет: «Ой, мороз, мороз!».

Во дворе лежал снег. Дружок щеголял новехонькой прочной цепью и ярко-красными язвами на спине. Расчесал опять, старый дуралей. И нет теперь Биологини с мазью Вишневского. И Брыську теперь кто покормит…

— Кто ее знает — по помойкам шарится! — охотно пояснила бабушка. — Не кошка, а настоящий черт! Ты ее корми, она же тебя и порвет, как тигра! Скотина неблагодарная! Через нее зараженье крови сделалось, врачи откачать не могли!

— Но ведь ее спасли? Она же потом выздоровела? А как же доцент?

— Выздоровела, Санечка, выздоровела, — сладко закивала бабушка. — И ты вот у нас выздоравливай, набирайся сил. Ей доцента дали, уехала аж в самую Москву, она же очень умная была, сколько потом книжек оказалось — возами вывозили! Это ж надо столько книг прочитать! Голову сломаешь!

— Умная-то умная, а уехала и до свидания не сказала Ни разу ко мне не пришла, — буркнула Санька. Осталась обида это она, а не слабенькая Биологиня должна была спасти Брыську. Хотя кошка так ни разу и не дала себя погладить, и вообще оказалась предательницей. Но уж ее бы кошка не расцарапала — куртка вон какая толстая, ничем не возьмешь. И раз она надела куртку и шапку, откуда взялось это самое воспаление легких?

— Дак она сама в больнице лежала, а потом — то се, до тебя ли ей, Санька? Доцент — это знаешь сколько работать надо, это тебе не в огороде собак гонять!

— Может, они и Брыську с собой забрали?

— Ага, мало им в Москве кошек бегает, вези теперь эту дармоедку! — фыркнула бабушка.

«Найду! — пообещала себе Санька. — Раз не увезли, точно найду».

Она не очень понимала, зачем так нужно разыскать Брыську — погладить, приручить или, наоборот, подманить и угостить гнилой картофелиной, изо всех сил кинуть и не промазать, расквитаться за все. Или просто в глаза посмотреть: ну и как, неверная душа, человек тебя кормил, а ты его до крови расцарапала, до заражения, до больницы! Молча посмотреть в глаза и уйти, как это делала Биологиня.

Санька таскала из дому вкусные кусочки, демонстративно проносила их мимо Дружка — не тебе, тунеядец, не тебе, горе-охранничек! — складывала у поленницы и заводила: «Брыська, Брыська, кис-кис-кис!» Но кошка больше не приходила, кругляшики колбасы превращались в красные ледышки, и их потом расклевывали вороны.

Елена Смирягина. КАТИН ДОМ.

Кату я принесла за пазухой в дождливый осенний день. Классическая ситуация: лужи, слякоть, грустная девочка двенадцати лет одной рукой держит школьный портфель, другой — придерживает на груди котенка. Встретились два одиночества, хоть трактат по детской психологии пиши.

Но дело было не в одиночестве, а в том, что Кату мне предложила Вера. Моя школьная подруга и соседка по парте Вера долгие годы, сама того не желая, будила во мне одно из самых темных человеческих чувств — зависть. Мне хотелось иметь такие же банты в тугой косе бубличком, на перемене вынимать из портфеля такое же красивое теплое яблоко, складывать аккуратно заточенные карандаши в такой же модерновый пенал с прозрачной крышкой. Но главное, мне хотелось иметь такую же семью, как у Веры, — папа, мама и бабушка И кошка Все они жили в двухкомнатной хрущевке со смежными комнатами, а бабушка спала на раскладушке на кухне, что вряд ли могло быть предметом зависти, но тогда я этого не понимала. Для меня семья, дом, отношения в семье Веры были идеальными. И совсем не такими, как у меня.

Верин папа был строгий, но очень сдержанный человек, единственной страстью которого было коллекционирование книг. Да, тогда, в восьмидесятые, книги коллекционировали. Сначала их надо было достать — купить за большие деньги на черном рынке или выменять на макулатуру и ветошь, отстояв рано утром очередь к специальной машине, где за вторсырье давали купоны. Потом с этим купоном надо было идти в магазин и там, в специальном отделе, наконец, купить книгу за ее настоящую, типографским способом отпечатанную на задней обложке цену. И только потом книгу можно было коллекционировать — ставить на полку за стеклом, рядом с сервантом хрусталя — еще одного признака достатка.

Книг у Веры дома была целая стенка. И детские Незнайка с продолжениями, и подростковый капитан Блад, и взрослый, с томными сценами в «Докторе Паскале», Эмиль Золя. А у меня дома были только книги по медицине, преимущественно по психиатрии, и хранились они не в красивых высоких шкафах до потолка, а на чердаке, возле пыльного сена.

Папа мой был человек худощавый, конфликтный, работал психиатром на выездной бригаде «скорой помощи». Последний факт я обычно опускала, говорила уклончиво — врач.

Бабушка у Веры была интеллигентная, красила перманентные кудри хной, губы — алой помадой, а говорила сложноподчиненными предложениями. Свою жизнь в хрущевке она посвятила внучке. Поэтому у Веры всегда были чистые нарукавники, кружевные банты и гладкая, туго заплетенная коса. Меня же стригли коротко, потому что волосы были жидкие, нарукавники я меняла раз в десять дней, когда становилось видно серую полосу на оборотной стороне, а пришивали их криво, крупными стежками и ниткой цвета какой попадется. Бабуля моя была женщиной простой, прятала седой кукиш из волос под ситцевым платочком и повязывала козьим шарфом радикулитную поясницу.

А еще у Веры была мама. У меня мамы не было. К тому времени прошло уже больше года, как она умерла.

Правда, я жила в большом частном доме, а не в малогабаритной квартире, но тогда этот факт казался мне еще одной причиной для огорчения. Дом с огородом, где залихватски цвела высокая картоха пополам с бурьяном, до туалета вела разбитая бетонная дорожка, а двенадцать вишен у забора роняли подсохшие плоды в теплые дождевые лужи — все это казалось мне некрасивым и неинтересным по сравнению с настоящей двухкомнатной квартирой за обитой дерматином дверью, где был и крошечный балкон, и красная дорожка в прихожей, и даже белый унитаз в комнате с современным названием «санузел».

И, конечно, кошка. Грациозная гордая сиамская кошка Сари. Она сидела на подоконнике за тюлевой занавеской и делала вид, что дремлет. Тонкие черточки — закрытые глаза, хвост аккуратным кольцом вокруг тела — она сидела так всегда, то ли спала, то ли нет — не понятно. Я Сари побаивалась, мне почему-то казалось, что она на меня прыгнет. Вообще-то у нас тоже была кошка. Но я все время об этом забывала. Нельзя же, в самом деле, на полном серьезе считать личной кошкой невзрачную серую животину, старую, безмолвную, да еще и по кличке Мурка.

— У нас в подъезде кошка вывела котят, — сказала однажды Вера. — Представляешь, дворничиха сказала, что утопит их.

Я не удивилась. Топить новорожденных котят было делом обычным, а то расплодятся — не пройдешь.

— Так жалко их, — вздохнула Вера. — Одна мне особенно нравится, трёхцветная. Кошечка. Я ее Катей назвала.

— Жалко их, — согласилась я.

— Может, возьмешь котеночка? — с надеждой спросила Вера. — Например, Катю? А?

Я пожала плечами. Может быть. — Действительно, отчего не взять. Будет у меня своя личная кошка, как у всех, кто живет в высоких многоэтажных домах.

— Если бы у нас не было Сари, я бы обязательно взяла Катю, — сказала Вера. — А так…

И она опять вздохнула, на этот раз так глубоко и тяжело, что качнулись белые, вязанные крючком оборочки на ее школьном воротничке.

После уроков мы пошли смотреть котят. В темном подъезде, под низкой разбитой лестницей в картонной коробке на цветных тряпицах лежала большая полосатая кошка. У нее на животе копошились три котенка — черный, серый и пестрый. Завидев Верочку, кошка громко замурлыкала и сощурила глаза Вера села на корточки, протянула руку, отцепила пестрого котенка от матери и посадила себе на пальто. Котенок запищал, запуская тоненькие коготки в клетчатый драп, и уткнулся носом Вере в пуговицу.

— Катя, — представила котенка Верочка и улыбнулась. — Смотри, какая красивая.

Когда Вера улыбалась, было хорошо видно, что у нее верхние зубки, ровные и крупные, слишком сильно выдавались вперед. Тогда я еще не знала, что такой прикус — это не очень хорошо, тогда все в Верочке казалось мне прекрасным и достойным подражания и зависти. Помню, я пыталась писать как она — наклоняя буквы в другую сторону, и сидеть за партой как она — чуть боком, а иногда даже разговаривать как она — нарочно выпячивать верхнюю челюсть вперед, как у мультяшных кроликов.

— Возьму, — решительно сказала я и протянула руки к котенку.

Катя пищала, растопырив лапки, но я расстегнула две верхние пуговицы пальто и затолкала котенка себе за пазуху.

Так Катя появилась в нашем доме.

— Ты бы ее как-то по-другому назвала, — сказал отец, сложив газету «За рубежом», — а то ведь нашу соседку Катей зовут, нехорошо. Выйдешь на улицу кошку звать, а соседка будет оборачиваться.

Я посмотрела в окно. Там, через дорогу, за забором наша соседка Катя, толстая неприветливая девушка лет тридцати пяти, прорывала поздние саженцы. Фигурный зад Кати в батистовом халате с алыми маками призывно глядел на щирое украинское солнце.

— Назову Ката, — сказала я.

Папа хмыкнул, пожал плечами, развернул журнал «Новое время» и углубился в статью о политической ситуации в Камбодже. Там с народными повстанцами случилась какая-то неприятность.

Я поставила блюдце у раковины и налила в него молока. Котенок понюхал молоко, чихнул, потряс головой, еще раз понюхал и начал пить. Я погладила Кату по спинке, она выгнулась и громко замурлыкала, как умеют мурлыкать только котята — громко и не отрываясь от молока.

И Ката прижилась. Она оказалась резвым игривым котенком, носилась за тряпичными бантиками на резинке, с разгону забегала по ковру на стену, караулила меня за дверью и нападала на ноги. Пока она была маленькой, жила в доме. Я выводила ее гулять во двор на бинте. Поводков и ошейников для кошек тогда не было, да и сама идея выгуливать кошку на поводке показалась бы странной и смешной. Я размотала узкий аптекарский бинт и привязала один конец Кате на шею, а второй — к яблоньке, которую отец недавно посадил в конце огорода. Получилось комично — Ката пятилась от яблони, пока бинт не натягивался, и потом замирала, недобро урча. Так и «гуляла», не шевелясь.

Соседи смеялись, особенно тетя Катя.

К следующей весне Ката подросла и превратилась в мелкую шкодливую кошку. С одной стороны усы у нее были черные, а с другой — светло-серые, и с этой другой их практически не было видно, отчего морда Каты казалась еще хитрее и шкодливее, чем была на самом деле. Ката таскала еду со стола, за что была серьезно бита отцом, но все равно продолжала свое дурное дело.

Если на нашем столе еда не обнаруживалась, а такое случалось частенько, Ката шла к соседям. В первую очередь — к тете Кате. Однажды Ката стащила у нее из раковины кусок настоящего сырого мяса с косточкой, которое в раковине размораживалось и на которое в пору тотального дефицита у тети Кати были большие планы. Например, обрезать само мясо и перекрутить его на скромные котлеты, а из кости сварить борщ. Или суп с сытными галушками. Пару раз тетя Катя ловила Кату на месте преступления и один раз даже удачно запустила в нее тапкой, тяжелой от прилипшей огородной земли. Однако даже после этого Ката не образумилась. Более того, она продолжила свое моральное падение иным образом.

В марте Ката стала блудить. Я и подумать не могла, что у нас в округе такое количество озабоченных котов. Они собирались группами или приходили поодиночке, садились на некотором расстоянии от Каты и завывали. Потом начинали драться короткими яростными сцепками, потом поджимали хвосты, разбегались чуть и снова начинали завывать. Ката, казалось, не обращала внимания на настойчивых ухажеров. Она или дремала на солнышке, время от времени потягиваясь, или тщательно вылизывалась, грациозно вытянув заднюю лапу.

Потом коты исчезали, и Ката начинала толстеть животом А потом появлялись котята. В первый раз я обнаружила их в раскладном диване, внизу, где хранились гостевые подушки. Котята уже были большие, с открытыми глазками, пушистые и игривые. Их было трое. Дед немедленно предложил найденышей утопить, папа отказался.

— Не могу, — коротко объяснил деду.

— А не надо, — сказал дед. — Я сам.

Дед мой был не робкого десятка, охотился на лисиц, собственноручно снимал шкурки с кроликов, да что там — войну прошел. А тут какие-то котята смешно, честное слово.

— Нет, — сказал отец. — Раньше надо было, пока слепые.

Дед пожал плечами, он искренне не понял причины отказа.

Котята подросли, двоих мне удалось пристроить, третий — большой рыжий кот, остался у нас. Имени у него не было, нраву оказался строптивого. У нас он почти не жил, все время где-то пропадал, обедать, впрочем, приходил исправно. Ката все носила дефицитные продукты от соседей, а когда не удавалось ничем разжиться, давила крыс — больших, размером почти с себя, серых, с голыми розовыми хвостами. Давила и приносила во двор, а рыжий их иногда ел, если больше нечего было.

Во время следующей кошачьей весны он присоединился к когорте ухажеров матери. И, кажется, не без успеха, что я наблюдала с некоторым замешательством, по-детски пугаясь дикой догадки, — он же… с родной матерью…

Следующих котят я нашла в глубине платяного шкафа. Они спали, свернувшись лысыми клубочками в норковой шапке моей сестры. В шкафу отчаянно воняло кошатиной, а на постельном белье, что лежало тут же, хорошо были видны пятна крови. Котята были еще слепыми.

Я принесла коробку от сестриных сапог, устелила ее стерильной ватой и переложила туда котят. Их было опять трое — два кота и одна кошка, маленькие, жалкие, некрасивые. Пока перекладывала, котята пищали и тыкались носами в руку. И потом еще какое-то время беспомощно ползали по коробке и опять пищали. Я отнесла коробку в сарай, поставила возле дедовского станка со столярными инструментами. Дед уехал в село, можно было не бояться.

Когда я вернулась в сарай после обеда, котят в коробке уже не было. Наверное, Ката перенесла их в укромное место. Куда — я так и не смогла узнать, все попытки следить за ней и обнаружить тайное место не увенчались успехом.

Потом о котятах я забыла. Зачиталась. Летом я много читала. Читала практически все, что попадалось под руку, от сборника грузинских народных сказок, переживая до слез, когда замуровали красавца Амирана, до дневников Маркеса, которые печатались в сокращении в газете. Я читала в саду, лежа на раскладушке между абрикосой и кустами смородины, и вставала только для того, чтобы переставить вилы со шлангом. Эта смешная конструкция — шланг, привязанный к вилам, воткнутым в землю, предназначалась для тяжелой поливки огорода в жаркую летнюю пору. Время от времени вилы надо было переставлять, чтоб грядки поливались равномерно, а не залили напрочь, к примеру, огурцы, которые от лишней воды, как бабуля утверждала, могут горчить.

В то лето я прочитала «Вечера на хуторе близ Диканьки». Читала, так получилось, ближе к ночи у себя в комнате. А ночь была теплая, тихая, звездная. Окно в сад было открыто, трещали какие-то ночные жуки, темнела за тюлевой занавеской молодая груша. В комнате горела только настольная лампа, ее гигантская тень исчертила углами противоположную стену. Закутавшись в тонкое одеяло, я сидела на кровати и читала о том, как в темную ночь, стуча железными когтями, пришла к парубку ведьма, обернувшаяся кошкой, пришла и стала парня душить, а он… Стоит ли говорить, что именно в этот момент на подоконник с груши прыгнула Ката, а я закричала и вскочила так, что уронила лампу и напугала несчастную кошку. А ведь она всего-то пришла спать. Мы с Катой часто спали вместе: она на одеяле, а я под. Под одеялом Ката спать не любила, мне так и не удалось ее к этому приучить.

А утром, когда отец ушел на дежурство, я полезла на чердак. Я частенько туда лазила — почитать, помечтать, попридумывать истории, просто посидеть и послушать тишину — горячую от раскаленной крыши. Чердак был местом волшебным, удивительным.

Летом там стоял удушливый пыльный жар, но это не мешало мне сидеть там часами и смотреть старые номера «Науки и жизни», и читать «с любого места» убористые тексты из «Роман-газеты» и научно-популярные статьи об ацтеках, инопланетянах и Библии.

Сидела я неизменно перед копией сказочного полотна Васнецова и часто невольно рассматривала его. Картину эту, не оригинал, разумеется, а копию, сделанную красками, привез из села в Днепропетровск мой дед. Переезжали они с бабушкой спешно, потому что она заболела и нужно было ложиться «в городе» на операцию. Привезли добро, нажитое за долгие годы, — тяжелый сервант ручной, лично дедовой работы, набор блестящих рыбок-рюмок со старшей рыбкой-кувшином (загадочного предназначения гарнитур, что из него пить — не понятно), копию картины Васнецова Картину почему-то не повесили, а может, она и висела какое-то время во времянке, где жили старики, но я этого не помню. Потом бабушка умерла, а дед, как ветеран войны и инвалид первой группы, получил квартиру и с времянки съехал. Шкаф забрал, рыбок-рюмок тоже, а вот картину почему-то оставил. Она перекочевала на чердак, где так и простояла много лет в углу, в окружении башен из старых журналов, прислоненная к внутренней стороне крыши.

Темные краски, мрачный, словно плюшевый, лес. Поросшие пушистым мхом стволы деревьев, валежник, бурелом — видно, что человеку не пройти, не пробраться. Как удается проскочить волку — а он именно что скачет, бежит легко, даже передние лапы замерли почти «стрелочками», — не понятно. Язык волка высунут, глазки маленькие, не дикие. Ручной какой-то и даже квелый.

На Иване дурацкая шапка, рукавицы тяжелые, зимние, с татарской вышивкой. У самого нос крючком, глаза — колючие, черные — ничего общего с былинными русыми красавцами. Но главное, что мне не нравилось, помнится, это то, что Иван-царевич больше походил на женщину, чем на мужчину, отчего похищение выглядело как-то так — странно.

Похищенная же принцесса тоже вызывала недоверие. Квелая, как и волк, безвольная, глаза застывшие — сама покорность. Но меж тем покорна не тайной радостью сладостного подчинения воле победителя, а покорностью жертвы, никогда воли своей не имевшей и иного пути для судьбы не представлявшей. На голове у русской красавицы подозрительная тюбетейка, волосы растрепаны, расплетенная коса по фактуре больше напоминает свалявшуюся шерсть волка, только длиннее. Ясно было, что царевича она не любит, сам царевич малодушен — боязливо всматривается с темноту леса, а на волка надежды в плане защиты немного, уж больно ручной. Короче говоря, мне было совершенно ясно, что это предприятие не может закончиться ничем хорошим.

В тот злополучный день я обнаружила на чердаке второй том акушерства и гинекологии, где подробно описывалось, как принимать роды при тазовом прилежании плода. Это увлекательное чтиво завладело мной часа на три. Иллюстрации — половина рисунки, половина фотографии — пугали, но было интересно. Наконец я закрыла книгу и встала было уйти. Но… что-то черное мохнатое виднелось в углу, в сене, чуть правее Васнецова. Я подошла ближе, наклонилась, потом присела, пригляделась. Затем протянула руку и коснулась пушистых комочков. Так и есть. Котята! Теплые, почти горячие котята. Я попыталась взять одного… полосатого… и вдруг… он весь рассыпался у меня в руках… шерсть разлетелась словно пух, а внутри ничего… Я вскрикнула, вскочила, бросилась к лестнице и быстро полезла вниз, во двор, на волю, прочь из душного пыльного царства тлена.

Кату в тот день я побила. Кошка металась по кухне, пряталась то за плитой, то за холодильником, а я гонялась за ней с веником как полоумная. Маленькие пушистые трупики, лежащие плотно друг к дружке, с закрытыми слепыми глазками, преследовали меня как дурное видение, похлеще образов Гоголя, а легкий сухой жар рассыпавшегося в прах я чувствовала на ладони так ясно, будто все еще держала его.

Из мелкой шкодливой кошки Ката вмиг превратилась в чудовище. Как она могла бросить своих детей? Ни одна мать, будь то человек или зверушка, не имеет на это право. Даже смерть — не оправдание. Нет у матери права умирать, пока дети — дети, а не взрослые. А эта…

Ката забилась под низкую чугунную ванну, уперлась острым мелким задом в угол с канализационной трубой и шипела. Новый пушистый веник из желтых пахучих прутиков, только вчера купленный сестрой на базаре, под ванну не лез — прутики ломались и некрасиво топорщились. Стало ясно, что за веник мне попадет.

С того дня наши отношения с Катой испортились. Нет, характер ее не изменился, экзекуция никак не повлияла на ее видение жизни. Она так же таскала продукты со стола и даже стала еще хитрее. Бывало, зайдет в дом, замрет на пороге кухни, прислушается, подергивая кончиком хвоста, и мяукнет коротко и громко. Словно спрашивает: «Есть в доме кто?» Если я молчу, мяукнет еще раз, и если опять не отзовусь, то сразу — прыг на стол и давай рыскать. А если крикну из комнаты: «Ката, вон пойди!», то она и уходит прочь обратно во двор.

Все так же исправно, два раза в год, Ката приносила котят. Новых, слепых, живых. Каких-то мне удавалось пристроить, какие-то оставались, жили во дворе, потом исчезали — то ли находили себе другой дом, то ли просто подавались в бега.

Когда мне исполнилось пятнадцать, я поругалась с отцом и ушла жить к бабушке, а еще через два года уехала учиться в Москву. Почти сразу после этого отец продал наш большой дом и купил поменьше — тут же, на поселке. Новый дом и размером и планировкой был очень похож на малогабаритную двухкомнатную квартиру. Кату отец перевез вместе с нехитрым скарбом — кое-какой мебелью, посудой, личными вещами и профессиональной литературой — книгами по психиатрии. Старая своенравная кошка вошла в дом, остановилась в коридоре, повела носом, а потом недовольно фыркнула и вышла. В тот же день она вернулась в старый дом, где уже заселялись новые хозяева. Отец пошел ее забирать.

— Та пусть живет, — сказал тот хозяин. — Кошка справная, крыс давит. Не обидим.

— Шкодливая, — заметил отец.

— Та пускай, — улыбнулся собеседник. — Шкодливая, то не плохая. Плохих кошек не бывает.

— Привык я к ней, — объяснил отец. — Дочка котенком за пазухой принесла.

И он забрал Кату. Той же ночью кошка снова сбежала.

Второй раз отец долго искал ее в саду, звал, пока не увидел во дворе у соседки. Ката сидела на лавке и смотрела, как он ее ищет. В тот раз она опять вернулась, и больше отец за ней не ходил. Говорят, кошки привыкают к дому, а не к людям, а ее дом был там, где и мой, — на поселке Перемога, в самом конце улицы, где вишни у калитки, где пыльный чердак с картиной Васнецова и раскладушка под абрикосой в летний погожий день. Ката могла туда вернуться, а я уже нет.

Из старого дома я взяла с собой единственную художественную книжку — старый, неизвестно откуда взявшийся в нашем царстве медицинской литературы сборник сказок Андерсена. Книжка была большая, сказки страшные. И еще там были иллюстрации — большие и красивые. Там Элизу везли на костер, а она вязала из крапивы ядовито-зеленые одежды для братьев, которых злая мачеха превратила в диких лебедей. А лебеди кружили над смертной телегой, большие, красивые, каждый с маленькой золотой короной на голове. А на другой странице оживали пышнотелые тюльпаны, превратившись в чопорных дам, танцевали на балу с тонкими субтильными кавалерами-колокольчиками, пока крепко спала в своей колыбельке маленькая Ида в кружевном чепце.

Анастасия Верлен. ДУЭНДЕ.

Тридцать третья годовщина объективно не задалась прямо с утра. Будильник орал дурным голосом, голова раскалывалась, ноги мерзли сквозь два одеяла и толстые шерстяные носки — из окна дуло почище, чем в степи зимой. Анна чихнула, зябко поежилась в нагретом за ночь коконе постели, просунула между одеялами руку и подергала за краешек фланелевой пижамки мелкое тело, сопящее рядом. Артемий что-то невнятно буркнул и перевернулся на другой бок, одновременно яростно почесав примятый во сне фирменный хохолок светлых волос на макушке.

«Натуральный блондин, — подумала Анна, рассматривая своего спящего сном праведника шестилетнего сына. — Вот вырастет, примусь гербарий собирать из сушеных девок. Господи, а ресницы-то, ресницы. Весь в отца».

Ресницы у юноши Артемия и вправду знатные — густые и прямые, делающие его глаза цвета корицы похожими на звезды; глубокие тени ложились на веснушчатые щеки, когда он опускал взгляд. В сочетании с цветом волос эти глаза производили убойное впечатление не только на сверстниц (и даже старшеклассниц), но и на совсем взрослых тетенек вроде классной — пожилой Марьи Владимировны, которая с самого начала учебного года прощала Артемию все что угодно, кроме откровенного хулиганства и третьего по счету невыученного задания.

Но такие вещи случались редко — Артемий был на редкость серьезным юношей, на переменах не носился, уроки делал самостоятельно; а если вдруг не делал, тому всегда находилась уважительная причина — например, прямая трансляция матчей сборной России по футболу.

Анна зажала нос пальцами и загудела прямо в теплое, немного помятое подушкой розовое ухо:

— Земля вызывает Артемия Щербакова!.. Земля вызывает Артемия Щербакова!.. Рейс «Петербург — Альфа Центавра» на посадочной полосе!.. Грузовые отсеки открыты!.. Операция «Переезд» вступает в решающую стадию!.. Земля вызывает Артемия Щербакова!..

Артемий втянул голову в плечи, сползая под одеяло и натянув на голову двумя руками подушку, подозрительно натурально захрапел, мастерски имитируя присвист.

Анна вывернулась из одеял, одной рукой сдернула цепко захваченную подушку, другой принялась щекотать полоску сонного поросячьего тельца, так удачно показавшуюся в просвет пижамы:

— Земля вызывает Артемия Щербакова!.. Операция «Переезд»!..

Артемий сдался и, открыв один глаз, недовольно воззрился на нее.

— Мам, сколько времени?.

— Достаточно для того, чтобы ленивые мальчишки начали собирать свои пожитки в коробку, в то время как их трудолюбивая мать собирается на работу!.. — радостно возвестила Анна, махом выскакивая из постели. Тапки были холодными, и она заскакала в них по комнате, смешно поджимая ноги, словно длинная худая цапля.

— Сначала мы будем варить кашу, да, юноша?.. — голова болит практически непереносимо, но она никогда не показывает сыну темные стороны своей луны, потому что в их маленькой семье она самое сильное звено. Единственное сильное звено. — А в школу ты сегодня не-пой-дешь!..

— Уррра!.. — заорал Артемий басом, который они между собой называют «детским», и нарочито неторопливо полез из кровати кверху попой.

Он деловито обошел комнату, на ходу подтягивая сползающие пижамные штаны в смешных желтых утятах, оглядел сваленные в углу книги и учебники, заглянул в коробки, забитые вещами, выудил за шнур сбежавшую под кровать игровую приставку и тяжело вздохнул:

— Это несправедливо, ма!.. Ты пойдешь на работу сидеть в Интернете, а я буду работать! — Это труд ребенков!..

— Ничего, — Анна уже успела засунуть в рот зубную щетку, натянуть джинсы, поставить на электрическую плитку две кастрюльки: одну для каши, другую с молоком — для какао. — Ребенки могут немножко и поработать в честь такого события. Ччччерт, свитер пастой забрызгала. Тёма, дай щетку большую почистить.

«Господи, — думала она, докрашивая левый глаз перед зеркалом у двери, одновременно наблюдая периферийным зрением, как сын утрамбовывает в коробку книжки, — дай мне сил пережить день сегодняшний, день завтрашний, день послезавтрашний и всю оставшуюся жизнь. А я тебе за это ничего не буду должна, если можно».

— Артемий! — Молнию на сапогах всегда заедает конечно же ровно в тот момент, когда на работу опаздываешь уже на сорок минут. — Не шляйся по квартире, никому не открывай входную дверь, не трогай соседскую собаку. Договорились?..

Юноша Артемий свел темные брови в одну ровную, скульптурную линию, заложил руку за лацкан пижамы и стал похож на маленькую, но очень качественную копию какого-нибудь римского сенатора в пурпурной тоге:

— Мама. Я что, похож на дурака?..

— Тёма, не «похож на дурака», а обещай мне.

Артемий недоуменно пожал плечами. Мать — она такая странная бывает, прямо даже удивительно. Когда это он нарушал свои обещания? Скандальная соседская шавка, конечно, является большим искушением, но ведь он никогда не нарушает обещаний. А собаку хочется, пусть и чужую, и на час. Но обещание?.. Но собака…

Анна спокойно смотрела серыми, раскосыми, как у породистой кошки, глазами куда-то в сторону торчащего, словно флюгер, «щербаковского» хохолка на макушке, и Артемий — как всегда — капитулировал перед этим отстраненным взглядом.

— Обещаю, конечно. Зачем она мне вообще нужна, эта их жучка ненормальная.

— Фу, какой ты бываешь грубый иногда, просто вылитый отец, — сказала Анна и моментально пожалела об этих словах — у отца давно другая семья: две девочки-погодки и жена — бывшая модель с третьим номером лифчика. Не чета ее нулевому.

Она закинула сумку на плечо, поцеловала сына и выскользнула в темное чрево коммунальной квартиры.

«Какое счастье, — думала она, перепрыгивая сразу через две широкие ступени бывшей парадной лестницы приличного доходного дома посреди потерянного во времени и пространстве Васильевского острова, — какое счастье, что уже сегодня нас здесь не будет. Пусть начнется новая жизнь; новая, как зеленая тысячная купюра, на которую я куплю ему все, чего бы он ни захотел. Например, собаку. Да, пусть у нас будет собака. У мальчиков должны быть собаки. И модели самолетов. Тогда из них вырастают настоящие мужчины. Может быть, даже капитаны дальнего плавания».

Уже сидя в маршрутке, она вспомнила, что не выключила будильник на мобильном — а он, конечно же, заорет прямо на совещании. Единственная эсэмэска от сына (интересно, когда он успел ее набрать?): «Мама! Ты так быстро меня разбудила, что я проспал подарить тебе подарок на день рождения. Твой сын Артемий».

Анна улыбнулась, и в этот момент головная боль, осаждавшая ее рано седеющую, коротко стриженную голову, свернула лагерь и ушла, не забрав даже раненых.

— Хороший у тебя мальчик, — сидевшая рядом старуха в пушистом вязаном берете (за пределами ретро) попыталась заглянуть в экранчик телефона. — Молоденький?.. Сильно любит, видать?

— Очень!.. Очень молоденький!.. — расхохоталась Анна на всю маршрутку. Круглолицый усталый таджик на соседнем сиденье, с въевшейся под кожу рук чернотой, совсем не понимает по-русски, но широко улыбнулся в ответ. Зубы у него белые, крепкие, улыбка добрая и немного беззащитная.

«Хороший день будет. Хороший и новый, как чистое стекло», — подумала Анна и включила плеер.

* * *

— Артемий!.. Ну что такое, сколько раз повторять! Не ставь цветы на книги, они протекут насквозь! Вова, оставь пока матрас в коридоре, я потом его перетащу. Здравствуйте, Катеринпетровна, мы приехали. Артемий! Артемий, я тебе говорю, зачем ты положил утюг в посуду? Если она побьется, мы с тобой из коробки будем есть, что ли? Что? Какие? Ах, ну да, конечно, сделаю копию. Вы входные имеете в виду или от комнаты тоже? Хорошо, сделаю. Завтра, да.

Вова, а ты забрал из машины коробку с книгами? Что? Нет, которая с красным маркером Да, Катеринпетровна, завтра сделаю. Нет, в комнате не курю — ребенок, вы же видите. Вова, ты уходишь? Спасибо, Вова, я тебе буду очень должна. Что? Нет, на это я пойти не могу, как почти приличная женщина.

Нет, Катеринпетровна, я с ним не сплю, это шофер с моей работы. Конечно, правы, шофер — точно не женщина. Артемий! Артемий, слезь с вешалки! Это не наша вешалка!

Что, Катеринпетровна?.. Нет, на люстре он висеть не будет. Тем паче на хрустальной.

Прааавда?.. Как интересно. И давно?.. И сильно болит?.. А вы его помажьте настойкой календулы, моя бабушка так всегда делала. Артемий, слезь с вешалки, я тебя в последний китайский раз предупреждаю. Бабушке, царствие небесное?.. Восемьдесят. Да вы что? Никогда бы не сказала. Вам больше шестидесяти сроду не дашь. А в профиль и пятидесяти.

Артемий! Артемий, положи чужой веник! Нет, он спокойный вообще-то, просто перевозбудился — очень быстро собирались и почти сразу переехали. Милиция?.. Почему милиция?.. Нет, ну что вы. Я работаю дизайнером, а не бандитом. Правда-правда.

Что?.. Нет, отец моего ребенка не шофер. Отец моего ребенка козел. Шучу, конечно. На самом деле он музыкант. Джазовый.

Ну, во-первых, развелась, а во-вторых, на той квартире у нас три семьи алкоголиков были в соседях. Согласитесь, страшно ребенка оставлять одного — неизвестно, кто к ним придет в гости. Да-да, совершенно согласна. Именно сто первый километр.

Очень приятно, Амалия Францевна. Анна. Правда?.. И учеников берете? А моего оболтуса можно?.. Прекрасно, буду очень признательна. Свет в туалете?.. Это не мы. Мы еще не успели там побывать.

До свидания, Катеринпетровна. Конечно, сделаю, завтра же. Нет, водить не буду. Ну что вы. Я уже просроченный товар на рынке невест.

* * *

Анна с усилием закрывает огромную входную дверь в очередную коммунальную квартиру и в изнеможении сползает на пол по стенке; вытягивает ноги, достает сигарету. Но прикурить сил уже нет — так же, как и встать.

В длинном темном коридоре горит одинокая тусклая лампочка на длинном шнуре, укутанная самодельным абажуром из ветхого цветного шелка. Где-то открыта форточка, и в коридоре гуляет сквозняк — абажур покачивается, вертится, отбрасывая на облупившиеся стены, покрытые сиротской зеленой краской, причудливые разноцветные тени и блики. Если немного сощуриться и сделать «размытое зрение», как выражается юноша Артемий, тени похожи на пляшущих человечков в костюмах дель арте — на Доктора Чуму с его длинным железным клювом, на подлеца Арлекина, расфуфыренного, словно райская птица, на ветреную дуру Коломбину в ее короткой юбочке из лоскутов и полосатых чулках. «Интересно, — думает Анна, — почему зло всегда выглядит так привлекательно, а все подлецы — райскими птицами?..».

Внезапно из густой, почти антрацитовой тени под вешалкой выступает огромный трехцветный котище с зелеными, ослепительно яркими, словно фары дальнего света, глазами и садится напротив Анны, пристально глядя на нее безотрывно. Анна от неожиданности роняет изо рта так и не зажженную сигарету.

У старого, как эта странная квартира, кота почти человеческое лицо, как ей кажется в тусклом, полупризрачном свете. Она сразу вспоминает страшный мультик, гуляющий по Интернету, — тот, где дьявольский кот воровал у людей лица, руки и сердца, а потом прыгнул в колодец и пропал, — и ее охватывает паника. Анна вскакивает с места и почти бегом бросается к комнате. В полуоткрытую дверь видно, что на неразобранной кровати, так и не сняв ботинки, крепко спит Артемий, свесив обе руки почти к полу. На пороге она оглядывается и быстро захлопывает за собой дверь.

Кот провожает ее пристальным взглядом, затем встает и неторопливо уходит вдаль по длинному темному коридору, в конце которого приоткрывается узкая дверная щель, проливающая теплый желтый свет в темноту, и звук радио, и какой-то теплый ванильный запах, и мужской голос зовет его ласково: «Дуня, Дуня!» Старик коротко взмявкивает утробным хриплым басом и быстрее трусит на прямых лапах по коридору к заветной двери, к теплому желтому свету, радио и голосу.

* * *

— Амалия Францевна, доброе утро!

— Доброе, Анечка. Доброе утро, юноша! Как вам спалось?

— Вы знаете, хорошо, только меня вчера ночью сильно напугал кот в коридоре преимущественно своим внезапным появлением. Вы не скажете, чей он?

— Ах, вы Дуню встретили?.. Это Колин кот, Колина комната прямо в конце коридора. Да, Дуня может напугать, серьезный гражданин. А какая у нас с ним была встреча в сорок седьмом году, когда я переехала в эту квартиру!.. Доннерветтер, как же я голосила, когда открыла кухонный шкаф, чтобы убрать тарелки, а там сидит Дуня и смотрит прямо на меня!..

Рот Анны от изумления и тихого ужаса открывается шире и шире, глаза приобретают почти идеально круглую форму. «Господи, — думает она. — Ты хотя бы иногда слышишь, о чем я с тобой беседую?.. Не успели уехать от алкоголиков, тут же угодили прямо к сумасшедшим. Да еще и с привидениями».

Маленькая, белая и прозрачная, как ветхая тюлевая занавеска, полунемка-полуфинка Амалия Францевна смеется, потряхивая редкими, словно пух осеннего одуванчика, белыми кудряшками:

— Милая девочка, только не подумайте, что я свихнулась на глубокой старости лет. Думаете, я не знаю, как это выглядит со стороны?.. Очень хорошо все понимаю. Я ведь переехала сюда в сорок седьмом юной девушкой, а Дуня уже был глубоким стариком. Вышла замуж, родила детей, похоронила мужа, выдала дочку замуж, отправила сына в Америку, выдала внучку замуж, похоронила дочку, отправила внучку с мужем и правнуком в Финляндию, а Дуня неизменно здесь — такой же, как при первой встрече, с побитой мордой, с разодранными ушами, старый больной артритом пятнистый разбойник и безобразный бабник.

Первые десять лет было страшно: мы, финны — и немного немцы — народ суеверный. Мы точно знаем, что такое духи — в особенности «гении места». А потом я поняла, что все эти годы прожила в соседстве с несколькими Дунями — наверное, Коля хоронит кота и сразу подбирает нового, такого же. Видимо, они, эти старые больные трехцветки, как-то сами находят его и прибиваются к любящему, добросердечному человеку. Главное, к одинокому. Коты — они ведь очень чувствуют в людях одиночество.

— Амалия Францевна, стесняюсь спросить, а сколько же лет Коле, простите?..

Старуха серьезнеет.

— А вот на этот вопрос, милая, боюсь, не смогу ответить, не соврав. Когда я приехала в Ленинград из Ашхабада, Коля уже был мужчиной в возрасте, и надо сказать, с годами мало поменялся — правда, высох, как мумия, и окончательно почернел, а так все тот же портрет Дориана Грея. Но вы его не бойтесь, он хороший человек, только очень замкнутый. Могу точно сказать только, что из испанцев — тех, которые бежали тогда перед войной в Союз. Раньше работал учителем, а последние годы где-то дает уроки игры на гитаре. И вы знаете, по секрету все же скажу — я думаю, что Коля старше меня, и сильно. Но при этом выглядит несказанно лучше.

Анна только сейчас замечает, с каким кислым лицом юноша Артемий нехотя возит во рту зубной щеткой.

«Бедный Тёмыч! — думает она. — Опять ему никакой собаки. Надо купить два самолета и радиоуправляемую машину. И, может, новый „Плэйстейшн“. Если дадут в кредит».

Тихо в залитую солнцем кухню просачивается большой пятнистый кот, тяжело вспрыгивает на подоконник и, подрагивая хвостом, принимается следить за голубями, топчущимися по подоконнику. Днем становится видно, какая заслуженная биография отражена в нем — куцый обрывок уха, неестественно согнутый кончик сломанного хвоста, морда, покрытая глубокими шрамами, один из которых пересекает глаз.

Анна наклоняется к коту и тихо шепчет в уцелевшее ухо:

— Я не боюсь. Ничего в тебе инфернального нет, так что не смей меня больше запугивать — ты, мерзкий кошачий старикашка.

Кот жмурит глаза, отворачивает бандитскую рожу, в которой при свете дня уже нет ничего человеческого.

Юноша Артемий тайком пробирается к подоконнику с протянутой рукой, воровато оглядываясь на Анну, успеть бы погладить, пока мать не заметила. Она ведь считает, что животные имеют право на личное пространство так же, как и люди. А вот юноша Артемий считает, что у каждого мальчика есть святое право потрогать кота, если удастся поймать, конечно.

* * *

— Артемий, только не смей топать в сапогах в комнату! Сними в прихожей!.. Тёма! Не беси меня! Сам натопчешь — сам будешь убирать!

Анна делает резкий разворот от двери в попытке поймать сына за капюшон пуховика и привлечь к ответственности и почти впечатывается лицом в грудь очень высокого, очень худого мужчины, выходящего из кухни с ковшиком в руках. Шапка съезжает на глаза, пакеты валятся из рук. В ногах мужчины неловко трется четвероногий «бандит и бабник», издавая хриплые вопли, больше похожие на скрежет неисправных тормозов старого троллейбуса.

— О, простите, я совершенно вас не заметила! — восклицает она, пытаясь одной рукой в меховой варежке вернуть шапку на место; и тут же, понимая, что несет что-то не очень разумное, начинает оправдываться: — Нет, это не потому, что вы незаметный, это потому, что у меня очень плохая координация и короткие руки, а у некоторых мальчиков длинные ноги и повышенная прыгучесть!..

От фланелевой рубашки пахнет чем-то приятным и одновременно невероятно тревожным ванильными коржиками и почему-то дымом, горьким одеколоном с отчетливыми шипровыми нотами, молодым теплом, немножко потом, медью — так пахнут пальцы музыкантов после длительной игры на гитаре. Наконец ей удается справиться с шапкой.

— Вы, наверное, Коля?.. Простите, я не знаю, как по отчеству, Амалия Францевна мне перед отъездом в Финляндию не сказала, к сожалению. Я Анна, Аня. А этот кузнечик — мой сын Артемий. Тёма, поздоровайся.

— Здрасте! — кричит юноша Артемий из комнаты, уже по уши в видеоигре. Сапоги он конечно же не снял.

«А ведь как Амалия права была! — поражается Анна, вглядываясь в худое, прочерченное быстрыми графическими линиями лицо, будто нарисованное углем на куске старинного крафта цвета жженого сахара. — Чисто портрет Дориана Грея! Ему ведь должно быть сто лет в обед, а возраст назвать совершенно невозможно!».

— Ничего, зовите меня просто Коля.

В нем слышен легкий акцент — не столько в речи, сколько сам он кажется неуловимо нездешним, иноземцем, давно и прочно пустившим корни в чужую почву. Несмотря на худобу, высокий рост и резкие углы, из которых он весь составлен, какая-то спокойная, мягкая сила внутри создает впечатление монолита, цельного куска породы, из которого его как будто не вырубили — выточили.

Дуня хрипло трубит в ногах, отираясь уже между ними двоими, требовательно вымогая свою долю внимания. Анна вдруг замечает где-то в глубине сознания, что никогда еще кот не проявлял к ней откровенной приязни — такой, как сейчас. «Видимо, перед хозяином рисуется», — думает она и наклоняется, чтобы погладить огромную кошачью голову.

— Ну, было приятно познакомиться, — Коля церемонно кланяется и идет по длинному коридору в самый конец — к своей комнате, рядом с которой на стене висит огромное старинное зеркало в тяжелой резной раме. Кот, тяжело переваливаясь, скачет следом.

«Сейчас уйдет!.» — думает Анна и кричит в глубину темного тоннеля:

— Простите, но я давно хотела спросить: почему его зовут Дуней? Он ведь кот, мальчик?

— Дуэнде. Его зовут Дуэнде, — слышится тихий ответ с той стороны, от резной рамы с серебряной бесконечностью внутри, и дверь за котом и его человеком закрывается.

* * *

В коридоре — мощный рев, и Анну подкидывает в кресле, как будто внутри развернулась мощная невидимая пружина, — так орать умеет только юноша Артемий и только в экстренных случаях.

Артемий действительно орет так, как не орал даже в суровом младенческом возрасте. Под вешалкой обнаруживается лужица крови, рядом с которой валяются осколки стекла, а рядом со всем натюрмортом стоит Артемий с глубоким порезом на ладони и орет благим матом.

Анна, как это всегда с ней происходит в ситуации неожиданного нервного напряжения, тоже сразу же переходит на крик:

— Что случилось? На тебя напали? Ты разбил окно? Нас пытались ограбить?

— Я разбил вааазу!.. — причитает Артемий, облизывая рану, и Анна с ужасом понимает, что это ритуальное зализывание конечности до сумасшествия напоминает ей кота.

— Коля отдал мне цветы, которые ему дали ученики, а я хотел их сам поставить в вазу и принести тебеее!.. А под вешалкой спал Дуня, и я на него наступиил!.. И он укусил меня!.. Вот тут!.. И еще тууут!..

— Дуня так делает очень редко, прости его, пожалуйста, за то, что напугал.

Из-за спины Анны появляются длинные Колины руки, ловко обрабатывают зеленкой и так почти зализанную рану на ладошке Артемия. Тут же из кухни выскакивает Дуня, прижав остатки ушей, и принимается тереться о ноги, всем своим видом демонстрируя глубину и прочувствованность вины. Артемий, всем своим видом демонстрируя христианскую добродетель всепрощения, гладит кота, оставляя на рыжем пятне, украшающем широкий лоб, жирную зеленую полосу.

— Гато Верде, — усмехается Коля, и лицо его вдруг становится невыразимо печальным. — Это дар художника, мой мальчик. Старик Пабло позавидовал бы твоему чувству цвета.

— Знаешь, Дуня, ты просто какой-то местный демон, — устало вздыхает Анна и берет юношу Артемия за воротник футболки. — Спасибо, Коля. Я сейчас выйду, все уберу.

В комнате она торжественно водружает сына в кресло и свистящим шепотом спрашивает:

— Ты что, ходишь к Коле в гости?..

Артемий виновато кукожится и вжимается в подлокотник — они договаривались о том, что никому не будут мешать жить своей жизнью: ни Коле с его гитарой, ни Амалии с ее учениками.

— Ну да, — старательно глядя в сторону, бубнит он, расковыривая дырку в дряхлой кресельной обивке начала XX века. — Меня Дуня пригласил. Коля был не против. У него много интересного есть — например, такое радио старое с городами, много фоток старых, три гитары. Книжки иностранные. Шахматы. Карты на стене. Картины там всякие. Очень интересно.

— Артемий, что за бред ты несешь, — устало вздыхает Анна и трет лицо руками. — Как, интересно, кот мог тебя пригласить в гости?.. Сказать человеческим голосом: «Заходи, дорогой, попьем чайку?..».

— Ну… нет, — Артемий продолжает старательно смотреть в сторону. — Он мне показал на дверь, как будто «открыто, заходи». Коля сидел, смотрел фотографии. Даже обрадовался, что я пришел.

— Понятно. А ты, значит, неожиданно забрел в ту сторону такого короткого коридора. Просто проходил мимо по своим делам и совершенно случайно встретил Дуню. Который пригласил тебя в гости.

— Мам, — вдруг жарко шепчет Артемий, уткнувшись вихрастой головой в ее плечо. — Я ходил смотреть на зеркало. Понимаешь, мне кажется, что Дуня там не отражается. Во всех остальных зеркалах отражается, а в этом — нет.

Анна резко встает:

— Так, Тёмыч, все. Надоело. Давай ты оставишь свои буйные фантазии для будущих сочинений по литературе, а мы с тобой раз и навсегда договоримся, что ты прекращаешь приставать к Дуне и надоедать Коле. Хорошо?..

Юноша Артемий мрачно кивает и внезапно засовывает в свежерасковырянную дырку в обивке кресла руку по локоть.

* * *

— Коля, простите, можно я зайду на минутку?.. Я хотела извиниться за сына, мне кажется, он слишком часто условно радует вас своим присутствием.

— Ни в коем случае не извиняйтесь, — Коля улыбается и берет ее ладошки в свои большие руки; она ощущает тыльной стороной запястий многолетние «мозоли гитаристов» на подушечках пальцев. — Он отличный ученик.

— Ученик?.. — удивляется Анна.

— Да, вот понимаете, попросил меня научить его играть. Он быстро учится. Простите… — внезапно его лицо становится очень серьезным и сосредоточенным. — Я должен вам задать один вопрос, обязательно должен задать. Какой цвет вы любите больше всего? Больше остальных?

Анна задумывается и вдруг неожиданно для себя самой отвечает:

— Зеленый, — хотя это неправда, больше всего она любит красный, багряный с киноварным оттенком, насыщенный, пульсирующий, как артериальная кровь.

Коля улыбается:

— Это хорошо. Зеленый — это хорошо.

* * *

Она молча выходит и тихо притворяет за собой дверь, из-за которой уже вытекает вкрадчиво-нежный, сладкий, отравленный, невыносимо грустный и едва слышный перебор гитары, которую просят дать немного утешения, словно шорох шагов по песку ночного пляжа; и глухой, глубокий голос с неуловимым, мягким, чуть-чуть шепчущим акцентом выплетает слова в мелодию, мгновенно проникающую в кровь:

Любовь моя, цвет зеленый. Зеленого ветра всплески. Зеленый парусник в море, Зеленый конь в перелеске…

Она останавливается перед старинным зеркалом в тяжелой резной раме и прислоняется горячим лбом к прохладному, почти осыпавшемуся серебру.

…Полынью, мятой и желчью Пахнуло с дальнего кряжа. — Где же, земляк, она, — где же Горькая девушка наша?..[4]

Мимо ног неощутимо в темноте коридора проскальзывает Дуня, просачивается в узенькую щель, и дверь снова мягко закрывается, а слова все текут, текут, карабкаются вверх по венам, цепляются за сердечную мышцу:

…И ночь была задушевной, Как тихий двор голубиный…

«Конечно же кот не отражается в этом зеркале, — думает Анна и нежно гладит пальцами резные завитки почти почерневшего от старости дерева. — В нем уже ничего не может отражаться — оно ведь слепое».

И вдруг замечает внизу небольшую фотографию, бережно вставленную между рамой и стеклом раскрашенная вручную, почти дагерротипная картинка — молодая белозубая красавица на фоне зеленых гор, черные косы до пояса покрыты зеленым платком, зеленые юбки подобраны до колен, зеленые камни в тяжелых браслетах, кибитка под зеленым пологом А рядом Коля в лихо заломленной зеленой шляпе — такой же, как сейчас, только совсем молодой — держит в руках огромного трехцветного кота с бандитской рожей и оборванным ухом.

Любовь моя, цвет зеленый…

* * *

Ночью Анна достает ноутбук, открывает «Гугл» и набирает в строке поиска одно слово: «Дуэнде».

Пальцы зависают над клавиатурой, словно есть какое-то невидимое противодействие между машинкой и руками, как будто внутри скрыто какое-то знание, которое может нарушить ее и без того нарушенное хрупкое равновесие. Юноша Артемий спит, свернувшись в середине дивана, как маленький норный зверек: голова в ногах, ноги на подушке, все, как обычно.

Старина «Гугл» вываливает тысячи ссылок на слова, на картинки, на статьи в «Википедии», но только две из них сразу приковывают к себе внимание:

«Дуэнде — дух места в испанской мифологической культуре. Чаще всего является в виде человека в зеленой одежде, иногда в виде кота, иногда — большого зеленого кота. Никто не знает, как дуэнде появляются в том месте, которое берутся опекать, но, выбрав место однажды, остаются в нем навсегда. Место может менять хозяев, но дуэнде не имеют привязки к людям — только к местам. Дуэнде — своего рода „домовые“ или „гении места“, несколько своевольные духи, имеющие трикстерические, непредсказуемые черты, но, в общем, добрые, помогающие хозяевам, к которым хоть и редко, но привязываются. Случаи, когда дуэнде меняет место обитания, чересчур сильно привязавшись к хозяину, не описываются. Но если дуэнде привязался к человеку, он дарит ему максимальное долголетие; если человек, которого дуэнде полюбил, умирает, дух навсегда остается несчастным».

«Дуэнде — „дух“, „одержимость“, особое творческое состояние всепоглощающей эйфории, „темный дух“, как описывает дуэнде поэт Гарсия Лорка. Чаще всего в состояние „дуэнде“ входят поэты, певцы канте-хондо, танцоры фламенко, гитаристы-фламенкейро. Состояние творческого транса, в котором человек перестает ощущать окружающую реальность, полностью растворяясь в созидаемом им в данную минуту искусстве».

Она закрывает ноутбук и берет сигарету. В это же мгновение с улицы доносится протяжный вопль, который, кажется, исходит не из глотки, не из груди, а из глубины утробы живого, смертельно раненного существа.

Вопль вибрирует, нарастает, срывается в протяжный плач, выходит на верхнем пике снова в вопль и вибрирует на трех нотах, пока не обретает мелодию и ритмику. Анна открывает окно, садится на подоконник и закуривает сигарету. Над двором висит пузатая желтая луна, буквально накрывающая собой крыши.

На покатом боку поваленного гаража-ракушки сидит Дуня, величественный, словно древний бог в кошачьем теле. Он поет самую печальную на свете, самую древнюю песню — настолько древнюю, что она незнакома людям; исторгает из утробы всю скорбь своего хтонического племени по утраченным любимым, ушедшим людям, слишком хрупким и недолговечным в сравнении с веком дуэнде. Десятки котов и кошек молча окружают очень старого трехцветного кота с широкой зеленой полосой на лбу.

Анна понимает, о чем Дуэнде скорбит. Она тихо накрывает сына одеялом, выходит в коридор и набирает на мобильном цифры «03», называет адрес; а потом, вдохнув воздух, словно перед прыжком в глубокую черную воду, преодолевает темный коридор, на стенах которого пляшут в неверном шелковом свете недобрые персонажи проклятой сказки, и прикрывает дверь в комнату.

Коля лежит на идеально застеленной кровати, вытянувшись, как солдат под стягом, и лицо его, слово нарисованное углем на желтоватой бумаге, почти такое же молодое и счастливое, как на раскрашенной зеленоватой фотографии, крошащейся от старости.

Анна аккуратно снимает со стола скатерть, подходит к зеркалу, переворачивает фотографию оборотной стороной, закрывает прозревшее зеркало и тихо говорит:

— Дуня, Дуня, иди домой. Иди домой, Дуэнде.

Но когда бригада «скорой» тихо и быстро покидает спящий подъезд и она возвращается в комнату, старый кот лежит, свернувшись клубком под мышкой у мальчика, перебирающего во сне пальцами, словно наигрывая мелодию тихую и нежную, как шаги по песку ночного пляжа.

И глаза его горят в темноте так же ярко, как фары дальнего света.

Евгений Борщёв. ЛЮБОВЬ ЗЛА.

Где же секретик? Ведь он должен быть у десятого камня! Или у девятого?

Грета остановилась, поправила платок из мешковины, пошевелила в раздумье губами и уставилась на полуразрушенную каменную стену. После смерти старого Брюна местные жители потихоньку разобрали не только его дом, но и ограду, и лишь эта стена, обращенная к улице, осталась нетронутой. Жалкое оправдание перед совестью — словно крест на могиле городской шлюхи, наспех закопанной добрыми людьми с предательским румянцем на щеках.

Но, конечно, Грета не могла подумать такое — да и занимали ее куда более важные вещи.

Что же идет раньше — десять или девять? Ах, какая досада! И спросить не у кого.

— Ме… — раздался сверху еле слышный шепот.

Грета задрала голову и сдула упавшую на лоб челку.

— Ой!

Крошечный серый котенок сидел в раскрошенной выемке от булыжника, дрожал на зябком осеннем ветру и с надеждой смотрел на Грету.

— Как ты туда попал? Бедняжка! Ты, наверное, проголодался?

Котенок протянул и тут же убрал лапку.

— Ты хочешь спуститься? Иди сюда, ко мне!

Девочка потянулась, сняла котенка и поставила на ворох опавших листьев.

— Как тебя зовут? Ты не хочешь говорить? Или тебе самому никто не сказал?

Котенок пошуршал, устраиваясь поудобнее на огромном кленовом листе, помотал головой и чихнул.

— Я знаю! — осенило Грету. — Тебя зовут Николай!

Схватив котенка, она заторопилась домой, и гром, тревожный гром деревянных башмачков раскатился по мостовым города до самых дальних его углов.

Дома никого не было — днями отец ломал мрамор в шахте, а мать нанялась стирать белье в герцогский особняк. Только старый кот Варфоломей спал на подоконнике, спрятавшись за геранью.

— Привет, Варфоломей! — крикнула Грета, поставив Николая на стол. — Познакомься с новым другом! Его зовут Николай. Сейчас я тебя покормлю… На, ешь.

Грета поставила на стол глиняную плошку. Котенок оглянулся («Поблагодарил!» — умилилась девочка.) и принялся за дело.

Тем временем Варфоломей приоткрыл глаза и лениво обозрел окрестности. Вздрогнул, увидев котенка. Спрыгнул на пол, нерешительно подошел к столу и с ужасом попятился. Потом взял себя в лапы и храбро запрыгнул на стол.

Котенок с недоумением поднял голову, чихнул и вновь вернулся к еде. Вздыбив шерсть, Варфоломей зашипел на него — тщетно. Помахал лапой у котенка перед носом — без толку. Выпустил когти — закончив с похлебкой, котенок принялся вылизывать плошку.

— Варфоломей! Ты куда залез? — Грета хлестнула кота полотенцем. — А ну, брысь со стола!

Оскорбленный Варфоломей ретировался под лавку.

Поздней ночью вернулись мать с отцом — вместе, как часто бывало, когда матери приходилось вызволять его из жарких объятий таверны. Грета уже спала на плетеном половичке у плиты, прижимая к себе негромко урчащего котенка. Каштановые волосы разметались по соломенному тюфячку, губы приоткрылись в довольной улыбке.

Варфоломей, так и просидевший весь день под лавкой, смятенно дремал. Гранитное колесо невеселою будущего грозило размолоть его уютный мир в труху. С подарком дяди Гюнтера, Елисаветой, что уже год как заняла место Варфоломея у Гретиного сердца, он смирился — ладно. Все равно она почти что мертвая. Но этот серый приблуда?!.

— …И этот нищий смеет отираться там, где отдыхают приличные люди! Да что отираться — он еще и денег просил! Пода-а-айте, мол! Каков наглец? Нет уж, что я заработал, то мое, и черта с два я отдам кому-то хоть медяк! Я ему даже объяснять ничего не стал, а просто пообещал вколотить свистелку ему в глотку, если еще будет надоедать своей рожей… — неравномерный скрип отцовых башмаков был слышен издалека, а значит — он сильно напился. На трезвую голову он почти не хромал.

Грета приподнялась и потерла кулачком глаз.

Заскрипела дверь. Споткнувшись о Елисавету, что спала у порога, отец скучно выругался.

— Ш-ш! — строго сказала мать. — Грету разбудишь.

— А мне плевать! — огрызнулся отец, но тон сбавил. — Я ему так и сказал; ехай, мол, к Гюнтеру, там тебе самое место.

— Матушка? А я уже не сплю… — сонно пробормотала девочка. — Я сегодня встретила Николая, и он был голодный, и пусть он будет у нас жить?

— Кого-о? — обалдело протянул отец. — Кто это еще, черт его дери?

Котенок, словно представляясь, тихо мяукнул.

— Второй кот? Один мышей не ловит, теперь другую бестолочь на шею посадим? Да ты рехнулась, дурочка?

— Закрой рот, Карл, — звонкая затрещина. И тут же — медовым голосом: — Конечно, Синеглазка, пусть Николай живет у нас. Хорошо бы он научился ловить мышей. А пока можешь разделить долю Варфоломея, чтобы хватило и ему, и Николаю.

— Благослови тебя Бог, матушка!

— Спи, доченька.

Варфоломей не верил своим ушам. И пока отец с матерью, переругиваясь, укладывались над ним на лавку, он пытался понять: как же это можно? Полюбить кота — в смысле его, Варфоломея, а потом выбросить из сердца? Как тряпку? Когда он только-только поверил, что сытный, теплый запах дома навсегда изгнал февральские ветра детства? Ах, какой же ты дурак, Варфоломей, что доверился иллюзиям! Что прикипел к этой маленькой врунье!..

— «А этот нищий старикашка — опасный тип. И наглый. Наглый, странный и опасный. Помяни мое слово, Амалия, пожалеем еще, что сразу не выгнали, ой как пожалеем!

— Карл! Ты успокоишься или нет?

— А ты мне рот не затыкай! Дело касается безопасности всего города!

— Ах, Карл, какой же ты дурак…

Пропажу обнаружили не сразу — Грета была занята Николаем, а у Амалии с Карлом были дела и поважнее. Но стоило Грете увидеть, как котенок опустошает Варфоломееву миску, она поняла: что-то стряслось. Скорее кони обернутся принцами, чем старый кот отдаст свою еду… а значит, он исчез. Он был толстым, ленивым и скучным, но она же любила его, любила!

Вечером Грета с заплаканными глазами сообщила:

— Матушка, Варфоломей пропал!

— Сдох, никак? — легкомысленно фыркнул отец, за что тут же получил по затылку, а рука у Амалии была тяжелая.

— А ну, иди, дров принеси! Видишь же, топить нечем!

Пристыженный Карл вышел, в смущении оглаживая седые усы. Мать отложила шитье, посадила Грету на лавку, обняла и начала:

— Понимаешь, Синеглазка, иногда коты чувствуют, что настало время, и они уходят на небо. Там их ждет милосердный всеблагой Бог, окруженный ангелами… ты же понимаешь, что на небе лучше, чем здесь. Конечно, коты любят своих хозяев, но если им пора к Богу — нужно их отпустить. Нам будет грустно без Варфоломея, но нельзя же думать только о себе! Лучше подумай о том, как ему сейчас хорошо…

Следующий день, короткий и нежаркий, Грета провела на крыше, увещевая Николая быть послушным котом и идти туда, где ему будет лучше. Время от времени она подбрасывала его в воздух, яростно сдувая со лба непокорную челку, однако на небо котенок так и не попал.

На главной улице города, у каменной стены старой церкви, прямо под грубо выделанными витражами со сценами из жизни святых, сидел старик с костистым лицом и, прикрыв глаза, играл на флейте. Рядом валялась некогда алая выцветшая шляпа со скудным подаянием, а около шляпы на грязно-пестром камзоле лежал исхудавший Варфоломей.

Ему сейчас было вовсе не так хорошо, как уверяла Амалия, да и Бога он не видел — ни милосердного, ни всеблагого. Он просто слушал музыку в надежде на то, что нищий его покормит.

Время от времени Варфоломей требовал перерыва — поворачивал морду к флейтисту и вопросительно мяукал. Тогда нищий откладывал инструмент, щурился и что-то отвечал, с жаром кивая. Зрелище спорящего с котом сумасшедшего веселило горожан куда больше, чем музыка, и тогда монетки падали в шляпу немного чаще.

— …Поверь мне, лучше оставаться там, где тепло, есть крыша над головой и тебя хоть немного, но любят.

Варфоломей презрительно отвернулся.

— Понятно… Гордый. Редкое сочетание — гордый и толстый. А ты был когда-то толстым, по тебе видно.

Кот обиженно перешел на другую сторону улицы и улегся там, но через несколько тактов тягучей, задумчивой мелодии вернулся.

— А я когда-то был гордым… — флейтист задумался. — Верил в высшую справедливость. Как они с тобой — так и ты с ними… только путце. Ведь так и крутится мир, рассуждал я. Если тебя любят — люби всем сердцем, а если вытирают об тебя ноги — пусть небо содрогнется от твоего гнева…

Кот протяжно, мечтательно мурлыкнул.

— Нет, — покачал головой старик, — нельзя. Я же об этом и толкую. Это гибельный путь. Видишь ли, однажды я ответил на обиду. После этого прежний я умер.

Зажмурившись, он с силой провел ладонью по седой небритой щеке. Поднял невидящий взгляд к витражам, поморгал.

— Только очень мудрый человек смог бы остаться равнодушным, когда… когда бургомистр, уставясь свинячьими глазками, говорил мне в лицо, что денег нет и заплатить он не сможет… Так ведь я и сейчас не настолько мудрый, что уж говорить обо мне тогдашнем!

Кот мявкнул полувопросительно.

— И от моего гнева содрогнулось небо, — подтвердил нищий и заиграл.

Варфоломей обошел музыканта кругом и сел у его ног, задумчиво следя на подрагивающим кончиком рыжего хвоста. Затем уставился ясным взором на флейтиста и требовательно мяукнул.

— Я же тебе рассказывал, чем зарабатывал на жизнь? — старик отложил флейту. — После того случая я бросил, потому что поклялся никогда больше не употреблять свое искусство во зло. Видишь ли, в конечном счете оно всегда оборачивается злом.

Со скучающим видом кот отвернулся. Затем, словно нехотя, поднял голову и мимолетно зыркнул бездонно-голубыми глазами. Музыкант поднес к губам флейту, но тут же опустил, дернув уголком рта в горькой усмешке.

— Забавно… Несколько дней назад какой-то выпивоха рассказал мне про город, где живут одни старики. Одинокие, бесприютные. Там у него кузен, мол, тоже такой же, — старик посопел. — Когда же я услышал, как называется город… Все, что я годами пытался забыть — их глаза, шаги, радостные крики… — все это вновь навалилось на меня. И я понял, почему в том городе никого нет, кроме одиноких стариков.

Кот насмешливо фыркнул. Музыкант с недоумением повернул к нему голову:

— Не веришь? Вот оно, мое одиночество, прямо перед тобой — неужели ты думаешь, что у них все по-другому? Когда им не о ком заботиться, некого любить? Незачем жить?

Варфоломей прижал уши и зашипел.

— Тебе есть кого любить, — осадил его старик, погрозив пальцем, — иначе бы ты так не злился. Ведь есть же? Ты кого-то любишь? Кого?

Кот злобно ударил нищего лапой по руке и стремглав умчался вверх по улице.

На следующее утро Варфоломей ленивой рысцой выкатился из кустов и снова уселся у ног нищего как ни в чем не бывало. Несколько минут он дергал кончиком хвоста под замысловатую, словно зовущую в иные края мелодию, а потом вскочил и завертелся волчком Не замечая его, музыкант покойно улыбался.

Вдруг кот пригнулся к земле, выгнув спину, и долго, утробно проурчал что-то. Старик вздрогнул от неожиданности и вслушался.

— Ты дурак? Зачем тебе такая вина? — опешил он. — На меня посмотри, если уж на то пошло!

Варфоломей снова заурчал.

— Мало ли котов вокруг — она все равно найдет нового! И что ты будешь делать?

Урчание сменилось неприятным тонким визгом — словно ржавая игла ввинчивалась в кость.

— Вот как, — с неприятным удивлением произнес музыкант. — Я, кстати, этим больше не занимаюсь, ты забыл?

Варфоломей жалобно и тихо мяукнул, словно все, о чем он просил, — лишь немного жалости.

— Ты думаешь, твоя просьба — это меньшее зло? Или, может быть, ты вообще не считаешь ее злом?

Кот утвердительно склонил голову. Потом упал ничком и застыл — только едва подрагивал хвост. Нищий пристально всмотрелся в него.

— Прекрати давить на жалость! Не настолько я к тебе привязался, чтобы нарушить ради тебя клятву.

Кот закатил глаза.

— Не ври, от горя ты не умрешь — знаю я ваше племя. Между прочим, мне нужно заплатить. Как ты собираешься это сделать?

Кот поскреб лапой булыжную мостовую и, мяукнув, выразительно глянул на нищего.

— Целый гульден? Где ты возьмешь гульден, чучело?

Тщательно и надменно Варфоломей лизнул правую заднюю лапу — не твое дело, мол.

— Дурак рыжий! — завопил старик и потряс флейтой. — Кому я про свою жизнь рассказывал? Почему ты сам себя губишь?

Столь же тщательно кот обнюхал левую.

— Но ведь я с тобой согласен, — вдруг прошептал музыкант с ужасом. — Окажись я на твоем месте — разве не поступил бы так же? Лишь бы кто-то, живая душа… одна-единственная…

Старик прислушался к себе. Потом поднял голову, поморгал и диковато повел полуслепыми глазами — словно вышел из сумрачного сырого ущелья на свет божий.

— Черт с тобой, по рукам. Только позаботься о себе — замажь уши речной глиной.

— Мяу! — сказал кот с облегчением. Почти благодарно.

— Давай, дуй за своим гульденом. Плата вперед — на слово я давно никому не верю, сам понимаешь.

На следующее утро Грета проснулась от непривычного холодка под боком — там, где обычно спал Николай. Пошарив рукой вокруг, Грета открыла глаза, поднялась и с легким беспокойством исследовала любимые углы котенка. Затем места, где он мог укрыться. Затем — те, где не мог… все напрасно. Николай как под землю провалился.

— Матушка! — крикнула Грета в панике. — Николай пропал!

— Чего ты орешь с утра пораньше? — пробурчал недовольный отец. — Кому он нужен, твой шерстяной кисет? Жрать положи — сам придет.

Мать оперлась на локоть и сонно взглянула на дочь запавшими глазами.

— В самом деле, Синеглазка Николай вернется, он просто вышел на улицу. Кстати, закрой дверь, дует…

Похоже, щеколду забыли задвинуть на ночь, дверь приоткрылась… а сквозь узкую щелку вполне мог протиснуться небольшой зверек — мышь или котенок. Грета с сердитым облегчением насупилась, вышла на крыльцо и позвала Николая. Потом обернулась, нехотя прикрыла дверь и, покрикивая: „Кис-кис-кис!“, занялась изучением двора.

К вечеру выяснилось, что из города ушли все кошки.

— Только одна осталась — ну та, рыжая, на главной улице сидит, с нищим дудочником, — поделилась с Амалией новостью соседка — фрау Бибер. — Смотрит, зараза, по сторонам и эдак голову задирает — мол, я-то знаю, где наши все, да вам не скажу!

И фрау Бибер так смешно передразнила кошку, приложив хитрый палец к огромному носу, что даже Амалия слегка скривила уголки тонких губ.

Грета затеребила подол материной юбки.

— Матушка, матушка! Давай сходим к дудочнику — может, это наш Варфоломей? Он же тоже рыжий был!

Мать неожиданно рассердилась.

— Еще чего не хватало — на нищих смотреть!

— Я и одна могу сходить!..

— И не смей таскаться одна! Тебя украдут ярмарочники и сделают из тебя уродца!

Грета угрюмо отвернулась и протяжно шмыгнула.

— Да и не Варфоломей это, — смягчилась Амалия, — он же ушел на небо, помнишь? Кошки очень привязаны к дому, он бы ни за что не покинул место, где вырос. Давай дождемся отца — может, в пивной что-то знают?

Девочка нерешительно переступила с ноги на ногу.

— Кстати, Синеглазка, на месяц-другой ты останешься с отцом Я завтра уезжаю, прямо с утра.

— На… на небо? — Грета опустила глаза в пол.

— Не говори ерунды! К дяде Гюнтеру и тете Адели. Они соскучились, да и мне нужно переждать октябрьский ветер, а то опять буду кашлять дымом.

Поздно вечером, когда девочка уже заснула, Амалия обнаружила еще одну пропажу — не столь масштабную, но куда более неприятную. Из девяти гульденов, припрятанных на черный день, она недосчиталась одного. А потом и Карл прихромал из пивной (значительно позже обычного) с худыми вестями — мраморная шахта выработана, и никто не знает, откроют ли новую. А уж будет ли надобность в рабочих, или хозяева своих навезут — так и вообще один дьявол знает.

Обломав о мужнину спину черенок от метлы, Амалия так и не выбила из Карла признания, что он напился на отложенные деньги. Ну хоть душу отвела.

На следующий день Амалия уехала вся в тягостных раздумьях о безвозвратно пропитом — она была уверена в этом — гульдене. Мрачный Карл сидел дома, курил и смотрел за окно на прелую кучу листьев и давно заброшенные морковные грядки. Изредка он бросал подозрительный взгляд на Грету и, словно сплевывая, уныло и неинтересно чертыхался.

Грета, тоже в печали, возила по полу Елисавету, негромко вздыхая. Та сально ухмылялась — словно что-то знала.

Раздался тягучий долгий скрип — кто-то потянул за дверь. Грета с отцом затаили дыхание и уставились на нее.

Как-то странно — боком — в приоткрытую щель протиснулся Варфоломей. Тускло-голубыми глазами обежал комнату и уселся на пороге, поджав измочаленный хвост и странно дергая ушами.

— Варфоломей! — крикнула Грета и подбежала к коту. От него несло речной тиной, но девочка лишь дернула носом и вцепилась в пыльную рыжую шерсть.

— Явился, шалапут, — брезгливо скривился отец и снова уставился в окно, выколачивая трубку. — Как раз вовремя — мыши совсем обнаглели, того и гляди, кусок хлеба изо рта выхватывать начнут.

— Отец! — с укором воскликнула Грета, не выпуская из кулачков спутанной кудели. — Варфоломей же не ест мышей!

— Ну так самое время начать, потому что других деликатесьев не получит! — озлобился отец. — Самим жрать нечего, еще этого тунеядца корми…

Словно услышав, что речь о ней, из-за плиты выступила толстая мышь и нахально уставилась на кота. Варфоломей выпучил глаза и, тихо заурчав, попятился за Грету.

— Куда! — завопил отец, схватил кочергу и метнул ее, словно копье. Удача была на его стороне — маленькое жирное тельце перекувыркнулось и влепилось в стену. Подергав короткими лапками, мышь замерла еще до того, как утих звон отлетевшей железки.

Отец выхватил у дочери кота и принялся тыкать его мордой в трупик, свирепея с каждой секундой.

— Скотина, — орал он, — бездельник! Я за тебя мышей ловить должен? За что тебя кормить, лоботряс, тебя прибить проще, чем дома держать! Мышей лови, сволочь, мышей! Понял, что сказано? Мышей!

Грета беззвучно плакала, забившись в угол и закрыв лицо руками. Отец оглянулся на нее, выдохнул, как проколотый пузырь, и тут же выпустил кота из рук.

— Вишь как, — заговорил он, оглаживая усы, — прикормили на свою голову, вот лентяй и вырос… О тебе говорю! — прикрикнул Карл на кота, но уже без прежнего запала.

Варфоломей прижался к полу, трусливо следя за Карлом, потом медленно подтянул мышь лапой и нерешительно куснул за переломленный пополам хребет.

— Твою налево… — спустив ноги с лавки, Карл угодил правой пяткой во что-то мягкое. — Грета! Гретка! Прибери тут.

Девочка вздрогнула и еще крепче прижала к себе Елисавету. Потом проснулась, откинула тонкое одеяльце из мешковины и поднялась с плетенки. Покосилась на башмачки, но решила не обуваться. Зевнув, взяла совок и метлу с коротким — как раз ей по росту — черенком. Привычными движениями вымела два мышиных трупика из-под лавки и понесла во двор.

— Вот же змея, рыжее отродье, — ругался Карл, осторожно ставя ногу на пол. — Назло, что ли, сюда тащит?..

Хотя грех жаловаться, рыжее отродье избавило-таки дом от грызунов. Еду можно было без опаски оставлять даже на столе, ничем не накрывая. А что задавленных мышей под лавку приносит — ну… может, думает, что хозяева на них польстятся? Добытчик, язви его. Пусть сам мышей жрет. Не кормить же его со стола, самим есть нечего. Карл тяжело плюхнулся на облюбованный стул у окна и принялся набивать трубку. Табаку оставалось не так уж много, пальцы все чаще нащупывали дно кисета, но какого черта? Все равно когда-нибудь кончится, так лучше уж покурить в свое удовольствие.

Сонная Грета аккуратно стряхнула мертвых мышей за поленницу. Почему за поленницу? А чтоб на виду не лежали. Когда она в самый первый раз высыпала Варфоломееву добычу у забора, отец накричал на нее — дескать, вид портит. Ну а за дровами не портит, вот и все. А когда они кончатся и отец увидит, что за ними лежит, будет зима и мама дома. Он не посмеет кричать.

На дровах сидел Варфоломей и зыркал по сторонам голодными глазами. Он отощал еще сильнее — его так и не кормили, отец по-прежнему надеялся, что кот научится есть мышей. Вот сам бы их и ел. Противно? А Варфоломею не противно? Грета попыталась представить, что ест мышь, и ее скрутило от отвращения. Хорошо хоть теперь он их под лавку прячет… после первой ночной охоты кот положил их у плиты, там, где спала Грета. Наверное, надеялся, что она его покормит.

Впрочем, Грете не хотелось спорить с отцом, да еще и ради кота. Сегодня ночью он опять пришел к ней, снова тыкался противным, пахнущим мышами носом ей в лицо, а когда она отогнала его — вытащил Елисавету и попытался улечься вместо нее. Тогда Грета совсем проснулась и выдала коту полновесную оплеуху. Почти как мама.

— Варфоломей, что ты здесь сидишь? — девочка поджала пальцы на босых ногах. — Пошли в дом, вдруг отец разрешит тебя покормить?

Кот недовольно заурчал.

— Ну как хочешь, — Грете не хотелось его уговаривать, у нее были занятия поважнее. — Сиди здесь тогда.

Еще бы ему не хотеть! Но пес с вами, Варфоломей обойдется и без ваших подачек. Если бы не мыши — небось Грета и не предложила бы. Нет чтобы просто так накормить… не за мышей, не за работу, а просто так. Потому что любят. Неужели он так много хочет?

Дождешься от них… В воздухе потянуло сладким молочным ароматом. Варфоломей насторожился, огляделся, спрыгнул с поленницы и побежал на улицу. Может, удастся что-нибудь стянуть?» Как третьего дня, когда соседи оставили без присмотра кусок сыру. Сыр… Да уж, это не прогорклый запах, мерзкая шерсть и пронзительный писк.

Как же он ненавидел мышей!

— Здорово, Карл.

— И тебе, Густав, не хворать.

— Никак деньги появились?

— Не, — Карл мотнул головой. — Последний гульден вчера разменял, жрать совсем нечего. Вот решил — дай-ка схожу, пива напоследок выпью… а потом уж куда хошь — хошь в нищие, хошь в золотари… хошь в петлю…

— Все в руках Божьих. — Густав возвел глаза к потолку. — Тебе как обычно?

— Да, и еще колбасок.

— Э… Пива я тебе налью, а вот с колбасками беда — всё мыши поели. Мой-то котофей убежал вместе со всеми, тут они и обнаглели, мерзота. Уж и ледник приходится запирать, и провизию на веревках подвешивать… даже бочки в спальню перетащил, чтоб на глазах были!.. А вчера вот колбаски не убрал — и все, пиши пропало. Среди ночи стукнуло — забыл! — спускаюсь бегом, аж в ночной рубашке запутался… и что ты думаешь? — трактирщик всплеснул руками. — Спороли всё подчистую!

— Беда, — посочувствовал ему Карл и отер густую пену. — Мне-то хорошо, мой кот тогда пришкерился где-то, вот и не убежал с городскими. А потом вернулся. Правда, гад рыжий, на мышей поначалу глядеть не мог — брезговал. Однако ж я его приучил — так он всех в доме переловил, ни одна тварь носа не кажет.

Густав некоторое время озабоченно хмурил брови, вытирая кружки серым от старости полотенцем, потом заговорщицки наклонился.

— Слушай, Карл… Я тут подумал А сдай мне своего кота на пару-тройку дней? А я, к примеру, тебя за это целую неделю кормить буду.

Теперь Карл, словно передразнивая трактирщика, задвигал бровями.

— Ну не знаю… Три недели.

— М-м-м… Без ножа режешь, Карл! Десять дней.

— И мою дочку тогда тоже корми.

— Э… По рукам!

— По рукам.

— Может, тогда сегодня и принесешь его?

— Ну не знаю… — Карл огладил усы, пытаясь что-нибудь придумать, — это был его кот, его собственность! — Дочке еще сказать надо будет, это все-таки ее кот.

— Ладно, — сдался Густав. — Давай завтра.

Уж до чего мыши допекли трактирщика, если он выбежал из-за стойки и придержал хромому Карлу дверь, когда тот собрался уходить!

— Добрый вечер, Амалия!

Амалия удивилась — что это соседка забыла у них дома? К Карлу заходила, что ли?

— Добрый вечер и вам, фрау Бибер!

— Возвращаетесь?

— Да.

— Как ваша родня поживает?

— Прекрасно.

— Я так рада за вас, Амалия, так рада!

— Простите, фрау Бибер, а вы к нам заходили? В гости?

— Ой, это я у Карла ваше чудо брала, для мышек… — Фрау Бибер заторопилась прочь. — Я ему все отдала, как оговорено было! Удачи вам! Храни вас Бог!

Для каких еще мышек? Амалия вошла в дом и в изумлении остановилась. На лавке храпел пьяный Карл в уже не новой, но богатой одежде, на столе красовалась бутылка шнапса и несколько тарелок с закусками. Рядом валялась горка серебряных и медных монет. Дом наполняли тяжелые и сытные запахи капусты, бобов и мяса. У плиты Грета играла с Елисаветой.

— Добрый вечер, матушка! — чинно поздоровалась Грета и, подняв куклу, подергала ее за руку: — Добрый вечер, фрау Амалия!

Амалию, как обычно, передернуло при взгляде на разнокалиберные Елисаветины глаза-пуговицы и грубо простеганную ухмылку.

— Опять ты со своей страшидлой возишься! Неужто нечем больше играть?

— Нечем.

— Откуда это все? — Амалия обвела руками комнату. — Вы без меня клад нашли?

— Отец купил, — невразумительно ответила дочь и снова завозилась с куклой.

В эту секунду с улицы вошел Варфоломей и мяукнул — то ли поздоровался, то ли чего-то потребовал. Амалия посмотрела на поджарого кота и удивилась еще больше:

— Что, Варфоломей возвратился?

— Да, — Грета даже не повернула головы.

— Как-то он изменился… А остальные кошки тоже пришли? Где твой… — Амалия с трудом вспомнила, — Николай?

— Нет, не пришли…

— Ну ладно, хоть рыжий тут. Играй с ним вместо Елисаветы, он же лучше, он живой. Слышишь, Грета? — мать потянула куклу, но девочка вцепилась в нее еще крепче.

— Не хочу, от него мышами пахнет, — упрямо сказала Грета, наклонив голову, но Амалия уже не слушала.

— Карл! Проснись! Карл, чтоб тебя! Да проснись же!

— А? Чего? — мужчина пьяно заворочался и приоткрыл глаза. — А… это ты… Чего тебе? Спи.

— Откуда у тебя деньги? Отвечай!

— Да тихо ты, Амалия… У нас едис… ендис… — язык выделывал коленца, — е-дин-ствен-ный кот во всем городе. Он у всех ловит мышей. Не за так — за де-е-енежку, — хитро протянул Карл и закрыл опухшие глаза.

— Как? — Амалия растерялась. — Как ты сказал? — В голове не укладывалось, что на дочкином коте, оказывается, можно заработать.

— А, ты ж ток приехала… не знаешь ничего… Что кузенишко мой?

— Привет тебе передает… они с Аделью гульден нам подарили. Вместо того, который ты пропил!

— И верно, на что им гульдены, дуракам бездетным…

— Постарел он сильно. Плохо у них, молодежи в городе как не было, так и нет, — Амалия села на край лавки, распустила верхние завязки и сгорбилась, сложив руки на коленях.

— А вот почему ее нет — интрсно! Интрсный вопрс… Почему они не говорят, куда детей дели? В этом ихнем Галл… Гальн…

Амалия собралась, выпрямила спину и снова встала.

— Наплюй на Гамельн, лучше объясни, что здесь происходит?

— Они, поди, как кошки — рраз! — и ушли… А вот был бы у нас второй кот… Греткин… тот, серый — вообще бы зажили… — мечтательно протянул Карл и захрапел.

— Рыжий? Ты вернулся? Даю голову на отсечение — тебе от меня что-то надо.

Варфоломей наклонил голову и умильно взглянул на старика снизу вверх.

— Что, мышей ловить надоело? Даже не надейся, я не буду выполнять твои капризы. Да хоть бы и не твои, пусть даже весь город умоляет меня — я скажу «нет». После твоих кошек до сих пор сердце болит…

Кот плотоядно заурчал. Флейтист закаменел, неотрывно глядя на него холодными прищуренными глазами.

— Что-о?

Урчание не смолкало. Потом Варфоломей взмурлыкнул и замахал правой лапой, рисуя что-то в воздухе.

— Сволочь рыжая, — с ненавистью сказал старик и низко надвинул алую шляпу. — Знаешь, чем купить, да? Уверен, что ради этого я наплюю и на совесть, и на клятвы, и на кошек, и на мышек — вообще на все? Конечно, наплюю… — нищий сгорбился и обхватил себя за плечи. — Рыжий инквизитор. Черт меня побери — зачем же я распускал перед тобой язык?

— М-р-р…

— Сегодня ночью приходи с ней на Брюнов двор. Посмотрим, чем ты хочешь расплатиться.

Нищий встал на ноги, поднял с земли пестрый камзол, отряхнул и накинул себе на плечи.

— И еще. Захвати мне глины из реки.

Старик лежал под полуразрушенной стеной и, зябко вздрагивая, невидящим взором смотрел на колючие звезды.

Варфоломей перемахнул через стену. Будто нарочно, приземлился прямо на флейтиста — тот охнул, согнулся пополам и схватился за спину.

— Чтоб тебя… — хрипло каркнул старик и уцепился за камни, чтобы встать.

Варфоломей бросил ему на колени что-то мягкое, размером с жирную крысу. С недовольным видом отошел подальше, уселся на мерзлую жухлую траву и принялся вылизываться.

Бросив попытки подняться, старик осторожно ощупал предмет негнущимися пальцами. Затем поднес к слабым глазам, силясь разглядеть его под ноябрьским ночным небом.

— Да… Хотя в моем возрасте выбирать не приходится. Я все равно полюблю тебя. Любовь зла, правда?..

Музыкант замолчал, не отводя взгляда от серебряного звездного отблеска в глазах. Кот прекратил вылизываться и осторожно подошел поближе.

— Но почему же ты такая маленькая? Почему не шевелишься? Кот умучил тебя по пути? Ничего, моя музыка разбудит тебя, ты будешь танцевать красивее лунных отблесков, выше облаков, быстрее молний… — истово шептал старик. — Я научу тебя всему. Знать бы наверняка, что и ты меня полюбишь… но я не вправе требовать, я понимаю…

— Мяу? — пискнул кот, словно извиняясь.

— Чего тебе? — нищий оглянулся. — Глину не принес? Сходи сейчас, принеси, с твоими-то лапами быстро получится.

Прижав ладони к груди, он отвернулся.

— Прости, рыжий, — через некоторое время глухо сказал он. — Ты дал мне больше, чем получил, хоть и действовал ради собственной выгоды… Теперь мне есть о ком заботиться — бескорыстно, бестребовательно, пусть не получая ничего взамен… Неужели я прощен? Неужели я могу теперь все исправить?

Флейтист замолчал.

— Иди, — наконец сказал он. — Я сделаю то, что ты хочешь. Слышишь, рыжий? Рыжий?

Никто не откликался.

— Ушел… прах тебя побери. Ну и черт с тобой. Представление начинается!

В приливе зыбкой надежды старик без труда поднялся, поднес к губам флейту и заиграл. Мелькнула мысль — уши! он же не залепил уши! — и тут же пропала. Послушные не ему ноги понесли его вперед, и прочь, и туда, куда он поклялся не возвращаться. В Гамельн.

В тот момент, когда раздались первые звуки — горько-вяжущие, заманчивые и пронзительно одинокие, Варфоломей несся сквозь опустевший город с комком вязкой глины в зубах.

Грета проснулась от скользнувшего по глазам солнечного луча — чуть теплого, словно вечерний взгляд матери. Было непривычно тихо. Наверное, родители ушли, не разбудив ее. Странно… Неужели мама убрала мертвых мышей? Грета скосила сонный глаз под лавку. Чисто… А ведь вчера кот был дома. Наверное, отец кому-нибудь отдал его на сегодня. Ну и хорошо. Ну и какая разница.

Под плитой мелькнул юркий серый сполох. В доме снова появились мыши? Нужно сказать отцу. Хотя нет… не стоит. Это же придется оставить кота на ночь, выгрести после него мышей из-под лавки… Нет уж.

— Доброе утро, Елисавета, — сказала девочка, сонно улыбнувшись тому, как необычно звучит ее голос. — Куда ты сегодня родила, проказница?

Грета нащупала теплую куклу, подняла и сложила губы трубочкой, чтобы поцеловать ее. Вместо любимого разноокого лица перед глазами возникла оскаленная в предсмертной судороге крысиная морда Грета покрылась мурашками мертвящей жути, продолжая вытягивать губы, и только через несколько бесконечных секунд нашла силы отшвырнуть крысу и завизжать от нестерпимого ужаса.

Вопль прозвучал еще глуше — словно вода попала в ухо. Накрыв ладонями ушные раковины, Грета нащупала что-то влажное, скользкое и податливое, как тесто, и сейчас же в ноздри ей вполз стылый илистый запах. Не в состоянии отнять руки и посмотреть, что это, в последней, обессиливающей судороге отчаяния и непонимания Грета завыла:

— Мама-а-а-а! Оте-е-ец! Кто-нибудь, помогите-е-е!!!

Беззвучно отворилась дверь. В комнату вошел Варфоломей, сел у порога, обвил хвостом лапы и наклонил голову. Он улыбался — мирно, почти счастливо.

Саша Романова. НЭКО.

Я не думаю, что Бог совершил ошибку. Наверное, практика существует повсеместно — одна твоя жизнь заканчивается, а другая начинается. И ты помнишь обе, двух разных людей. Или не людей В первой жизни ты человек, а во второй — хвостатая тварь с длинным хвостом. Наверное, кто-то становится оленем или ежом Я проснулась кошкой. Попыталась подняться на ноги, но они были лапы. Покрытые светлым мехом в полосочку. Я чуть в обморок не упала, если б не хвост. Хвост реально помогает занять вертикальное положение. Я качалась на хвосте, как лемур, посреди незнакомой улицы. Краем глаза успела заметить, что меня снимает на видео группа японских туристов. Собрала волю в кулак и дунула за угол. Там был ход наверх, и я оказалась на крыше дома. Небо казалось ярко-оранжевым с розовыми разводами, по нему плыли перьевые облака. Из моего горла вышел звук, похожий на песню негритянской певицы. Несмотря на идиотизм ситуации, я чувствовала себя живой. Мне пришло в голову, что быть кошкой лучше, чем не быть вообще. Я посмотрела вниз.

Над землей был муравейник. Светились только окна и большие желтые дуры с красными иероглифами. Это что, Китай? Япония? Я подумала, что мою славянскую душу вместе с пушистой задницей перенесло куда-то не туда Не знаю иероглифов, мне сложно прочитать неоновые вывески. Я спустилась вниз и попробовала обойти улицу. Похоже на Токио. Хотя может быть любой другой город. Саппоро, Осака, Нагоя — в сущности, разницы нет. С улицы шел гул голосов. Я ни слова не понимаю по-японски. Внешне это звучит как кошачий язык. Но беда в том, что кошачий я тоже не понимаю.

Вместе с тем жутко хотелось есть. Я спустилась с крыши в толпу и скоро увидела вывеску с рыбьим скелетом, из-под которой шел дым. Это была забегаловка со столиками на улице. Под открытым небом люди никогда не обедают одни — только вместе с кошками и воробьями. Я уселась на пороге и почувствовала себя меховой шапкой, забытой в последнем ряду.

— Нэко, нэко, — позвала девочка с розовыми перьями в прическе и швырнула в меня креветку.

Понятно. Нэко у них — то ли креветки, то ли я. Еду проглотила целиком — просто не смогла пережевать. Стоит кошке двинуть челюстью, как креветка выпадает, и нужно ловить ее зубами на лету. Не исключено, что ловить зубами на лету — вообще смысл кошачьего существования.

Я подумала, что, наверное, Боженька меня все-таки любит, раз отправил в Японию. Тут зимой тротуары с подогревом, как в ванной комнате, и японские женщины обожают кошек. Весь мир считает, что у них кривые ноги. Но японкам это по барабану, потому что они надевают на них разноцветные чулки и ходят так абсолютными куклами. Некоторые даже не ходят, а ковыляют как ненастоящие. Некоторые японцы напоминают пришельцев. Они мчат на велосипедах и в любой момент могут сломать тебе хребет. Кошке нужно быть предельно собранной на улице. Особенно когда спишь в картонной коробке от телевизора «джи-ви-си» и который день промышляешь попрошайничеством в рыбном кафе.

Говорят, у кошки девять жизней. У меня начинается вторая. И в ней есть еще кое-что, что доводит меня до исступления. Я беременная кошка. Нет, мне не хочется блевать на газоны. Просто я чувствую, что не пустая внутри. Первое время от растерянности я прямо стонала; ну почему, почему? По странному стечению обстоятельств остальные люди на земле не стали кошками, а превратились в японцев. Тысячи людей получили новый шанс и новый облик, и только тебе досталась какая-то хрень. Я не хочу родить котят. Мне не интересны, черт возьми, кошки. Я ничего про них не знаю.

Дом для кошки.

Это было первое человеческое лицо, которое я начала безошибочно определять в толпе японцев. Коренастый мужик с короткими бровями. Ведет себя самым глупым образом. Ему, видимо, нужна кошка в дом, или он вылавливает бродячих животных, чтобы ставить на них опыты. Кошачий маньяк покупает мне тунца и с каждым разом уходит с рыбой все дальше от двери закусочной. Я иду за ним, выбираю момент, чтобы схватить в зубы тунца и смываюсь. Никто не знает — может, он и не плохой человек. Может, он новый герой моей странной жизни, который спасет меня от ужаса моей собственной головы. Мне в человеческой жизни с мужиками не очень везло. Но вдруг на этот раз? Японец нагнулся, чтобы меня погладить, и я оставила мысль вцепиться ему в руку. Мне страшно захотелось попасть в человеческий дом.

Японская квартира оказалась узкой, как шкаф, захламленной и холодной. Японец включил Фрэнка Синатру и определил мне миску для воды. Любая кошка слушает музыку. Это видно по шизанутому взгляду в одну точку. Кажется, что кошка часами втыкает в бесконечность. На самом деле это ты так внутрь себя смотришь. И в голове играет музыка. Синатру крутил японский плеер — квартира вообще была набита техникой. Мне мало толку от высоких технологий, потому что, когда на лапе когти и волосы, хрен наберешь какое слово на клавиатуре. Нет, я, конечно, потыкала в ноутбук всеми частями тела, чтобы на экран вышло слово HELP. Японец остолбенел, увидев меня с ногами на клавиатуре. Схватил со стола газету и шваркнул мне по хвосту. От обиды я забилась под стол. А он не стал меня выковыривать и ушел в ванную, я услышала шум воды. На полу осталась газета. Она состояла наполовину из иероглифов, а наполовину — из английских слов. Мельком я разглядела в газете заметку о кошке, которая ходит на задних лапах.

Я представила, как в один прекрасный день японец перестанет смотреть на меня так, будто я мечтаю нагадить в углу, и увидит во мне маленького человека. И я стану первой в мире кошкой, которая влюбилась в мужчину. Рано или поздно заведет себе реальную бабу, а я буду мстить и ссать ей в туфли. В конце концов, мне стало скучно под столом, потянуло к людям. Я бесшумно прошла через комнату и заглянула в открытую дверь ванной. Там стояло большое белое корыто сплошь в электронике, с прозрачной стенкой, верх инженерной мысли. Японец сидел в корыте с каким-то гаджетом И дрочил. О господи. Может, сразу убить его? Прыгнуть на полку и нечаянно уронить светильник в воду. Я где-то читала, что японцы верят: несчастливая в прошлой жизни женщина возвращается к людям в виде кошки с раздвоенным хвостом, чтобы мстить. Раньше японцы обрубали кошкам хвосты, но теперь вроде поуспокоились. Я почему-то представила, как этот японец топит в ванной новорожденных котят, даже не сменив воду. Мне захотелось выпить и пожалеть себя.

Японец вышел из ванной в белом халате с двумя ватными палочками, торчащими из ушей. Я улучила момент и метнулась к открытому окну, за которым росло дерево. Он кричал что-то, но я не стала слушать. В животном мире все проще и ярче — ты живешь инстинктами, потому что твой век короток и нужно успеть размножиться. Если бы меня превратили в бабочку, я бы откладывала личинки. Но мне придется иметь дело с котятами — и хоть от этого факта хочется выть как пес, но нужно смотреть правде в лицо.

Котята родились.

Схватки застали меня на улице, и я успела забраться на чердак многоквартирного дома. Сюда в слуховое окошко пробивается солнечный луч, и можно весь день греть спину, перемещаясь вместе с солнцем. Зря люди говорят: родила как кошка. Что типа это не больно, потому что кошка — не Ева, которую наказали за змею и яблоко. У меня от боли усы дыбом вставали. А потом из меня стали вываливаться слепые голые обезьянки. Первый, второй, третий. Четвертый вышел весь помятый. Я перенесла одного за другим в угол, где не сквозит. Они запищали как струна от расстроенной гитары. Если бы кто-то мне сказал, что так будут звучать мои дети, я бы еще в прошлой жизни записалась в сумасшедший дом. Совершенно не понятно, что делать с котятами. Чему их учить? Человечности и гуманизму? Я подвинула обезьянкам пузо, чтобы не окоченели, и они стали тыкаться и искать соски. Бог мой! Разницы между кормящей женщиной и кошкой нет никакой — просто во втором случае у тебя хлещет сразу из шести дырок на животе, как из простреленного вымени.

Через неделю они открыли глаза. Взгляд был нефокусирующийся, цвет — темно-серый, который дается от рождения всем живым существам без исключения, включая японских младенцев. Но мокрый асфальт — это ведь не бывает надолго. Глаза новорожденных остаются серыми недолго, рано или поздно всходит солнце. Я смотрела на котят и чувствовала родное и забытое счастье. Как-то сразу стало понятно, что они отличаются.

Волга родилась красоткой. Сразу было видно, что будет пушистой и ласковой. Такую кошку каждый бы взял в семью. Волга учит меня мурлыкать, потому что я единственная в мире, у кого это не получается. Яша родился страшненьким: такой криволапый заморыш, по которому сразу видно, что очень живучий. Дарвин был теплым, пухлым и жрал как не в себя. Отваливался от пуза последним, когда остальные смотрят пятый сон. Когда я стала приносить детям корм с улиц Токио, Дарвина приходилось придерживать за шкирку, чтобы остальным что-то досталось. Стоило его отпустить — и он уничтожал все, сжирал со скелетом и чешуей, если в корме были чешуя и скелет. Жук был совсем слабеньким. Он пищал тише всех, ленился есть и протестовать, если братья отталкивали его от еды.

Когда котята засыпали, я уходила с чердака на поиски еды. Еды нужно много, поэтому я училась воровать. Живой организм привыкает ко всему, и скоро я вообще забуду, каково это было — быть в теле женщины. Разгуливать везде, будучи высоченной как антенна, с пальцами рук и ног. Существам компактного размера в мире удобнее. Ты настолько мелкая козявка, что воспринимаешь мир из района человеческих лодыжек, не забывая засунуть нос в любую дыру. Но у тебя нет тела в привычном понимании, то есть ты ходишь на четвереньках и на цыпочках одновременно. И это сильно меняет твою личность. По сути, кошка — мелкое подленькое существо, которое приспосабливается к обстоятельствам. Я исследовала все ближайшие улицы без названий и пространство за ними, где трава колосится как в джунглях, и деревянные здания носят крыши не домиком, а шляпой, и стены увиты плющом.

Когда я вернулась на чердак, чтобы кормить детей, Жук лежал без движения. Ему стукнуло десять дней, а он оставался маленьким и серым, как будто только рожденным Жук помер, не прошел естественный отбор. Японцы считают, что дети, умершие преждевременно, попадают в ад, потому что принесли слишком много грусти своим родителям Я взяла холодного котенка за шкирку и унесла вниз на газон. Расковыряла яму задними лапами. Здесь лежит мой ребенок без имени и креста — потому что я никудышная кошка. Я поняла, что котята абсолютно не готовы к жизни на улице. И глупо надеяться, что я смогу научить всех троих воровать рыбу в магазине, озираясь, не летит ли в башку гэта. Единственное, что я могу для них сделать, — устроить каждого к людям.

Говорят, на воле кошки живут в три раза меньше, чем в доме с людьми. Там тебе и ласка, и покой, и ветеринарный уход. И дрыхнуть ты можешь по двадцать часов в сутки, прожив в тепле и сытости лет пятнадцать вместо отведенных бродяжкам пяти.

Все думают, что красивой кошке очень просто найти хозяина. Это не так. Есть экстремальные коты, которые подходят ко всем подряд на улице, мяукают и трутся о чужие ноги. Они никогда не знают, что получат в ответ — ласку или пинок под пузо. Но умный кот сам выбирает себе хозяина, и я решила все как следует подготовить.

Пока я думала, прямо перед носом прошуршали крылья. Без единой мысли в голове клацнула зубами. Сверчок! Осень на дворе — на чердаке появились сверчки. Тонкий панцирь хрустнул. Хорошо, что не бывает ядовитых сверчков — вот так, чтобы проглотить и помереть в страшных судорогах. Я попробовала выплюнуть то, что осталось, но оно запуталось в шерсти на подбородке, потому что любая кошка — это такая бородатая женщина, которая не умеет плеваться. Хорошо, что котята дрыхли и из людей на меня никто не пялился. Считается, что кошка учит котят охотиться на своем примере. Я в своей жизни ни одной мыши не убила. Это, наверное, комплексы, но мне кажется, что если я проснулась кошкой, мышь может быть дальнобойщиком из Техаса. А то и еще хуже — бывшим Майклом Джексоном или Элизабет Тейлор.

С другой стороны, выслеживать птицу — чертовский азарт. Его чувствуют все охотники на земле. Ты ничего не можешь с собой поделать, потому что, если повезет, можно ухватить воробья за крыло. Надо легонько сжать ему шею, чтобы не вырвался. В этот момент ты чувствуешь себя как вампир, потому что на шее у птицы бьется жилка. Но убивать не надо. Надо отпустить и наблюдать, как птица взмывает вверх, будто ты даешь ей новую жизнь, и в ней она по-прежнему птица.

На этот раз я воробья отпускать не стала. Принесла котятам, чтобы позабавились. Волга выгнула спину, Яша стал нападать, а Дарвин сделал вид, что все происходящее его не касается. Пока мерзавец околачивался в стороне, я потеряла бдительность. А он выбрал момент, схватил воробья за голову и вонзил в него зубы. Меня чуть не стошнило. Я поняла, что эта сволочь будет счастлива только там, где много еды. И мне пришла в голову идея сплавить Дарвина на постоянное место жительства в рыбную лавку.

Кукушка.

Для того чтобы японцы захотели взять его на службу, надо было продемонстрировать, что зверь приносит пользу. Следующие три дня я отлавливала мышей. Собирала их в высокую коробку, чтобы лишить воли и прыти. Моим планом было выпускать в рыбной лавке грызунов, причем так, чтобы хозяин видел — у него завелись мыши. Для этого я использовала его жену. Женщины всего мира визжат при виде мыши. Японка вскарабкалась на стул с ногами, а хозяин догнал обессилевшую мышь и прибил. Дальше в плане было натравить на мышей Дарвина Получилось круто. Японцы смотрели на толстого котенка, который жрет мышей, как на подарок судьбы. Когда возле порога появилась мисочка с молоком, я поняла, что они взяли Дарвина на работу. Я была счастлива.

На чердаке оставалось двое котят.

Легче всего было с девчонкой. Подыскать приличный дом и завязать розовый бантик на шею — и дело в шляпе. Волга до кончиков пяток была завернута в белый мех, настоящая шуба росла у нее прямо из спины. Мне хотелось, чтобы она ходила, задрав хвост, и понимала, какое прекрасное создание — кошка. Мне хотелось ей хозяйку, которая будет водить ее в маникюрный салон. Я миллион раз наблюдала, как японцы выносят из парикмахерской мелких тварей: котиков и собачек с мелированными хвостами. Глядя на них, хочется провалиться в асфальт от презрения, но моя девка более напряжной жизни не потянет. Волгу должен усыновить богатый японский дом. В обычных гражданах проку мало: они работают с утра до ночи, на животных просто нет времени. Некоторым держать зверя в квартире запрещено по документам.

Частные дома начинались далеко от центральных улиц Токио. Если бы я могла спуститься в метро, было бы быстрее и легче, чем идти на разведку на четырех лапах. Кошки не большие путешественницы, поэтому я была рада, что довольно скоро заметила играющих на лужайке перед домом японских детей. Следующий этап операции был сложный — надо было дотащить Волгу до места. Я несла ее за шкирку, а когда уставала — давала ей бежать за моим хвостом К вечеру мы добрались. Волга просто прошлась два раза перед людьми с бантом на шее — на нее сразу обратили внимание.

Назавтра я пришла снова: Волга гордо ходила по лужайке с новым ошейником, а за ней на четвереньках ползали японские дети. В этот момент мне пришло в голову, что единственный способ найти семью Яше — сделать из него богатого наследника. Лупоглазый, неказистый, с большой головой на тонкой шее и кривенькими ножками, Яша — не тот питомец, о котором мечтает каждый дом. Ему проще было родиться рыбкой или черепашкой. Этих существ японцы заводят с большей охотой, чем котов, похожих на черепаху и рыбу одновременно.

Я решила отдавать Яшу в закрытой коробке, набитой доверху деньгами. Как уродливого мужика в автомашине «порше». Но «порше» надо было где-то достать.

Я много тренировалась воровать еду, теперь нужно делать то же самое с деньгами или ювелирными украшениями. Так как кошек в розыск не объявляют, я постепенно вошла во вкус и даже научилась нейтрализовывать людей. Проще всего кинуться под ноги или описать вокруг них восьмерку — человек падает сам или роняет то, что нес в руках. А ты подбираешь и уносишь в гнездо, как сорока.

Первой моей жертвой стала девчонка в ювелирном магазине, которая поднималась по лестнице с коробкой колец. Потом я влезла в открытую форточку какого-то офиса и украла прямо со стола пачку крупных купюр, сжав как следует зубы. Правда, на обратном пути я сорвалась с парапета и полетела вниз. Когда ты падаешь, будучи кошкой, неведомая сила автоматически переворачивает тебя в полете со спины на живот, как падающий бутерброд маслом вниз. И это такое житейское дело — полет с высоты, ни один мускул не дрогнет, и нет ни капли страха — все равно приземляешься на лапы. Кажется, мы с людьми навсегда поменялись страхами: ты отдаешь им свою боязнь высоты, а сама заражаешься водобоязнью. Ты дико боишься упасть в воду, и тебе все равно — теплая вода или холодная, грязная или чистая. Под окнами офиса был фонтан, я бахнулась туда. Деньги намокли. Пришлось выбираться самой. Обсохнув, я стала обдумывать, как бы взломать банкомат, залезть в него когтями или хвостом. Это был бы высший пилотаж, но проблема была в том, что я и человеком не сильно разбиралась в технике.

Постепенно браслетов, монет и прочей мишуры в коробке набралось прилично. Это была та же коробка, где до этого жили мыши — Яша поэтому с удовольствием сидел в ней и не хотел вылезать. Самого большого труда стоило оттащить сокровища с чердака в подъезд и поставить их перед дверью в квартиру, которую я выбрала Яше заранее. Когда дело было сделано, я спряталась под лестницей и стала ждать.

Вот Яша соскучился и стал подавать голос из коробки. Вот открылась дверь квартиры, и пожилая японка потрогала коробку носком туфли. Вот она не удержалась и заглянула внутрь. Вот закричала от удивления и стала звать мужа. Ее муж был дедушкой с желтым лицом и белыми волосами, передвигался на электрической каталке по тротуарам. Они о чем-то спорили в проеме открытой двери, а потом все же забрали коробку с Яшей в квартиру. Я прождала то ли час, то ли два — Яша не появлялся, я вернулась на пустой чердак.

Жизнь начинается.

Чтобы успокоиться, я стала вылизывать бок. Вылизывать шерсть — это как пить новопассит. То есть процесс подсаживает. Он снимает все дурные мысли. Тебе в голову приходит ясность, начинаешь понимать, почему попала сюда. Ведь Япония — другая планета. Треть японцев была инопланетянами, треть — новозеландскими коровами, а остальные — белорусскими пчелами. Не исключено, что японские домашние животные, все эти собачки, черепахи, жуки-носороги в прошлой жизни ходили на двух ногах по европейским городам. То есть Япония — это круговорот душ в природе, оттягивающий от всего шарика неминуемый конец света. И пусть я скучала по лупоглазым лицам с большими носами, пусть где-то в глубине свербело тоской по котятам.

На следующий день я грелась на солнце, сидя прямо на тротуаре. Я подумала, что страшно хочу обратно в человека, вообще в любого: японца или эскимоса, старика или ребенка Я раздала котят чужим людям и совершенно не понимаю, как жить дальше. Сколотить банду кошек, которые разоряли бы рыбные магазины? Научиться общаться с людьми и пойти работать в секретное министерство — кошку сразу возьмут в шпионы за ее малый рост, ага Я даже могу выучить японский язык. В закусочной по радио два раза в день передают двадцатиминутный урок русского. Через год-другой я стану первой в мире кошкой со знанием японского и смогу его применить на пользу миру. Но нет, фигня все это. Больше всего на свете мне сейчас хочется покоя.

И тут откуда-то выбежал этот пес, отвратительная тварь. Невыносимо вонючий. Сам кошачий организм отталкивал его. Вообще, бездомных собак в Японии нет. Я не понимаю, откуда взялась эта. Собака погналась за мной, как в мультфильмах про Тома и Джерри, и я высматривала на дороге почтовый ящик или что-нибудь, чтобы это существо бахнулось башкой, запуталось в стропилах и отцепилось. В конце концов, мы влетели в узкий проход между домами, где я забилась под картонные ящики. Тут свалка — вечный японский сюжет. Они выбрасывают старые телевизоры, компьютеры и ноуты в огромных количествах. И все это украшает помойки. Говорят, технику потом увозят в Китай для разбора на запчасти. Я знала эти коробки как облупленные, потому что жила здесь в свои первые дни. А потому проползла под коробками и выскочила на другой стороне улицы. Пес лаял как оглашенный. Нужно было перебежать на другую сторону тротуара — и все, спасена Я кинула взгляд налево, чтобы не попасть под машину. Улица была пуста, и я со всей мочи прыгнула.

Меня вынесло прямо под колеса автобуса, который мчался с другой стороны на всех парах. На подсознательном уровне я все еще была женщиной, которая живет в стране с правосторонним движением Я так и не смогла стать японской кошкой. Помню, что открыла глаза и ощутила, что все-таки живу. Даже тело было. А вокруг пахло свежо, как может пахнуть только в лесу. Я захотела расправить руки, но они были не руки. Даже не лапы. Потому что все это дело зашуршало то ли от ветра, то ли от моего желания — как шуршат ветви с листочками. Не знаю, буду ли я нормальной березой. «Но только б не в Америке, только б не в Америке, а где поближе…» — пронеслось в моем утомленном мозгу.

Станислава Барашек. КОТ И ЕГО ГЕННАДИЙ.

Жизнь Геннадия Однорогова, невзрачного менеджера среднего звена, окончательно дала трещину. По крайней мере, по его собственному мнению. И честное слово, его можно понять: в это прекрасное летнее утро, когда за окном щебетали птички и одуряюще пахло цветущим шиповником, Геннадий с мрачным видом собирал свои носки, разбросанные по всей лестничной площадке силами его супруги Тамары. Кроме познавших сладость полета и горечь приземления на казенный кафель носков, насильственному выселению подверглись две пары поношенных брюк, рубашка в «огурцах», рюкзак фирмы Columbia, трусы в мелкий сиреневый цветочек, один ботинок и, собственно, сам Геннадий в трениках и шлепанцах.

Конфликт, повлекший за собой столь катастрофические последствия, был немолод: супруга давно грозила разводом на почве мелкой женской ревности, самое обидное — безосновательной. Геннадий был примерным семьянином, два раза в месяц приносил домой всю зарплату до копейки и даже искренне пытался любить тещу, к сожалению, безнадежно и не взаимно. А сегодня с утра к Однороговым заглянула одолжить соли их соседка Ниночка, ну и случайно прижала шикарным бедром к стенке узкого коридора пробирающегося на кухню за утренней чашкой кофе Геннадия. Наш герой и пискнуть не успел, как был обвинен в адюльтере и изгнан из семейного гнездышка, а теперь вот собирал свое скудное имущество под раздающиеся за захлопнувшейся за ним дверью женские крики — дамы с наслаждением выясняли отношения и как раз решали вопрос, кто из них стерва, а кто истеричка.

Быстро переодевшись, пока никто не видит, в брюки и рубашку и увязав рюкзак со шмотками на багажник припаркованного у подъезда велосипеда, Геннадий отправился на работу. Крутить педали в шлепанцах было неудобно, но в одном ботинке было бы еще хуже, и по здравом размышлении наш герой решил не переобуваться вовсе. Ехать, по счастью, было недалеко, всего лишь через лысоватый хвойный перелесок. Так уж устроены подмосковные промышленные городки — все рядом. Но и тут Геннадию не повезло: от расстройства он почти не смотрел на дорогу и в самый неподходящий момент налетел на коварно притаившийся в засаде посреди тропинки корень. Перелетев через руль и получив задним колесом по голове, Геннадий только и смог сдержанно выругаться: «Е…ппонский бог!».

И тут на уже дважды пострадавшую этим утром голову (на прощание Тамара от души приложила супруга бабушкиной чугунной сковородкой) приземлилось сверху нечто небольшое, пушистое и мягкое, но, к сожалению, оснащенное когтями и зубами, которыми, разумеется, немедленно воспользовалось по назначению, чтобы не свалиться со своей импровизированной посадочной площадки. Взвыв от боли и неожиданности, Геннадий попытался избавиться от диверсанта. С четвертой попытки неведомый зверь все-таки оставил в покое скальп своей жертвы и даже перестал нервно жевать его ухо.

— Мать моя женщина, — только и смог вымолвить Геннадий, когда рассмотрел незваного гостя. — Я, кажется, слишком сильно ударился головой…

На него смотрел очаровательный полосатый котенок. Всеми своими тремя глазами смотрел. Внимательно так… Ну а то, что котенок имел нежно-зеленый окрас, это были уже мелочи жизни.

Пребывая в крайней степени изумления и растерянности, Геннадий думал, что ему делать с котенком и не пора ли немедленно сдаться эскулапам. Его раздумья прервало треньканье мобильника — звонил начальник с закономерным вопросом, где его подчиненного черти носят вот уже двадцать минут с момента начала рабочего дня. Быстро запихнув котенка в рюкзак, Геннадий вскочил в седло и ломанулся через небольшой овраг по короткой дороге, отчаянно крутя педали. Через десять минут он был уже на месте, перепугав своей расцарапанной физиономией бабушку-вахтершу. Разумеется, бдительное начальство тут же потащило его в кабинет на допрос на предмет опоздания, дикого внешнего вида, шлепанцев, ну и отчета по проекту заодно.

С отчетом тоже было все не слава богу; утвержденная Геннадием линия деревообработки была всем хороша, кроме одного — он забыл про систему пожаротушения и согласно плану включить ее туда было невозможно, все свободное пространство было уже занято. Прикинув расходы по демонтажу оборудования, начальство впало в неистовство, сравнимое по мощности с боевым безумием пары-тройки берсерков, и грозилось теперь уволить, убить и распылить на атомы нерадивого сотрудника. Какие уж тут оправдания с зелеными котятами на сдачу…

На рабочее место Геннадий дополз полностью раздавленным и уничтоженным, хлопнул растворимого кофе и, дабы как-то поднять настроение, решил пообщаться с простым народом, сиречь, с монтажниками. Зайдя в курилку, где тусило с десяток суровых сильных работников гаечного ключа, Геннадий вдруг оробел и с перепугу на всю курилку громко вопросил:

— Товарищи, а у кого-нибудь недавно был инцест?

Когда его поймали и, нежно держа за мягкое, вшестером ласково поинтересовались, что он конкретно имел в виду, Геннадий сумел-таки объяснить, мол, на самом деле говорил про инсайт, и тут уж просто бес попутал — оговорился.

В общем, поход в народ завершился неудачно, хотя удалось отделаться всего лишь «фонарем» под глазом. Прикладывая к «фонарю» смоченный в холодной воде носовой платок, Геннадий вдруг вспомнил про котенка в рюкзаке. Испугавшись, что животное там уже успело тридцать три раза задохнуться, пока он тут изображал из себя компанейского парня, Геннадий рысью кинулся к своему рабочему столу. Как ни странно, котенок был жив и здоров, только налил из вредности на все содержимое рюкзака. Мысленно попрощавшись с любимыми носками, наш герой сел в расшатанное офисное кресло и стал размышлять. Он отмел сразу как неконструктивную идею пойти и удавиться, а вот мысль об увольнении ему понравилась, ибо после сегодняшнего позора оставаться в конторе смысла не было.

Отчаянно жалея себя и кляня на чем свет стоит свою неблагую карму, Геннадий написал заявление, сунул его в руки секретарше начальника и ретировался из офиса. Потом позвонил лучшему другу Степану и со вкусом пожаловался на горькую свою долю. Разумеется, Степан был согласен пустить к себе друга на некоторое время, даже если тот вдруг рехнулся и бормочет о зеленых котятах.

Через полчаса, самолично разглядывая это нагло ухмыляющееся чудо природы (котенка, не Геннадия), Степан быстро реабилитировал друга в собственных глазах и признал, что тот, пожалуй, в своем уме, и зеленый мутант — не плод его воспаленного воображения. И вообще, в городке случаи коллективного помешательства зарегистрированы никогда не были, химической промышленности там отродясь не водилось тоже, рискованных научных опытов над населением никто не ставил, да и коноплю стогами под окнами никто не жег. А значит, если они оба видят зеленого трехглазого котенка, ничего другого не остается, кроме как признать его однозначно существующим.

— Степ, как думаешь, он откуда вообще?

— Шут его знает, у нас в городке вроде как с ураном никто не работает. Может, юннаты шалят?

— Да кто б им дал-то генную инженерию на поиграться? Тут вон… Такой красавец получился, что Мичурин с Павловым и Дарвином рыдают, обнявшись.

— А может, он клонированный?

— Ага, а где тогда оригинал?

— И то правда. А если он это… с какой-нибудь Альфы Центавра? Десант, то-се. Родина в опасности.

— Летающую тарелку при этом он у нас в лесочке под сосной припарковал, на противоугонку поставил и теперь спокойно наблюдает за аборигенами?

— Действительно, бредятина получается.

Друзья еще некоторое время пообсуждали гипотезу происхождения зеленых котят в средней полосе России, а потом решили, что без пол-литры тут точно не разберешься. Идея про пол-литру была тут же претворена в жизнь, а котенку с некоторой опаской налили молока С молока зеленый пришелец осоловел и стал лениво вылизываться вполне по-кошачьи. Мужики немного расслабились, закусили, потом выпили еще, и пробило их на креатив — решили придумать коту кличку. Вопрос об источниках возникновения зеленых трехглазых котят был задвинут в дальний угол. После отчаянных дебатов котенок был окрещен Десантником в честь нетривиальных обстоятельств его знакомства с маковкой Геннадия. Довольные своей редкой смекалкой и прекрасным чувством юмора, друзья отправились на боковую — один на свою родную кровать, второй — на гостевую раскладушку на кухне.

Утром Геннадия разбудил отчаянный вопль Степана. Спросонья натыкаясь на предметы и теряя тапки, Геннадий ворвался в комнату и моментально перелетел кувырком через невесть откуда взявшуюся на проходе тумбочку. Степан сидел на кровати и с неподдельным ужасом обозревал свою спальню: компьютерный стол за ночь был переставлен от окна к дальней стене, тумбочки выстроились в очередь на выход, сама кровать стояла по диагонали посередине комнаты, а поверх одеяла трусами, носками и подтяжками была выложена какая-то странная пентаграмма. На пентаграмме в самом ее центре с невинным видом сидел Десантник, искренне не понимающий, а зачем, собственно, так орать. С похмелья вся эта феерия выглядела особенно шизофренично, так что Степан и Геннадий, пытаясь сохранить остатки рассудка, поползли на кухню похмеляться, благо день был выходной и никто никуда не спешил.

— Ох, Ген, что-то я боюсь назад в комнату возвращаться. Как оно вообще так?.. Я ж спал как сурок, это ж они вместе со мной кровать передвинули…

— Кто они?

— Кто-то. Мебель же сама не бродит туда-сюда, это ж тебе не научная фантастика и не «Федорино горе».

— Может, землетрясение?

— Не затронувшее твою раскладушку и полки с посудой? Лично мне, персональное, да? И стены на месте, даже штукатурка с потолка не посыпалась.

— Может, пора в МЧС звонить?

— Да-а, а они нас радостно в психушку сдадут. И твой Десантник останется сиротой.

— М-да, не выход. Кстати, а где Десантник?

Кота нигде не было. Друзья перевернули квартиру вверх дном, но кот как сквозь землю провалился.

Отчаявшись найти животное, Геннадий глушил валерьянку, запивая ее водкой из горла, а Степан тем временем рылся в Интернете, небезосновательно считая, что «Гугл» знает все, так, может, и сегодняшним безобразиям найдется какое-то разумное объяснение. Объяснение неожиданно нашлось на сайте, посвященном восточной философии. Странная пентаграмма на одеяле оказалась вовсе не пентаграммой, а кривеньким знаком инь ян. При этом мебель была расставлена с минимальным учетом основ фэн-шуя. Раскладушка Геннадия не пострадала исключительно потому, что изначально стояла с соблюдением канонов. Случайно. Правда, до сих пор было непонятно, кто и зачем этой ночью развлекался гармонизацией пространства в отдельно взятой квартире Степана, но головы у друзей и так шли кругом, поэтому они временно решили оставить эту загадку века неразгаданной.

За всей этой суетой мужики и не заметили, что на самом деле зверски голодны. Времени уже два часа пополудни, надо ж хотя бы позавтракать — решили они. Степан ушел на кухню жарить холостяцкую яичницу с беконом и помидорами, а Геннадий остался сидеть за компьютером в надежде отыскать в Интернете что-нибудь про зеленых котят. Однако «Гугл» безмолвствовал. Окончательно раздосадованный, Геннадий отправился на кухню, но дойти не успел — раздался звонок в дверь. На пороге стояла соседская девочка Танюша, держа за заднюю ногу несчастного Десантника Геннадий и слова сказать не успел, как девочка прошмыгнула мимо него в квартиру, тараторя с порога.

— Дядя Степа, дядя Степа, а это ваш покемон, да? Я его на коврике у двери нашла! А он плюется огнем? А летать умеет? А лазеры в глазах у него есть? А можно я его теперь себе оставлю? А хотя бы на денек поиграть дадите?

Утихомирив не в меру энергичную Танюшу и аккуратно выпроводив ее восвояси, Степан занялся воспитанием кота:

— Ну что, брат, догулялся? А если б ее родители сдали тебя юннатам для опытов? И кто б тебя вызволял из этого логова незаконных антигринписовских экспериментов?

Десантник выглядел пристыженным и весь остаток дня вел себя образцово-показательно. Вопрос, как он сумел сбежать из квартиры при закрытых дверях и форточках, оставался актуальным, но на фоне основных тайн уже просто как-то не смотрелся.

Воскресенье прошло относительно без приключений, только в хозяйстве у Степана невесть откуда прибавилось несколько ароматических свечей, статуэтка кошки с поднятой передней лапкой, пара колокольчиков с иероглифами и завтрашняя газета по трудоустройству. Друзья по очереди протирали глаза, но рядом с заголовком «Работа для всех и каждого» однозначно стояла дата — шестое июня, понедельник. На прилавках эта газета должна была появиться следующим утром, не раньше. Полночи было потрачено на спор, существует ли все-таки машина времени или какие-нибудь провалы пространственно-временного континуума, послужившие причиной материализации завтрашней газеты (а заодно и прочих предметов) сегодняшним вечером, но истина в споре рождаться упорно не хотела. Окончательно умученные дебатами, друзья заснули без задних ног.

Геннадий проснулся поутру неожиданно свежим и бодрым и, наспех позавтракав, решил проверить газету на соответствие ее содержания реальным условиям данного пространственного измерения. Сделать это можно было только одним способом — прозвонив несколько телефонов по объявлениям. Особенно привлекало внимание одно крупное объявление на полполосы в рубрике «Образование и наука»: «НИИ восточных культурных традиций требуется специалист по промышленным линиям деревообработки на руководящую должность». Геннадий не понимал, зачем им сотрудник его профиля, но ему было так любопытно, что он решил проверить.

Как ни странно, указанный в объявлении телефон был настоящим, и на том конце провода подтвердили, что им действительно нужен такой специалист, все подробности при встрече. Наспех напечатав резюме, Геннадий кинулся ловить маршрутку до Москвы, сильно переживая, что фонарь под глазом еще не вполне сошел и его наличие может отрицательно сказаться на результатах собеседования. Прилично поплутав в кривых, богатых горками переулках Китай-города, Геннадий наконец увидел на невзрачном желтом здании табличку «НИИ восточных культурных традиций».

Добравшись до нужного кабинета на третьем этаже, Геннадий робко постучал в дверь и, подождав пару секунд, просочился внутрь. Его встретил странный человек в дорогом черном костюме и темных очках. Наличие на лице незнакомца последних немного удивило Геннадия — в помещении и так было не особенно светло, да и снаружи не сказать чтобы солнечно. Даже дождик периодически накрапывал. «Может, у местных начальников просто мода такая? — подумал Геннадий. — Стекла-то дорогие, Ray Ban, не хухры-мухры, вон даже наклеечка не снята для пущего пижонства».

И тут незнакомец неожиданно бросился к Геннадию, резко его скрутил, а потом примотал к стулу канцелярским скотчем. Нисколько при этом не запыхавшись, он наконец заговорил.

— Господин Однорогов, нам известно, что вы вступили в контакт с враждебным инопланетным разумом в целях преступного сговора и на данный момент укрываете у себя опасного пришельца.

— Да какой он опасный, в нем весу-то грамм восемьсот!

— То есть вы не отрицаете…

— Отрицаю! Какой, к черту, преступный сговор с инопланетным разумом?!

— Вопросы здесь задаю я!

— Нет уж, позвольте! Я всегда доверял нашим доблестным органам охраны правопорядка, а тут фиг знает что происходит! Заманили честного человека предложением о работе, газету подбросили, поместили в какие-то, с вашего позволения, застенки и пытают!

Неожиданно для себя Геннадий разошелся. Он в жизни никогда не ругался с официальными лицами, терпел даже хамство работников почтамта и кассирш в продуктовом магазине. Но тут он был так возмущен клеветой в свой адрес, что отстаивал свои права с яростью попавшего в западню тигра Геннадий сам не заметил, как встал, порвав дешевый китайский скотч, отодрал от себя стул, вручил его человеку в костюме и вышел, громко хлопнув дверью.

Через пару минут волна адреналина схлынула, и до Геннадия дошло, каких гор он наворотил. Боже мой, хамство в адрес сотрудника секретной правительственной службы, сопротивление при аресте и еще, кажется, порча государственного имущества — куда ни плюнь, сплошные отягчающие обстоятельства. Да его ж упекут в подвалы Лубянки до конца дней или… А вот интересно, в Сибирь еще ссылают? Прикинув перспективы и похолодев от ужаса, Геннадий опрометью кинулся прочь. И до самого дома ему мерещились в толпе люди в черном с новейшим секретным оружием наперевес.

Ввалившись в квартиру Степана, Геннадий сполз по двери в коридоре и минут двадцать слова вымолвить не мог. Обеспокоенный друг бегал вокруг него кругами, предлагая водки, валерьянки, воды, в конце концов. Геннадий выпил стакан воды, занюхал валерьянкой и поведал о своем приключении, нервно поглаживая присоединившегося к компании Десантника. И только друзья успели прийти к выводу, что дело пахнет керосином и пора подаваться в бега, раздался звонок в дверь. Геннадий подскочил, прижал к груди котенка, заорал: «Живым не сдамся!» и закрылся в туалете.

Из туалета его выковыривали долго. Геннадий упорно не верил, что Степана не загипнотизировали коварные спецслужбы и что в квартиру не проникло злобное подставное лицо, а просто его жена Тамара приехала мириться. Она, поостыв, решила разыскать блудного супруга, обзвонила знакомых и с третьей попытки нашла его тайное убежище.

Честное слово, после всех перипетий Геннадий был даже рад видеть свою вспыльчивую половину. Елки-палки, как же он не понимал раньше, насколько хороша была его жизнь! Никакой чертовщины, спецслужб, гуляющей мебели, зеленых котят, обычные семейные радости, телевизор, пикники по выходным… Даже теща в этот момент казалась не исчадием ада, а вполне себе милой женщиной, ну мало ли, сложный характер у человека, бывает.

Размышления Геннадия прервал телефонный звонок, он даже подскочил от неожиданности. К счастью, это был не злобный агент Икс, а бывший начальник. Извинялся, что вспылил, сетовал на цейтнот, дедлайн и двойку по математике у старшего сына-оболтуса. Звал назад с повышением оклада. Счастью Геннадия не было предела. Он уже даже засобирался в магазин (надо же все это отметить), окончательно забыв про шпионские страсти, как в дверь позвонили.

Это был тот самый агент в черном костюме, только на этот раз он улыбался.

— Геннадий Петрович, извините за утреннее шоу. Мы должны были убедиться, что приглашаем на работу надежного человека.

— Н-н-на работу?

— Да. Вы сумели найти язык с представителем внеземной цивилизации, это в Москве первый серьезный контакт, проверка была необходима.

— Знаете, я, пожалуй, откажусь от вашего предложения. Регулярные контакты с пришельцами дело нервное, а у меня семья…

— Понимаю. Но вы все-таки подумайте.

И, улыбнувшись еще разок на прощание, сотрудник спецслужбы ушел Геннадий полез под кровать:

— Все, Десантник, можешь вылезать. Мы не сдали твою зеленую инопланетную задницу страшным людям Десантник? Кис-кис-кис! Куда он опять телепортировался, подлец?

А кот тем временем был уже далеко. Миссия была выполнена, можно было махнуть до родного суши-бара на Китай-городе. Разумеется, никакой он был не инопланетный пришелец, а обычное мелкое древнеяпонское божество по имени Тогадость-Тозасада, бог потерь, невзгод и свободы выбора. Завезли его в Москву случайно в девяностые вместе с мебелью для первого в стране суши-бара Так он там и прижился. А Геннадий его позвал, сам того не подозревая. Ну и получил свою карму полным черпаком. Такие вот дела.

Ната Немчинова, Ира Форд. ТЕРРИТОРИЯ КОШЕК.

Проспект живет своей жизнью: сверкают огнями витрины, переливаются молочные бока лимузинов. Дорогие женщины прогуливаются под ручку с обеспеченными мужчинами.

«Это все не для меня», — саркастически думает она. Ее одеяние — черное китайское: куртка джинсы, мужская шапочка дешевые ботинки. Идеальная экипировка для бродяги.

Ей двадцать три. Последние шесть лет она мотается по разным крупным и средним городам В маленьких останавливаться нельзя — быстро заметят.

Она ни от кого не бежит. Ею не совершены никакие преступления. Ей было некомфортно в родительском доме, она ушла.

С того времени она сменила много домов, все стремилась найти свой. На улице ей не нравится: она не любит непременные уличные атрибуты — холод, сырость, грубых прохожих, толпу, постоянное чувство голода. К тому же, пока нет своего дома, приходится работать. Вот это ей совсем не по душе.

В работе есть смысл, пока ты не нашла пристанище — красивое и комфортабельное. С этого момента всякая деятельность моментально сворачивается, кроме основы основ: ухода за собой, неги и многочасового сна.

У нее осталось еще одно письмо.

Каменный фасад в классическом стиле. Фигурные окна от пола до потолка. Богатый дом.

В таких домах только один недостаток — консьержки. Обитательницы террариума, вынужденные сутками держать улыбку на физиономиях. Этих натянутых, завитых дамочек неопределенного возраста терзают близость богатства и его недоступность. Случайно оказавшиеся на территории денег люди — курьеры, няни, репетиторы — подвергаются ими всевозможным тонким унижениям. Однако до консьержки было еще далеко, сначала надо пройти первый рубикон: входную дверь.

Та-ак… Похоже, доступ на территорию только для своих: квартиры не обозначены номерами. Как же пробраться?

Невысокий мужчина в элегантной дубленке, обтягивающей внушительный живот, подходит к витиеватой решетке. Чугунное кружево летит в сторону. Толстяк расплывается в улыбке: сейчас он похож на веселое желе из рекламы быстрорастворимого киселя.

Девица смотрит сосредоточенно и мимо него: рассчитывает движение двери. В тот момент, когда обитатель дома сделает шаг к своей машине и автоматически толкнет дверь назад, у нее будет полторы секунды, чтобы прошмыгнуть внутрь. Она умеет входить в разные двери.

Любят денежные люди такие дворы — суперсовременные, позапрошлого века: фигурная плиточка, скамейки на изогнутых ножках, фонарики. В центре — пустая до весны фонтанная чаша.

Надменного стража покоя местных обитателей нигде нет. Пять дверей, на каждой обозначен номер — единственный. Одна квартира на весь подъезд?

Звонок по адресу остается без ответа. Придется ждать. В конторе сказали — отдать. Хоть через окно влезай.

— Это кто меня так усердно добивается? — неожиданно звучит игривый голос сбоку.

Голос принадлежит высокому мужчине с заметной сединой в темных волосах. Он весь в сером английском. Поскольку серый — это уже цвет, а не тьма палитры, оттенки вещей красиво переходят из одного в другой — от светлого, почти белого шарфа до графитовых ботинок.

Она смотрит на него снизу вверх. В ее глазах горит мягкий виноградный свет. Два зеленых огонька на неясном в сумерках лице. Время останавливается. Он узнает ее.

Да, это она. Вид — женщина. Подвид — смертельно опасная. Не производит сильного впечатления поначалу, ибо ее красота не нуждается в искусных трюках отбеливания, наращивания и окрашивания. Обычно такие женщины вызывают глухое, непонятное и необъяснимое беспокойство, помноженное на желание держаться подальше. Лишь немногие мужчины с развитым художественным чутьем испытывают тихую печаль и благоговение перед этой настоящей, природной красотой.

Позже, спустя несколько секунд, он взглядом скульптора мысленно отсечет все лишнее, черно-китайское, под которым скрывается изящная фигура. Но пока — глаза. Слишком большие, чересчур зеленые и какие-то совершенно отстраненные. В них нет контакта. Ни доброжелательности, ни недоверчивости. Одно холодное наблюдение. По такому взгляду невозможно понять — нравишься ты или нет.

Девушка необычная. Это хорошо. Последние лет пять у него только с такими получалось — нормальные не заводили. Надоедали быстро. Решение принято.

— Так что у вас ко мне? Наверное, что-то личное? — произносит мужчина с мягкой улыбкой.

Девушка молча протягивает ему конверт.

Он берет, даже не взглянув.

— Вы курьер, значит?

Молчание.

— А как вас зовут?

Тишина.

Странное выражение лица — совершенно бесстрастное.

— Вы устали? Вам не хочется разговаривать?

Девушка молча составляет длинными тонкими пальцами с немного заостренными ногтями какую-то сложную фигуру. Кисти движутся столь быстро и пластично, что сомнений не остается — это давний навык, следствие единственного способа общения.

Она немая.

Ее языка он не знает. По роду деятельности и образу жизни ему нужны английский, французский и итальянский.

Да это же девушка-мечта — молчит и радует глаз. Пора приступать к действиям. Ловко открыв ключом дверь, приглашает гостью войти. Этот жест стал ритуальным — он совершал его множество раз, и никогда не получил отказа.

* * *

Хозяин возлежит на голубых шелках (сегодня он не ждал гостью, и эффектные алые комплекты мирно дожидаются своей очереди в дизайнерском шкафу черного дерева).

Непонятная девушка мирно спит рядом. Все-таки это необычно — когда женщина совсем не говорит. Как будто и не женщина вовсе.

Прошел ли хотя бы час от знакомства до секса? Когда он заказывает девушек в проверенном агентстве на ночь, обычно есть этот разгоночный час.

Нет, не прошел. И он собирается ее оставить.

Купит шмоток всяких… шубу пока не будет. Шубу еще рано. Все-таки он в первый раз ее… видит.

Ей и в пальто будет хорошо. Век будет ему благодарна.

Но на этот счет опытный мужчина ошибался.

* * *

Опять кого-то притащил. Последние полгода, после того, как я выжила ту лахудру, — каждый раз новая. Интересно, что эта собой представляет. Сейчас засюсюкает как обычно: «Ой, кошечка!»…

На сплетенные тела улегся мех — живой, шевелящийся, мягкий. Девушка меланхолично вытащила руку из-под нежного клубка и принялась его гладить — именно так, как нужно… хм!

— Это Цаца. Вообще ее зовут Царица, но я сократил. Ей так больше идет. А ты будешь Кошка — самое подходящее для тебя имя.

* * *

Цаца с Кошкой теперь подружки — вопреки предыдущему печальному опыту. Только Кошка знает, как надо ее купать, расчесывать, где продается самый вкусный корм. Она целыми днями сидит с Цацей дома — им хорошо вдвоем. Хозяину девочка нравится, но появились некоторые сомнения. Он не против содержать — дело привычное. Но пусть женщина будет хоть чем-то занята. Те прекрасные гостьи, которые задерживались тут ненадолго, были очень деловыми особами. Львиную долю их дел занимал шопинг. Салоны всякие, маникюр-педикюр. И конечно, тщательная реализация стратегии по брошюре «Как выйти замуж за два месяца».

Кошка почти не выходит из дома — только за кормом для Цацы. Обожает ухаживать за собой, можно сказать, живет в ванной, но никаких салонов. Большую часть времени она проводит в постели, причем у него появляется такое ощущение, что ему там нет места.

Даже когда девушка крепко спит, кажется, что она всегда начеку. Подолгу Кошка просто валяется в красивых, но странных свернутых позах — ее тело мягко закручивается во всевозможные петли, полукруги и изогнутые линии. Неясно, как вообще можно добровольно принять такое положение.

Когда он ложится в свою, в общем-то, постель, в первые секунды чувствуется ее недовольство тем, что потревожил. Затем настроение резко меняется — Кошка начинает ласкаться, растягивая этот предварительный этап как можно дольше. Она всячески стремится избежать финала программы — в последний момент часто выясняются всевозможные обстоятельства, препятствующие нормальному завершению процесса. Это весьма раздражает. Ему кажется, что с ним играют в какую-то игру, где он не знает правил, ведомый и взят-то из милости.

Странностей много.

Она купила новые вещи вместо своего жуткого тускло-черного барахла, только когда он чуть ли не силком привел ее в приличный магазин. Такое впечатление, что мнение окружающих ее не волнует. И не очень хочется об этом думать, его точка зрения тоже никакой ценности для нее не представляет.

По роду деятельности он общается с огромным количеством людей. Зачастую тем, насколько верно он их поймет, и определяется успех дела. Ему хорошо известно — если человек независим от вердиктов социума, он опасен.

Потом… ненормально высокая температура тела, этот постоянный жар, исходивший от нее, в сочетании со спокойствием сфинкса.

Однажды он принес из гипермаркета огромный пакет с апельсинами — своими любимыми фруктами. Она посмотрела на него с ненавистью. Хозяин остался наедине с собой впервые за несколько дней. Долго искал ее по подворотням. Кошка вернулась только после клятвенного заверения, что все апельсины выброшены — все до единого.

Цаца тоже не выносит цитрусовые, вынуждая его постоянно отказывать себе в любимом вкусе. И эта теперь ставит условия. Как будто он не хозяин в собственном доме.

Но расставаться не хочется. Ему нравится на нее смотреть.

Кошка шествует необыкновенно пластично, но с движениями танцовщицы это не имеет ничего общего. Он знал многих представительниц этого древнего ремесла; с одной весьма известной балериной у него остался в прошлом элегантный роман. Любые перемены положения тела для них — работа; они стремятся выполнить каждый жест правильно.

Иное дело — его питомица. Она перемещается как вода: незаметно, плавно и без малейшего напряжения. Заполняет выемку в кресле, впадину в диване, может распластаться на мягком ковре, совсем как Цаца.

* * *

После молчаливой близости и последующего долгого сна Кошка три с половиной часа провела в ванне, по очереди вымазывая на себя то одно, то другое пахучее средство из фигурных флаконов. Он время от времени захаживал в сверкающее царство неги для оказания приятной помощи. Вышла красавица — как и следовало ожидать.

Особенно интересно сочетание светящихся зеленых глаз и пепельных, светло-серых волос. Необычный цвет. В его кругу — сплошь блондинки: платиновые, жемчужные, золотистые. Но Кошкины глаза настолько яркие, что требуют к себе этот сумеречный фон — как на полотнах Гойи. Его художественный вкус радует это сочетание: образ не надо перегружать яркими красками, насыщенные тона хорошо дополнять спокойными, неясными, пастельными. Эта девушка — качественное художественное произведение.

Он не жалеет о своем решении. И Цаца ее приняла. Они похожи — повадкой, манерами. Иногда кажется — его гостья понимает, о чем та мурлыкает. Забавно, что женщины не задерживаются в его доме. Только кошки.

* * *

На кухне оттенка слоновой кости сидят две кошки: большая и маленькая.

Большой уже пять с половиной лет, это солидный возраст — как сорок человеческих.

Маленькой — всего двадцать три, по кошачьим меркам — два года.

Они обсуждают нечто очень важное. Опытная пытается втолковать пришлой глупышке очевидное:

— Дура. Ты думаешь, я бы сама от него не избавилась? По-твоему, мне очень нравится, что он лезет ко мне своими лапами, когда мне хочется побыть наедине с собой? Он нам нужен, пойми. Да, мы знаем, что это — территория кошек. Но человечье племя считает, что тут его место!

Понимаешь? У нас заберут самое главное — наше пространство! Полагаешь, легко будет найти новое, такое же большое и красивое? Я скиталась почти два года с рождения, прежде чем попасть сюда. Мне было столько лет, сколько тебе сейчас.

К тому же он каждый день приносит отличный корм И шампунь для кошек мне очень нравится — такой приятный запах! Раньше меня хотело забрать семейство из панельной пятиэтажки — далеко, в другом районе. В первый же день помыли антиблошиным шампунем. Страшно вонял! Я поняла, что там ловить нечего. Я заслуживаю лучших условий. Кошка таксиста рассказала, что есть проспект, где живут одни богатые. И пока молодая, надо срочно пробираться туда. Приободрила, что у меня хорошие шансы — я ведь пушистая, с красивыми миндалевидными глазами…

Цаца поет себе оду — это ее ежедневный ритуал. Тут и широкие лапы — признак истинно благородного происхождения, и ушки с кисточками — большая редкость, и окрас «пепел любви» — светло-серый, цвета тумана.

Кошка уверена, что название окраса Цаца выдумала во время проживания у плебеев из пятиэтажки — наверняка там было множество любовных романов в мягких обложках.

— На твоем месте я бы задумалась. Кошки прекрасны до смерти. Мы только медленнее передвигаемся с годами — в этом есть свое очарование. Когда тебе будет, сколько мне, ты уже не будешь так интересна.

— Что же делать? Выйти за него замуж? А потом развестись? — мяукает маленькая.

— Как кошка может быть такой глупой! Ты не знаешь человеческих законов. Он же специалист по семейному праву! Сколько раз я слышала, как он консультировал по телефону особо важных клиентов. Я на этом собаку съела! Понимаешь, особенность современных бродячих женщин, таких, как ты, — безапелляционно уточняет Цаца, — что они приходят на все готовое, как кошки. Для нас это единственно умный ход. Но люди считают иначе. Ты должна выйти за молодого, подающего надежды, вместе горбатиться тридцать лет, чтобы иметь все это, — Цаца рисует хвостом полукруг, — когда тебе пятьдесят три. Кошачьи девять лет.

Я в этом возрасте буду такой же пушистой, вальяжной, роскошной. Разве что не смогу с места запрыгнуть на шкаф, ну да и ни к чему эти дешевые эффекты, это для молодежи.

А ты в пятьдесят три… да уж, выгоднее родиться настоящей кошкой! Женщинам-кошкам сложнее! Так вот, ты имеешь на все это право, если оно — внимание — совместно нажитое имущество. Дошло? А если ты пришла на территорию, приобретенную задолго до тебя, — ничегошеньки тебе не достанется.

— А если того… вдовой стать?

— Э, нет! — бодро отвечает Цаца, как будто ждала этого вопроса. — У него есть дети. Двое. И внуки. Гиблое дело. Эти все идут вперед тебя. Ты — в последнюю очередь. И то, если упомянута в завещании. Вот будь ты единственной наследницей… но устранять всех нам не под силу. Надо быть мудрыми и трезво оценивать ситуацию. Детки просто вышвырнут тебя на улицу — откуда пришла А меня заберут к себе — я всем нравлюсь, ведь у меня…

Еще одно хвалебное отступление.

— …У тебя только один путь. Слушай внимательно. Во-первых, завещание все-таки нужно. Без этой бумажки — никуда. Но! Завещание на меня!

— На тебя?

— Да, на меня, прекрасную! Он должен все эти хоромы завещать мне! И пожизненное содержание! Чтобы хватило на самый лучший корм и вкусно пахнущие шампуни. А тебя пусть назначит опекуном. Ты будешь меня кормить и расчесывать. И распоряжаться деньгами. Быть кошачьим казначеем — очень круто. Коммерческий директор у кошки — это неимоверно престижная профессия. Ежегодно в мире завещают миллионы долларов кошкам.

— Откуда ты знаешь?

— Я хотя бы слушаю новости в отличие от тех, кто только валяется в постели, благоухая на всю спальню. Литровый флакон лосьона с маслом жожоба уже почти пустой!.. Ладно, слушай дальше. Конечно, не кошачье это дело — самостоятельно ухаживать за собой. Это делают специально обученные люди — опекуны. Иногда они нанимают других людей — если денег оставили совсем много.

— А если родственники выкинут нас обеих?

— Что ты! Ни за что! Можно оспорить завещание в пользу ребенка, но в пользу кошки — никогда! Нас же все так любят. Так что тебе придется вытерпеть газетную шумиху. Журналисты тут же прибегут подзаработать. Снимут пару десятков умилительных сюжетов. Это станет фишкой сезона и сенсацией вечерних новостей. Общественное мнение будет за нас. Людям нравится тот факт, что огромные деньги достаются кошкам. Открою тебе секрет — они изначально смотрят на нас снизу вверх. А что? Не зря же они поклонялись нам, как богам, когда на этой планете было какое-то подобие порядка! Так что не бойся, нас никто не тронет.

— Да, но как убедить его пойти на это? И чтобы мне стать опекуном, надо ведь сначала…

— Вот это и следует провернуть грамотно…

Кошки шепчутся тихо-тихо, обсуждая детали предстоящего дела.

К лету их шепот перерастает в глухой гул кухонных бесед, офисной болтовни, дачных баек. Город долго не может успокоиться. Но жизнь кошек остается безмятежной. Им нет дела до мнения людей.

Квартира быстро приобретает истинно кошачий вид. Повсюду валяются изящные подушки, где гибкие хозяйки всегда могут отдохнуть. Деловитую душевую кабину убирают за ненадобностью. На месте прежней ванны — небольшой мраморный бассейн.

В кабинете бывшего владельца — ворох скомканных бумаг: счета, договора, прошения… Цаца рвет их с нескрываемым удовольствием.

Комплект индонезийской мебели, обтянутой ротанговым полотном, новый развлекательный комплекс множество когтеточек всевозможных форм и размеров.

Вечерами Кошка с Цацей подолгу сидят на кухне, с ухмылкой вспоминая свое бесправное прошлое. Тем приятнее блистательное настоящее.

Лариса Павлецова. СОЛЛЕРНСКИЙ КРЫСОЛОВ.

Высокий черноглазый мужчина с начавшими седеть висками вышел на крыльцо небольшого деревянного домика и чуть не наступил на пару дохлых серых крыс. Это, кажется, даже обрадовало его.

— Молодец, Рыжий! — обратился он по-венгерски к сидевшему тут же огромному рыжему коту. — Лови этих тварей. Рано или поздно мы с тобой избавим людей от той заразы, что они разносят: я — по-своему, ты — по-своему.

Человек этот говорил на родном языке только с котом. Жил он одиноко — жена умерла давно, еще в Венгрии, детей у них не было, а из жителей поселка венгерского не знал никто.

Кот сделал вид, будто воспринимает похвалу как должное, но было заметно, что слова хозяина ему приятны. Он зажмурил янтарные глаза, словно от яркого утреннего солнца, и нарочито равнодушно зевнул.

— Доктор Золтан! — послышался за калиткой взволнованный мальчишеский голос.

Кот тут же вздыбил шерсть на спине и прижал уши. Никому из ребят и в голову не пришло бы обидеть любимца одного из самых уважаемых людей в поселке, но кот тем не менее относился к детям с опаской. Хотя, кто знает, что ему пришлось пережить до того, как хозяин подобрал его несколько лет назад тощим облезлым котенком.

— Доктор Золтан! — повторил мальчишка на улице. — Отец сильно обжегся, просит, чтобы вы пришли.

Мужчина тут же скрылся в домике, но через пару мгновений вернулся на крыльцо с потертым чемоданчиком в руках.

— Что, опять на заводе что-то случилось? — отрывисто бросил он.

— Да, на заводе. Клапан какой-то не выдержал, я не понял толком Я сразу к вам побежал.

— Скажи отцу, что я уже иду! — доктор Золтан натянул сапоги. Потом раскрыл чемоданчик, чтобы проверить его содержимое, и проворчал, снова перейдя на венгерский: — Этот чертов заводчик Морган думает только о своей прибыли. Лишний грош не потратит, чтобы как-то обезопасить своих рабочих. Когда-нибудь он дорого заплатит за это.

Он спустился к калитке и, как обычно, попрощался с котом.

— Ну, Рыжий, пока я не вернусь, ты будешь тут хозяином.

Кот не ответил. Он уже сидел на заборе, презрительно наблюдая, как внизу беснуется соседский пес.

* * *

В этом городе Анне нравилось все. Старый парк, в котором уже начинала желтеть листва. Современный деловой центр, в котором тянулись ввысь здания, словно отлитые из цельных кусков черного стекла. Широкая набережная, где всегда много народу и ветер приносит запахи моря. Люди, с которыми Анна случайно встречалась взглядом на набережной, в автобусе или в лифте гостиницы, чаще всего улыбались, и Анне казалось, что сам город приветливо улыбается ей.

Несколько дней назад Анне позвонила Клара — одна из кураторов фирмы.

— Слушай меня, моя дорогая!

Анна была ее заместителем. Может быть, поэтому Клара всегда и обращалась к ней снисходительно-покровительственным тоном. А может, Кларе просто нравилось изображать материнскую заботу о подчиненных.

— До открытия нового филиала в Соллерне остаются считаные дни! — продолжала Клара. — Собирайся туда, проследи, чтобы вся документация была в порядке. Проверишь, что улажены формальности с муниципалитетом. Потом проведешь инструктаж для персонала… Ну, в общем, все как всегда!

— Минуточку! — с трудом выхватив паузу в монологе, возразила Анна. — Во-первых, я даже не знаю — как это «как всегда»! Я никогда раньше…

— Девочка моя! — торжественно заявила Клара. — Всегда что-то когда-нибудь бывает в первый раз. Там уже все готово. Инструкции я тебе оставила в зеленой папке на моем столе. Если что-то будет непонятно — звони! Но все будет в порядке, ты справишься!

— Но…

— Я тебя плохо слышу, тут плохая связь! — универсальный ответ Клары на всевозможные «но…» был уже наготове. — Ты же понимаешь, я сейчас никак не могу заниматься дурацкими филиалами, у меня совершенно другие заботы. А Главный в курсе, я ему тебя рекомендовала. Как вернешься, сразу беги к нему с отчетом. Заодно и мне позвони. Ну, давай, удачи! Все будет хорошо, ты у меня умница!

Анна держала в руке часто пищащую телефонную трубку и пыталась собраться с мыслями. То, что Клара на этот раз не успевает подготовить к открытию новый филиал, всем было известно. Она загодя оформила себе отпуск и ехала сейчас устраивать куда более важное и торжественное мероприятие — свадьбу собственной дочери. Никто не сомневался, что в Соллерн вместо нее поедет кто-то из других кураторов. Но чтобы куратор дал подобное поручение своему заместителю — такого еще не случалось.

Впрочем, поразмыслив немного, Анна решила, что не все так страшно. Клара, несмотря на свою взбалмошность и непредсказуемость, работу свою делала хорошо, а это значит, что филиал к открытию почти готов. В зеленой папке нашелся подробный список заданий, которые Анне предстояло выполнить. Секретарша Главного была любезна, как никогда, выдавая Анне подписанные заранее документы и желая ей удачи.

Подумав еще немного, Анна пришла к выводу, что все складывается как нельзя лучше. Дело в том, что их отношения с Леоном совершенно зашли в тупик. На днях состоялся очередной «серьезный разговор, чтобы окончательно расставить все точки над „i“».

Леон — работник шоу-бизнеса, как он себя называл, — считал себя тонкой творческой натурой и жить не мог без периодических серьезных разговоров, окончательных разрывов, называния вещей своими именами и подобной чуши. Вообще-то, он работал администратором в мюзик-холле, но ему нравилось причислять себя к богеме. Вот и вел он себя, как ведут, в его понимании, люди искусства: периоды оживления и активной деятельности сменялись приступами раздражения, когда он внезапно замыкался в себе, становился мрачным и демонстративно безразличным. Тогда он начинал обвинять во всех своих неудачах того, кто оказывался ближе всех, и именно Анна чаще всего оказывалась рядом На этот раз она заявила, что ей надоели его капризы, и, хлопнув дверью, ушла. Анна знала, что и сейчас все закончится как всегда, — еще через несколько дней они снова встретятся и поклянутся друг другу никогда больше не ссориться и не расставаться. В то же время было понятно, что эти игры слишком затянулись, они отнимают у нее все больше и больше душевных сил, и все чаще приходила мысль, что пора заканчивать с этими встречами-расставаниями.

Может, как раз стоит уехать подальше от соблазна в очередной раз «все начать с чистого листа»?

И действительно, вдали от дома Анна уже меньше задумывалась о Леоне. Дневные заботы полностью занимали ее внимание. Она то ругалась с подрядчиком, запаздывающим с установкой стеклопакетов, то оформляла бумаги в муниципалитете, то отвечала на нескончаемые вопросы нового коллектива. Клара, хоть и призывавшая звонить ей, если возникнут какие-то проблемы, на телефон не отвечала. Впрочем, как-то она позвонила сама среди ночи, забыв о разнице часовых поясов, чтобы восторженно прощебетать о потрясающем платье и гениальном стилисте («Моя дорогая, тебе мы найдем не хуже, не сомневайся!»), и напоследок спросила:

— Ну а ты как? Справляешься? Я и не сомневалась! — и, не дожидаясь ответа, отключилась.

Анна справлялась. Подрядчик установил требуемые стеклопакеты, и в муниципалитете все было улажено. Стопки рекламных буклетов ждали своего часа, лампочки на вывеске готовы были вспыхнуть в любой момент, полки в шкафах были забиты выглаженной формой персонала.

У нее даже появились новые приятели — Жанна и Вероника из бухгалтерии и Феликс из отдела продаж. Свой обеденный перерыв они проводили все вместе в кафе. Феликс веселил их своими шутками и каждый день предлагал Анне показать вечерний город.

Анна, смеясь, отказывалась. Ей нравилось бродить по улицам в одиночестве. После каждого рабочего дня она брала фотоаппарат и отправлялась открывать для себя новый город. Правда, в первый вечер, гуляя по скверу, она еще продолжала про себя диалог с Леоном: вспоминала его обвинения, возражала, отвечала сама себе, спорила — то ли с ним, то ли сама с собой… Но уже на следующий вечер оживление, царившее на людной набережной, вытеснило тягостные мысли у нее из головы. Она наводила объектив фотоаппарата то на яркие зонтики летнего кафе, то на стайку лодочек у деревянного причала, то на отражение заходящего солнца на воде. Потом она снимала оживленные улицы с подсвеченными витринами магазинов, где переливались всеми цветами радуги стеклянные безделушки — гордость и визитная карточка Соллерна. Потом — ажурные решетки балконов старых домов на тихом бульваре, потом — беседки в парке. За обедом она рассказывала своим собеседникам, что видела накануне. Девочки ахали, рассматривая снимки, а Феликс опять предлагал на этот раз пойти гулять вместе.

Улица, круто поднимающаяся в гору, вела в старинный квартал. Здесь за оградой, увитой начинающим созревать виноградом, виднелись каменные дома с геранью на окнах. Все тут было не так, как внизу в оживленном городе, кажется, даже воздух был другой.

«Очень оригинально! — подумала Анна, сфотографировав один из домов. Фасад был украшен фигурками человечков, и казалось, что человечки эти карабкаются друг за другом по стене на крышу. — Наверное, здесь живет художник».

Подтвердить или опровергнуть это утверждение было некому — улица была пуста. Но художники, видимо, жили везде. Во всяком случае, небольшие скульптуры украшали каждое здание на этой улице. Крыльцо дома напротив охранял серьезный лев, прижимающий лапой к земле какой-то шарик. На крыше соседнего красовался петух, а на воротах следующего примостилась пара фей под одним зонтиком на двоих.

Запечатлев феечек, Анна оглянулась по сторонам в поисках следующего интересного кадра и только сейчас заметила, что на улице она не одна. В двух шагах от нее прохаживался рыжий кот, помахивая роскошным хвостом. Выглядел он очень внушительно: крупный, с мощным затылком и тяжелыми лапами. Судя по горделивой осанке и царственной поступи, рыжий чувствовал себя здесь полноправным хозяином.

— Ах, какой красавец! — с уважением произнесла Анна Кот при звуках ее голоса остановился и навострил уши. Анна наклонилась и потянулась погладить красавца, но он ловко увильнул из-под руки, в качестве компенсации потершись об ноги.

— Эй, рыжик! Ну подожди, не уходи! — засмеялась девушка и повторила попытку. Кот отступил, и хвост его заметался из стороны в сторону.

— Все равно догоню! — Анна шагнула к нему, резко наклонилась и изловчилась все-таки провести рукой по спине кота На этот раз он даже не сделал попытки убежать, напротив — сел и уставился на Анну. Глаза у него были круглые, янтарного цвета, словно перечеркнутые узким вертикальным зрачком.

— Вот видишь, рыжий, все не так страшно, — немного виновато пробормотала Анна Ей стало не по себе под пристальным взглядом кошачьих глаз.

Кот и ухом не повел. Застыв на своем месте, он наблюдал, как Анна нерешительно отступила назад и теперь изучала вывеску на воротах одного из домов. Поколебавшись, она толкнула входную дверь, снова оглянулась на кота и шагнула внутрь.

Дом этот был местным музеем, о чем и говорила вывеска на входе. Внутри не было никого, если не считать пожилой женщины — смотрительницы и билетерши в одном лице. Судя по тому, как она обрадовалась вошедшей, музей большую часть времени пустовал. Какое-то время она молчала, пока Анна рассматривала старинную мебель в комнатах, тронутую ржавчиной швейную машинку, чугунный утюг и винтовку на стене. Но когда посетительница скользнула взглядом по пожелтевшим фотографиям на застекленном стенде, смотрительница не выдержала.

— В нашем музее собраны вещи, рассказывающие историю Соллерна, — мягким голосом заговорила она. — История начиналась здесь более ста лет назад, на этом самом месте. Именно сюда пришли первые поселенцы, именно здесь они начали строить первые дома. Они мужественно боролись с трудностями — а их было предостаточно: частые пожары, эпидемии. Но эта небольшая горстка людей не сдавалась. Благодаря им неприветливая земля постепенно превратилась в благодатный край, а те первые пять улиц, которые они построили, разрослись и стали нашим городом.

Посмотрите сюда, — смотрительница указала рукой на снимок какого-то здания, — узнаете? Вы, несомненно, видели его сейчас, это дом одного из первых поселенцев. Он построил здесь школу и много лет преподавал там. Внучка его живет сейчас недалеко отсюда. Она художник и скульптор, и почти все дома в нашем квартале украшены ее работами. Лев на входе держит в лапах глобус — это в память о ее предке. А это, — она подошла к портрету крепкого седого мужчины с пронзительным взглядом черных глаз, — доктор Золтан, врач, выходец из Венгрии, очень много сделавший для первых жителей города. Здесь нередко возникали эпидемии, но стараниями доктора Золтана они прекратились. Дом его не сохранился — сгорел Те здания, что вы видите сейчас, построены из ракушечника как раз после этого пожара, уничтожившего почти половину поселка. Тогда же погиб и сам доктор. На месте его дома на соседней улице вы найдете мемориальную табличку…

— Это очень интересно, спасибо, — вежливо кивнула Анна, бросив взгляд на дверь.

— У нашего квартала есть свои истории и традиции, — словно не заметив этого, продолжала женщина, — скульптуры наши вы уже видели. А знаете ли вы, что жители квартала не держат домашних животных?

— Не любят животных? — удивилась Анна.

— Не в том дело, — торжествующе блеснула глазами смотрительница. — Жители знают, что по ночам собаки мечутся и лают как сумасшедшие. А кошки очень быстро просто пропадают. Говорят, — она понизила голос до шепота, — что это проделки Пироша.

— Кто это? Местный хулиган? — тоже почему-то шепотом поинтересовалась Анна.

— Нет! Это кот, который живет в нашем квартале почти с первых дней его основания…

— То есть больше ста лет? — приподняла бровь Анна.

— Так и есть. Доктор Золтан подобрал его здесь маленьким котенком. Котенок вырос, стал огромным котом, любимцем всего квартала. Он ловил крыс, за что доктор его очень ценил, говоря, что крысы — виновники эпидемий. Крыс истребили, эпидемии сошли на нет, хотя работы у врача, конечно, и без них хватало. Когда доктор погиб во время пожара, Пирош тоже пропал. Если бы кто-то и подумал его искать, то, несомненно, решил бы, что и кот сгорел. Но, скорее всего, никто его не искал — не до кота было. Хотя… Лет пять спустя местная прачка, развешивающая белье во дворе дома, увидела Пироша под своим окном. «Смотри-ка, живой-здоровый!» — обрадовалась она. Но тут же радость ее сменилась раздражением — кот бесцеремонно запрыгнул через окно в комнату. Прачка, разозлившись, вошла в дом, собираясь выгнать непрошеного гостя, но тут же забыла о своем намерении. Ее младший ребенок задыхался, запутавшись в свивальнике, а старшая дочка, которой было приказано следить за младенцем, спокойно спала. Прачка высвободила уже начавшего синеть младенца, подзатыльником разбудила нерадивую няньку… В этой суматохе она забыла о коте и только на следующий день вспомнила, что не видела его в комнате.

— Не кот, а какой-то добрый ангел! — насмешливо протянула Анна.

— Как сказать, — возразила смотрительница. — Артур Морган — хозяин стекольного завода, которому Пирош встретился через пару лет после этого, с этим бы не согласился. Кот набросился на него, искусал, в клочья изорвал дорогой костюм В ту же ночь на заводе взорвалась паровая машина, и все рабочие ночной смены погибли. Началось расследование, которое ясно указывало на вину хозяина. Но он даже не дождался суда — застрелился накануне.

— Бр-р-р! — поежилась Анна.

— Вот этот-то Пирош и дразнит по ночам собак и уводит за собой кошек в вечный май, — как ни в чем не бывало, продолжала смотрительница.

— В вечный май?

— Никто не знает, где живет сейчас Пирош, — таинственно прошептала смотрительница. — Но это явно какой-то другой мир. Где он — тоже никто не знает. Где-то, где нет ни болезней, ни несчастий. Ни войн, ни голода. Где всегда тепло. Где вечный май.

«Пора убираться отсюда!» — подумала Анна и решительно сказала вслух:

— Это все, конечно, интересно, но, по-моему, просто выдумка! Люди с незапамятных времен демонизируют черных котов, сочиняют про них страшные истории.

— Вы, наверное, правы, но при чем здесь… — слегка растерялась смотрительница. — Разве я говорила, что Пирош был черный? Доктор Золтан не слишком задумывался, подбирая ему имя. Назвал его просто Рыжий. По-венгерски это звучит как Пирош.

Когда Анна вышла из музея, уже стемнело. Улица все так же была пуста и освещалась только светом из окон домов.

«И кот, наверное, тоже давно ушел, — подумала Анна, свернув на соседнюю улицу. — Видимо, забрел из другого квартала, раз местные жители не держат здесь кошек».

И в тот же момент она разглядела в темноте кота, сидящего у входа в один из домов.

— Теперь не будешь убегать? — спросила его Анна, подойдя поближе.

Кот не шелохнулся. Он не сдвинулся с места, даже когда девушка осторожно протянула к нему руку.

— Вот умница! — Анна коснулась его головы, но пальцы ее наткнулись не на теплую бархатную шерстку, а на холодный и гладкий камень.

Вздрогнув, она отступила назад. Охватила пальцы ладонью другой руки, стараясь отогреть их и прогнать ощущение холода.

Посмотрела вниз, и то ли поначалу она была не слишком внимательна, то ли глаза к этому времени привыкли к темноте, но теперь она поняла, в чем дело. Сидящий у входа кот оказался просто одной из работ внучки первого учителя, той самой, что весь квартал украсила львами, феями и петухами. Фигурка была довольно грубой, и Анна даже удивилась, как она могла принять ее за настоящего кота, пусть даже и в темноте. Списав это на усталость после тяжелого рабочего дня и впечатления от баек, услышанных в музее, она заспешила вниз, к набережной.

К обеду Анна спустилась уставшая, как никогда. Наведение последних штрихов на готовый уже к открытию филиал оказалось самой тяжелой работой. Ее приятели уже сидели за столиком.

— Сегодня наш последний совместный обед! — улыбнулась им Анна.

— Как? Разве вы не остаетесь на церемонию открытия? — поразилась Вероника.

— Нет, — покачала головой Анна. — Завтра утром уезжаю, надо сдать документацию до выходных. А на открытие приедет уже новый управляющий.

— А кто? Кто управляющий? — наперебой заговорили девочки. — Это мужчина? Молодой?

— Я не знаю, — растерянно ответила Анна. Кандидатура управляющего соллернского филиала не была утверждена до ее отъезда. Сейчас-то, конечно, человека на эту должность уже назначили, но вот кого — она понятия не имела.

— Где вы были вчера вечером? — молчавший до этого Феликс решил переменить тему разговора.

— В старом квартале наверху, — Анна взмахнула рукой в направлении, где находился, по ее мнению, вчерашний квартал. — Там еще музей и скульптуры…

— А-а, понятно, — подмигнул Феликс. — В гостях у Пироша?

— Пироша? — пробормотала Анна. — Ах, да, в музее мне рассказывали эту сказку.

— Сказку? — возмутился Феликс. — Ничего подобного!

— То есть вы видели своими глазами кота, который живет в этом квартале сотню лет? — немного раздраженно поинтересовалась Анна.

— Своими глазами, к счастью, нет. А вот мой дед чуть не пострадал от него! — убежденно ответил Феликс.

— Как это? — заахали девочки.

— Когда моему деду было лет пять, — Феликс вдруг стал непривычно серьезным, — он с компанией других мальчишек погнался за здоровенным рыжим котом, который прохаживался по улице. Дед был слишком мал, поэтому долго бежать не мог. Он только видел, как остальные мальчишки скрылись за углом, преследуя кота. Никто из них больше домой не вернулся, в том числе и старший брат деда.

— Заблудились? — предположила Анна.

— Да что вы! — Феликс невесело рассмеялся. — Вы же знаете наш город, в нем не заблудились бы даже вы. Что уж говорить о выросших здесь мальчишках. Да и город наш разросся только последние несколько лет, а во времена деда все, что здесь было, — три улицы, два переулка. Нет, Пирош увел детей за собой в вечный май.

— Ой, я тоже слышала эту историю! — оживилась вдруг Жанна. — Мы еще в детстве рассказывали ее и пугали друг друга встретишь рыжего кота — не обижай его, не гладь и не иди за ним!

— Ну, «не обижай» понятно. «Не иди за ним» тоже, если у вас дети пропадают… — рассуждала вслух Анна. — Но почему «не гладь»?

— Это тоже понятно! — пожала плечами Вероника. — У котов могут быть блохи и эти, как их…

— Пироша ни в коем случае нельзя гладить! — таинственно прошептал Феликс, склонясь к уху Анны. — А то вдруг вы ему так понравитесь, что он захочет увести вас за собой!

Утренние лучи нежно освещали пустую улицу. Переводя дыхание то ли от подъема в гору, то ли от непонятного волнения, Анна осмотрелась. Так, вот лев, держащий в лапах глобус. Теперь пройти немного в глубь квартала, там, где ворота с феями и музей напротив. А от музея нужно свернуть в переулок налево. И там…

Вот он! Каменная фигурка кота сидела на мостовой, словно охраняя тяжелые ворота, на которых висела небольшая металлическая табличка. Еще раз удивившись, как можно было эту грубую статую принять за грациозного кота, Анна осторожно провела рукой по каменной кошачьей спине. Потом она достала фотоаппарат — в конце концов, пришла сюда именно за этим. Во всяком случае, так она сказала себе: в старый квартал нужно вернуться, только чтобы сделать последний кадр, и ни за чем больше.

Ну вот и все. Пора возвращаться домой. Анна заспешила вниз по улице. На какое-то мгновение ей показалось, что под ногами у нее мелькнул рыжий хвост. Но нет, это всего лишь ветер играет опавшей листвой.

Дома Анна даже не стала разбирать чемодан. Наскоро приняв душ и переодевшись, она схватила зеленую папку, которая увеличилась как минимум вдвое, и поспешила вниз по лестнице. Завела машину и уже готова была тронуться с места…

На капоте сидел огромный рыжий кот и смотрел на нее круглыми янтарными глазами, словно перечеркнутыми узким вертикальным зрачком.

— Не может быть! — прошептала Анна, дрожащими руками пытаясь открыть дверцу. С третьей попытки ей это удалось. Когда она на подгибающихся ногах вышла из машины, кот мягко спрыгнул вниз с противоположной стороны капота и пропал из поля зрения. Она бросилась за ним, но кота уже и след простыл.

— Кис-кис-кис! — позвала Анна. Обошла вокруг машины, даже заглянула под нее. — Выходи, где же ты… Пирош?

И тут же рассердилась на себя. Решительно забралась на водительское сиденье и забормотала, выруливая со стоянки:

— Это просто кот. Другой кот. Чужой. То есть местный. Он не мог приехать за тобой из Соллерна. Мало ли котов в городе! И половина из них — рыжие. Это просто кот.

Это заклинание она прекратила повторять, только оказавшись в приемной Главного. Отдала зеленую папку секретарше и собралась было уходить, но та воскликнула:

— Нет-нет! Вы должны к нему зайти! Он хотел поговорить с вами после приезда.

День определенно не складывался. Обреченно вздохнув, Анна вошла в кабинет.

Главный долго изучал отчет. Закончив, он откинулся в своем кресле.

— Теперь я вижу, что Клара не зря настаивала, чтобы именно вы занялись соллернским филиалом Все выполнено как нельзя лучше.

— Спасибо, — прошептала Анна и перевела дух. Кажется, все в порядке.

— Осталось только передать все отчеты новому управляющему до его отъезда в Соллерн. — Главный сделал эффектную паузу.

— Я могу передать! — с готовностью отозвалась Анна. — Только скажите, кому.

— А вот вы мне и скажете, кто поедет в Соллерн на новую должность. — Главный прищурился, очень довольный собой. — Может, это будете вы?

— Я?.. — опешила Анна.

— Вы понимаете, что нам нужен свой человек в филиале, расположенном так далеко. А для вас это — прекрасная возможность показать свои способности. Кроме того, откроются новые перспективы, ну и в материальном плане, вы понимаете…

Анна молчала, не зная, что ответить.

— Я ни в коем случае не тороплю вас с ответом, — покровительственно пробасил Главный. — У вас впереди выходные. Подумайте. А после выходных сообщите мне свое решение и выезжайте. Церемония открытия назначена на первое число. Удачи на новом месте.

Анна притормозила у дома Леона. Еще в Соллерне она решилась наконец-то на действительно серьезный разговор, расставляющий точки над «а». Кажется, сейчас будет даже легче, чем она ожидала. Она просто скажет ему, что получила повышение и уезжает в Соллерн, словно уже все решено. Вот тогда посмотрим, позволит ли он обстоятельствам разлучить их. И почему-то Анне казалось, что он позволит. А раз так, то так тому и быть.

Она открыла дверь своим ключом, вошла в пустую квартиру и первое, что заметила на столике под зеркалом, был начатый флакон духов. Чужих духов. В комнате валялась пара розовых пушистых тапочек, а в ванной обнаружился небрежно брошенный шелковый халат.

Все точки над «i» были расставлены, вещи были названы своими именами, и обстоятельства оказались сильнее них. Ключ от квартиры Леона она аккуратно опустила в почтовый ящик.

«В конце концов, что меня здесь держит? — рассуждала Анна уже дома, делая глоток свежесваренного кофе. — Только работа. Близких у меня здесь нет. Уже нет. А там? Новая работа с перспективой, тут Главный прав. Приятный коллектив — вот, например, Феликс… То есть, конечно, не только Феликс. А какой там чудесный город! Зеленые улицы, море, тепло, вечный май!».

Стараясь не обращать внимания на как-то неприятно царапнувший ее «вечный май» (и чего только в голову не придет!), она подключила фотоаппарат к компьютеру. На экране появились начинающие желтеть ясени соллернского парка.

«Я хочу туда!» — решительно сказала себе Анна.

Кадры сменяли друг друга. У деревянного причала теснились лодки. Забыв о таявшем мороженом, не сводила глаз друг с друга парочка в летнем кафе. В подсвеченной витрине магазина радужно переливались стеклянные безделушки. По стене дома карабкались смешные человечки. Феи под одним на двоих зонтиком уселись на воротах, свесив крошечные ножки.

И только последний снимок был безнадежно испорчен. Лишь в левом верхнем углу видна была часть таблички, и даже можно было разобрать несколько слов: «Доктору… С вечной признат…». Все остальное пространство экрана занимало круглое янтарное пятно, перечеркнутое узкой черной вертикальной полосой.

Дарья Лебедева. ВСТУПАЯ В ОСЕНЬ.

Под ярким впечатлением от книги рассказов Нила Геймана «Хрупкие вещи». При обыске в кабинете Нэйла Гимана, бывшего охотника, давно подозревавшегося в сочувствии тем, кого он обязан был преследовать, найден дневник. В нем Гиман сознается во множестве преступлений, включая интимную связь с одной из так называемых людей-кошек. Сам предатель скрылся и пока не найден. Архив документов, упоминаемый в этом письме, также пока не обнаружен: очевидно, Гиман прячет его в надежном месте. Поиски архива и бывшего охотника продолжаются. За любую информацию об этом человеке и его «друзьях» назначено вознаграждение. Напоминаем, что люди-кошки очень опасны! Содействуя властям в поимке преступника, покрывающего их, вы обеспечиваете безопасность себе и своим близким. The Earth Times, официальный печатный орган правительства Земли Несмотря на запрет властей, мы берем на себя смелость и публикуем отрывок из найденного у Гимана дневника. Люди должны знать и другую сторону правды! Читайте и думайте — преступник этот человек или нет? Опомнитесь, за что мы преследуем людей-кошек? Анонимная листовка

Проснулся сегодня, спустя два года, и сразу вспомнил о ней. Как она ничего не боялась, какой теплый тогда был сентябрь… Как она трогала мыском кроссовки струю фонтана, а вода теряла свою прозрачную стройность и рассыпалась блестящим бисером.

Я проснулся спустя два года после того, как потерял ее, и подумал, как сильно она изменила мою жизнь. Здесь, на двадцать четвертом этаже, снова слышен свист, вой, смятение ветра — поток воздуха проносится мимо в попытке снести высотное здание, с угрожающим кличем, но здание продолжает стоять. Он проходит насквозь — невидимый и злой, как привидение. А мне остается смотреть в окно — там темно и неуютно. И радоваться, что я здесь, в тепле, и лампа светит неярким желтым светом.

Я проснулся сегодня, спустя два года после того, как узнал о ее смерти, позавтракал и вспомнил, что она не могла начать день без чашки кофе. Тогда я вылил кофе в раковину и запил завтрак простой водой. Прилег на диван и открыл книгу, которую с интересом читал все предыдущие дни — оставалось всего несколько десятков страниц. Но я прочитал слова: «Она остается на краешке времени, непреклонная, целая и невредимая, всегда — по ту сторону, за пределом, и однажды ты откроешь глаза и увидишь ее, а потом не увидишь вообще ничего — только тьму».[5] И понял, что не смогу прочитать больше ни строчки, пока не вспомню ее, не напишу о ней хотя бы несколько слов.

* * *

В то утро я впервые услышал, как она заурчала. Ее странности, цвет волос, необычная манера одеваться — все то, что я приписывал ее яркой эксцентричности, — вдруг обрело одно-единственное логичное объяснение. Я застыл и старался не шевелиться, чтобы не потревожить ее — она урчала громко, как кошка, и потихоньку засыпала За это их и прозвали так. Когда она уснет, она перестанет урчать. Она была счастлива и довольна и, похоже, не осознавала, что издает мягкие утробные вибрации.

Потрясенный, я не знал, что делать. Ее волосы металлического оттенка, абсолютно белые, конечно, не были крашеными. Интересно, какого цвета на самом деле у нее глаза… Я знал ее уже слишком хорошо, чтобы просто пойти и сдать охотникам. Будь я обычным человеком, то уехал бы из столицы в маленький городок, жил бы с ней на съемной квартире и прятал бы от всех. Мы были бы легки на подъем, не обременены вещами — чтобы в любой момент переменить место жительства Я знал много таких пар — человек и кошка, которые годами скрывались от полиции. Я сам вычислил и раскрыл их великое множество и знал все ошибки, на которых они попадались.

Я мог бы скрывать ее всю жизнь — мне хватило бы опыта и терпения.

Она спала, положив голову мне на грудь; урчание уже стихло. Я лежал, бережно обнимая ее, и думал обо всем этом. Первая волна паники ушла, и я понимал, что у меня есть немного времени, чтобы все обдумать. Она не знает, что раскрыта, — я могу не говорить ей об этом Я могу сдать ее так, что она никогда даже не подумает на меня. Я могу помочь ей скрыться. Могу даже скрыться вместе с ней. В любом случае у меня есть немного времени, чтобы что-то решить.

Она была очень красива — совершенно белые волосы и темные глаза неопределимого цвета, яркие и непривычно большие на светлом лице. Ее нельзя было назвать худой, но она была стройная, сильная и гибкая, как — о боже, да — как кошка.

В тот день, когда она заурчала в моей постели, я видел ее в последний раз.

* * *

Мы познакомились на дне рождения у моего друга, которого я потом сдал, — у него в подвале дома обнаружился целый «кошачий» приют. Он укрывал кошачьи семьи, смешанные семьи, одиночек, детей, стариков — прятал их, пока готовил им ложные документы, чтобы потом переправить в нейтральную зону. Некоторых, самых одаренных и бесстрашных, обучал жить среди людей, скрываясь. Потом, на допросе, он все рассказал — как ставили незаметный датчик на тело человека-кошки, который не давал ему случайно заснуть, как маскировали их природные особенности, красили волосы каждую неделю, не давая отрастать корням, учили носить линзы, не снимая… Их обучали вести разговоры по-человечески, в крайних случаях молчать и вести замкнутый образ жизни.

Кошки, которых прятал мой друг — бывший друг, становились учеными, писателями, собирателями библиотек и антиквариата. Сотни имен были раскрыты после того, как его взяли. Но он успел предупредить, а может, просто отлично обучил их выживать — многие, — слишком многие из этого списка успели скрыться.

Наверное, она была лучшей его ученицей.

* * *

Она никогда не позволила бы себе заурчать. Она никогда себе этого не позволяла. Жила в постоянном напряжении, уходила чуть свет, не выпила ни капли алкоголя. Я не понимал, почему она такая нервная, при всем показном спокойствии.

В тот день, в то раннее утро она заурчала, а после уснула — впервые за время нашего знакомства она спала крепким безмятежным сном. Я лежал рядом и не мог пошевелиться. Да, я мог сдать своего лучшего друга, наверное, я мог бы сдать и брата, и отца. Но я лежал, лежал, лежал в бездействии и откладывал звонок, который должен был сделать немедленно. Сразу. Так предписано, если вдруг обнаружены люди-кошки.

Потом я высвободил руку, на которой лежала девушка, и встал. Инопланетянка в моей постели даже не проснулась. Я подумал тогда нужно ли их так сильно бояться, как мы боимся?

И опять не позвонил. Пошел в ванную, открыл воду и стал медленно чистить зубы. В тот момент, когда я полоскал рот, я случайно взглянул на себя в зеркало и вдруг понял: она расслабилась не случайно. Она хотела, чтобы я знал. Потому что была уверена, что я ее люблю, а не просто влюблен. Я вспомнил особенность людей-кошек — ту, из-за которой их преследуют и уничтожают. Как странно, что причина, по которой когда-то отдали этот приказ, создали специальную службу охотников и начали сначала тайно, а затем явно убивать этих совершенно мирных инопланетян, разделивших с нами нашу планету, за годы службы забылась начисто.

Она знала, что я ее люблю, и таким образом хотела сказать мне, что моя любовь взаимна.

В то утро, когда она заурчала я просто сбежал, как трус.

Но я не был трусом — думаю, это был самый храбрый поступок в моей жизни.

Я оделся, посмотрел на нее — в постели она казалась хрупкой и маленькой, хотя была на полголовы выше меня и — теперь я знал это — обладала вовсе не человеческой силой. И вышел из комнаты, даже не оставив записки. Если ваша девушка телепат, записки ни к чему. Я ушел, оставив ее одну, и она поняла меня правильно, потому как, вернувшись домой вечером, я не обнаружил ничего, что напоминало бы о ее присутствии.

Она все поняла и исчезла.

* * *

Прошло много времени, прежде чем я смог понять, что она сделала со мной. Она присутствовала во мне все это время, вела меня за руку. Я ушел из охотников. Я разыскал еще нескольких кошек самостоятельно, но не сдал их. Начал общаться с ними, изучать их — мне было интересно все: культура, история, быт. Я открыл для себя новый огромный мир — тот мир, который они потеряли однажды, прибыв на Землю. Никто так и не смог сказать мне, что случилось с их планетой, — ничья память этого не сохранила. Они жили среди нас уже давно, скрываясь и постепенно вымирая. Я помогал им, записывал их историю, собирал фотографии, книги, записи — все осколки, сохранившиеся от их цивилизации. Я понимал, что однажды кто-то вычислит меня так же, как я когда-то вычислил своего бывшего друга, и все пойдет прахом. Что однажды кошки, которых оставалось на Земле всего несколько тысяч, вообще перестанут существовать.

Я почти не заметил, как из врага превратился в преданного друга, организовав убежище для них. Я обучал их прятаться от людей, используя знания охотника — хорошего охотника. За эти годы у меня было несколько шансов пересечься с моей любимой, я мог увидеть ее. Но я избегал встреч. Я двигался в темноте, соблюдая осторожность, я боялся, что чувства, так медленно умирающие во мне, снова оживут. Я боялся встретить ее, боялся, что меня поймают, боялся многого — до тех пор, пока не узнал о ее смерти.

Я все еще на свободе, и, похоже, никто не знает обо мне. Я собрал огромный архив об их планете и о них самих. Каждый вечер кошки по одной, по двое, скрываясь, приходят ко мне пить кофе — это единственный из земных напитков, который им по-настоящему нравится.

* * *

Вчера мне удалось немного пройтись по заброшенному кварталу, где когда-то жили люди-кошки. Последние два года я часто гуляю там.

Я шел по совершенно безлюдной улице в плотной куртке, застегнутой до самого горла, в шарфе, и прятал руки в карманы, жалея, что нет перчаток. Улица, которую я выбрал для своих прогулок, была длинной: она начиналась у набережной, а заканчивалась у старого заброшенного кладбища и трамвайных путей. Здесь уже начиналась территория людей — трамваи редко, но все же ходили.

Я шел мимо заброшенных высотных домов, построенных когда-то для инопланетных иммигрантов, и мимо пустой проезжей части, у обочины которой еще гнили остатки старых машин. Редкие желтые листья в густых зеленых кронах, словно первая седина в темных волосах, и холодный ветер, сопротивляясь которому я шел вперед, подтверждали худшие мои опасения — лето закончилось.

Так бывает в самом начале осени — не по календарю, а по факту, — когда внутреннее сопротивление и протест вдруг затихают и остается только тишина. В этой тишине начинаешь наконец слышать, как тихо падают листья, как по-другому звучит ветер, как мягко и спокойно подчиняется подступающей смерти природа. Смирение разливается по венам, словно крепкий напиток, и согревает не хуже алкоголя.

Осень, думал я, похожа на тот момент в отношениях, когда отношений больше нет. В самом конце, когда утихает боль и остается только скрытая, скрываемая от самого себя нежность и воспоминания. Тот момент, когда воспоминания больше не причиняют боли, когда жалеешь о выброшенных фотографиях, но снова четко, как на снимке, вдруг вспоминаешь лицо — неровную платиновую челку, почти круглые темные глаза Я вспомнил, как впервые увидел ее улыбку — когда гладкая кожа вдруг пошла рябью тоненьких мимических морщинок у глаз, у рта «У нее такая мягкая человечная улыбка», — подумал я тогда, не знавший еще, что она — не человек.

Теперь, спустя два года, мне не страшно признаться себе, как сильно я ее любил. Любовь не вернется, и лишь теперь я могу оценить, как много эта любовь дала мне. Я застегнулся на все пуговицы и ступил в этот холод — в отсутствие тепла, в жизнь, где ее больше нет.

Но где-то глубоко внутри я прячу ее, по-прежнему прячу ее.

Константин Кропоткин. ДУША-КОШКА.

…А теперь надо представить, что там — самоиграющий рояль. Он бренчит подходящие к нужным местам мелодии. А в другой стороне — что-то вроде вешалки, которую, как новогоднюю елку на помойке, украшают всякие несуразности — то шляпы, то связка длинных ключей, то шарф женский, то варежки детские на резиновых веревочках, то засохшая курья лапа на шнурке.

А здесь я.

Я не лежу. Я иду.

Я иду, на мне новый костюм, я специально купил его по такому случаю, а в руке моей — пусть будет — кошка из серо-жемчужного плюша. Кошка небольшая, она мягкая, ее можно носить с собой, она не займет много места, ее можно обнимать и плакать горючими слезами. Если ей будет плохо, если захочется ей закрыться от злого подлого мира — то теперь у нее будет жемчужная кошка. Я подарю ей кошку.

Я подарю ей себя.

Я иду к девушке моей мечты, а душа — чуткая моя душа — трепещет, она что-то предчувствует; существуя отдельно, она ведет свой разговор, который вроде имеет ко мне самое отдаленное отношение. Я иду, и она тоже где-то рядом находится. Она сама по себе, а я — сам по себе, и в этом есть что-то шизофреническое.

Если душа есть, то, наверное, она — кошка.

Я верю, что есть такая субстанция, которая связана с нами не совсем плотно, которая вокруг нас — то по отдельности, то вместе с нами, она заставляет нас делать что-то такое, что мы и сами от себя не ожидаем. Или чего-то не делать, хотя вроде бы надо. Однажды я целую неделю не мог вынести мусор, не мог себя заставить, помойное ведро уже переполнилось — пришлось складывать объедки в отдельный полиэтиленовый пакет, но я все равно не выносил мусор, хотя мусорные контейнеры буквально в двух шагах от подъезда. Был какой-то паралич воли. Кто ее парализовал? Наверное, эта субстанция, которая только кажется слабой, а на самом деле сильнее нас.

Скоро я встречусь с девушкой моей мечты. Душа моя нежна, она размякла, как бывает после водки — второй или третьей, — ее качает. В детстве меня учили вальсу; моя мать велела идти в кружок, сказала, что там я обрету легкую походку и выправлю свою «горбатую осанку». Но учительница танцев меня не любила; она ставила меня вместе с девочкой, которая была такая же сутулая, как и я. Мы делали из рук «окошки» (кошки-окошки, какие детские рифмы) и друг друга не-на-видели. Неприятно, когда перед глазами спотыкается собственное кривое изображение.

Не знаю точно, как выглядит девушка моей мечты, не имею понятия. Я видел ее на фотографиях и в Интернете, но картинка не передает настоящего человека со всеми его чарами — есть много красивых людей, которые предстают некрасивыми, что-то уходит из них, стоит камере щелкнуть. На фотографии красивый человек получается обыкновенным — у него могут оказаться близко посаженные глаза, а волосы — не густые волны, а какая-то мочалка, и чудится на шее родинка, а из родинки торчит волос — некрасиво и даже гадко. При чем тут душа?

Душа-кошка.

А она поет. Девушка моей мечты чаще всего поет у себя в Москве или в Санкт-Петербурге. Иногда она приезжает в другие города, вроде Новосибирска или Иркутска — большие города, которым, в общем-то, не нужны такие девушки, как она. Их там легко проглядеть, много вокруг пестроты, кружится голова. Только в маленьких городах, вроде моего, затерянных меж гор и степей, могут воздать хвалу мечтательным девушкам — такую, как они заслуживают. Когда на улице Ленина я увидел афишу с ее именем, я не поверил своим глазам. Перечитывал снова и снова а в голове у меня звенело. В последний раз у меня так звенело, когда я провалился на экзаменах в университет и, отыскивая свое имя у входа на факультет, снова и снова читал списки. Тогда звоном я с мечтой прощался, а теперь — слышите? — я чувствую ее приближение.

Я увидел ее имя на афише, я пошел домой, я стал жарить картошку (и снова рифма — кошка-окошко-картошка), ковер попылесосил, погонял кота который опять насрал в кактус, и все это время думал, что мне делать с моим новым знанием. Девушка моей мечты вот-вот будет здесь, и если мы встретимся — что я ей скажу? Что я могу сказать ей, моей мечте? Что мне двадцать семь? Что я имею право мечтать, а кроме этого, у меня и нет ничего? У меня только однокомнатная квартира с видом на гаражи, я живу в ней один с того времени, как моя мать умерла Я хожу на работу, которую ненавижу, и не понимаю, зачем туда хожу. Тело мое совершает действия, и голова тоже где-то участвует, но меня самого там нет, я витаю где-то — танцую танцы с душой, душою-кошкой, и, ей-богу, удивляюсь, когда в конце года мне дают премию за хороший труд. Господи, да срал я на вас на всех, как тот кот в тот сраный кактус! Я хожу на работу, там я много сижу, у меня вылезло брюхо, и мог бы быть геморрой, а глаза мои стали хуже видеть — и это в двадцать семь лет. Я хожу в очках, а на спортклуб у меня нет денег, да и не с кем особенно ходить. Я прихожу домой, ем что-то, ложусь на диван и слушаю музыку.

В школе, в старших классах, я слушал шведскую группу «Абба», у нас был даже клуб; я переписывался с поклонниками группы «Абба» со всей страны, а один человек написал мне даже из Аргентины. Его письмо было на испанском языке, но я понял все без всякого словаря — там были написаны слова. Но говорили-то мы не словами. Я любил черненькую, а другие любили беленькую, и мы часто спорили, какая лучше; я даже нашел пластинку, где черненькая поет по-шведски и по-французски.

Я мог бы и сейчас любить ее, нести и лелеять свое чувство к ней, иностранке, но однажды я шел мимо Гостиных дворов — это если по проспекту Победы спуститься вниз к памятнику Ленина, — и из киоска на меня выхлестнулся дивный голос. Он не пел, он присутствовал неоспоримым фактом, цельным сгустком — я не знаю, из чего состоят голоса. Этот голос был мягким, обволакивающим, я мог спрятаться в нем, свернуться клубком, заплакать, сказать: «Мама, мама, зачем ты ушла так рано? Зачем? На кого ты меня покинула в юдоли земной и смертной?». Я мог ничего не бояться, что не так поймут и станут смеяться. Я купил компакт-диск; он был краденый, на нем была изображена толпа каких-то девушек — аляповатая такая бумажка, которую сварганили прямо тут же на цветном принтере. Я стал слушать и с того времени не пропускал ни одной ее песни. Я заказывал ее альбомы по почте из Москвы.

Когда я узнал, что она приезжает, то как-то даже похолодел Я не кинулся в филармонию покупать билет на ее концерт. Пошел домой, стал жить свою обыкновенную жизнь — словно ничего не произошло, словно голос девушки моей мечты, который я узнаю уже по дыханию, мне совершенно чужд И только на третий день я пришел в филармонию в обеденный перерыв. Я был уверен, что будет закрыто, но было наоборот. В кассе я купил билет на последний ряд. Я знал, что мне оттуда будет плохо видно, но я не люблю, если мне смотрят в спину, я даже на работе сижу у стены, а засыпаю, прижавшись к спинке дивана. В филармонии — плохой зал, он плоский, как блин, с конца ничего не видно, но если сидеть у стены, то можно, не боясь, прислониться к ней, закрыть глаза, если хочется. Помню, много лет назад к нам приезжала одна певица, она была очень популярна, — хорошенькая куколка. Она вышла на сцену, стала петь, у нее была фигурка точеная, ножки, ручки, пальчики, нежная, кроткая, а на песне примерно третьей на сцену полезли какие-то отморозки, стали хватать ее за платьице, тянуть; она вырвалась, отошла подальше, а один подонок выперся на сцену, завихлялся перед ней, руки так расставил, оскалился. Она пела из глубины сцены, а он ей скалился; и даже со своего дальнего ряда я видел, что у него щербатые желтые зубы. У нее был чистый красивый голос, но я уже не мог ничего слышать от стыда, от злости, от омерзения — волны стыда одна другой жарче. Быдло-быдло-быдло.

Я люблю свой город. Я здесь родился. Он выстроен на месте, где встречаются две реки, в нем, если судить географически, очень удобно жить. Ты внутри чаши, а вокруг тебя горы. Однажды я был в Санкт-Петербурге и долго не мог понять, почему мне кажется, что меня продувает насквозь. Мне было неуютно; казалось, на меня наставлены увеличительные стекла со всех сторон, а будто глаза за ними острые, враждебные такие. В чем дело, я сообразил, когда возвращался и наш самолет пошел на снижение. Я увидел мой город, а вокруг него горы — белые шапки, зеленые леса И понял, что горы хранят мой покой, я чувствую себя защищенным, что на самом деле и не так, конечно.

На меня дважды нападали. Один раз в туалете, в ресторане, по пьяни, а в другой раз в подъезде. Тогда мы еще не поставили домофон, в подъезде ночевали наркоши и бомжи, по утрам пахло перегаром, а под ногами хрустели использованные шприцы. Я подошел к своей квартире, вставил ключ в замок, и на меня упал кто-то тяжелый, стал меня душить таким специальным захватом. Человек я несильный, драться не умею, а кроме танцев, никаким спортом никогда не занимался, но в руке у меня был ключ — он длинный, старого еще образца, не английский, а такой, который надо вставлять в дыру замочной скважины. Я стал тыкать ключом куда-то позади себя изо всех сил, молча, ни слова не произнес, ни звука. «Мама, мама, зачем ты меня покинула, зачем ушла от меня, оставила одного в юдоли земной и смертной?» Он отвалился, охнул и уполз, наверное, — я не глядел, я открыл дверь и зашел к себе. Я не испугался. Не успел испугаться. А потом испуг уже не пришел Не надо бояться, нельзя. Если боишься, то притягиваешь к себе тех, кто питается страхом. Мать рассказывала про врачиху-онколога, которая к ней приходила с обходом. Она питалась чужой болью как упыриха. Не знаю, с чего моя мать взяла, но у нее меткий глаз. Эта врачиха приходила, задавала вопросы, записывала, а сама наедалась чужой гадостью. Такой человек.

Не хочу про нее думать. Надо настроиться. Я иду. А как вы думаете, какие у нее руки? Маленькие пальчики с крохотными ноготками? Или, наоборот, длинные, будто из мрамора выточенные? Руки — очень важная часть человека. Одна знакомая рассказывала мне про драму мужчины, который поехал с женой в Париж в туристическую поездку. Обыкновенный такой мужик. Жену его Машей зовут. Приехали, ходили по магазинам, по церквам. Пришли в Лувр, в зал, где Джоконда висит. Леонардо да Винчи. Она там находится отдельно, за стеклом, не видно почти ничего. Вокруг толпа, азиаты с фотоаппаратами. Мужик протолкался поближе, встал — и замер. Как окаменел, только губы шевелятся. По прошествии некоторого времени жена потянула его, пора уже было уходить, а он ни в какую. Стоит, как каменный. Автобус ждет, ехать пора, а он шепчет еле слышно: «Пальчики, пальчики…». Знакомая сказала, что он с ума сошел, а я его понимаю. Вы помните, какие у Джоконды пальчики? Припухлые, а к ноготкам заостряются; длинные — вот где совершенство. Не в грязи, не в подлости, не быдлячестве этом, а в красоте.

Пальчики, пальчики.

Есть тут какая-то логика. Я же и не женился, потому что у нее был кривой ноготь на большом пальце. Красивая девушка, кудрявая, в очках с тонкой оправой, длинные ноги, буквально от ушей. И по возрасту подходила мне, и по росту, подруга моей коллеги нас познакомила Не знаю, не могу, конечно, сказать, что потерял от нее голову. Но было очень приятно, она была очень доброй, глупости не говорила. Зарабатывав даже лучше, чем я. Однажды утром сидим мы у меня, кот по ногам трется, она намазывает масло на хлеб, а я смотрю — у нее кривой ноготь на большом пальце. Все ногти красивые, ухоженные, а этот кривой и желтый. Грибок, что ли…. Меня чуть не вырвало прямо там. После того уже не мог с ней нормально общаться. Стоит передо мной все такая же, а я ногтя ее забыть не могу. Она будто сама превратилась в один большой желтый ноготь, как у старой карги. Не могу, тошнит.

Да, наверное, есть в этом какой-то резон. Мы живем и не замечаем, что события выстраиваются в определенную последовательность, во всем есть какой-то особенный смысл, только мы его не видим. Если б не было того ногтя, то не шел бы я сейчас к девушке моей мечты. У меня были бы уже дети. Наверное, две девочки. Я хотел бы, чтобы у меня были девочки, я бы воспитывал из них принцесс. А хочет ли она детей? Певицам некогда заниматься детьми. У них гастроли, концерты, записи. Другая жизнь. Но они тоже люди, да еще и женщины. Женщины всегда хотят детей. Это заложено в их природе. Мне кажется, что она очень одинокий человек. Ее воспринимают как источник голоса, но не всякий же слышит, что в голосе том бьется душа. Души ее не замечают. Или замечают, но как-то вскользь, не придавая особенного значения.

Я читал, кошку подарила ей мать, а вскоре умерла (как мы похожи), но какие-то люди украли кошку, она пришла к себе в гримерку, а кошки там не было, она кричала, плакала и чуть не сорвала гастроли, о ней писали, что она груба и невоспитанна, но я ее понимаю, если бы у меня украли душу моей матери, то я, ну, не знаю, пошел бы к памятнику Ленина и взорвал бы его ко всем чертям. Про нее часто пишут плохо, ругательно, но я ее понимаю, я слышу ее.

Душа-кошка.

Я купил билет за неделю и тут же забыл. Не знаю, скорее всего, я и правда «немного тю-тю», верно говорят. Я сказал себе, что ждать мне нечего, лучше забыть до поры до времени — и представьте! — забыл, начисто. Человек может быть роботом, если захочет. Я на работу ходил, с работы, ел, пил. Сейчас думаю, что одна только была странность. Музыку не включал абсолютно. Я всегда включаю музыку. Едва прихожу домой, включаю проигрыватель — у меня большая фонотека. Во всю стену стеллажи с пластинками и компакт-дисками. Беру что-нибудь и ставлю. А иногда еще по дороге домой начинает вертеться в голове мелодия, мое внутреннее радио играет; прихожу, нахожу нужный компакт-диск и ставлю. Всегда так было. А в эти дни — как отрезало. Не хотел ничего слушать. Готовился, что ли? Не знаю, не пойму, неважно.

Я иду.

Я вот-вот встречусь с девушкой моей мечты. Я не лежу на своем диване, закрыв глаза, заткнув уши наушниками, слушая пронзительные щемящие звуки. Я иду.

Я иду и не чувствую, как вытекает из меня жизнь, как все потихоньку темнеет — и диван, и брюки, хорошие новые брюки, а в кармане (наверное, правом) — билет в филармонию. Я иду. Я скоро с ней встречусь. Наверное, прямо в тот момент, когда покинет меня последняя часть такой ненужной, такой глупой, бессмысленной такой жизни, я окажусь с ней рядом Я увижу ее пальчики, само совершенство, она погладит меня, приласкает, и алы пойдем куда-то вперед.

Она. И я — душа ее, кошка.

Да, иду я. Иду….

Остановите же этот треклятый рояль!

Кирилл Готовцев. МЫ ГДЕ-ТО РЯДОМ.

Первый звоночек прозвенел весной.

Вернувшись с вечернего построения, Маша начала отряхивать с куртки въевшийся сырой пепел и застыла с поднятой рукой. Посреди коридора валялся пакет с сушеной рыбой. В меру грязный, совершенно сухой, завязанный необычным узлом сверху. Сколько рыбин там было внутри, Маша сразу не поняла, а когда поняла, то еле удержалась, чтобы не завизжать от восторга. Рыбин было ТРИ! Если не торопиться и растянуть удовольствие, их должно было хватить на неделю, а то и больше.

Останавливало только то, что было совершенно непонятно, откуда это сокровище взялось в закрытой квартире. Котика Маша тогда еще ни разу не видела.

Впервые Котик появился в квартире на Астраханском недели через две, когда рыба была давно съедена, кости перетерты в муку и тоже употреблены по назначению, а сама история уже казалась недостоверной городской легендой типа легенды о Последнем Байкере, в последнюю, правда, Маша по секрету от сослуживцев верила. Когда, проснувшись утром, Маша услышала шорох на кухне и влетела туда, размахивая уже снятым с предохранителя дыроколом, Котик сосредоточенно ссал в ведро с песком, по уставу стоящее у окна На появление хозяйки квартиры он никак не отреагировал. Завершив начатое, тщательно нагреб поверх горку песка и только тогда повернул голову к двери и демонстративно зевнул.

Что удержало Машу от соблазна полакомиться нежной кошатинкой, она и сама не поняла, но совершенно очевидная мысль: «Лови его!» даже не посетила ее ни при виде Котика, ни чуть позже, когда он совершенно невозмутимо прошел мимо нее в коридор, махнув распушенным хвостом по голой ноге. Машу чуть не скрутило от давно забытого чувства прикосновения чего-то мягкого и пушистого к коже. Ступор прошел за секунду, но кота в коридоре уже не было, впрочем, как и в комнате. Собственно, его нигде не было.

Второй раз Котик появился в квартире перед Новым годом, последним не запрещенным Старым Праздником, который еще разрешали праздновать, хотя и осуждали достаточно демонстративно. Маша услышала шум в прихожей, как и в прошлый раз, выскочила и чуть не выстрелила в шевелящуюся на полу груду одежды, упавшую с вешалки. Шевеление было каким-то мирным, а груда не такой большой, чтобы под ней мог спрятаться даже самый маленький арлекин, поэтому, когда из-под старой куртки наконец показался рыжий пушистый хвост, Маша целилась уже скорее для проформы и общей осторожности, чем из опасения. В этот раз Котик не стал никуда уходить, а сел прямо на одежду и начал вылизывать лапу. В этот раз Маша смогла рассмотреть его как следует.

Котик был поразительно ухоженным, что само по себе уже было загадкой. Его рыжая шерсть блестела и лоснилась, как будто последние несколько лет он не только питался исключительно какими-то кошачьими деликатесами, но и минимум по полдня проводил в каком-то поразительно чистом месте, где мог приводить себя в порядок. Его мощные лапы были чистыми, словно он не ходил по грязному, уже давно не мытому полу, его усы не были ни поломаны, ни обожжены, уши не несли никаких признаков дворовых драк. Поверить в то, что сейчас такое может быть в принципе, было совершенно невозможно, однако Котик явно существовал, и отрицать это никак не удавалось.

Маша сделала маленький шажок. Потом еще один, так же медленно, чтобы не спугнуть, потом еще — более уверенный, побольше. Котик пугаться явно не собирался, ему было некогда: он зачищал лапу, вылизывая ее розовым язычком, на конце которого мелькало маленькое черное пятнышко. Не повернул он голову и в сторону протянутой к нему руки. И только когда пальцы коснулись его загривка, он взорвался.

Совершенно оторопевшая Маша прижала к груди изрядно располосованную руку и смотрела на совершенно спокойно сидящего кота, слизывающего с лапы ее собственную кровь. Она понимала, что, несмотря на закипающую внутри ярость, совершенно не готова воевать с этим внешне безобидным зверьком. Смешно признаться, но младший сержант Армии Христа, унесший жизни как минимум двух десятков арлекинов, банально боялась. До дрожи в коленях. Боялась встать и пойти помыть руку, боялась шевельнуться, боялась совершенно непонятно чего. Она так и сидела на полу, не сводя с кота глаз, пока тот не повернулся к ней спиной и, задрав хвост, не проследовал в комнату. Только после этого Маша стала возвращать на вешалку упавшие вещи и только тогда нашла под пальто банку тушенки. Снова в пакете, завязанном хитрым арлекинским узлом.

Когда она вошла в комнату, кот лежал на спинке кресла и дремал.

Имя Котик подходило Котику по чисто внешним параметрам, но совершенно не отражало его взаимоотношений с Машей. Маша и сама не очень понимала, как получилось, что она стала его называть именно так. Насколько можно было судить, большую часть дня Котик либо отсутствовал, либо спал на одном и том же месте — на спинке кресла. Во всяком случае, так было в те дни, когда Маша была дома. После первого инцидента она боялась даже подходить к нему, не то что трогать, поэтому, когда Котика не было дома, она все равно не садилась в кресло, так, на всякий случай, поэтому есть приходилось сидя на кровати. А есть Маше теперь доводилось существенно чаще, чем раньше.

Первое время Маша пыталась понять, как же Котик выбирается из наглухо закрытой квартиры, превращенной в маленькую крепость еще во время Первого Конфликта. Ходить за ним она побаивалась, хотя такого животного страха, как во вторую встречу, Котик уже не вызывал. Однако стоило ему посмотреть ей в глаза и, приподняв верхнюю губу, обнажить клыки, как желание подглядывать сразу пропадало, и Маша быстро отворачивалась и уходила — в общем, «исправлялась», а через секунду о присутствии кота в квартире напоминали только рыжие шерстинки на кресле.

Через несколько недель Маша выпросила у районного смотрящего видеокамеру, пообещав отработать несколько лишних дней в его пользу, и попыталась записать что-нибудь в коридоре, но наутро обнаружила камеру, аккуратно уроненную на валенки, которые с вечера стояли совершенно в другом углу. При всем жестком отношении к Маше Котик явно не хотел ей зла; если бы камера пострадала… Нет, об этом Маша категорически не готова была даже думать.

А еще через день Котик впервые с ней пообщался.

Сон прошел, как и не было.

Маша крошила в капусту очередного злодея, и вот лежит на твердом матрасе, в комнате немного душно, одеяло сползло с ног, так что одна нога уже замерзла, а щека еще помнит прикосновение когтей, выпущенных из мягкой лапы, но не пущенных в ход. Котик сидел рядом с ее лицом, так близко, как она никогда к нему не была, и смотрел прямо в глаза своим жутким немигающим взглядом. Маша дернулась и стукнулась затылком: оказывается, Котик зажал ее на узкой полоске кровати вплотную к стенке. Блеснули предупреждающе зубы, и она замерла. Еще через мгновение кот повернул голову в сторону и грациозно лег, вытянув лапы вперед.

Маша чуть скосила глаза и увидела, что прямо перед ней, чуть выше, лежит что-то темное и блестящее. Щетка. Нет, даже ЩЕТКА. Смотреть так близко было неудобно, но глаз было не отвести. Щетка была старая, со щербинками и большой трещиной вдоль рукояти, но завораживающе красивая, резная, из непонятного тусклого черного материала Котик потянулся, выпустил из лапы когти, цепанув щетку за ручку, повернул голову к Маше и первый раз за все время их знакомства издал благосклонный звук. «Мр-р» было басовитым, сухим и каким-то повелительным. Решение пришло мгновенно. Маша осторожно выпростала из-под одеяла руку, взяла щетку и нерешительно потянулась ею к коту. Котик снова сказал «мр-р» и перевалился на бок, вытянувшись во всю длину. И пока Маша аккуратно вычесывала его блестящую шерсть, она почти не боялась.

Через месяц Маша практически перестала бояться Котика. Но потом жизнь переменилась.

Это был, наверное, самый темный день в ее жизни с того дня, когда она перебралась в Москву. Даже хуже, чем когда ушел за контрабандной едой и не вернулся папенька, хуже, чем экзамены в полк. Маша еле дотащилась до дверей квартиры и минут пять не могла вставить ключ в замочную скважину.

Руки тряслись, тошнило, очень тошнило, казалось, весь рот был пропитан тем мерзким солоноватым вкусом, а внизу все саднило так, что казалось, будто там побывала рота солдат, а не один, пусть и очень активный ублюдок. Все пошло не так с самого начала. Сальная улыбка ротного, который вручал ей предписание, потом мучительная поездка через весь город на перекладных, потом унижение на КПП, когда жирнючий гад заставил ее чистить бушлат и ботинки, дескать, тогда и пропустит ее на территорию Бульваров. В итоге, когда Маша добралась до места, она была окончательно разбита и совершенно не готова к тому, что приказ удовлетворять любые желания высокого гостя относится вовсе не к обычному «подай-принеси». Казалось, того забавляли Машины попытки удержать дистанцию, а когда она, уже второй раз поставленная на колени, не выдержала и разрыдалась, он совсем завелся, и она почувствовала, как массивные кольца на его руке начинают рвать ее изнутри…

Машу наконец вывернуло прямо на лестницу, последний ключ проскользнул в скважину, она ввалилась в темный коридор и сползла по стене, из последних сил дотянувшись до засова. Дошла. И только сейчас она поняла, что рычащий звук в ее ушах существует на самом деле. Более того, он исходит от Котика.

Такого разъяренного Котика она не видела никогда, но у нее уже не было сил его бояться. Разумом она понимала, что если у зверя шерсть стоит дыбом и он на нее по-своему практически орет, то, наверное, стоит как минимум забиться в угол. Но она так устала, ей было так плохо, что если Котик разорвет ее на части, то, наверное, это будет не самое плохое решение. В конце концов, тогда этот жуткий день кончится и ее не будет больше тошнить.

На этой мысли ее опять вырвало, и, как только спазмы отступили, Маша провалилась куда-то, где было тихо и темно.

Когда она пришла в себя, было уже утро. Все тело болело, ноги затекли, и жутко воняло рвотой. Маша с трудом поднялась и потащила себя в ванную, где не меньше часа терла себя жесткой, еще папенькиной мочалкой, израсходовав до капли весь недельный норматив воды. Как она проживет без воды оставшиеся четыре дня, ее уже мало заботило, ей было необходимо отмыться от грязи и запаха, гнусного кислого запаха, который, казалось, пропитал ее всю насквозь и от которого до сих пор выворачивало. Воды конечно же все равно не хватило.

Ад наступил, когда она проснулась уже во второй раз, на кровати, до которой кое-как доковыляла после душа. Тело ломило, где-то на краю обоняния сквозил тот же мерзкий запах, и очень хотелось пить, хотя бы глоточек, но между ней и бутылью с питьевой водой сидел Котик.

Сначала Маша не обратила на него внимания, спустив ноги на пол и собираясь напиться, но через мгновение уже забилась к стенке, со страхом смотря на глубокую царапину на бедре. А Котик снова на нее рычал. Рычал тихо и угрожающе, с какими-то жуткими обертонами в голосе, так что внутри все холодело, сжималось и очень хотелось в туалет, но в туалет было нельзя. Никак невозможно, так же, как и к воде. Любое шевеление вызывало у Котика вспышку ярости, и Маша была вынуждена замирать и со страхом ждать продолжения.

И продолжение не замедлило наступить.

Когда Котик встал и пошел к ней, Маша подумала, может, все страшное закончилось, но первая же попытка двинуться вызвала столь яростную реакцию, что страх заставил ее еще больше вжаться в стену. В это время Котик подошел к ней практически вплотную, уселся, глядя прямо в глаза, завораживающе и люто, потянулся к Машиному плечу и все так же медленно провел когтем вниз, к локтю.

В первую секунду от боли в глазах потемнело, она дернулась, но тут же замерла, увидев бешеный оскал прямо у лица. Она покосилась на руку — порез был не очень глубокий, и кровь только слегка сочилась, но при этом горел, как будто в него насыпали соли. Маша заставила себя перевести взгляд на Котика, и только в этот момент поняла, что он спокойно сидит, будто дожидаясь этого взгляда, и только убедившись, что она снова смотрит ему в глаза, снова поднял лапу. На этот раз к соску.

В следующий раз Маша пришла в себя поздним вечером. Что было после того, как Котик принялся за ступни, она не помнила, только эпизодами: коготь вонзается в нежную кожу под мизинцем, а она, уже не в силах кричать, впивается зубами в подушку, лишь бы не отдернуть ногу; лапа Котика, уже касающаяся ее щеки, и ожидание жгучей боли, которое все никак не приходит. И жуткая боль в пересохшем горле, сорванном криками. Как ни странно, крови с нее натекло не очень много, простыня была перепачкана, но колом не стояла и к ранкам нигде не присохла, но каждая царапинка давала о себе знать, создавая болевой шум на грани терпимого.

А еще через секунду она почувствовала прикосновение, которое не несло боли, и это было еще жестче, чем боль. Котик лежал рядом с окровавленным плечом и вылизывал его, и с каждым движением боль уходила, уступая место чему-то давно забытому, из прошлой жизни, и это сочетание уходящей боли и приходящего нежного внезапно оказалось для нее, перенесшей надругательство и мучения, потрясением, которое перевернуло ее душу. Она рыдала, кусала пальцы и благодарила, благодарила Котика за то, что простил ее, что пожалел, что он есть и что он ее вот так. У нее не было слов, она сбивалась на невнятное лепетание и снова рыдала, и снова благодарила, и чувствовала его язык, зализывающий ее раны сначала на теле, а потом и на душе.

На следующее утро Маша проснулась невыносимо счастливой. Все, что было с ней до этого утра, казалось незначительным, чужим и произошедшим вовсе не с ней. Даже вид собственного тела, покрытого узором царапин, как будто сливающимся в какой-то странный, но почему-то очень знакомый узор, вызвал у нее не воспоминание о боли, а чисто эстетическое любопытство. Накрутившись перед зеркалом и обнаружив, что мыться ей, собственно, нечем, Маша, совершенно не расстроившись и пританцовывая, отправилась на кухню за чайником. В нем еще точно должна была остаться вода. И только выйдя в коридор, она уловила новый запах, тянущийся из-за закрытой двери кухни.

Маша открыла дверь, в нос ударил резкий сладкий запах, и она осела по стене на слабых ногах. Прямо посреди стола, там, где Котик обычно оставлял принесенную еду, лежала уже изрядно посиневшая и воняющая кисть руки. С полным набором колец на распухших пальцах.

Маша точно не знала, откуда пришло к ней это знание, но когда к вечеру Котик появился в квартире, она уже в сотый раз проигрывала в голове картину встречи, мысленно доводя ее до совершенства. Когда Котик вошел в комнату, она, стараясь не торопиться и не делать резких движений, опустилась сначала на колени, а потом пала ниже, ниц, на пол, и слова благодарности складывались у нее в формулу, еще, может быть, не до конца осознанную, но уже такую важную и желанную. Со стороны это выглядело как сумасшествие: молодая женщина, покрытая царапинами, бормочет что-то перед усевшимся прямо перед ее лицом здоровенным рыжим котом. Но рядом никого не было, чтобы сказать ей об этом, а у Маши… у Маши все пело от того, что она может высказать все то счастье, которое росло у нее внутри в течение дня.

Когда Котик, как ни в чем не бывало, прошел мимо, даже не покосившись на нее, это показалось ей самым большим разочарованием в жизни.

Всю следующую неделю Котик не обращал на Машу никакого внимания, оставляя еду в привычных местах и практически сразу исчезая, а она признавалась ему в благодарности и верности, пытаясь вновь найти ту искру взаимопонимания, которую, как ей казалось, она уловила в те страшные сутки. Маша искала подходящие слова, пыталась заглядывать ему в глаза, один раз даже разрыдалась от переполнявших ее чувств, но Котик каждый раз проходил мимо, проскальзывал в темноту коридора и исчезал, не издавая ни звука.

Наконец Маша смирилась, но, попробовав вернуться к привычной жизни, поняла, что не может не только заставить себя выйти из квартиры, но и не может в принципе вести себя как раньше. Пусть Котик игнорировал ее, пусть пропала с самого видного места его прекрасная щетка, а значит… При этой мысли Маша обычно начинала плакать, часами просиживая на кровати в ожидании еле слышных шажков в коридоре. Она все так же продолжала встречать своего спасителя, как встречала бы властелина мира, — собственно, это был единственный момент в течение всего дня, который имел для нее смысл, все остальное время она просто его ждала…

А еще через неделю за ней пришли.

Было глупо надеяться, что можно так долго не появляться в казармах, наивно рассчитывать, что раз уж ротный знал, на что отправил ее, то, может, и закроет глаза. Двое рослых Соратников открыли дверь своими ключами, гулко прошли — один сначала на кухню, другой сразу к ней в спальню. Они выдернули ее из теплого сна, приказали расписаться на бланке с вмененным приговором и с привычной жесткостью дали ей пять минут на сбор вещей. «Только самое необходимое, остальное оставьте, все равно отберут. Мы будем ждать за дверью», — сказал ей тот, что повыше.

Маша металась по комнате, хватаясь за какие-то бессмысленные уже вещи, откладывая их, а в голове крутилась только одна холодная мысль: «Как же так? Почему так, что делать?». А потом ее рука ухватилась за что-то важное, и суета ушла. Маша стояла перед подоконником и держала в руке широкую кожаную полоску с застежкой, кольцом и тонкой тяжелой цепочкой, струящейся вниз. На подоконнике сидел Котик и смотрел прямо ей в глаза. Не отрываясь и совсем не угрожающе.

Через секунду Маша уже стояла перед ним на коленях, а руки судорожно нащупывали сзади на шее застежку найденного ошейника, а она все никак не находилась, потом наконец щелкнуло, и вдруг стало спокойно и тихо. Котик спрыгнул с подоконника, подхватил в зубы петлю на другом конце цепочки и потянул Машу за собой, в дальний угол комнаты, который она почему-то все никак не могла увидеть. Она шла за ним, и с каждым шагом окружающий ее мир становился все менее и менее значимым, пока наконец не прекратился вообще.

Ни знакомые, ни друзья Машу больше не видели. Поговаривали, что ее расстреляли за убийство какого-то важного Соратника, но поскольку спросить об этом никто так и не собрался, правда ли это, никто никогда не узнал. А потом о Маше просто забыли.

Татьяна Замировская. ТРИ ГЛОТКА ГРАНАТА.

Нет слов, просто нет слов. Как она могла выпустить кота?

Она выпустила кота, случайно замешкавшись в коридоре: одна из огромных, несуразных стеклянных бутылок с гранатовым соком вдруг начала выскальзывать из ладони, стремиться к твердому разрушающему кафелю пола, она присела и схватилась за бутылку обеими руками — стекло было холодным, каким-то почти жидким, практически кровавым. Она так сидела минуты полторы, оцепенев, будто удивляясь случившемуся чуду — не разбилась, не превратилась в дождь из колюще-режущих гранатов, а потом обернулась и заметила, что дверь открыта и кот в нее уже ушел.

Тогда муж и мама вышли на улицу, чтобы поймать кота, а она сидела на кухне и плакала: кот совсем один, маленький серый комочек, пять килограмм паники и неживого, напуганного веса, топает тонкими лапками по льдинкам, и сердце холодеет: его — от пронизывающего холода, ее — от ужаса.

— Как ты могла выпустить кота? — злым, леденящим душу голосом спросил муж, забежав в дом; он запыхался, его шапка стала ярко-красной, как фонарь, под ней лица было уже не разглядеть, вся его голова вообще пылала как факел. — Посмотри на себя, ты тут сидишь в тепле и куришь, — она посмотрела на свои пальцы и с ужасом отметила, что сжимает дымящуюся сигарету. Как успела вообще, когда? — А он, наш маленький, наверное, уже перешел дорогу, и его там сбил трамвай!

— Спасибо, у нас в городе нет трамваев, — ответила она.

И тогда муж начал страшно кричать:

— У нас в городе теперь есть что угодно, потому что, допуская недопустимые вещи, ты умножаешь количество недопустимых вещей и явлений в мире вообще!

Нелепо трижды повернулась на пятке, принимая душ, и защебетала птицей — через три дома у соседей в люльке дитя черничным соком замироточило, три баночки насобирали, полезно для глаз, говорят. Маникюрными ножницами с какой-то дури вырезала из вяленой рыбы квадратик и вазочку — на железнодорожной станции телефонный аппарат вдруг сказал внятным мужским голосом: «Внимание! Все мосты заминированы! Поезд превратился в чайный сервиз и разбился вдребезги от соприкосновения с жесткостью рельса!». Съев мандаринку, водрузила полученную географическую карту кожуры на голову с целью просто подурить — а в городе цистерна с мясом перевернулась и залило полквартала неизвестно чем, страшно даже смотреть. И так далее, и тому подобное. Неожиданно закурила — порвалась связь времен. Обрезала себе ресницы ножом для масла — на кладбище взорвалась одна из могил, хорошо еще, что не свежая. Выпила козьего яду — проснулась в книжном шкафу небольшой колонией вшей. Что еще?

— Ты почему молчишь? — заорал муж. — О чем ты думаешь?

Отвлечься от небольшой колонии вшей не так уж и сложно. «Бедный кот», — подумала она снова, никакими кошмарами не прикрыть этот главный кошмар. Они всегда очень осторожно закрывали и открывали дверь, потому что кот постоянно стремился на улицу: это был новый дом, новый район, и коту все было интересно, что снаружи, он часами стоял у двери и тонко поводил носиком, будто пытаясь прочитать ландшафт окрестностей по тонким ниточкам, тянущимся из воздуха. «Человек с сознанием курицы-гриль не имеет права анализировать мир через метафоры и воздушные нити», — сказала она сама себе, приложила горящую сигарету к запястью, тонкому и бледному, как лед, и тихо-тихо завыла.

— Ненормальная! — радостно сказал муж, схватил с полки банку кошачьих консервов и убежал на улицу, откуда доносилось радостное воркование мамы. Мама ничему не радовалась, просто ей показалось, что, если она будет радостно кудахтать, котик подумает, что ей досталось где-то что-нибудь вкусненькое, и подбежит посмотреть. Но котик не подбегал. Муж и мама включили фонарь и начали бегать с ним по району, разбрасывая всюду какую-то мишуру из кошачьих консервов.

«Надо выйти на крыльцо и там ждать кота, может, он узнает дом и вернется», — подумала она, сняла кофту и носки, чтобы было так же холодно, как и ему там, на морозе, бедненькому, и села на крыльцо, распахнув дверь прямо в пустоту, мороз и ветер, прорезаемый лучами охотничьего фонаря, — это мама и муж забрались уже достаточно далеко; узнать что-либо о них можно было только по интенсивности и нервозному мельтешению вспышек.

«А я буду тут сидеть и ждать его, — решила она. — Он будет мерзнуть, и я тоже. Ему будет страшно, и мне тоже. Он поймет, что все закончилось, причем закончилось так глупо, — и я тоже».

Она прислонилась головой к двери и закрыла глаза. Где-то вдалеке темноту прорезывали прожекторы, будто война, — это мама и муж добежали до пожарной станции, вдруг кот там, трам-пам-пам. Она подышала на свои руки и начала тихонечко напевать.

К дому подошел неизвестный человек в дурацкой малиновой шинели. Она напряглась, начала нащупывать в кармане связку ключей, чтобы пропустить каждый из ключей меж пальцами, — идеальное оружие, дом-то открыт, заходите кто хотите.

— Ты что? — спросил человек сквозь черную бороду; вид у него был испуганный, он напоминал огромную черную птицу, напялившую карнавальный костюм какой-то другой огромной черной птицы. — Ты зачем сидишь тут? Зачем мерзнешь? Меня ждешь?

— Ты кто, кого? — спросила она, елозя рукой и ключами, сросшимися в кармане в некую единую биоконструкцию. — Что н? Чт надо? — У нее зуб на зуб не попадал.

— Я кто, я твой муж, кто, — прошамкала черная борода. — Вот же глупенькая, застудишь все, мигом домой, ну, а если бы я позже приехал? То что бы? В больничку с пневмонией, да? Вот дурында же, дура совсем.

И схватил ее в охапку и повел, заиндевевшую и испуганную, в дом.

— Кот. Я выпустила кота, — попыталась объяснить она причину своих волнений.

— У нас нет кота, — отвечал человек в малиновой шинели, увлекая ее куда-то на кухню, к холодильнику.

«Может, это специальный кухонный грабитель, — подумала она, — сейчас наберет еды и убежит, хорошо бы».

— Я выпустила кота, — тихо пропищала она. — Мой муж и моя мама пошли его искать. Вон там, за окном, луч — видите? Это они с фонарем его ищут. С прожектором. И каждые пять или семь минут они подбегают к дому, чтобы проверить, не пришел ли кот сам. Сейчас они тоже придут. Поэтому вам лучше уйти. Я не одна тут.

— Вот дура же, дура-дурочка! — ласково сказал человек в малиновой шинели, распахивая холодильник и вынимая из него баночку майонеза. — Дурной зайчик замерзший. Белочка под елочкой сидела и белочку подхватила. Белая-белая белочка, да? Да?

Он выдавил на ломоть хлеба тонкую змеистую струю белого-белого, как мел, майонеза, и начал энергично жевать хлеб. На его бороду сыпались крошки.

— И не приготовила ничего, — улыбался он, плюясь крошками. — Конечно, с чего бы. На крылечке в мороз посидеть, застудиться — самое то! Это не борщ готовить. Борщ — он кровавый! Святой и правый! — тут он запел: — Марш, марш впере-е-ед! Марш, мой наро-о-од!

«Слова неправильные, — подумала она, — борода неправильная, и сам он неправильный».

— Муж с фонарем! — шипел он сквозь бутерброд. — Муж — это же я! Какой это там муж ищет какого там кота, если кота у нас нет, и муж твой — это я? И мама, ну какая мама, зайчик дурной дурацкий, мама в Набережных Челнах, где же еще маме нашей быть?

«Ну, этот муж получше того, — подумала она, — этот хоть не ругается, что я кота выпустила. Но все равно: чужой человек, абсолютно. И майонез этот, тьфу, неужели ему не противно».

Муж помыл руки в кухонном умывальнике, щедро полив их средством для чистки посуды, закрыл наглухо входные двери, съел еще один бутерброд с майонезом, немного пожурил ее за то, что она уже третий раз за неделю не приготовила никакого ужина, пора уже и учиться чему-то, а то сидит днями дома, он-то, конечно, понимает, что работа так сразу не ищется, но надо уже как-то шевелиться, три месяца уже дома сидит, ну, даже стыдно. Потом муж долго сёрбал горячий чай, неприятно втягивая воздух, принял душ и пошел спать, потащив ее за собой. Она послушно шла за ним по ступеням вверх. «Вот и спальня, — подумала она, — теперь нам с ним там спать, раз муж».

Но муж не хотел спать с ней в общепринятом смысле.

— Ты такая холодная! — сказал он. — Даже дотрагиваться до тебя неприятно. Зачем так долго сидела на крыльце?

— Кот. Я выпустила кота, — тихо отозвалась она.

— У нас нет кота и никогда не было, — сонно пробормотал муж. — Наверное, ты выпустила его еще когда-нибудь в прошлой жизни, еще до рождения — вот у нас его и нету поэтому…

Она не могла заснуть, это понятно. Муж отрубился очень быстро, захрапел, разметался по простыне. За окном послышалось какое-то шебуршание, она поднялась, тихо-тихо, стараясь не скрипеть половицами, подошла к окну и посмотрела вниз. Там, у забора, в прозрачном морозном воздухе будто бы висели две фигуры — это были изначальный муж и мама. В руках у мамы был котик.

— Поймали? — спросила она одними губами.

Мама триумфально подняла котика на вытянутых руках и улыбнулась. Котик выглядел крайне недовольно, мордочка у него была сморщенная, как у старой обезьянки.

Мама и изначальный муж показали знаками: впусти нас, открой дверь. Но она показала им в ответ — тоже знаками: я не могу вас пустить, дома муж, он спит здесь со мной, ничего не выйдет, он не поймет, если я открою дверь и буду кого-нибудь впускать в дом, я не смогу ничего ему объяснить.

Но это же ты выпустила кота, ты же сама виновата, знаками показали муж и мама, поэтому ты сама должна расхлебывать все это дерьмо, спускайся уж давай, открывай. И посветили фонарем прямо ей в лицо.

Нет, ответила она знаками, это исключено, мне, конечно, очень стыдно и страшно из-за того, что я выпустила кота, но раз уж сама судьба как-то разрешила эту странную дурацкую ситуацию, которая у нас с вами здесь возникла — а вы ведь не будете отрицать, что все протекало каким-то странным чередом, нет? — я поддамся внутренним течениям судьбы, и будь что будет.

Ну хорошо, как хочешь, тогда пока, знаками сказали ей изначальный муж и мама. Кажется, они были недовольны. Мама запихнула под мышку кота, муж — фонарь.

Она пожала плечами и спустилась вниз, открыла холодильник, достала оттуда стеклянную бутылку с гранатовым соком и налила себе стакан. «Вот так удерживаешь что-нибудь, — подумала она, делая ледяной глоток, — удерживаешь в последнюю секунду, хватая в миллиметре от убийственной земли, чтобы не разбилось, чтобы не разрушилось, а в результате разбиваешь и разрушаешь вообще все, что за этим стоит. А так бы просто убрала осколки, помазала бы порезанный палец йодом и вымыла пол. Но раз уж одна жизнь вдруг стала абсолютно другой — поздно о чем-то жалеть. Вероятно, это был мой сознательный выбор», — подумала она, но вдруг у нее так сильно защемило в груди, что она решила больше никогда-никогда не думать о том, сознательный она сделала выбор или нет. Еще три глотка — и спать. Жизнь такая жизнь.

Тинатин Мжаванадзе. ТИШИНА ТРЕХЦВЕТНОГО КОТА.

Звук шел чистый, первобытный и хрусткий, каждая его хрустальная капелька ложилась на ухо отдельно и не смешивалась с соседними, и вместе они создавали прозрачную сеть лесного утра с едва заметными радужными переливами.

Ловец по обыкновению дышал в четверть легкого, сидел не шевелясь, и только коричневым ногтем время от времени двигал рычажок микшера на ему одному ощутимую колоссальную микродолю миллиметра.

К нему привыкли птицы, видевшие его почти каждый день в течение месяца. Сюда редко кто заходил из людей, место было неудобное для пикников — колючий лес, каменистый пригорок и обрыв к реке, а над ним — косые сосны с обнаженными корнями, и каждая клеточка леса дышала тут как ей вздумается, как ее к тому определил Господь: шуршало, потрескивало, ровно журчало, взмахом шелестело и утробно покрякивало.

Ловец слышал все, что происходило, отдельной дорожкой: ему не хватило бы одних только пташек, перекрикивающихся с ветки на ветку. Ему нужно было слышать, как снизу доносился ровный треск растущих грибов и снующих мурашек, клацанье паучьих ножек-спиц и бульк упавшего на воду сухого листа. Лес жил своей жизнью, и человек благодарно записывал гул этой жизни на свой аппарат, ничего не исправляя.

Часов через пять он пошевелился, с удивлением понял, что все тело затекло и не слушается, однако все так же тихо и почти незаметно собрал свои приборы, запаковал в сумки, в миллион карманов, и, еле слышно ступая, сгорбленный и скрюченный, пошел прочь из своей кладовки, нет — пещеры сокровищ.

Постепенно кровь разгонялась, тело приобретало подвижность, спина выпрямлялась, но лицо не теряло сосредоточенности.

По лицу его можно было подумать, что он кого-то милосердно ограбил и вернул документы, однако все же ограбил, и это пугающее выражение — отстраненное, не желающее быть правильно понятым, притягивало к себе взгляды попутчиков.

Добыча в этот раз была знатная — ни одна помарочка не испортила полную версию лесного утра.

— У меня все завязано на звуке, понимаешь ты или нет, — терпеливо объяснял пятый раз Нико. — Из этого примитивного набора для меня ничего не подходит, ну вообще, даже близко.

— Знаешь, сколько я таких, как ты, видел?! На лбу написано, что ты одинокий юный гений, и у тебя никаких забот, кроме своего кина, — пыхнул сигареткой штатный звукорежиссер. — Откуда у меня могут быть такие странные штуки? Вот — библиотека самых востребованных звуков. Хочешь машины? Любые, пожалуйста! Хочешь зверюшек? Весь зоопарк! Но вот эти твои высокохудожественные выкрутасы — сам записывай.

— Да как я запишу?! Услышать — могу, объяснить могу, а записать — профи нужен. И аппаратура у вас. Дадите?

— Нет у нас такой богатой аппаратуры, — пустил дым звукорежиссер. — Я только одного знаю, у кого она есть, да только он даже смотреть на нее никому не дает, а не то что с собой унести. И я бы не дал. Это его хлеб, так что, если хочешь, я вас свяжу, а ты сам договаривайся.

— Давай, — нехотя согласился Нико. — Что вы за люди такие — жопу с места не оторвете, никакой страсти нет! Разве не интересно задачу выполнить?!

— Да пошел ты, — беззлобно отмахнулся звукорежиссер. — Вот, держи номер. И потом расскажи, как он тебя отправит по тому же адресу! Откуда ты такой взялся, идейный гном?

— Если бы я помнил, — резко поднял глаза Нико. — Я же ничего не помню. Только кота. И то непонятно, почему.

Звукорежиссер смущенно прокашлялся и повернул кресло к пульту.

— …И когда герой оглядывается, он видит темный дом, а на пороге стоит кот. Ночь, осенняя ночь, ранняя осень такая, знаете? Еще почти лето. И кот стоит молча на пороге, и герою становится страшно. Ну, я не уверен, что именно страшно, но зрителю точно становится ясно, что домой он больше не зайдет.

Ловец слушал, внимательно глядя на Нико, время от времени поскребывал руки ногтями и снова сцеплял их.

— У меня такого нет, — просто сказал он. — Но могу сделать. Правда — не быстро.

Не веря своему счастью, Нико спросил, заикаясь:

— А сколько… денег это будет стоить? И… простите, что так прямо, но бюджет, сами понимаете, дебютный фильм, и по времени все-таки примерно сколько?

Ловец продолжал смотреть внимательно, Нико совсем смешался — все, сейчас откажет.

— Бесплатно.

— Ка… как бесплатно? — выпучил глаза Нико.

— Только про время не спрашивай. У меня такого нет в моей коллекции. Самому интересно, что получится.

Нико открыл рот, пытаясь вытащить из бури в голове правильный ответ.

— Конечно, — смирно сказал он наконец. — Конечно, я как-нибудь время потяну. Только кадры, понимаете, будут ложиться на звук, и…

— А вот это правильно, — веско произнес Ловец. — Звук — важнее. Вы — один из немногих, кто это понимает.

Он поднялся, собираясь уходить, и спохватился напоследок:

— А кот — какой должен быть?

— Трехцветный, — удивившись, ответил Нико. — Если это важно — мальчик. Самец то есть. А где вы будете писать?

— Поищу в округе, — туманно сказал Ловец и исчез в проеме.

— Вот чем гений отличается от ремесленника, — твердил Нико, перебирая диски с набросками к фильму. — Ты бы пошел дальше города?

— Да я бы дальше своей студии носа никуда не высунул, — зевнул звукорежиссер. — У меня пожар был недавно, и мне за счастье, что детей спасли, а жена от ужаса выздоровела. Седую прядь видишь? От дома рожки да ножки остались, а ты нашел, о чем горевать. Вот мне просто делать нечего — ваши задачи решать. Мне бы добраться до тахты теткиной и туда рухнуть, а еще лучше — с ребятами посидеть попеть за кувшином.

— А он пошел и нашел, — продолжал Нико. — Удивительный мужик. Две недели ходил. Хотя, мне кажется, он вообще всю округу обойдет с закрытыми глазами и не споткнется. А с собой ходить не разрешает. Как же он будет записывать один?

— Вот ты фраер, что там записывать — не симфонический же оркестр! Ты, главное, не парься, — хлопнул его по плечу звукорежиссер и потянулся. — Через полчаса уходить, счастье-то какое!

Ловец огляделся — на поросшей папоротниками сельской дороге не было ни души.

Дом не выглядел хуже, чем остальные деревенские халупы, стоящие в растрепанной, начинающей желтеть зелени поодаль, все, как один, из серого камня, с необработанными фасадами, с подслеповатыми окошками, с примыкающими косыми сарайчиками.

Началась настоящая осень, и воздух становился стеклянным, пустым, звуки словно наблюдали за подстерегающим их человеком.

Ловец не включал аппаратуру, ждал чего-то. Рассохшееся бревно, на котором он устроился, постепенно остывало, и только очень чуткое ухо слышало его набухание вечерней сыростью.

Так прошел час. Ночь опустилась почти мгновенно — однако человек не смотрел, он слушал. Внезапно что-то привлекло его внимание со стороны дома — и он увидел на пороге кота.

Насторожившись, Ловец чуть уловимым движением отжал кнопку, поправил наушники и снова застыл в каменной неподвижности.

Кот стоял, глядя в сторону человека, трехцветный — бело-черный с рыжими пятнами, не слишком большой, поджарый, его глаза, как положено кошачьим глазам в темноте, посверкивали зеленым.

Звук шел сначала еле различимый — монотонный, как сигнализация, пульсирующий, тревожный, но не нападающий. Кот не двигался, не ждал — стоял на посту, это было его место. Поднятый хвост не вызывал умиления и желания поиграть со зверюшкой — он был как знак отшельника на келье: «Не подходи».

Микрофон всасывал в себя дальний перестук колодезного кольца, треск мокрого целлофанового пакета, перебрасывание парой слов давно молчащих людей, погружение в сон всего человеческого и пробуждение остального мира. Как будто у всего сущего открылись глаза, и они всем бесчисленным множеством вперились в одиноко сидящего на бревне человека.

Его душа радостно погружалась в необычное звучание.

Чего он только не слышал и не слушал!

В его коллекции были диски с записями пустого театрального зала, шарканья ног слепого, перезвона висящих в баре чистых бокалов, звуками текущего из сот меда, падения длинного белокурого волоса с головы красавицы, шума реки под солнцем и шума реки под луной, звуков дороги в тумане и звуков сна спящих на ходу лошадей на ромашковом лугу.

Ловец мог озвучить самые нежные, самые тонкие, самые потаенные эмоции человека. Он мог рассказать историю самыми разными вариантами молчания, но впервые он хотел услышать звук, не имеющий точного названия.

Кот все стоял, изредка подергивая ушами. Неожиданно звук пошел такой настойчивый и насыщенный, что звуковик посмотрел ему прямо в глаза.

«Животные не могут выдержать взгляд человека», — думал он, транслируя эту фразу коту, но тот продолжал смотреть в упор, и вдруг его фосфоресцирующие яростные глаза словно приблизились.

Ты не войдешь в этот дом безнаказанно, говорили эти глаза человеку. Ты можешь смотреть издали, но только попробуй сделать шаг — поплатишься за это. Человеку тут нет места, и не спрашивай, почему. Я не милый домашний кот, каким кажусь, — мое дело предупредить тебя, а твое дело — услышать.

Ловец от волнения почти совсем забыл дышать и чуть не задохнулся. Его задача выполнялась самым наилучшим образом, и теперь надо было красиво смикшировать финал. Что тут можно еще записать — уже целый час записи, роскошной, насыщенной, выпуклой и чистейшей.

— А я еще подумаю, отдавать такое сокровище малышу или нет, — бормотал Ловец, закоченевшими руками сворачивая аппаратуру, сматывая кабели и укладывая в футляры драгоценные приборчики. — Это еще вопрос, может, он испортит все к чертям. Да он вообще и не услышит ничего!

Кот все стоял. Ловец, мало подверженный страхам, помахал ему рукой и решительно потопал ногами.

— Спасибо, дружище! — крикнул он коту, и его собственный голос резанул нервы, как воронье карканье.

Кот повернул голову к дому, потом обратно. Потоки поутихли и успокоились.

— А где он снимать-то будет? Смысла никакого нет, ведь звук должен один в один совпадать с кадром, — бормотал Ловец, двигаясь по заброшенной тропке к трассе.

Нико только что прослушал запись и сидел, не шевелясь.

— Я еще подумаю, отдавать тебе ее или нет, — буркнул Ловец.

— Подождите минутку, можно? — поднял на него умоляющие глаза Нико. — Я… не ожидал. Мне нехорошо. Немного подождите, пожалуйста.

Через минуту он пришел в себя.

— Мне страшно, — сказал он, глядя на Ловца с суеверным ужасом. — Вы… я… в общем, я даже предположить не мог, что может получиться ТАКОЕ. Но мне страшно не от того, что я прослушал. Как я теперь буду снимать? Где я кадры найду? И кота… кота, где вы этого кота нашли? Я его слышу. Не знаю, что услышат зрители, но я как будто знаю его, а он знает меня.

Ловец похрустел суставами, склонив голову.

— Свою задачу я выполнил. И даже более того — подарил тебе бесценную запись. Могу развернуться и более о тебе не вспоминать. Но… ты первый, кто так горюет, что не сможет сделать работу хорошо.

Нико сидел не моргая. Ловец свел брови, выдохнул и сказал:

— Да-а…

В молчании прошла еще минута.

— Черт с тобой, я тебя туда отведу, но смотри — будь осторожен. Не подходи к дому ближе чем на пять метров. Снимать мне неинтересно, но так и быть, подожду, чтобы ты кадры не запорол.

Глядя на выгружающих из микроавтобуса треноги и кабели молодых людей, краснощекая старуха кивнула Ловцу и сипло спросила:

— Чего-то зачастили вы сюда, смотрю? Что тут снимать-то? Милости просим, само собой.

Ловец хмыкнул, поглядел поверх старухиной головы.

— Да пустой дом для съемок понадобился. Вот решили снять тот, что в конце улицы, куда вы меня прошлый раз отправили.

Старуха подняла брови:

— Нехороший дом это, чего это вас опять туда потянуло? Туда лет десять как человек не ступал, а кот, чтоб ему пусто было, ворюга и бандит, хуже лисицы — дверь открытой оставишь, все сметет. И яйца из гнезда таскает, и цыплят, а поймать его — нечистая сила, в руки не дается и на глаза не попадается!

— Серьезно? — протянул Ловец, наклоняя голову.

— А он же трехцветный! — зашептала старуха. — Это точно — нечисть.

— И десять лет вот так ворует? — уточнил Ловец.

— А до того хозяева его уехали. Дом бросили, больше сюда и не приезжали, а кота оставили — не будет он в городе жить, решили, но я так думаю — избавились от заразы.

— Ну что, пошли? — крикнул Нико от автобуса. — Показывайте, куда идти. Нам еще свет ставить, вы же говорите — близко не подходить. Вообще-то я здесь бывал, по-моему.

Нико огляделся.

— Пошли, потом будешь вспоминать, там времени будет навалом, — потянул его за собой Ловец.

Группа потянулась следом.

Времени прошло не так уж много.

Все было уже установлено, когда в дверном проеме возник кот с задранным хвостом. Все затихли, слышно было только жужжание приборов.

— Теперь смотри на него внимательно, — вполголоса быстро сказал Ловец.

Нико растерянно глянул на него, потом сделал пару шагов к дому.

Человек и кот смотрели друг на друга с пяти метров. Ловец возился со своим микрофоном, настраивая его на главных героев.

— Я его знаю, — медленно проговорил Нико и сделал еще шаг. — И этот дом тоже знаю.

— Тебе по сценарию надо идти, наоборот, из дома и один раз долго так оглянуться, — встряла девочка-ассистент.

— Помню, это мой сценарий, — отмахнулся Нико.

Ловец терпеливо ждал — время вожделенной записи еще не настало.

— Этого… не может быть, — убежденно сказал Нико и пошел к дому.

— Ты там встанешь в проеме и потом пойдешь на камеру! — напомнила девочка, но ответа не получила. — Вот так всегда с этими дипломниками!

Кот по-прежнему стоял на четырех лапах и не моргал.

— Это же ты? — спросил его Нико и присел.

Наступила странная минута.

Ловец повернул рычажок и замер, моля небеса, чтобы никто не влез.

Кот излучал угрозу, готовый сделать что-то неведомо страшное.

— Иди сюда, иди, — протянул руку Нико. — Мне сказали, что ты убежал. И больше сюда не привозили. Ты мне веришь?

Внезапно кот ожил, стек на хвост и стал вылизывать поджарый бок, как будто его больше ничего не интересовало.

— Ты — единственный в мире трехцветный кот, ты не можешь быть другим И ты уже очень старый. Давай я тебя посажу за пазуху, и ты меня узнаешь!

Кот резко взглянул на Нико, неторопливо подошел к нему и обнюхал протянутую руку.

Группа почему-то стояла и молчала, наблюдая за происходящим.

Нико сел на крыльцо и наклонился к коту. Тот подумал и ткнулся носом в раскрытую ладонь.

Нико осторожно взял его на руки и засунул за пазуху. Ловец в упоении писал уникальный набор звуков — скрипели рассохшиеся доски, жужжали приборы света, дышали люди, переминаясь с ноги на ногу, а в центре — мальчик и кот вспоминали друг друга.

— Так и будем до ночи сидеть, что ли? — разбила тишину неугомонная девочка-ассистент.

Нико оглянулся.

— Сейчас, сейчас будем снимать… Только не знаю, что снимать… — нерешительно проговорил он. — А если я сценарий изменю?

— Мы снимали, — отозвался оператор. — Мало ли что. Он бы тебя порвал на куски, так я решил для истории твою целую морду сохранить.

— Как я и говорил — звук важнее, — весело заключил Ловец, отключая микшер. — А я, пожалуй, пойду.

Кивнув на прощание ничего не понимающей старухе-селянке, подсматривавшей из-за своего забора, Ловец зашагал по темной разбитой сельской дороге с лицом вежливого бандита: ему удалось заполучить звуки очередной уникальной истории.

Неизвестно, для чего она ему пригодится.

На всякий случай.

Ева Дзень (Евгения Бершадская). ДО И ПОСЛЕ СМЕРТИ.

Вылезший из мусорного бака черный кот уверенной походкой пробежал по двору, запрыгнул на перила крыльца и, устроившись поудобнее, начал умываться. Тяжелая входная дверь отворилась, уборщица подперла ее ведром с грязной водой, а сама потащила к бакам тяжелые мешки с мусором. Кот проводил ее взглядом, спрыгнул с перил и вошел в распахнутую дверь. Пробежал по коридору до пищеблока, осторожно заглянул в дверной проем и принюхался. Из щели несло жареным луком и тушеной капустой. Кот чихнул, развернулся и посеменил к палатам. Просочился между створками, проскользнул мимо медсестринского поста и остановился возле открытой палаты.

На первой кровати возле входа лежала бледная женщина в платочке с розами, повязанном по-старушечьи, под подбородком. Она осторожно скосила глаза, стараясь не двигать головой, чтобы не вызвать новый приступ боли, и посмотрела на кота.

— Кис-кис-кис, — еле слышно прошелестел ее голос.

Из палаты пахло чистотой, дезинфицирующими средствами и копченой колбасой, спрятанной в одной из тумбочек. Под высоким потолком вокруг одинокой голой лампочки кругами летала жирная муха. Из пакета в прозрачную капсулу капельницы падали тяжелые капли раствора.

В палате было интересно.

Кот подошел к кровати и понюхал совсем новые, неношеные тапочки, аккуратно стоящие возле тумбочки. Запрыгнул на кровать, устроился на одеяле сверху. Боднул руку Марии широким лбом. Мария протянула руку и погладила кота. Ее рука двигалась, не останавливаясь, глаза были закрыты. Кот вытянул лапы и заурчал.

Послышались шаркающие шаги, и в палату, стуча палкой, вошла скрюченная старушка. Она заметила кота и сердито нахмурилась:

— Ох ты, господи, нечистая сила! Что это за зверь к тебе приблудился?

— А это, бабушка, смерть моя пришла, — сказала Мария. Ей нравилось дразнить соседку.

— Типун тебе на язык! — испугалась старушка. — Брысь!

Кот дернулся, но рука Марии удержала его.

— Не пугайте кота, баба Люба. Мне от него тепло.

Ночью Мария умерла. Тело обнаружила медсестра, которая всю ночь тенью скользила по палатам. Занавеску между кроватями задернули, и внутри что-то делали с телом. Несколько раз щелкал фотоаппарат, и вспышка быстрой молнией ярко освещала ширму изнутри. Баба Люба сидела на кровати, вытянув шею, и чутко прислушивалась к звукам.

Санитар легко переложил сверток с трупом на каталку и увез в морг, оставив за собой дверь открытой. Медсестра выкинула бесполезную капельницу в мусорное ведро, перестелила кровать и вышла из комнаты, забрав с собой штатив. Старушка с завистью посмотрела на пустую кровать, заправленную чистым бельем.

Почему Мария, почему не она, баба Люба? С каждым прожитым годом смерть переставала страшить и из отсроченного приговора превращалась в избавление. Соглашаться на операцию было ошибкой, в пожилом возрасте рак развивается медленно. А ведь не собиралась ложиться под нож, боялась. Не надо было поддаваться на уговоры молодого доктора. На консультации о возможности колостомы было сказано вскользь, и она пропустила эти слова мимо ушей. Уже потом старушка узнала, что у каждого хирурга есть книжечка проведенных операций, в которую ее лечащий врач вписал еще одну резекцию прямой кишки. После операции на боку вдруг появился кулечек с калоприемником, и туалетные заботы стали занимать непропорционально много места.

Больная быстро поправлялась, и доктор Виктор потерял к ней интерес. Теперь бабой Любой занимались медсестры — хлопотали вокруг, приклеивали к коже вокруг колостомы мешочки со сложной системой креплений и учили пользоваться всем этим оборудованием. Даже пустить газы стало непросто — пакетик под халатом вдруг надувался и стоял колом, и нужно было срочно бежать в туалет, отстегивать калоприемник и выпускать наружу вонючий внутренний воздух. Отправление естественных надобностей не подчинялось приказам сфинктера и превратилось в неприятный, непредсказуемый процесс. Жизнь больше не обещала ничего интересного, впереди ее ждала только длинная вереница мешочков кала. Баба Люба мечтала умереть.

В палату осторожно заглянул кот. Он сделал два шага и нерешительно остановился в проходе. Старушка очнулась, вздрогнула, шикнула на кота. Тот выскочил обратно в коридор. Баба Люба еще раз посмотрела на соседнюю пустую кровать, вздохнула. Потянулась к тумбочке, достала из чашки с водой розовые зубные протезы. Вытерла мокрую руку о халат, вставила ноги в разношенные тапки, с трудом поднявшись, оперлась на палку и поковыляла в уборную.

У каждого уважающего себя человека должно быть какое-нибудь увлечение — это развивает его как личность. Люди, у которых в жизни нет ничего, кроме семьи и работы, скучные, одномерные и плоские, как лист бумаги. Хобби — вот что по-настоящему характеризует человека. Доктор Виктор Беро увлекался фотографией. По выходным он выезжал в живописные места в поисках удачного кадра и никогда не расставался с фотоаппаратом Виктор больше любил процесс, чем результат, — ему нравилось охотиться за удачным ракурсом, меняя точку съемки. Каждый раз, когда фотоаппарат щелкал диафрагмой, вбирая в себя картинку, доктор задерживал дыхание и замирал в предвкушении чуда Беро считал себя фотохудожником.

Есть врачи, которые пишут книги, а он, Виктор, — врач, который фотографирует. Он тусовался на нескольких сайтах, где такие же фотографы-любители обсуждали свои и чужие фотографии, беспощадно критиковали друг друга за малейшие промахи и смешивали с грязью за вторичность. Беро чувствовал ему нужна оригинальная идея. Природа, кошки, дети — все это уже было. Нужно найти что-то такое, чтобы у его оппонентов отвалилась челюсть. Что-то такое, что никто из них не сможет украсть и повторить.

Как-то он дежурил в приемном покое, и «скорая» привезла молодого парня с огнестрельным ранением в живот. Парень умер на столе во время операции. Монитор выписывал прямую линию, анестезиолог отсоединил маску, медсестра суетилась, собирая инструменты. Беро предстояло выйти и поговорить с родственниками, которые выли и бушевали снаружи, возле дверей операционной. Он стоял у стола, собираясь с мыслями, и смотрел на труп. Сперва казалось, что человек на кровати спит, но с каждой секундой его лицо неуловимо менялось и становилось другим, все более нежилым, как опустевший и стремительно ветшающий без жильцов дом Виктор смотрел как завороженный и жалел только об одном что у него под рукой нет фотоаппарата. Ему хотелось поймать уходящие мгновения, зафиксировать жизнь, которая утекала из человеческой плоти, и она на глазах неуловимо менялась — деревенело лицо, западали глаза, расслаблялась нижняя челюсть. Через пять минут вид тела, лежащего на кровати, не оставлял ни малейшего сомнения — это был труп.

Виктор вышел к родственникам, сказал все необходимые слова. Он торопился — в его отделении собирался отдать богу душу одинокий старик, и Беро спешил зафиксировать его смерть. Ему пришлось просидеть у постели больного до глубокой ночи. Фотографии получились пронзительными. После публикации снимков к нему обратился директор крупной галереи в соседнем городе, потрясенный новизной и глубиной идеи, с предложением организовать фотовыставку «До и после смерти». Это был успех.

Сроки поджимали, а снимков все еще было слишком мало. Чтобы получить согласие на фотосъемку, без которого фотографии не могли быть опубликованы, нужно было наладить контакт с пациентом, влезть к нему в душу, почувствовать его изнутри. Виктор был хорошим психологом. Иногда, поговорив с умирающим и почувствовав его звериный, животный ужас перед надвигающимся небытием, врач даже не заговаривал о посмертной фотосессии. Но никто из тех, у кого доктор Беро решался попросить разрешение на съемку, ему не отказывал.

Виктору удалось поймать еще несколько удачных кадров, но сделанных фотографий было недостаточно, чтобы заполнить стены галереи. Он буквально поселился в больнице, часто допоздна задерживался после работы, дежурил дополнительные смены и охотно брал на себя всех тяжелых безнадежных больных. Рвение молодого доктора не осталось незамеченным — главный врач поглядывал на него с уважением, написал ему отличную характеристику и даже подумывал продвинуть Беро в заместители.

Однажды утром он стоял у постели лежавшей в забытьи старухи, которую привезли родственники посреди ночи. Она уже несколько раз госпитализировалась и выписывалась, но на этот раз шансов не было, и ее подключили к капельнице с морфием, который снимал боль и укрывал сознание плотной пеленой сна. Виктор помнил ее интеллигентной, немного чопорной пожилой женщиной. У него в фотоаппарате хранилось несколько свежих снимков Берты: старомодная прическа из тщательно уложенных короной волос и подкрашенные слишком яркой помадой губы. Но измученное болью существо, скрючившееся перед ним на кровати, совсем не походило на свои недавние фотографии.

Поднимавшееся солнце золотило белую простыню и подсвечивало мягким рассеянным светом осунувшееся лицо на подушке. Лучше всего фотографии получаются на восходе и на закате, в это время можно поймать самый удачный свет. Беро смотрел на неподвижное тело отстраненным глазом фотографа и мысленно выстраивал кадр. Которого он не сделает. Ей осталось жить всего несколько часов, но Виктору нужно было уходить — он находился в больнице слишком долго и не мог больше здесь оставаться.

Откинутая занавеска зашелестела, и в узком пространстве между окном и кроватью появилась медсестра новой утренней смены. Неслышно ступая, она подошла к изголовью кровати, перегородив собой солнце, и в палате сразу стало темнее. Поправила подушку и надела на больную тонкий провод кислородных очков. Проверила уровень мочи в катетере и записала его в медицинскую карту, висящую на широком металлическом листе в ногах кровати. В неторопливых движениях девушки было что-то, внушающее уверенность и покой.

Виктор стоял, засунув руки в карманы помятого белого халата, и, расставив ноги, с любопытством смотрел на медсестру. Взъерошенный, с красными от недосыпа глазами, он был похож на растрепанного воробья.

Закончив свои манипуляции, девушка вопросительно посмотрела на Беро и слегка покраснела. На вид лет тридцать, серые волосы стянуты на затылке аптечной резинкой. Острый нос и мелкие черты лица делали медсестру похожей на мышку.

— Сколько ей осталось? — спросила она, кивнув на кровать.

— Немного. Несколько часов. До обеда не доживет.

— Я буду здесь, — сказала она негромко.

В голове Виктора лихорадочно неслись мысли: он перебирал варианты, но не находил другого выхода. Ему нужно было попросить эту медсестру об услуге — сфотографировать Берту сразу после смерти. Но он не знал, как подступиться с этой просьбой.

— Как тебя зовут? — спросил он.

— Люся.

Что-то происходило между ними здесь, в этой комнате, и Люся медлила, хотя ей давно пора было уходить. Раньше она никогда не обращала внимания на доктора Беро, но сейчас она вдруг увидела его как впервые. Она чувствовала его интерес к себе и напряжение, разливавшееся в воздухе. Сейчас он попросит ее о чем-нибудь — о чем-нибудь нейтральном, постороннем, как бы невзначай, так, чтобы не проявить слишком явно свой интерес к ней, чтобы не спугнуть, чтобы она ни о чем не догадалась, но она конечно же догадается. Это была игра, и Люся хорошо знала ее правила. Она ждала.

Снаружи, с каменного подоконника за окном, за ними, не отрываясь, следил черный кот.

В больнице время шло по-другому. Пустые одинаковые дни тянулись медленно, и единственным развлечением бабы Любы было наблюдать за непрерывным круговоротом медицинского персонала, который мельтешил, неутомимо вращая шестеренки больничной жизни и подчиняясь каким-то своим, внутренним правилам. Просыпалась она всегда затемно и долго лежала, глядя в потолок и прислушиваясь к тихим шорохам на дежурном посту.

В шесть утра начинался медсестринский обход — медсестры выкатывали тележку с историями болезни в коридор и обходили палаты, измеряя давление, пульс и температуру и вписывая их в медицинские карты. В семь утра медсестры менялись и передавали смену, шумной толпой проходя палаты и скороговоркой отмечая диагнозы, назначения и изменения в самочувствии больных. В восемь утра дежурный врач проводил малый докторский обход, возглавляя небольшую степенную кучку стажеров, интернов и докторов. В полдевятого подавали завтрак — санитарка выкатывала в коридор тележку и толкала ее по коридору, разнося по комнатам подносы с едой. Утренняя смена медсестер разбегалась по палатам, раздавая лекарства, снова собиралась на сестринском посту и выходила оттуда уже после завтрака — купать, переворачивать и высаживать в кресла тяжелых лежачих больных, менять постели, ставить капельницы и опорожнять катетеры. Параллельно с ними по палатам проходил большой докторский обход, и заведующий отделением профессор Попсуйшапка экзаменовал своих врачей, устраивая у каждой второй койки небольшой консилиум.

Сразу после госпитализации профессор попытался использовать только что прооперированную старушку в качестве живого наглядного пособия, как он делал почти со всеми пациентами отделения, — рисовал на животе круги, придирчиво расспрашивая свою свиту, в каких случаях делается вывод кишки на правый или на левый бок и какие патологии этому сопутствуют. Баба Люба, раскрыв рот, внимательно слушала, как над ее головой врачи перебрасываются медицинскими терминами, смотрела с ужасом, как ее лечащий врач, краснея, отбивается от атак профессора, и из всего разговора поняла только одно — что плохи ее дела, и вдруг, перебивая всех, завыла-запричитала высоким визгливым голосом. Поднялся переполох, бабу Любу успокоили, но с тех пор у кровати впечатлительной старушки доктора больше не задерживались.

— Доброго времени суток! — звонко поздоровалась медсестра Карина, закатывая в палату тележку с лекарствами. Девушка подцепила это выражение в Интернете, оно казалось ей продвинутым, современным и универсальным приветствием.

— Доброго времени с утками, — проворчала сквозь зубы баба Люба, подставляя горсть и подозрительно пересчитывая таблетки. — От давления, от сердца… Стой! А эта пилюля от чего?

— Вам отменили антибиотики внутривенно, — объяснила Карина. — Это то же самое лекарство, но в таблетках.

— Совсем с ума посходили, — неодобрительно прокомментировала назначение врача баба Люба, но возражать не стала и приняла новую таблетку в семью.

Прием таблеток старушка растянула минут на десять. Она вкладывала лекарство глубоко в рот, на корень языка, запивала каждую двумя глотками воды из маленькой бутылочки и сосредоточенно сглатывала, стараясь ощутить проход капсулы по пищеводу в желудок. Покончив с лечением, она попыталась было выйти в коридор, но увидела в проходе уборщицу с пустым ведром и тут же юркнула обратно за дверь. Пришлось долго караулить, стоя за дверью, прежде чем кто-нибудь пройдет по коридору и дорога станет безопасной. Когда к невидимой черте направилась полная женщина с тяжелыми сумками — баба Люба дернулась, чтобы остановить и предупредить ее, но передумала. Она не любила толстых.

До начала обхода оставалось примерно полчаса. Баба Люба обычно проводила это время, прохаживаясь по длинному больничному коридору и с любопытством заглядывая в распахнутые двери палат. Возле одиннадцатой палаты она остановилась, остолбенев и с ужасом глядя на первую кровать у двери, на которой лежал ее кровный враг, старик Григорий, подсоединенный к дыхательному аппарату.

Когда баба Люба увидела его впервые, Гришка бился в кровати, привязанный за руки и ноги к железным поручням. Старика только что прооперировали, нервная система не выдержала долгого наркоза, и у Григория помутился разум. Послеоперационный психоз — дело обратимое, поэтому психиатра врачи вызывать не спешили — это осложнение нередко случалось с пожилыми людьми, и те порой после наркоза ненадолго впадали в детство. Пациента зафиксировали и вызвали из другого города сына, которого строгий старик не пожелал беспокоить и даже не предупредил о планируемой операции.

Григорий рвался из пут, сотрясая кровать, громко кричал: «Хлеба! Фашисты! Хлеба!» и извивался всем телом, пытаясь дотянуться до сгиба локтя второй рукой и выдрать капельницу из вены.

Баба Люба прониклась страданиями голодного старика и упрекнула равнодушную санитарку, собиравшую подносы по палатам:

— Как вам не стыдно, бесчувственные! Человек к кровати привязан, поесть не может! Даже хлеба не дали!

— У каждого своя диета, — огрызнулась санитарка. — Не положено ему пока кушать. Идите, бабуля, в свою палату, не вмешивайтесь!

Баба Люба с осуждением посмотрела на ленивую санитарку — одни отговорки на языке, а человек в больнице, посреди людей, от голода пухнет! Сходила в свою комнату, достала из тумбочки припрятанный от завтрака ломтик белого хлеба. Смело зашла в мужскую палату, подошла к затихшему старику, отломила кусочек мякиша из середины краюшки и положила в жадный рот:

— Кушай, голубчик!

Голубчик попробовал хлеб на вкус и недовольно скривился.

«Как все-таки хорошо делать добро! — подумала довольная баба Люба, чувствуя себя матерью Терезой. — Может, развязать его?».

Гришка еще раз пожевал хлеб и метко выплюнул размокший комочек прямо в лицо зазевавшейся старушке. Та, ахнув, пулей вылетела из палаты под смех санитарки и крики Григория:

— Хлеба! Черного! Черного хлеба! Хлеба!

С того дня Гришка Мостовой стал бабе Любе заклятым врагом.

Вскоре Григорий пришел в себя, его отвязали от кровати, и старик несколько раз выбирался на прогулки во двор, где жадно смолил сигарету, тяжело опираясь на руку такого же высокого и сутулого сына. Баба Люба во двор не выходила опасаясь простуды. Встречая Григория в коридоре на инвалидной коляске, старушка с опаской обходила его по широкой дуге, косилась на кота, сидящего у старика на коленях, на вежливые кивки не отвечала презрительно отворачиваясь в сторону, а когда они расходились, показывала Гришке в спину фиги. Своих первых послеоперационных дней Григорий не помнил и очень удивлялся неприязненному отношению к себе незнакомой старушки из палаты напротив.

А сейчас он безжизненно лежал на кровати на электрической грелке-простыне во всю длину тела, подключенный к дыхательному аппарату, капельнице и сердечному монитору, и умирал. Невзрачная медсестра с жидким хвостиком серых волос крутилась в палате, а под кроватью, затаившись, сидел черный кот.

Для медсестры Люси наступили счастливые дни. Доктор Беро отдал ей свой старый пленочный фотоаппарат, за который когда-то выложил кучу денег, и научил им пользоваться. Хотя аппарат этот морально устарел, Виктор не спешил с ним расставаться из-за высокого качества снимков. Люся с азартом неофита постигала законы нового ремесла и заваливала своего учителя всевозможными вопросами, готовясь к каждой встрече, как к уроку. Ей хотелось знать все. Виктор отдал ей несколько книг по фотографированию, которые сам так и не дочитал, и она проштудировала эти учебники от корки до корки. Подкарауливая своего кумира в ординаторской, Люся показывала свежие снимки и заводила разговор об экспозиции и балансе белого, а Виктор скучал. Он считал излишним углубляться в технику, в фотографии его прежде всего интересовал сюжет. Беро льстило внимание медсестры, но настораживало ее чересчур сильное рвение — избыточное, как он считал. Ученица не должна превосходить учителя, медсестре следует понимать, что в его проекте она всего лишь инструмент для фиксации объектов, приложение к фотоаппарату. Снимки, которые Люся приносила на его суд, он небрежно просматривал и находил в них множество недостатков. И только посмертные фотографии скончавшихся пациентов неизменно получали горячее одобрение Виктора.

К следующему утру все было кончено. Гришкина палата опустела, и даже кот куда-то исчез. Остановившись в дверях, баба Люба рассматривала нетронутую белизну безукоризненно заправленной кровати. Теперь, когда ей не с кем было враждовать и некого ненавидеть, она чувствовала себя брошенной и осиротевшей. Григорий Мостовой покинул этот мир, избавившись от изношенного тела, а она, баба Люба, осталась. Когда же наконец придет и ее черед? Как же она устала доживать и ждать смерти…

Тяжело ступая, баба Люба поковыляла прочь, погруженная в свои мысли. Она не заметила, как мешочек на боку надулся, отклеился и подмок, обнаружила аварию только по зловонному запаху, и ей снова пришлось просить помощи у медсестер. Карина охотно отозвалась на ее просьбу. Отослала пациентку в комнату, а сама мигом приготовила поднос со всем необходимым, и пока баба Люба брела, постукивая палкой, медсестра уже ждала ее в дверях палаты, слегка покачиваясь в такт неслышной музыке из маленькой кнопки наушника в розовом ушке.

Старуха неодобрительно посмотрела на танцующую девушку и одернула ее:

— Чего ты дергаешься? Ты же на работе!

Карина вспыхнула и вытащила наушник. Сделала все быстро и молча вышла из комнаты, закрыв за собой дверь. Баба Люба легла на кровать, сложив руки на животе, и уставилась в потолок.

Несмотря на усилия медсестры Люси, ее отношения с доктором не развивались. Она надеялась, что общее дело сблизит их, но этого почему-то не происходило. Ей казалось, что стоит еще немного постараться, и охота увенчается успехом, он заметит, разглядит прекрасную душу за невзрачной телесной оболочкой и полюбит ее. Но что-то не складывалось, прощелкивало, и Виктор Беро ускользал из ее сетей, как проворная щука. Сама же Люся влюбилась по уши. Она думала о Викторе все время, сосредоточенно и непрерывно, как будто вероятность их совместного будущего повышалась, подпитываясь энергией ее мыслей. Вспоминала случайные прикосновения его теплого плеча, когда они по очереди заглядывали в окошко стоящего на штативе фотоаппарата. Его сияющие глаза, его радость и оживление при виде новых фотографий. Они вместе изучали негативы на белом матовом экране с подсветкой, предназначенном для просмотра рентгеновских снимков, и Люся видела, как с каждым неудачным кадром его лицо скучнело. И только портреты мертвых людей неизменно ей удавались. Виктор вглядывался в их лица в счастливом восторге, потом поднимал на нее влюбленные глаза, и ей хотелось, чтобы это мгновение длилось и длилось, и повторялось еще и еще.

Старушка сидела на стуле у своей палаты и рассматривала черного кота, кравшегося вдоль выкрашенной тусклой зеленой краской стенки. Животным не место в больнице, но этого кота, казалось, никто из персонала не замечал А бабе Любе он то и дело попадался на глаза. Она вспомнила, как впервые увидела кота, черным пятном лежащего на соседней кровати, и в ее ушах зазвучал негромкий, хрипловатый голос Марии:

— Смерть моя пришла…

Баба Люба вздрогнула.

Она вдруг вспомнила, как быстро и неожиданно сгорел Григорий Мостовой, совсем еще крепкий мужчина. После операции Гришка уверенно шел на поправку, но почему-то слег и умер, как только кот стал вертеться вокруг него. Разве две смерти подряд могут быть простым совпадением? Да этот кот настоящий убийца!

Словно подслушав ее мысли, кот остановился, посмотрел ей прямо в глаза и зевнул, разинув кроваво-красную пасть.

— Мама! Смотри, кошка! — раздался звонкий детский голос.

Старушка и кот посмотрели направо. Возле кабинета заведующего на инвалидной коляске сидел худенький бледный мальчик. Он позвал кота:

— Кис-кис-кис!

Кот двинул ушами и побежал навстречу следующей жертве.

У Люси начались неприятности. Постоянные обмены сменами, которые она затевала, пытаясь подгадать свое присутствие к кончине очередного потенциального покойника, привлекли внимание старшей медсестры, и та сделала Люсе выговор. Об истинной причине обменов никто не знал: Люся каждый раз придумывала новую правдоподобную причину, но их количество в какой-то момент превзошло среднестатистическое и стало подозрительным. Старшая предположила наличие у Люси женатого любовника и попыталась вызвать ее на откровенный разговор, но девушка все отрицала. Хотя женатый любовник мог бы стать прекрасным алиби и полностью оправдать странное поведение в глазах старшей медсестры, питавшей слабость к адюльтерам и готовой все понять и простить в обмен на душещипательную любовную историю, Люся не могла себе этого позволить — она опасалась, что возможные слухи о ее распущенности дойдут до Виктора.

Она подкатила к одиннадцатой палате тележку с лекарствами и открыла дверь. Черный кот, лежавший на одеяле, метнулся в сторону, и Люся краем глаза уловила движение темной тени, но ее внимание отвлекла сухонькая старушка с клюкой, перехватившая ее у входа.

— Миленькая, скажи, что с Григорием?

Вкрадчивый тон не обманул девушку. Люся хорошо помнила эту вздорную пациентку со стомой из палаты напротив, которая непрерывно ворчала на персонал, ссорилась со всеми подряд и все время совала нос не в свои дела.

Она строго спросила старуху:

— Кем вы ему приходитесь?

Баба Люба замялась.

— Знакомый он мой, — немного подумала и добавила: — Приятель…

— Мы даем информацию о состоянии больных только прямым родственникам, — отрезала Люся. Она не собиралась подкармливать любопытство скучающей сплетницы и давать ей повод позлорадствовать. Ах, если бы она могла ответить так своей начальнице! «Я делюсь информацией о своей личной жизни только с близкими мне людьми! Все, что происходит со мной за стенами больницы, вас не касается!».

В тишине палаты сухой щелчок захлопнувшейся двери прозвучал неожиданно сильно, и Люся вздрогнула. Здесь, возле койки больного, Люсина решимость ослабла, и она стояла, глядя на грудную клетку пациента, которая размеренно поднималась и опускалась с едва слышным шорохом на матовые гофрированные трубки, тянущиеся к маленькому прибору искусственной вентиляции на тумбочке у кровати. Тихо попискивал монитор, рисуя на черном фоне зеленые графики комплексов сердечной активности. Дни старика были сочтены — от внутрибольничной инфекции он подхватил двухстороннюю пневмонию с осложнениями и мог умереть в любую минуту, но никто точно не мог сказать, сколько он еще протянет.

Вчера пациента интубировали, и Люся уже поменяла дневную смену на вечернюю, пытаясь подгадать свое дежурство к моменту его смерти. Но часы ее дежурства истекали, и медсестра, как коршун, в полной готовности кружила вокруг умирающего, а долгожданная агония все не наступала И Люся решилась немного ускорить неизбежное, избавив старика от ненужных мучений.

Она закрыла за собой дверь на защелку, достала из нижнего ящика тележки сумку с фотографическим оборудованием, развернула треногу и установила фотоаппарат на штатив прямо напротив кровати. Выдернула вилку прибора искусственного дыхания из розетки и замерла, глядя в окно поверх голых черных деревьев в серое низкое небо. За каждым ее движением пристальным недобрым взглядом наблюдал забившийся под соседнюю пустую кровать кот.

Подростков обычно госпитализировали в детское хирургическое отделение, но в детском мест не было, состояние мальчика было тяжелое, и профессор Попсуйшапка распорядился временно положить десятилетнего Артура во взрослое отделение. Дома оставались еще двое младших детей, и мать с отцом дежурили возле кровати сына по очереди, каждый по нескольку дней. Болезнь настигла Артура внезапно и не успела наложить на его характер заметного отпечатка. Артур оставался обычным мальчишкой, подвижным и шаловливым, и лежать в кровати целыми днями ему было непривычно и тяжело. Развлечений в больнице было немного, читать Артур не любил, и ему оставалось только смотреть специально купленный родителями для больницы маленький телевизор да играть с котом.

К обеду первого дня кот играл с бумажным бантиком на веревочке и по команде приносил мальчику брошенную на пол деревянную палочку. Артур назвал кота Паровозом. Во время обхода Паровоз прятался под одеялом, а в остальное время персонал старательно не замечал шум, крики: «Паровоз! Ко мне! Апорт!» и заливистый хохот, раздающийся из палаты. Дружба мальчика с котом очень не нравилась бабе Любе, и она попыталась поделиться подозрениями с родителями Артура, рассказав им про две предыдущие жертвы Паровоза, но если мать мальчика хотя бы выслушала бабку, пряча смешинки в глазах, и вежливо поблагодарила, то отец Артура расхохотался ей в лицо.

Баба Люба смертельно обиделась и в очередной раз пообещала себе не вмешиваться в чужие дела.

Шел чемпионат мира по футболу, и после отбоя отец Артура вынес телевизор из палаты в столовую, где на звуки матча со всех палат собрались немногочисленные ходячие больные. Тихий, но отчетливый рев трибун и взволнованный речитатив комментатора заполнили гулкую тишину больничного коридора.

Новая соседка по палате, тучная и одышливая толстуха, жаловалась на духоту и оставляла дверь комнаты открытой, и баба Люба, которая обычно сразу засыпала, едва положив голову на подушку, не могла заснуть от шума и ворочалась с боку на бок, вздрагивая от радостных вскриков болельщиков. Подождав, пока толстуха задремала, баба Люба закрыла дверь, но внезапные рулады храпа с соседней койки вперемешку с пофыркиванием и стонами мешали старухе погрузиться в дрему. Казалось, на кровати рядом лежит кит, вытащенный из моря на сушу и брошенный умирать, и его бесформенная туша то замирала в оцепенении, покорившись судьбе, то всхлипывала и оглашала пространство горестными предсмертными хрипами. Помучившись какое-то время в обществе умирающего животного, баба Люба побрела к медсестрам и попросила снотворное. Неприветливая медсестра выдала ей таблетку и стакан воды, и старуха, приняв пилюлю, осталась сидеть на скамейке возле дежурного поста, ожидая, пока лекарство подействует. Возвращаться в палату ей не хотелось.

Она почувствовала, как что-то притронулось к ее ноге, наклонилась и увидела под стулом кота. Тот еще раз потерся об ее ногу. Баба Люба опустила руку и осторожно прикоснулась к черной лоснящейся шерсти. Это оказалось неожиданно приятно. Кот сделал круг, еще раз обойдя вокруг ножки стула, мяукнул и потрусил к своей палате.

«Дура я старая», — подумала баба Люба и поплелась к себе.

В обязанности ночной смены входило пройтись по всем историям болезни, проверить назначения врача, вставить в папки чистые листы для новых записей и подготовить тележки с чистым бельем для утренней смены, не считая обычных, рутинных процедур по измерению температуры и давления и ночной раздачи лекарств. Иногда это занимало всю ночь. В протокол подготовки к завтрашней операции входили капельницы с антибиотиком в шесть вечера, в двенадцать ночи и в шесть утра, и Люся чертыхнулась, обнаружив, что стрелка часов подбирается к часу.

Привычным движением она вскрыла пакет с физиологическим раствором, распечатала одноразовый шприц и ловко разломила ампулу с антибиотиком, обвернув ее упаковкой от шприца, чтобы не порезать руку. Отобрала из пакета немного жидкости, впрыснула ее в ампулу и тут же втянула получившуюся смесь обратно в цилиндр, слегка потянув за поршень. Вколола иголку в резиновую трубку и ввела лекарство в пакет с физиологическим раствором. Размашисто написала на бумажной наклейке название антибиотика и фамилию больного, пришлепнула бумажку к пакету, бросив его на зеленый пластиковый поднос для раздачи лекарств, и побежала к больному. Дверь за ней, долго проскрипев, захлопнулась.

После ярких ламп на медсестринском посту в палате было слишком темно, и тусклый свет аварийного освещения, казалось, не рассеивал, а подчеркивал и сгущал тьму. Люся подождала, пока глаза не привыкли, и двинулась к кровати. Мальчик спал, лежа на боку и обнимая двумя руками небольшую меховую игрушку. Люся наклонилась к нему и провела рукой по сгибу локтя, нащупывая венозный катетер, чтобы подсоединить капельницу, и вдруг неподвижно лежавшая игрушка развернулась и взведенной пружиной бросилась с подушки прямо ей в лицо, метя в глаза острыми когтями.

Непривычная к снотворным старуха после таблетки проспала все утро почти до обеда. Она не слышала ни истошного крика раненой медсестры, которая выскочила в коридор, держась за залитое кровью лицо, ни развернувшейся вокруг нее суматохи, пропустила прибытие наряда полицейских, вызванных кем-то из больных, отправку пострадавшей на «скорой» в глазную больницу и вызов подменной медсестры, не видела ночного визита начальства, не заметила пересменку, не проснулась, когда ей мерили давление, и очнулась только к большому докторскому обходу, который обычно проходил около одиннадцати часов. К этому времени жизнь стационара онкологической хирургии, всплеснувшись, вернулась в привычные берега и текла обычным чередом.

Утром Артура отвезли на операцию, после которой он несколько дней должен был провести в реанимации и вернуться оттуда уже в детское отделение. Родители мальчика тепло попрощались с персоналом, оставив в ординаторской большой кремовый торт, а пострадавшей медсестре передали с посыльным цветы и шоколадку.

Проходя мимо медсестринского поста, баба Люба услышала, как взволнованная медсестричка болтала по телефону.

— Да, сегодня ночью!.. Бешеный он, точно тебе говорю. А кот подождал удобного момента, да как прыгнет, как вцепится прямо в лицо, как зарычит!.. Реки крови, представляешь! Шею, наверное, перегрыз или сонную артерию. Ужас что делается-то! Я теперь в ночную смену выходить боюсь, мне теперь везде черные коты мерещатся!

Опешив, баба Люба с ужасом смотрела на чистую кровать в опустевшей палате, на которой еще вчера худенький жизнерадостный мальчик играл с котом. Из подслушанного разговора ей стало ясно, что ночью тут произошло что-то страшное, и старуха корила себя, что была недостаточно убедительна и не смогла предупредить родителей мальчика. А ведь ребенок-то не виноват, что родители у него идиоты! Бедный Артурчик, бедная невинная загубленная душа…

Баба Люба смахнула слезу и решительно двинулась обратно в свою палату. В ее голове зрел план.

Жертве нападения неизвестного животного, предположительно бродячего кота, пришлось провести в офтальмологической больнице почти неделю. Глубокие царапины от когтей гноились, поврежденный глаз после операции промывали трижды в день. Люсе вкололи прививку от столбняка и вакцину от бешенства. Но девушка не чувствовала ран, она была счастлива — Виктор Беро прислал ей в больницу цветы и шоколадку, и Люся зарывалась лицом в розы, пила их аромат и мечтала. Она восхищалась деликатностью своего возлюбленного, который не спешил навещать больную, дав ей время оправиться и привести себя в порядок. И правда — в первые дни Люсе было страшно смотреть на себя в зеркало, но с каждым днем ее состояние стремительно улучшалось. На поврежденном глазу она носила маленькую черную повязку, и это придавало ее облику законченность и изысканный шарм, как будто ее простенькому лицу не хватало именно этой жирной точки, чтобы спасти и вознести его.

Фотоаппарат Виктора остался в шкафчике, и Люся заскочила в больницу, чтобы забрать пленку и отнести ее в проявку. Она и страшилась, и искала встречи с доктором — пришло время для решительного объяснения.

Ее появление в ординаторской заставило две фигуры в белом отпрянуть друг от друга. Цепким женским взглядом Люся окинула покрасневшего Виктора, смутившуюся Карину, новенький сверкающий фотоаппарат, стоящий на столе перед ними, припухшие губы, размазанную помаду, счастливые глаза, и сразу все поняла. Она извинилась и вышла. Шла, не разбирая дороги, и повязка на глазу намокала изнутри от слез. Длинная лента пленки, освобожденная от защитной капсулы, вобрала в себя яркие лучи холодного солнца, стеревшие с нее улики, и полетела в урну возле автобусной остановки. Виктор никогда не узнал, каких кадров лишился. Ненужный фотоаппарат, соучастник ее недавнего преступления, Люся отправила доктору по почте на домашний адрес В больницу она не вернулась.

Из больницы домой баба Люба отправилась на такси, и всю дорогу, сидя на заднем сиденье, двумя руками обнимала пухлую сумку. Сумка вспучивалась боками и ворчала низким грозным голосом. Старуха накрошила в блюдце припасенную с обеда котлету, открыла молнию и попятилась. Из сумки показалась голова. Осмотревшись, кот одним прыжком выскочил наружу, встряхнулся, как собака, и пробежался по периметру комнаты. Баба Люба сидела на стуле не дыша. Кот обнюхал ее тапочки, замешкался. Обошел вокруг ножки стула и осторожно прислонился к ноге.

«Признал!» — с облегчением подумала старуха.

На ужин баба Люба сварила овсянку на воде. Паровоз фыркал, но ел.

Старуха расстелила постель, забралась под одеяло, позвала кота. Тот деликатно устроился сбоку, на краешке дивана.

Спать с животными негигиенично, но баба Люба решила действовать наверняка. Все остальные спали вместе с котом, и она тоже будет.

Баба Люба прижала Паровоза к груди, закрыла глаза и приготовилась к смерти.

Борис «Борух» Мещеряков. ТИРАН.

Заместитель командира корпуса генерал-майор Кузнецов почти ничего не боялся. Что там говорить об абстрактных ворогах вроде НАТО или Китая, когда даже сообщение о грядущей комиссии из штаба округа не заставляло дрогнуть черты его прекрасного лица передовика-тракториста из цветущего кубанского колхоза. Генерал прошел Афган и несколько более удаленных войн, где мы как бы и не воевали, имел боевые награды и, по слухам, был представлен к Герою, но из-за интриг в штабах Золотой Звезды не получил.

Но если вы, пропустив слово «почти», подумали, что генерал был вовсе бесстрашный, боюсь вас расстраивать, было это не совсем так. Генерал боялся жену, та — свою маму, а теща трепетала перед разожравшимся представителем кошачьего племени с многое объясняющей кличкой Принц. В сущности, жизнью генерала управлял беспородный котяра, узурпировавший власть в доме. Простой пример? Пожалуйста.

Генерал много печатал на машинке, писал учебники, методички для военных вузов, исследования различных моментов военной истории, наставления по разнообразным видам боевой подготовки, воспоминания, скорее всего, тоже писал — служил он давно, много где побывал и видел всякое, в том числе и возможное к опубликованию без грифа «Совершенно секретно». В общем, Кузнецов был в ладу с печатным словом. Так вот, когда кот, как свойственно котам, задремывал в каком-то месте просторной генеральской квартиры, к кузнецовскому кабинету на цыпочках прокрадывалась теща и звенящим шепотом сообщала, что Принц отдыхают-с, так не перестать ли зятю дубасить по клавишам. Зять, натренированный годами, мгновенно переставал, как будто ему отстрелили пальцы. Вот только что печатал, а вот — уже гробовая тишина. Кстати, говорили, что генерал бросил курить под влиянием обстоятельства, что у кота-самодержца выявилась непереносимость табачного дыма. Выбегать курить на лестницу при наличии в доме собственного кабинета Кузнецову казалось невыносимо унизительным, оказалось легче прекратить совсем. Кто любит, тот терпит. Генерал-майор Кузнецов любил жену, такое бывает и с генералами, а если человек кого любит, то многое он готов простить любимому и многое готов за это претерпеть. Обычное дело, да.

Тем временем теща чувствовала себя все хуже и хуже, характер у нее становился все ужасней и ужасней. С учетом этих обстоятельств кот занимал в жизни семейства все большее место, и генералу приходилось все туже и туже; обожествлению проклятого мешка с шерстью помешала только тещина скоропостижная кончина, а генерал испытал некоторое злорадное облегчение, которого, однако, внешне не показывал, как мы уже упоминали, генерал Кузнецов умел владеть собой. Жизнь, впрочем, облегчилась не сильно. Почитание кота перешло по наследству к генеральше, и служение приобрело некоторые истерические черты, как всегда когда сверхценная идея овладевает мозгом женщины в соку, а не увядшей старухи, не способной уж на вспышку и порыв, а лишь на катехизическое соблюдение обетов.

Ну ладно.

Течение жизни постепенно отдалило траур по усопшей и приблизило длинный генеральский отпуск. И тут в полный рост встал вопрос: что же делать с мохнатым предметом культа? Теща-то, ранее решавшая эту проблему с энтузиазмом, у нас того-сь… Кот ел только определенную еду в определенное время, гулял по балкону в определенные часы, оправлялся лишь на определенной свежести газетку на полу в ванной, и невозможно было даже подумать передать все эти запутанные ритуалы в руки кого-нибудь из соседей, большая часть которых — такова специфика военной жизни — генеральские подчиненные, кои постепенно, похохатывая на ушко друг другу, разнесут стыдное об укладе генеральской семьи на весь корпус и окрестности.

Генерал наморщил лоб, захватил в крестьянскую лапищу смоляной чуб и через три дня принял решение, равное наполеоновскому.

Гвардии младший сержант Сергей Ветлицын, личный генеральской «волги» и генеральского «УАЗа» водитель, возьмет на себя исполнение миссии поддержания существования кота семьи Кузнецовых на должном уровне, при сохранении в тайне леденящих душу подробностей избалованности и изнеженности некоторых представителей в остальном славного семейства кошачьих.

Что? Солдат? Вот этот в вонючих сапогах? Нашего Принца?!! С генеральшей сделалась истерика, она имитировала сердечный приступ и припадки, но генерал уперся и стал вдруг как каменный. Серега последит, ничего страшного, не реви, прекрати эти стоны. Такое тоже бывает. Любит человек, любит, терпит человек, терпит, а потом вдруг — р-раз! — и кончилось терпение, обрубило, хочу по моему веленью, вотпрямщас, и никаких.

Сложное дело — любовь. Генеральша, пометавшись и позаламывав руки, притихла и приняла свою судьбу.

Гвардии младший сержант Сергей Ветлицын по кличке Касим тоже принял свою судьбу. Небезропотно, но принял. Касимом Серега был прозван, кстати, не потому, что был невелик ростом, чуть раскос, смугл и ладен, как танцор из кавказского народного ансамбля, а потому, что происходил родом из городка Касимова в Рязанской области. Касим был неглуп, приветлив, исполнителен и ценил заботу любимого начальника. В огонь и в воду готов был за него, но сообщение, что на два летних месяца (у генералов были длинные отпуска) Сереге придется служить нянькой избалованному животному, младшего сержанта не обрадовало. Да, конечно, свободный выход в город, некоторая сумма, на расходы, но ведь Принц же ж! Наглая, избалованная сволочь! Серега животное знал не по рассказам очевидцев, с генеральшиным перед ним трепетом тоже был лично знаком, и предстоящие два месяца вполне оправданно казались Сереге движением по минному полю без маршрутной карты.

— Не подведи, брат, — рокотал генерал задушевным баритоном, — а я уж постараюсь, чтоб тебе в первой партии уволиться.

Слова были сказаны, и соломинка обещания ускоренного дембеля сломала многоопытную верблюжью спину. Серега улыбнулся своей кривоватой улыбкой абрека и сипло произнес:

— Не волнуйтесь, товарищ генерал.

Это прозвучало как клятва.

Серега получил двухчасовую лекцию по котовьему режиму содержания, рациону и повадкам, затем экзамен (верней — допрос) по пройденному материалу сравнимой продолжительности, краткие указания по хозяйству общего порядка (поливать цветы и не забывать закрывать входные двери — генеральша, если не брать во внимание помешательства на коте, была невредной бабой) и сопроводил генеральскую чету на желдорвокзал. Там генеральша еще минут пять порыдала у него на плече в безутешной тоске расставания с обожаемым зверюгой, в то время когда генерал сзади подмигивал и всем видом приказывал не дрейфить и вообще держаться молодцом. Предстоящий отпуск на родине без кота в зоне досягаемости привел его в веселое и даже озорное расположение духа.

Мало-помалу за заботами и тревогами спустился вечер, пора было кормить кота ужином, и Серега, заглянув в шпаргалку и прочтя «куриная печенка и двухпроцентное молоко», отправился на закупку провианта. От прозвучавшего в голове голоса генеральши «…на Мытном рынке покупай, ни в коем случае не на Сенном!» Серега отмахнулся, ерунда, откуда ему знать, какой там рынок. Ничто не предвещало беды, пишут в таких случаях в приключенческих романах.

Отварив печенку полторы минуты в крутом кипятке, Серега выловил ее шумовкой и положил остывать в кошачью вымытую и ошпаренную кипятком для пущей дезинфекции миску. Затем под струей горячей воды нагрел молоко в бутылке до температуры, как было строго уточнено генеральшей, «чуть выше комнатной», налил его в миску и позвал кота громким «кис-кис-кис». Серега готовился провести полчаса в безмятежном покое пустой темной квартиры, в особом уюте кухни с ходиками на стене, когда сидишь на табуретке в неярком свете лампочки под потолком, в движении воздуха от летнего ветерка из окна и при деликатном почавкивании существа кошачьего племени под ногами.

Не тут-то было.

Кот вошел в кухню, чеканя шаг, как генерал на совещание командного состава корпуса, затормозил на пороге и, плюхнувшись на задницу, вроде даже перестал дышать: обронив челюсть, он вылупил на Серегу сине-зеленые очи: «А это ты вообще кто, товарищ солдат?».

Серега слегка беспокоился, что кот не станет есть, но такой вот театр, цирк и балаган ему даже не мнился. Кот явно не узнавал его, Касима, виденного за последние полтора года раз триста или даже пятьсот. Издав возмущенный мяв, кот совершил поворот кругом (через левое плечо, военная косточка), даже не посмотрев в сторону еды, и так же решительно, как вошел, отправился в прихожую под комод, где, потоптавшись и покряхтев, затих.

Серега подождал, потом вышел в прихожую и несколько минут сладким, насколько возможно, голосом упрашивал кота вернуться и отведать что бог послал, но дело шло к отбою, а появляться на вечерней поверке личного состава — дело святое и пропустить никак невозможно. Серега огорченно вздохнул, что таким вот комом сложился блин первого общения с животным с глазу на глаз, постелил на полу в ванной газету из заботливо заготовленной стопки и отправился в расположение родной части. «Переживает, что хозяев нет дома, — примирительно подумал Серега, — не беда, ночью пожрет», — и отрубился. Солдатский сон в мирное время крепок и безмятежен.

На следующий день в «уазике» случился пробой не то прокладки, не то сальника, не то еще чего-то, не терпящее отлагательств, и Серега вспомнил про кота с некоторым опозданием, ближе уже к обеду, и, сообщив дежурному по штабу о цели выезда, помчался в пустую генеральскую квартиру. Миски стояли нетронутые, о существовании кота свидетельствовало только утробное ворчание в подкомодном полумраке.

Зная, что кот не ест несвежую еду, Серега смотался за сосисками и пятипроцентным творогом. Без особенной надежды — записанное время кошачьего обеда миновало — сварил пару сосисок и выложил во вновь отмытую и ошпаренную миску, а рядом расположил шарик творога, вроде как шарик мороженого. Залюбовавшись натюрмортом, непроизвольно сглотнул слюну. Поставил эту красоту на пол в кухне и, решив не нервировать зверя, отправился в гостиную посмотреть телевизор. Трофейный из Афгана «Панасоник» с диагональю девяносто сантиметров отвлек внимание сержанта на довольно продолжительное время, и, наконец вспомнив о делах службы, Серега поправил ремень, проверил вертикально приставленной к носу ладонью положение кокарды, остался доволен и отправился — да-да — в родную часть. День уже клонился к вечеру, нельзя ж совсем не появляться в расположении, да и засмеют, расскажи он бойцам о том, где целыми днями пропадает.

«Черт, — подумал дорогой, — газету-то не сменил… Да, небось, до завтра обойдется».

Есть ли нужда сообщать, что на следующий день сосиски оказались нетронуты, шарик творога заветрился и пожелтел как ногти курильщика, а главное: газета на полу в ванной не имела никаких видимых следов кошачьей жизнедеятельности. Это обеспокоило Серегу больше всего, но проклятый кот на зов не шел, отзываясь лишь недовольным бурчанием, и ничего не оставалось делать, как только покинуть его как есть до следующего дня.

Несколько дней Серега провел как на иголках. Котовья сухая во всех смыслах голодовка кого угодно обеспокоила бы, a Серега, как уже говорилось, был ответственным парнем, любил генерала и очень хотел на дембель. Ему никак не улыбалось по возвращении Кузнецовых с изобильных кубанских каникул показать им вместо живого кота холмик в зарослях сирени в палисаднике. И Серега решил действовать решительно.

Кот, конечно, зверь был здоровенный, особенно если сравнивать с невеликим Серегой, но ослабленный голодовкой и недосёром, и Серега надеялся заставить его жрать силой. «Затолкать супостату в пасть немного еды и залить сверху молоком, куда он денется, — думал Серега, решительно крутя баранку сквозь летний ливень, — заглотит, сволочь».

Борьба была краткой, но безрезультатной. Верней, окончилась ничьей. Серега в пасть коту затолкал немного овсянки и залил-таки молоком, а противник подрал острейшими когтями Сереге все руки и на лице оставил пару сочащихся царапин. И тут Серега не выдержал, дрогнул.

— Ну и ладно! Ну и подыхай, сука! — вскричал он тонким своим голосом, захлопнул дверь и сбежал по лестнице, дробно стуча сапогами. В тот же вечер с горя по накрывшемуся, похоже, раннему дембелю Серега напился с приятелем, рядовым Свиридом, картофельного белорусского самогону страшной крепости, а наутро распоряжением дежурного по штабу, пришедшего на подъем и увидевшего дрыхнущего беспробудно и всего в крови генеральского водилу, отправился на трое суток одиночного ареста. Все трое суток его мучило неослабевающее, возобновляющееся с каждой выпитой кружкой любой жидкости похмелье, и про кота он вспомнил, уже стоя перед воротами части, отбыв наказание и кое-как собравши себя в единое целое. Сфокусировав зрение и переждав приступ головокружения, Серега взял в сторожке парка ключ от вверенной техники.

Ой, как же не хотелось Касиму ехать на квартиру к генералу, как его крючило и корежило от мыслей, что именно должно предстать его взору пьяницы и раздолбая, не оправдавшего доверия, какие картины неизбывного горя генеральши вставали перед его внутренним взором! Но Серега все ж был человек ответственный и не лишенный доли присущей русским людям несгибаемости перед тяготами жизни, называемой иногда похуизмом, а иногда фатализмом.

Он ехал медленно, но неотвратимо приближался к кирпичному дому с, тополями по периметру.

Серега долго вертел ключ в замке, чутко принюхиваясь к возможному запаху разложения. Запах определенно был, но характер разложения был явно не связанный с прекращением жизни. Наоборот, жизнь за дверью открылась изумленному Серегиному взору бьющей ключом, если вы понимаете, о чем я. Весь пол прихожей был усеян ее проявлениями. Разного размера кучки и лужицы располагались в художественном беспорядке, оставляя лишь несомненную тропинку на кухню.

Миска сияла как новенькая, миска для питья вторила ей. Обе пустые, будто никакой еды в них никогда не бывало с момента отштамповки в цеху ширпотреба тамбовского завода «Сельхозтехника». И тут раздался ликующий кошачий вопль. Серега даже пригнулся, ожидая недоброго, но генеральский котище, блуждающей пулей проследовав по сложному фарватеру меж отходами жизнедеятельности, бросился Сереге в ноги и, нестерпимо воя, затерся о них обоими боками попеременно в неистовом приступе любви к Солдату-Освободителю, Подателю Еды и… того, что после еды. Ну, в общем, вы меня понимаете.

Серега машинально пошарил в хлебнице и бросил коту невиданной расцветки заплесневевшую хлебную корку, чудом сохранившуюся нетронутой в хозяйстве рачительной генеральши Кузнецовой. Зверь, оторвавшись на мгновение от лобызания Серегиных сапог, сглотал корку, что тебе удав, и вновь принялся покрывать сапоги гвардии Касима поцелуями восторга.

Затем был пир горой. Остатки овсянки почти недельной выдержки, подкисшее молоко и заветренный творог, начавшие зеленеть сосиски и остатки подозрительно попахивающей куриной печенки — все пошло в дело. Кот раздулся почти до предотпускных размеров и, сморенный внезапно свалившейся на него благодатью, отрубился прямо тут же, на кухонном полу, время от времени приоткрывая тревожно вспыхивающие зеленовато-желтым глаза, не скрылся ли куда Касим опять.

А полы в прихожей Серега отмыл с хлоркой, чего там, разве ж животное виновато?

Полтора месяца до окончания отпуска Серега с котом прожили душа в душу, стараясь не доставлять друг другу особых хлопот и оказывая друг другу незначительные, но такие важные знаки внимания, принятые меж друзьями.

— Сережа! — ликовала после генеральша. — Он все ест, ну просто все! Что вы такое с ним сделали, прямо не могу понять!

Серега умно не торопился посвящать генеральшу в детали произведенного им усовершенствования монархии, обходясь общими словами про доброе обращение, обильно пересыпанными псевдонародными певучими глупостями, которые очень кстати, когда надо б сказать что-то значительное, а здравый смысл велит не делать этого.

Генерал сдержал свое обещание, Касим уволился этой осенью самым первым, раньше даже командирского водителя Беса, моего земляка. На дембель Серега уходил в мундире, щедро разукрашенном по заимствованной у африканских туземцев моде, с негнущимися погонами, на каждом из которых сиял златом широкий продольный просвет. Что генерал Кузнецов сделал, чтоб добиться для Касима к дембелю старшинского звания в сжатые сроки, история умалчивает. Но сама широта жеста говорит о мощной благодарности одного мужчины другому. Мужчины, когда между ними есть дружеская нить, должны помогать друг другу чем могут, а иначе зачем и жить.

Мария Штейникова. КОШКА ФРОСЯ И ДРУГИЕ ЖИВОТНЫЕ.

Каждое утро я слышу возню за стенкой и говорю мужу: «Мы с тобой как Питт и Джоли». Он говорит: «Почему это?» Я говорю: «Ну у них как, Джоли с Питтом идут, видят ребенка, Джоли говорит: смотри какой хорошенький, давай возьмем? Так и у нас с котами».

В общей сложности у нас сейчас семь котов на ПМЖ и два приходящих. Плюс один шпиц. И каждое утро четверо из них ломятся в стену, трое в двери, а один сидит на подоконнике с другой стороны и, беззвучно открывая рот, отчаянно вращает глазами.

Это значит, что мы выбиваемся из расписания. Как электричка в метро. И все стоят нервные, уже опаздывают в пятый раз и говорят: «Власти совсем обнаглели». Кошка Фрося, занимаясь макияжем прямо в давке, ворчит: «Черте что, понаедут из деревень, сказано же, стойте справа, проходите слева». «Не говорите, — придушенно пыхтит ей шпиц в шубе из волка, — а то мне ваш мех в рот попадает». Фрося продолжает: «Ах, вы не представляете, я каждый день в таком шоке, выхожу из метро клята, мята, ругана. Как будто замужем побывала. И не дуйте на меня этим вашим, выхлоп у вас так себе».

Кошка Чуча с тремя котятами, портфелями и сменкой осуществляет операцию по посадке в вагон. Котята в костюмах Бэтмена и черепашек-ниндзя, омерзительно вереща, увлеченно пачкают ботинками остальных пассажиров. Поскольку дети Чучи сплошь будущие дипломаты, она приучает их понимать по-английски и вопит на весь вагон: «Б***, мама сказала ноу, значит, ноу!».

Кот Толян опаздывает на важный деловой ланч, основная цель которого — показать, кто есть доминантный самэц Толян стоит в пробке, у него барахлит датчик холостого хода и одновременно заклинивает стартер. Толянова «лада» постоянно глохнет, и ему приходится часто выходить из машины с молотком, чтобы как следует долбануть по стартеру. Толян почти всегда в пробке, даже когда проспал на работу и у любовницы. За что властям также отдельное спасибо.

Мы вылезаем из кровати, и вся толпа, как по команде, перемещается на свои рабочие места — к мискам А Толян, как водится, стоит в пробке. Так начинается новый день нашей обычной чудесной жизни.

На днях к кошке Еве пришли свататься. Ей уже давно перевалило за восемь и она не ждала милости от природы, однако эта гадина все еще над ней всячески издевалась. Под окнами с одинокой гармонью третьи сутки бродил кот Антон и сосредоточенно мыл в луже ботинки. Статный и молодой, с рыжим чубом и зелеными глазами.

— Иди, — подталкивала подругу Фрося, — выйди к нему, может чо надо. А то ходит тут, майка длинна, хрен короткий, все лужи нам осушил Сходи…

Ева смотрела в окно из-за занавески задумчивым взглядом и не выходила.

— Ой, девки, знали бы вы, как замужем плохо, — горестно делилась Чуча на вечерних посиделках за рюмочкой и, молниеносно сменив тональность, рявкала за занавеску: — Б***, я кому сказала — спать?! Вон, оболтусы, — подытоживала она, — сладку ягоду ели вместе, горьку ягоду, как говорится… я одна, — и промокала шарфиком из «Аксессарайз» уголки глаз.

Фрося знала. Его звали Шерхан Бархатные Лапки. Под звонком их квартиры так и было написано: «Бархатные Лапки — Небесные Глазки». Поначалу он любил возить ее по ресторанам и, потягивая «Гиннес», наблюдал, как она играет на бильярде в мини-юбке. Затем они как-то незаметно перелезли в халаты и перешли на шахматы, а потом он с головой, лысиной, пузом и двенадцатью подбородками ушел в просмотр утренних, дневных, вечерних и ночных телепрограмм, а Фросенька утешилась «Фейсбуком».

— Нет, ты скажи, — приставала Фро к Еве, — он тебя хотя бы лайкнул?

— Ну как, — отвечала Ева, — приглашал в кино сниматься. Завтра ночью пробы.

— А ты чо? — интересовалась Фрося.

— А я чо, я ничо!

— А он чо? — не унималась Фро.

— Ох, — вздыхала Ева, — и он ничо!

— Ну чо, — ежеминутно интересовался шпиц.

Ева огрызалась:

— Чо, чо? да ничо! отвянь, собака-обоссака! Все вы, мужики, козлы!

— Дура баба, чо завелась, — пожимал шубой шпиц и убегал развивать головной регистр почти двукратного диапазона. В округе он был единственным контртенором и часто выступал на корпоративах у сантехников.

Вообще, Фрося не только специалист по психологии кошек. Она также часто и много работает с людьми. Вы считаете, это просто? Нет. Для этого нужно быть профессионалом. Управлять — это вам не шаньги по пять раз на дню трескать. Фрося же никогда не торопится и при этом везде успевает. Она знает, когда нужно скрыться, а когда появиться. И, как настоящий профессионал, Фрося может взять и совершенно пропасть.

И мы все бегаем по дому и спрашиваем друг друга: «Где Фрося, ты Фросю не видел?» Муж звонит на охрану и в милицию, я обзваниваю больницы, морги и соседей. Фрося в этот момент с тихим наслаждением наблюдает за происходящим из-за шторы на подоконнике. Я говорю мужу: «Давай успокоимся и пообедаем». Все согласятся, что обед дико успокаивает. Он мне говорит: «Не ори на меня, давай». Внезапно из-за шторы появляется Фросино ухо, потом голубой глаз и, наконец, великолепное меховое тело. Мы, конечно, сначала в шоке, затем в восторге и обильно накладываем ей двойную порцию.

Муж где-то прочитал, что невская маскарадная кошка должна весить от шести килограммов. Сейчас во Фросе пока только четыре двести, и по его меркам она чрезвычайна худа. Отобедав по пятому разу, «девочкамоя» с грохотом спрыгивает на пол Пол прогибается, жалостливо скрипит, но терпит. Сытая кошка проходит к довольному мужу и начинает утрамбовывать его в кресло своим пушистым шикарным телом А он посмеивается и вытаскивает из носа куски Фросиной шубы.

Пару дней назад в наше родильное отделение (оно же комната Фроси) опять поступила кошка Чуча, произведя на свет, судя по масти, пару Толянов. Толян — козел и профурсет — не появился ни во время, ни после родов. Об апельсинах и всяких там шампанских я вообще молчу.

В этой связи Фросеньке пришлось переехать в гостиную на диваны, что повергло ее в печаль и спровоцировало длительные прогулки в кромешном одиночестве по саду в утренние и дневные часы. Вечером Фрося выходить боялась, поскольку ее могли утащить совы, освоившиеся на нашем участке настолько, что мы с некоторых пор стали чувствовать себя героями реалити-шоу. Переодеваюсь я теперь только в комнате без окон — как представлю, что совы обсуждают мою грудь…

Сегодня утром находящуюся в припадке меланхолии Фросю забыли на улице. Несколько часов Фросина жизнь каталась под откосом, несколько часов Фрося строчила нам эсэмэски: «Вы чудовища, я на вас лучшие годы жизни положила», «Не ищите меня. Я ушла к совам», «Между прочим, я только что умерла», «Отдайте мой холодильник, гады!». Через некоторое время Фрося сменила гнев на тихую истерику: «Вы меня все еще любите?», «Я вас все еще люблю!», «Вернитесь, у меня ничего не было с совами!».

Когда мы приехали домой, обезумевшая от горя Фрося бросилась нам на грудь, сбивчиво рассказывая, как ей было страшно, плохо и денег совсем нет. А теперь лежит на муже и любит его только за то, что он есть.

Да, как и у любого из нас, у Фроси бывают трудные времена, и тогда она, что называется, «выходит из берегов». К примеру, муж к ней подходит, чтобы проверить, жива ли она еще, а она смотрит на него так: «Мужчина, вы вообще кто? И что вы себе, собственно, позволяете? Руки будьте любезны держать при себе! Хам!» Ну и он приходит ко мне и горестно сообщает: «Опять не узнала». Я говорю: «Ну что ты, не расстраивайся, к обеду вспомнит».

Также Фрося взяла моду умирать по нескольку раз в день. Лежит на спине с открытыми глазами и не шевелится. Мы к ней подходим по очереди и трогаем ее пальцем в меховое тело. Теплая ли? А Фрося делает вид, что ничего подобного — умерла, так умерла. И я говорю: «Ну что же, несите гроб, придется хоронить, закинулась наша Фросенька. Возьмите все ее любимые пакеты, кресло, батарею и выкиньте. И пять кэгэ корма не забудьте. В моем сердце никогда не будет другой Фроси!».

Фросе становится нестерпимо жаль кресло, батарею и корм, которые, судя по всему, отдадут Еве, и от этого еще жальче себя. Она принимает мужественное решение жить дальше в этом несправедливом, но прекрасном мире и идет с кем-нибудь обедать. Фрося всегда обедает со всеми, кто приходит. Конечно, только если она не умирает.

И все это потому, что Фрося не замужем. Она прекрасно осознает, что замужем плохо, но ей почему-то все равно очень туда хочется. Но пока не получается, и поэтому у Фроси сейчас жопа.

Потому что, когда Фрося не замужем, — она мужик. Лежит на диване, смотрит телик, в Интернете вяло ползает, подруг на фиг, даже сухого корма нет в доме. Только пиво и пиво. Даже шпиц не волнует. Потому что он однообразно тупой. Вообще все тупые. Только она, Фросенька, острая. Фрося понимает, что замуж уже невтерпеж, но останавливает то, что в этой жопе она уже была. С другой стороны, надо как-то вытаскивать себя и из этой жопы…

Вообще, все жопы имеют какую-то космическую неразрывную связь. Они друг друга чувствуют во всех точках вселенной. Где бы вы ни находились, ваша жопа всегда примет сигнал, что какая-то другая жопа на Альфе Центавра по ней страдает. И начинается жопа на две планеты. И билеты на шаттл на уик-энд со скидками. Для жоп всех классов, бизнесов там или экономов. У последних в этом случае сразу две жопы или больше. К примеру, «жопа нет денег» и «жопа как бы не запалиться перед женой». А когда они вместе, то имеет место «жопа жопная». Обычно вместе с ней повышают аренду и увольняют с работы. И сразу кажется, что жопа повсеместно, даже там, где раньше росла голова.

На днях к нам переехала кошка Чуча с котятами. Говорит: «Жопа, ушла от Толяна. Не спрашивайте, не хочу об этом. Началось с того, что он мне цветы внезапно подарил. Потом работу вдруг полюбил — все на каких-то объектах, совещаниях. А потом с телефоном начал в туалет уходить и играть там на нем, якобы в тетрис, по полтора часа. И задумчивый донельзя сделался. Сидит и весь вечер в „магазин на диване“ с туманным взором пялится. Швабры, стало быть, разглядывает. На днях вообще обнаружила его поющим: „Сойти с ума от разлуки на час“ за мытьем посуды!.. Надоело, я себя не на помойке нашла! Нет, я к нему не вернусь. Господи, я так много любила… Дура!».

Кот Толян ободран, одноглаз и раскос. В общем, плохой мальчик и мечта любой куколки. Толян никогда не женится, никогда, и это понимают даже дождевые черви в саду. Все кошки в округе строчат ему гневные письма и закидывают эсэмэсками. В общем, Толян козел, черствое и тупое животное, и поэтому кошки объединяются в профсоюз, платят членские взносы, ездят в санаторий в соседнюю деревню и проходят программу реабилитации «Жизнь без Толяна», а на территории висят плакаты «Скажи Толяну нет», «Толян разрушает твою жизнь». И каждая, сидя под окном и роняя крупные слезы на вышитый мулине портрет Толяна, думает, что только она, лишь она одна любит, и только этим, одним лишь этим права.

Вчера кошка Чуча, бросив на нас котят, уехала с котом Якиным в Гагры.

— Фрося, — запальчиво оправдывалась Чуча в трубку, — Фрося, мы с Толяном не расстались ни в коей мере! Но, Фрось, я же должна отдохнуть!

Фрося от такой безысходности стала пропадать в Интернете, и скоро у нее появился виртуальный поклонник. Не то чтобы Фрося была неопытна в таких делах. Нет, в юности у нее был любовник, с которым она даже встречалась целых два года, пока не сообразила, что он — литературный персонаж.

— Фро, — так он ее называл, — Фро, вы любите Кафку?

Кафку Фро любила, особенно по утрам, и чтобы еще бутерброд из черного хлеба со сливочным маслицем, и чтобы непременно с какао.

Он буквально ворвался в ее тихий и нежный девичий мир, мощно перелайкивал все фотки, дерзко отписывался в комментах и трогательно слал фотки мышек редких пород и заграничных пакетов.

Он ей нравился, так нравился, что Фрося даже начала было в туалет ходить с телефоном. Сидя в лотке, на вопрос: «Где ты сейчас?», Фро небрежно отвечала: «Я сейчас в Ницце на конференции». А он ей писал в ответ: «Может, пересечемся в Каннах?» И она ему писала: «Я с мужем», по легенде так интереснее, «дай мне время, я не готова». И садилась на диету.

Так продолжалось довольно долго, пока однажды он не написал: «Фро, милая, я буквально не спал ночь, я не мог оторваться от твоей фотки. Может, займемся сексом?».

Фро сказала: «Посмотри мой статус, я замужем!» Все согласятся, что так заниматься сексом сложнее. Конечно, в эту ночь в своих мечтах она занималась с ним всем и даже успела выйти за него замуж, убив целых два часа только на свадьбу, и родить кучу прехорошеньких котят, таких же умных, как он, и красивых, как она.

Утром он ей написал: «Фро, прости мне мою вчерашнюю наглость. Не знаю, что на меня нашло. Надеюсь, мы останемся друзьями?».

— Как?! — возопила Фросина женская сущность. — Куда?!

И Фро незамедлительно капитулировала. Очень скоро выяснилось, что их отношения не выдерживают критики даже опытных в этих вопросах кошек. Он все чаще закатывал скандалы на тему: «Зачем я тебе нужен? ты меня все равно скачала из Интернета» и уезжал, хлопнув форточкой, в Гагры. Так продолжалось, пока не появился тот, кто был совершенно не похож на «того козла». Он дерзко перелайкивал все фотки и мощно отписывался в комментах. И, сидя с телефоном в туалете, Фрося снова чувствовала себя любимой женщиной.

Да, отношения вообще очень сложная штука. Особенно в современных реалиях. Довольно часто вообще невозможно понять, кто тебя любит и кто ненавидит, и не суть ли это одного и того же. Кошку Фросю заблокировала кошка Ева, кошку Еву заблокировал шпиц Мачо.

Фрося пишет шпицу в личку: «Эта кикимора сегодня у себя на стене назвала тебя грязной шавкой и говорит, что ты публикуешь не свои фотки».

Кот Толян пишет Фросе: «Как сама, крошка? клевые фотки! ты самая привлекательная киска во вселенной. Поехали в Гагры».

Чуча тут же публикует в открытом доступе фотки себя и кота Якина в Гаграх.

Толян аннигилируется и уезжает на родину — в запой.

И все до чертиков устали от взаимного унижения. Кошка Ева, сходившая таки к Антону на пробы, пользуясь своим беременным положением, ежедневно замачивает Фросю в сортире и гадит в ее горшок. Предложить Еве мандаринов, чего-нибудь солененького или, в конце концов, пойти понюхать рельсы Фросе не приходит в голову, потому что в нее Фрося вынуждена прятать еду. И Фрося, бродя по саду и заглядывая в самую суть своего страдания, осознает, что страдания не существует, а значит, у Фроси нет причин быть несчастной. Ева, как и все в этой жизни, преходяща и является для Фроси всего лишь дневным стационаром, а значит, обязательно наступит новый день нашей чудесной жизни. По-другому еще ни разу не было. Я проверяла.

Алиса Нагроцкая. ТУШКА.

Вот сейчас она лежит на пуфике напротив меня на боку. Дико орет и отчаянно дерет свой хвост. Вопли разносятся по всему дому. Вокруг пуфика уже валяются клочья черной шерсти и мерцает несколько капель крови. Я уже давно к этому привыкла. А вот особо нервные гости бывает пугаются. Дерет хвост она все эти годы. Раньше мне рассказывали, что она очень молодая, а вот когда она повзрослеет, то перестанет это делать. Моей кошке Тушке тринадцать лет. Ничего не меняется. Я считаю, у нее раздвоение личности, и она думает, что хвост — это ее враг. Это единственное логическое объяснение происходящему. Так как шизофрения не действует на логическое мышление, Тушка продолжает быть очень умной… ну, предположим, кошкой. Хотя я не уверена в этом. Скажем так. Тушка похожа на кошку. Кто она на самом деле — пока для меня загадка.

Год назад ей стало плохо. Отвели к ветеринару. На следующий день ветеринар позвонил. «Эта операция была неприятна для кошки и для меня. У кошки все хорошо, она просто съела мелкое домашнее животное слишком крупными кусками, и у нее была непроходимость». Я не стала спрашивать, какое животное. Все же меньше знаешь — лучше спишь. Когда я пришла ее забирать, помощник ветеринара не выдержал:

— Я никогда не видел более мерзкого домашнего питомца. Вы уверены, что ей двенадцать лет? Она порвала всех наших сотрудников. Выглядит и чувствует себя на три года. Но вот если бы вы не пришли ее забирать, мы бы бесплатно ее усыпили.

На этих словах помощник ветеринара как-то ненавязчиво стал смотреть на полки, как можно дальше отойдя от входной двери.

Честно говоря, искушение слегка коснулось меня. Но нас с Тушкой связывает старая история чистой ненависти. Мне кажется, усыпить такого врага неспортивно. Поэтому мы с ней продолжаем жить вместе.

«Не-е-екоторым кошкам, — очень выразительно говорит Веронюша, моя мама и по совместительству светская красавица, — со-о-овершенно незаслуженно повезло. Ужасная внешность. Ужасная. Омерзительный характер. Злая. Неблагодарная. Кошмарные бытовые привычки. И живет буквально в роскоши. Когда как чудесные, красивые, преданные, благородные бездомные коты живут в нечеловеческих условиях. А они были бы так благодарны!».

Тушка смотрит на нее тяжелым взглядом. Тяжелым ненавидящим взглядом она славится. У нее в эти моменты такое выразительное лицо, что ты отчетливо слышишь в голове фразу, которой она отвечает. Обычно в ее текстах много мата.

Кошек я всегда любила. Но не предполагала никого заводить. Тушка нашла меня сама. Причем она сделала предложение, от которого я не могла отказаться. Перед Новым двухтысячным годом мне позвонили.

— Алиса, не хотела бы ты взять кошечку?

— Э-э… Да я вроде бы не собиралась.

— Но, во-первых, мы привезем ее перевозку и туалет. А во-вторых, за нее платят пятьдесят долларов в месяц.

Поразившись щедростью хозяев, я приняла такое предложение. И действительно, каждый месяц в моем почтовом ящике оказывался конверт с пятьюдесятью баксами. Нет, вы не подумайте, я честно заработала эти деньги. Первые месяцы у меня был вид, будто меня долго носили в мешке с кошками. Долгое время мы соревновались на тему, кто из нас кошка-альфа. Но в результате победила я. Думаю, что взяла массой. Платить мне за нее перестали через год. Я считаю, у всех бывают проблемы в профессии.

Прошли годы. За это время мы пришли к взаимопониманию. Тушка знает базисные команды. Во-первых, свое имя, «домой», «быстро жрать беги», «иди в жопу быстро!». Она иногда признает мое превосходство. Практически не царапает меня и очень редко шипит. Но я научилась шипеть еще громче.

Конечно, нам непросто. Появление у меня детей вызвало у Тушки огромное недовольство. Первые полтора года она пыталась за ними охотиться, выгонять из кроваток, занимать пеленальный столик. Мы с ней поговорили. После серьезного разговора, в процессе которого я обещала выбросить ее с балкона, Тушка перестала драть детей. С этого момента она отрывается на подружках моих девочек. Как только невинное дитя поднимает скатерть и говорит: «Киса!», вместо «здрасте» из-под скатерти высовывается лапа и молниеносно проводит когтями ото лба до подбородка.

Немало детских слез видела моя кухня.

Это прелестное создание хорошо разбирается в людях. Самые любимые гости — те, которые ненавидят кошек и, желательно, страдают аллергией на кошек. При виде таких гостей Тушка превращается в ангела и немедленно прыгает таким гостям на руки. Чем больше гости отбиваются, тем нежнее она начинает их обвивать. К кошатникам Тушка подходит по-другому. Сначала она снисходительно подходит, потом улучает момент и дерет их как Сидорову козу. Кошатники удивляются. А ведь я их честно предупреждаю. Никто не верит! Хотя характер Тушки вполне гармонично подчеркивает ее внешность. Маленькая голова, очень толстый висящий живот (первые два года я боялась, что она беременна, но спустя два года как-то подуспокоилась на эту тему). Она черно-белая. При этом на черной мордочке белые пятна расположены так хитро, что кажется, будто у нее перекошенное от злости лицо, апофеозом которого является донельзя тяжелый взгляд.

Моя подруга говорит, что, как только она приезжает ко мне в гости и заходит в гостевую комнату, у Тушки появляется совершенно однозначное выражение лица; «Ну че приперлась? Не видишь — на этой кровати сплю я». Подруга уже научилась говорить ей: «Иди отсюда». Тушка мрачнеет и, ворча, уходит. При этом подруга буквально слышит в голове фразу: «Бли-ин… понаехали тут всякие. Ты еще не свалила? Когда же ты куда-нибудь денешься…». Как только подруга уходит по делам, Тушка немедленно заявляет права на свою кровать. При виде ЭТОЙ, которая почему-то здесь спит, Тушка недовольно поднимает бровь и вцепляется когтями в кровать. Вид у нее безусловно убедительный.

Правда, есть исключение. Няня детков ее обожает. Она всю жизнь ненавидела кошек, но Тушка растопила ее сердце. Каждый раз она встречает няню преданно у входа и начинает очень членораздельно мурлыкать:

— Ка-ак меня ту-ут обижа-али, пока тебя не было!!! А моя-то, стерва, вкусного не дала! Хорошо, что ты пришла. Я тебе та-акое расскажу про ЭТУ…

Нет, она уже три раза поцарапала нашу няню. Но потом извинилась. Зато когда няня разговаривает со мной по телефону, Тушка кусает ее за ноги с намеком: «Ты что делаешь?! Ты с ЭТОЙ разговариваешь? С ума совсем сошла. А ведь приличный человек».

Привычки у нее тоже довольно мерзкие. Во-первых, она обожает насрать на коврик в ванной, во-вторых, считает, что все кусты роз — ее персональный туалет. Поэтому выходящие на балкон друзья бывают поражены запахом, который совсем не напоминает запах майской розы, а скорее, филиал общественного туалета при вокзале. Она может неожиданно наблевать в самых неожиданных местах. Вообще, все подобные проявления я списываю на ее глубокий внутренний мир. То есть так она выражает свою позицию и отношение ко мне. Как минимум.

Свою свободу Тушка отстояла самостоятельно. Она долго упрашивала меня открыть дверь. Когда я не согласилась, просто сиганула из окна на лимонное дерево. Падение с третьего этажа на лимон стоило ему почти всех плодов, а на Тушку впечатления не произвело. С тех пор она подходит к двери и громко требует выхода. Когда она возвращается обратно — орет под дверью так, что соседи волнуются. Мне кажется, скоро она будет громко стучать в дверь. С момента приземления на лимон Тушка превратилась в самую альфу-кошку на районе. При виде ее коты бросаются в разные стороны.

Мне иногда кажется, что она перерожденный в кошку Торквемада.

Но с нашей семьей ей тоже не очень повезло. В семье бурно интересуются, когда же Тушка оставит сей бренный мир. Моя мама Веронюша мечтает о чистоте и безблохастости, дети — о хомячке или щеночке. Вот так и начинаются наши разговоры: «Вот когда Тушка умре-ет…» Но яснее я вижу перед собой картину, как она танцует на моей могиле, размахивая пощипанным хвостом.

Хотя я уверена, через некоторое время она будет очень по мне скучать. В конце концов, жить в доме, в котором есть один принцип для всех: «Кто насрал на коврик — ночует на улице», не так уж плохо. Да и я буду по ней скучать. Может, она могла бы обладать более миловидной внешностью или фигурой, менее мерзотными бытовыми привычками, более миролюбивым характером. Но зато в харизме и индивидуальности ей невозможно отказать! И вообще, кошки сами находят своих хозяев. И если мне суждена Тушка, а я суждена ей, то, наверное, это правильно и справедливо. Поэтому мы сейчас настороженно смотрим друг на друга. Она на десять минут оставила свой хвост. Я — текст. Мы обе ожидаем подвоха. Но все равно в наших взглядах есть большая доля уважения друг к другу. А это все же — немало.

Алёна Васюхина. ПЛОХИЕ КОШКИ.

За Марину Исаеву поднимаю бокал.

Я пытаюсь думать, что мой котик плохой.

Плохая кошка, очень плохая. Я истово насупливаюсь. Я морщусь так, что меня вот-вот спутают с печеным яблочком.

Мне нужно объясниться, я знаю, поэтому буковки одна за одной появляются, усаживаются в ряд, бубнят, пьют кофе, размахивают ручками, но потом исчезают, обязательно за собой прибрав.

Крэш-бум-бэнг.

С таким звуком в голове появилась мысль. Я засмеялась. Я двигалась под музыку понедельника и вот-вот собиралась войти в ритм вторника, как вдруг игла прошила пластинку, кассету зажевало и… Помнит ли кто-нибудь, как жевать кассеты? Я ощущаю себя чудовищно старой в свои двадцать семь. Конечно, не такой старушкой, как в восемнадцать или двадцать пять, но все же. Мои друзья воспользовались свободной минуткой и переженились в случайном порядке, разродились, кто сколько мог, а я рассталась с мужем, оказалась на улице без работы, денег и совместно нажитого кота.

Прошло уже больше года с того дня, когда моя жизнь остановилась, посмотрела на меня внимательно и отошла в сторонку. Она — жизнь — захотела сделать перерыв в наших отношениях, и я зависла в янтаре как заправская муха.

Нет, что вы! Я очень старалась пережить, встать с колен обратно в болото, пила ровно столько, сколько нужно пить по ГОСТу. Люди, делившие со мной бутылки, падали под стол и не шли на работу, а я продолжала употреблять и идти. Идти за добавкой, разумеется.

Меня поддерживали — о, как меня поддерживали! Восьмирукие друзья умывали меня, запихивали еду, плакали со мной и смеялись, трясли, но не взбалтывали.

Дорогие товарищи говорили мне: «Держись, все будет хорошо, ты, главное, держись всячески». И я кивала, держась за дверной косяк, потому что иначе водка снова перевесила бы человека. Сегодня видела как стайка грязных алкоголиков хлопала по плечу грязного же алкоголика, твердя:

— Грязный алкоголик, ты, это, держись! Все у тебя будет хорошо, ты же знаешь!

— Знаю! Будет! — резво кричал грязный алкоголик и, шатаясь, падал на проезжую часть.

Поддержечка.

Друзьяшечки.

Теперь у меня каждый день — сегодня. Потому что если я кручу головой во вчера или завтра, то она кружится, и я стараюсь смотреть только прямо перед собой.

Сегодня я — Самсон, раздирающий колготки перед важным свиданием. Сегодня я — разорванная Джека пасть. Сегодня я надела Шлем Ужаса наизнанку. Сегодня я — ансамбль песни и тряски им. Святого Витта.

Я никогда не любила кошек. Пожалуйста, не заносите надо мной эту грязную тарелку — для этого будет время, а я пока объяснюсь и помою вашу посуду.

Я очень не любила кошек и даже имела специальные встроенные гаджеты. У меня была специальная штука, которую я называла «откошко». Каждый раз, когда радивый хозяин между чаем и водкой начинал предлагать мне потискать своего питомца, я закрывала откошко и улыбалась во все свои пятьсот тридцать восемь зубов (ежемесячно у меня растут зубы мудрости, я могу перегрызть колючую проволоку и раз в год получаю Нобеля под разными именами и бородами). Я терпеть не могла кошачьих, а еще больше меня бесило, когда их сажали мне на колени и они начинали миучить и царапать мое откошко. А хуже звука царапанья когтями по стеклу может быть только… М-м-м… Да нет, ничего не может быть хуже. Дрянь какая-то. Еще и с хвостом.

А, главное, скажешь между делом:

— Не. Я кошек не люблю.

И на тебя уже и смотрят как на членовредителя из Южного Бутова. Члены попрятали все. Мол, если тебе наша Мурка отвратительна, ты, поди, и нас-то не особо, и по воробьям из рогатки, и пряники-то наши не ешь больше!

С каких пор вообще? Какого черта? Верните пряники!

Моя нелюбовь к котам с ветерком доехала до апогея и, собственно, развиваться дальше было некуда. Я пребывала на вечеринке, не забыв двадцать восемь раз попросить отстранить от меня котиков, а еще лучше — перестать ими в меня тыкать. Уберите Вольдебарсика, как говорится, он меня утомил А потом, конечно, набралась как сапожник, слово за слово, нога за ногу, просыпаюсь — и совершенно забываю имитировать свою «аллергию на кошек» (тоже был удобный гаджет). Тут-то меня и раскрыли, мол, вовсе я не болезная, а просто злая. И котиков во главу стола прямо на самовар ставят.

«Черт побери, взрослая же девочка, надо как-то бороться с комплексами!» — подумала я и тут же завела кота.

Не знаю уж, как может допиться до такого состояния индивидуум, который, например, не переносит змей, пауков или те же самолеты, и внезапно завести себе аспида, птицееда или Ту-134. Мне, конечно, повезло, что я не могла терпеть кошек, а не Китай, потому что совсем не получилось бы попросить мою добрую Т. из Подольска организовать мне миллион-другой китайцев, а вот с котятами она легко согласилась.

Я, конечно, как человек, выросший с врожденным пороком отрицания домашних животных, совершенно не поняла, как пользоваться котенком. Долго его крутила, пока нас обоих не стошнило.

Тут на помощь стали приходить бывалые котоводы в пятом колене и открывать мне глаза.

— Ты решила назвать котенка Тесла? Ничего нельзя решать за него, он сам себя назовет!

— Ты хочешь, чтобы котенок любил тебя больше сожителя? Ха-ха! Он сам решит, кого любить и как!

— Ты хочешь, чтобы котенок спал в своей коробке, а не у тебя на подушке? Три ха-ха! Он сам решит, где спать, что есть и на какой шторе сподручней висеть.

Святые угодники, я завожу кота и ничего не могу за него решить?

От Теслы он, ясное дело, отказался, поэтому в паспорте я написала Чаплин — за монохромность, усы и комедийное скольжение на бананах. Жила со своим страхом в двухкомнатной квартире. Ничего открыть, посмотреть, почитать, надеть, сделать невозможно спокойно, потому что рукой и ногой надо отгонять кота, который одновременно может быть везде. Мне катастрофически не хватало конечностей. Одной рукой живу, другой отгоняю котенка.

Ладно, отгоняю. Недавно я поняла, что его мяуканье переводится в моей голове в настоящие человеческие фразы, в основном гастрономического характера, конечно, но все же. А синдром идиотического чревовещания, который появляется у всех ответственных котосъемщиков? Мы с сожителем заметили, что стали озвучивать кота на разные голоса, придумывать ему монологи, делать вид, что он выступает со скетчами, а что бы он сказал, если. Иногда ловили себя на том, что уже полчаса говорим за кота, и, судя по содержанию, у него шизофрения, нечего надеть, он категорически не одобряет внешнюю политику Медведева. Чаплин, конечно, звонит маме и просит забрать его отсюда. Расходимся.

Разумеется, я очень боялась, что как-то не так воспитываю кошачье и оно вырастет собакой, попугаем или гладиолусом, но ветеринар уверил — у меня созрел вполне «симпатичный лосенок». Мне, конечно, нельзя говорить такие вещи, потому что я сразу ищу рожки и вообще нервничаю и спотыкаюсь.

Не могу сказать, что эксперимент удался и я полюбила кошек. Безусловно, не чаю души в Чаплине, могу держаться пару минут, пока в меня тыкают усами, прежде чем завопить. Честно говоря, для меня открылся целый мир, который постоянно хочет жрать. Когда «мир» выгрыз целый абзац из плохой книжки и его прямо так и вырвало — отрывком, я поняла, что у нас много общего.

Я нянчила его и растила, я целовала его пушистое все.

Пока случайно не оказалась на улице без мужа, денег, работы и всех-всех-всех.

Вот я возвращаюсь домой. Конечно, красивая, при каблуках, все дела присутствуют, в глазах печаль. У парадной стоят молодчики и разговаривают про уроки, школу и алгебру. Я захожу в лифт. Один из молодчиков юркнул со мной. Нажимаем оба на второй этаж. Он мне безо всяких обиняков и всей этой вежливости:

— А ты тоже на втором, детка? Тоже влом ходить по лестнице?

Я, мол, побаиваюсь по лестнице ходить, темно, мало ли что, споткнусь, упаду на маньяка, выйдет конфуз.

А у него, понимаете, глаза голубые, соломенные кудри, ресницы завиваются, загар такой, будто он немного чумазый, ну и кожа. Эта прекрасная кожа, когда ты еще силен в алгебре, этот румянец, когда ты забил на географию.

Выходим из лифта, и оказывается, что мы живем напротив. Пауза. Он поворачивается и говорит этим своим дерзким голосом, глазами огромными смотрит, кожей этой, уж не знаю, что ей можно делать, но делает!

— А как тебя зовут?

А я молчу, ну вы меня понимаете, потому что кожа, румянец и, черт его дери, алгебра!

— Ну, может, телефончик?

Тут я пришла в себя и говорю:

— Зачем тебе телефончик? Я ведь живу напротив.

А он как-то так неописуемо бровями повел, прищурился лихо и пожелал спокойной ночи.

Я начала открывать дверь, слыша, как он разбирается со своей. Улыбалась, как водится. Мне же по внутренним часам все сорок восемь лет, тридцать пять, восемьдесят шесть.

Закрывая уже, услышала, как он радостно закричал: «Ма-а-м! Мама! Я дома!».

Крэш-бум-бэнг.

Я стараюсь, правда, очень стараюсь. По совету приближенных к моему телу хожу на свидания и мероприятия, но, мне кажется, что за то время, пока я пребывала в моногамных отношениях, весь мир шел-шел и шандарахнулся головой о кирпичную стену и повредил себе южное полушарие, отвечающее за мужчин.

С одним старым другом пошли на профилактическую сальсу, так он запихнул мне язык так глубоко в горло, что я до сих пор кашляю. Другой решил, что уместно, если я буду платить за его коктейли и заезжать за ним. Третий делает вид, что он слепоглухонемой. Четвертый постоянно травит байки про рыбалку, а также червей. Скажите, я, правда, похожа на человека, всерьез интересующегося клевом налима? И если да, то тащите свою грязную тарелку обратно и заносите руку — я сложу голову стопкой.

Один говорит:

— Мне так нравятся твои рассказы, где ты пишешь, как упала, или сломала себе что-нибудь, или разбила.

В своем ли они уме?

Я и сама стала не своя, с тех пор как не его.

Я просыпаюсь утром голая, с больной головой, в ссадинах, на подозрительных кроватях, неизвестно где и думаю — вервульф я или алкоголик?

Я в ужасной комедии, которую купили у американских сценаристов и показывают по СТС. Ориентация во времени приказала долго жить, а реальность добавила перца. Не могу даже прийти вовремя на работу, потому что переводы часов отменили с помощью Медведева, а об айфонах честных граждан никто не позаботился, и будильник ни в чем не виноват. Он включается как умеет и совершенно непереводимый вместе с часами. Как я определяю время? Айфон звонит в девять утра, все в порядке, думаю, встаю, включаю телик, а там нет «Спанч Боба»! И точно! Достаю компьютер, а там уже десять!

Нет «Спанч Боба» — вот мои деления и стрелки.

Я — персонаж мультфильма.

Я — страх и ненависть в шерстяных носках.

Я — пятьдесят килограммов Джека. Джека Дэниэлса.

Я встала горой и села обратно.

Я пытаюсь думать, что мой котик очень плохой. Чтобы не скучать по нему и не выть в его отсутствие. Это требует лютой концентрации и нечеловеческого самоконтроля. Если бы я просто оказалась одна в ужасной ситуации, но я оказалась одна в ужасной ситуации плюс котик отошел бывшему мужу. То есть я, конечно, могу его забрать, но сначала мне негде было жить и нечего кушать, а потом у меня оказалась съемная квартира с запретом на животных (еще странно, что туда пустили вконец обослевшую меня).

Без моего плохого котика стало очень холодно. Наверное, за всю жизнь так не мерзла. Без зазрения расчехлила сегодня теплое, а также сапоги, но, думаю, время проследовать под сельдь и прочие шубы. Снова приз зрительских симпатий получает мой нетбук, который горячий, как два моих семипядных лба. Я, находясь между пылающим нетбуком и нагревающимся системником стационарного компьютера, подумываю врубить «пи-эс-пи», чтобы согреть пальцы. Вот тебе, бабушка, век технологий, вот тебе, бабушка, власть машин. Вот тебе замена теплому боку.

Наверное, никогда я так не мерзла, потому что весь этот год для меня осень. Мы расстались с мужем ровнехонько на первое сентября, и я все никак не могу перевернуть лист календаря. Я пытаюсь схорониться от холода, идущего изнутри меня, классическими способами: недавно купила себе свитер в Pull&Bear, и что вы думаете? Пришла домой, давай отрезать бирочки, а там надпись: Lonely winter. Свитер, черт побери, для одиноких. Нет уж, верните сентябрь всея Руси и октябрь головного мозга.

Я пытаюсь полюбить просыпаться от острого чувства осени. Слышу, как она хлопает входной дверью и бросает вещи на пол. Звякают бутылки и шелестят листья книг. Хоть ты и не видишь из кровати корешков, нет сомнения, что это шуршит «Ночь в одиноком октябре» Роджера Желязны, а дребезжат бутылки коньяка. Точно осень, даешь зуб на отсечение. Она заходит в комнату, и дождь начинает капать с потолка, единственный путь спасения лежит через коварные хребты, гномьи катакомбы и леса диких эльфов в волшебную страну под одеялом. Я собираюсь в путь. Дамы кидают чепчики вверх, дети плачут. Я посылаю воздушный поцелуй с отплывающего корабля Дураков и Дорог, и кто-то падает замертво.

Соль просыпается к ссоре, к чему каждое утро просыпаюсь я?

Сегодня я куплю мнемонические правила забывания людей. Только дорого, только хардкор.

Как только я уехала от мужа, начался потоп и чума, то есть прорвало канализацию и заболел наш котик. Мужчина оказался совершенно не приспособлен к прикладной ветеринарии, и я ездила к нему каждый день, вместо ветеринарии прикладывала себя. Десять уколов в день — это не шутки. Сначала Чаплин не бегал и сильно страдал, а потом уже начал уматывать от меня с инсулиновым шприцем в заднице, поэтому колоть его по сто раз на дню было еще и кардионагрузкой. Для кота. Для меня это были кардиоперегрузки, потому что больной котик, сами понимаете, я исколола себя шприцами с головы до ног, пока головы и ноги не закончились. Чаплин выздоровел, заколосился, и у меня отлегло от сердца что-то размером со слона.

О чудесное, беззаботное время, когда я ненавидела кошек, где ты?

В любом случае Чаплин хорош гусь, меня приставили к ордену, чтобы я не шаталась. Ни дня без аксельбанта. Человек-Васюхина, руки в боки, плащ на ветру, а также маска, ключи от города и злодей в помаде плачет в автомате.

Я смеюсь над собой, пытаюсь постоянно — над своими мужчинами, над своими жизнями, мне кажется, так и умру от смеха.

Кто-то говорит мне:

— По-моему, на твоих похоронах будет восемьдесят процентов мужиков, и все они будут плакать.

— Потому что все наконец закончилось?

— И можно начать жизнь заново.

Я слышу свой крик где-то глубоко внутри. Я закрываю и открываю глаза, дни мелькают как цветные картинки, моя задача не упасть, не навредить себе, не прелюбодействовать, не воровать, не убивать и носить шапку.

Я в Шерстяных Носках, округ Колумбия.

Наш технический директор женился пару месяцев назад, решил недавно отпраздновать. Чем черт не шутит, думаю, а вдруг познакомлюсь с кем. Заморочилась, взяла у Ленки утюжок, у Сашки сережки, навела кудрей, стрелки нарисовала, красота красотой.

Такси даже заказала, чтобы прическа не сбилась.

Приезжаю, оглядываюсь: клуб для школьников, все ощущения от дискотеки в одиннадцатом классе поднялись во мне за доли секунды и подкатили к горлу. Посередине зала стоит стол, на столе алкоголь и салаты. САЛАТЫ в больших хрустальных вазах, в них еще ложки втыкают, чтобы накладывать, оторочено все вялым виноградиком и плохо порезанными фруктами. Темно. На стенах написано что-то фосфоресцирующей краской, но я боюсь это читать. У меня же ПРИЧЕСКА, черт побери!

Люди ужасны. Там была упитанная дама в меховом корсете и шляпе в леопард. Это был верх проституточности, который я видела, но на фоне всего она-то была уместна, а я выделялась и сидела бельмом. Через полтора часа все стали пьяные и начали танцевать паровозиком. Я с горя тоже напилась, думала, что это место мне покажется лучше, и люди более красивыми, но все что-то еще больше плохело. Наверное, первый раз в жизни так отчетливо поняла, что это ниже моего достоинства там находиться. Какой-то юнец посадил меня в такси, и я была такова. Так обидно. Кудри же, а там такое форменное оливье.

Отправила даже Боженьке эсэмэску: «Боженька, зачем ты отправляешь меня в такие места?».

Через минуту пришло сообщение от Четвертого, начинающееся с «как мы с отцом рыбачили под Кандалакшей и шли на леща».

Спасибо, пожалуйста. Это уже не бабочки, а тиранозавр рекс, а также бронтозавр и трицератопс порхают в моем животе.

Нитрино разогналось до скорости света, а мне не во что обуться. «Ароматы кварков» — так бы я назвала линию своего парфюма.

Мне кажется, что нам нужно скинуться и вылечить всех мужчин сразу. Россия делает что-то запрещенное Европейской конвенцией по правам человека со всеми носителями XY-хромосом. Кто-то еще надеется, что заграница нам поможет, но сейчас я расскажу всю правду, переданную мне мамой с помощью средств связи.

Была у нас одна приятельница, которая работала в собесе. Такая русская женщина с косой саженью в плечах, груди и крупе. Большая крашеная блондинка, ближе к сорока, со шрамиками на плече от вакцины «хочу замуж за иностранца». То она, бедная, мыкалась в Алжире, да не взяли. Она в Турцию на амбразуру — не берут. Помоложе есть. Не унять русскую женщину, особливо к сорока годам незамужнюю. Села она на коня, да в Италию подалась на отдых. Там чудо чудесное с ней приключилось. Подъехал принц сорока пяти годков на «порше» в яблоках, одной рукой бизнесом руководящий, другой — в машину зазывающий. Английского он не знал, язык любви сплотил их, разложил диван и обесчестил. Все вышло. Она в Питер вернулась, светящаяся аки радиоактивная ворона. Принц ее визами заваливает, билеты присылает, а она только давай ездить. Так продолжалось несколько месяцев, пока язык любви не надоумил принца на ломаном английском сказать:

— Я есть приеду к тебе на Новий Гот, с мамой знакомиться, да руки просить всякие.

Счастье накрыло ее, однокомнатную квартирку с мамой, где наша героиня проживала, и пожаловало в собес.

— Не видеть вам всем меня больше, крысы вы канцелярские! — кричала счастливица. — Последние деньки работаю! А потом — фьють! Улечу от вас, увечных да сирых, в страны заморские принцессой жить, а то и королевной! Идите вы все на хрен!

В собесе крысы канцелярские призадумались. В кашу ей поплевали, да не пошли куда звали.

Канун Нового. Он прилетает. Говорит, мол, не буду в гостинице жить. Давайте к маме! В однушку на Пискаревке!

А она плохо по-английски, по-итальянски никак, а языком любви не все можно объяснить. Ну ладно, что. Наготовили они борща, селедочки под шубой, гадость заливную, «оливьешечки» таз, да прочих изысков. Приехал принц На метро покатался, в «обезьяннике» посидел, на дороге упал, в магазине нахамили ему — принимает страна.

Сидит он, борщец ест и выдает:

— БОРСЧ! Боже! Снег! Хамло! Дороги! Водка! Вы дикая страна, но великая в своих борсчах и аутентичном аду. Ой, любо-дорого. Ой, не могу, держите меня. В жопу мой бизнес в Италии глупой. Остаюсь я тут. С мамой твоей, да с борсчом будем жить, поживать, да добра наживать. Все! Пойду полку прибью, да лампочку вкручу куда попало.

Принцесса наша из собеса как сидела, да так и слегла с единственной мыслью: «Твою ж налево». На работе крысы стали еще больше шушукаться и ржать. Люди на улицах ржали. Даже я ржала, да в рот не попало. Велика наша страна и могуча. Всех фашистов если не победим, то борщом поломаем. Весь мир в идиотов понаделаем. Но в счастливых. Исключительно в счастливых. На том и стоим, сигаретку тушим.

А вы говорите. Вот такие теперь истории про принцев, такой сейчас формат.

У меня была совсем другая сказка, я вам расскажу, пока вы отвернулись и не заметили, что я открыла рот и, не покладая его, сижу.

Жила-была девочка. Совсем-совсем обычная, только во время оргазма у нее были видения. Она видела будущее. В самый пик наслаждения в мозг ей загружалась картинка с будущим, и она кричала вовсе не «Да, да!», «Еще!», а «Грядет экономический кризис!», «Завтра выйдет новое поколение айфонов», «Пробка на Рязанке!». Сначала никто не придавал этому значения, подумаешь, пробка-то на Рязанке каждый день, да и кризисы не новьё, но потом начали прислушиваться. То счастливые номера в лотерее подскажет, то выдаст, где заначка лежит, а то и с карьерой поможет. Иными словами, все стали ее использовать. А она, дурочка наша, думала, что выросла красивая и умная и все ее любят.

Слава богу, у всех есть друзья, которые знают все лучше тебя. И лучше нашей дурочки знали. Глаза открыли, уши прочистили, налили водки. Она поплакала два дня, посмотрела мультиков и решила раз и навсегда перестать заниматься сексом. Сначала думала просто не испытывать оргазм, но сами знаете. Одно лишнее движение — и все. Опасно. Жила она одна-одинешенька, пока в своем унылом бложике не познакомилась с мальчиком, влюбилась и задумалась. Как же так ей теперь заниматься сексом, чтобы не чувствовать себя использованной? Прошлась она по женским сайтам, почитала прессу и два дня ее сильно рвало. Но она посмотрела мультиков, умылась и все решила. Встретилась она с тем мальчиком и говорит:

— С этого дня мы будем заниматься сексом, а у меня будет кляп во рту, такой в стиле садо-мазо, кругленький.

— Отлично, — сказал мальчик и смутился, так как не знал, куда при таких раскладах деть эти глупые ромашки, которые он принес ей на первое свидание.

В этот же вечер они купили кляп и предались разврату. И какое было удивление девочки, когда она узнала, что мальчик во время оргазма видел прошлое. Все! Кто убил Кеннеди, Лору Палмер, были ли американцы на Луне, жив ли Элвис и даже с точностью указывал координаты Ледового побоища. И так, знаете ли, тяжко ему было. Ведь не мучился мальчик вопросами: «Кто выпил мое пиво?», «Кто ел с моей тарелки?», «Кто спал в моей кроватке с моей Машенькой?». Он даже не спрашивал «А чо вчера было-то?». Даже «есть чо?» его как-то миновало в детстве. Ибо знал он, кто пил, кто спал, кто летал и что нету вовсе ничо. Кто виноват и что делать — он тоже знал, но когда его спрашивали, он как-то мерзко хихикал и спрашивал: «А чо, есть уже ЧО, да?» И выкрикивал он это свое прошлое во время оргазма, а девочки его сразу пугались. Ну, прижимает тебя к себе парень, вздрагивает всем телом, а потом как крикнет в ухо: «ЭТО БЫЛ СТАЛИН!» или «ГАГАРИН БЫЛ ПЕРВЫЙ!». Они конечно же пугались и убегали. Сидел мальчик один-одинешенек на разобранной кровати, в куче брошенной женской одежды, наедине со своими картинками. На крики девочек в комнату заходила мама: приоткроет так дверь, посмотрит, покачает головой да в тетрадочку пойдет записывать каллиграфическим почерком, чтоб потомки разобрали: «Гитлер — еврей», «У Монро было шесть пальцев», «Славяне произошли от смеха»… А сначала-то она переживала. Закроется мальчик по юности в комнате, а оттуда крики потом раздаются: «Яблочкин придумал лампочку, а вовсе не Эдисон!», «У Попова радио украли!», «Кенедюшку-у-у уби-и-и-ли-и-и», «Тесла был гриб!», а потом у него под кроватью журналы находила с тетками. А то и дядьками.

Мальчик с девочкой так и занимались любовью в кляпах, глядя друг другу в глаза.

Понимаете, как сложно знать, что он каждый раз там у себя видит?

А ему, думаете, легко все время понимать, что она предвидела, что он узнает (ну, она почему-то раньше его кончала)?

Вот так они и спали друг с другом, смотрели друг друга и ели друг друга.

Пока не затошнило.

Бесконечное конечно. Зачерпнув ложкой последнюю каплю своих чувств с тарелки, я увидела дно наших отношений.

В детстве у меня была такая клевая тарелочка для супа, с веселым медведем на донышке, чтобы было приятно доедать до конца.

Так вот, на дне наших отношений нет ни медведя, ни веселого рисунка, и я совершенно не понимаю — зачем, твою мать, я годами это жрала.

Он говорит мне:

— Из наших отношений ушла острота.

И я думаю, мол, хвала богам Олимпа, наконец-то, ядрена кочегарка, все заживет.

Из наших отношений уже все ушли и погасили свет.

Я смотрю на пожилого мужчину в маршрутке. Он долго изучал компанию симпатичных девушек от двадцати лет, потом не выдержал и выпалил одной:

— Сосисочка ты моя, холодная!

Избранная, конечно, повращала глазами, потом засмеялась, мол, какая я — сосисочка?

Он принялся рассказывать, что это из одного старого советского фильма, там целая история, которую он развернул как пожелтевшую газету, потом вынул оттуда жену, ушедшую вместе с ребенком, и прочие засохшие вещи. Девушки отнеслись к нему с пониманием и даже не хихикали, кивали как болванчики.

— А вот есть в твоей жизни что-то хорошее? Что делает тебя счастливой, сосисочка?

— Кроме доченьки, у меня и нет ничего. Она — мое счастье, и все на этом. Такая хорошая.

Девочки вышли, мужчине и всей маршрутке взгрустнулось. Не мне, конечно, так как у меня было с собой два мушкета, а с ними совершенно невозможно расстроиться, я и гоготать-то с трудом могу прекратить.

На конечной остановке мужчина не мог встать и выйти, сидел, качался и все твердил, переходя в крик:

— Почему вы не помните, что мужчина тоже человек? Тоже человек. Мы же живые! Почему вы не помните, что мы люди? Почему для вас мужчина — не человек?!

Он адресовал эти слова стеклу, поэтому я не стала отвечать.

Ты сам-то помнишь, сосисочка моя?

Я запустила в себя нечто, и оно разбивает все во мне к собачьим чертям. Это и важно, и совершенно не имеет значения одновременно, будто прорвалась дамба, и море поглотило целый город. Плохо для сухопутных, хорошо для водных знаков. Тельцов и козерогов просьба не беспокоиться, а также остерегаться открытых окон, дверей и бутылок. Велика вероятность уйти и не вернуться.

Но у тебя все будет хорошо. Или плохо. Это не важно, потому что раньше не было даже «будет». Я знаю, что когда-нибудь осень закончится, возможно, будет цветение и прекрасные аллергии, знаменующие начало начал. Так приятно именно весной кого-нибудь разлюбить: внутри образуется немного свободного места и можно, наконец, купить тараканов побольше, которых давно присмотрел, но все как-то не решался. По ночам видится какая-то брэдбериевщина. Но это, безусловно, уже большой шаг от лафкравтовщины и эдгароповщины последних месяцев. Что-то меняется.

Пока я пишу своему плохому котику письма. Я хожу в зоомагазины, чтобы прижимать к себе хоть кого-нибудь из шерсти и перьев. Больше всего я люблю попугаев. Правда, одного, с которым я продолжительное время вела беседы о высоком и действительно важном для социума, купила какая-то сердобольная сволочь, и мне совершенно не с кем обсудить, какой гошахороший, а аленаумница.

Я люблю тебя, дорогое Мироздание, за все, что ты мне даешь, и особенно за то, что ты забираешь у меня.

Коту я теперь приходящий воскресный отец, мать и святой дух. Чаплин стал относиться ко мне с прохладцей, немного рассказывает, как у него в школе, показывает игрушки, мурчит чуть-чуть, а так… Мы ходили с ним в зоопарк, я гладила его макушку и удивлялась, как быстро он у меня вырос, какой же красивый мальчик. Девочки очень любят плохих мальчиков, а уж плохих котиков еще хлеще. Ты никогда не будешь один. Понимаешь, я живу в съемной квартире с соседкой, на птичьих правах, и мне некуда тебя забрать, мне иногда не на что себя кормить, понимаешь, я тебя не стала меньше любить, я иногда хожу в зоомагазин и смотрю на хорьков или на таз с попугаями, и думаю о тебе. Попугаи в тазу такие смешные, тебе бы очень понравились. Я не знаю, видел ли ты то, что я тебе писала, но ты прочитай, пожалуйста, или попроси кого-нибудь. Врач сказал, что у меня не будет больше котиков. Я даже рада — еще одно оправдание моей огромной любви к тебе.

Примечания.

1.

Рыжая, белый, пятнистый, черный.

2.

Здесь и далее — цит. по пер. М. Лозинского.

3.

Искаженная цитата из «Песни о вещем Олеге».

4.

«Сомнамбулический романс». Перевод Анатолия Гелескула.

5.

Гейман, Нил. Странные девочки // Хрупкие вещи. Сказки и истории / Пер. с англ. Т. Попидаева — М., ACT. 2010 г.