Не будите Гаурдака.

Светлана Багдерина. НЕ БУДИТЕ ГАУРДАКА.

Часть первая. ОШИБКА АДАЛЕТА.

Царь всея Лукоморья Василий Двенадцатый перевел дух, сдвинул съехавшую на затылок шапку Любомудра Сообразительного на протоколом и вековыми традициями предназначенное ей место, и устало покосился на колоннообразные песочные часы слева от трона.

Еженедельный прием верноподданных по личным вопросам длился уже седьмой час.

Окинув утомленным взглядом тяжелый бархан в нижней половине пузатой колбы и тающую на глазах пригоршню в верхней части, он почти умоляюще уставился на повисшего в изнеможении на церемониальном посохе всей своей сорокакилограммовой массой распорядителя, самого старого и самого старшего писаря Евсейку (До «Евсея» ему не хватало килограммов шестидесяти. До «Евсея Никандровича» — еще столько же).

— Всё?..

Тот пожал плечами и неспешно поковылял на негнущихся ногах к дверям, ведущим в приемную. Коротко выглянув за любезно приоткрытую дружинником створку, писарь нежно прикрыл дверь, устремил на царя полный скорби и предчувствий взор и покачал головой с таким горестным видом, словно там сидело еще не менее половины лукоморских верноподданных.

— Сколько?.. — с тоской выдохнул Василий.

— Один, — обреченно доложил Евсейка.

— Так проси, чего же ты!.. — воспрянул духом царь, забыв прочитать между строк написанное на писарской физиономии ожидание бури, землетрясения, цунами и мирового пожара в одном отдельно взятом месте и в одно, слишком хорошо ему известное, время.

Писарь втянул голову в плечи и покорно кивнул младшему писарчуку-стенографисту.

Тот выложил на столик чистый лист бумаги, обмакнул перо в чернила и застыл в позе нетерпеливого ожидания и готовности.

— Следующий проситель! — распахнул двери Евсейка, как ухнул с головой в тихий омут со всеми его обитателями…

Край апрельского неба за окном стал акварельно-прозрачным, потом вспыхнул, радостно залился всеми цветами праздничной радуги, но скоро, словно утомившись от буйства красок, настоянных на пьянящем весеннем воздухе, стал неспешно синеть, растекаясь густыми чернилами сначала по самой кромке на востоке, потом всё дальше и больше, и шире…

Во дворце, в покоях, комнатах, горницах и каморках зажглись лампы, свечи и лучины — в зависимости от благосостояния погружающегося во тьму и готовящегося ко сну люда — а Ивана всё не было.

Серафима, царевна Лукоморская и Лесогорская вздохнула, моргнула напряженно в последний раз, убедилась, что дальше без усилий, даже при свете негасимого на время ее болезни камина, могла продолжать чтение только кошка, и неохотно отложила на подушку книгу.

Интересно, что проще сделать: зажечь свечку или и впрямь отыскать в куче вещиц в ларце на туалетном столике кольцо-кошку? И можно ли с ним будет читать? Конечно, проще всего было бы заставить проделать одно или другое Ивана, но где ее разлюбезный муженек бродит в такой час, было вопросом третьим.

Сенька откинулась на подушку и закрыла глаза.

Хорошая вещь — апрель, но ветреная, непредсказуемо-мокрая и внезапно-прохладная… Всего-то и покатались верхом часов шесть, помокли маленько, проветрились после этого, потом даже на солнышке погрелись, и на тебе… воспаление пневмонии, или как там обозвал ее внезапную хворь придворный знахарь, тут как тут, словно кто его в гости просил.

Хотя болеть, в некотором отношении, тоже приятно, признала по зрелом размышлении царевна, особенно когда всякие хрипы-сипы и жар уже идут на убыль, а на сострадательном сочувствии окружающих это еще не отразилось.

Все вокруг тебя бегают, персики фаршированные кивями на серебряном подносе под нос подносят, мороженое подогретое, бананы в шоколаде…

Кстати, о бананах.

Сенька приподнялась и окинула цепким взглядом окрестные серебряные подносы (Любой царской дочке на ее месте первой и единственной пришедшей в таком положении в голову мыслью было бы позвать горничную. Но царевна Лукоморская и Лесогорская любой царской дочкой никогда не была, и сейчас быть ей начинать не собиралась. А применение горничных в каких бы то ни было ситуациях она вообще считала неспортивным).

Ну, естественно.

Все пустые.

И будто так и надо!..

А если она вот сейчас, вот в этот самый момент, лежит на холодной постели одна и тихо умирает от полного отсутствия не только бананов в шоколаде, но и просто шоколада и бананов по отдельности? И никому (Естественно, под обтекаемым «никому» имелось в виду вполне конкретное «кое-кому») до угасающей молодой жизни и дела нет!.. Ходит неизвестно где, а родная жена с одра болезни хоть сама на кухню за бананами не бегай в потемках! Да что бананы — тут корки сухой не отыщешь!..

Но, не успела царевна окончательно решить, начать ли ей жалеть себя, или сердиться на мужа, как дверь, тихо скрипнув, отворилась, и в опочивальню, словно одомашненное солнышко, с букетом зажженных ламп в руках вошла рыжеволосая горничная Дуньша в желтом сарафане.

— Ох, звиняйте, вашвысочество, припозднилась!.. — с виновато-расстроенным видом круглолицая девушка торопливо начала расставлять лампы по местам: две, как всегда, на стол, по одной на прикроватные тумбочки, у зеркала две, а остальные — куда фантазия подскажет. — Я ж светильники ваши чистить забирала, всё вовремя управилась, потом каменным маслом их заправлять пошла, а запасы кончились, так пока Артемка сбегал на склад, пока из бочки его накачали… А вечер уж тут как тут… Подушки дозвольте поправить, ваше высочество…

— Да ладно, ставь, ставь, сама я… — буркнула Сенька, приподнялась на одном локте и попыталась другой рукой нащупать и взбить придавленную спиной и сплющенную, как камбала китом, подушку.

— Нет уж, вашвысочество, мне дозвольте, — расселила светильники по местам и кинулась на помощь заботливая горничная. — Вы болестуете, вам покой нужен, и удобство.

— И хорошее питание, — ни на что не намекая, глядя чистым бесхитростным взором в потолок, расширила список потребностей больного человека царевна.

— Малашка с кухонными девушками сейчас вечерять вам принесут, — услужливо сообщила Дуньша и атаковала подушки с таким рвением, словно имела против них что-то личное. — Вы ж сами сказали… чтобы раньше десяти не подавали… потому что после вашего отвара простудного… вечернего… два часа пройти должно…

— Ну, сказала… но могли бы в кои-то веки и ослушаться… — Серафима блаженно откинулась на пышные, как облака, подушки и прикрыла глаза. — Спасибо.

— С нашим удовольствием, — с готовностью отозвалась девушка.

— Слушай, Дунь, — пришла в голову царевне мысль. — Тебе Иван мой нигде не попадался?

— Иван-царевич?.. — застыла в глубокомысленом созерцании прошедшего дня Дуньша. — Попадались, конечно… Сегодня утром я их в калидоре на первом этаже видала, с батюшкой евойным оне разговаривали… Потом в обед — с кучей книжек в руках, в бильбиотеку шли, не иначе…

— Нет, после обеда, я имею в виду.

— После обеда?..

Медитация повторилась.

— После обеда не видала, — пришла к выводу и с сожалением покачала головой девушка.

— Ну, ладно, спасибо тебе, ступай, отдыхай, — отпустила горничную Сенька, заслышав за дверями приближение обещанной и долгожданной процессии из кухни.

Вдогонку она хотела было крикнуть, что ежели встретит Дуньша младшего царевича, то может намекнуть, что одна дама уже замучалась его ждать, но потом решила, что дама эта ему самостоятельно всё расскажет при личной встрече, гораздо более содержательно, чем могла бы это сделать почтительная горничная, и сосредоточила внимание на осторожно вплывавшем в комнату караване поварят, груженых подносами, накрытыми серебряными колпаками.

После ужина Серафима пришла к выводу, что жизнь стала налаживаться и, если бы не одно «но», даже была бы опасно близка к почти полному совершенству…

Но это единственное недостающее «но» появляться в родных покоях упорно не желало.

И Сенька, снова отложив книжку, принялась недовольно гадать, куда мог ее любимый на ночь глядя так надежно потеряться.

Засиделся в библиотеке?

На семейном военно-политическом совете?

Уехал к князю Грановитому играть в шахматы?

Подал на развод?

Не смешно.

Время, судя по цвету неба, вернее, по полному его уже отсутствию, не меньше десяти, а милого супруга — ни в одном глазу.

Может, что-то случилось?

Что никто не удосужился рассказать ей?

Царевна нахмурилась и села в кровати.

Интересно, если сейчас она оденется и отправится на поиски бесследно пропавшего четыре часа назад мужа, это будет выглядеть глупо или очень глупо?

Она представила, как ходит по дворцу, заглядывая во все палаты, комнаты, горницы и каморки, расталкивая и расспрашивая недоумевающий сонный народ, не видали ли они Ивана, а где-то вслед за ней, встревоженный и озадаченный, ходит Иван и повторно расталкивает и расспрашивает тех же самых людей, не проходила ли здесь его исчезнувшая таинственным образом на ночь глядя прямо из покоев жена… и снова спряталась под одеяло.

В конце концов, ее муж — взрослый человек… и вполне может пропадать по четыре часа подряд без объяснения причин… по крайней мере, он так думает… и будет еще думать ровно столько, пока не вернется назад… Да и, если разобраться, что с ним… нет, скажем так, что даже с ним может случиться в родном дворце среди бела дня… сера вечера… черной ночи… когда кругом полно всяких бояр, придворных, прислуги, стражи и разных прочих приживалок, которые только и ждут хоть какого-нибудь чиха от царской семьи, чтобы наперебой сказать «будьте здоровы» или вытереть им нос?.. Да если даже он и задержался у Граненыча, что с того… Кажется, такое обилие внимания к моей нездоровой персоне дурно отразилось на характере… Если в течение десяти минут вокруг меня никто не суетится, не пытается накормить, измерить температуру или поправить подушки, я чувствую себя покинутой… Кошмар… Я становлюсь мнительной, как эта… жена Василия… Елена Прекрасная…

Еще немного — и начну… начну…

Это…

Спать…

К неуверенному Сенькиному удивлению, исподтишка перебиваемому гнусненьким злорадным «так и думала», с наступлением утра милого в спальне не обнаружилось. Но не успела она сему факту возмутиться, удивиться или проявить еще какую-либо реакцию, как дверь гостиной слегка скрипнула, и по ковровой дорожке, ведущей к спальне, глухо зазвучали тяжелые, но осторожные шаги.

Серафима, не отрывая глаз от двери, нащупала и подняла с подушки фолиант и прицелилась.

В косяк постучали.

— К-кто там?.. — разочаровано опустился на одеяло несостоявшийся снаряд.

— Это я, Димыч, — раздался голос среднего брата Ивана. — Сима, лапа, окажи с утра пораньше деверю любезность: пни супруга в левый бок, он, сурок, уже полчаса как на смотр на плац опаздывает.

Сердце Сенька екнуло и пропустило такт.

— Дим, войди, пожалуйста, — спокойно, словно ничего не произошло, позвала его Серафима. — На поговорить по-быстрому.

— А… ничего, что я так?.. без фанфар?.. — засмущался вдруг Дмитрий-царевич.

— Входи-входи, — натянула она одеяло до подбородка.

Через пару минут Иванов брат, недоуменно хмурясь и пожимая плечами, быстро вышел, прикрыв за собой дверь, а царевна, растеряв остатки сна, смахнула одеяло… и была перехвачена сначала дядькой Елизаром — ее лечащим знахарем, потом Дуньшей с отрядом сенных девушек и с туалетными принадлежностями наперевес, а после — кухонной командой с завтраком.

Едва дождавшись, пока дверь спальни захлопнется за последним поваренком, Сенька выпрыгнула из кровати и принялась торопливо одеваться. С непривычки от резких движений и вертикального положения заполошно кружилась голова и бросало из стороны в сторону, но это было терпимо и, если верить дядьке Елизару и собственному опыту, скоро (В пределах недели. Воспаление пневмонии, как гласил официальный диагноз, поставленный Елизаром — серьезное заболевание) должно было пройти.

Платяной шкаф в дальнем углу комнаты распахнулся, и царевнина рука с сомнением зависла между рядами придворных нарядов, при надевании требующих ассистирования роты горничных, и старыми добрыми штанами и рубахой в углу, ввергающими одним своим видом эту самую роту в предынфарктное состояние.

Выбор был сделан в одно мгновение, и еще через несколько минут полностью готовая к самым коварным поворотам судьбы царевна уже вовсю рылась в объемистом малахитовом ларце, лихорадочно перетряхивая побрякушки и сувенирчики, скопившиеся за почти полгода их с Иваном странствий по Белому Свету.

Не то, не то, не то, не то…

Кольцо-кошка попробовало укатиться, но было перехвачено и мгновенно насажено на палец — некогда возиться…

Не то, не то, снова не то…

Окончательно растерявший лечебную силу перстень старого Ханса тускло блеснул древним серебром, был привычно-безнадежно примерян на два пальца и отложен направо, в быстро растущую кучу ненужных предметов (Оказался слегка мал. А на один палец — велик. Нет в жизни гармонии).

Не то, не то…

Вот.

Приспособа, сделанная прошлым летом специально для подобных ситуаций ее троюродной бабушкой Ярославной, называемой отдельными малообразованными суеверными личностями «бабой-ягой».

«Иваноискатель».

На спиле ствола молодого деревца толщиной сантиметра полтора, сучком с вилкой на конце закреплялась неподвижно каплеобразная стрелка из сосновой коры. Но стоило только сучок слегка потянуть, как стрелка тут же приходила в движение и, покрутившись несколько секунд, словно шустрая гончая, острым концом указывала в сторону текущего местонахождения ее единственного и неповторимого.

Опробовано и одобрено многократно.

Радиус действия — несколько километров, в нашем случае — в пределах города.

Точность…

Ну, уж мимо собственного-то мужа она не пройдет.

И довольная премного собой и своей сообразительностью Серафима освободила стрелку.

Не произошло ничего.

Не веря своим глазам, она потрясла приборчик, покрутила вокруг всех возможных осей, потом снова зафиксировала забастовавший кусок коры и снова освободила…

Ничего.

Медленно и обиженно моргая и хмурясь, царевна выпятила нижнюю губу и повертела иваноискатель перед своим носом, придирчиво выискивая причину неисправности. Ведь даже если стрелку потерять, сучок сломать, а спил намочить, то после восстановления конфигурации — проверено в полевых условиях! — устройство продолжало работать!..

В чем же дело?

Неужели…

Не может быть!

Как он смел!..

Без меня!..

Один!..

И куда?

А если всё-таки с ним что-нибудь случилось?

Эта простая мысль словно окатила раскипятившуюся было Сеньку ведром холодной воды.

Если произошло что-то неожиданное, срочное, отчего он был вынужден спешно покинуть город?..

Настолько спешно, что не взял ни меча, ни кафтана, и никому (Кому это — «никому» — наверное, пояснять не надо) не сказал ни слова?..

Но почему же иначе Ярославнина штуковина на него не реагирует?

Ведь не может же быть, чтобы он… чтобы его…

Дура.

Конечно же он жив.

И нуждается в моей помощи.

Сборы были короткими: торопливо завершить одевание по сезону, поспешно нагрести денег из секретера в карманы и кошельки, проворно отыскать и прицепить на место меч и колчан, стремительно чиркнуть пару слов всем заинтересованным ее отсутствием лицам — и опрометью выскочить в гостиную.

— Эй, подъем, засоня, уже два месяца, как весна на улице! — Сенька вцепилась в свисающие со шкафа роскошные шерстяные кисти цвета кофе с молоком, изо всех сил дернула на себя и ловко отпрыгнула в сторону.

В следующее мгновение на то место, где она только что стояла, с антресолей обрушился Масдай.

— И что это, по-твоему, ты такое творишь?! — безмолвные еще минуту назад покои заполнил грохот переворачиваемой табуретки, опрокидываемой подставки, низвергающегося с нее каменного цветка, и возвышенный в сонном негодовании шершавый голос.

— Масдаюшка, лапушка, потом объясню, — бегло протараторила, царевна, лихорадочно раздирая и растворяя еще запечатанное на зиму окно. — Иван пропал.

— Если ты с ним обращалась так же, как со мной, то не нахожу в этом ничего удивительного, — сухо прошелестел злопамятный шерстяной голос из глубин скатанного ковра.

— Если я найду его, и выяснится, что причиной его пропажи стала какая-нибудь ерунда, то он еще позавидует тебе, — сквозь зубы, но от всей души пообещала Серафима, закрепила створки рамы крючками на стенах, быстро раскатала свое воздушное судно на полу и кинула на него мешок с припасами.

— Что-то серьезное? — неохотно полюбопытствовал ковер.

Сенька бухнулась посредине, поджала ноги по-тамамски и взяла наизготовку иваноискатель.

— Серьезней некуда! Погнали, скорей!

— Мяту хоть стряхни… и моль дохлую… — всё еще недовольно, с легкой тенью обиды прошуршал ковер, сладко потянулся складками, сонно пожал ворсинками, томно расправил кисти и осторожно поднялся на метр от натертого мастикой узорчатого паркета.

— По дороге стряхну, — нетерпеливо отмахнулась Сенька. — Скорей давай, до городских стен — и по спирали вокруг. Будем круги нарезать, пока прибор на него не сработает. Не мог он далекой уйти за вечер и ночь… надеюсь…

— Как скажешь, — пожал кистями Масдай, бережно приподнял края и плавно, будто орел, поймавший восходящие потоки, выскользнул в распахнутое окно.

Нарезание кругов продолжалось гораздо дольше, чем царевне того хотелось бы.

Прошло утро, протащился мимо полдень, исподволь подкрался вечер… Внизу проплывали, сначала чередуясь, а потом бесхитростно сливаясь в одну бесконечную полосу леса, деревни, поля и дороги. По дорогам проходили, не поднимая голов, или отчаянно пялясь и тыкая пальцами в невозмутимо парящего Масдая купцы из торговых обозов, крестьяне со своих телег, дружинники верховые и пешие, и просто странники — калики перехожие. Юг сменялся востоком, север — западом, а тот снова югом — ничего нового в географии за время ее поисков придумать не успели — а деревянный прибор оставался невозмутим и спокоен, словно забыв о своем назначении, или вовсе утратив после зимовки в ларце главную и единственную функцию.

При мысли об этом Серафиме становилось не по себе.

— Нечистая тебя раздери… — отчаянно трясла она то и дело нехитрую деревянную конструкцию. — Ну, действуй же, действуй, действуй!.. Ищи!!!..

Но безразличная приспособа оставалась глуха к ругани, уговорам и мольбам, и первый день без Ивана плавно и безнадежно перетек в первую ночь.

Не колеблясь ни секунды, Сенька надела бы кольцо-кошку и продолжила поиски и без помощи устало окончившего смену солнца и бессовестно прогуливающей работу луны, но с затянутого вдруг и сразу тучами неба стал накрапывать мелкий дождик, грозящий вот-вот перейти в крупный ливень. Масдай взбунтовался, и пришлось сделать привал в первой попавшейся деревеньке.

Постоялого двора там не было — если посчитать, там и простых-то дворов было негусто — но ужин и место на полатях спустившейся с неба супруге наследника престола нашлось.

С первыми лучами отдохнувшего за ночь светила она расплатилась с гостеприимными хозяевами, волоком вытащила сонно бурчащего, пригревшегося на печи Масдая на крыльцо, и поиски были продолжены.

Когда ближе к полудню тупо застывшая в одном положении стрелка очнулась от вечного сна и лениво шевельнулась, Сенька не поверила своим глазам.

— Стой!!! — осипшим от долгого молчания голосом выкрикнула она, и ковер послушно завис в воздухе.

Стрелка повернулась вправо, потом влево, словно принюхиваясь, и, наконец, определившись во мнении, твердо указала на север.

Серафима бережно положила ярославнино приспособление на ковер и в радостном предвкушении праздника воссоединения семьи потерла озябшие руки.

— Нашелся? — не утерпел Масдай.

— Ага, — удовлетворенно кивнула царевна. — Давай строго на север. Да поскорее.

— А если проскочим? — забеспокоился ковер.

— Тогда стрелка покажет в другую сторону, и мы возьмем его в вилку, — довольная собой, прибором, Масдаем и всем Белым Светом, охотно пояснила Сенька, проверила, как вынимается меч из ножен, положила рядом с собой пару метательных ножей и натянула тетиву на лук.

— А, может, ты с ним сначала просто поговоришь? — без особой надежды быть услышанным, проговорил Масдай. — Так-то ведь он человек замечательный. Всегда ноги вытирает… крошки сметает… пирожки не роняет на спину…

— Разберемся, — легла на ковер, зажимая прибор в пригоршне, и свесила голову царевна. — Давай, дуй вдоль дороги.

И ковер дунул — только ветер в ушах засвистел.

Километров через десять стрелка резко изменила направление.

— Стой!.. — хлопнула Масдая по ворсистой спине Серафима и окинула недоуменным взглядом дорогу внизу.

Путники, перемещающиеся по изрядно раскисшей после ночного дождя федеральной трассе «Лукоморск-Синьгород» то ли устали бороться с полужидкими колеями, то ли подобрались как один нелюбопытные, но на пронесшийся над их головами метрах в десяти и зависший подобно маленькому облачку неправильной формы (Для облачка прямоугольник — самая неправильная форма) ковер-самолет внимания никто не обращал.

Сенька приказала Масдаю двигаться в обратном направлении медленно-медленно, снова свесила голову и принялась сосредоточенно и методично оглядывать всех встречных-поперечных, одновременно не выпуская из виду и самоуверенно указывающую теперь в строну Лукоморска стрелочку.

Людей на дороге было немало.

Много на дороге было людей.

Но на ее разлюбезного супруга, как специально, ни один из путешественников не походил даже отдаленно.

На юг тащится по разбитой колее крестьянская телега, груженая новыми бочками.

В отдалении за телегой мужик гонит-погоняет флегматичную рыжую корову с таким же теленком — наверное, на послезавтрашний базар в столицу успеть хочет.

Вслед за коровой не спеша едет на соловом коне чернявый усатый парень в кафтане царского гонца, прижимая к груди сумку с гербом.

За ним тянется обоз с лесом. Бородатые пожилые возчики, поплевывая семечками, ворчливо понукают — больше для проформы, чем для скорости — коренастых лохматых лошадей. Опытные лошади не принимают их посулы скорого кнута всерьез и лишь походя отмахиваются хвостами да отфыркиваются через плечо.

Навстречу им, кто медленно, кто поскорее, идут и едут те, кому столица наскучила.

Ковыляет бойко на север, подтянув подол, рябая старуха с выводком внучат.

За ней хромает седой коробейник, уткнувшись носом в один из своих лубков.

Нетерпеливо подпрыгивая на козлах одноконной коляски с поднятым верхом из промасленного сукна, выглядывает просвет во встречном трафике маленький пухлый старичок, судя по одежде — управитель загородного имения какого-нибудь столичного боярина. Беглый взгляд под полог пассажиров у него не обнаружил.

Безмятежно озираясь по сторонам, направлялся куда-то на вислобрюхом гнедом мерине коренастый крестьянин.

С дрожью и трепетом вглядывалась Серафима в каждое новое лицо: Иван?.. Иван?.. — и с всё возрастающим разочарованием и отчаянием каждый раз убеждалась, что и этот, и следующий человек, и следующий за следующим — не он.

Вдруг стрелка прибора дернулась и резко повернулась на сто восемьдесят градусов.

— Стой… — сердито скомандовала царевна Масдаю. — Проскочили…

— Как?.. — удивился ковер. — Но я ведь чувствую, что он где-то в этом районе…

— Где? — жадно уцепилась за слова ковра царевна.

— Не знаю… — после недолгого молчания обескуражено призналось ее воздушное судно. — С одной стороны — вроде чую… А с другой — как бы и не вижу… Может, его и впрямь здесь нет? По-крайней мере, я не заметил…

— Не ты один, — хмуро пробормотала Сенька, задумалась на мгновение, и послала его в обратном направлении.

С точно таким же результатом.

Мужик с коровой, бабка с внуками, гонец, старичок на коляске, крестьянин на мерине…

И никого похожего.

Царевна втянулась на ковер и уронила голову на стиснутые кулаки.

Что произошло?

Сломался приборчик?

Как-то странно он сломался…

Иван загримировался?

В старика? Или в корову?

А, может, его заколдовали?

Ерунда, конечно, кому надо его заколдовывать, но если даже принять это предположение за рабочую гипотезу, то всё равно никто из путников никаким боком не походил на колдуна и умыкаемую им насильно жертву.

Ну, разве только мужик с коровой…

Интересно, Ивана можно было превратить в корову, или только в быка?

А, кстати, какого пола у крестьянина был теленок?

Чушь какая… Что я несу… Конечно, это сломалась треклятая приспособа, чтоб ее короеды сгрызли!..

Но что теперь делать?

Кажется, это вопрос она произнесла вслух, потому что Масдай слегка пошевелил кистями и предложил:

— Может, отлетим подальше в сторону, ты закрепишь стрелку, потом отпустишь снова, и посмотрим, что получится?

За неимением иных идей мысль верного ковра была принята к исполнению.

— Давай тогда сверни налево, километров на… Интересно, пять километров — это уже «подальше», или еще не слишком?

— Проверим, — философски пожал кистями Масдай, и без дальнейших обсуждений сорвался с места.

Для верности они отлетели от шоссе на десять километров.

Зависнув над маленьким лесным озерцом, Масдай обратился к царевне:

— Ну, что? Попробуешь? Или еще отлететь?

— Попробую… — вздохнула, томимая дурными предчувствиями Сенька и с замиранием сердца освободила стрелку.

Покрутившись недолго, та уверено уставилась на запад, в сторону невидимой отсюда дороги.

— Ну, что? — нетерпеливо поинтересовался ковер.

— Возвращаемся к шоссе… — бесцветным голосом ответила Серафима. — Может, сейчас найдем…

Но и на этот раз иваноискатель привел их к уже знакомой компании, двигающейся по заполненной народом и грузами дороге плотной кучкой.

Розовощекий старичок в повозке недовольно хмурился на встречный трафик.

Бабка с четырьмя пострелятами младшего школьного возраста, успевшими вымазаться в дорожной грязи и теперь норовящим повиснуть и прокатиться на задке стариковского тарантаса, громогласно и витиевато внушала им, что такое хорошо и что такое плохо.

Зажиточный крестьянин, подставив бородатый лик ласковому весеннему солнышку, восседал на своем флегматичном скакуне со спокойствием статуи глухого Будды.

Хромой задумчивый коробейник закончил разглядывать последний лубок, порылся на ощупь в коробе за спиной, выудил маленькую толстенькую книжицу и углубился в нее, едва не утыкаясь высокой нелепой шапкой в круп шествующего впереди мерина.

За поворотом из-за леска показался перекошенный щелястый забор, потемневший от времени и недавних дождей сарай, и с десяток дымков за ним.

— Деревня Козьи Поляны… — печально сообщила Масдаю Сенька после беглого взгляда на карту. — Дальше развилка…

— Давай еще раз туда-сюда пролетим? — предложил ковер.

— Ну, давай… — без особой надежды на успех согласилась царевна. — Туда, сюда, а потом обратно. А я на стрелку смотреть стану…

За то время, пока их маленький поисковый отряд маневрировал да примеривался, стрелка своего мнения не переменила, а старые знакомые, приглянувшиеся по какой-то неведомой простым смертным причине ярославниному приборчику, успели добраться до переполненного голодными и усталыми путешественниками постоялого двора и потеряться в утробе огромного трактира.

Оставив Масдая под присмотром ошалевшего конюха, Серафима, не спуская глаз с прибора, непреклонно указующего в одном, только ему понятном направлении, осторожно вошла в общий зал и пробежала цепким взглядом по особам посетителей.

Кроме давешних путешественников, замеченных ранее на дороге, ни с беглого первого, ни с придирчивого второго, ни с отчаянного третьего взгляда знакомых лиц в зале обнаружено не было.

Старик, коренастый мужик — по понятным причинам, уже без мерина, коробейник и старушкино семейство расположились тесной кучкой за одним маленьким, засыпанным крошками и закапанным похлебкой и подливкой столом.

На который, недолго думая, и указала стрелка.

— Что пить-кушать будем?.. — подплыла к вновьприбывшим дородная румяная трактирщица — реклама собственной кухне, и любовно принялась наводить на столе чистоту мокрой тряпкой, методично смахивая крошки на колени гостей. — Имеется свекольник с козлятиной, рассольник с козлятиной, щи с козлятиной, козье рагу с овощами, козьи отбивные, котлеты из мяса коз…

Похоже, в деревне, в полном соответствии с названием, из крупного рогатого скота имелся только мелкий бородатый.

— …чай с козьим молоком и козье молоко без чая, — без запинки закончила декламацию меню трактирщица. — Чего кому нести?..

Сенька не стала дожидаться ответов, а положила в шапку забастовавшую приспособу — подальше от любопытных посторонних глаз — и отправилась вдумчиво и не спеша обходить подозрительный стол по периметру.

Прошла мимо бабки…

Нет…

Мимо одного внука… второго…

Нет…

Мимо мужика…

Стрелка индифферентно закосила куда-то по диагонали и вправо.

Мимо старика…

Что?!..

Не может быть…

Стрелка дрогнула и торжествующе указала в широкую пухлую спину, обтянутую потертым зеленым суконным кафтаном.

Это — Иван?..

Сенька, недоуменно хмурясь, украдкой заглянула деду в лицо, прощупывая смятенным взором каждую черточку, волосинку и морщинку…

Если бы кто-то прямо сейчас попросил ее найти между ним и ее благоверным сто девяносто девять отличий, она бы справилась с заданием за полминуты.

Заколдованный, загримированный или искусственно состаренный — этот человек не имел с ее пропавшим супругом ничего общего.

Дурацкая приспособа…

В урну ее!

В печку!

В топку!!!..

Раздраженно, царевна скомкала шапку, сердито двинулась к стойке под напором новой партии оголодавших путников… и тут ее осенило.

А если приборчик указывал не на старичка, а на того, кто сидит напротив него?

Напротив, стиснутый между старшим внуком и корпулентным обладателем мерина, сидел, уткнувшись длинным носом в тощую книжку с аляповатыми картинками, печальный коробейник.

Серафима с сомнением окинула его оценивающим взором.

Конечно, с ее Иванушкой его роднила только страсть к чтению в любом месте и положении, но ведь даже такое незначительное нечто лучше, чем совсем ничего!

Обогнув старательно перепинывающихся под столом и шкодно при этом хихикающих старших мальчишек, царевна остановилась за спиной книгочея и исподтишка глянула на стрелку.

Попадание.

Для исключения погрешности она сделала шаг к крестьянину и снова покосилась на прибор — стрелка упорствовала в изначальном решении.

Обескураженная, она замерла, почти не дыша, за тощей сутулой спиной.

Значит, Иван — это он?

И что теперь делать?

Обнять, поцеловать, огреть книжкой по кумполу?

Серафима наклонилась над оттопыренным ухом коробейника, еле выглядывающим из спутанных зарослей давно не стриженой прически, и нерешительно прошептала:

— Иван?..

— Что?.. — встрепенулся и растерянно закрутил головой коробейник с видом человека, внезапно и грубо вырванного из объятий сладчайших грез. — Кто?.. Где?..

— Иванушка? — всё еще не веря себе, ему, прибору, и вообще никому, неуверенно повторила царевна. — Это… ты?

К ней медленно повернулось худое небритое удивленное лицо.

— Ну, я…

— Ваня…

— Рассказывай, парубок. Что ты хотел? Книжку? Лубок? Ниток клубок? Шелку? Иголку? Из кости полку? — привычно заговорил рекламными стихами бродячий продавец, безразлично глядя куда-то мимо царевны. — Тебе прямой сейчас товар показать, или подождешь, пока червячка Хромой Иван заморит? А то я ведь полдня по распутице тащился, оголодал, как зверь лесной. Кишка кишке бьет по башке, можно сказать.

— Иван… Ты меня не узнаешь?.. — панически чувствуя всеми фибрами души, что предприятие ее проваливается на глазах, и чем дальше, тем глубже, всё же не сдавалась царевна, и в иллюстрацию своих слов повернула физиономию в полупрофиль, в профиль, потом снова в анфас. — Узнаешь?..

— Я?.. — озадаченно сфокусировал взгляд на огорченной физиономии незнакомого отрока и захлопал чернявыми ресницами мужичок. — Извини, парень… Что-то не признал… А мы разве знакомые с тобой?

Быстро обдумав этот вопрос и придя к выводу, что полгода с лишком замужества можно с некоторой натяжкой назвать знакомством, Сенька утвердительно кивнула.

— Знакомые. В последний раз мы два дня назад виделись. В Лукоморске. Ну?..

— Чего — ну? — недоуменно уточнил Иван.

— Ну — вспомнил?.. — чувствуя в своих руках тяжесть холодеющего трупа только что скончавшейся надежды, умоляюще уставилась ему в карие очи царевна.

— Не бывал я уже месяца три в столице, парубок. Обознался ты. Извини, хороший, — необъяснимо чувствуя себя виноватым, пожал плечами Хромой Иван, но тут же спохватился (Сантименты — сантиментами, а коробейника ноги да язык кормят) и продолжил: — Но если тебе иголки нужны, или пуговицы, или вот книжка интересная — про то, как розы зимой выращивать — ты только подожди, пока я перекушу…

— Н-нет, спасибо, не надо иголки, и розы не надо…

Интересно, если сейчас пуститься в описание обстоятельств их знакомства, ее сочтут пьяной или сумасшедшей?

Проверять это, даже на ее отчаянный взгляд, вряд ли стоило.

И она, расстроенная и разочарованная, медленно выпрямилась, пожелала спокойным ровным голосом коробейнику приятного аппетита, и, не видя ничего перед собой, налетая на входящих и покидающих трактир путешественников, вышла во двор, сжимая в руках скомканную шапку с предательски-бесполезным прибором.

Первая, последняя и единственная ниточка, которая должна была привести ее к безвестно сгинувшему среди бела дня супругу, обратилась в ее пальцах в дым и развеялась без следа (Перед закрытой на десять замков, заколоченной и заложенной кирпичом дверью. При этом не без основания подозревая, что хозяин давно уже выбыл в неизвестном направлении).

Что делать теперь?

Естественно, вне конкуренции по простоте и действенности был бы вариант лететь опрометью назад, и сразу — к Ярославне, за помощью — магической ли, или в виде нового приборчика. Но как раз за несколько дней до ее болезни та прилетала в Лукоморск погостить, и как-то мимоходом упомянула, что в конце второй декады апреля собирается навестить Высшую Школу Магии Шантони — забрать нового практиканта перед весенней сессией.

Они тогда обрадовались… передали с ней кучу гостинцев и приветов Агафону…

Вылететь в Шантонь она должна была как раз пару дней назад.

К-кабуча, как любит говаривать в таких случаях один специалист по волшебным наукам.

Что такое «не везет» и как с этим бороться…

Присев у теплой от солнечных лучей стены конюшни на ярко-зеленый островок молодой травки, царевна обняла одной рукой коленки, и стала с видом исследователя на пороге великого открытия вертеть в другой забастовавший иваноискатель.

Ну вот что могло в этой треклятой деревяшке испортиться?!

Не мочила, не роняла, не садилась на нее, гвозди ей не забивала…

Может, действительно стоит попробовать что-нибудь сломать, а потом заменить и проверить, как будет работать?

Самое простое — вилочка.

Сказано — сделано.

Через десять минут кандидатка в новые запчасти была найдена в куче обрезанных яблоневых веток у соседского забора, заботливо ошкурена, остругана в размер и тщательно прилажена на надлежащее место.

Настал волнительный момент первого испытания.

Затаив дыхание, Сенька дрожащей рукой вытянула новую вилку, освобождая стрелочку для новых дерзаний и свершений…

Из дверей трактира, рассеянно дожевывая на ходу рогалик с маком и запивая его чем-то из желтой керамической кружки, торопливо вышел знакомый старичок в зеленом кафтане.

Стрелка, не раздумывая ни мгновения, дернулась, ткнула в него острием и замерла, как прибитая.

Ну через пень же твою да в коромысло, а!!!..

Из трактира вслед за дедком выскочила растрепанная служанка, сердито отобрала у него кружку и, погрозив пальцем, также вприпрыжку скрылась в полутьме зала, расплескивая на затоптанный пол недопитый чай.

Старичок недоуменно поглядел на нее, на опустевшую руку, потом на остатки рогалика, запихнул его целиком в рот и, вытирая обсыпанные приставшим маком пальцы о бока кафтана, решительно направился со двора.

Даже обновленная, приспособа не сводила с него стрелки.

Не зная, что дальше думать и делать, Серафима уныло поплелась за ним.

Далеко за старичком ходить не пришлось: он отошел на два дома направо, постоял с полминуты, тупо глядя на кузню, потом вернулся к постоялому двору, встал к нему спиной, пошевелил губами, похмурил брови, повернул налево, миновал два дома и оказался перед продуктовой лавкой.

Кажется, на этот раз результат его устроил, потому что дед удовлетворенно хмыкнул, кивнул своим мыслям и, доставая из кармана пухлый, как и он сам, кошель, нетерпеливо шагнул в гостеприимно распахнутые двери.

Серафима, дивясь отстраненно всей очевидной нелепости своих действий, подкралась к открытому окошку и притаилась сбоку, смутно надеясь вот-вот услышать нечто потрясающее, что укажет на рассеянного дедка как на заколдованного Иванушку или, как минимум, на причину неисправности ярославниного приборчика.

Но и эта надежда отправилась по стопам всех предыдущих.

Старик банально и неинтересно купил козьей колбасы, козьего молока, козьего сыра, козьего творога, козий окорок, меда с козлобородника, квашеной капусты, несомненно, в свое время недоеденной козами, а также каравай в виде козьей головы, и, напоследок, пустой туес, на удивление с козами не связанный никак.

Расплатившись, он раскланялся с лавочником и поспешил назад, на постоялый двор, в сопровождении нагруженного туесами и свертками мальчишки лет десяти. У ворот конюшни его уже ждала готовая к продолжению пути повозка.

Через пять минут она уже влилась в бесконечный поток путников на большой дороге за околицей и растворилась в нем.

Смеркалось.

Запад играл и переливался всеми оттенками сиреневого и розового. Нерешительно зудели над болотом немногочисленные ранние комары. Заливались восторженным кваком при одной только мысли о грядущем создании семьи лягушки. Черными пиками пронзали прозрачный вечерний воздух раскачиваемые легкомысленными стрекозами листья прошлогоднего камыша.

С востока накатывалась ночь.

Время сделать привал, решил старик.

Конечно, мокрый голосистый островок суши посреди бескрайнего болота не сравнить было с веселой лесной опушкой, уютной полянкой или гостеприимным стогом сена в чистом поле, не говоря уже о пределе мечтаний усталого путника — постоялом дворе… Но, к смущению своему, задремав на пустынной дороге, он позволил лошади провезти себя мимо всех привлекательных мест для ночевки, услужливо возникавших на его пути после того, как он свернул с шоссе. И поэтому сейчас перед ним предстал незамысловатый выбор всего из двух вариантов: расположиться лагерем посреди топи, или спешно возвращаться по пропадающей в быстро сгущающихся сумерках гати на несколько километров назад.

Сердито буркнув что-то оскорбительное то ли в адрес лошади, то ли болота, то ли всего Белого Света в целом, дедок кряхтя выбрался из повозки и раздраженно огляделся.

О том, чтобы развести на ночь — или хотя бы на вечер — костер речи не было: из горючих материалов под рукой была только коляска.

Хмуро вспоминая, едят ли лошади камыш и осоку, дед распряг Рыжую и привязал к притулившемуся у самого края гати упитанному, но кривобокому дереву, по виду — гибриду плакучей ветлы и карликового баобаба — покрытому от корней до макушки, как пледом цвета хаки, пестрыми лохмотьями лишайника. Отпускать на ночь посреди трясины лошадь, даже — или тем более? — стреноженную, было бы верхом рассеянности даже для рассеянного пенсионера.

Исподтишка понаблюдав за осуждающе поджавшей губы и косящейся на него кобылой, старичок неохотно пришел к заключению, что лошади болотной флорой всё-таки не питаются («Не забыть пополнить запасы в ближайшей деревне. Записать бы надо… Гром и молния, куда опять задевался мой блокнот? И грифель?..»). Вздохнув, он высыпал в холщовую торбу остатки овса и привязал ее к морде Рыжей.

— В следующий раз, если рассчитываешь на траву, будешь знать, где на ночь останавливаться, — строго погрозил он ей пальцем. — И нечего со мной в гляделки играть. Сама себя наказала, кобыла непутевая.

— Ква-ква-ква-ква-квабыла… — подхватили со всех сторон новую песню обитатели топи и понесли в народ.

Лошадь, пристыженно осознав свою вину, опустила глаза и, полна раскаяния, покорно захрупала ужином.

— Вот так-то, — всё еще не слишком любезно буркнул ее хозяин, забрался в коляску и принялся извлекать из-под скамейки туеса и свертки.

После целого дня скачек по ухабам не одна кобыла была голодна как волк.

— Сыр… козий… окорок… тоже… каравай…

— Ква-ква-ква-кваравай… — согласно выпевал вокруг лягушачий хор.

Перечисляя себе под нос меню сегодняшнего вечера, старик по очереди разворачивал узелки, открывал неотличимые друг от друга туески, и выкладывал на скамейку рядом с собой купленные утром в деревне продукты.

— Так… а это тогда что? Капуста? Квашеная…

— Ква-ква-ква-квапуста… Ква-ква-ква-ква-квашеная… — захлебывались в экстазе болотные жители, забыв, что к капусте, тем более, квашеной, они совершенно равнодушны.

— Или проквашенная? Судя по запаху?.. — недовольно принюхался старик. — А, нет, это мед… козий… козлиный… или как он там? В таком случае, капуста может быть здесь… Ага… А это тогда, наверное, моло…

Плотно притертая крышка очередного туеса открылась со звонким хлопком, и тут же со дна берестяной посудины, словно выброшенный катапультой, вылетел темный комок и плюхнулся на дно повозки.

Старичок ахнул, взмахнул руками — но беглец, не теряя ни секунды, снова взвился в воздух и неуклюже хлопнулся на топкую землю.

— Стой!!! Куда?!.. — смахнув на дно коляски едва накрытый ужин и даже не заметив, дед молнией рванулся вслед за утеклецом, но зацепился ногой за порожек, и стремглав вылетел наружу — руки вытянуты вперед, ноги назад, не хуже любой лягуши. — Сто-о-о… ой!!!..

Лягушачий хор нестройно квакнул в последний раз и испуганно замолк, а удивленный закат обогатился новыми красками и звуками — из глаз распростершегося в болотной грязи дедка снопами полетели искры в соответствующем случаю акустическом сопровождении.

— Где?.. где он?.. — перед глазами еще вились золотые звезды вперемежку с черными кругами, а старик уже яростно зашарил руками вокруг. — Иван? Царевич? Ты где? Иван, вернись немедленно! Я приказываю!.. Вернись сейчас же!.. Ты не имеешь права!..

Под боком у деда что-то слабо шевельнулось.

— Иван?.. — он сунул руку под себя, и пальцы его осторожно сомкнулись на маленьком холодном влажном тельце. — Иван…

Старичок перекатился на бок, поднес руку с пленником к лицу и облегченно перевел дух.

— Юный остолоп… — от души, но беззлобно ругнулся он в морду оглушенной лягушке. — Напугал-то как!

Перед носом его в мокрую кочку с глухим чавком вонзилась стрела.

— Что э?..

Но не успел чародей ни договорить, ни повернуться, как вторая стрела пригвоздила к другой кочке за его затылком свалившуюся шляпу.

— Не двигаться. Не говорить. Руками не махать, — угрожающе прозвучал с небес ледяной голос, и тут же третья стрела впилась в хлюпкую твердь островка над чародейской макушкой для подтверждения серьезности намерений стрелка.

— Отпусти Ивана, — не терпящим пререканий тоном скомандовал тот же голос, и метрах в трех над головой изумленного пенсионера нависла, закрывая прелести уже почти закатившегося заката, обширная прямоугольная тень.

С края ее свесилась лохматая голова в сопровождении двух рук и одного готового к стрельбе лука.

— Если я его отпущу, он убежит! — сердито воскликнул старичок, предусмотрительно всё же не нарушая двух оставшихся директив.

— Вань?.. — голос сверху растерял пару льдинок и стал просто тревожным. — Ты меня слышишь? Не бойся. Я за тобой. Ты меня понимаешь? Если да — то квакни!

Земноводное в кулаке деда издало полузадушенный хрип.

— Да молодец ты мой!.. — умилился еще более потеплевший голос. — Сейчас этот старый пень тебя отпустит, и…

— Старый пень?! — возмущенно подскочил дедок. — Ах ты, наглец!..

И, не успела Серафима опомниться, как незримая сила ухватила ее за шкирку и с презрительной легкостью, будто соломенную куклу, подкинула в воздух.

И тут же двенадцать квадратных метров шедевра шатт-аль-шейхского оккультного ковроткачества, оставшись без пассажира, обрушились на престарелого ловца лягушек всей своей пятидесятикилограммовой красотой.

А секундой позже сверху на них обоих с высоты комариного полета грохнулась Сенька.

Масдай ахнул, старик охнул, лягушка пискнула…

Царевна не стала терять время на выражение своих эмоций таким бесполезным способом — она рвалась в бой.

— Масдай, в сторону, быстро! — свирепо прорычала она.

Ковер послушно приподнялся, поспешно сдал было влево, но в последний момент брезгливо завис над мокрой топкой землей, и решительно сманеврировав еще немного, осторожно опустился на коляску.

— Мне еще ревматизма не хватало… — оправдывая потерю драгоценных секунд, смущенно пробурчал он, но его уже никто не слушал и не слышал — одним прыжком царевна впечатала едва привставшего старикана спиной обратно в пружинистый торфяник и приставила нож к горлу.

Что-то необъяснимое и зловещее беспомощно пыхнуло в вечернем воздухе над ее головой маслянисто-фиолетовым и развеялось по ветру.

— Слушай меня внимательно, — не сводя горящих гневом и жаждой мщения очей с растерянной физиономии припертого к поросшему хилой травкой торфу старика, проговорила Сенька. — По натуре я человек добрый и насилия со злом не приемлю. Особенно по отношению к пенсионерам. Но если ты немедленно не превратишь Ивана обратно…

Договаривать не пришлось — волшебник всё понял и поверил с полунамека, и лицо его потемнело.

Но не от испуга.

— Нет, нет и еще рез нет!!! — прогремело яростно в предзакатной тишине, и с кривобокого дерева за его спиной посыпалась с заполошным карканьем задремавшая было стая ворон. — Тысячу лет назад я поклялся, что исполню свой долг мага-хранителя, чего бы это мне и всем остальным не стоило! И я исполню его, даже если мне придется превратить в жаб всех правителей Белого Света! Да известно ли тебе, глупый мальчишка, что сейчас судьба всего мира висит на волоске! И что если лукоморец откажется, то немыслимое зло вырвется на свободу! И вечный мрак поглотит Вселенную!..

— Что-что?.. — нож дрогнул и выскользнул из непроизвольно разжавшихся пальцев царевны, глаза ее недоверчиво моргнули, а голос сорвался. — Что… ты сказал?..

Довольный произведенным эффектом чародей торжествующе усмехнулся и начал гордо приподниматься, как Серафима вдруг дернулась, икнула, всхлипнула, опорная рука ее подломилась, и она беспомощно упала на грудь застигнутому врасплох вдохновенному кудеснику, отправляя того в очередной раз в объятия топкой земли…

И зашлась в приступе хохота.

Опешивший, ошалевший, а местами просто огорошенный служитель оккульта не знал, смущаться ему или возмущаться.

— Да, я абсолютно точно уверен, что Гаурдак, пожиратель душ, прародитель тьмы, проснется от тысячелетнего сна именно в этом году! — то ли оправдываясь, то ли убеждая потерявшего всякий самоконтроль противника, сердито вещал он в истерично трясущуюся перед его носом темно-русую макушку. — И наступит конец Белому Свету! И небо упадет на землю! И охватит глад и мор род людской! И не вижу в этом ничего смешного!..

— …значит ты… чтобы спасти… Белый Свет… весь… выкрал… чтобы он… и заколдовал еще…

Сенька уже не просто ржала — она бессильно рыдала на мягкой груди мага, и из уст ее время от времени непроизвольно вырывались несвязные обрывки непонятных фраз.

Чародей не выдержал.

Невидимая сила снова приподняла бьющуюся в конвульсиях смеха царевну и подвесила в полуметре от земли — первая попытка просто поставить ее на упрямо подгибающиеся в коленях ноги не увенчалась успехом.

— Ты можешь мне объяснить, бестолковый, что такого забавного я только что сказал? — разгневанно рявкнул маг, уперев руки в бока и предусмотрительно не выпуская зеленого пленника из кулака.

С кафтана его, спереди и сзади, медленными ручейками стекала жидкая зеленоватая грязь с запахом подкисшего торфа, из волос и бороды тут и там игриво выглядывали клочья болотной травки, а к макушке, вцепившись в спутанные волосы, прижался изумленный лягушонок. Всё это делало старика больше похожим на духа трясин неизвестной науке породы, чем на мага-хранителя.

Если бы поблизости оказалась хоть одна болотница, сердце ее было бы разбито навеки.

Сенька же хрюкнула, фыркнула, хохотнула в последний раз, утерла глаза грязными кулаками и вступила в переговоры.

— Во-первых, сам дурак, — дипломатично начала она процесс общения, — а во-вторых, попытаюсь…

— Ну, и?.. — раздраженно скрестив пухлые ручки на груди, потребовал волшебник, решив пропустить «дурака» до поры до времени мимо ушей.

— Ты заколдовал его. Умыкнул из дома. Переполошил всех, — стараясь не глядеть на свирепо сверлящего ее горящим взором чумазого чародея, чтобы не расхохотаться снова, стала перечислять царевна, загибая пальцы. — Но известно ли вашему всеведущему премудрию, что стоило всего лишь намекнуть Ивану, что какой-то там поедатель чего-то где-то там и когда-то собирается затушить весь Белый Свет, то тебе пришлось бы похищать Ваньшу и превращать его в жабу только для того, чтобы УДЕРЖАТЬ его после этого во дворце!

— Что ты сказал, мальчишка?.. — нахмурившись и настороженно вытянув короткую шею, недоверчиво переспросил маг.

— А то! — не переставая ухмыляться, с готовностью сообщила Сенька. — Что теперь, когда он всё это слышал, тебе от его общества уже не избавиться, даже если бы ты этого очень захотел. Дедок.

— Я тебе не дедок! — рассерженным воробьем напыжился старик.

— А я тебе не мальчишка, — ехидно состроила ему ответную рожу царевна, и по-хозяйски скрестила руки на груди. — И вообще, будь любезен, опусти меня на место и расколдуй моего благоверного. Ему некогда. Белый Свет нуждается в спасении. Или я что-то не так поняла?

Ошеломленный вид волшебника задавил уже готовые вырваться далее насмешки на корню.

— За тысячу лет уж можно было научиться отличать мальчика от девочки, — только и пробормотала Серафима, когда тот бережно, почти благоговейно, как античную вамаяссьскую вазу, опустил ее на землю.

Лошадиный скребок, ласточкой выскользнув из-под благодушно обвисшего поверх повозки Масдая, прилетел чародею в руку, и он принялся почтительно и равномерно распределять оставшуюся на щетке лошадиную шерсть по вымазанному болотной грязью наряду супруги наследника лукоморского престола.

Оценив усилия, но не результат, Сенька мысленно распрощалась с кафтаном, издающим теперь, вдобавок к тонкому неповторимому аромату тины, еще и благоухание застарелого лошадиного пота и вздохнула:

— Да ладно, спасибо уж… ваше премудрие… Лучше мужа верни.

— Что?.. — смущенно встрепенулся волшебник, с почти неподдельным изумлением перевел взгляд на всё еще зажатую в кулаке лягушку и хлопнул ей себя по лбу. — Ах, да, конечно! Нет ничего проще, царевна… э-э-э?..

— Серафима Лесогорская, — голосом правящей королевы, дающей аудиенцию, проинформировала Сенька.

— Адалет, — поспешил представиться и старичок. — Маг-хранитель.

— Это что-то вроде кладовщика? — невинно уточнила царевна.

— Вовсе нет, — несколько обиженно покачал круглой лысой головой Адалет. — Это древняя история…

— Которую я надеюсь услышать в компании со своим мужем, — изящно закончила за него предложение Сенька, и многозначительно уставилась на устало застывшую в пухлом волшебниковом кулачке лягушку.

— Ах, да, конечно, — снова попытался приложить себя по лбу бедным земноводным чародей, но в последний момент спохватился и руку переменил.

— Ваше высочество, — слегка поклонившись, обратился он к Ивану, — приношу извинения за причиненные неудобства, и обещаю предоставить свои объяснения сразу, как только верну вам природный облик.

— Ладно, ладно, потом разберемся, — нетерпеливо замахала на него руками Сенька, и маг, в кои-то веки, намек понял.

Держа пленника в вытянутой левой руке, правой он провел в воздухе перед его застывшей в печальном ожидании мордой круг, потом овал, после — ромб, а затем — быстро и резко — на голову хрипло пискнувшего царевича обрушился целый учебник геометрии для спецшкол, сопровождаемый торопливым и сбивчивым бормотанием. Сенька не удивилась бы, если бы вдруг разобрала что-нибудь вроде «…сумма квадратов диагоналей параллелограмма равна сумме квадратов его сторон…».

Маг вдруг замолк, дочитав заклинание до конца, взмахнул энергично свободной рукой, и из пальцев его праздничным фейерверком выстрелил сноп розовых искр и окутал, как полкило сахарной ваты, многострадального царевича.

— …Тамам! — торжествующим выкриком замкнул Адалет заклинание, разжал пальцы и проворно отскочил на несколько шагов назад — то ли чтобы вернувшийся в человеческое тело Иван не задел его, то ли чтобы дать себе форы в случае непредвиденных осложнений.

Не думавшая, не гадавшая и уж точно никак не ожидавшая такой развязки лягушка перекувыркнулась в воздухе и упала в чахлую растительность, за неимением лучшего именуемую здесь травой…

Да так и осталась лягушкой.

— Скоро? — вопросительно покосилась на мага Серафима.

— Э-э-э… — с готовностью сообщил тот.

— Вань?.. — тревожно потянулась к квакушке — или квакуну? — царевна, но Адалет опередил ее.

— Погоди, не трогай, — преградил он ей дорогу. — Сейчас я всё исправлю. Непонятно, почему не сработало это заклинание… хм… загадочный феномен… но это пустяк… есть и другое… не менее действенное… сейчас-сейчас… сейчас…

И, не успела Сенька вымолвить ни слова, как на голову бедного ее супруга снова обрушилось похожее геометрическое шоу со световыми эффектами.

Но только на это раз волшебство подействовало.

И на истоптанной мокрой полянке под ногами опешивших людей во всю длину растянулся…

— Тритон?..

— Геккон?..

— Нет, только не геккон… Я бы скорее сказал… сцинк?.. — пробормотал чародей и поспешно отступил еще на пару шагов под убийственным взглядом супруги заколдованного.

— Сцинк, — кровожадно прищурившись, повторила она, и сократила расстояние между ними на выигранные было магом два шага.

Адалет умиротворяющее вскинул навстречу ей пухлые ладошки, но выглядело это так, словно защититься он хотел гораздо больше, нежели вернуть мир и согласие.

— Сцинк, — потянулись руки царевны то ли к кафтану, то ли к горлу растерявшегося чародея.

— Погоди, погоди, девица… — торопливо отступил еще на шаг Адалет. — Погоди… Не может быть, чтобы я запамятова… в смысле, не смог заставить работать эти два заклинания… подряд… Но есть ведь еще одно!.. Ты, самое главное, не волнуйся, не переживай… Полминуты — и юный царский сын снова окажется в твоих объятьях!..

— Время пошло, — запрудила поток красноречия кудесника Серафима одним взглядом, и он принялся торопливо, не сводя настороженного взора со сжимающей рукоятку метательного ножа царевны, колдовать.

Третье заклинание сработало определенно.

Иначе ящерка так и осталась бы ящеркой, и не превратилась бы в змею.

— У…ужик… п…получился… — тупо таращась на грязно-черный шланг, изо всех сил старающийся отыскать у себя ноги, с трудом выдавил Адалет.

Но перевел взгляд на Сеньку, и бойкость речи вернулась к нему мгновенно.

— Нет! Не делай этого! Оставь нож в покое! Я всё понял! Я всё исправлю! Есть еще одно заклинание, самое страшное, но оно дает сто сорок пять процентов успеха!.. Сто семьдесят восемь с половиной, если исполнено по правилам! И это еще не начиная!.. Если не подействует и оно, то не подействует вообще ничего!

Серафима подкинула нож, перехватила его за лезвие и сосредоточенно уставилась на тучную фигурку мага-хранителя, словно выбирая, где бы сподручней нарисовать мишень.

— Это должно было меня обнадежить? — нейтральным тоном поинтересовалась она.

— Э-э-э… Да? — нерешительно предположил маг.

Если бы взглядом можно было прожигать не только в переносном смысле, от незадачливого чародея сейчас остался бы один воротник.

— Ну, что ж, — коротко поразмыслив и посчитав немногочисленные варианты, кивнула царевна. — Действуй. Но учти, что если не поможет и оно, то ты у меня сам пожалеешь, что не родился ужиком.

— Это угроза? — отважно напыжился волшебник.

— Нет. Предупреждение, — тихо сообщила Серафима.

Адалет демонстративно фыркнул и гордо повернулся к змейке — как раз вовремя, чтобы успеть накрыть уносящую несуществующие ноги рептилию сложенными чашкой ладонями.

— Не уйдешь… — бормотал старик, осторожно освобождая одну руку для производства пассов так, чтобы жертва магии, решившая, похоже, что быть свободным ужом гораздо лучше, чем подопытным кроликом, не выскочила и не юркнула в камыши. — Если я сказал, что сделаю из тебя человека… то человек из тебя и получится… рано или поздно… хм… загадочный феномен… пустяки… сейчас-сейчас…

На этот раз к учебнику геометрии присоединился сборник задач по химии, теоретической механике и курс по черчению для высших учебных заведений, а завершающему фейерверку мог позавидовать главный вамаяссьский пиротехник.

Облако радужный искр на несколько секунд обволокло и полностью скрыло волшебника и его пленника, а когда рассеялось, Сенька радостно ахнула: ужик под пригоршней Адалета начал расти и меняться. Стремительно, из ниоткуда, образовались и вытянулись руки, ноги, пальцы на них, спина, морда, хвост…

Как ни проворна была Серафима, на плакучем баобабе первым оказался маг.

— И что… это… по-твоему… ты… натворил?.. — зацепившись обеими ногами за первую внушившую ей доверие ветку, царевна принялась стаскивать ошалевшего кудесника вниз. — Немедленно… исправляй… пока… я…

Немного подумав и придя к выводу, что всё, что она была готова была с ним сделать, не шло ни в какое сравнение с тем, что готов с ним был сделать беснующийся у корней крокодил, царевна продолжила:

— …пока я… не скормила тебя… ему!..

— Но тогда ты не сможешь его расколдовать!.. — упирался и отпинывался маг, но молодость медленно и постепенно брала верх над опытом.

— Не один ты такой умный, — прорычала сквозь стиснутые зубы Серафима, рванула чародея за ногу, и он с размаху плюхнулся рядом с ней, всё еще сжимая в руках обломок своей ветки.

— Ой!!!.. — жалобно сообщил маг, выронил в отверстую пасть неистовствующей рептилии ненужную более деревяшку, и схватился за самую пострадавшую от жесткой посадки часть тела.

— Ну?!.. — яростно сверкнула глазами царевна. — Делай что-нибудь!

— Что?! — возмущенно уставился на нее старик.

Такой ответ застал Сеньку врасплох.

— Это ты меня спрашиваешь? — на всякий случай уточнила она.

Крокодил подскочил и вцепился в ствол в нескольких сантиметрах от кудесниковых ног. Ноги проворно подлетели и сложились на суку.

— Я сделал всё, что мог! — трясясь от волнения и негодования, выпалил Адалет. — Четыре заклинания по возвращению заколдованному изначального облика! Четыре! Ни один дилетант, именующий себя в ваши дни магистром, не знает и половины!

— Тогда, может, господин профессионал подскажет мне, почему ни одно из них не помогло? — ехидно прищурилась царевна.

Пухлая физиономия мага-хранителя вытянулась.

— Загадочный феномен… — смущенно пробормотал он. — Рандомные модуляции вектора реальности… Нелинейные колебания оккультного континуума… И вообще, это твой муж! Поговори с ним!

Сенька опустила голову и встретилась глазами со свирепо хлещущей себя хвостом и щелкающей семисантиметровыми зубами жертвой волшебной ошибки.

— Иван?.. — болезненно сморщилась и едва не заплакала царевна. — Ванечка?.. Ты меня понимаешь?..

Крокодил заревел и снова попытался вскарабкаться на дерево.

— Интересно, это было «да», или «нет»? — задумчиво наморщил лоб маг.

— Спустись, спроси, — ядовито посоветовала царевна, не сводя страдальческого взора с супруга.

Но старик не среагировал.

На лице его вдруг появилось озадаченное выражение, сменившееся быстро изумлением, недоверием, просветлением и — наконец — радостью.

Радостью озарения.

— Ты своего мужа любишь? — деловито задал он вопрос, словно отмечал в бланке проведения магического эксперимента пустые квадратики.

— Да, — просто ответила Серафима.

— А он тебя? — перешел к следующему пункту опросного листа волшебник.

Проглотив с десяток завертевшихся на языке язвительных рекомендаций, пожеланий и указаний, царевна ворчливо, но без прикрас, повторила предыдущий ответ.

— Замечательно! — торжествующе воскликнул маг, словно захлопывая свой блокнот после успешного эксперимента. — Тогда в нашем распоряжении есть пятый способ!

Смутно-нехорошее предчувствие тревожно звякнуло в Сенькином мозгу, но она, упрямо проигнорировав предупреждение, хмуро пошла в лобовую атаку:

— Какой?

— Самый древний, самый верный и самый простой! — гордо улыбаясь, заявил донельзя довольный собой Адалет.

— А еще конкретней?

— Ты должна его поцеловать.

Серафима сглотнула пересохшим горлом, глянула вниз на бушующую в полутьме на взрытом мокром торфе пятиметровую рептилию, потом на соседа по ветке:

— А, может, лучше ты?

— Почему это я? — оскорблено вскинулся Адалет.

— Ну, кто из нас двоих тысячелетний маг-хранитель? — резонно поинтересовалась она.

— Я, — ответил чародей и тут же добавил: — И, к твоему сведению, рассчитываю дожить до полутора тысяч, или даже до двух. И поэтому… То есть, я хочу сказать, это ведь всё еще твой супруг, а не мой, не то, чтобы мне нужен был супруг, скорее уж супруга, и то только если когда-нибудь я окончательно выживу из ума, не в обиду тебе будь сказано, вот что я, естественно, имею в виду!.. Короче, целовать его должна ты. Без вариантов.

— Я…

В смятенной душе Сеньки сошлись в неистовой и яростной схватке любовь к злосчастному бедолаге Ваньше и вполне объяснимое нежелание приближаться к исступленно мечущемуся зверю ни на сантиметр.

Нокаутом на первой минуте победила любовь.

— Ты… не мог бы его… э-э-э… обездвижить… как-нибудь… ненадолго… Но чтобы ему не больно было! — поспешно добавила она.

— Я попробую, — пожал плечами Адалет. — Но имей в виду, что на его брате… хладнокровном существе, то есть… самые испытанные заклинания иногда срабатывают очень странным образом. Загадочный феномен… В свое время… лет триста назад… у меня даже где-то было записано… куда я мог подевать свой блокнот?.. Так вот. Я говорю, что лет триста — триста сорок назад я даже проводил опыты на протяжении пятидесяти лет, чтобы точно установить закономерность, или хотя бы тенденцию… Ну, и что ты думаешь? Не удалось! Не поверишь — даже мне не удалось!..

— Ну, почему же не поверю, — криво ухмыльнулась царевна, обрывая разглагольствования старика, мысленно прицелилась, определив точку целования, и дала отмашку: — Заклинай.

Маг удовлетворенно кивнул, высвободил одну руку и что-то сбивчиво забормотал, усиленно помогая себе жестами — то ли ругался, то ли околдовывал крокодила — по результатам пока было неясно.

Но через пару минут настойчивость и волшебство взяли свое, и Иванушка сначала замедлил движения, потом остановился, лег на живот и положил тяжелую широкую морду на влажную землю, перепаханную острыми когтями и покрытую бурыми заплатками втоптанных в грязь клочьев содранного с дерева лишайника. Веки его опустились. Еще несколько неуклюжих движений — и он замер. Казалось, внезапный сон сморил его.

Больше ждать было нечего.

Сейчас или никогда.

Всё или ничего.

Родина или смерть.

Орел иди решка.

Кошелек или…

Кхм, это уже не то, смущенно хмыкнула царевна, вдохнула глубоко, и мягко спрыгнула со ставшей родной, словно гнездо, ветки вниз, стараясь впотьмах не задеть раньше времени свернувшегося калачиком вокруг ствола супруга.

Оказавшись на земле, Серафима быстро оценила ситуацию.

Перед ней, на сколько хватало глаз, простиралась и уходила в уже почти непроницаемые весенние сумерки массивная зелено-бурая спина с двумя параллельными гребнями. Морда царевича оказалась в самых камышах, с обратной стороны дерева.

Интересно, если его поцеловать в спину, это поможет?

Или чем дальше от морды, тем скромнее результаты?

И что значит — скромнее?

Он наполовину останется крокодилом?

Или его крокодильская часть будет прямо пропорциональна квадрату расстояния от губ на момент целования?

А если на половину, то на которую?

Надо подсказать Адалету — будет, чем заняться старику еще лет восемьдесят…

— Скорей, скорей, не медли!.. — прошипел сверху недовольный голос волшебника.

— Разберусь, — не слишком любезно отозвалась царевна и двинулась вдоль согнувшегося дугой тулова на поиски головы.

А интересно, если поцеловать в глаз, сработает?

Или в нос?..

Относительно сухая почва островка кончилась вместе со спиной Ивана, и начались плечи и камыши.

Проваливаясь в топь по щиколотку, Серафима не спеша — назло кудеснику — добралась до сложенной, как на подушку, на хвост бугорчатой башки, подумала немножко, и решила действовать наверняка.

В конце концов, до губ оставались какие-то полметра, а жить остаток жизни с мужем, который крокодил в квадрате, ей отнюдь не улыбалось.

Преодолев последние сантиметры уже почти по колено в вязкой грязи, придерживая при каждом шаге сапог переставляемой ноги обеими руками, Сенька неуверенно склонилась над тяжелой тупой мордой рептилии, вдохнула незнакомый запах — сырости, грязи и зверя — и потянулась губами к тому месту, откуда торчали частоколом передние зубы.

И тут вода за ее спиной взорвалась.

Огромный, отвратительный, покрытый липкой жидкой болотной жижей и ряской ночной демон топи вынырнул из зарослей камышей и протянул к ней свои безобразные перепончатые лапы.

Еще мгновение — и одним демоном на Белом Свете стало бы меньше, но при первых же звуках его голоса царевна окаменела, и нож выпал из ее ослабших вмиг пальцев.

— И что это, по-твоему, ты тут делаешь?! — возмущенно воззвала к Сеньке ну очень нечистая сила.

— Ч-что?.. — слабо пискнула она.

— Да, вот именно, что? Я за тобой уже с минуту наблюдаю! Немедленно отойди от него! Ты хоть подумала, что будет, если он не сдох, а просто уснул?!

— К-кто?..

— И где этот… этот… этот…

— Ива-а-а-а-а-а-ан!!!..

Которого именно «этого» он имел в виду, болотному призраку не дала культурно сформулировать Сенька, потому что, позабыв и про крокодила, и про чародея, и про всё остальное на свете, с визгом кинулась на шею грязевому монстру.

Конечно, тот попытался увернуться от нее под тем предлогом, что очень уж немыт, но это не помешало ее лесогорскому высочеству уронить его в суматохе на безразлично застывшего в волшебном анабиозе крокодила и запечатлеть заготовленный поцелуй на надлежащем месте — но уже не холодной, мокрой и неподвижной рептилии, а холодного, мокрого и вырывающегося, чтобы не запачкать любимую жену, Иванушки.

— Ваньша, чучело ты болотное, как ты меня напугал!!!.. — радостно колотя чумазое явление кулаками по спине, Серафима не могла налюбоваться на него в свете проглянувшей сквозь облака луны.

— Сень, скорее, бежим отсюда!.. — неистово отбивалось от нее неумытое чудо и порывалось вскочить на ноги. — Где-то тут прячется колдун!..

— Вон там, на дереве, — мотнула царевна головой наверх и продолжила начатое превращение чудища болотного в Ивана путем смазывания на себя половины налипшей на него грязи в процессе целования.

Иван перестал сопротивляться и замер.

— Он… жив?

Супруга быстро прочитала и просчитала ход его мыслей и удовлетворенно хмыкнула:

— Пока жив. Но не бойся. Я с ним разобралась. Он, конечно, чокнутый, но не опасен.

— Это я-то чокнутый?!.. — возмущенно свесился с сука и тут же загремел вниз чародей.

— Это он-то не опасен?!.. — с негодованием подскочил и споткнулся об его ноги Иван.

И недавний пленник и его похититель повалились нос к носу на спину упорно игнорирующего рандомные модуляции вектора реальности крокодила.

— Вань, погоди, не сердись, он сейчас всё объяснит! — затараторила Серафима. — Его зовут Адалет, он думает, что он какой-то там колдун-завхоз, и хочет, чтобы…

— Не колдун-завхоз, а маг-хранитель, царевна! — сердито потряс указательным пальцем перед своим, а потом и пред Ивановым носом чародей. — Маг-хранитель!

— Что?.. — Иванушка вытаращил особенно хорошо заметные на измазанном болотной жижей лице глаза и благоговейно уставился на старика. — Не может быть!.. Сам маг-хранитель?.. Премудрый Адалет?..

— Не уверена насчет премудрости, — злопамятно заметила супруга, — но…

И тут зверь под ними шевельнулся.

Волшебник раздраженно отвернулся, взмахнул несколько раз руками, осыпал просыпающуюся рептилию душем из серебристых искр, и все трое людей, без дальнейшей подготовки и предупреждения, мгновенно рухнули на землю.

А из-под ободранного и погрызенного дерева в темноту, к своим болотным собратьям, запрыгала, спотыкаясь и запинаясь об собственные, но ставшие за вечер такими непривычными ноги, лягушка.

— Вот видите, как все, оказывается, просто, — торжествующе наблюдая за выражениями физиономий лукоморцев, по-отечески усмехнулся Адалет. — А ты, девица, признайся, думала, что я всё перезабыл, а? Шалишь, милая. Хоть и десять веков прошло, а память у Адалета быстра и остра, как игла! Ты ведь, когда из коляски выскочил, удрал от меня, а, Егор… Ипат… Митрофан… Селиван…

— Иван, — сладеньким голоском подсказала Серафима.

— М-да… Иван… Надо записать… Куда я мог подевать свой блокнот… — маг рассеянно похлопал себя по карманам, но скоро сдался и махнул рукой. — Нет его… А жаль! Над этим стоило поэкспериментировать еще! Надо же — радиус эффективности простого заклинания возвращения существу первоначального вида оказывается гораздо больше, чем кто-либо когда-либо смел полагать! Это же совершит переворот в магии! Положительно переворот!.. Где-то у меня тут был… Кхм. Не в блокноте счастье. На каком расстоянии приблизительно с точностью до сантиметра ты находился от меня, когда я применил первое заклинание, ты, конечно, вспомнить сейчас не сможешь?

Иван нахмурился помимо воли.

— Мне кажется… Я… прыгнул… всего несколько раз… но когда превратился обратно… то тут же провалился чуть не пояса… потом стал выбираться… в другую сторону… Но там была только трясина, и всё глубже и глубже… и тогда я повернул назад…

— Сколько? — нетерпеливо прервал его чародей.

— Н-ну… метров пять… десять… пятнадцать…

— П-понятно… — разочарование волшебника можно было черпать ложкой и использовать в промышленных масштабах для сквашивания молока. — Некоторые эгоистично настроенные ограниченные молодые люди просто не понимают всей важности… И это перед лицом грядущих испытаний… Не понимаю.

— Премудрый Адалет? — дрожащим от переполняющих его противоположных по знаку эмоций голосом проговорил Иванушка. — Вы действительно пришли за мной, потому что?..

— Что? Ах, да, Егор… Ипат… Митрофан… Сели…

— Иван.

— …Иван. Я знаю. Я знаю, где и когда восстанет Гаурдак, — твердо заявил быстро выбросивший из головы науку кудесник. — И ты должен мне помочь.

— А как насчет сначала вернуться на пару километров назад, к ручью, и помыться? — перевела разговор в утилитарное русло царевна. — Или выдвинуться на десяток вперед к деревне, и помыться хорошо?

— Но моя лошадь сбежала… — на мгновение позабыл про грядущую миссию мировой важности и растерянно развел руками перед менее важной, но более насущной проблемой маг.

— Ничего страшного, — успокоила его Серафима. — У меня есть…

— Даже не думай!!!.. — прозвучало гневно-испуганное с коляски.

Через три часа, усталые, но чистые, наряженные в приобретенное втридорога у ушлого владельца постоялого двора «Веселый теленок» Горбыля домотканное, домокатанное и домошитое «от крестьянского кутюра», Адалет, Серафима и Иван сидели в пустом общем зале и уплетали тушеную с молочным поросенком и зеленью картошку (Еще рубль в кошелек предприимчивого Горбыля).

После купания в болоте, валяния в грязи и обдирания одежды и кожи об острые сучки простые радости жизни казались еще светлее и теплее, и благодушное настроение компании не могло испортить даже то, что подмерзшая за зиму картошка сластила, уверенно соревнуясь и обходя экзотический овощ батат, молочный поросенок на поверку оказался даже не свиноматкой, а свинобабкой, а из зелени в рагу затесались лишь пара невезучих кузнечиков.

Масдай молча блаженствовал тут же, выбитый, вычищенный новой щеткой и задрапированный вокруг занимавшей ползала лукоморской печки (Справедливости ради надо сказать, что на болоте и он не сдался без боя, и перестал стонать, вздыхать, ворчать и взывать к высшим силам и справедливости только после абсолютно искреннего предложения чародея почистить его по прибытии на место лошадиным скребком).

Горбыль, с улыбкой честно выхмурившего свои семь рублей сорок копеек человека, подал на стол еду и кипящий трехведерный самовар и отправился спать, оставив поздних гостей полуночничать в одиночестве.

— Премудрый Адалет, — проговорил сквозь набитый рот Иванушка сразу, как только чувство любопытства смогло одолеть чувство голода. — Извините, если я оказался менее сообразительным, чем вы ожидали… (Врать Иван так и не научился).

Чародей на мгновение прекратил бороться с особо неуступчивым куском свинины и сурово глянул на царевича, предчувствуя надвигающийся вопрос и, как следствие, неминуемый ответ.

Но Иванушку так просто с намеченного пути было не своротить.

— …Но не могли бы вы объяснить, — набравшись мужества под насупленным взглядом чародея, продолжил он, — зачем понадобилось вот так… подкарауливать меня в коридоре… превращать… и прочее… когда наш род испокон веков следовал в любую даль за вами беспрекословно и по первому зову? Нет-нет, вы не подумайте, я полностью доверяю вашему суждению… и отнюдь не считаю себя недостойным… неготовым… Но просто интересно… Почему именно я? Почему именно так? Ведь стоило вам только намекнуть, что…

— Это я ему уже объяснила, — сухо покосилась на мага Серафима. — И, не исключено, что он даже понял.

Адалет сердито зыркнул на царевну, вскинул гордо голову, помпезно надул щеки, изобретая какой-нибудь едкий и всеобъемлюще-уклончивый ответ… но вздохнул и медленно опустил очи долу.

— Кхм… Это было глупо с моей стороны, да? — всё еще не глядя на лукоморцев, проговорил он, и тут же повторил снова, громче и ворчливее, но то же самое: — Вы считаете, это было глупо?

— Нет, отчего же, вовсе нет… у вас могли быть свои причины… неподвластные пониманию простых смертных… — вежливо попытался сам ответить на свой вопрос тактичный Иванушка.

— Спасибо, Ипат… Игнат… Илизар…

— Иван.

— Да. Спасибо, — оценил щедрый жест царевича стушевавшийся отчего-то маг. — Но, я полагаю, что если мы должны совершить наш поход вместе… я ведь не рискую надеяться, что наша юная дама назавтра соберет свои пожитки и удалится восвояси?

— В таком деле лучше не рисковать, — с очаровательной улыбкой посоветовала ему Сенька.

— Я так и думал… — вздохнул снова чародей, набрал в грудь воздуха и продолжил: — Так, о чем это я?..

— О совместном походе, — любезно напомнила ему юная дама.

— Ах, да, — кивнул Адалет. — Так вот. Поскольку нам предстоит долгий и, может быть, даже иногда опасный путь, я полагаю, что будет лучше, если между нами с самого начала не останется недосказок… то есть, недомолвок.

Лукоморцы согласно кивнули.

— И поэтому сейчас я покажу вам одну сцену… которая, я уверен, много объяснит. Ну, а что не объяснит она, после объясню я.

— Вот уж не думала, что у тебя еще и талант актера, — уважительно покачала головой Серафима.

— Актера? При чем тут?.. — непонимающе наморщил лоб волшебник, но тут же сообразил и рассмеялся: — А-а, ты это про «покажу»… Нет, э-э-э… девица. Таланта мага мне для этого будет достаточно. Взирайте и внимайте!

— Куда взирать? — практично уточнила Сенька.

— Что?.. А-а, на печку взирайте. И не забывайте внимать.

И с этими словами маг-хранитель хлопнул в ладоши, и в зале погасли все огни, и воцарилась подсвечиваемая лишь тлеющими почти у самого шестка угольками темнота.

Щеки лукоморцев овеял легкий, но порывистый ветерок — это старик в потемках совершал магические пассы, подумал Иванушка (И ошибся — Адалет нашаривал без так непредусмотрительно выключенного света свой посох, прислоненный к столу то ли где-то слева, то ли справа, то ли спереди) — и беленый бок печи вспыхнул светом и красками.

Царевич ахнул.

— Да это же наш дворец!..

— Следующий проситель! — распахнул двери старший писарь Евсейка, и еле успел отпрыгнуть.

В зал аудиенций величественной поступью человека, привыкшего потрясать престолы и выбивать из-под миров точку опоры легким мановением руки, вошел приземистый упитанный старичок с белой, с золотыми прядями застрявшей соломы бородой до колен. Что-то неуловимое выдавало внимательному глазу в нем волшебника: то ли высокий светящийся ажурный посох слоновой кости, то ли отчаянно немодная остроконечная шляпа с вислыми, как блин, полями (Хотя, такие эпитеты, как «антикварная», или даже «ископаемая», были бы к ней более применимы), то ли мешковатый, отчаянно измятый балахон неопределенного цвета и размера, но с таинственными символами и звездами из серебристой парчи, не менее таинственно сохранившимися в самых неожиданных местах.

А еще придирчивый наблюдатель мог подметить, что величавость и торжественность момента слегка портила хромота гостя (Проистекающая, не исключено, от правого сапога, надетого на левую ногу. Или наоборот).

Вошедший был ни кто иной, как Адалет.

— Шляпу сними, шляпу!.. — зашипел ему вслед распорядитель, но, по-видимому, старик был не только хром, но и глух (Конечно, можно было предположить, что он еще и был слеп…), потому что призыв потакать придворному этикету показательно проигнорировал.

— Сбылось!!!.. — не сводя пронзительного взора с монарха, громогласно объявил Адалет из видения, забыв, кроме того, остановиться у четко обозначенной линии просителей в трех метрах от трона и проделав путь вдвое больше разрешенного протоколом и службой безопасности. — Я увидел!.. Я вычислил!.. И теперь я абсолютно…

Старик вдруг настороженно насупил брови, вытащил из кармана записную книжку, грифель и, не обращая внимания на застывшего на троне царя и схватившихся за головы бояр, яростно углубился в какие-то расчеты.

Стражник у дверей перехватил взгляд венценосца, сделал многозначительный хватательно-выбрасывательный жест рукой и вопросительно уставился в ожидании санкции на применение силы.

Василий сморщился, как от зубной боли. Зловеще покосившись на Евсейку, он окинул пылающим взором погруженного в мир точных наук гостя, потом инициативного караульного, заработавшего себе сегодня, похоже, именной серебряный рубль и продвижение по службе, и совсем собрался уже кивнуть, как страница блокнота закончилась.

Посетитель осуждающе уставился на исписанный плотным мелким почерком лист, нахмурился, повертел записную книжку в руках и сердито сунул ее мимо кармана. Следом за ней последовал карандаш.

— Кхм… Я, кажется, отвлекся?.. — перевел он хмурый взгляд с носков своих сапог на царя. — О чем я говорил?

— Ты собирался уходить, — озарила Василия военная хитрость.

— Да?.. Хм… уже?.. — озадаченно поморгал Адалет, нерешительно пожал плечами, но развернулся.

А потом развернулся еще раз.

— Э-э-э, нет, — въедливо молвил он, и для убедительности потряс коротким толстеньким пальцем перед своим носом.

Царский вздох облегчения застрял на полпути.

Челобитчик сдвинул брови, отчего стало похоже, будто он выглядывает на лукоморского монарха из-под опушки лохматой шапки, и приблизился к трону еще на шаг, невзначай раздавив каблуком карандаш и оставив след сбитых подковок на исписанной загадочными знаками, цифрами и формулами странице посеянного минуту назад блокнота.

— Что это у вас тут валяется? Тоже мне, дворец!.. — недовольно зыркнул он на остатки пишущих принадлежностей на мозаичном полу, но тут же забыл про них, потому что взгляд его упал на самодержца всея Лукоморья, не сводящего с него настороженно прищуренных очей.

— Я хочу срочно сообщить благородному монарху Лукоморья важнейшую для всех живущих на Белом Свете новость, — торжественно и без всяких переходов объявил маг, и вдруг трубно взревел: — Свершилось страшное!!!..

Писарчук за столиком подпрыгнул и сломал в пальцах перо.

Визитер не удостоил его и секундой внимания.

— Пришла беда, откуда не ждали!.. — дрожащим от переполняющего его урагана чувств голосом продекламировал чародей. — Я прочел по бегу звезд, полету птиц, пресмыканию гадов и внутренностям насекомых! Я завершил расшифровку тайных пророчеств на панцирях гадальных черепах и иероглифов судьбы на священных питонах! Я проверил свои изыскания по всем законам герменевтики, экзегетики, гносеологии, криптологии и софистики, включая пятый закон Кантемира, последний парадокс Вал Веносты и первый параллакс Малакши, и теперь мне стало абсолютно точно известно, когда и где стряхнет тысячелетнее заклятье и восстанет пожиратель душ Гаурдак! Промедление смерти подобно, ибо опоздай мы хоть на день — и мрак поглотит землю безвозвратно, обрушится небо на землю, и обуёт… обует… обуяет…обуит… и охватит ужас народы, и править станут глад и мор! И посему мы безотлагательно должны…

Реакция царя Василия на апокалипсические откровения гостя была непредсказуемой.

Он мученически возвел очи к расписному потолку, жалобно скривился и простонал сквозь зубы:

— Опять?..

Потом смутился, откашлялся, и поправился:

— То есть, я хотел сказать, ОПЯТЬ?!?!?!..

— Почему — опять?! — потерял нить судьбоносного прорицания и оскорблено вскинулся старик. — Почему это — опять?!.. В прошлый раз…

— Вот именно, в прошлый раз!!! — пылая праведным негодованием, старший брат Ивана упер руки в колени, приподнялся на троне, яростно сдвинул радостно сползшую было шапку со лба на затылок, и неистово перешел в контрнаступление. — В прошлом году ты приходил к нам точно с таким же известием, и я проплавал с тобой по морям-окиянам два месяца — только для того, чтобы выяснить, что якобы явившегося тебе в видениях острова не существует в природе! Два года назад ты приходил с этой же вестью — два раза! — и забирал Дмитрия, и для чего? Чтобы попытаться поджечь плотину в Лотрании — во время ливней и наводнения!!! — и месяц просидеть в сабрумайских дебрях, зимой, день и ночь пялясь на какой-то гнилой пень!!! Три года назад с тобой снова ездил я, мы объехали весь Шатт-аль-Шейх, вдоль и поперек семь раз, и что же мы выездили? Ни-че-го!!! Ни один житель этой благословенной страны никогда не слышал названия той деревни, которой ты прожужжал нам и им все мозги! А когда совершенно случайно выяснилось, что она расположена не на юге, в Шатт-аль-Шейхе, а на севере, среди ледников, в Отрягии, что же мы сделали? Поехали по домам!!! А четыре года назад ты каким-то хитрым колдовством умудрился убедить моего батюшку лично присоединиться к тебе. Потому что опять абсолютно точно знал, когда и где проснется Гаурдак!.. И вы прошатались по Белому Свету полгода!!! Полгода гонок по вечной мерзлоте, горам, пустыням и тропическим болотам, пока страна плюхалась и трепыхалась без правителя! Царь великой державы потерял полгода просто потому, что тебе приснилось не-пойми-чего! О результате вашего похода напоминать надо? Нет? Ты из года в год донимал моего отца, моего деда, прадеда и Бог весть сколько поколений моих предков одним и тем же срочным и важным известием! И с тем же неизменным успехом и смыслом! И поэтому сегодня для всех нас и впрямь наступил великий день, потому что я намереваюсь положить конец этому бестолковому бреду впавшего в детство сумасшедшего! Ты — никакой не маг-хранитель! Ты — шарлатан-фигляр! А истории твои — побасенки для сопливых ребятишек, и всегда ими были! Хватит над нами издеваться! А если ты еще раз переступишь порог моего дворца, я прикажу… я прикажу… я прикажу тебя больше не пускать! А теперь — ступай! Всё!

Если старик и был смущен или пристыжен гневной филиппикой лукоморского правителя, то виду не подал.

— Сидор… Семен… Селиван… Силантий… Василий! Василий! Ты обязан понимать…

— Я не дурак! Я всё понимаю, что мне надо! А вот ты, старик, кажется, меня не понял, — лицо доброго правителя Лукоморья закрыла грозовая туча — предвестник бури, остановить или свернуть которую с пути было так же нереально, как и ее коллегу, сотканную из сорвавшихся с цепи стихий, а не из подавляемых годами и поколениями эмоций.

Василий ухватился за подлокотники трона так, что резное дерево жалостно затрещало под его стальной хваткой, и приподнялся, свирепо сощурившись.

— Убирайся. Отсюда. И не показывай. Больше. Здесь. Своего. Длинного. Носа!.. Теперь понял? — прорычал царь, и рука его судорожно и непроизвольно зашарила вокруг в поисках чего-либо, желательно массивного и тяжелого, пригодного для метания в цель на точность поражения. — Вон!!!

— Сидор… Семен… Селиван… Силантий… Василий! Василий, ты не прав!.. — до волшебника, наконец, дошло, что царь не шутил, и он оказался этим до крайности обескуражен. — Ты не имеешь права!..

— Стража! — рявкнул царь. — Помогите премудрому Адалету найти дверь! А лучше — ворота! А еще лучше — пункт пограничного контроля! (Приказать спустить с лестницы мага, даже если всё указывает на то, что он шарлатан и фигляр, на Белом Свете мало кто осмеливался. И царя Василия среди этих немногих не было).

Чародей открыл рот, набрал полную грудь воздуха, сузил глаза и яростно грохнул посохом по мраморному полу так, что полетели осколки камня, искры и красные молнии, и эхо заметалось под сводчатым расписным потолком, осыпая с испуганно зазвеневшей бемским хрусталем люстры засохших мух и позолоту.

— Ах, так?!.. Так?!.. Так-то ты поступаешь в недобрый час нужды, когда лихая година стоит на нашем общем пороге!.. — гневно проревел он. — Так-то ты заботишься о Белом Свете!

— Я о своей державе забочусь! — не уступая гостю, свирепо гаркнул Василий. — А обо всем Белом Свете сразу радеть — это у нас по твоей части! Вот и займись! Не отвлекай занятых людей от государственных дел!

— Ах, вот ты как заговорил… — упер свободную от раскалившегося докрасна посоха руку в бок маг. — Ну, тогда прощай, Сидор… Семен… Селиван… Силантий… Василий!.. Прощай, Василий, Лукоморский царь! Я ухожу, но клянусь тебе: ты меня еще попомнишь!

— Ха! — ответил прищуром на прищур и любезностью на любезность самодержец.

— Помяни мое слово!..

Адалет грозно развернулся — только балахон невидимым ветром раздуло — и, бормоча под нос ругательства вперемежку с проклятиями, устремился к выходу, свирепо топоча по гулкому полу подкованными сапогами.(Впрочем, эффектность исхода была безнадежно испорчена слишком впечатлительным молоденьким стражником у дверей. В порыве волнения у бедняги вылетело из головы, в какую сторону они открываются, и с полминуты он, не слыша советов старшего товарища, нервно, и даже почти успешно пытался выломать их вместе с петлями, косяком и частью стены. Кипевший и плевавшийся кипятком чародей за спиной сообразительности ему тоже явно не добавлял).

Свет на беленом боку печки мигнул и погас, свет в светильниках Горбыля мигнул и зажегся, и лукоморцы, как по команде, напряженно воззрились на сжимавшего в обеих руках посох чародея.

Оба вопроса прозвучали одновременно.

— Так где и когда восстанет Гаурдак?..

— А ты и в самом деле уверен, что ничего не напутал и на этот раз?..

— Сеня!..

— Вань…

Маг недовольно поджал губы, перевел взгляд с Серафимы на Иванушку и обратно, и нахмурился.

— Да, я уверен, э-э-э… девица. На этот раз ошибки быть не может. Гаурдак вырвется из тысячелетнего плена через два месяца, в горном массиве Красной Горной страны.

— А-а… Ну, я, в принципе, знаком с местоположением предполагаемой локации… — с видом эксперта проговорил Иван и степенно отхлебнул из керамической кружки с пляшущим под дудку волка теленком только что нацеженный из тусклого медного самоварища чай.

Серафима тоже представила в уме карту.

— А… мы туда обязательно должны пешком идти, и спиной вперед?

— Что?.. — подавились чаем и захлопали глазами чародей с царевичем. — С чего ты взяла?

— А с того, что верхом дотуда прогулочным шагом — недели три максимум, — пожала плечами как само собой разумеющемуся факту Сенька. — Что мы будем там делать еще месяц с копейками?

— Ах, ты про это… — понял, наконец, но, почему-то, отнюдь не обрадовался, а смутился еще больше старый волшебник.

— Так это очень просто объясняется, Сень, — улыбнулся, гордый своей осведомленностью Иванушка. — Кроме меня… ну, то есть, нас… должно быть еще четверо представителей правящих династий разных стран. Видишь ли, тысячу лет назад, когда после Большого Эксперимента пожиратель душ восстал из расколотых недр круглой еще недавно планеты, Черные Маги и отряд добровольцев отправились сразиться с ним и его приспешниками. Ужасной была та сеча, но оставшиеся в живых — премудрый Адалет и пятеро солдат — совершили невозможное и изгнали Гаурдака из нашего мира. Но, увы, не навсегда. Гаурдак был побежден, но не повержен, и мог, набравшись достаточно сил, восстать снова в любой момент.

— Это он сам так сказал? — скептически щурясь на мага, уточнила царевна.

— Так сказал премудрый Адалет, а ему виднее, — сурово отозвался Иван, и с воодушевлением продолжил повествование, затверженное наизусть с детства: — И тогда премудрый Адалет провозгласил себя магом-хранителем безопасности человечества, и посвятил свою жизнь предотвращению возвращения духа вечного мрака на Белый Свет.

— Как сказал один умный человек, проще один раз предотвратить, чем потом всю жизнь бороться с последствиями, — поддакнул одобрительно покачивающий головой волшебник.

— Кто сказал? — снова полюбопытствовала Сенька.

— Я, — скромно потупился кудесник. — Продолжай, Ег… Ип… Ил…

— Ив… — с готовностью подсказала царевна.

— Да, я помню, Ив, — нетерпеливо согласился маг, но тут же озадачено задумался. — Ив?.. Странно… Шантоньское имя… А разве мы не в Лукоморье?..

— Иваном его звать, — раздраженно фыркнула Серафима.

— Я и говорю — Иван… — почти не смутившись, повел плечом Адалет, украдкой отвернулся, и в сторону сердито прошептал несколько раз: — Иван, Иван, Иван… По-хорошему надо было бы записать, конечно…

— …поскольку не пустить Гаурдака в наш мир смогут только снова собравшиеся вместе потомки тех пятерых героев, оставшихся в живых во главе с самим магом-хранителем, — с энтузиазмом продолжал тем временем предмет раздора. — Но быстро отыскать их среди бесчисленного населения Белого Света было бы не так-то просто, подумал премудрый Адалет, и принял решение, что каждый из пятерых должен основать новую царскую династию, и из поколения в поколение передавать наказ и наследие и быть готовыми в любое время по первому зову явиться в назначенное магом-хранителем место, чтобы… чтобы… чтобы…

Неожиданная, пугающая и святотатственная мысль вдруг пришла в голову Иванушке, и нить его рассказа натянулась, затрещала и разорвалась, словно рассеченная мечом.

— П-премудрый Адалет?.. — обратил он полный священного недоверия и ужаса взор в сторону поникшего головой чародея. — Мы вышли в путь на два месяца раньше, потому что… потому что никто… никто не?..

— Да! Вот именно! — с гневом и обидой вскинулся маг и яростно грохнул пухлыми кулачками по столу, напугав до дрожи чашки и кота под скамьей. — Никто!!!.. Никто не прислал ответа на мой призыв!!!.. Ни на первый, ни на второй, ни на третий!!! Словно сгово…

Маг замолк на полуслове и недоверчиво уставился невидящим взором в кран самовару.

— ОНИ СГОВОРИЛИСЬ!!!!!!!!..

Витой посох прыгнул в руку чародея, и белые искры полетели во все стороны от них обоих, слепя привыкшие к полумраку глаза и доводя до истерики рванувшего в укрытие под печку кота.

Опрокинутые чашки печально истекали на щелястую столешницу последним чаем.

Обманутые ожидания — убийственная вещь.

А если это, к тому же, обманутые ожидания волшебника…

— Теперь я понял, доверчивый, наивный болван, почему ни один из них не отозвался на этот клич, не пришел, когда я прислал им почтовых воронов!!! Они сговорились в последний раз, когда приходили на мой зов!!! Слабаки! Нытики! Лентяи! Размазни! Бледные подобия своих легендарных предков!!! Спрятались под свои жалкие троны при первых же намеках на трудности!..

— При первой же тысяче намеков на трудности, ты хотел сказать? — невинно поправила мага Серафима. — А, может, если бы этих намеков было хотя бы в половину меньше, то в день настоящей надобности они бы и заявились? Если, опять же, эта надобность и впрямь настоящая, а?

— Да что ты понимаешь, девчонка! — подскочил, опрокинув скамейку, и грохнул посохом по полу пунцовый от неправедного гнева Адалет.

— Гораздо больше, чем некоторые могли бы подумать! — вскочил на ноги и пылко встал на защиту супруги раскрасневшийся Иванушка. — И я полагаю, что она права! Я в детстве читал басню про одного пастуха, который всё время кричал «Волки!», а потом, когда…

— Знаю, знаю… — неожиданно стушевался чародей. — Нашел, кому рассказывать… Я сам любил приводить ее в пример одному своему ученику, как же там его звали, он еще ушел от меня лет сорок назад… или сто сорок?.. Ладно, и это не важно…

Адалет осекся, и виновато покосился на Серафиму из-под седых кустистых бровей.

— Короче… Извини меня, э-э-э… девица. Погорячился.

— Да ладно, чего там… — примирительно пожала плечами та. — С кем не бывает. Сейчас мы все сядем, успокоимся, и обсудим план дальнейших действий. Кого нам надо собрать перед встречей этого вашего… Кавардака?

Одним движением посоха чародей вернул откинувшей было ножки скамье вертикальное положение, и со вздохом опустился на ее жесткое, поблескивающее стекшим на пол чаем сиденье.

Сенька услужливо налила всем по новой кружке почти остывшего чаю, подвинула супругу и вдохновенному кудеснику сахарницу, и приготовилась было слушать, но тут другая мысль пришла ей в голову.

Она приподнялась, склонилась над самой широкой доской стола, обмакнула палец в заварку, медленно написала пальцем «Серафима» и «Иван», подмигнула сконфуженно взиравшему на ее действия магу и, как ни в чем не бывало, присела на место.

— Кхм… пробежав глазами несколько раз по надписям, сказал маг.

Потом помолчал немного, выговорил еще одно «кхм», сосредоточился и продолжил.

— Нам нужен представитель рода отряжских конунгов, — стал он медленно загибать пальцы, — Шатт-аль-Шейхских калифов, королей Гвента, и царей Атлании, ранее известной как Красная Горная страна.

— Что?!.. — захлебнулся первым же глотком Иванушка. — Кого?!..

Адалет устремил на царевича удивленный взгляд.

— А что тут особенного? И разве ты не знал?

По какой-то загадочной причине Иван перешел сразу к ответу на второй вопрос.

— Но в предании ведь говорится, что пятый род — правителей Сикандры!..

— Да, совершенно верно, — невозмутимо кивнул Адалет. — Но около ста лет назад… или это было двести?.. нет, сто пятьдесят… Или?.. Ладно, не важно. Короче говоря, некоторое время назад в столице сего славного царства произошел дворцовый переворот, и единственный уцелевший отпрыск рода бежал со своими немногочисленными приверженцами куда глаза глядят. А уже его сын… или внук?.. не важно… после долгих скитаний попал в кишащую тогда кочевниками, горными демонами и трехголовыми змеями Красную Горную страну, разогнал всех и положил начало новой династии и царству. Обычная практика. Уж кто-кто, а ты-то должен знать. Монарх — ремесло опасное.

— Ну, так с кого начнем сборы? — деловито поинтересовалась Сенька.

— Ближе всех к нам расположена Отрягия, — начал размышлять вслух Адалет. — Поэтому я собирался сначала нанести визит конунгу Гуннару с семейством, потом отправиться в Забугорье и забрать родича короля Конначты или его самого, если понадобится, а после у нас остается кто-нибудь из полутора десятка родственников мужского пола калифа Шатт-аль-Шейхского Ахмета — слава Богу, в их семьях проблем с наследниками не бывает — и, в последнюю очередь, царь Дуб Третий — сыновьями он, насколько я помню, пока так и не обзавелся.

— Еще что-нибудь нам надо? — практично уточнила Серафима.

— В смысле?.. — не понял маг.

— Ну, у нас ведь намечается конец света, насколько я уразумела. А всем известно, что на этот самый случай сторонникам Добра… мы ведь сторонники Добра? — на всякий случай уточнила Сенька, и Иван и Адалет энергично и возмущено закивали наперебой.

Царевна не стала дожидаться озвучивания их оскорбленных чувств, и продолжила:

— Я так и думала. А это значит, что нам нужна куча всяких там магических-мистических предметов. Например, волшебный рог, поднимающий из могил мертвых героев, — принялась перечислять она. — Летающий молот какого-то бога. Или его копье? И это не говоря уже о всяких кольцах, коронах, драгоценных камнях и прочей бижутерии!

— Ерунда, — презрительно фыркнул чародей. — Как специалист заявляю, что всё это — чушь и суеверия. Рог поднимает не только героев, но и всех умерших, чтобы в случае проигранной последней битвы было удобнее затеряться среди толпы ничего не понимающих спросонья призраков и унести собственные ноги. Молот Рагнарока — игрушка для дилетантов. От одного моего посоха потери орд сторонников Зла — если, конечно, мы дойдем до такого безобразия — будут больше, чем от десятка таких молотов! Молоту место в кузне! Поле боя принадлежит магам! И всё остальное — сказки и дезинформация тоже. Так что, э-э-э… Иван… Серафима… то есть… выброси из головы всякие глупые дудки и молотки, и оставь побрякушки девицам на украшение. Нас же ожидает настоящее дело. Еще вопросы есть?

— Есть. Кто такой конкретно этот ваш Гаурдак? Колдун? Призрак? Нечисть?

Иванушка открыл было рот, чтобы изложить очередную порцию семейных преданий, но волшебник его опередил.

— Магическая сущность, — наклонился к Сеньке он и пристально глянул прямо в глаза. — Существо, можно даже сказать. В некоторых аспектах гораздо сильнее самого могучего демона, но несколько слабее среднестатистического бога.

По вытянувшейся физиономии царевича было видно, что эта часть в его фамильном сказании отсутствовала.

Сенька присвистнула и криво усмехнулась.

— Да? И всего-то? Тогда сразу возникает еще один вопрос, а за ним другой. Во-первых, как у него с силенками по отношению к среднестатистическому магу-хранителю, и, во-вторых, как пятеро простых людей и вышеуказанный маг-хранитель должны загнать обратно в могилу сущность, гораздо сильнее самого могучего демона, но, что не может не радовать, слабее среднестатистического бога?

Чародей снисходительно хмыкнул.

— Значит, наша опасная царевна не так уж и бесстрашна?

— Скорее, любопытна, — не моргнув глазом, парировала удар Сенька и тут же перешла в контратаку: — А вот от ответа уходить не надо.

— А я и не думал, — степенно оперся на локти, отхлебнул из чашки Адалет и неспешно вернул ее на блюдце. — Всё очень просто, э-э-э… И-и-и… Серафима. Несмотря на пугающую предысторию. Где бы Гаурдак не появился, он обречен. Товарищи мои сложили века назад свои головы не зря — перед последней битвой весь Белый Свет был оплетен магической сетью. Появись он хоть на дне морском — она опутает и задушит его в один миг. Но, чтобы заставить ее обратиться на свою цель, нужно одно небольшое, но неизменное условие. Пятеро наследников выживших воинов — и я. Я замкну круг. Я приведу ее в действие. От простых смертных потребуется только крепко стоять на ногах и держаться за руки. Так что, как видишь, уважаемая Серапея…

Сенька демонстративно постучала пальцем по украшенному письменами из заварки столу.

— Серафима, — не моргнув глазом, исправился чародей, — всё предельно безопасно и безобидно. Как прогулка в полдень по дворцовому садику.

Царевна, у которой были еще свежи воспоминания об одной из ее полуденных прогулок по дворцовому садику, и о том, чем она закончилась, только скептически хмыкнула.

— Напрасно ты мне не доверяешь, девица, — слегка обиженно надул губы Адалет.

— Сама не знаю, отчего бы это… — уставилась фальшивом недоумении в потолок та.

Чародей смутился, но ненадолго.

— Теперь моя очередь задавать вопросы, С… Се… Сер… ра… фима, — угадал он в последний момент с именем и заработал благосклонный кивок от его обладательницы.

— Объясни мне, как ты смогла отыскать меня?

— Не я и не тебя, — не стала скрывать ничего царевна, хоть такая мысль и промелькнула у нее в голове. — Масдай нашел Ивана. Он пробыл с нами достаточно долго, чтобы чувствовать его на расстоянии до ста метров. Ну, или меня, если понадобится. Тьфу-тьфу-тьфу три раза через левое плечо. Конечно, у меня с самого начала было вот эта штучка. Гляди…

Она порылась в кармане, выложила на стол иваноискатель, с которым нервно не расставалась теперь ни на секунду, и продемонстрировала не без гордости его работу.

Чародей с любопытством принялся вертеть его в руках, разглядывать, прослушивать и даже обнюхивать, а Сенька тем временем продолжала:

— Но когда он постоянно показывал на тебя, я решила, что он просто сломался. Или срок годности вышел. Но Масдай — умница наша…

Ковер на печке скромно шевельнул кистями и порозовел.

— Масдай сказал, что это приспособа деревянная бестолковая ошибаться может, а он — нет. И что их с приборчиком против меня — два голоса против одного. И посоветовал последить за тобой издалека. И ведь прав он оказался, не на тебя приборчик указывал, а на Ваньшу в твоем кармане! Ну, так кто ж мог догадаться… Ну, вот весь день мы за тобой и проболтались, как хвост за собакой. А вечером… ну, дальше ты знаешь.

Чародей ничего не сказал, только хмыкнул, фыркнул, крякнул, одним глотком допил остатки давно остывшего чая, и стал выбираться из-за стола.

— Спать пошли, молодежь, — ворчливо пробурчал он лукоморцам. — Завтра ни свет, ни заря вставать, а они тут расселись…

Иванушка с нетерпением глянул на мага.

— Значит, завтра… то есть, уже сегодня утром мы выступаем?

— Я подозреваю, что поскольку лошадь многомудрого чародея взяла расчет, а повозка осталась на болоте, то, скорее всего, мы всё-таки вылетаем… — тихо вздохнул шерстяной голос с печки.

Часть вторая. НАСЛЕДНИК РАГНАРОКА.

На северный берег Лесогорья и одновременно на южный берег Ледяного моря[1] экспедиционный корпус по нейтрализации Гаурдака прибыл ближе к вечеру, когда бледное северное солнце, натужно перевалив зенит, с явным облегчением сползало к покрывающему берег полупрозрачному лесу.

С востока надвигалась гроза.

Порывистый холодный ветер слепил, трепал волосы, хватал за шапки и пытался скинуть багаж путников на покрытый серой крупнокалиберной галькой берег.

Пенные гребни зеленоватых волн беспорядочно метались по поверхности моря, словно ища убежища от приближающейся бури, и не находя его, впадали в буйное беспокойство.

Чайки с заполошными резкими криками метались над волнами, будто хотели успеть доделать в последние минуты что-то очень важное, но забыли, что именно.

И только гордый буревестник, черной молнии подобный, весело выкрикивал: «Клюв даю — буря будет! Вот шандарахнет-то всех! Мало не покажется! Так им, так им, так им!»…

Масдай завис в нескольких метрах от кипящей полосы прибоя и угрюмо поинтересовался, указывая правыми передними кистями в сторону придавившей горизонт обширной лиловой тучи:

— Ну, как? Вы всё еще намереваетесь лететь? Если да — то счастливого вам пути. Потому что я остаюсь здесь.

Пассажиры, недовольно поджав губы и подперев щеки, принялись сверлить пристальными взорами надвигающийся шторм, словно хотели его загипнотизировать и усыпить или, как минимум, развернуть в противоположном направлении.

— Я с тобой, — первой отвела взгляд, вздохнула и сдалась Серафима. — И, поскольку нас большинство, то остальным придется подчиниться.

— Это почему вас большинство? — для проформы возмутился маг-хранитель, для которого идея полета над морем тоже с каждой секундой утрачивала привлекательность всё больше и больше.

— По площади, — резонно сообщила царевна и потянулась в мешок за картой. — Где-то недалеко, к западу, должен быть Синь-город. Там мы сможем переночевать, а утром найдем какую-нибудь посудину и прокатимся на ней… прокатимся на ней… Ну, прокатимся на ней докуда-нибудь. А там пересядем на другую… Еще докуда-нибудь. Будем добираться до Отрягии на перекладных.

— Ваши купцы тоже с отрягами не торгуют? — полюбопытствовал Иванушка.

— Купцы, может, и торговали бы, — пожала плечами Серафима. — Купцы — они и в Узамбаре купцы, ты же знаешь. Только отряги не видят смысла платить деньги за то, что можно забрать даром.

С этими словами она расстелила сложенный вчетверо кусок пергамента на спине Масдая, придавив один его край своей коленкой, другой — коленкой супруга, и уверено ткнула пальцем в какую-то точку.

— Синь-город.

Потом палец покрутился над извилистой береговой чернильной линией и уперся в одну из загогулин-бухт.

— Мы где-то здесь. До города должно быть… часа четыре лету по прямой. Так что, ковер, курс на запад!

— Уговорили, — удовлетворенно хмыкнул Масдай и, не мешкая, выполнил наказ.

Пассажиры закутались поплотнее в купленные накануне в попавшемся удачно на дороге обозе сесландских купцов теплые кожушки, изукрашенные умопомрачительно разноцветными клочками и полосками всевозможного меха, уселись поудобнее[2], и приготовились ждать.

Сначала они приняли почерневшие макушки деревьев за следы пребывания какого-то прожорливого вредителя.

Потом увидели деревню.

Вернее, то, что от нее осталось.

Выжженная земля, обгорелые заборы, обугленные остовы изб, тоскливо и бесплодно вздымающие закопченные печные трубы к равнодушно закрывающемуся тучами небу, обрывки сетей на втоптанных в землю сломанных кольях, изрубленные в щепу рыбацкие лодки…

Лицо Сеньки потемнело, посрамляя приближающуюся грозу.

Она быстро сверилась с картой.

— Метляки.

Адалет раскинул руки, неразборчиво пробормотал несколько коротких слогов и склонил голову, будто напряжено вслушиваясь в одному ему ведомые голоса.

— Неделю назад… — наконец, начал говорить он, словно пересказывая поведанную ему кем-то историю. — Пришло много людей с оружием… С моря… Два корабля… Большая часть жителей убежала… на запад…

— В Синь-город. Под защиту стен, — угрюмо проговорила царевна.

— А меньшая куда? — не подумавши, уточнил Иванушка, затем сообразил вдруг, что сказал, и вспыхнул алым. — Кхм… Я… хотел сказать… Извини, Сень… Мне очень жаль…

Серафима ничего не ответила, лишь отвернулась и, играя желваками, хлопнула ковер по пыльной спине, давая знак трогаться в путь.

— С тех пор, как лукоморский флот разгромил отрягов десять лет назад под Ключ-городом, они к нам больше не суются, — оправдываясь без вины, растерянно говорил царевич, обращаясь к застывшей подобно натянутой тетиве жене. — А раньше и на нашем берегу то же самое творилось… И не только на деревни нападали — на города тоже… по рекам поднимались… У их карраков осадка маленькая… Кораблей по десять-двадцать-тридцать налетали… Всего один раз удалось их так подловить, всей массой-то… Их тогда больше полусотни в Гусиной бухте собралось — планировали набег на Трамонтанск во время ярмарки… Ни один не ушел.

— Повезло вашим, — еле слышно вздохнула царевна и снова замолчала — до конца пути.

Самый большой населенный пункт приморской полосы Лесогорья был укреплен на славу. Высокий вал, налитый свежей водой ров, крепкие стены из прочного синего камня и частые сторожевые башни не давали нежданному противнику приблизиться к Синь-городу незамеченным ни утром, ни днем, ни вечером[3].

Но самая высокая сторожевая вышка — ничто сама по себе без глазастого и рьяного дружинника на ней.

И еще двух — чтобы глазастому и рьяному было не скучно.

Однако, несмотря на все предосторожности предусмотрительного командования, двое компаньонов — начальник караула и его заместитель — увлеклись одной древней высокоинтеллектуальной игрой, и глазастый начинал скучать.

Звали его Егором. Записался он добровольцем в дружину всего месяц назад. Красноречивые рекрутеры обещали ему службу на благо родной страны, полную приключений и опасностей, походы, сражения и долю в добытых в боях трофеях.

Но, вместо этого всё, что пока молодой ратник видел со сторожевых вышек — это обыденные и совсем неинтересные леса, поля, море и облака и — один раз — жалованье. Немалое, конечно, но вполне прозаичное и законное. И даже набег на Метляки случился, пока он был на часах на противоположной стене — ни заметить первым, ни мчаться на подмогу, навстречу обещанным приключениям и опасностям, ему не пришлось.

Нет в жизни справедливости.

Расстроенный парнишка вздохнул и снова принялся обводить внимательным взглядом отданные ему под надзор в сегодняшнем карауле лес и небо. Охраняемые объекты старательно обдувались сердитым ветром — вестником надвигающейся бури, но ущерба это им не наносило, и оставались они, какими и были — мирными и пустыми.

Только точка темная над елками на горизонте маячит.

Одинокий перст самого зоркого и усердного ратника на восточной вышке ткнул в выписывающее замысловатую траекторию в борьбе со штормом черное пятнышко на сумеречном горизонте.

— Гляди-кось, дядька Игнат, во дура-птица!

— Где, Егорка? — седой ветеран неохотно оторвался от домино на полу и поднял голову на молодого солдатика, приподнявшегося на цыпочки и вытянувшего от любопытства шею.

— Да вон, вон, над лесом же!..

— Так это, ворона, поди… грозу проворонила… на гнездо торопится, — степенно предположил Игнат, не вставая с нагретых теплом души досок, и выложил в цепочку черных костяшек на полу «дубль-пусто».

Товарищ его по оружию ответил азартно неожиданной «пусто-шесть» и выглянул мельком за край ограждения.

— Не-е… больше вороны, Игнат… Поморник…

— Над лесом-то, Митяй? — удивился Игнат и закрыл дорогу доминошкам противника другим дублем.

— Удуло… — предположил Митяй, хмуро оценил не в его пользу складывающуюся оперативную обстановку на полу, покосился на свои сапоги, прилегшие отдохнуть в дальнем углу в компании с кафтаном, шапкой и кольчугой, и недовольно взял костяшку из «склада».

Потом другую, третью…

— Чёй-то, кажется, велика она для поморника… — не унимался равнодушный к очарованию и интриге популярной среди ветеранов игры глазастый юный рекрут.

— Мабуть, скопа? — предположил Игнат, довольно поглаживая весь набор шестерок в своей ладони.

— Мабуть и скопа, — сердито пожал озябшими плечами Митяй и потянулся уже за шестой костяшкой.

— А я скопу никогда не видал… — пожаловался закоренелый горожанин Егорка.

— А чё ее видать, Егорша… орел как орел, только рыбу жучит вместо зайцев… — сгреб оставшуюся доминошку Митяй и с облегчением поставил «три-четыре» на другой конец черной с точками неровной змейки.

— А крыльями она машет? — разошелся, охваченный исследовательским пылом, юный натуралист.

— Ну, когда парит, то нет… А когда так, то само знамо…

— А-а-а… Понятно… А голов у нее сколько?

— Чего?..

— Голов, говорю!.. Ну, бошек, то бишь?.. Черепушек?..

— Одна голова… Ты чего, малый, мухоморов объелся? — снисходительно усмехнулся Митяй, нежно укладывая к поставленной ранее «четверке» такой же дубль и умильно поглядывая на утепленный кафтан, готовый вот-вот вернуться к хозяину. — Сколько, по-твоему, у скопы должно быть голов?..

— Три…

— Чо-о?!..

— Три головы у этой, говорю!..

— Где?!..

— Вона!..

— Ах, чтоб тебя!!!..

— Горыныч!!!..

— Воздушная тревога!!!

— Где, где, где, где, где?!..

Митяй кинулся к сундуку в противоположном углу, распахнул окованную полосами позеленевшей меди крышку с гербом, выхватил потертый, растрепанный «Устав караульной службы дружинника» и лихорадочно залистал — только страницы по ветру полетели.

Угрозы с моря — пожалуйста, в месяц по десятку иной раз, с земли — тоже не в новинку, но с воздуха…

— Вот!!! — через несколько секунд титанических усилий радостно воскликнул он и нервно ткнул отысканную картинку под нос Игнату. — «Воздушная тревога» — три коротких, три длинных, три коротких!!!

Суматошный звон сигнального колокола разорвал спокойствие города, заслуженно отдыхающего после долгого трудового дня.

Ратники бросились к оружию, сигнальщики — к колоколам, горожане — к ведрам, воде и баграм, воевода — к сердечным каплям…

Так весело и радостно встретила столица приморского края Лесогорья свою наследную царевну и ее спутников.

Уворачиваясь от бронебойных стрел скорее по чистой удаче, нежели из летного искусства, швыряемый из стороны в сторону штормовым ветром, как злосчастные остатки «Устава караульной службы»[4], вздрагивая от каждой дождевой капли, ударяющей его пропыленную спину, Масдай спикировал в чей-то огороженный кованой чугунной решеткой сад в центре города и обессиленно приземлился у единственного сухого места в радиусе нескольких десятков километров — у фонтана.

— Конечная, — прохрипел он и устало замер.

Пассажиры, все еще с трудом веря во встречу с матерью-землей, с трудом приподняли головы и попытались разжать судорожно стиснутые на переднем краю своего транспортного средства пальцы.

И тут из дверей примыкающего дома, из-за забора, с крыши соседнего терема в личный сад купца первой гильдии Еремея Иванова посыпались вооруженные луками и арбалетами дружинники и заключили в неровное, но плотное и чрезвычайно колючее кольцо непрошеных гостей.

— Хендехух! — донеслось до них грозное интернациональное слово.

Сразу после этого, на случай трудностей при переводе, о край фонтана звякнула короткая арбалетная стрела.

Адалет сердито схватился за посох, Иван — очень неохотно — за меч, а Сенька — в утилитарных целях — за Ивана.

— Ат-ставить стрельбу! — использовав суженого как точку опоры, царевна одним прыжком приняла вертикальное положение и величаво махнула рукой, распуская на глазах увеличивающуюся группу своего захвата. — Вольно! Благодарю за службу! Все свободны, приходите завтра. Эй, десятник, да, ты, с развесистыми усами. Фомича-воеводу сюда тащите. Скажите, Серафима Лесогорская с супругом и магом-хранителем осчастливила его неофициальным рабочим визитом, и если он не желает окончить свои дни зеленым и в кувшине с молоком, то пусть поторопится.

Ратники, недопонимая развернувшееся внезапно на сто восемьдесят градусов положение, переглянулись, обвели настороженными взглядами прибывших с такой помпой визитеров и нерешительно опустили свое разнокалиберное вооружение, направленное в головы предполагаемого противника.

Но не совсем.

— А чем докажешь, ваше э-э-э… девица?.. — выделенный ей из толпы десятник нервно подергал на кольчуге выдавшую его бляху и сделал неуверенно полшага вперед. — А, может, вы шпиёны отряжские? Али еще какой иноземной державы? Вон как не по-нашенски вырядились-то!.. И физии у вас какие-то… не лесогорские. Дукаменты у вас… у тебя… ес…

Не договорив, под огненным взором царевны бдительный служака прикусил язык и как бы невзначай попятился под защиту товарищей по оружию. Оказавшись за их спинами, он почувствовал себя немного увереннее.

— Я гуторю, дукаменты, там, достоверения, аусвайсы, или мандаты, прости Господи…

— Грамоты верительные, — подсказали ему из народа, и десятник благодарно и с облегчением кивнул.

— Вот я и гуторю — доверительные… грамоты… то есть… Есть? У вас?

Сенька на мгновение замерла, соображая, сойдет ли за доверительную грамоту честное слово ее супруга, или оно, по какой-то загадочной причине, еще не везде котируется как международная мера и эталон честности и, в данном случае, верительности.

В это время из-за спин стрелков высунулась непокрытая коротко стриженая голова и твердо заявила:

— А я мню, что магов-хранителей не бывает. Сказки всё это. Для детишек.

— Вроде спящей красавицы! — хохотнули слева.

— Или кота в сапогах, — хихикнули справа.

— А Иван-царевич — так он вообще двух с половиной метров росту, — ободренная поддержкой, с апломбом продолжила стриженая голова. — Это всем ведомо. А кулаки у него — с гирю пудовую! И в плечах он — во-о-от такой!..

И дружинник растопырил руки, будто намеревался обнять всех присутствующих сразу.

— Точно! — закивали ратники.

— А силищи у него — ведмедя одним ударом завалить может!

— Истинная правда! — с энтузиазмом подхватила позабывшая про свое оружие опергруппа.

Сенька помимо воли ухмыльнулась.

Иванушка покраснел.

— А Серафима-царевна-то наша — красавица из раскрасавиц! — с жаром продолжил синьгородский эксперт по Лукоморской и Лесогорской царской фамилии. — Да сама Елена Прекрасная по сравнению с ней — прачка! Гуторят, глаза у энтой царевны — во!.. Косы — во!.. Грудь… — совсем разошелся было стриженый, но тут перехватил взгляд раскрасавицы из красавиц и подавился невысказанным описанием.

— Н-ну… м-может, и в-врут л-люди… п-про г… г… г-глаза-то… п-пустое б-болтают… н-наговаривают… н-напраслину… — сконфужено пробормотала голова и незаметно скрылась из виду.

Больше желающих сообщить свое мнение не было.

Ситуация зашла в тупик, уперлась лицом в стенку и застыла в недоумении.

Луки и арбалеты понемногу начали занимать исходное положение.

— Сказка… подсказка… Сейчас я им покажу спящего красавца… — зыркая обиженно из-под кустистых бровей на подозрительно озирающих его ратников, пробурчал Адалет и величественно, словно ожидая аплодисментов, поднял вверх засиявший вдруг алым посох.

У ног его мгновенно вонзилось с десяток стрел.

— Не балуй, дед, — сурово предупредил другой дружинник с бляхой десятника и строго постучал пальцем по прикладу направленного прямой наводкой арбалета. — Не на пугливых напал.

— Я еще ни на кого не нападал, — многообещающе усмехнулся и угрожающе прищурился старик и положил на посох вторую руку.

Две превентивных стрелы пробили его шляпу.

Над головами чересчур бдительных[5] стрелков грохнул гром, сверкнула молния, и казенные стальные островерхие шлемы плавно превратились в огромных склизких медуз.

— Ай!..

— Ой!..

— Эй!..

В мгновение ока луки и арбалеты были вскинуты, при такой скученности служилого люда угрожая, скорее, самим стрелкам, стоящим напротив, нежели их мишеням в центре круга…

Зловещий грохот нежданного грома расколол над их головами вечернее небо, ощетинившееся смертоносными молниями на взводе…

Иванушка с терзанием на лице застыл, не зная, кого первого уговаривать не принимать необратимых решений…

И тут Сеньку осенило.

— Стойте!!!

Она нетерпеливо махнула рукой Адалету: «выключи гром» и, презрев полсотни стрел, готовых сорваться с тетив и встревоженный шепот супруга, уверенно подошла к требовательному арбалетчику.

Недрогнувшей рукой направила она в землю готовое к бою оружие и весело заглянула ему в глаза.

— Жалованье тебе исправно платят, десятник?

— Не жалуюсь, — осторожно ответил тот.

— Тогда у тебя должны деньжата водиться.

— Вечером взаймы не даю! — сразу позабыл про защиту родины и перешел к защите кошелька он.

— Взаймы я тебе сама дам, — снисходительно фыркнула Серафима и повернулась к солдатам, в упор не замечая наведенных на нее стрел. — Рубль у кого-нибудь юбилейный имеется?

Нужная монета нашлась у долговязого молодого лучника за ее спиной.

— Иди сюда, ратник, — кивнула она ему, величественно повернулась профилем и вздернула подбородок вверх. — Смотри на деньгу и сравнивай: похожа?

— Так в глазах всё мелькает… ваше… в-выс… д-дев… б-барышня…

Адалет ударил в клумбу посохом, и всё небесное электричество незамедлительно и послушно собралось в пушистый комок мягкого теплого света и зависло над фонтаном.

Сад осветился в одно мгновение.

— Ну, теперь видно?

Долговязый подошел поближе, перевел настороженный взгляд с профиля на серебряном кругляше на оригинал, потом еще раз, и еще… и потрясенно оглянулся на товарищей по оружию и развел руками.

— Истинный свет, похожа, мужики!!!..

Через полчаса у них была сухая одежда, сытный ужин, мягкая постель, мята от моли и теплая печка[6].

Через день у них была полностью снаряженная ладья, сошедшая с Синьгородских стапелей лишь накануне, но уже готовая отплыть хоть к водяному на куличи, хоть прямиком в Отрягию по первому требованию.

— М-да… Всё-таки быть царевной не так уж и плохо, — философски признала Серафима, лениво опираясь на доски обшивки кормы, источающие еще чудный лесной аромат хвойной смолы.

Иванушка стоял рядом, обнимая супружницу одной рукой, а в другой держа раскрытое на начале подарочное издание «Нравов и обычаев народов севера Лесогорья» — подарок лично от воеводы Николая Фомича.

Сенька перевела взгляд с медленно удаляющегося города цвета индиго, окутанного как вуалью васильковой утренней дымкой, на Адалета, сосредоточенно вычисляющего что-то в новом толстом блокноте новым толстым карандашом, и продолжила, усмехаясь собственной мысли:

— Забавно почувствовать себя в роли золотой рыбки: «Будет тебе, маг-хранитель, новое корыто»…

Ближе к вечеру выданная путешественникам ладья под бдительным названием «Стерегущая» резко изменила курс.

Пассажиры, скрываясь от вездесущего ледяного ветра, сгрудились в теплую кучку под промасленной мешковиной, натянутой палаткой у мачты.

Сенька грызла черный сухарь. Иванушка читал. Масдай дремал, посапывая. Адалет, стиснув зубы и посох, страдал от морской болезни, а заодно и от хруста сухаря, шелеста страниц, случайных всхрапов, скрипа весел в уключинах, плеска волн и всего, что расстроенные его пять чувств до тошноты дотошно доносили разнервничавшейся нервной системе волшебника. К концу дня бедный адепт магических искусств окончательно потерял надежду оказаться на твердом клочке земли не только при жизни, но и после своей бесславной кончины среди враждебной пожилым сухопутным чародеям морской стихии. Он, сутулясь, сидел под тентом с закрытыми очами, прижавшись спиной к мачте, и тихонько стонал в такт поигрывающим ладьей волнам.

— А я думала, у волшебников есть средства на все случаи жизни, — сочувственно косясь на расклеившегося мага-хранителя, шепнула супругу царевна.

Адалет перестал стонать и повернул в сторону смущенно закашлявшейся Сеньки голову, не открывая глаз.

— С-с-с-с… Ага, точно… С-серафима… Это всё равно, что заявить… будто любой ремесленник… умеет и подковать кобылу… и сшить сарафан… и алмаз отшлифовать… Профанация!!!.. Каждый великий чародей… — Адалет неуловимым изменением тона дал недвусмысленно понять, кого конкретно он имеет в виду, — специализируется в областях магии… наиболее близких ему… по духу… и работает в этом направлении… всю жизнь… Есть лекари… есть исследователи… есть строители воздушных замков… заводчики коньков-горбунков… ладшафтные дизайнеры прудов для лягушек-царевен… есть производители утилитарных артефактов… самонакрывающихся столов с подогревом… сапог с антигравитационными набойками… печей с паровым двигателем… прочей ерунды…

Волшебник замолк. Но чутье подсказывало царевне, что это была театральная пауза, требующая от слушателей вполне определенного заполнения.

— А ты кто? — уважила страждущего тверди земной и земных же почестей оккультиста она.

— Я — боевой маг, — гордо выдохнул старичок и тут же болезненно ойкнул и прикрыл рот ладошкой — ладья дала неожиданный крен и подскочила на крутой волне.

— Мы тонем?.. — слабо простонал он. — Наконец-то…

Но лукоморцы не успели ответить или высказать свои предположения: под тент заглянул и почтительно обратился к дочери своего монарха капитан «Стерегущей» Антип Соленый.

— Мы изменили курс. Переночуем на Торговом острове, ваше высочество… ваши высочества… ваше премудрие тоже… А с утречкА продолжим путь.

— На… острове?.. — приоткрыл глаза, оживился и ожил чародей при звуке волшебного сухопутного слова, даже пропустив бывшее бы еще день назад непростительным «тоже».

— Торговый? — заинтересовался названием ближайшего клочка суши Иванушка и с любопытством взглянул на капитана. — Там идет торговля?

— Торговля? — не понял поначалу вопроса мужа лесогорской царевны Антип. — Какая торго… А-а, торговля!.. Нет, конечно не идет. Ушла вся. Но старые люди бают, будто давным-давно три-четыре раза в год на этом острове собирались купцы сесландские, наши, отряжские, лукоморские и прочие, какие хотели, и обменивались товарами, новостями — всем, что находило спрос.

— Даже отряжские? — не поверил ушам царевич.

— Ну, да. И они, видать, когда-то людьми были. Если старикам верить, — криво усмехнулся Антип.

— А сейчас почему же?..

Капитан презрительно пожал плечами.

— Сейчас, я так мозгую, отряги порешили, что они самые умные, потому что зачем платить, если можно отобрать. Ненавижу стервятников…

Корабль подкинуло на крутой волне.

Маг страдальчески охнул, схватился за давно опустевший, но не ставший от этого более сговорчивым желудок, и забеспокоился.

— А до темна… доберемся ли?..

— А куда денемся, ваше премудрие. Мимо не пронесет — доберемся, — лукаво подмигнул волшебнику Соленый и отправился на нос исполнять нелегкие капитанские обязанности — стоять с важным видом, листать карты и глядеть в подзорную трубу.

На Торговом они оказались не первыми постояльцами — лесогорский караван из трех ладей, четырьмя днями ранее вышедший из Нагойны, края оленеводов и охотников на моржей, уже расположился в удобной мелкой бухточке на востоке островка.

Все три капитана оказались старыми приятелями Антипа. Команды торговцев и «Стерегущей» быстро перезнакомились под рюмку «нагойновского чая» с устатку, закусывая экзотической копченой моржатиной, вяленым китовым мясом и квашеной морошкой: от близости дома и удачной торговли лесогорские коммерсанты и их матросы становились щедрыми, веселыми и беззаботными.

Наевшись за весь прошедший трудовой день, а, заодно, и за следующий авансом, Серафимины соотечественники расположились вокруг костров — кто поспать, а кто — послушать диковинные были и небыли речистых купцов о далеких странах[7].

Ночь прошла и кончилась незаметно.

Утром лесогорское землячество продрало залипшие очи с первыми лучами такого же сонного солнца, быстро смело холодные остатки ужина, запивая кипятком, похлопали друг друга по спинам, желая счастливого пути, и разбежались по своим ладьям.

Четыре белых паруса с зеленой Лесогорской горой взмыли почти одновременно и, наполнившись холодным утренним ветром, понесли моряков: кого к долгожданному дому, а кого — в чужие нерадостные земли.

Иванушка, всё еще под впечатлением от ночных историй о дальних странствиях, стоял задумчиво на корме и глядел рассеянно на волны. Царевич хмурил белесые брови и удивлялся, как за всё время пребывания в Мюхенвальде он умудрился не заметить мощеных золотыми слитками площадей, в Шатт-аль-Шейхе — коньков-горбунков, питающихся исключительно песком, смешанным с иголками, в Зиккуре — ходячие деревья, исчезающие в полдень и появляющиеся в полночь, в Стелле — гонки огненных колесниц, запряженных медными драконами…

Вообще-то, судя по повествованиям говорливых бизнесменов, кроме этого он ухитрился пропустить еще не менее сотни увлекательнейших вещей и явлений, но первое поразило его воображение больше всего.

Кому, интересно, в Вондерланде могло прийти в голову мостить площади золотом, рассеянно моргая под напором упругого ветра, раздумывал он? Это ведь чрезвычайно непрактично! Такой мостовой не хватило бы и на день!.. Ведь всем известно, что золото — очень мягкий металл, изнашивался бы моментом…

Вдалеке три лесогорские ладьи, размером уже с игрушечные, набрав полные паруса ветра и подпрыгивая на веселых волнах, спешили-торопились к родному берегу.

Почувствовав скользящий толчок в плечо, царевич оторвался от размышлений и с бессильным состраданием поглядел на пристроившегося рядом мага-хранителя. Лицо его было цвета лежалого семенного огурца, борода всклокочена, руки дрожали, глаза остановились в выражении мученической безысходности.

С видом самоубийцы-рецидивиста он обреченно перегнулся через борт и принялся расставаться с опрометчиво съеденным спозаранку завтраком.

Может, стоит всё же рискнуть и проделать остаток пути в комфорте на Масдае? Без сомнения, страдания Адалета не могли оставить равнодушным даже ворчливый ковер, и если с ним поговорить, то может, он согласился бы… Ведь бури, вроде, больше пока не ожидается?

Иванушка приставил ко лбу ладонь козырьком и окинул внимательным взором горизонт в поисках подтверждения своего прогноза погоды.

Подозрительных облачков и впрямь нигде не наблюдалось.

Но зато он заметил, что с запада в направлении лесогорских коммерсантов резво несутся еще невесть откуда взявшиеся три корабля.

Тоже купцы?

Лесогорские?

Не думал, что в этом районе Ледяного моря так много торговых караванов…

Приятно, наверное, встретить земляков в самый неожиданный момент.

Сейчас их знакомые лесогорцы спустят паруса, подождут друзей, и начнут обмениваться приветами, новостями, каталогами, прайс-листами…

Иван смахнул рукавом нагнанные ветром слезы, прищурился и удивленно моргнул.

Всё-таки любопытные в море оптическое законы: сколько незнакомцы купцов не нагоняют, а расстояние между ними почти не сокращается. Словно, вместо того, чтобы подождать коллег, лесогорцы изо всех сил стараются от них уйти…

Сердце Иванушки совершило сальто-мортале и попыталось выскочить через горло.

Они пытаются от них уйти?!

Но это значит, что…

— Отряги!!! Отряги преследуют ваших купцов!!!..

На мгновение звенящая стрелами и сталью тишина повисла над кораблем, и тут же взорвалась какофонией криков и команд.

— Тревога!!!

— Рулевой — курс на юг!!!..

— Гребцы — на весла!!!..

— Дружина — к оружию!!!..

— Полный вперед!!!..

Иван еле успел ухватить за долгополый кафтан чародея, чтобы всемогущая сила инерции не выбросила его за борт, и «Стерегущая», отчаянно скрипя всеми ребрами, досками и уключинами, принялась неуклюже разворачиваться.

Сенька, неласково выдернутая из неги утреннего сна на свежем воздухе, выскочила из-под тента и кинулась к супругу — меч и метательный нож готовы к боевым действиям.

— Где?.. — сквозь свирепо стиснутые зубы выдохнула она.

— Вон там! — ткнул пальцем Иванушка в гонку с преследованием на горизонте и болезненно охнул.

Дистанция между охотниками и жертвой, даже с учетом диковинных законов морской оптики, заметно сократилась.

Серафима страдальчески замычала, словно враз заболели все зубы.

Не надо было быть великим мореходом или геометром, чтобы понять простую истину, открывшуюся им с первого взгляда на изменившуюся ситуацию: на помощь «Стерегущая» не успевала никак.

— Масдай!!! — подскочила вдруг Сенька и, ухватив мужа за рукав и едва не повалив его под ноги рулевому, рванула к зачехленному в брезент ковру. — Помоги достать!!!.. Я… ни одной шушере… не позволю… убивать и грабить… моих подданных!!!..

Через полминуты лукоморцы и два десятка дружинников заняли места на расстеленном Масдае. В последнюю секунду царевна углядела на дне среди рассыпавшихся тюков с припасами и затащила на ковер мага-хранителя. Вцепившись в посох будто в последнюю на Белом Свете точку опоры, старик тонко постанывал в такт качке и не подавал признаков разумной жизни.

— Сень, может, не надо?.. — начал было Иванушка, но закончить у него шансов не было.

— Лети стрелой к тем кораблям!!! — проорала Серафима, и десантники, взмахнув мечами, ножами, луками и кулаками, и лишь чудом никого не убив и не поранив, повалились друг на друга как оловянные солдатики: в некоторые моменты ковер мог воспринимать приказы очень буквально.

Когда они, наконец, разобрались, где чьи руки, ноги, оружие и прочая анатомия, Масдай был уже почти на полпути к купцам.

— На отрягов ориентируйся, может, перехватить успеем!!!.. — крикнула ему царевна, и послушное воздушное судно тут же подкорректировало курс и угрюмо сообщило:

— Не успеем. Меня ветром сносит. А им он попутный. Несутся, как наскипидаренные. А мы такими темпами, в лучшем случае, к шапочному разбору прилетим.

Сенька рыкнула, хотела сказать, что разбирать там будут отнюдь не шапки, но ее опередил Адалет.

— Я… попытаюсь… что-нибудь сделать… — всё еще не открывая полностью глаз, мужественно выдавил он. — Сейчас… посох заряжу…

— Сменить ветер!

— Продырявить им паруса!

— Обломать весла!

— Потопить их к якорному бабаю!

Последнее предложение было принято со всеобщим одобрением, и десятки горящих в предвкушении легкого триумфа глаз уставились на чародея.

Тот задумался на несколько мгновений, затем медленно поднял посох горизонтально — сначала одной рукой, потом, едва не упустив его в море — двумя — и стал нацеливать свое оружие мрачно вспыхнувшим темно-красным светом набалдашником на головной каррак в километре от них.

До ближайшей купеческой ладьи разбойникам оставалось не более двухсот невероятно быстро сокращающихся метров.

Серафима поморщилась.

В ослабевших дланях мага символ его мощи сыпал трескучими искрами-помехами и выписывал восьмерки, бантики, домики, цветочки и прочие замысловатые фигуры.

— Сейчас, сейчас… Сейчас…

Старик пробормотал короткое заклинание, буркнул под нос волшебный ключ: «Тамам!», и из набалдашника вылетела и ударила в изумленно вскипевшую волну метрах в сорока от цели жгучая струя алого света.

Ратники испустили коллективно-разочарованное «у-у-у-у» — словно ветер в трубе провыл.

— М-маневрирует… Прицел надо сменить… — оправдываясь, пожал плечами маг, опустил посох, наморщил лоб, сунул руку в карман, спешно выудил записную книжку и карандаш и углубился в торопливые вычисления. — Значит, так… угол падения равен углу отражения… поправка на девиацию… интерференция… дифракция… гармоники срезаются… корень седьмой степени… скорость таум-частиц в кубе деленная на скорость ветра в источнике… диффузионные возмущения… умножаем…

— Ваше премудрие!!! — едва не подпрыгивая от нетерпения, дернул его за рукав Иван. — Они их почти догна…

— Есть!!!.. — радостно воскликнул чародей, сунул блокнот в карман привычным жестом[8] и схватился освободившейся рукой за посох. — Сейчас мы им устроим морскую прогулку… к бабаю…

Головной каррак мчался по волнам вслед за выдыхающимся купцом уже метрах в двадцати от них.

— Сейчас мы им устроим…

Острый взгляд царевны неожиданно наткнулся на единственного отряга, не занятого веслами и оружием.

Голова его была задрана вверх.

Руки тоже.

— Сдается, что ли?.. — непонимающе свела к переносице брови она.

И тут в глаза ей и всей лесогорской рати ударила ослепительная вспышка. Из пальцев загадочного отряга вырвались двойные молнии и с оглушительным треском устремились к Масдаю.

— А-а-а-а-а-а-а!!!!!!!..

Как ковер успел среагировать и сделать мертвую петлю сразу в трех плоскостях — не понял даже он сам.

У остальных времени для понимания не было тем более.

Иван в последнюю секунду умудрился ухватиться за кисти Масдая и руку Адалета.

Всё принадлежащее Адалету и расположенное ниже задранной вверх руки, нырнуло за край ковра.

Сенька мертвой хваткой вцепилась в Ивана и в посох.

Успевшие схватиться только друг за друга или за воздух ратники в полном вооружении с диким ревом горохом посыпались вниз…

Прямо в подоспевший второй каррак.

Сбивая приготовившихся к абордажу воинов и налегающих как проклятые души на весла гребцов, десант из двух десятков очень испуганных дружинников в мгновение ока оказался в полном составе на отряжском корабле.

— А-а-а-а-а-а-а!!!!!!!..

Всем известно, что лесогорские дружинники обладают одним чрезвычайно полезным свойством.

Чем сильнее их кто-то пугает, тем больше они пугаются.

А чем больше они пугаются, тем хуже пугающему приходится.

Угол падения равен углу отражения, как выразил бы этот закон маг-хранитель.

И в полном соответствии с научно сформулированным законом на втором карраке через мгновение после приземления обуянных ужасом лесогорцев разразился конец света в локальном масштабе, разверзлась твердь корабельная и хляби небесные, и прибитые позже позавидовали зашибленным раньше.

Третий каррак — самый большой — заполоскал парус и спутал, ломая, весла, в попытке избежать столкновения с остановившимся вдруг впереди собратом, но оставшихся на ковре мстителей это не порадовало.

Они этого просто не увидели.

Потому что первый пират несся вперед, на абордаж, не сбавляя хода.

И, не сбавляя хода, колдун на нем посылал в извращающегося в высшем пилотаже Масдая молнию за молнией.

Тот метался, уворачивался, не зависая в одном положении ни на миг, и одуревшие, потерявшие всякое представление о том, где находится верх, где низ, а где они сами, пассажиры обнаруживали себя то посредине ковра, то под его брюхом, то дружно свисающими с кистей.

Парус, волны, небо, пена, солнце, чайки, блики, мачта, весла, кисти мелькали как во взбесившемся калейдоскопе мимо фонтанирующей проклятиями Сеньки, молча скрипящего зубами Иванушки и охающего при каждой бочке Адалета, и, казалось, не будет этому конца и края…

Как вдруг Сенька обнаружила себя нос к носу с оскаленной драконьей пастью.

Инстинкт самозащиты сработал мгновенно.

Годы общения с Ярославной вдруг вспыхнули и выкристаллизовались в одно, недавно напомненное ей слово.

— Тамам!!!.. — не соображая, что делает, выкрикнула она.

Набалдашник зажатого подмышкой посоха моментально выстрелил красным, и резная носовая фигура каррака разлетелась в разные стороны на мелкие аленькие цветочки.

Иванушка охнул, Адалет — для разнообразия — ахнул, гребцы сбились с ритма, разбойники вздрогнули…

И над секундной всеобщей конфузией и замешательством раскатилось громкое и торжествующее Сенькино «АГА!!!..».

Так в эту игру могут играть двое?!..

Ну, держись, шептун недорезанный…

— Масдай, заходи на цель!!! — звонкий веселый Сенькин возглас вернул всех в чувство, но сопротивляться, умолять и даже давать советы было поздно.

Репертуар отряжского колдуна был смертоносен, но однообразен.

Спектр заклинаний, вылетающих из посоха Адалета под Серафиминым руководством, был в сущности своей безобиден, но многолик.

— Тамам!!!.. — и весла гребцов с правого борта обвисли, как сплетенные из веревок.

— Тамам!!!.. — и из бочек с солониной повалили густые клубы оранжевого дыма с убойным ароматом нашатыря.

— Тамам!!!.. — и наполненный ветром парус превратился в самое огромное полотнище марли на Белом Свете.

— Тамам!!!.. — и кольчуги отрягов рассыпались на полчища раскаленных железных муравьев.

— Тамам!!!.. — и крепкие ранее доски обшивки неожиданно хрустнули под тяжестью весел левого борта.

А через пару минут обескураженные, задыхающиеся и беспрестанно чешущиеся разбойники поняли, почему их предки мудро выбрали для постройки кораблей дерево и пренебрегли сухарями.

— Тамам!!!.. — выкрикнула на прощанье быстро погружающемуся в темно-синие волны пирату разошедшаяся не на шутку народная мстительница.

Из набалдашника вырвалась тонкая струйка дыма, сопровождающаяся одинокой синей искоркой и тихим меланхоличным свистом.

Заряд кончился.

Можно было выравниваться, вытаскиваться и заниматься третьим карраком.

Как бы ни надеялся в глубине души Иванушка, третий каррак ни бежать, ни сдаваться не торопился.

Бросив преследование оторвавшихся уже километра на два купцов, оставшийся пират, ломая свои и своей цели весла, взял на абордаж захваченное дружинниками судно, прицепившись намертво к его корме, и теперь на борту лесогорского трофея кипела горячая битва.

Иван встревожено глянул вниз: через сцепленные крючьями борта с нечленораздельными воплями, расталкивая и роняя друг друга, напролом и наобум лезли разъяренные отряги.

Лесогорцы сражались как львы.

Но львы, увы, усталые и раненые, не могут противостоять натиску втрое превосходящих их по численности гиен.

Отряжская орда с дикими безумными глазами уже отвоевала половину каррака. Лесогорцы сопротивлялись, огрызались, отбивались, падали и медленно отступали к носу.

Иван коротко оглянулся на супругу — она, отложив в сторону посох, годный ей сейчас разве только в качестве длиной, но не очень прочной палки, переключила внимание на его хозяина и пыталась привести того в чувство.

— Адалет?.. — склонилась, опустившись на колено, и тревожно вопрошала она. — Адалет?.. Ты меня слышишь?.. Ты меня видишь?.. Сколько пальцев я тебе показываю?.. И каких?..

Старик охал, кряхтел, мужественно пытался подняться, но ни заставить слушаться свои конечности, ни сфокусировать на предлагаемом пальце глаза после десяти минут трюков, от которых, не задумываясь, отказался бы и лет девятьсот восемьдесят назад, не мог.

— Ты старайся, Сень, а я пошел, — сурово выдохнул Иванушка, взял наизготовку свой черный меч и приготовился к прыжку.

— Ты куда?! Стой!!! — мгновенно позабыв про чародея, царевна вскочила и бросила оценивающий взгляд на быстро приближающееся морское поле неравного боя.

— Ты остаешься здесь!!! — не терпящим возражение тоном приказал Иван.

— Сколько пальцев я тебе показываю и каких? — ехидно огрызнулась царевна, выхватила свой собственный меч…

И тут звон стали и крики сражающихся прорезал хриплый шерстяной голос.

— Валите мачту!!! На них!!!

— Зачем?.. — опешил Иван.

Сенька ухватилась за идею моментально.

— Встань туда, срубишь им мачту!!! — выкрикнула она, толкнула супруга на правый передний край ковра, а сама рванулась к правому заднему углу.

— А я подтолкну!!!

— Ма… Ру… Сейчас!!!.. — дошла простота гениальной идеи мохерового интеллекта и до царевича, и он без дальнейших дискуссий бросился на живот — рука с волшебным мечом наготове и ищет цель.

— Держи-и-и-ите-е-е-есь!!!.. Па-а-а-анеслась душа в ра-а-а-а-ай!!!.. — азартно проорал Масдай — словно пальто на ватине разорвали — и отчаянно спикировал прямо на головы дерущимся, роняя их на дно каррака без разбора, свой или чужой.

Взмах Иванова меча, яростный толчок Серафимы — и мачта, срубленная под самый корешок, всей длиной и тяжестью повалилась на отряжскую половину корабля, заодно накрывая не успевших ничего сообразить пиратов огромным грубым брезентовым полотнищем паруса.

Уцелевшие дружинники взорвались радостными воплями.

Наши победили.

Конец операции «Перехват» был прост.

Адалет, пришедший в себя от страха во время пике, которое принял за начало нового авиашоу, одной рукой схватился за посох[9], сердито взмахнул другой, и половина корабля, оккупированная тупо и беспомощно барахтающимися под парусиной морскими разбойниками, занялась ядовитым зеленым светом.

Поползновения грабителей высвободиться постепенно улеглись[10].

Еще один рубящий взмах пухлой, дрожащей от негодования ручки — и зеленым засветился и третий каррак с оставшимися на нем гребцами.

— Что с ними? — тревожно нахмурился Иванушка, разглядывая безжизненно осевших на скамьях отрягов.

— Спят, — хихикнул волшебник, и к удивлению своему вспомнил, что сие простое действие в последние полтора дня он не мог произвести без того, чтобы тут же не вспомнить добрым тихим словом всю еду, потребленную за тысячу лет. — Вот уж правду говорят — клин клином вышибают.

Но посерьезневший еще более царевич не обратил внимания на лирическое отступление вновь почувствовавшего вкус жизни мага.

— И что с ними теперь будет? — не пожелал сменить он тему.

— Повесят, — сначала угрюмо предрекла царевна, но через секунду передумала.

— Нет, не повесят. За борт бросят. Так практичнее.

— Да ты что, Сень! Так же нельзя! — возмущенно вскинулся Иванушка.

— Это почему же нельзя, муж мой разлюбезный? — кинула меч в ножны и уперла руки в боки Серафима. — Они нас грабят, убивают, жгут, а мы им что — в ножки за это им должны кланяться? По голове гладить? Жалованье платить? Ты еще предложи их до дому довезти и извиниться!..

— Нет, Сеня, ты меня не поняла. Не надо их по голове. И извиняться не надо. Вы просто возьмете их в плен, вот и всё.

— Их?!.. В плен?!.. Да на кой пень они нам сдались?! — забыла протестовать и искренне удивилась царевна.

— Во-первых, казнить пленных — негуманно… — терпеливо принялся объяснять свою позицию Иван, исподтишка косясь на выживших лесогорцев, кидающих на противника кровожадные взоры в ожидании окончания законоведческой дискуссии.

— Это ты им расскажи!!!.. — взбеленилась Серафима, в памяти которой еще свежи были рассказы синьгородцев о весенних набегах этого года и прошлых, и ожесточенно ткнула пальцем в застывших в зачарованном сне пиратов.

— …А особенно находящихся в заведомо беспомощном положении, — упрямо закончил Иванушка и недвусмысленно покосился на дружинников.

Те смутились, и мечи да топоры за спины попрятали.

Но не отступили.

— А, во-вторых, — не отступил и царевич, — общеизвестно, что данные индивидуумы и прочие их соотечественники своими действиями неоднократно наносили вам тяжелый моральный и материальный ущерб, а в соответствии с лукоморским законодательством это значит, что они же должны его отработать, и…

— Отработать?! Они?! — Серафима пропустила мимо ушей гуманитарную и юридическую подоплеку и уцепилась за единственное слово, поразившее ее до глубины ее лесогорской души. — Ты можешь представить их работающими? Да чтоб мне пусто было — они сами не могут представить себя работающими!.. Придется потратить десять лет только на то, чтобы объяснить им, что такое лопата, и еще лет тридцать — чтобы вдолбить[11] теорию ее применения в полевых условиях!!!

— Если вы объясните им, что у них есть выбор — висеть или копать, я полагаю, они очень быстро попытаются представить себя работающими, — вмешался во внутреннюю политику Лесогорья Масдай. — Хотя я лично предпочел бы первое. И горячую печку в придачу.

— Да их же еще и охранять целыми днями придется, кормить, поить, селить куда-то!.. — пропустила мимо ушей намек шерстяного друга и снова бросилась в спор с головой Сенька.

— Цель плена — отыграться на агрессоре, какие бы при этом неудобства не испытывала пострадавшая сторона, — поучительно заметил маг-хранитель, важно подняв пухлый указательный палец к безоблачному небу. — А иначе, и впрямь, зачем тратить столько сил на их охрану, кормежку и прочие удовольствия?

— М-да?.. Хм… — заинтересованная, к тихому отчаянию Иванушки, чародеевой концепцией сведения счетов с разбойниками, а не его призывом к человеколюбию, сдалась царевна. — Но как мы их в этот плен повезем? Их же тут раза в три больше, чем нас.

— Я наложу на них одно простенькое заклятье… — сплел короткие пухлые пальцы в замок Адалет и обвел всех взглядом с таким видом, словно уточнял: «Простенькое только для меня, конечно.».

— И что? — с подозрением покосилась сначала на отрягов, потом на воодушевившегося собственной идеей волшебника Серафима.

— Пока они не окажутся на берегу и под замком — не проснутся, — пояснил старик и, не дожидаясь одобрения, с энтузиазмом принялся за работу, словно наверстывая потерянные по вине морской болезни полтора дня.

Как и ожидали застывшие в предвкушении нового чуда дружинники, наложение обещанных чар сопровождалось множеством разноцветных вспышек, вихрящихся искр, бегающих огоньков, и даже одним ударом грома. Но, как лесогорцы не всматривались — и прищуриваясь, и приседая, и выгибая шею на зависть любому лебедю — по окончании светопредставления видимых результатов не появилось.

Не слишком полагаясь на невидимые, Сенька переглянулась с капитаном, прикинулась, будто не замечает шокированного взгляда супруга, и спящие пленники были крепко повязаны[12], после чего без особых церемоний стали перегружаться на подоспевшую «Стерегущую».

Надувшийся на весь мир, оскорбленный в лучших чувствах и побуждениях, маг стоял на корме, раздраженно выбивая на руле короткими пальцами забытый лет пятьсот назад марш забытой лет семьсот назад державы и недовольно созерцая погрузочно-разгрузочные работы, когда за спиной его прозвучали и стихли на почтительном расстоянии чьи-то шаги.

Адалет сделал вид, будто глухота — неизменная спутница его задумчивости.

Сзади донеслось сначала «Ты говори», потом еще одно «Ты говори», но сказанное другим голосом, после чего среди посетителей разразился диспут на повышенных тонах сиплого шепота на эту же тему.

Если бы у кораблей кроме носовых фигур были еще и кормовые, неподвижный и безучастный чародей мог безоговорочно и вне конкуренции претендовать на их место.

Наконец, шепот стих, и один из спорщиков — проигравший, наверное — покрыл остававшееся между ним и волшебником расстояние в четыре шага и откашлялся нерешительно.

— Ваше премудрие?.. А можно у вас… э-э-э… вопрос спросить?.. Вы ведь на Белом Свете самый умный, всё знаете, люди бают…

После такого вступления сердце чародея, настроенного на решительное сопротивление, дрогнуло.

— Спрашивай, — милостиво разрешил он и обернулся вполоборота.

Перед ним стояли двое дружинников — один поближе, другой подальше.

— А вот нас с мужиками — то бишь, не только Осипа и меня — давно уже такой проблем мучает, ваше премудрие, — почтительно начал он. — Отчего это некоторые отряги дерутся как все, а некоторые — ровно хомячками бешеными покусанные? Ты их уж и так, и эдак, и всяко разно… Иной уже с копыт бы давно свалился, а этим, оглашенным, хоть бы пень по деревне, только орут не разбери-поймешь что, да на тебя прут?.. А глаза при этом дурные-дурные…

— И вон сегодня, с парусом ерунда у них вышла, — не выдержал и присоединился к товарищу второй солдат. — Иной бы на их месте полотнище-то разрубил, да выбираться начал, а они ровно дети малые — на дне плюхаются, а встать сообразиловки не хватает… Что у них с мозгами-то случается?

— А, может, это колдовство отряжское какое? — снова подхватил первый. — Ихний, вон, маг эвона как молниями-то шибал!.. Вам-то, ясен пень, не чета он будет, а всё же?.. Как оно вот так-то?..

— Волшебство? — самодовольно усмехнулся Адалет и оглядел бросивших свои дела в ожидании всех и давно интересующего ответа лесогорцев — моряков и ратников, и даже переставшую по такому случаю пререкаться лукоморскую парочку. — Это волшебство отряжское зовется «настойка из мухоморов», служивый. А бешеные, про которых ты говорил — мухоморщиками.

— Ах, вон оно что… — хмуро прищурилась Серафима, словно давая себе клятву повывести если не всех отрягов, то все поганки — наверняка. — Ах, вот они как… Ах, вот оно откуда…

— Что нельзя исправить, надо терпеть, Сень. У природы свои законы, и изменить их не подвластно даже самым великим магам… — философски изрек Иванушка, походя заработав от самого великого мага взгляд, полный огня и яда.

— А вот это мы еще посмотрим!.. — чувствуя свое бессилие перед такой незаметной мягкотелой штукой как гриб, всё же наперекор мужу, Адалету и всему природному законодательству вместе взятым бросила она, и сердито отвернулась.

Солдатики меж тем поблагодарили старика за разъяснение загадки, и работа по переброске подавляющих сил противника через борт «Стерегущей» закипела снова.

Через час отряжские припасы и пленные были в полном составе погружены на ладью, трофейные карраки взяты на буксир, и Антип Соленый, напевая себе под нос невесть откуда явившийся привязчивый бравурный мотивчик, дал команду ставить паруса.

— Эй, постой, мы куда? — забеспокоилась Сенька.

— В Синь-город возвращаемся, — пояснил капитан. — Этих… надо воеводе сдать, корабли их тоже, команду пополнить, а потом дальше путь продолжим.

Лукоморцы и маг переглянулись.

Терять два-три дня?..

— А, может, половину команды на каррак перевести, и дальше плыть?

— Не хватит на два корабля, — покачал головой старый моряк.

— Да?.. М-да-а-а… А…

— А…

— А сколько до Отрягии осталось отсюда? — первым озвучил посетившую всех и сразу идею Иван.

— Дня три. А при попутном ветре, как сейчас, и за полтора дошли бы, — добросовестно сверившись с картами, сообщил Антип.

— А так — шесть дней получается при плохом раскладе… — забыв сразу ставшие мелкими обиды, Адалет задумчиво почесал бороду. — Не можем мы столько времени терять.

— А как вы думаете, погода будет хорошая держаться? — как бы невзначай, отрешенно глядя в небо, полюбопытствовала царевна.

— НЕТ!!!.. — донеслось шершаво-отчаянное из-под тента, но было поздно…

Спустя полчаса, забрав свою долю припасов и одеял, маленький, но очень решительно настроенный отряд под руководством Адалета с помпой водрузился на ковер[13].

Масдай, обманутый в лучших ожиданиях, отчаянно брюзжал и азартно предрекал грозы и бури, штормы и ураганы, громы и молнии, а также прочие неопознанные погодные явления — причем всё и одновременно, но настроя людей это изменить уже не могло.

Тепло попрощавшись с капитаном и командой, они раскинули на дрожащей от возмущения шерстяной спине карту и стали увлеченно прокладывать курс к своей цели.

От перемены средств транспорта конечный пункт их морского путешествия отнюдь не изменился: древний Хольмстадт, столица Отряжского королевства, ждал явления мага-хранителя блудному конунгу.

К негостеприимным берегам Хольмстадта экспедиционный корпус противников Гаурдака прибыл следующим вечером, когда пронзительный холодный ветер, словно ободренный наступающей с моря тьмой, стал еще более пронзительным и холодным[14].

Иванушка, крепко обняв супругу сзади за плечи и упрямо убеждая себя, что делает он это исключительно для Сенькиного сугреву, с непроницаемым — или просто закоченевшим — лицом взирал на замаячившие на горизонте стального цвета скалы, сливающиеся в медленно опускающихся сумерках с яростно пытающимся сдвинуть их с места морем. Даже Масдай, теплолюбивая шерстяная душа, болезненно вздрагивал, страдальчески поджимал кисти и набирал высоту при каждой попытке разбушевавшихся валов допрыгнуть до его жесткого брюха.

И только Адалет сидел неподвижно и хмурился в никуда, словно не замечая ни взлетающих в темнеющее небо ледяных брызг неспокойного моря, ни не признающего обходных путей и продувающего всё и всех насквозь ветра, ни дрожащих и художественно выстукивающих зубами чечетку спутников, ни отсутствия покинувшей его еще полчаса назад ради легкомысленного гулящего борея шляпы.

— Ну, и куда теперь? — недовольно пробормотал ковер, оказавшись, наконец, над долгожданной сушей.

Чародей, словно очнувшись ото сна, сморгнул, покрутил головой, обозревая при тусклом свете заступившей на смену луны сборище длинных одноэтажных неказистых домов, беспорядочно сбившихся на берегу Ледяного моря в группки, группы и группировки, и именуемое некоторыми лишенными воображения народами столицей, и ткнул пальцем на север:

— Там, дальше, есть бухта. А на берегу — таверны для моряков и воинов, собирающихся для набегов. Подойдет любая. Там…

— Дымно, шумно и неуютно, — кисло закончила за него предложение царевна. — Длинные обеденные залы, по которым гуляют сквозняки и пьяные отряги, и тесные холодные клоповьи питомники под полусгнившей соломенной крышей.

Возражений со стороны чародея не последовало, и Сенька поняла, что ее догадка попала в цель.

— Отчего бы нам сразу не завалиться в гости к этому твоему конунгу, уважаемый Адалет? — не упуская выпавшей из замерзших рук мага инициативы, проворно сделала она следующий шаг к вожделенному теплу и комфорту. — Ведь не ради удовольствия мы сюда в такую холодрызь приперлись — по делу международной важности. Вот и убьем двух зайцев одним стулом, как любил говаривать Шарлемань Семнадцатый. И отдохнем по-человечески, и о деле по-быстрому поговорим. Не знаю, как вы, а я чем скорее окажусь в Шатт-аль-Шейхе, тем лучше.

Если бы Иванушка мог говорить без риска откусить себе при этом язык, он бы наверняка добавил что-нибудь уместное и познавательное о требованиях протокола, придворном этикете и официальных рабочих визитах. Но, не переставая выстукивать зубами нечто подозрительно похожее на «калинку-малинку», он только энергично закивал и с надеждой устремил вопросительный взор на волшебника.

— И на персональную печку на постоялом дворе вряд ли приходится рассчитывать, я так полагаю, — хмуро внес свою лепту Масдай и зябко поежился всеми ворсинками.

— Вообще-то, я собирался сперва узнать новости, оценить расстановку сил, в спокойной обстановке обдумать стратегию, выработать тактику… — чувствуя, что остался в абсолютном меньшинстве, брюзгливо заговорил Адалет, нервно теребя посох такими же белыми от холода и почти незаметными на фоне кости пальцами.

— Вот! Сразу видно — мудрый человек! Знает, что надо делать! — радостно воскликнула Серафима, не дожидаясь окончания тирады, и весело похлопала по ощетинившейся холодными ворсинками спине Масдая: — Ищи дворец!

— И как он выглядит? — завис на ветру ковер, не иначе, недоуменно разглядывая хаотично раскинувшуюся внизу приземистую одноэтажную архитектуру.

— Увидишь вместо бревенчатого сарая каменный — считай, что нашел, — хмыкнула царевна. — Если это окажется шикарный дворец — то сарай двухэтажный.

Дворец оказался не просто шикарным — он был ослепительно роскошным.

Три этажа выдолбленного из окрестных скал камня, увенчанные двускатной крышей из красной черепицы, рожденной, без сомнения, в Шантони, надменно возвышались над прильнувшим к закоченевшей земле деревянно-соломенным городом. Но на этом различия между резиденцией гордого конунга и обиталищами простых воинов и рыбаков заканчивались, ибо, судя по всему, построены они были одним и тем же зодчим, из всего учебника по градостроительству прочитавшего лишь одну главу, с серьезным и емким названием «Амбары».

Игнорируя изумленные выклики, задранные головы и открытые рты припозднившихся прохожих на утопающих в грязи запутанных улочках Хольмстадта, путешественники придирчиво и не спеша облетели дворец вокруг, то ли любуясь архитектурными изысками[15], то ли отыскивая вход.

Вход нашелся в дальнем торце здания, и был обустроен с присущей правителям Отрягии шиком — сбитые из досок корявые щиты были щедро, но беспорядочно накиданы в грязь, дабы монаршьи гости совершенно бесплатно могли поупражняться в ловкости и внимании, перепрыгивая со щита на щит и перескакивая через проломленные их секции[16].

Двери и ставни на окнах пышного палаццо конунга Гуннара — добротные, высокие, двустворчатые — были плотно закрыты: май в Лукоморье и май в Отрягии были подобны фотоснимку и его негативу.

Сначала Адалет, не мудрствуя лукаво, хотел спешиться и постучать, следуя всем правилам дворцовой этики, но пара быстрых убежденных шепотков со стороны злопамятной царевны, горячо поддержанные Масдаем и даже не осужденные Иванушкой[17] — и планы его резко изменились.

Резко изменились и дворцовые двери.

Во вспышке алого света, ослепившей неосторожных зевак в радиусе ста метров, трофейные доски дрогнули, окрасились на короткие секунды багрянцем, и медленно осыпались на порог ровным валом светло-красного порошка.

Не давая свидетелям опомниться, ковер ринулся вперед, разметая розовые клубы по сторонам, вихрем ворвался в зал приемов, он же обеденный, он же гостиная, и понесся, как было условлено, над рядами столов с остатками гостей и вечернего пиршества прямо в противоположный конец, где на помосте гордо возвышался покрытый толстым слоем позолоты трон с высокой спинкой, потертыми бархатными подлокотниками и прикрытым лохматой шкурой сиденьем.

Он пустовал.

Судя по тому, что престол был покрыт не только раскатанным в листики драгметаллом, но и сопоставимым по толщине слоем пыли, простаивало рабочее место монарха уже довольно долго.

Справа и слева от покинутого самодержцем стула располагались два похожих, но без позолоты и бархата. Занимающие их личности в настоящее время стояли перед ними в позах пловцов, ожидающих сигнала стартового пистолета. Вытаращенные глаза размерами вполне могли посоперничать с защитными очками.

Сенька с яростным весельем ткнула локтем чародея в бок: «Так им! Так им! Я же говорила!..».

Ободренный почином и начинающий получать удовольствие от процесса вдохновенный кудесник грозно потряс над головой посохом, озарив полутемный холл зловещей игрой красных и черных огней и, голосом, немало усиленным магией, сурово проревел:

— Где эта малодушная пародия на правителя Отрягии, я вас спрашиваю?!

— Где эта… кто?.. — выдавил, дыхнув амбре несвежего пива и нарушив потрясенное молчание зала, юноша лет семнадцати справа от незанятого символа конунгской власти.

— Гуннар где, мальчик? — недовольный тем, что изысканная фигура его речи осталась неоцененной, сбавил тон и брюзгливо пояснил Адалет.

— Я не мальчик! Я — Олаф, сын конунга! — вызывающе выпятил нижнюю губу и грудь огненноволосый юнец.

С губой от такого упражнения ничего особенного не произошло, а вот кольчуга на мощных телесах наследника престола жалобно скрежетнула и обреченно поехала по швам, игриво стреляя по сторонам разошедшимися колечками.

— Говорил же я — мала она… — мгновенно сдулся и пристыженно втянул голову в плечи юноша одновременно с полным горечи и болезненной укоризны восклицанием более старшего товарища слева от простаивающего трона:

— Как ты мог!.. В этой кольчуге наш прадед загнал обратно в горы великанов! Наш дед сражался три дня и три ночи с морскими выползнями! Твой отец в кровавом поединке одолел…

— Да знаю я всё, дядя, знаю! — побывав в недолгом нокдауне, к Олафу вернулась дерзость. — Но больше-то она от этого ведь не стала! А после водного побоища так вообще определенно села!

— Велика фигура… — окончание известной народной мудрости было родичем порывистого молодого человека проглочено, но тайны оно и не содержало.

Юный отряг покраснел, потом запунцовел, беззвучно открывая и закрывая рот в бесплодных поисках подходящего ответа, но строгий дядя уже не обращал на племянника никакого внимания.

— Ты — Адалет, маг-хранитель? — вытянув и выгнув шею, попытался он заглянуть висящему в метре от его головы волшебнику в глаза.

— Догадливость твоя, э-э-э-э… брат конунга… не имеет пределов, — вежливо, но всё еще холодно ответствовал маг.

— Хлодвиг. Мое имя — Хлодвиг Сутулый, и я имею честь состоять верховным жрецом Рагнарока, — оценивающе разглядывая чародея и его спутников, представился высокий отряг, целиком соответствующий своей фамилии. — Твоего прибытия, волхв, мы не ждали.

— Не ждали?.. Не ждали?!.. — моментально растеряв всё самообладание, чародей подпрыгнул и обрушил на отпрянувшего служителя культа фонтанирующую старыми и новыми обидами филиппику: — Они презрели древнее наследие своего рода, забыли про смертельную опасность, нависшую над всем Белым Светом, пренебрегли своим священным долгом, похерили клятвы и обеты, и после всего этого говорят, что моего прибытия они не ждали! Ха! Какой сюрприз! Кто бы мог подумать! Они меня не ждали!..

— Премудрый Адалет…

— И слушать не желаю ваши мелочные оправдания! — кипел и бушевал задетый за живое чародей. — Где это позорище всего благородного племени воинов-хранителей? Я хочу пронзить суровым карающим взглядом его бесстыжие глаза!

— Отец был ранен, — тихо проговорил Олаф. — Он не встает с постели уже несколько недель. И не приходит в сознание.

Если он хотел смягчить гнев волшебника, то сильно просчитался, и достиг лишь того, что струя его кипящего пламени резко изменила направление и всей пылающей яростью ударила в него.

— Что?!.. Так это было твое решение — отречься от обязанности вашего рода?! Да как ты посмел?!.. — брызжущий при каждом восклицательном знаке во все стороны черными, превращающимися в земляных ос искрами маг угрожающе сдвинул кустистые брови и зловеще навис над нервно отступившим на шаг молодым отрягом.

— Я… Это… это не я…

— Это было решение Гуннара, волхв, — хмуро пришел на помощь племяннику брат конунга. — Если я не ошибаюсь, в прошлый раз они с соратниками договорились…

— Ага, я так и думал!!!..

Опустевший холл сотрясся от раската беззвучного грома всеми своими столами и скамьями. С потолка посыпались пыль и труха. Огни факелов мигнули и погасли. Тарелки и кружки на столах подпрыгнули и взорвались керамикой, элем и костями. Неистовствовавшие осы, не успевшие сбежать перебравшие эля ярлы, не ожидавшая такого завершения банкета прислуга и ни в чем не повинные собаки попадали друг на друга среди осколков и объедков, дрожа и зажимая руками и лапами глаза и уши.

Кто-то тихонечко взвыл.

— Они договорились!!!..

В кулаке мага родился и тут же рванул на свободу, срывая ставни и вынося двери, свирепый ураган.

— С соратниками!!!..

Незримая сила приподняла обоих отрягов за шкирки, встряхнула, как старательная домохозяйка пыльный половик, и подвесила в трех метрах от помоста перед не на шутку разбушевавшимся старичком.

— Герои ощипанные!!!..

Адалет устремил на застывших пленников неистовый взор и от всей уязвленной души встряхнул их снова, так что мелочь из карманов полетела.

— Отпусти нас!.. Немедленно!.. — первым пришел в себя рыжеволосый юнец.

— Как скажете, — неожиданно покладисто пожал плечами волшебник и быстро выполнил просьбу Олафа.

Племянник и дядя с грохотом обрушились сначала на свои стулья, и тут же вместе с ними — на пол.

— Идиот… — злобно прошипел жрец Рагнарока, извлекая себя из-под стола и осторожно ощупывая медленно растущую шишку на затылке. — Здоровый и тупой идиот…

— Зато я не испугался!.. — без особой убежденности огрызнулся наследник конунга и раздраженно отпихнул ногой окончательно развалившийся от такого натиска стул.

— Идиоты ничего не боятся… — процедил сквозь зубы Хлодвиг, держась расцарапанной рукой о край стола, поднялся на ноги, и почтительно обратился к магу-хранителю.

— Ты имеешь все причины быть недовольным нами, о, мудрый волхв, — покорно склонил голову он. — Но я полагаю…

— Прошло то время, когда мне было интересно, что вы там все полагаете! — Адалета, уязвленного в самое больное место — веру в своё и наследников пятерых предназначение — так легко было не унять. — Наступила пора исполнить то, для чего вы были рождены на этот свет! И я, маг-хранитель, облеченный самой судьбой силой и полномочиями, не допущу гибели всего мира только из-за того, что какой-то там темный невежа что-то там вздумал полагать!..

— Извините, премудрый Адалет, но я целиком и полностью поддерживаю вашу позицию, — Хлодвиг смиренно обратил растущей на глазах шишкой к магу лысеющую голову.

— И мне безразлично… Что? — горящая стрела мысли чародея угодила в бочку с морской водой монаршьего брата, в последний раз свирепо пшикнула и погасла. — Что ты сказал?

— Я говорю, премудрый Адалет, что это не я, но мой брат отказался следовать за тобой в исполнение старинной традиции, что я с ним не согласен, и что теперь, когда решения в королевстве принимаю я, я готов отправить с тобой своего племянника хоть сейчас, да поможет ему Рагнарок.

— Ты лжешь! — позабыв про разгром в королевском зале, про летающий ковер, про незваных гостей, про поверженную мебель, аннигилированную дверь и выбитые окна, юный отряг, очертя огненно-рыжую горячую голову, набросился на своего родича. — Пока отец болен, решения принимаю я!

— Будешь принимать, мальчик. Будешь. Когда исполнится восемнадцать, — с тонкой учтивой улыбкой отозвался жрец Рагнарока и, не обращая внимания на стиснутые и готовые к бою кулаки племянника размером с двухлитровые котелки в сантиметре от своего носа, устремил невозмутимый взгляд на чародея. — А пока регент — я. И решения в этом королевстве — мои. А это значит, что завтра или, самое позднее, послезавтра, мой племянник отправится поддержать честь нашего рода с волхвом Адалетом. Или тебе и впрямь безразлична судьба Белого Света, Олаф?

— Ты меня за дурака принимаешь, дядюшка? — набычился королевич, и фамильная реликвия огромной исторической ценности, в последний раз прыснув стальными колечками, беспомощно распалась на две неравные половинки.

Хлодвиг тонко усмехнулся.

На риторические вопросы отвечать он явно не собирался.

— Думаешь, я не вижу, что ты отцовский трон хочешь сам к рукам прибрать? — дрожал и заливался всеми оттенками красного от обиды и негодования юноша.

— Не смей так говорить про брата своего отца, мальчишка! — вспыхнули праведным гневом голубые, как лед отряжских фьордов, очи жреца.

— Тогда отчего бы тебе самому с ними не отправиться? — ехидно прищурил такие же глаза — еще одно фамильное достояние — багроволицый королевич, и словно ледяные мечи скрестились: по залу полетели серебристые искры и осколки льда.

— Но наследник конунга — ты, мой милый племянник, — сделал коварный выпад отряг. — Я следую стезей богов. Ты — дорогой мечей. Я стар и немощен. Ты — молод и могуч. Волхву нужен юный герой, а не пожилой жрец. От твоей доблести и силы зависит успех его похода. Или ты желаешь, чтобы вместо умелого воина с ним пошел сутулый старик, и несмываемый позор лег на наш род на веки вечные?

Ледяные мечи Олафа растаяли. Лицо и уши наследника Гуннара приобрели новый, еще не известный ученым, художникам и красильщикам оттенок алого.

Он опустил глаза и замолчал.

— Ты все правильно говоришь, дядя… — выдавил он, наконец. — Но… я тебе не верю. То есть, верю… про поход… и про честь… и про то, что должен идти настоящий воин, а не хилый старикан вроде тебя…

— Мне и пятидесяти еще нет!..

— …Но не верю, что… когда вернусь… трон моего отца не будет занят. Тобой.

Старший отряг фыркнул, насмешливо приподнял брови, сделал шаг назад и заложил руки за спину.

— Ах, вот, оказывается, в чем дело… В простом недоверии единственному живущему родичу, брату отца… А уж я-то, недогадливый, грешным делом подумал, что ты испугался…

— Нет!..

— Да… Если люди узнают, что ты струсил полететь с премудрым Адалетом, они вряд ли тебя поймут. И примут как наследника моего брата. И тогда престола тебе не видать, как собственного затылка, мой милый мальчик.

— Я не трус!!! — взвился королевич. — Все знают — я участвовал в набегах!..

— Под крылышком отца.

— Я сражался с людьми и стихиями!..

— Окруженный отцовскими воинами и моряками.

— Я дрался с великаном!..

— И был спасен отцовской дружиной.

— Я его почти победил!..

— Поцарапал ему дубину, — презрительно фыркнул Хлодвиг и перешел в наступление. — Без отца, его воинов, его гвардии пока ты никто. Быть способным перепить любого ярла — это еще не всё. Тебе нужно имя. Имя, заслуженное в самостоятельных боях и походах. И это — твой шанс. Откажись от него — и все узнают, что ты храбрец только за спинами десятка ветеранов.

— От тебя узнают? — разъяренно вперился взглядом в жреца Рагнарока Олаф.

— Думаешь, у них своих глаз нет? — снисходительно усмехнулся тот.

— Но я не трус!!!.. — все муки Хела отразились на отчаянном лице громадного отряга.

— Тогда иди с волхвом, — не упустил своего жрец.

— И оставить то, что принадлежит мне по праву в твоих скользких ручонках, дядюшка? — королевич упрямо мотнул лохматой головой и скрестил на могутной груди мускулистые руки, похожие больше на короткие бревна.

Служитель Рагнарока гордо выпрямился, театрально скопировал позу племянника — словно две скалки были положены поперек стиральной доски — и, ухитряясь глядеть на него сверху вниз, вопреки очевидной разнице в росте не в его пользу, надменно проговорил:

— Оскорбления безмозглого мальчишки мудрецу как ветер. Как лай собаки. Как жужжание глупой мухи. Пойду я лучше в святилище прародителя нашего, Рагнарока. Зажгу жаровни, воскурю священный верес, подумаю о вечном. Принесу жертву на алтарь, спрошу совета и наставления. А завтра сообщу иноземному волхву волю Светоносного.

— Замечательная мысль, дядя. Но не забудь сначала хорошенько промыть глаза и уши, — мстительно прищурился рыжий юнец. — Чтобы невзначай не перепутать его волю со своей.

— Святотатец!!!.. — в испуге и негодовании отпрянул и закрыл лицо руками жрец, словно чтобы не видеть, как обиженный немыслимым подозрением в адрес своего служителя Рагнарок поразит его единственного племянника карающей молнией[18].

— Лицемер… — упрямо опустил очи долу и набычился Олаф.

— Моему брату следовало назвать тебя не Олафом, а Олухом — чтобы люди знали, с кем имеют дело, — с плохо скроенной отстраненной снисходительностью произнес старший отряг и отвернулся, давая понять, что разговор окончен[19].

— Если бы отец мог слышать… — начал было говорить вспыхнувший заново как осень в осиннике королевич.

Но быстро вернувший себе потерянное было самообладание Хлодвиг уже старательно делал вид, что в зале кроме него и прилетевших из-за моря гостей никого нет.

— Пойдемте, я покажу вам ваши комнаты… — грациозно взмахнул он украшенной перстнями худой жилистой рукой в сторону ведущей на второй этаж резной дубовой лестницы у стены. — Вся прислуга разбежалась… почему-то… но после того, как устрою вас, я постараюсь кого-нибудь поймать и прикажу подать вам ужин наверх. С болезнью моего брата хозяина в доме не осталось. Если я не распоряжусь — больше некому, вы же видите… Грустно… Дом без хорошего хозяина — что тело без души… Да и страна тоже… Пойдемте, пойдемте… В этом дворце имеются славные гостевые комнаты… как новые… лет сорок не использовались… Для отряга заграничный гость — как в горле… смех…

Когда немногочисленные остатки холодного ужина были убраны из комнаты Ивана и Серафимы пугливыми отчего-то слугами, из соседних апартаментов, выделенных Адалету, уже доносился даже не магический — богатырский храп.

— Ну, и как, Вань? — полюбопытствовала царевна, так и эдак на разный манер взбивая тощую волглую подушку — то ли полноправный образец продукции подушечной промышленности Отрягии, то ли специально произведенное для ничего не подозревающих гостей страны орудие пытки.

Если бы она попыталась придать объем недопеченной лепешке, подозревала Сенька, результаты могли бы оказаться приблизительно такими же.

Если не лучше.

— Селедка? Замечательная селедка… Нигде такой не едал… Даже в Синь-городе такой… не угощали… — сонно отозвался уже свернувшийся очень маленьким и очень холодным калачом под толстым покрывалом из овечьей шкуры супруг и заразительно зевнул. — Ааах…

— Да при чем тут селедка! Хотя, конечно, такой рыбе надо при жизни памятник ставить, тут я с тобой согласна… Но я не про это. Я спрашиваю, как ты думаешь, кто нам товарищем по оружию завтра будет? — пояснила вопрос Серафима, тоже зевнула, повертела в руках предмет, известный под названием «подушка» среди диких народов севера и, признав поражение, швырнула наволочку с десятком маховых перьев внутри на шкуру-простыню.

— Что ты имеешь в виду? — перестал на минуту дрожать под покрывалом и высунул голову наружу Иванушка. — Разве есть выбор? Насколько я понял, с нами… ааах… полетит Олаф.

— И расстанется со своей золотой табуреткой, на которую точит зуб лукавый служитель культа?

— Ааах… М-да… — снова зевнул и озадачился Иван. — Престолонаследие — важный… ааах… процесс… Тогда его дядя?

Сенька фыркнула:

— Верховный жрец Хлодвиг Ужасный — победитель гаурдаков!

— Н-ну… Адалет ведь сказал… ааах… что там ни с кем сражаться… ааах… не придется… — более чем разочаровано напомнил царевне Иванушка. — Так что его телосложение и умение… вернее, неумение владеть мечом… ааах… влияния на нашу победу не окажет никакого…

— Думаешь, он согласится лететь? — полюбопытствовала Серафима, кряхтя стягивая, казалось, приросший к ноге от долгой носки, правый сапог.

Думать, как ему предложили, царевич даже не стал.

— Не согласится… ааах… — тут же зевнул в ответ он.

— Это оставляет нам конунга. А он, во-первых, некоммуникабелен, а, во-вторых, нетранспортабелен.

— И кто… ааах… тогда?.. — сквозь подступающий с новыми силами сон пробормотал Иван.

— Не знаю, — пожала плечами, выскальзывая из кафтана, Сенька. — Но, если разобраться, не один ли пень? Лишь бы по крови подходили. А там пусть хоть прапрадедушку с костяной ногой с печки снимают и отправляют.

— Нам, может… ааах… и никакой… — неумолимо ускользая в страну теплых грез, повернулся на другой бок Иван и снова скрылся с головой под мохнатой шкурой. — А для них… трон… ааах… преемственность… династии… ааах… отец… за дедом… то есть, дед… ааах… за бабкой… бабка… за внучкой… внучка… внучка… ааах… внучка…

— А ежели еще лучше разобраться, то нам-то какая разница, какая зараза будет совершать на наш север набеги — законный Олаф или случившийся в нужном месте в нужное время проныра Хлодвиг? — не рассчитывая больше на засыпающего мужа, сама с собой продолжила дискуссию царевна.

Но Иванушка услышал и едва разборчиво пробубнил:

— А как же… ааах… справедливость?..

— Ты про справедливость лучше у лукоморских мужиков да купцов спроси, ограбленных да пожженных твоим обиженным Олафом и его папочкой, — рассталась со вторым сапогом Серафима и потянулась к свече на прикроватном сундуке[20]. — А оптимальным вариантом было бы, если бы они все отказались, и Адалет превратил кого-нибудь из них в жабу. А лучше — всех. Да так и провозил бы всю дорогу. А потом, когда назад бы вернул, обратно превратить бы не смог. Вот это я, понимаю, справедливость. А ты — «престолонаследие… бабка за внучкой, внучка за Жучкой…».

Но на явную провокацию супруг ее, промерзший и теперь еле оттаявший, не ответил: он уже спал глубоким мирным сном промерзшего человека, оказавшегося в конце невыносимо долгого дня между теплых шкур.

Сеньке не спалось.

Сотрясая стены и потолок, из соседней комнаты докатывались волны Адалетова храпа. Удовлетворенно посапывал у стены Масдай, окруженный набитыми раскаленными углями жаровнями. Тихо посвистывал носом супруг, заключив в безмятежные объятия обе подушки. Беззлобно перегавкивались на псарне конунговы волкодавы. Снизу доносились, перебивая и заглушая друг друга, голоса энергично продолжающих старую ссору[21] племянника и дяди. Видать, вопреки обещанию, до воскурения, вознесения и возложения руки и ноги верховного жреца пока не дошли.

Если вообще собирались.

Интересно, как происходит процесс узнавания божественной воли у отрягов?

Сходить, узнать, что ли?

Заодно поинтересоваться, как выглядят культовые строения у народов дальнего севера и чем интересно их внутреннее убранство…

Иван бы наверняка одобрил.

Если представить ему это мероприятие как самообразовательную инициативу со страноведческим уклоном.

В конце концов, любопытство не порок, а пополненье знаний.

Не убеждая себя больше в том, в чем убеждений ей вовсе не требовалось, Сенька выудила из-за пазухи кольцо-кошку, насадила на палец и, напряженно прислушиваясь к неохотно стихающим голосам внизу, принялась быстро одеваться.

Со второго этажа на первый вела единственная лестница — широкая, темная и скрипучая.

Крадучись, царевна соскользнула вниз по стоптанным массивным ступеням, прижимаясь к стене, и застыла во мраке, покрывающем плотным одеялом теперь, когда прислуга закончила убирать последние следы их вечернего тарарама, почти весь зал.

Спорщики стояли в круге неровного желтого света единственного оставшегося в зале факела лицом к лицу, или, точнее, лицом к солнечному сплетению, и вяло, за неимением новых аргументов, пререкались.

— …отец отказался ехать, и я тоже не поеду, и этим всё сказано!

— Если на то будет воля Рагнарока…

— В последнее время воля Рагнарока что-то слишком часто стала совпадать с твоими интересами, дядя!

— Глупый, глупый мальчик… Ну разве сложно догадаться, что это мои интересы всегда совпадают с волей Рагнарока.

— Воины поддержат меня!

— Если им придется выбирать между тобой и богом, догадайся с трех раз, кого поддержат воины, дорогой племянник.

— Ты не посмеешь!..

Жрец притворно-утомленно вздохнул, достал факел из напольной железной подставки, повернулся и сделал шаг к зияющему чернотой беззвездной ночи пустому дверному проему.

— Всё. Не знаю, как тебе, а мне надоели пустые споры, — сухо бросил он через плечо. — Иди спать, малыш. Детское время проходит. А меня ждет… мой бог.

— Я тебе не ребенок!!!..

— Приятных сновидений, мальчик.

И Хлодвиг, а заодно с ним и факел, решительно направились к выходу, оставив юного королевича перед выбором: следовать ли за ним, или на ощупь во тьме искать самостоятельно путь наверх, в свои покои.

Серафима была уверена, что Олаф не сделал бы и полшага за дядей, даже если бы земля за его спиной проваливалась в Хел. И потому успела преодолеть оставшиеся несколько ступенек и промчаться вдоль вновь обретших под ножками твердую землю столов к выходу до того, как разъяренный своим бессилием рыжий наследник престола попер в направлении ставшей невидимой лестницы, круша и переворачивая всё на своем пути.

Утопающие в грязи улицы уже спали, одноглазая луна, проводив по домам припозднившихся гуляк, сочла свой долг на эту ночь исполненным и завалилась дрыхнуть в облаках, и поэтому тайком проследовать за быстро удаляющимся желтым пятном единственного факела царевне не составило никакого труда.

Через полчаса петляний по кривым грязным промежуткам между домами[22], оставив позади приземистые, крытые соломой бревенчатые жилища отрягов, ведущий и ведомый выбрались за околицу.

Где-то справа, в непроглядной тьме, всё так же методично и безуспешно пытался своротить с места высокомерные скалы усердный прибой.

Протопав с неожиданным комфортом метров сорок по широкой, вымощенной брусом дороге, Сенька оказалась перед одноэтажным, вытянутым в сторону темнеющего за ним леса строением, выложенным из крупного неотесанного камня и крытым такой же красной черепицей, как и королевский дворец. Над двустворчатыми дубовыми дверями посетителей встречали вырезанные в притолоке мистические символы туземного божества — ворон, волк и глаз.

Глаз выглядел особенно натурально, обратила внимание царевна — из-под опущенного тяжелого века удивленно и чуть брезгливо взирал он на происходящее перед его дверью.

А перед дверью не происходило ничего интересного. Хлодвиг Сутулый, не оглядываясь по сторонам, деловито вставил факел в скобу на стене, порылся в карманах, вытащил большой кованый ключ размером со средний огурец и повернул его несколько раз в амбарном замке в виде волчьей головы. Потом, прихватив и замок со всё еще торчащим из него ключом, и факел, жрец приоткрыл одну половинку двери и сделал шаг в тишину и темноту спящего храма.

Серафима поспешила за ним, надеясь если не проскочить незаметно внутрь, то заглянуть хоть одним глазком.

Дверь захлопнулась перед самым ее носом.

С той стороны послышался ржавый скрежет задвигаемого засова, и царевна поняла, что если она действительно хочет узнать что-нибудь новое и интересное из жизни отряжских жрецов, то знакомство с внутренним убранством культовых сооружений отрягов придется срочно заменить знакомством с устройством защелок на ставнях их окон.

К счастью, ничего ломать и разбирать ей не пришлось, потому что дальнее от входа окно в левой стене было гостеприимно распахнуто, источая в ночь запахи горелой травы, железа, кожи и мяса, и всё, что любопытной царевне оставалось делать — это пристроиться под подоконником, затаиться и ждать.

Ждать пришлось недолго.

Неяркий свет принесенного Хлодвигом факела неспешно проплыл от входа к ее окошку и остановился — похоже было, что жрец установил свой светильник в подставку, чтобы освободить руки для обещанных возлияний, разжиганий и обкурений.

— О повелитель мой… владыка мой небесный… мой покровитель… вдохновитель всех мои…

— А, это ты… — донесся из темноты святилища недовольный сонный мужской голос.

— Кто там?.. — испуганно метнулся в противоположную сторону сторону голос жреца.

— Оставь в покое кинжал, Хлод. Ты же сам хотел меня видеть.

— Ф-фу… У… Ульг…

— Без имен, без имен, пожалуйста, — торопливо прервал его гость. — Здесь это пока небезопасно. Для тебя, в первую очередь.

— Да-да, конечно, прошу прощения, сорвалось…

— Слово — не воробей, не вырубишь топором, — несколько натянуто пошутил ночной любитель анонимности, и тут же перешел к вопросам.

— Что-то ты подзадержался после ужина, любезный. Не обкушался ли?

— Большие перемены, У… э-э-э… Да. Большие перемены, я хотел сказать. Ты, конечно, знаешь о древних обязательствах рода конунгов?

— Ты это про их ежегодные прогулки по Белому Свету в поисках вчерашнего дня?

— Именно. Ну, так вот. В этом году Гуннар отказался присоединиться к отряду мага Адалета, и этот старый перечень[23] заявился сегодня на ночь глядя сам и устроил во дворце натуральный разгром.

— И кого он хочет забрать?

— Я думаю, ему всё равно. И поэтому, пришло мне в голову, мой очень большой и очень тупой племянничек мог бы составить ему неплохую компанию.

— Мог бы? Хочешь сказать, он не согласился?

— Он боится отойти от трона Гуннара дальше, чем на два шага.

Неизвестный в святилище хохотнул:

— Значит, не настолько уж он и туп.

— Я полагаю, это неплохой план, — словно оправдываясь, торопливо заговорил брат конунга. — Мы бы избавились от Олуха на несколько месяцев и развязали себе руки!

— Воины будут ждать его возвращения.

— Он сгинет в чужих краях!

— А если нет? Если он вернется героем, в ореоле славы, то трон выскользнет из-под твоей пятой точки, не успеешь ты и опомниться. И, в лучшем случае, отправится наш мудрый Хлодвиг в Затерянный лес в Диком капище поклоны горелому дубу класть. А в худшем… Нет, приятель. Мне неудачники не интересны.

— И… что теперь? — показалось ли Серафиме, или голос жреца действительно дрогнул?

— Наш план остается в силе, только и всего, — беззаботно сообщил ночной визитер и неспешно и хрустко прошелся по засыпанному прошлогодним камышом каменному полу. — Всё уже запущено в действие. В ответе не сомневайся. А чтобы не сомневались и остальные, завтра можешь при всех вознести молитву и испросить у Светоносного… ну, например, благословение. Послезавтра ведь пять карраков должны выйти в море на промысел, если ничего не путаю?

— Испросить при всех?.. — недоверчиво уточнил Сутулый.

— Да уж не сомневаешься ли ты? — неожиданно расхохотался поздний посетитель.

Неуверенность хозяина его, кажется, позабавила.

— Нет-нет, что ты, что ты, даже и в мыслях не было… — нервозно засуетился Хлодвиг. — Ответ будет, какой надо. Естественно. Безусловно. Непреложно. Само собой разумеется.

Таинственный гость самодовольно усмехнулся.

— Разреши предложить тебе по такому случаю моего самого свежего медового эля, — не менее медовым голоском запел брат конунга. — Или ты предпочитаешь хлебное вино из Лукоморья? Или напиток южан из винограда? Крепости в нем никакой, хоть и выдержан по нескольку лет в бочках, если купцы не соврали, но на вкус он вполне терпим… Хочешь красного тарабарского? Нет, белого лотранского? Или розового зиккурийского?.. Есть еще шипучее шантоньское… Стекла хорошо протирать… Но лучше всего, без сомнения, лесогорское плодово-ягодное! Тонкий аромат, игра света, роскошный букет, изысканный вкус… а послевкусия!.. Вплоть до третьего-четвертого! М-м-м… Музыка! Сказка! Песня! Мечта гурмана! Последний промысел был чрезвычайно удачным… И дай-ка я закрою то окно — что-то дует нехорошо, а вонь от вчерашних жертвоприношений уже выветрилась…

Ставни над головой Сеньки хлопнули и плотно сомкнулись, отсекая слегка ошарашенную царевну от беспрецедентной рекламной кампании одиозного напитка ее родины, а, заодно, и от любопытной беседы, обещающей, похоже, крупные неприятности мордастому рыжему королевичу и скорое продвижение по службе его предприимчивому дядюшке.

Ну, что ж.

Это их проблемы.

А у нас своих хватает, можем поделиться.

И, не без основания полагая, что на сегодня сеанс просвещения закончен, Серафима тихонько хмыкнула, философски пожала плечами, выбралась из кустов на дорогу и направилась обратно во дворец.

Рассвет настал скорее, чем того всей честной компании хотелось бы.

Не исключено, что сей лучезарный факт оставался бы неизвестным гостям Хольмстадта еще долгие блаженные пять-шесть часов, но откуда-то со стороны моря донесся до сонного слуха настойчивый низкий звон, словно очень тяжелым ломом били по очень толстому рельсу.

— Начало шестого удара соответствует пяти часам тридцати двум минутам местного времени, — не открывая немилосердно слипающихся очей, пробормотала царевна и перевернулась на другой бок, чтобы досмотреть чрезвычайно интересный сон.

Но не тут-то было.

В дверь комнаты коротко стукнули, и тут же вошли две служанки с подносами, заваленными остатками вчерашнего ужина, и двумя кувшинами, источающими всепроникающий кисловатый аромат эля с давно окончившимся сроком годности.

— Завтрак подан, — лаконично оповестила дебелая толстуха в красном платье и вышитом листьями дуба переднике из небеленого полотна.

Вслед за ними в апартаменты гостей протиснулась еще одна прислужница — с водой для утреннего омовения.

— Господин верховный жрец Хлодвиг Сутулый приказал сообщить, что будет ждать заморских гостей через двадцать минут внизу, — голосом холодным, как подернутая тонкой корочкой льда вода в ее тазике, сообщила она, опустила свою ношу на пол и неспешно ретировалась вместе с двумя товарками, бросая косые неодобрительные взгляды через плечо[24].

Отчаянно не выспавшиеся лукоморцы, бормоча что-то экспрессивно-нечленораздельное, то ли желая доброго утра друг другу, то ли всем отрягам во главе с господином верховным жрецом Хлодвигом Сутулым — провалиться сквозь землю, выбрались из-под шкур в холодное отряжское майское утро и принялись проворно одеваться.

Из-за стены, ничуть не приглушенные ее бревенчатой толщиной, в это время доносились похожие звуки, производимые возвращенным аналогичным способом в неуютное царство бодрствования магом-хранителем.

Процессия, двинувшаяся от королевского дворца по извилистым грязным улочкам в неопределенном направлении, без сомнения, задумывалась возглавляющим ее жречеством как торжественная. Но, как это часто бывает, задумка и воплощение находились на таком же расстоянии друг от друга, как Отрягия от Вамаяси.

Едва отошедшие после вчерашней попойки и ее ошеломительного завершения ярлы неприязненно и угрюмо взирали на парящий над крышами ковер, на его сутулое святейшество, на чадо своего конунга, дружину, моряков, простолюдинов, друг на друга, а, заодно, и на всю окружающую их неприглядную утреннюю действительность вообще.

Рядовые воины, ремесленники и прочие представители нации морских разбойников, сопровождаемые чадами, домочадцами и непоседливой домашней живностью, шумными ручейками стекались в общую колонну еще долго после того, как та начала неторопливое движение от дворца к скрытому за лабиринтом домов и мастерских морю.

Жертвенные животные в руках помощников жрецов, решив, вероятно, что все это человеческое стадо собралось исключительно, чтобы послушать их сладкие голоса, мекала, блеяла, кудахтала, кукарекала и крякала наперебой. При этом голосистый зверинец изо всех сил пытался обрести свободу и присоединиться к своим собратьям в рядах зрителей, или, как минимум, сделать всё, чтобы этот маршрут служители чуждого им бога запомнили как можно на дольше.

Порядка и величественности в ряды почитателей Рагнарока это явно не добавляло.

Изваяния уже знакомых Серафиме по ночной экскурсии ворона, волка и недреманного ока, вырезанные из дерева умельцами, не без основания пожелавшими остаться неизвестными, спешно передавались рассеянными богомольцами из рук в руки — очевидно, в поисках ответственных за их переноску товарищей. Идолы прошли всю толпу вдоль, поперек и по диагонали уже как минимум раза три, а ответственные товарищи то ли не находились, то ли находились, но оказывались исключительно безответственными, и хаотичное перемещение довольно страхолюдных образчиков деревянной скульптуры далекого севера всё не прекращалось и не прекращалось. Каждые несколько секунд они оказывались в объятиях какого-нибудь нового, ничего не подозревающего озадаченного отряга, которому тут же на ум, как по волшебству, приходило имя знакомого, который должен был бы в эту самую минуту эту самую фигуру нести, и успокоившийся было истукан начинал новый путь по рукам, плечам а, иногда, и по головам.

Возглавляли процессию жрецы. Разодетые в черно-белые балахоны, гордые сознанием собственной важности и незаменимости, они выкликали то, что на высоте пяти метров воспринималось как невнятные речевки, и толпа с энтузиазмом отзывалась на них неразборчивым монотонным ревом.

— …Кто шагает дружно в ряд?..

— …Конунг, воин и моряк!..

— …Кто шагает дружно в ногу?..

— …Ты отрягам дай дорогу!..

— …Шумные, драчливые, всегда мы тут как тут!..

— …Грабить, жечь и пьянствовать дружины не идут!..

— П-почему не идут?..

— Что?..

— А?..

— Сень, ты спишь, что ли?

— А, что?.. Кто?.. Я?..

— Ты.

— Уже нет, — несколько брюзгливо буркнула царевна, протирая кулаками глаза. — А что? Уже пришли?

— Пришли, — не слишком охотно сообщил Иван. — Уже помолились и испросили благословения в набеге. Жертвоприношения вон только что начались.

— И что у Рагнарока сегодня в меню? — осматривая всё еще слегка расфокусированным взглядом замершую в ожидании чего-то толпу, рассеянно поинтересовалась Сенька.

— Всё, — сухо дал исчерпывающий ответ Иванушка. — Кажется, это будет большой набег. Интересно, что скажет им Рагнарок.

Серафима кисло скривилась: она, в отличие от Рагнарока, могла много чего сказать по поводу предстоящего рейда на лесогорское побережье и без умасливания, но слова эти были все непечатные, для нежного слуха супруга не предназначенные, и она мужественно промолчала.

Масдай завис за спинами окружившей капище на свежем воздухе толпы, но и с расстояния в пятьдесят метров было видно и обгорелый, расщепленный молнией дуб, и алтарь под ним, и усердствующих в попытке умилостивить своего босса жрецов.

— Отряги верят, что дуб, в который попала молния, отмечен самим Рагнароком, и сооружают свои капища под ними, — с интонациями зоолога, делающего доклад по повадкам крокодилов, сообщил Адалет. — Этот оказался весьма удобно расположен — рядом с городом, далеко ходить не приходится.

— Как я за них рада… — пробормотала царевна, с отвращением наблюдая за последними священнодействиями подчиненных Хлодвига над давно потерявшим свой каменный цвет алтарем.

— А сейчас они уложат это всё на жертвенный костер и сожгут, чтобы с дымом их жертвы вознеслись в обитель богов, — продолжал комментировать происходящее волшебник с отстраненным интересом ученого.

— Так их там несколько? — помимо воли заинтересовался Иван.

— Изрядно, — отмахнулся чародей. — В подробности никогда не вдавался и, надеюсь, не придется.

Тем временем проворные служители культа умело свалили подношения Светоносному на огромную груду хвороста рядом с алтарем, обложенную эстетично тонким слоем ритуальных мхов, перемежающихся заплатками из расширяющими границы сознания лишайниками, и с протяжными песнопениями поднесли к сухим веткам церемониальные факелы.

Огонь вспыхнул мгновенно. Густой удушливый дым окутал жертвенную кучу и заставил податься назад застывшую было в ожидании божьего благословения ораву. И жертвенник, и алтарь скрылись на несколько минут от глаз отрягов…

А когда смрадные облака развеялись порывом ветра, вдруг налетевшего со стороны леса, толпа ахнула.

На алтаре, вместо сложивших ранее свои головы баранов, коз, кур, гусей, уток, а также всего утреннего меню и винной карты лучших домов города, неподвижно и с закрытыми глазами сидел ворон.

— Чудо… — благоговейно выдохнули отряги.

— Фокусы, — презрительно фыркнул Адалет.

— Чучело, — предположил Масдай.

— Дохлый, — не согласилась Сенька.

— А сидит почему? — мгновенно нашел брешь в аргументе царевны ковер.

— Закостенел? — пожала плечами та.

Окружающие их богомольцы, как один позабыв про удивительное явление, вперились в них кровожадными взглядами, но Серафиме, Адалету и, тем более, Масдаю, всё было как с гуся вода.

Зато Иванушка покраснел за троих, пристыженно втянул голову в плечи и умоляюще прошипел: «Тс-с-с-с?..».

— Ладно, смотрим дальше, — смилостивилась царевна и воззрилась на огромную черную птицу, так и не проявившую пока ни единого признака жизни.

И только собиралась Сенька сообщить своей компании, что говорила же она, что ворона дохлая, как вдруг круглые блестящие черные глаза птицы открылись и строго уставились на собравшихся.

— Рагнарок!!!..

Отряги повалились на колени.

Ворон, довольный произведенным эффектом, хрипло каркнул пару раз, словно откашливаясь, хлопнул крыльями, переминаясь с ноги на ногу, и скрипучим голосом — но, неожиданно, без вороньего акцента — прокричал:

— Олаф, сын конунга! Тебе выпала честь послужить Светоносному! Ты нужен мне! Сегодня до полуночи я жду тебя в Старкаде, холле героев! Торопись!

Договорив послание, черная птица, вместо того, чтобы исчезнуть в клубах дыма и пламени, провалиться сквозь алтарь, раствориться в воздухе, или сделать еще что-нибудь подобное эффектно-зрелищное, прозаично расправила крылья и, не обращая более внимания на заворожено пожиравшую ее глазами аудиторию двуногих и бесклювых, полетела к морю и затерялась в круговерти чаек.

— Ну, что ж, — пожал плечами Адалет и перевел оценивающий взгляд с застывшего с вытаращенными глазами королевича на его дядю. — Х… Х… брат конунга так брат конунга… с нами.

— Его зовут Хлодвиг, — украдкой подсказал Иван.

— Какая разница, — раздраженно отмахнулся маг. — Надеюсь, на проводы племянника у него уйдет не слишком много времени, потому что я рассчитываю покинуть сей холодный край к обеду.

— Да совсем немножко, — дружелюбно подсказал справа старый жилистый отряг в короткой куртке из медвежьей шкуры, из-под которой блестела усаженная квадратными бляхами кольчуга. — Ведь Рагнарок приказал ему поторопиться. Все это своими ушами слышали. Надо же!.. Старики говорят, такого уж лет сто не было, чтобы посланник Светоносного спустился на землю и говорил с людьми. Хорошо, что лучшие воины дружины его отца и так здесь. Против них ему и минуты не выстоять.

— Я надеюсь, он не собирается с ними драться, — рассеянно пробормотал чародей.

Их добровольный гид по традициям и обычаям народов севера непонимающе моргнул, нахмурился и изумленно уставился на иноземцев, словно они только что сморозили какую-то неописуемую глупость.

— А что же, по-вашему, он будет с ними делать? Песни петь?

Адалет, Иван, Серафима и, не исключено, даже Масдай прикусили языки и медленно повернулись в сторону недоуменно взирающего на них отряга.

— В смысле? — первым нашла подходящие моменту слова Серафима.

— Как же еще, по-вашему, он попадет в Старкад? — не теряя надежды просветить непонятливых иностранцев, демонстративно развел руками воин, изображая для особо сообразительных всем своим видом полное отсутствие альтернатив.

— Старкад — это дворец Рагнарока? — добросовестно пытаясь понять загадочный намек солдата, на всякий случай уточнил Иванушка.

— Ну, конечно же! — облегченно закивал отряг, энергично мотая спутанной и давно немытой гривой волос цвета тусклой меди. — Старкад — так называется дворец Светоносного. А по-другому — холл павших героев.

— Павших героев? — словно не веря своим ушам, повторила за ним царевна.

— Они собираются убить его?! — ахнул Иван.

Воин фыркнул, воздел очи горе и выразительно постучал себя согнутыми пальцами по лбу[25].

— Чтобы попасть в холл героев, воин должен доблестно пасть в бою, иначе после смерти он уйдет в Хел, как какой-нибудь плотник или кабатчик. Но Олаф — парень здоровый. Не посрамит отца. Может, даже достанет человека-другого, прежде чем отправится в Хеймдалл. Будет ему знатная компания…

— А я думала, его хотят послать в Старкад? — перебила старого воина Серафима.

— Хеймдалл — страна богов, — снисходительно пояснил разговорчивый отряг, и тут же продолжил размышлять вслух: — Славный бы из парня получился рубака лет через пять… Да и конунг, наверное, неплохой…

— А кто теперь станет наследником конунга Гуннара? — вспоминая пересказ подслушанной накануне ночью супругой беседы, спросил царевич.

— Брат его, кто ж еще, — пожал плечами солдат. — Верховный жрец, уважаемый человек. Хотя воин, конечно, был бы лучше… Глядите, Сутулый уже собирает дружину своего брата! Думаю, человек семь мальцу хватит, чтобы отправиться к Светоносному с честью. Интересно, кого Сутулый назначит? Все ветераны, бойцы как на подбор, свое дело знают…

Увлеченный процессом, отряг позабыл про своих подопечных и устремился с толпой к месту предстоящих проводов на тот свет, чуть поодаль от места жертвоприношения.

Возбужденная орда отрягов уже отхлынула от капища, нашла ровную площадку, и жрецы теперь сообща расчищали пространство размером с арену цирка. В центре его стоял сын Гуннара, ошарашенный и потерянный, но изо всех сил старающийся казаться гордым и невозмутимым.

Наверное, у него это не очень хорошо получалось, потому что даже издалека было видно, что цвет его лица гармонично сочетался теперь с колером растрепанной шевелюры.

Чародей переглянулся со спутниками: о ночной встрече в храме Серафима поведала и ему.

— Монарх — профессия опасная, я всегда это говорил, — брюзгливо косясь на взволнованную толпу, кисло проговорил он. — Надеюсь, что этот Х… Х… Хлор… Фтор… Бром… Йод… Астат…

— Хлодвиг, — терпеливо напомнил Иван, не сводящий хмурого взгляда с приготовлений поодаль.

— Да, он самый. Надеюсь, что он не создаст мне трудностей. Я помню, вчера эта каналья не слишком горела желанием к нам присоединиться.

— Но, если они убьют королевича, а сам конунг не в состоянии править… это означает, что, забрав и жреца, мы оставляем страну без правителя…

— Скорее, шайку разбойников без главаря, — пунктуально внесла коррективу в терминологию Серафима.

— С одной стороны ты, конечно, права… — понурил голову и уперся угрюмым взглядом в ковер Иванушка. — Но с другой это… неправильно… Несправедливо… Может, мы могли бы что-то придумать… помочь… разобраться…

Волшебник решительно покачал головой.

— У нас нет времени на справедливость. И, кстати, о времени. Этот… Х… субъект… Где он?

Сенька быстро нашла и ткнула пальцем в верховного жреца, стоящего в сторонке от общей суеты, непроницаемого и самодовольного, как памятник самому себе.

— Надо бы спесь-то с него сбить, — буркнул Адалет и направил в его сторону набалдашник посоха.

По совпадению или нет, но кандидат в конунги вздрогнул, будто его ткнули разогретой иголкой в филе, и безошибочно устремил полный праведного негодования взор на возвышающуюся над толпой дородную фигуру мага-хранителя.

— Иди сюда, — поманил его пальцем старик.

Жрец отвернулся было презрительно, но тут же снова подскочил, схватился обеими руками за вновь пострадавший тыл, одарил злобным взглядом чародея и двинулся в его направлении, ожесточенно расталкивая оказывающихся на его пути людей, скрипя зубами и сверкая очами.

— Сколько времени тебе нужно на сборы? — без предисловий и экивоков задал вопрос в лоб Адалет сразу, как только коварный служитель Рагнарока оказался рядом с ковром.

— Времени? На сборы? — выразительно, с расстановкой переспросил Хлодвиг, будто недопонял с первого раза, и вдруг уставился в лицо волшебника нахальным смеющимся взглядом.

Чародей гневно сдвинул брови, но на торжествующего свою мелкую отвратительную победу брата конунга это не произвело ровно никакого впечатления.

— Отправиться с тобой в путь я могу в любую минуту, о всеведущий и всемогущий Адалет, — издевательски-принижено склонил бритую голову жрец. — Но вот только, боюсь, пользы тебе от меня не будет ровно никакой.

— Это почему еще? — неприязненно сощурился старик.

— По одной, очень простой причине, — надменно выпрямил спину и вызывающе скрестил руки на груди отряг. — Я не родня конунгу по крови. И ваш покрытый пылью и плесенью долг — для меня всего лишь нелепая суета.

— Как?.. — непроизвольно-изумленно поползли брови мага вверх.

— Маленький семейный секрет, — скользнула по тонким бледным губам Сутулого змеиная усмешка. — И поэтому давайте не будем терять время друг друга. Я покидаю вас, чтобы насладиться грядущим зрелищем не во сне, а наяву, а вы отправляетесь прочь с благодарностью, что моё… несоответствие вашим ожиданиям… не раскрылось в более неподходящий момент. Если вам нужен корабль, вы можете вежливо попросить конунга. Нового. Прощайте.

— Нет, постой! — прорычал чародей, посох его пыхнул серебром, и фигура жреца застыла в позе застигнутого Горгоной дискобола, так и не завершив начатого разворота на сто восемьдесят градусов.

— Мне нужен потомок Харальда Рыжего, и этим всё сказано, — угрожающе постукивая толстыми пальцами по посоху, пульсирующему в такт ядовито-оранжевым светом, тихим, холодным, как сталь, голосом проговорил маг. — Если Гуннар болен, а ты ему никто, то я забираю рыжего парня. Приведи его сюда.

— Не могу. Олуху осталось жить десять минут, — обрел мобильность и равнодушно пожал узкими плечами жрец, безучастно глядя поверх голов иноземцев. — Это воля Рагнарока.

— Значит, ворон был настоящий? — не выдержала царевна.

— Да. Это был Хугинн, личный посланник Светоносного, — снисходительно пояснил Хлодвиг.

— Тогда отложи расправу! — подался вперед маг.

— Но это не в моих силах! — вскинул руки ладонями вверх, словно призывая своего небесного патрона в свидетели, жрец. — Все слышали, что сказал вестник бога! Мой племянник должен торопиться!.. Да будет так.

— Значит, мы заберем его силой, — хмуро выступил вперед лукоморец.

Рука его многозначительно и твердо лежала на рукояти черного меча, так предусмотрительно прихваченного Серафимой из дому.

Но ни его многозначительность, ни решимость должного впечатления на торжествующего служителя верховного божества не произвела.

— Еще один мальчик, которому не мешало бы поучиться не лезть в разговор старших, — с насмешливым снисхождением победителя хмыкнул он, не поворачивая головы в сторону Иванушки. — Но, так и быть. Я объясню. Отрягия — страна Рагнарока. Здесь его воля — закон. Против него ваш волхв — ничто. А самонадеянного юнца вроде тебя он смахнет с лица земли как пылинку, и даже не заметит.

Быстрый взгляд на притихшего и даже как бы ссохшегося и похудевшего чародея подтвердил Ивановы худшие опасения.

— Я — маг-хранитель, а не бог, — угрюмо буркнул нахохлившийся волшебник в ответ на полный безмолвного вопроса взгляд царевича.

— И, значит, если ваш Гаурдак всё же надумает вставать, без отряга мы не сможем ничего сделать? — недоверчиво уточнила Сенька. — И проще всего теперь будет вернуться домой и терпеливо ждать, чем всё кончится?

Адалет, удрученный настолько, что даже пропустил мимо ушей Серафимино «если», которое обычно действовало на него как иголка на шарик, убито пожал плечами.

— Мы можем забрать с собой Гуннара… — наконец, выдавил он безжизненным плоским голосом, не веря сам себе. — Говорят, в Гвенте есть целебные камни…

— А если он не доживет до Гвента?

— Он обязан! — рявкнул маг.

Если бы больных можно было исцелять усилием воли, то жар желания старого волшебника мог бы сейчас воскрешать из мертвых.

— Понятно, — сосредоточенно кивнула Сенька. — До Гвента ему не дотянуть.

— Ну, теперь, когда даже вам стало всё ясно, я, с вашего разрешения, откланяюсь? — издевательски ухмыльнулся Хлодвиг.

— Стой! — голос царевны прозвучал как удар кнута. — А ты совершенно точно уверен, что ничто не может оставить в живых сына конунга?

— Нет, — категорично качнул головой Сутулый. — А сейчас…

Для Ивана это было «нет».

Для Масдая это было «нет».

Даже для Адалета это было «нет».

Для натренированного же Сенькиного уха это прозвучало как «так я вам и сказал».

Лживая нотка была микроскопически мала, тиха и незаметна для всех обычных людей, но Сенька никогда не относила себя к категории «все», и уж, тем более, «обычные».

Ушлый Хлодвиг не без основания считал, что всё, что ему не ведомо об искусстве обмана, может уместиться на маковом зернышке.

Но он не знал, что лесогорские умельцы могли выгравировать на маковом зернышке «Приключения лукоморских витязей».

Для обычных людей «нет» жреца было монолитной стеной.

Для ее лукоморско-лесогорского высочества эта стена гостеприимно зияла распахнутыми воротами.

— Э-э-э… ваше святейшество? — остановил легшего было на обратный курс лукавого последователя Рагнарока искренний голосок Серафимы. — На прощание… можно задать один вопрос? Или нет, даже два?

— Два? — остановился и надменно усмехнулся Хлодвиг. — Задавай. Этот день стоит двух дурацких вопросов.

— Большое спасибо вам, что вы так снисходительны… господин верховный жрец… и что понимаете, что глупая женщина может задавать только дурацкие вопросы…

Господин верховный жрец довольно кивнул.

— Ну, так вот. Первый вопрос, — перешла к делу после краткого вступительно-убаюкивающего слова Сенька. — Кто такой Ульг?

— Ч-что?.. — подавился вдохом и почти беззвучно пискнул Сутулый.

— И сразу второй. Что сделают отряги, если узнают, что ты тайно встречаешься с ним в храме Рагнарока и ведешь… э-э-э… очень любопытные беседы?

Краска с лица злополучного служителя культа сошла быстрой волной, будто на голову ему вылили ведро белил.

— К-кто?.. — на грани истерики хрипло шепнул он.

— Четыре свидетеля — достаточная сила даже в отряжском законодательстве, я понимаю, — безжалостно пошла на добивание противника Серафима[26].

— Нет… Я никогда… не знал… не видел… не слышал… не думал… не смел… не встречал… — потрясенный Хлодвиг словно поставил себе цель приставить «не» ко всем известным глаголам, но Сеньку сегодня проблемы отряжской филологии интересовали меньше всего.

— Так я что-то плохо расслышала, — учтиво склонила голову на бок она. — Как можно сохранить жизнь сыну конунга?

— Ни за что… — лицо и губы белее посоха Адалета автоматически прошептали единственно возможный для жреца ответ. — Никогда… Вам не поверят…

— А, по-моему, единственный способ проверить — попробовать рассказать, — логично рассудила царевна, привстала на цыпочки, набрала полную грудь воздуха, и что было мочи прокричала:

— Отряги! Воины! Моряки! Все срочно сюда!..

— НЕТ!!!!!!.. — даже не выкрикнул — взвизгнул обезумевший от страха Хлодвиг.

Люди с любопытством повернули головы к висящей над землей шерстяной трибуне и их жрецу, застывшему рядом с ней в какой-то странной позе. Некоторые, оттертые за пределы видимости от площадки предстоящей схватки, начали разворачиваться, чтобы оказаться у площадки намечающегося нового развлечения первыми.

— Сюда, все сюда! — подхватил Сенькину игру Адалет, и его усиленный магией голос громовыми раскатами загремел-прокатился над святилищем. — Верховный жрец Светоносного Рагнарока Хлодвиг Сутулый хочет сообщить всем присутствующим очень важную новость!..

— Ну, так что мы им сейчас поведаем, ваше хитромудрие? — Серафима с неподдельным любопытством взглянула на белого, как снег с отряжских горных вершин, Сутулого, потом на потянувшихся к ним отрягов с несостоявшимся погибшим героем во главе. — Выбирай… приятель… кто будет с ними говорить, ты или я.

— Я…

Парусина, покрывающая Масдая с щедрым запасом, приглушала немного слова разобиженного ковра, но не сильно.

— Дождь… Ненавижу дождь… и снег ненавижу… И град… не перевариваю… И туман… терпеть не могу… И какой вообще идиот придумал, что добраться до этого Хеймдалла можно только во время дождя… Какой солнцебоязненный маньяк… Какой старый гриб… Какая мокрохвостая лягуша…

— Эй, ты, поосторожней там с выражениями… — хмуро, но нерешительно здоровый рыжий парень постучал костяшками пальцев по укрытой брезентом шерстяной спине. — Пусть мы на тебе сейчас летим… но я не позволю так говорить про самого Рагнарока!.. И ему виднее, как простые смертные должны попадать в его чертоги. По радуге — значит, по радуге. Сказал бы по отражению в луже — попадали бы по отражению в луже! А радуги без дождя не бывает, это даже в Шатт-аль-Шейхе должно быть известно.

— Если уж этот ваш Рагнарок такой сообразительный, то мог бы придумать и что-нибудь попрактичнее дифракционного оптического явления в качестве дороги, — не замедлила сбогохульствовать и Серафима, дождь, а заодно и отрягов, не переносящая не меньше Масдая.

— Он — бог мудрости, к твоему сведению! — обиделся за Светоносного рыжий юноша.

— А мне все равно, за что он у вас отвечает, — тут же донеся в ответ сердитый шуршащий голос, воодушевленный поддержкой царевны. — Но если он не понимает, что во время дождя порядочные ковры должны лежать дома, на печи, то мудрости у него — не больше, чем в твоей рогатой шапке!

— Он самый мудрый из всех смертных и бессмертных! — обидчиво набычился и сжал кулак на рукояти меча Олаф. — И поэтому он стал повелителем всех наших богов, всего Хеймдалла!

— А я-то думала, что он стал повелителем всех ваших богов потому, что самый сильный, — иронично ухмыльнулась Сенька.

— Рагнарок Светоносный — бог войны, — с видом миссионера, читающего лекцию племени мумбо-юмбо, проговорил сын конунга. — Но еще он бог мудрости, музыки и поэзии.

— Таланты его суть разнообразны, — предусмотрительно отвернулась в сторону Адалета и скроила ироническую мину царевна.

Отряг насупился, и в ожидании подвоха покосился на нее.

— Ты издеваешься?

— Да что ты, как я могу! — с гипертрофированным ужасом воззрилась на него Серафима. — Рагнарок — бог мудрости. Натурально. Ясен пень. Чего же еще. Смотришь на отрягов, и понимаешь, что их верховный бог — главный по мудрости, поэзии и музыке. Сомневающегося да поразит фортепьяно с чистого неба. Тамам.

— У нас есть скальды, — так и не решив, насмешничает над ним иноземная царевна или нет, на всякий случай осторожно сообщил рыжекудрый королевич. — Они играют на гуслях и сочиняют всякие там оды, песни… сказания…

— Про войну? — предположила Сенька.

— А как ты додумалась? — удивился он.

— Вот такая я догада… — ехидно усмехнулась та. — Тебе-то бы не в жизнь не сообразить. У вашего-то брата все мозги хранятся в одной голове, и та — на том конце радуги.

— Че-го?!..

— Олаф?.. — торопливо постучал по плечу королевича Иван, начавший не без причины опасаться за направление развития разговора со всеми вытекающими последствиями. — Олаф!..

— Чего еще тебе?

— А-а… ты, случайно, не в курсе… э-э-э… кто такой Ульг? — нашелся Иванушка.

— Ульг? — в один миг позабыл про язвительную спутницу и подозрительно вперился в лукоморца юный отряг. — А ты откуда про него знаешь?

Царевич прикусил язык и быстро бросил вопрошающий взгляд на супругу. Она в ответ поджала губы и пожала плечами.

— Мы обета молчания Сутулому не давали.

— Сутулому? — еще больше насторожился королевич. — Какие у вас с ним делишки?

— Делишки бывают у мышки, — отрезала Серафима, и готовый выложить всё начистоту Иванушка предусмотрительно захлопнул рот.

Сын конунга вскочил, гневно сжимая кулаки и раздувая ноздри, но Масдай как бы невзначай заложил крутой вираж, и рыжий здоровяк, не удержавшись, повалился боком на мешки с припасами, продемонстрировав затянутому заплатками туч небу полусбитые подковки на подметках.

— Эй!.. Это еще что такое?!.. — просвистевшая мимо уха нога пятьдесят второго размера пробудила от послеобеденной дремы мага-хранителя. — Лукоморцы, немедленно поставьте отряга на место!

Обрадованная высочайшей индульгенцией на применение крайних мер, Сенька схватилась было за рукоятку ножа, но, к ее разочарованию, волшебник не вовремя углядел ее телодвижение и с пронзительной ноткой паники в сиплом со сна голосе торопливо заверещал:

— На ноги поставьте его, на ноги!!!.. Совсем без меня с ума тут посходили!.. Время идет, радугу искать надо, во все глаза глядеть по сторонам, а они тут распетушились, как конокрады на базаре!

Напомнив, кто тут главный, чародей отвернулся, изображая высшую степень недовольства, а сам украдкой протер рукавом слипшиеся глаза, делая вид, будто он просто размышлял о непреходящем и вечном, а вовсе не спал посреди белого дня, как самый обычный пенсионер.

— Пусть они мне скажут, откуда они знают про Ульга, и что он имеет общего с моим дядей! — стиснув зубы, прорычал отряг, самостоятельно, хоть и не слишком ловко принимая вертикальное положение на выписывающей горки и волны упругой спине Масдая.

Рука его как бы невзначай легла на рукоять широкого тяжелого меча, да там и прилипла.

— А волшебное слово? — язвительно вопросила Сенька, демонстративно пренебрегая плохо скрытой угрозой.

— Ч… что?.. — опешил Олаф, непроизвольно разжал кулаки и смущенно уставился на единственного специалиста по волшебным словам в их компании в ожидании подсказки.

Пока озадаченный Адалет раздумывал, не вздумал ли единственный отпрыск Гуннара подшутить над ним, «Пожалуйста» Ивана и «Криббль-Краббле-Круббле» Масдая прозвучали почти одновременно.

Олаф дернул плечами, фыркнул: «Ты меня за дурака принимаешь?», повернулся к Сеньке и уверенно повторил:

— Криббль-Краббле-Круббле! Скажи мне…

После такого вступления злиться дальше на исполненного собственной важности и значимости королевича не смогла даже Серафима.

Отхохотав положенное под сердито-сконфуженным взором рыжего парня, она выложила ему всё, как на духу.

— То есть, он это всё это заранее спланировал, получается, что ли?.. — жалко хлопая рыжими ресницами, позабыв сердиться на лукоморскую парочку, болезненно скривился отряг.

— Ты так доверял своему дядюшке? — удивился Иван.

— Нет, конечно! — вскинулся Олаф, словно его снова заподозрили в менее чем потрясающих умственных возможностях. — Да я лучше гада подколодного себе за пазуху засуну, чем ему доверюсь! Но Светоносный… Ну, Рагнарок… Повелитель всех богов Хеймдалла… Я про него говорю… Получается, что он хотел, чтобы дядя стал конунгом после смерти отца… но вместо того, чтобы прямо сказать… вместо этого он посылает Ульга… чтобы тот тайно сговорился с Сутулым… Зачем?..

Королевич мыслил вслух, старательно шевеля губами, хмуря брови и морща лоб, словно читал неизвестный текст на малознакомом языке. Дойдя же до первого вопросительного слова в потоке своего сознания, он замолк недоуменно, и огненно-рыжие брови его взлетели домиком да так и застыли — будто мимическое воплощение идеи вопросительного знака.

— А, может, это вовсе и не Рагнарок затеял? — отбросив на время вражду по отношению к представителю народа грабителей и пиратов, заработал изощренный в каверзах и хитростях ум Серафимы.

— Но это был его ворон!.. — в мучительных поисках ускользающей истины Олаф поскреб грязной пятерней квадратный подбородок, покрытый рыжим пушком как забытый в буфете хлеб — плесенью, пародией на модные среди его соплеменников бороды.

— Это и веслу понятно! — убеждая то собеседников, то ли себя, продолжил он. — Кого же еще, как не Рагнарока?.. Имя этого ворона — Хугинн, что означает «Мысль». Хугинн и Мунинн — два посланника Светоносного…

— А что означает «Мунинн»? — не сдержала любопытства царевна.

— Что?.. А, Мунинн… «Память», — недоверчиво, в ожидании подвоха, глянул на нее отряг, но, не дождавшись, немного расслабился и продолжил. — Что я хотел сказать?..

— Про птичек, — любезно подсказал Масдай.

— А, ну да… Я хотел сказать, что оба священных ворона — вестники Светоносного, это известно каждому ребенку… Но если Рагнарок сначала посылает Ульга…

— Так кто такой всё-таки этот ваш Ульг? — и без того не слишком стройные и стойкие ряды умозаключений потерянного и удрученного отряга снова были рассеяны — на этот раз Адалетом.

— Что?.. — снова вынырнул из омута уныния и насторожился королевич, — А-а… Ульг… Ульг — это дух раздора и предательства. От него все шарахаются, как от прокаженного. И боги, и люди. И… и… Что я хотел сказать?

— Про Ульга и Рагнарока, — напомнил Иван.

— И про птичек, — прошелестел Масдай.

— Да. Вообще-то, я хотел сказать, что сказать, будто посланцы Рагнарока могут сказать… сказать, будто сказать, что сказать… Хель и преисподняя!!! — взорвался, не выдержав непривычных умственных усилий, молодой воин. — Сказать, будто Рагнарок попросил Ульга выполнить его поручение — это всё равно, что сказать… сказать… сказать… что вон это — кривое коромысло, а не радуга!..

— Где?!..

— Где коромысло?!..

— Где радуга?..

— Вон!..

— Точно!..

— Радуга!..

— Скорей туда!..

— Масдай!..

— Уже лечу-у-у-у-у!!!..

Путь вдоль дифракционного оптического явления, ведущего в горнюю обитель отряжских богов, занял меньше, чем они предполагали.

Через два часа ускоренного лета сквозь возникшую на полдороги пелену перламутрового тумана — в ушах только воздух свистел, да разъяренные вопли оставленного не у дел стража многоцветного моста звенели — великолепная пятерка вырвалась метеором на белый свет и оказалась…

Оказалась…

Оказалась…

— Где это мы?..

— Н-не знаю… — недоуменно покрутил головой сын конунга и почесал в железном затылке рогатого шлема. — Если я ничего не путаю, то это — Стеклянное[27] озеро… а там, налево, тогда Затерянный лес … наверное… а к югу, значит, днях в двух пешего пути, Хольмстадт…

— То есть, ты хочешь сказать, что мы всего лишь оказались там, откуда пришли? — недовольно сдвинул кустистые брови и скрестил руки на пухлой груди маг-хранитель.

— Н-ну да… — нерешительно, словно чувствуя себя по какой-то непонятной причине виноватым, пробормотал Олаф. — Вроде…

— А вон те горы как у вас называются? — даже столкнувшись с полной и безоговорочной неудачей, Иванушка рассчитывал выжать из нее максимум новых знаний.

— Горы? — переспросил отряг и снова закрутил головой. — Какие горы?

— Вон те, — услужливо развернул за плечи сотоварища по экспедиции царевич и ткнул пальцем во вздымающуюся на горизонте и растворяющуюся в облаках зазубренную серую вершину.

Рыжий воин прищурился, потом приложил ко лбу козырьком ладонь размером с ротную походную сковородку, потом вторую…

— Там не должно быть никаких гор, — уверенно изрек, наконец, он и решительно отвернулся, будто с географией принцип «с глаз долой — из карты вон» срабатывал в ста случаях из ста. — Там лес. Без названия. А за ним — еще одно озеро. Гусиное. Мы там в прошлом году охотились. А еще дальше — холмы. Тоже сами по себе. И фьорды. Безымянные.

— То есть, ты имеешь в виду, что с прошлого года ваши сами по себе холмы сами по себе же и подросли, или что мы всё-таки не в Отрягии? — терпеливо, словно разговаривая с маленьким ребенком, уточнила Серафима.

— Слушайте, пассажиры, а, может, вам лучше на эти глупые горы своими глазами посмотреть? — ворчливо предложил шершавый шерстяной голос. — А то пока вы разберетесь, где гора, а где нора, тут до следующего дождя провисишь как проклятый между небом и землей… Если не до второго Эксперимента…

И, не дожидаясь согласия или возражений, ковер взял инициативу в собственные кисти и резво устремился к заоблачной цели.

Чем ближе подлетал маленький отряд Адалета, тем яснее становилось, что ни одному холму в мире, старайся он хоть тысячу лет, за год так не вырасти.

Эта гора была образцом того, чем хотел бы стать любой добропорядочный холм в последующей жизни.

Чтобы приобщиться к недостижимому идеалу в настоящем, заурядной выпуклой неровности земной коры пришлось бы для начала провести эпиляцию всей поселившейся на ней растительности, выдворить различных мышек, ящерок и прочих барсуков, одеться в серый гладкий стильный каменный костюм, а также вытянуться метров эдак на тысячу-другую вверх.

Последним штрихом совершенства стало бы огромное строение неизвестного назначения, заменившее неопознанной горе вершину, срезанную словно исполинским ножом чуть повыше облаков.

— Что это?.. — благоговейным шепотом вопросил царевич, когда до огромного сооружения безвестных архитекторов-альпинистов оставалось не больше ста метров.

— П-по-моему… п-по-моему… п-по-моему…

Рыжий воин попытался одновременно побледнеть и покраснеть.

Эффект получился психоделический.

— Ну же, говори! — нетерпеливо потребовал маг, сердито пристукнув при этом посохом к вящему неудовольствию Масдая.

— П-по-моему… это С-с-старкад… д-дворец Р-Рагнарока… — выговорил, наконец, отряг дрожащими, как осенний лист, губами.

И вдруг он всхлипнул еле слышно и торопливо отвернулся.

— Б-бедный… бедный отец…

Сердце Сеньки дрогнуло.

— Мне жаль… что он так серьезно болен… — намеренно не разбираясь в чувствах и мыслях, чтобы ненароком не прийти к заключению, что не так уж ей этого и жаль, проговорила в знак утешения и сочувствия царевна.

— Мне тоже… жаль… что его не убили в том рейде… — еле слышно пробормотал отряг.

— Что-о?!..

— Ведь если он умрет в своей постели, он никогда не попадет во дворец павших героев!.. — жалобно воззрился на нее Олаф затуманенным голубым взором. — А ты представляешь, какое это счастье! Павших смертью героя воинов привозят туда с поля битвы на своих крылатых конях могучие брунгильды! Такое ж выпадает раз в жизни! Ты только подумай!.. Погляди на эту красоту хорошенько!.. Старкад не просто огромный — он гигантский! Ты представляешь — в нем пятьсот сорок дверей, в каждую из которых могут войти шеренгой восемьсот воинов в полном снаряжении! А в каждом очаге можно зажарить одновременно тысячу быков! А крыша его сделана из щитов, принадлежащих тем самым павшим героям, что обитают теперь в нем[28]!.. Жизнь избранников Светоносного наполнена счастьем и радостью каждый миг! Весь день они сражаются друг с другом, а вечером раны их заживают, появляются накрытые столы, и они пируют без устали всю ночь!..

— А утром? — тупо уточнила Серафима в ожидании описания ежесекундного отряжского радостного счастья.

— Утром сражаются.

— До вечера?

— До вечера.

— А вечером?

— Пируют.

— А следующим утром?..

— Опять сражаются, — несколько раздраженнее, чем хотел, повторил королевич.

— До вечера?

— До вечера.

— А вечером пируют?

— Ну, да! А что же еще им еще там делать, по-твоему?..

— Вот счастье-то-о-о… — сжала щеки ладошками царевна.

— Ага, теперь ты тоже поняла! — искренне обрадовался он.

— А чего тут не понять-то? — вздохнула она, отвернулась и задрала голову на приближающуюся махину так, что шапка едва не свалилась.

Вблизи дворец Рагнарока был еще огромнее, чем она предполагала, даже после брызжущих восклицательными знаками описаний восторженного сына конунга. При внимательном рассмотрении становилось ясно, что он был даже не построен — выращен из или вместо отсутствующей вершины скалы. Угрюмый гладкий серый камень, влажно поблескивающий даже при полном отсутствии дождя, черные провалы окон, куда как мошка залетали в наивной надежде на вечернюю поживу стервятники и прочие Хугинны, черепица дырявых щитов, нависшая над ними… Архитектурными излишествами вроде колонн, балконов и прочих карнизов зодчий верховного бога северного края своего клиента явно не побаловал, и назвать обиталище бога поэзии и мудрости «сараем» не позволяли только размеры.

— Ну, что, в двери или в окно? — ворчливо прервал ее созерцание Масдай.

— А-а-а-а-а-а-а!!!!!!!..

— Хель и преисподняя!!!!!!!..

— У-у-у-у-у-у-у!!!!!!..

Как бы в ответ на его вопрос в зияющую чернотой в предзакатный сумерках дверь — ту самую, пропускной способностью в батальон — вылетел кувырком, яростно изрыгая проклятия и теряя меч, щит и сапоги, человек в рогатом шлеме отряга, за ним другой, третий… Но не успел ковер и помыслить о последовательности перехвата будущих жертв гравитации, как рогатые летуны, словно мячики на резиночках, достигнув точки максимального удаления и осыпав изумленных путников остатками отделяющегося снаряжения, с такой же скоростью влетели обратно.

Потерянное имущество, нерешительно полежав на возмущенном до глубины утка ковре пару секунд, вдруг словно спохватилось, взлетело и кинулось вдогонку хозяевам, толкаясь и пинаясь при этом с не меньшим азартом, чем их владельцы.

— В окно, — твердо заявил Адалет, проводив задумчивым взглядом вполне опознанные летающие объекты.

Возражений не последовало, и Масдай, оскорблено проигнорировав негостеприимный дверной проем, направился к ближайшему окну.

Приземлившись на подоконнике — его ширины как раз хватило, чтобы он поместился в длину полностью — ковер устало расслабился и вытянул кисти.

— Ну, глядите, куда теперь, — пробормотал он. — Самое главное — поближе к печке… Влажность тут повышенная… Ревматизм так схватишь — и не поймешь, когда… Или грибок… Или плесень, спаси-сохрани…

Оставив Масдая брюзжать и жаловаться, люди не без труда поднялись на затекшие в самые неожиданные места конечности и, разминаясь на ходу, приблизились к краю подоконника, выходящему на почти утонувший в сумерках холл.

В холле кипела битва.

Сотни, тысячи, десятки тысяч бородатых рыжих мужиков в одинаковых рогатых шлемах и самых разнообразных доспехах, а также без оных, рубили, кололи, молотили и кромсали друг друга с упоением, достойным лучшего применения.

— А как они отличают, кто здесь свой, кто чужой? — болезненно вздрагивая при каждом ударе, достигающем цели, повернулся к отрягу царевич.

Тот глянул на него, как на умственно отсталого, но до объяснения снизошел.

— Тут нет чужих. Тут все свои. Чужих здесь быть не может, южанин.

Не сразу сообразив, что последнее прилагательное относится к нему, Иванушка оглянулся, но, не обнаружив ни невесть откуда явившихся узамбарцев, ни прибившихся в последнюю минуту шатт-аль-шейхцев за спиной, пришел к озадачившему его выводу, что «южанин» — это он.

— И за что они так друг друга?..

— Вань, было бы за что — поубивали бы, — положила ему руку на плечо Сенька. — А так — ни за что. Охота драться — и дерутся. Ты лучше по сторонам гляди — может, главного узришь. А то по этакому дворцу можно неделю пролетать и его не найти.

Иван послушно окинул сумрачным взглядом простирающееся у его ног поле боя размером с пять территорий легендарной Этики, но все, кто попадал в поле его зрения, получали по головам, плечам и прочим частям тела размашисто, от души и без особого пиетета.

— Главный — это которого бьют больше всех, или меньше? — хмуро поинтересовался он, не ожидая ответа.

— Да Рагнарок неприкосновенен!!! — взвился Олаф, как будто лукоморец предложил ему самому ткнуть пару раз мечом в Светоносного. — Как тебе такое вообще в голову…

И тут угасающий солнечный диск за их спинами коснулся горизонта.

В эту же самую секунду грохот битвы перекрыл могучий рев исполинского сигнального рога, и все дерущиеся, уже не дерущиеся, равно как и те, кто, по виду, уже никогда не будет драться, как по мановению волшебной палочки поднялись в воздух — многие из них всё еще пытаясь достать противника, от которого его оторвал ночной полет, или просто оказавшегося под горячей рукой соседа.

Одновременно в стенах вспыхнули лесным пожаром и запылали бесчисленные очаги, а на их вертелах материализовались и закрутились, подрумяниваясь на глазах, неразделанные туши диких вепрей и быков.

— Сейчас будет пир! — как завороженный, следил жадными горящими глазами за происходящим внизу рыжий королевич.

— Пир на весь мир… — рассеянно пробормотал Адалет, озирая цепко очистившееся пространство внизу. — И хозяин на огонек заглянет… будем надеяться…

И пир явился.

Сначала под болтающимися ногами развоевавшихся отрягов материализовались длинные столы и скамьи — бесконечные ряды незамысловатой мебели, излиновывающей бескрайний холл как старательный писец — гроссбух.

А потом начались чудеса.

Откуда ни возьмись, на чисто выскобленные доски столешниц спустились и покрыли их ослепительно белые накрахмаленные скатерти. На них стали вылепливаться прямо из воздуха, один за другим, запотевшие фигуристые медные кувшины шатт-аль-шейхской работы, тучные лукоморские самовары, бемские граненые графины цветного стекла, покрытые капельками холодной испарины, тонкошеие, окутанные пылью веков бутылки…

Не успели запоздалые гости ахнуть, как к посуде на столе присоединились фужеры, рюмки, стопки и бокалы всех фасонов, цветов и калибров, а за ними, как цыплята за наседками, выскочили на белоснежную поверхность из ниоткуда супницы с супами и салатницы с салатами, сливочники со сливками и соусники с соусами, розетки с вареньем и креманки с кремом-брюле, длинноногие вазы с фруктами и чаши в виде раковин[29] для омовения пальцев…

Фарфоровые тарелки — побольше, поменьше, с орнаментом попроще и позамысловатее, или просто с золотыми каемочками, не заставили себя ждать. А уж за ними последовали-окружили серебряные ножи и ножики, вилки и вилочки, ложки и ложечки — штук по пять с каждой стороны, выложены ровненько, по ранжиру, только блестят-переливаются в свете свечей в мельхиоровых подсвечниках. Рядом с ними, как вычурные короны неоткрытых царств или причудливые цветы неведомых растений, расположились-распустились крахмально-ломкие льняные салфетки.

В воздухе зазвенела, перекатываясь обволакивающими волшебными волнами, чарующая музыка арфы и челесты.

— Вот это да… — не веря своим глазам, ушам, а, заодно, и остальным чувствам, восхищенно выдохнула Серафима.

— Никогда бы не подумал, что… — начал было Адалет, но что именно ни в век не пришло бы в голову древнему магу-хранителю, так и осталось тайной, покрытой крахмальной салфеткой.

Потому что журчание сладостных нот перекрыл гневный громовой рев.

— ФРИГГ!!!!!!!!!!..

Музыка оборвалась нестройным аккордом.

— ФРИГГ!!!!!!!!!..

Ответом громогласному недовольному была вызывающая, звенящая тишина.

— Я кому сказал!!! А ну сделай всё по-хорошему быстро!!!

— Открой глаза, старый. Это и есть — «по-хорошему», — прокатился над застывшим холлом не менее раскатистый упрямый женский голос.

Женщина была обречена на поражение, у нее не было ни одного шанса ни противостоять грозному мужчине, ни оставить созданную ей застольную гармонию, и она это понимала…

Но не желала сдаваться без боя.

— Ты погляди, как всё красиво и аккуратно! Как всё сияет и свер…

— Убери этот хлам немедленно, пока я сам не взялся за это!!! Герои жаждут и томятся! Они заслужили настоящий пир, а не твои выкрутасы! В куклы до сих пор не наигралась, клуша?

— Да как ты!..

— Молчи!!! Ты ничего не понимаешь своими куриными мозгами, но всюду лезешь в мужские дела! И это уже не в первый раз!

— Мне надоело…

— Вот и угомонись! Запомни, наконец, что перед тобой не какие-нибудь заморские фифы, а могучие воины своей страны! Герои! Гиганты!

Герои и гиганты одобрительно взревели и заколотили мечами, палицами и топорами кто об щиты, кто — о шлемы соседей.

— Почему ты считаешь… — сделала последнюю, отчаянную попытку неизвестная хозяйка, но и она была обречена на провал.

— Я считаю до трех, Фригг! — угрожающе рыкнул тот же мужской бас. — И если ты не исправишь всё, как надо… Раз… Два…

Женщина снова проиграла.

Мягкий свет от свечей, окружавший столы, мигнул и погас, а когда колоссальный зал снова озарился, то оранжево-красные тени громадных очагов и жаровен заплясали на стенах, полу и сердитых лицах явно зависевшихся героев.

Скатерти и всё, что было на них, бесследно исчезло, и на глазах у запоздалых посетителей закрутилось волшебство иного рода.

С потолка на голые доски столешниц с грохотом обрушились двадцатилитровые бочонки, источающие кислый запах эля. Следом за ними с сухим стуком дождем посыпались двухлитровые деревянные кружки, блюда, размером со щиты[30], а на них — по половине бараньей туши.

Место тарелок заняли ломти черного хлеба сантиметров десять толщиной, а на них — ломти дымящегося[31] мяса.

Притихшие было при первых звуках ссоры отряги оживились, радостно загомонили, и плавно опустились на заскрипевшие под их и оружия тяжестью лавки.

Оружие из их рук испарилось, но зато откуда-то из-под столов выскочили поджарые гончие, и преданными голодными глазами уставились на ломящиеся под бременем мяса и костей столы.

— Герои мои! Отряги! День прошел славно! Так встретим же ночь с весельем! — прогремел над вояками, радостно потирающими так и оставшиеся немытыми руки, тот же голос, но теперь уже тише и добродушнее. — Пейте, пока не сможете выпить больше ни капли!.. Ешьте, пока ни единой крошкой больше не поместится в ваши утробы!.. Одна капля — это не море!.. Одна крошка — это не хлеб!.. Веселье и горе — два берега одного фьорда!.. Один день и вечность…

— За Хеймдалл! За Старкад!.. — воззвал, перекрыв недосказанную фразу, другой голос — хриплый и грубый.

— Во имя Рагнарока!!! — вступил третий, мелодичный и сильный, и темные, немытые со дня сотворения Хеймдалла кружки сами по себе наполнились до краев пенистым мутным пивом.

В ноздри ударил убойный запах неопознанных злаков, наскоро сваренных с недозрелым хмелем.

«Так вот что значит — „злачные места“…» — про себя усмехнулась Сенька.

— Во имя Рагнарока!!!.. — дружным ревом отозвались отряги, с глухим стуком сдвинули кружки, расплескивая эль на себя, кушанья и собак, и пиршество длиною в ночь началось.

— Он где-то справа, — решительно ткнул пальцем в заявленном направлении чародей, едва улеглось последнее эхо раскатистого голоса Светоносного. — Полетели. В конце концов, время ужинать, а нас тоже приглашали.

— Его приглашали, — педантично уточнил Иванушка, вежливо качнув головой в сторону зачарованно глазеющего на происходящее внизу королевича, но маг отмахнулся:

— Где один, там и четверо…

— Не четверо, а пятеро… — поправил его ворчливо шерстяной голос. — Надеюсь, в меню павших героев Отрягии входит мята, выбивалка и печка…

— Вперед!

И они полетели направо.

Искать долго источник тостов не пришлось — в самом конце холла возвышался монументальный каменный помост в рост человека. На нем стоял длинный стол, точно такой же, как и его собратья внизу, а за столом сидели трое.

Вернее, двое сидели, а третий стоял между ними и увлеченно что-то говорил, преувеличенно-оживленно жестикулируя.

— Если один из них — не Рагнарок, то я — ученик свинопаса, — довольно изрек Адалет и самодовольно похлопал Масдая по спине:

— Рули туда, старина. Ты когда-нибудь видел богов?.. — выспренно вопросил он исполнительное транспортное средство. — Ну, так узришь сей…

— Ну, видел. А что? — скучающим пыльным голосом отозвался ковер, послушно ложась на указанный курс.

— Кхм… Да?.. — разочаровано отозвался волшебник и как будто стал на два размера меньше. — Ничего. Просто интересно. А ты, Иван? Серафима?

Иванушка ответил коротко «да», Сенька же задумалась, демонстративно задрала голову вверх и стала медленно загибать пальцы.

— Раз… два… три… Ну, штук пять как минимум, — наконец сообщила она и перевела невинный взор на чародея. — А ты?

— Эй, любезный, можно побыстрее? — недовольно постучал по Масдаю вместо ответа маг.

Но торопиться было некуда — президиум банкета был уже метрах в двадцати от них и быстро приближался.

Сенька окинула любопытным взглядом погруженную в беседу троицу.

Слева сидел чисто выбритый молодой мужчина с распущенными по плечам и тщательно расчесанными и завитыми темно-рыжими волосами. Полуприкрыв глаза, он почтительно прислушивался к тому, что говорил его сосед слева.

А слева от него, небрежно облокотясь о край стола и повернувшись в пол-оборота к собеседнику, расположился обритый налысо старик с бородой, заплетенной в длинную тонкую косичку — продолжение подбородка. На лице его застыло выражение человека, заучившего наизусть за ночь всё содержимое сборника «В мире мудрых мыслей»: заторможенный, слегка изумленный, слегка расфокусированный взгляд в подсознание, озадачено склоненная набок под тяжестью огромности мироздания голова, медленно шевелящиеся в непрерывном диалоге с вечно меняющейся Вселенной губы. В такт своим словам он дирижировал толстым коротким куском колбасы, зажатым в облитых жиром пальцах.

Длинноволосый отрешенно, словно в экстазе, кивал.

Между двумя сотрапезниками, скрестив руки на груди, возвышался еще один, замотанный в шкуры, как шарпей. Из-за копны густых спутанных волос и бороды, которых хватило бы с лихвой на обоих его соседей по столу, да еще на пару отрягов внизу, ни возраста, ни выражения лица его было не разобрать. Но Серафима почему-то казалось, что дегустация хеймдаллского эля началась для него сегодня задолго до наступления темноты. Единственным украшением его персоны был тонкий сыромятный ремешок, стягивающий на уровне левой щеки прядь толщиной с палец.

Масдай остановился в метре над столом и завис.

Президиум визитеров не заметил.

Если опергруппа рассчитывала на юного отряга по части протокола, надлежащих приветствий и прочих процедур, приличествующих двору верховного божества его страны, то она крупно просчитались. Едва завидя помост, стол и беседующих о чем-то небожителей, Олаф бухнулся на колени, прижался лбом к недовольно ощетинившимся ворсинкам ковра, да так и замер, бормоча: «Рагнарок… Рагнарок… во имя Рагнарока…».

Не полагаясь более на охваченного и выхваченного религиозным экстазом из окружающей действительности рыжего королевича, маг-хранитель решил взять бразды правления в свои руки и со всей мочи, чтобы наверняка перекрыть шум и гам пиршественного зала, гаркнул: «Приветствую!!!».

Совершенно случайно аналогичные идеи пришли одновременно еще в две головы, и Серафима громко и четко, хоть и не совсем одобрительно, рявкнула «Здрассьте!!!», а Иванушка — не менее громко и четко, стараясь перекричать тысячи еще почти трезвых героев, Адалета и Серафиму — «Приятного аппетита!!!».

Борода косицей закашлялся, подавившись куском кровяной колбасы, борода без прикрас пролил на грудь, бороду и всё и всех, что было ниже, свой эль, а бритый кудрявый подпрыгнул и прикусил язык[32].

— И-извините… — смутился Иван. — Я… то есть, мы… не хотели вас напугать…

— Напугать?!.. — пришел в себя, побагровел и вскочил на ноги борода косичкой, яростно смахивая липкое пиво с бритого шишковатого черепа себе на плечи.

Незримая сила опустила отчаянно протестующего Масдая почти вровень со столом, и поздние гости оказались глаза в глаза с горними повелителями Отрягии.

— Да знаешь ли ты, с кем говоришь, смертный?!

Иван забыл, что риторические вопросы ответов не имеют, и честно мотнул головой:

— Нет. Но мы ищем Рагнарока, верховного бога отрягов. Не могли бы вы подсказать…

— Рагнарока?.. — вытаращил мутные от эля глаза и утробно расхохотался борода метлой. — Рагнарока?!.. Ну, так вы его нашли!

— Очень приятно, ваше всемогущество, — протянул говорящему короткую пухлую ручку чародей. — Адалет, маг-хранитель…

По произведенному эффекту рука вполне могла быть невидимой.

— Рагнарок — это я, — скрестил руки на груди борода косицей и тяжелым хмурым взглядом пригвоздил прибывших к месту. — По какому праву простые смертные незваными гостями врываются в мой дом?

— Незваными гостями нас не назовешь, ваше всемогущество, — оскорблено покраснев, убрал на посох не замечаемую никем руку волшебник. — Сегодня вы призвали к себе некоего Олафа, сына конунга Гуннара…

— Ну, и кто из вас сын Гуннара? — пьяно хихикнул борода метлой и толкнул локтем в ухо кудрявого, чтобы тот посмеялся его шутке.

Кудрявый почему-то изменился в лице и юмора не понял.

— Ты, старик? Ты, дылда белобрысая? — стал тыкать поочередно пальцем в визитеров борода. — Ты, короты… Да ты девчонка!!! Что баба делает в царстве героев?!

— Достань свой меч, и мы посмотрим, кто из нас герой, а кто баба! — ощетинилась как дикая кошка Сенька.

— Немедленно извинись перед моей женой!.. — подскочил Иван.

— Да я тебя!.. — взмахнул опустевшей, но всё еще увесистой кружкой лохматый.

— ТИХО!!! — рыкнул борода косицей, и в мгновение ока на помосте и во всем холле воцарилась тишина — даже дрова в очагах замокли на полутреске. — Где он? Где сын конунга?

— Я здесь, у ног твоих, о великий и вечный, о всемогущий и всесильный, о затмевающий солнце и попирающий луну, о мудрейший из мудрых… — донеслось приглушенное из-за мешков с припасами.

Отряд Адалета разинул рты — в таком красноречии заподозрить отпрыска злосчастного предводителя отрягов еще минуту назад не мог никто.

Но, похоже, впечатлены были не они одни.

— Поднимись, смертный, — слегка умиротворенный, Рагнарок милостиво повел рукой, и трепещущий, как дуб в землетрясение, отряг выпрямился во весь рост. — Значит, это и есть сын старого рубаки Гуннара? Яблоня от яблока недалеко падает… Хм, хм, хм… А ну-ка, поворотись-ка, сынку…

Повинуясь желанию Светоносного, бело-красный до корней рыжих волос королевич[33] поднялся в воздух на полметра над ровной спиной ковра и сделал два полных оборота вокруг своей оси — сначала вертикальной, потом — горизонтальной.

Завершив осмотр, Рагнарок опустил его назад и с сомнением повернулся к кудрявому.

— И что в нем такого особенного?

— Лишь Провидению известно, — опустил очи долу и сильным мелодичным голосом проговорил тот. — Прорицательница Волупта — сомневаться в ее видениях не можешь даже ты, испивший из чудодейного источника Мимнир — предрекла, что он и есть тот единственный, кому по силам отыскать Граупнер.

Рагнарок хмыкнул, выражая осторожное сомнение.

— Правда, она ничего не говорила насчет того, что он заявится сюда, не распрощавшись с суетой Белого Света, — неодобрительно покалывая юношу холодным взглядом, добавил кудрявый. — И я не знаю, повлияет ли это на то, как он сможет…

— Но она и не сказала, что он должен сначала откинуть копыта, — икнул бородач.

— Ну, тебе-то, Мьёлнир, со дна кружки стезя мудрости и прорицаний видней, чем всевидящему Рагнароку и древней предсказательнице, — скривил губы в тонкой усмешке кудрявый.

— Не пойму, какое тебе дело до Граупнера, Падрэг? — набычился и побагровел тот, кого назвали Мьёлниром.

— До него мне дела нет, Громобой, — скромно склонил голову тот. — Моя забота — стабильность и безопасность Хеймдалла. А без Граупнера…

— И что это вы тут, спрашивается, делаете, невежи?

Все трое богов и гости как по команде повернулись на голос, донесшийся откуда-то снизу, и немедленно узрели заходящую им в тыл по ступенькам помоста дородную матрону — в белом чепце, синем платье и белом с голубой вышивкой длинном фартуке.

— Фригг… Чего тебе здесь надо? — недовольно нахмурился Рагнарок. — Тут мужской разговор…

— И поэтому гостей кормить нужды нет? — едко договорила матрона. — У них с утра росинки маковой во рту не было, они устали, запачкались и продрогли! Займись своими вояками, Рагнарок, и отдай мальчика и иноземцев в мое распоряжение. Поговоришь с ними утром.

— Нет, сегодня!

— Ну, хорошо, — вздохнув, согласилась Фригг. — Сегодня. Как только они будут отмыты и накормлены, я пошлю за тобой цверга.

Рагнарок хотел возразить, но Мьёлнир его опередил.

— Ты еще их портянки постирать заставь… и носовые платки выдай… — пьяно хихикнул бородатый громила. — Женские выверты… Помыться… Я, например, не мылся уже лет триста, с тех пор, как упал в реку, когда боролся с…

— Ступайте с моей женой, — брезгливо скривившись в адрес бородача и его тирады, махнул рукой Светоносный и повернулся к Падрэгу. — А сейчас я хочу донести до тебя, что мне привиделось, когда я прошлой ночью устремил внутренний взор третьего глаза в призрачные лабиринты грядущего…

Долгий путь длиной почти в день завершился для рыжего королевича и гостей столицы Отрягии на кухне.

Остались позади чрезвычайно шумные, несмотря на то, что павшие, герои.

Где-то за их спинами продолжали источать сногсшибательные ароматы вращающиеся над огнем туши и распечатанные бочонки с местным пивом.

Первые аккорды и первые строфы скальдов тоже прозвучали вдалеке и без них…

Но никто из смертных об этом не пожалел, ибо, как и положено в настоящей обители богов, каждый получил то, о чем мечтал.

Масдая ждала огромная теплая печка.

Людей — протопленная помывочная комната с пылающим очагом на всю стену, с золой и песком в отдельных чашах[34] и с огромной дубовой бочкой перед огнем, наполненной горячей водой…

Но одной.

По-джентльменски уступив право первой очереди мужчинам, Серафима осталась на кухне наедине с хозяйкой.

— Помочь чем-нибудь надо? — первым делом задала вопрос она.

— Надо. Сядь и не мешай, — был ответ, на который царевна и рассчитывала.

Подвинув гостье к столу табуретку, прикрытую вышитой орнаментом из красных молний подушечкой, жена Рагнарока принялась за дело.

— Уютненько тут у вас, — абсолютно искренне похвалила царевна, оглядывая отвыкшим от занавесочек, корзиночек, резных полочек и расписных бочонков с соленьями взглядом святая святых супруги самого могущественного бога Отрягии. — Красиво всё… Как дома…

— А это и есть мой дом, — обиженно отозвалась матрона, оторвавшись от сортировки капустных кочанов в корзине в углу.

Царевна вспомнила пиршественный холл, попытку хозяйки накрыть столы по-своему, проигранный спор, своевольного мужа, и сочувственно поспешила уточнить:

— Как у меня дома, я имела в виду.

— А-а, — удовлетворенно кивнула богиня, и с полки на противоположной стене ласточкой слетело корыто в сопровождении сечки в форме полумесяца. — А откуда ты родом?

— Из Лесогорья.

— Говорят, там ужасно жарко круглый год…

Сенька задумалась.

Ей приходилось слышать много описаний ее родины, но до такого еще никто не доходил.

— Это вы, наверное, Узамбар подразумеваете? — наконец, поняла она.

— У… какой амбар? — зависла в воздухе мерная кружка с мукой. — Ну, не знаю. Может быть. Какая разница? Это ведь всё равно где-то рядом? Вы, варварские народы, все так похожи друг на друга…

— А вы узамбарца когда-нибудь видели? — оскорбилась царевна.

Ну, грязная я еще с дороги.

Но не до такой же степени!..

— Нет, не видела, — честно поразмыслив над вопросом, призналась матрона. — Но так Рагнарок говорит. А ему виднее.

Фригг занялась приготовлением ужина нежданным гостям с фанатичностью иного полководца, приготавливающегося к решающей битве. Как и полагалось настоящей богине, она успевала проделывать одновременно множество дел.

Она взбивала тесто для лепешек, творила квашню на пироги, рубила капусту с грибами сечкой в корыте, и параллельно разделывала тремя острыми, как бритвы ножами тушу молодого баранчика.

— Муж мой, как из Мимнира хлебнул, совсем рассеянный стал… — погрузившись в знакомую и любимую работу, заговорила то ли с Сенькой, то ли сама с собой Фригг.

Время от времени она взмахивала матовыми от муки руками, и сковородки срывались со стены и наперегонки летели к чугунной плите, или котелок мчался к чану за водой подобно комете, или из резного шкафчика выскакивали полотняные мешочки с пряностями…

— …Не предупредил, старый, что смертных гостей из Белого Света сегодня ждет, — приговаривала она. — Вот придется теперь вам зато подождать…

— Да вы не сердитесь на него, — дипломатично выступила на защиту хозяина дома и страны богов Серафима. — Он ведь не знал, что сын конунга не один явится, да еще живой…

Сковородки споткнулись обо что-то в воздухе, сделали пике, как подбитые грифы, но через мгновение выровнялись и, приземлившись на плиту, принялись поливаться топленым маслом из горшочка на приступочке.

Сразу вслед за этим чаша с тестом подлетела к плите, обзаведясь по дороге большой деревянной ложкой, и процесс производства пресных лепешек пошел полным ходом.

— Милочка, — оторвалась от хозяйственных хлопот и укоризненно взглянула на заморскую царевну Фригг. — Конечно то, что ты иноземка, оправдывает твое незнание, но всем остальным давно известно, что Мимнир — источник чудесных свойств. Испивший его воды может видеть будущее так, как я вижу вот эту корзину.

И она, не оборачиваясь, ткнула пальцем за плечо.

Совершенно случайно на этом месте оказался котел, но супругу Рагнарока это не смутило.

— Так говорит Волупта, — с жаром продолжила она, — и за такую цену, которую заплатил мой муж, чтобы выпить пригоршню этой мутной теплой водички, лучше бы ей не ошибаться.

— А сколько с него взяли? — вежливо поинтересовалась Сенька, и по выражению пухлого доброго лица хозяйки тут же поняла, что сморозила какую-то бестактность.

— Он отдал глаз, — сухо ответила она.

— Ой, извините… Я как-то не заметила…

— А ты думаешь, он будет повязку носить как какой-нибудь его бранчливый вояка? Он же бог, в конце концов.

— А вообще-то, я думала, что боги знают будущее просто так, без раздачи органов… Да и не стоит оно того, с моей точки зрения. Ну, узнаешь ты, что помрешь через день. И что? Сплошное расстройство и никакой продуктивности.

— Да что ты понимаешь, бестолковая девчонка! — сердито фыркнула Фригг, и посуда и ножи заполошно заносились по кухне как ласточки перед дождем — успевай пригибаться.

Сенька подумала, стоит ли ей поскорей извиниться, пока еще жива, или только спрятавшись под столом убережет она ничего не подозревающего мужа от горькой судьбы вдовца, и выбрала в качестве аварийного второй вариант.

Но начать решила с первого.

— Ну… у вас, богов, свое видение реальности… у нас — свое… И не надо так расстраиваться по этому поводу…

Но рассерженную богиню было так легко не унять.

— …За то, чтобы знать будущее, дорогуша, какой-то глупый глаз — ничтожная плата! Зачем глаза тому, кто зрит будущее?! Вы, смертные, отдали бы за это куда больше, да куда уж вам!.. Вам бы настоящее-то узнать! Знание будущего отличает и возвышает, делает исключительным и всемогущим даже бога! Бескрайние… пленэры… планеры… планеты… планиды… во!.. и контино…умы… открываются внутреннему взору познавших время! Так говорит Рагнарок! И вам, однодневкам, ползающим внизу в грязи, и не видящим дальше носа своего, этого никогда не понять!..

Над головой царевны, чиркнув по волосам, со свистом фугасного заряда пролетел пятидесятилитровый бочонок с постным маслом.

— Ну, да, конечно… Куда уж нам уж выйти замуж… мы уж так уж проживем… — пробормотала Серафима, предусмотрительно отведя глаза, и принялась на всякий случай отодвигать от стола табуретку, открывая себе путь в богинеубежище.

А еще она впервые пожалела, что рядом нет самоуверенного громогласного отряга — даже такой источник информации лучше, чем перескакивать, балансируя, подобно акробату без страховки, от одного ляпа к другому.

Фригг гордо продефилировала через всю кухню, не глядя на гостью, проконтролировала придирчиво и строго, поднялась ли достаточно квашня, и легким движением пальцев заставила ее вывалиться на стол перед девушкой.

Вид комка сырого теста, которое месит само себя, не забывая при этом регулярно посыпаться мукой, захватило Сеньку настолько, что она позабыла про штурмующую кухню летающую утварь и вздрогнула и едва не перевернула стол, когда мягкая белая рука легла ей на плечо, оставляя на синей рубахе пылинки муки.

— Ох… — вздохнула ей в затылок теплым запахом мятных пастилок Фригг. — Не хочу ведь я говорить так про мужа-то… а ведь, куда ни кинь, права ты, милочка… Сгоряча я на тебя так ополчилась. Я ведь так же думаю-то, как ты… в глубине души-то… Не обижайся, девочка. Ох, и изменился Рагнарок, как из Мимнира хлебнул… ох, и изменился… Зря он дал себя уговорить на такую глупость этой чокнутой кликуше Волупте. Совсем из ума выжил под старость лет. Сначала возомнил себя поэзии знатоком, потом на музыку его потащило, следом — лет двести назад — воплощением мудрости стать возжелал, а теперь вот еще и будущее ему покоя не дает… Жили сколько веков без этого, и еще столько же прожили бы… Теперь он, как в будущее заглянет, такую околесицу нести начинает, что только Волупта его и понимает… если не врет… Да Падрэг… что б мы без него делали… Со своими-то он еще по-человечески говорит, а как к кому обратиться — к богам ли другим, к воякам ли своим — так такое загнет, хоть стой, хоть вешайся… Ох, права ты, деточка… Седина в бороду — мозги через уши… Только мужу ничего про это не вздумай сказать, иначе тут такое начнется… Лучше бы уж он отпил из чего-нибудь, что дает ему знать прошлое, старый дурень…

— Я не скажу, — быстро согласилась Сенька.

— Вот и славненько, — как ни в чем не бывало, принялась отщипывать бесформенные клочки от готового комка теста богиня и кидать в облако муки под увесистую скалку. — Скоро всё будет готово. Только мясо, боюсь, придется подождать подольше.

— Да зачем такие хлопоты специально из-за нас, — царевна почувствовала себя неловко. — Нам бы и того мяса, что в общем зале жарится, за глаза бы хватило. Нам же много не надо…

Фригг дала команду округлой желтой ложке, нетерпеливо подпрыгивающей на соседнем столе, зачерпывать из корыта начинку для пирожков, и усмехнулась:

— А там много и нет, милочка.

— Но в зале туши?..

— В зале не туши, милая. В зале души. Души погибших на Белом Свете воинов. А в очагах жарятся души жертвенных животных. Каждый день одни и те же. Ну, если не появляются новые, конечно.

Серафима меланхолично поджала губы и склонила голову.

— Наверное, в отличие от воинов, они думают, что попали в ад…

Фригг фыркнула и искоса глянула на гостью:

— Что, еще один поэт?

От необходимости объяснять всю глубину ее заблуждения царевну спасла дружная компания ее отмывшихся и переодевшихся в чистое спутников, дышащей парами мяты и вереска толпою ввалившаяся в окутанную не менее восхитительными ароматами кухню.

— Ну, ладно, вы тут поболтайте, а я пошла, — бросила на ходу супругу царевна и юркнула в открывшуюся дверь.

— Ты куда?.. — не сразу дошло до него.

— На помойку, — бросила через плечо она и скрылась за поворотом коридора.

Когда уставшие с дороги, разомлевшие после помойки… то бишь, помывки гости Хеймдалла отведали еще и фирменных блюд матушки Фригг, единственным вопросом, интересовавшим их, стало местонахождение не загадочного Граупнера, а вполне прозаических кроватей. Охапка сена или мягкая шкура тоже вполне бы подошли.

Но у верховного правителя Хеймдалла были иные планы и, не успели они дожевать последний пирожок, как посланный за хозяином коротышка-цверг стрелой вылетел из обители хлопотливой богини домашнего очага.

Рагнарок появился одновременно с десертом, и шаньги с клюквой, посыпанные сахарной пудрой, были нехотя отложены в сторону.

Осоловевший от тепла, еды и эля Олаф сделал попытку снова обрушиться на колени[35], но хмурый бог лишь нетерпеливо отмахнулся, и королевич, с облегчением икнув, навалился локтями на стол и остался в сидячем положении.

Заботливая Фригг тут же левитировала мужу к общему столу самую удобную табуретку, налила в двухлитровую керамическую кружку с орнаментом из вспыхивающих то алым, то желтым молний травяного чая, и подвинула поднос с шаньгами, туес с вареньем и маленькую берестяную вазочку с бесформенными коричневатыми кусками сахара.

— Садись, откушай с нами, чайку попей, — ласково проворковала она, бережно высыпая в посудину супруга содержимое всей вазы.

Рагнарок кинул первый тоскливый взгляд на сласти, потом второй — быстрый и настороженный — на гостей: не заметил ли кто секундной слабости великого бога, и третий — недовольный и сконфуженный — на жену.

Кружка и поднос решительно отъехали на другой край стола.

— Место мое — в трапезной с доблестными воинами, чести такой заслужившими, — выспренно ответствовал властитель Отрягии, остановив совершенно случайно суровый взгляд на первом попавшемся госте.

Совершено случайно же этим гостем оказался отряг.

Приняв вежливый отказ жене за недвусмысленный намек на собственное зыбкое положение в Старкаде, рыжий королевич вскочил с горящими рвением и жаждой не чая, но подвигов очами…

Табуретка полетела в одну сторону, стол — в другую, посуда с истеричным звоном бросилась врассыпную по углам, сметая все на своем пути, но Олафа такие пустяки остановить уже не могли.

— Приказывай, и смертью своей я заслужу…

— Да сядь же ты!!!!.. — не выдержал Рагнарок, и рьяный отряг, не успев ничего сообразить, смачно впечатался пятой точкой в пол.

В спину ему с размаху въехала дубовая табуретка.

— Ой, не успела подставить!.. — сделал большие глаза и всплеснула пухлыми руками Фригг.

Сенька перехватила ее лукавый взгляд и ухмыльнулась в кулак.

А вокруг, меж тем, как выразился однажды маг-хранитель, случалось страшное.

По полу, плавно обволакивая осколки и обломки, величественно разливался годовой запас варенья вперемежку с солеными огурцами, подсолнечным маслом, холодцом и вчерашним супом, окрашивая муку и крупы из расколотых котелками и сковородками кадушек в неповторимый зелено-буро-малиновый цвет…

На кухне было объявлено чрезвычайное положение.

Через полчаса общими усилиями двух богов и мага ущерб, причиненный одним усердным сыном конунга, был сведен к минимуму.

Рагнарок снова водрузился на любимую табуретку, налил себе крепленого пива в исцеленную женой кружку с молниями, материализовал на блюдце вяленую воблу, и обвел гостей из мира смертных тяжелым взглядом, не поощряющим вопросы, комментарии и прочие проявления человеческого любопытства.

— Что вы трое делаете здесь в компании с тем, кого назвало мне Провидение, мне наплевать, — начал он с проникновенного обращения к иностранцам. — Но если ваше сборище чужеземных варваров будет мешать выполнению той задачи, которую я должен возложить на этого ретивого раздолбая, вы об этом пожалеете, и будете жалеть еще долго после вашей смерти.

— Мы будем ему помогать, — сумрачно зыркнул на бога Адалет, потом кивнул в сторону пунцового, втянувшего голову в плечи отряга. — Он нам еще нужен живым.

— Как только он отыщет Граупнер, забирайте его себе, и чтоб я его не видел еще лет пятьдесят, — невольно покосившись в поисках уже невидимых следов разгрома на пол, стены и даже потолок[36], изрек Рагнарок. — А пока закройте свои рты и не перебивайте течение моей мысли.

Первая кружка была выпита одним глотком.

За ней последовала вторая, третья, четвертая…

Вобла исчезла только после шестой, за которой быстро последовала седьмая…

— Так Граупнер — это кто? Или что? — не вынеся затянувшегося антракта, маг-хранитель вынул из кармана блокнот и грифель и приготовился записывать показания потерпевшего.

Светоносный закашлялся и ожег любопытного не в меру пришельца и его кипу переплетенных бумажек пасмурным испепеляющим взглядом.

После того, как Иван и Серафимой помогли возмущенному старику затушить вспыхнувшие рукава и стряхнули под неодобрительным взором Фригг кучку бумажного пепла на пол[37], Рагнарок допил восьмую кружку и, наконец-то, соизволил ответить на вопрос.

— Граупнер — это мое кольцо, — самодовольно ухмыляясь в отсутствующие усы и методично прихлебывая из заново наполнившейся кружки с молниями, начал он рассказ, демонстративно обращаясь к Олафу. — Одно из четырех сокровищ Старкада, которые помогут нам, богам Эзира, одолеть в любой битве богов Надира и их приспешников. Первое сокровище — это молот, который всегда возвращается. Его я подарил своему единственному сыну, в честь него и нареченному. Вы уже познакомились с ним. В зале.

— Очень аккуратный и вежливый молодой че… бог, — любезно кивнул Иванушка.

Рагнарок подавился, и эль как из пульверизатора брызнул в разные стороны.

— Мьёлнира так еще никто не называл!.. — прокашлялся минут через пять он.

— Так это?..

— Да. Этот гуляка, грубиян, растрепа и пьяница — мой сын, — икнул Рагнарок. — Но это к делу не относится. Кхм. Второе сокровище Старкада — это не знающее промаха копье Бубнир, которое всегда возвращается. Немного ворчливое, но весьма действенное. Третье сокровище Старкада — мой верный шестнадцатиногий жеребец Слепнер, который всегда возвращается. Не ведаю, как, ибо демоны трех полуночных земель — Астигматизмы, Катара Акты и Глаукомии — преследуют его непрестанно и нещадно день и ночь, но ни один конокрад еще не смог его увести дальше ворот конюшни[38]. Я подобрал его в Полынном городе вот таким котенком двести двадцать три года назад… Как будто вчера…

— Жеребенком, вы хотели сказать? — вежливо уточнил Иванушка.

— Я говорю то, что хочу сказать, чужеземец, — покинул страну воспоминаний и нетрезво нахмурился Рагнарок. — И если я говорю «котенком», значит, котенком я его и нашел. Что из него выросло — это другой разговор. Уж не думаешь ли ты…

— А четвертое сокровище, это, я полагаю, пропавшее кольцо? — ловко увела царевича с линии огня супруга.

Светоносный оставил лукоморца в покое и нервно потянул тонкую косицу бородки.

— Да, — в конце концов произнес он. — Четвертое сокровище Старкада, самое ценное и могучее — кольцо Граупнер, которое всегда возвращается. Кроме этого раза. И этому я объяснений найти не могу.

— Оно тоже чем-нибудь интересно? — полюбопытствовала Серафима.

Рагнарок замялся на мгновение.

— Неизмеримая волшебная сила скрывается в нем, — многозначительно и таинственно поднял к потолку палец Рагнарок. — Больше вам знать не обязательно.

— Понятно, — хмуро кивнул маг, потянулся по инерции в карман за отсутствующим блокнотом и, к своему изумлению, там его и обнаружил.

Богиня домашнего очага перехватила его ошарашенный взгляд и неуловимо кивнула, подбадривая: записывай.

— Особые приметы? — последовал совету чародей, поплевал на грифель и приготовился стенографировать.

— Размер… большой. Сделано из… серого металла, — стал перечислять, скрупулезно загибая по два-три пальца, верховный бог.

— Серебро?

— Аль-юминий?

— Уран?

— М-м-м… Железо.

— М-м-м… Понятно. Дальше?

— В передней части — объемное, с грецкий орех — изображение… черепа… С костями. В короне. В глазах черепа — красные камни…

— Рубин?

— Коралл?

— Кирпич?

— М-м-м-м… Стекло.

— М-м-м-м… Понятно. Дальше?

— Отзывается на имя «Граупнер».

— Что?..

— Да. Глаза начинают светиться, и звучит…. музыка… будто горный водопад проваливается в горячий Хел.

Южане задумались.

За свои жизни — короткие и не очень — их утонченного и не слишком слуха касалось немало разных мелодий, но ничего из услышанного когда-либо не подходило даже отдаленно под данное богом описание.

Ну, что ж. Век живи — век учись…

— Подозреваемые? — пытливо заглянул в голубые, как ледник, глаза Адалет, заканчивая опрос пострадавшего.

— Десять.

— Банда похитителей музыкальной бижутерии? — догадалась Серафима.

— Нет! — яростно сверкнул очами Рагнарок, дернул свою косицу, словно намеревался ее оторвать вместе с челюстью, и гневно выдохнул густым пивным амбре: — Десять богов Эзира!..

— У мужа есть волшебное зеркало, в котором он может увидеть любой предмет, бога или человека в Хеймдалле или Отрягии, — успокаивающе положив мягкую руку на плечо Рагнарока, вступила в разговор и одновременно попыталась дематериализовать мужнину кружку с элем Фригг. — И только обители других богов Эзира невидимы для него.

— Развели тут… — прорычал Рагнарок, и кружка, мигнув, снова обрела объем и массу.

И два литра свежего эля заодно.

— Неприкосновенность частной жизни… — гневно мотнул он бритой головой, хлестнув себя по плечам косицей бороды. — Г-гр-р-р-роб и молнии…

— Значит, если кольцо не показывается в зеркале?.. — нахмурился, соображая, Иванушка.

— …То оно спрятано во дворце одного из десяти богов Зефира?.. Эфира?.. Кефира?.. — закончила предположение мужа Серафима.

— Эзира, — хмуро глянул на царевну и впервые с момента инцидента открыл рот сын конунга.

— И давно оно пропало?

— Около месяца назад.

— И вы хотите, чтобы простые смертные разыскали то, что верховный бог не смог найти за месяц? — недоверчиво уставился на Рагнарока Иванушка.

— Вы можете проваливать из Хеймдалла хоть сейчас, — пренебрежительно и не очень твердо махнул рукой в сторону дверей Светоносный. — Искать должен этот… сын Гуннара.

— А почему бы тебе самому не собрать всех, кого ты подозреваешь, вместе, и не потребовать вернуть кольцо? — решила отбросить первым, как всегда, самый тупой вариант решения проблемы[39], Сенька. — Ведь ты же, во-первых, всех главнее, а, во-вторых, всех сильнее? А, и всех мудрее тоже.

Реакция Рагнарока оказалась непредсказуемой.

— А еще я покровительствую музыкантам… И знаток поэзии!.. — зарделся и горделиво и полупьяно вскинул бритую голову он. — А ты?..

— А-а-а… Я тоже!.. — от удивления соврала Серафима. — Поэзии. Знаток.

— И какая тебе больше нравится?

— Э-э-э… Вамаяссьская, конечно, — брякнула первое, что пришло в голову, царевна.

— Уг-гу… — важно кивнул Рагнарок. — Это… э-э-э… хоккайдо… и хОккей…

— Хайку и хокку, — шепотом подсказал Серафиме Иван, но подсказка его была перехвачена.

— Я и говорю, — радостно закивал бог. — Хокку там всякие. А еще сикоку. И кюсю. Как сейчас помню бессмертные строки… этого… э-э-э… как его… на «П» начинается… Или на «Г»…

— Хокупи Шинагами? — снова предположил шепотом в ухо жены Иванушка, и снова слух Светоносного оказался на высоте.

— Да. Он самый. Пиши. Ногами. Помнишь? — и верховное божество с победоносным видом волейболиста, вытащившего «мертвый» мяч и вернувшего любезность противнику, воззрилось на царевну.

— Д-д-д… Да. Естественно, — не дождавшись на сей раз подсказки от супруга, предпочитавшего всё же «Приключения лукомоских витязей» любой поэзии, Сенька обиженно пнула его под столом, повела плечом и, закинув голову и полуприкрыв глаза, с подвываниями продекламировала:

Ш-шумел к-камыш…

Д-деревья г-гнулись…

И н-ночка т-темная б-была!..

— Бессмертные строки… — потер край сухого глаза рукавом меховой с железными заклепками куртки Рагнарок. — бессмертные… Если бы этот… Хадируками… был отрягом и пал в бою… я подарил бы ему свой топор и сделал бы его своим личным скальдом…

— Он бы не пережил такой радости… — отрешенно покачала головой царевна, но тут же встрепенулась:

— Ну, так как любитель поэзии — любителю поэзии, скажи мне теперь, о утонченный и возвышенный…

В гостевой комнате, предоставленной Адалету и автоматически сделавшейся штаб-квартирой группы противодействия Гаурдаку и нахождения Граупнера, вечерняя планерка подходила к концу.

— …Значит, тряхнуть силой он их не хочет, боится, чтобы не обиделись и не перебежали на сторону Надира, — вычеркивая идеи в записной книжке Адалета, подводила итоги получасового мозгового штурма Серафима.

— А, по-моему, он просто не желает их тревожить пропажей такого могучего артефакта, — задумчиво почесал в бороде, невзначай вытряхивая затесавшиеся за ужином крошки, Адалет. — Дестабилизация баланса сил в обители богов — опрометчивый поступок. Что бы ни говорили про амбиции Рагнарока в области поэзии, музыки и прочих развлечений, но в этом он прав. Это решение мудрое. В чьи руки попало кольцо страшной неведомой силы, что похититель хочет с ним делать, когда, как…

— Ну, это уж точно не наше дело. Пусть хоть в окошко выбросит. Главное, чтобы мы его нашли и поскорее отсюда убрались, — недовольная тем, что ее прервали, отмахнулась от измышлений мага Сенька и продолжила разглядывать исчирканную блокнотную страницу:

— Смотрим дальше… Свидетелей исчезновения не было… Вычеркиваем… Следов вора не осталось… Тоже прочь… Магией нам его не найти… Не найти?

— Если бы на него были наложены соответствующие чары раньше, или я бы видел и держал его в руках до того, как оно пропало… — пожал плечами волшебник. — Короче, вычеркивай тоже.

— Угу… Есть контакт…

— Что еще?

— «Если бы у него котенок вырос не в лошадь, а в служебно-разыскную ищейку…» — начала читать царевна.

— Вычеркивай, — вздохнул чародей.

— И вас туда же… — провела длинную кривую линию поперек последней мысли Адалета она.

— Что у нас осталось? — вытянул шею, заглядывая под руку супруги Иван.

— Осмотр домов всех подозреваемых… — быстро пробежав глазами по вычеркнутым вариантам, остановилась на единственном не вымаранном Сенька. — Список прилагается… Восемь жилищ… Если считать его собственное — девять. Не мог раньше спохватиться… Месяц прошел!.. У него за это время в гостях весь Эфир…

— Кефир…

— Зефир…

— Эзир, — хмуро буркнул Олаф.

— Во. Перебывал, — кисло договорила она.

— А, может, у кого-то из десяти были особые мотивы, поняв которые мы бы догадались, кто именно?.. — вопросительно взглянул Иванушка на Адалета, потом на жену.

— Не зная свойств кольца, мотивов не понять, — обдумав предложенную идею, проговорил чародей.

— Кто-то хотел лишить его части силы? — предположила Сенька. — Молоток он отдал, копье — длинное, украдкой не стянешь, говорю как специалист, хотя попытаться можно, но это я так… забудьте… С конем еще больше мороки, тем более с таким. А кольцо — вот оно… Сунул в карман — и пошел, физия кирпичом…

— Но тогда они бы уже им воспользовались, и стало понятно?.. — непонимающе наморщил лоб царевич и обвел глазами компаньонов.

— Значит, не могут. Или не хотят. Ждут чего-то, — с готовностью возразила Серафима.

— А, может, это сделали… другие боги?.. Надира, или как там его? — пришла вдруг в голову Иванушке свежая мысль.

— Но их жилища-то Рагнароком просматриваются! А если бы они спрятали его где-то еще, то кольцо было бы найдено и подавно! — развел руками чародей.

— А, кстати, боги Надира — это кто? — полюбопытствовал лукоморец.

Рыжий королевич поджал серьезно губы и стал с видом профессора, читающего лекцию первоклассникам, перечислять, загибая для верности пальцами одной руки пальцы на другой.

— Суртр — огненный великан… раз… Фенрир — прародитель варгов… два…

— Прародитель кого?.. — не понял лукоморец.

— Варги — это вроде волков, только черные, раза в два побольше, и раз в пятнадцать злее, — охотно пояснил отряг и продолжил:

— Фафнир — гигантский дракон… три… Нидхогг — змей… тоже большой…

— Метров тридцать-сорок? — с двукратным запасом предположила Сенька.

— Он обвивает весь Хеймдалл, — снова прервал счет Олаф.

— С дуба падали листья ясеня… — округлив очи, присвистнула впечатленная царевна.

— Интересно, чем питается рептилия такой длины?.. — дивясь, покачал головой Иван.

— В день последней битвы он раздавит своими кольцами Хеймдалл и Отрягию и проглотит их, — обыденным тоном трактирщика, сообщающего путнику меню дня, проговорил Олаф.

— Надеюсь, к этому времени мы Граупнер уже отыщем, — кисло хмыкнул Адалет.

— Да уж… Зоопарк какой-то, а не пантеон, — глубокомысленно изрекла Серафима.

Подозрительно покосившись на царевну, но так и не дождавшись провокаций, подколок и иных шпилек, сын конунга продолжил:

— Потом остался Ульг — дух раздора и предательства… это пять… И Хель — богиня царства мертвых Хела.

— Кого будем подозревать? — практично перевернула страницу записной книжки чародея и приготовила грифель Сенька.

— Я бы зверей исключил, — нерешительно пожал плечами Иван, и тут же начал объяснять свой вывод. — Из-за отсутствия пальцев, в основном. Чтобы похитить кольцо, необходимо наличие мелкой моторики, а у них ее быть не может.

Олаф важно кивнул в одобрении:

— Это точно. В наших краях крупной моторики — завались, а вот мелкую не у всякого купца еще обнаружишь. Она же маленькая, они ее как спрячут куда — бабая якорного ее найдешь, пока все тюки через сито не просеешь…

Пока Сенька раздумывала, что бы такого сказать по этому поводу, ее опередил супруг, изо всей мочи пытающийся вот уже почти сутки не допустить рукоприкладства с кровопролитием[40].

— Значит, остается Хель, Ульг, или Суртр?

Рыжий воин расхохотался.

— Всем известно, что если они появятся во дворце Рагнарока, своды обрушатся на их головы, стены надвинутся на них, пол разверзнется у них под ногами!..

Компания задумалась.

Если бы во дворце верховного бога обрушились своды, сдвинулись стены, и одновременно провалился пол, это кто-нибудь бы да заметил.

— А если это сделал кто-то по их поручению? — нашел лазейку в тупике изворотливый ум Сеньки.

— Ты думаешь, Старкад — двор проходной? — оскорблено уставился на царевну Олаф. — Туда кто попало без разрешения Рагнарока не войдет, к твоему сведению! И не выйдет!

— То есть, боги Надира исключаются?.. — пришел к беспардонно напрашивающемуся выводу Иванушка и как бы невзначай взглянул на жену, чтобы убедиться, была ли уже надежно забыта моторика всех размеров.

То же самое сделал и Адалет, хоть и по иной причине: при вычеркивании последнего имени грифель в пальцах царевны звонко хрупнул и переломился на три части.

— А чего вы на меня-то смотрите? — сконфуженно засовывая останки погибшего карандаша между чистыми страницами, ощетинилась Серафима. — Кого тут главным поискателем… искуном… сыщиком, во… вызвали? Вот его и пытайте…

— Попробуйте только!.. — готовый к обороне, сжал кулаки сын конунга.

— Угомонись, вьюноша, — сурово зыркнул на него Адалет, и тот надулся и утих. — Предсказательница… эта… как ее?..

Никто не смог ему помочь с заковыристым незнакомым именем, и маг, потеряв надежду, махнул рукой и продолжил:

— Она ведь и впрямь сказала, что отыскать кольцо можешь только ты.

— Шарлатанка… — прошипел яростно себе под нос отряг, но маг не услышал его, и продолжал:

— …Так, может, и вправду тебе нужно предоставить свободу действий… — великие сомнения отразились на лице старика при этих словах, но он нашел в себе силы договорить: — …и не мешать?..

— Что бы ты стал делать на нашем месте, Олаф? — внимательно и ободряюще посмотрел на дюжего отряга Иванушка. — Ты скажи, а мы тебе поможем, если получится.

Сын конунга задумался, почесал рыжий затылок, пошевелил губами, помял подбородок и, наконец, изрек:

— Я тут подумал… и решил. Я бы на вашем месте стал искать кольцо в домах остальных богов.

Крупные блестящие звезды размером с кулак Олафа, на фоне холодного черного шелка майского неба Хеймдалла казавшиеся еще крупнее и ярче, равнодушно проплывали над упрятанными в воротники головами сыщиков.

Огромная, похожая на слегка недожаренный блин матушки Фригг луна щедро освещала великолепной пятерке путь и расстеленную на спине Масдая карту.

— Их дворец должен быть вот за этой рощицей, — ткнула Сенька сначала в разостланный пергамент, потом в оригинал, вдохновивший когда-то неизвестного картографа Эзира на создание врученного им заботливой Фригг плана местности.

Иванушка вытянул шею.

— Кажется, вижу… — прошептал опасливо он и оглянулся на товарищей. — Вон там, совсем близко…

— Там еще свет горит, — хмуро сообщил Олаф, ни к кому не обращаясь. — Не спят, стало быть…

— Не спят — значит, скоро уснут! — жизнерадостно пообещал маг-хранитель, выбивая бравурный марш на верном посохе подмерзшими на ночном ветру пальцами.

— Ты применишь к ним заклинание сна? — с уважением взглянул на старика сын конунга.

— Нет, конечно, это же боги, всё-таки… Их простым заклинанием не усыпишь, тут возни до утра…

— К тому времени они сами уснут, — буркнула Сенька.

— Но ты сама подумай, Серафима, — игнорируя ее комментарий, воодушевленно продолжил чародей. — Время третий час ночи. Тебе бы на их месте неужели не захотелось бы спать?

— Не задавай провокационных вопросов… — от души зевнула царевна и снова устремила настороженный взор вперед, в ту сторону, где из темноты, будто на фотоснимке, плавно начинали проступать очертания крыш и башенок дворца.

Опергруппа поискателей… искунов… сыщиков, во!.. в полном составе летела на первое задание.

После продолжительной дискуссии в двадцать минут, последовавшей за решением Олафа, сыщики пришли еще к трем выводам.

Первый, что заявиться в дом к богу среди бела дня и начать там переворачивать всё вверх дном от своего имени, и даже от своих пяти имен, никто из них не торопился.

Второй: если перевернуть всё вверх дном в доме бога среди бела дня не представляется возможным, значит, это следует проделать среди темной ночи.

И третий: если они уж решились на такое святотатство, то к чему его откладывать на завтра, если сейчас на улице как раз стоит подходящая для темных дел темная ночь.

Попросив карту у супруги Рагнарока, хмуро сидевшей на кухне за кружкой остывшего чая с мокрым компрессом на лбу — индикатором ужасной головной боли и еще более ужасного настроения — отряд под руководством Адалета погрузился на Масдая и, промчавшись незамеченными над грохотом и ором еженощного пира героев, вылетел на улицу.

Правда, после часа полета небосвод, как назло, очистился от туч и высыпал на сыщиков все свои драгоценности разом, как назойливый ювелир. Ночь сразу перестала быть не только темной, но и просто подходящей, но было поздно: крошечные огоньки обиталища супружеской пары Фрея и Фреи, бога благосостояния и богини плодородия, уже манили, завлекали и притягивали дерзких незваных гостей.

Масдай завис под прикрытием крайних деревьев быстро закончившейся рощицы, и искатели получили возможность разглядеть объект предстоящего налета как следует.

Больше всего дворец Фреев был похож на загородную усадьбу какого-нибудь безумно богатого лесогорского или лукоморского боярина, чьим фамильным проклятием стало полное отсутствие вкуса и чувства меры.

Если что-то присутствовало в архитектуре дома, планировке парка или сада, то не надо было приглядываться, раздумывать и гадать — можно было заранее знать со стопроцентной уверенностью, что этого будет много и везде.

Если лепнина — то ей, как отряжские скалы — лишайником, будут покрыты и карнизы, и фронтоны, и колонны, и скамейки, и бордюры. Если скульптура — то в парке, в саду, в огороде, на хоздворе, на карнизах, на крыше и даже на ограде. Если позолота и драгоценные камни — то ими, как пещера трех подземных мастеров, блестело всё, включая урны и качели в парке. Если цветы — то все остальные украшения и архитектурные изыски терялись и тонули под их удушающим ароматным натиском…

Хозяева всего этого цветочно-мраморного-гипсового великолепия всё еще не спали.

Корпулентный высокий мужчина неопределенного возраста и дама ему под стать неспешно перемещались по парковым дорожкам в сопровождении десятка коротышек-цвергов с вычурными стеклянными фонарями в маленьких ручках.

— Вот глядите, глядите, милейшая Фрея! — останавливаясь то и дело, обращался к женщине толстяк, врожденное благодушие которого не могли скрыть ни ночь, ни обиженное возмущение обойденного большого ребенка. — Полюбуйтесь! Вот вам ваши утренние испытания нового удобрения! Еще вечером ваши фиалки гармонично сочетались с моим «Приносящим дары», а сейчас?.. Его просто не видно из-под всей этой зелени!

— Зато полюбуйтесь, дражайший Фрей, какие распустились цветы!.. — томно всплескивала пухлыми руками и ахала его супруга.

— Вот именно! — с готовностью соглашался бог. — Совсем распустились! И закрыли не только великолепную фигуру, но и вид на вамаяссьскую беседку!

— Но зато ее, дражайший Фрей, прекрасно видно со стороны музыкального фонтана!

— Того, что рядом с узамбарским газебо?

— Нет, того, что позади стеллийского портика.

— Ну, естественно, милейшая Фрея! Как же его оттуда не будет видно, если ваш виноград в обед повалил мою «Пастушку и трубача»!

— А ваша «Пастушка и трубач», разрешите сообщить, упали прямо на мои карамболи, дражайший Фрей!

— К вашему винограду претензии, милейшая Фрея, к вашему винограду!

— Всегда я у вас оказываюсь виноватой… — капризно повела плечиком и надула губки богиня.

— Ну, что вы, душечка, — потянулся к круглой и румяной, будто яблоко-рекордсмен, щеке супруги вытянутыми в трубочку губами бог благосостояния. — Как я могу… Я же вас лю!..

— И я вас лю, хулиганище вы этакий… — зарделась словно ранний томат и нежно ткнула супруга в мягкий бок не менее мягким локотком богиня плодородия. — Пойдемте спать, разбойник… Завтра днем разберемся…

— Если еще найдем наш парк под джунглями ваших прытких насаждений, милейшая Фрея…

— Если ваша многотонная архитектура не передавит их все к этому времени, дражайший Фрей…

И хозяева всего этого плодородия и достатка, взяв друг друга под ручку, плавно заскользили по устланной тенями и плетями цветущего плюща дорожке к усадьбе.

Фонари поспешили за ними.

Дождавшись, пока чета скроется за дверями, а цверги, проводив их, завернут за угол дома, искатели перевели дух и переглянулись.

— Ну, что, кто там у нас следующий? У кого карта? — обратила взгляд на товарищей Серафима.

— А разве мы не собирались?.. — недоуменно уставился на нее отряг.

— Ты думаешь, этот Сахар Медович и мадам Изобилие могли свистнуть кольцо Рагнарока? — недоверчиво воззрилась на него та. — Да на кой оно им пень? У них дом и так — полная чаша.

— А лично мне это якобы утреннее якобы удобрение кажется подозрительным… — нахмурился Адалет. — Мы же не знаем действия пропавшего кольца!

— Думаешь, его назначение — выращивать анютины глазки размером с яблоню, и виноград, который валит мраморные статуи? — скептически хмыкнула царевна.

Но Адалета так легко было с мысли не сбить.

— Они выяснили принцип его функционирования и опробовали на своих цветочках, вот что я думаю! — азартно парировал Серафимин выпад он.

— А мне тоже кажется, что Фреи не похожи на похитителей, — тщательно обдумав увиденное и услышанное, поддержал жену Иван. — Я их не так себе представлял.

— Фреев?

— Воров.

— Настоящие воры и не должны быть похожи на воров! — убежденно изрек маг-хранитель. — И, к тому же, в нашем положении единственное, что от нас требуется — это методично вычеркивать из списка подозреваемых имя за именем, пока не останется только одно!

— Или два, — сурово кивнул в сторону обиталища первых подозреваемых Олаф.

— Чужая душа — потемки!.. — потряс многозначительно пальцем в воздухе чародей.

Лукоморцы переглянулись, вздохнули, пожали плечами и сдались.

В конце концов, доверять Фреям у них было не больше причин, чем не доверять им.

И первая стадия операции «Граупнер» началась.

Волшебник после пяти минут пассов и невнятных заклинаний одарил себя и юношей даром ночного видения, Серафима надела на палец кольцо-кошку, и Масдай, бесшумной тенью скользнув через ограду, приземлился на том самом месте, где пятнадцать минут назад стояла чета богов.

Бразды правления взял в свои короткие ручки чародей.

— Серафима — осматриваешь парк, — шепотом принялся распоряжаться он. — Иван — огороды. О… Оливер… Олиф… Олу… сын Гуннара — надворные постройки: овощехранилища, сеновалы, конюшни — всё, что найдешь. Вопросы есть?

— Олаф, — обиженно нахмурился сын Гуннара.

— Что? — не понял старик.

— Он хочет спросить, чем будешь заниматься ты? — перевела царевна.

Адалет хмыкнул.

— Себе я оставил, как всегда, самую сложную задачу. Мы с Масдаем будем следить за Фреями и обеспечим доступ в дом. Встречаемся у парадного.

— А… вот эта зелень перед глазами… — попытался изобразить описываемое на пальцах рыжий воин.

— Парк? — непонимающе оглянулся по сторонам волшебник.

— Нет, то, что всё теперь видно в зеленом свете, — помог пантомиме королевича Иванушка. — И тусклое… Дом зеленый, небо зеленое, позолота зеленая…

— Зеленые?.. — вытянулось лицо Адалета. — Не должны быть зеленые… У меня-то не зеленые… Хм… дайте-ка вспомнить… неужели я не скоординировал коэффициент переноса относительно корреляции преломления пучка?.. Давно я не применял это заклинание к третьим лицам, давненько… Столько не живут… Хм… Ну, что ж… Давайте попробуем еще раз, если плохо видно. Но вам еще повезло: могло быть и хуже, значительно хуже!..

— Не надо еще раз, не надо, видно замечательно! — торопливо вскинул ладони Олаф. — Только, разве что, зеленое всё… И рябит… как комары над болотом мельтешат…

— Ну, раз замечательно… — с облегчением расслабился старик, старательно пропустив мимо ушей вторую часть предложения. — Кто бы сомневался. Ночное видение — один из моих любимых коньков[41]. А в чем вопрос-то был?

— Его… на сколько хватит? — отчаянно мигая и кося в попытках привыкнуть к непривычному, угадал предмет беспокойства Олафа Иванушка.

— До восхода солнца. Так что, действуйте смело. Время не ждет!

У парадного Сенька оказалась первой.

Оглянувшись, не привлекло ли их блуждание по поместью ненужного внимания, она притулилась у мраморного вазона с пышными голубыми цветами неизвестной породы и стала ждать остальных.

Вторым закончил осмотр выделенного ему огорода размером с одно из лукоморских княжеств, Иван.

— Ничего? — коротко шепнула она ему из тени пузатой мраморной посудины.

Он вздрогнул, повернулся в сторону голоса, и покачал головой, приложив одновременно палец к губам.

Третьим к финишу, добросовестно обойдя надворные постройки, составляющие отдельный самостоятельный город утилитарного назначения, пришел отряжский королевич.

Сенька приветствовала его тем же вопросом, что и мужа.

— Ничего… — недовольно сдвинув брови, мотнул лохматой головой тот. — Говорю же я — шарлатанка она, эта…

— Тс-с-с-с… — озвучил свой жест Иван.

— Сам знаю, — буркнул отряг и отвернулся, разглядывая почти сияющую при свете серебристой луны белую уютную усадьбу Фреев.

Он окинул неприязненным взглядом колоннаду на крыльце, критично прищурился на увитые жимолостью размером с яблоко декоративные башенки по углам, осуждающе поморщился при виде золоченых чаш с орхидеями перед лестницей, сурово скривился в ответ алебастровой ухмылке упитанных львов у входа, и презрительно оттопырил нижнюю губу в адрес лепного вычурного карниза:

— Мещанство.

— Тебе не нравится? — удивился Иванушка. — По-моему, довольно симпатично. Для здешних мест.

— Финтифлюшки, — пренебрежительно покосился сначала на лукоморца, потом на семейное гнездышко двух богов юный воин. — Как у вас, изнеженных южан. Настоящий отряг отвергает роскошь.

— Но ты же сам говорил, что если богу в вашей стране никто не поклоняется, то он хиреет, чахнет и теряет силы? — едко напомнила Серафима рыжеволосому королевичу прочитанный им несколько часов назад краткий курс отряжской теологии. — Что-то это семейство не похоже на вымирающий вид, ни муж, ни жена.

Олаф смутился и непроизвольно потянул себя за перевязанную тонким сыромятным ремешком у левой щеки прядь толщиной с карандаш — неожиданный изыск, подозрительно напоминающий стиль «а-ля Мьёлнир».

— Ну… некоторые люди… может быть, и хотят… чтобы у них были какие-нибудь… вещи… А, еще ведь крестьяне у нас есть!.. Еду выращивают там… огороды разводят… скотину… еще, наверное, что-то делают… Но настоящего отряга это недостойно.

Серафима хотела ответить едко, что, похоже, единственное, что настоящего отряга достойно — это грабить других, но под укоризненным взглядом Иванушки прикусила язык.

— Не время сейчас ссориться, Сень, — тихо шепнул он ей на ухо.

— Тебя послушать — так ссориться никогда не время, — недовольно буркнула она, но, сознавая справедливость слов мужа, отвернулась, кипя и глотая так и рвущиеся на язык колкие и обидные слова в адрес удовлетворенно замолкшего рыжего здоровяка.

Сверху накатила волна холодного воздуха, и на них спикировал и остановился в нескольких сантиметрах от земли Масдай.

— Ну, что, обошли?.. — первым начал задавать вопросы Адалет.

— Обошли, ничего нет, — за всех отчитался Иван. — А у вас?..

— Нашел спальню, на первом этаже, там всё тихо. Вроде, уснули. Цверги, похоже, обитают у них где-то в районе кухни, но и там всё спокойно. Я открыл окно в другом крыле дома — начнем оттуда. Садитесь скорей. Утро не за горами, — торопливой азартной скороговоркой протараторил волшебник и махнул рукой.

Масдай завис у распахнутого настежь окна коридора третьего этажа.

Первой внутри дома оказалась Серафима. За ней последовал супруг. За ним, забодав в процессе чуть не насмерть раму рогами своего шлема, на золотистую ковровую дорожку с подоконника грузно спрыгнул Олаф.

— Осторожно!!!..

Только Сенькино проворство уберегло фарфоровую вазу на пьедестале между окнами от скоропостижной гибели, а их отряд — от такого же скоропостижного обнаружения.

— Ты смотри глазами-то, куда граблями машешь!.. — ласково попеняла она ему, поднимаясь с пола в обнимку с кусочком, едва не превратившимся в осколки, древней вамаясьской культуры.

— Понаставили тут всяких склянок!.. Хапуги…

Горя не столько от возмущения, сколько от смущения, отряг осторожно, чтобы не задеть ненароком еще чего-нибудь, легко роняемого и разбиваемого, в изобилии расставленного по длинному узкому коридору, прижался широкой, как простенок между окнами спиной к противоположной стене.

— Может, тебе лучше снаружи остаться? — сочувственно сравнил ширину коридора и плеч королевича Иванушка. — Пока не поздно?

— Сидя на ковре, кольцо не найдешь, — с тоской кинув последний взгляд на Масдая и устроившегося на нем Адалета, проговорил Олаф, и решительно двинулся направо, бормоча что-то себе под нос — то ли ругательства в адрес фальшивых пророков, то ли имя кольца.

— Граупнер!.. — негромко позвала и Сенька, прислушалась, и зашагала легкой неслышной поступью налево.

— Что-то темнеть стало… Луна, что ли, прячется… — пробормотал Иванушка, снова потер глаза, и присоединился к жене.

— Граупнер!.. Граупнер!.. Граупнер!.. — разносились их призрачные шепотки как пугливое эхо сначала по коридору и безлюдным[42] комнатам третьего этажа, потом по гулким анфиладам второго, отражаясь от сотен и тысяч статуй и статуэток, гобеленов и ковров, ваз, вазонов и вазочек, картин и зеркал, полок с драгоценными безделушками и шкафов с не менее драгоценной посудой.

— Граупнер!.. Граупнер!.. Граупнер!..

Ответа не было.

Завернув за угол, Иванушка внезапно почувствовал, как что-то твердое ударило его в живот, сбило с ног, повалило ничком на ковер, накрыло сверху…

— Ты чего, с ума сошел?!.. Прекрати немедленно!!!

Испуганно-возмущенный Сенькин голос метнулся к сражающемуся врукопашную не на жизнь а насмерть царевичу.

Тот замер.

— Ты, через пень твою в коромысло, вообще глядишь, куда идешь?!.. Ну, я понимаю, тот олух вазу смахнул, но как можно диван не заметить, который у тебя поперек дороги стоит?!..

— Диван?.. Где диван?..

— Был перед тобой… Теперь — на тебе… Не видишь, что ли? — ворчливо отозвалась царевна.

— Не вижу… — растерянно пробормотал, выбираясь из-под напавшего на него сына кушетки, лукоморец. — Как на второй этаж спустились, так все словно пропадать перед глазами стало…

— Погоди, Вань, у тебя со зрением всё в порядке? — при звуке растерянного мужниного шепота сердце Серафимы ёкнуло.

— С таким или ночным?

— Хоть с каким!.. Ну?..

— Луну на улице вижу… А зелень пропала. Ночь кругом, как ночь… Может, это какое-нибудь охранное проклятие?..

— Не охранное, а хранительное, — сурово вынесла приговор Адалету и его искусству Серафима.

Других версий у Иванушки не было.

— Ладно… Тогда я сейчас доведу тебя обратно на третий этаж до Масдая, пока ты на себя какую-нибудь стену не обрушил и весь дом не перебудил, а сама потом проверю первый.

Иванушка набрал было полную грудь воздуха, чтобы возразить, но подумал, как следует, и неохотно согласился.

Если бы не дар-эс-салямский ковер с ворсом до щиколоток под ногами — его и диванчика — то обитель богов стояла бы на дыбАх уже сейчас.

Второй раз испытывать удачу у лукоморца настроения не было.

— Да ладно. Я сам дойду, — вздохнул он. — В какую сторону?..

— Ага. Дошел ты уже сам… — начала было Сенька, но вдруг дернула за рукав супруга, и тот послушно застыл, не закончив шага. — Стой!.. Кто-то идет…

— Не видно… — опустил зависшую в воздухе ногу на ковер и почти беззвучно пожаловался ей на ухо Иванушка.

— Зато слышно! Тс-с-с-с!.. Прижались к стене!..

Она оттащила его с середины зала и толкнула за резную горку, уставленную хрусталем, фаянсом и подписными изданиями, величиной с настоящую гору.

Лукоморцы присели, прижались к гобелену, изображающему толстого скучающего лебедя на заросшем камышом лесном пруду, съежились, и замерли.

С противоположного конца анфилады комнат до их слуха донеслись тяжелые, неровные, то и дело останавливающиеся шаги, будто человек[43] к чему-то прислушивался, или кого-то искал.

Шаг, другой, третий…

Остановка…

Снова шаг… и еще… и еще два…

Пальцы Серафимы сомкнулись на рукоятке меча, словно старались расплющить ее.

— Сиди тут… — прошевелила она губами в самое ухо мужа, и осторожно, миллиметр за миллиметром, выглянула за угол серванта.

Метрах в пятидесяти от них, поводя перед собой руками с растопыренными пальцами, будто выполняя упражнение «ножницы», медленно продвигалась вперед двухметровая фигура с габаритами одного из шкафов Фреев.

Прошагав еще метров пять, фигура задела рукой за стену, отгораживающую один зал от другого, пощупала ее, и вдруг повернула налево и стала не спеша уменьшаться в росте.

Спускается по лестнице?..

Царевна перевела дух.

Скатертью дорожка…

Или палас?

Или что там у них на ступенях постелено?..

Интересно, кто бы это мог быть?

Какой-нибудь ночной страж дворца, или…

— Олаф!.. — с облегчением выдохнула Сенька, поднялась на ноги и потянула за собой Ивана. — Забодай его кобыла… Это ж был Олаф! Вниз спустился.

— Сеня?.. — отчего-то встревожился Иван. — А как он шел?

— Ногами? — не дошло поначалу до супруги, но через мгновение она охнула и прихлопнула рот ладошкой с отпечатавшимся на ней узором рукояти меча. — Ядрена кочерыжка!!!.. Идиот!!!.. Вань, сиди тут, никуда не ходи, я сейчас!!!..

Бежать по лохматому шедевру дар-эс-салямского ковроткачества, маневрируя вокруг канапе, кушеток, кресел, столиков и прочих статуй, выполнявших, похоже, роль минного поля для незваных ночных гостей, было все равно, что мчаться в лесной чащобе по сугробам и бурелому, но царевна сумела преодолеть оставшиеся полсотни метров всего за минуту.

Лестница слева раскрылась перед ней во всем своем безвкусном — и безлюдном — великолепии.

«Олаф?» — едва не выкрикнула — шепотом — она, но вовремя прикусила язык, положила руку на перила, и молча понеслась вниз.

Достигнув последней ступеньки, она прижалась к стене, присела на корточки, глянула быстро и настороженно налево, направо…

Метрах в двадцати он нее по коридору неуверенными спотыкающимися шагами ковыляла громадная фигура отряга, размахивая руками и бормоча имя пропавшего кольца.

Снова задавив на корню готовый вырваться оклик, Сенька вскочила на ноги…

Олаф взмахнул рукой, ощупывая пространство перед собой, и сдавленно ойкнул: могучая лапа рыжего воина нечаянно задела выгнутую волной ручку двери справа.

Ручка, не рассчитанная на запредельные перегрузки, тоскливо хрупнула и со звоном упала на полоску мрамора, не покрытую паласом.

Королевич — впервые за три этажа — сказал что-то иное, кроме «Граупнер», но тоже трехэтажное, сделал шаг вперед, поскользнулся на позолоченном обломке, потерял равновесие…

Резные двустворчатые двери под напором двух центнеров мышц и металла хрустнули, крякнули, треснули, и с грохотом водопада, обрушивающегося в горячий Хел, загремели в скрывающуюся за ними комнату.

— …твою отряжскую бабушку!!!..

Не дожидаясь и не выжидая больше ничего, Сенька вскочила, словно подброшенная пружиной, и рванула к тому месту, где только что в осиротевшем дверном проеме исчезла громадная Олафова туша.

Успеть вывести его, вытащить хоть через двери, хоть через окна, пока никто не прибежал на грохот, пока их не обнаружили, пока не…

Поздно.

Прямо перед ее носом погруженная еще секунду назад в темноту и отборные отряжские проклятия комната вспыхнула желтовато-розовым светом, и Серафима застыла.

Ни вздохнуть, ни охнуть, не говоря уже о более значительных сокращениях мускулатуры, речи даже не шло. Время и пространство вокруг нее остановились, закостенели, опутали ее по рукам и ногам, словно паук — бабочку…

Теперь она поняла, как чувствуют себя букашки в янтаре.

Краем глаза она увидела, как замер на поверженных створках в позе цыпленка табака злосчастный сын конунга, бесплодно пытаясь шевельнуть хотя бы пальцем.

Из другого края другого глаза ей стали видны отполированные до блеска серебряные зеркала во всю стену, взвод столиков, проседающих под тяжестью фарфоровых статуэток, серебряных вазочек и терракотовых горшков с роскошными цветами.

А прямо перед ее носом, посредине просторной[44] комнаты стояла кровать.

А на кровати…

— Кто это, мусик?..

— Не бойся, лапик. Это воры. Но сейчас они получат по заслугам.

— Мусик, не надо крови!..

— Ну, что ты, лапик. Какая кровь… Они тихонько задохнутся и уснут… Сейчас позовем цвергов, они их унесут, и утром про них мы уже забудем.

— Как это всё печально, мусик…

— Поощрять воровство — еще хуже, лапик. Дурной пример заразителен.

Нет!!!

Нет!!!..

Нет…

Серафима изо всех сил пыталась вздохнуть, глотнуть хоть кусочек такого сладкого, живительно-пьянящего воздуха, но удушливый кокон плотным саваном облегал ее неподвижное тело, и всё было предрешено.

— Отвернитесь, не смотрите, милейшая Фрея. Наверное, стоило бы перенести наказание преступников во двор, подальше от ваших звездных очей…

Серебряные звезды высыпали и заплясали, закружились перед глазами царевны, напоминая о вечной жизни после смерти и тщете всего сущего. Казалось, два этажа над ее головой рассеялись, и звездное небо Хеймдалла глянуло на свою ненужную гостью большими прозрачными глазами.

Здравствуй…

И прощай…

Я не твоя…

Я не пала в битве…

Я попаду в Хел…

— Во имя Рагнарока!!! Прекратите немедленно!!! Гнев Светоносного будет ужасен!!! Быстрей!!!

Кокон, облепивший ее, треснул и разлетелся на куски, и Сенька, лишившись опоры, повалилась на колени, задыхаясь и хватая ртом ставший вдруг невероятно плотным воздух.

Рядом с ней с хрипом втягивал в себя вновь обретенную атмосферу распростертый на обломках побежденной им в неравном бою двери рыжий сын Гуннара.

— Не думай, что если мы отпустили твоих друзей, то теперь вы сможете безнаказанно улизнуть, — сурово сдвинул редкие рыжие брови Фрей и воинственно скрестил руки на пухлой, обтянутой голубой ночной сорочкой груди. — Без моего разрешения вы за порог этих покоев и шагу не сделаете!

— А мы и не собирались… улизывать!.. — голос Иванушки звучал раз в сто с половиною увереннее, чем чувствовал себя его хозяин.

— Ну-ка, молодой человек, подойди-ка поближе и поведай нам, кто вы такие, и почему так вольно кидаетесь именем Светоносного, — поманила лукоморца пышнотелая Фрея.

Иван, имея не больше шансов отказаться от такого призыва, чем гвоздь — вырваться из поля притяжения магнита, сделал шаг, потом еще, и еще, одновременно подталкиваемый сзади незримой стеной и влекомый вперед настойчивым зовом божественной воли.

— Ну, говори, дружочек, кто вы, что в нашем доме ночью делали, и при чем тут Наимудрейший.

— А-а-а… э-э-э-э…

— Что-что?

Иван поморщился и прикусил губу.

Врать он, даже ради спасения собственной жизни, не умел, не научился, и учиться не собирался.

Но ради спасения жизни других, особенно, когда среди этих других под первым номером шла Сенька…

Думай, думай, думай, думай!!!..

Кажется, Фригг упоминала, как ей скучно и одиноко среди рубак мужа…

Есть!!!

— Мы пришли… — натужно откашлялся и начал Иванушка, — чтобы пригласить вас… по просьбе Рагнарока… и его высокочтимой супруги, конечно… на… на мероприятие… в форме банкета… в его дворце.

В мгновение ока полностью одетая, Фрея спустилась с помоста, на котором стояло их супружеское ложе, и ласково — как кошка мышке — заглянула в глаза остановившемуся в трех шагах от нее лукоморцу.

— А еще зачем?

— А еще… мы… мы…

Серафима даже не раздумывала — она знала: теперь ее бедный, честный муж собирается выложить всё.

Прощальные слова Рагнарока взорвавшейся сверхновой вспыхнули в ее едва оклемавшемся от гипоксии мозгу.

«…но если хоть одна живая душа узнает о том, что я вам только что рассказал, то лучше бы вам поторопиться и спуститься в царство Хель самим. Потому что иначе дорога эта может оказаться гораздо длиннее, чем вы все этого хотели бы…».

— Постой!.. — выкрикнула она, вскакивая на ноги. — Погоди!

— Что там еще за проблемы, девочка? — недовольно нахмурилась Фрея.

— Нет…

— Нет? — грозно упер руки в боки бог преуспеяния, тоже полностью одетый[45] и готовый к борьбе с расхитителями чужого имущества.

— Нет никаких проблем, я хотела сказать, — поспешила добавить Серафима. — Просто… я собиралась посоветовать моему мужу… начать с… с представления…

— Как вы насчет небольшого представления, милейшая Фрея? — несколько удивленно повернул голову к супруге хозяин дома.

— Н-ну… если они умеют жонглировать… и показывать фокусы… — неуверенно пожала пышными, как свежеиспеченный каравай, плечами богиня плодородия.

— Нет, вы меня неправильно поняли, о ваши метафизические оккультности, — умиротворяюще взмахнула руками царевна, чем заработала пару изумленных взглядов не только со стороны хозяев дома. — Я имела в виду, что, поскольку обстоятельства этой небольшой секретной экспедиции сложились… как карточный домик… то соблюдать нашу маленькую тайну становится слегка… э-э-э… бессмысленным… я бы сказала… как минимум…

Чета метафизических оккультностей озадаченно моргнула и переглянулась, ища объяснения и понимания друг у друга.

— О, не торопитесь, я вам сейчас всё объясню! — царевна расцвела, как барышник, впаривший одра на смертном одре по цене призового скакуна. — Только — не поймите меня превратно — сперва вы должны дать обещание сохранить мистерию нашей миссии в этих четырех стенах.

— Э-э-э…

— Во имя Рагнарока, — залив на корню серной кислотой сорняк сомнения, напомнила Сенька.

— Хорошо, — снова переглянувшись, кивнули Фреи. — Мы сохраним всё, что ты нам откроешь, между нами. Среди семьи.

— Тем более, что секрет наш чрезвычайно безобидный, и не может повредить ни кому-либо в Хеймдалле, ни в мире смертных.

— Обещаем, — с некоторым разочарованием кивнули боги.

— Ну, что ж, — удовлетворенно вздохнула Серафима. — Тогда начнем. Перед вами — творческая группа самых известных зодчих Белого Света. Это, — она указала рукой, едва удерживаясь, чтобы не сделать это ногой, и с размаху, — знаменитый отряжский архитектор Джеронимо Куллиган. Молодой, но многообещающий. Дизайн дворца отряжского конунга — один из его последних, хоть и не самых известных шедевров. Это — мой муж, Никулаэ Нидвораи, прославленный тарабарский зодчий в седьмом колене. Чтобы перечислить его творения, потребуется пара дней и еще столько же ночей, поэтому забудем на время и пропустим. Меня зовут Серафима Волк, его скромная супруга и вдохновительница, помогаю своему домашнему гению, чем могу. На улице же, на ковре-самолете по имени Масдай нас ожидает телохранитель, лицо, интереса не представляющее.

— Да? — подняла выщипанные в ниточку брови домиком Фрея, повела рукой, и не успевший ничего понять Масдай вместе с не представляющим интереса лицом[46] в один миг оказался на полу спальни.

— А вам не кажется, что для телохранителя он немного… э-э-э… пожилой? — тактично полюбопытствовала Фрея, с явным недоумением разглядывая очнувшегося от сладкого предутреннего сна Адалета.

— Изучение волшебства отнимает много времени, о вечноцветущая, — кротко склонила голову царевна. — Ведь если быть совсем точным, то он — маг-телохранитель.

— Кто?.. Что?..

— Отставить вопросы! Не перебивать! — сурово приказала сконфуженно озирающемуся и лихорадочно продирающему глаза чародею царевна и, не дожидаясь, пока старик примется очертя голову нарушать оба ее указания, принялась за наскоро выдуманный рассказ.

— Как вам известно, Рагнарок и Фригг, его достопочтенная супруга, нежно любят друг друга. Но вид дворца правящей четы… как бы это выразиться подипломатичней… не совсем соответствует вкусу такой необыкновенной богини, как Фригг…

— Уж да уж… Бедняжка… Я всегда жалела сестру… Жить в казарме… — сочувственно, но не без глубоко погребенной нотки превосходства, поджала пухлые губки Фрея.

— …И Светоносный, ее премудрый и всё понимающий супруг, решил сделать к годовщине их семейного союза жене подарок. А именно, построить ей небольшой симпатичный дворец поблизости…

— На соседней горной вершине? — округлились глаза Фрея.

— Э-э-э… это еще не решено. Может, там. Может, в долине. Или в лесу. Но это — детали. Важна концепция доктрины. Неортодоксальная абстракция конкретики, как говорят у нас, архитекторов.

Боги не поняли, но уважительно хмыкнули, давая разрешение продолжать повествование.

— И, дабы быть уверенным, что такое важное дело будет доверено настоящим мастерам, профессионалам высокого полета, он призвал нас. Но, увы, все проекты, что мы представили по прибытии, показались ему слишком… чужеродными. Лишенными посконного отряжского духа. Не вписывающимися органично в линии горизонта и перспективы и фактуру Хеймдалла. Выбивающимися из общего ансамбля, я бы сказала. Дворец его мечты, постановил он, должен быть более исконным… туземным… иметь нечто общее с каждым из жилищ его подданных… Произрастать корнями из родной почвы страны богов.

При слове «корни» богиня плодородия понимающе кивнула и повернула голову к супругу.

— Слышите, дражайший Фрей? Корни. Рагнарок много раз говорил об этом. Уж он-то понимает всю важность корней. Теперь, когда отпил из Мимнира, мудрость так и плещет из него, как из фонтана! Вот, послушайте… «Прошлое — корни. Настоящее — ствол. Будущее — крона». «Вырвав корни, ты их не вставишь назад». «Корни питают листья». «Корни — это крона наоборот»…

— «Чтобы стоять, я должен держаться корней», — подхватил ее супруг.

— Он так говорил? — воодушевленно округлила глаза Фрея.

— Да. Недавно. Лет тридцать назад. Под конец пикника в лесу. Правда, я тогда изрядно выпимши был, и не совсем понял, что он имел в виду, но наверняка что-то глубокое… — опустив очи долу, усмехнулся Фрей. — Всем известно, что теперь разуму его и способностям к провидению будущего нет предела.

— …И поэтому Светоносный приказал нам, — дождавшись, пока боги закончат обсуждать значение подземной части растения в общественно-политической жизни Хеймдалла, торжественно продолжила Серафима, — обойти жилища всех богов Э… Зе… Ке…

— Эзира, — как всегда, пришел на помощь зодчий Куллиган.

— Да. Обойти их все, осмотреть снаружи и изнутри, вплоть до последнего подвала и закоулка на чердаке, и представить ему новый образ его будущего подарка любезной супруге.

— Но почему тайком?

— И почему ночью?

— Видите ли… — многозначительно потупила взор царевна. — Мы задали ему тот же самый вопрос.

— И что?

— Он ответил, что это не нашего ума дело.

— Самые его слова, — окончательно убежденный в правдивости истории, истово закивал Фрей.

— Но лично у нас создалось такое впечатление, что он… как бы это сформулировать… слишком горд… чтобы в открытую просить богов Хеймдалла о такой услуге. А, может, он опасался, что слух раньше времени дойдет до доброй Фригг, и сюрприз будет испорчен…

Фреи задумались на несколько секунд.

— Похоже на него, — кивнули они, не сговариваясь. — Особенно первое.

— И поэтому, — ободренная успехом своей легенды, закончила Серафима, — просим вас простить нас великодушно за ночное вторжение, потревоженный сон и испорченные двери вашего великолепного, не знающего себе равных дворца…

— Чувствуйте себя как дома, — великодушно разрешил польщенный бог благосостояния, шевельнул пальцами, и поверженные створки, выскользнув из-под ног вовремя отпрыгнувшего в сторону рыжего гения современного градостроительства, встали на место.

За ними последовала обломленная пудовым кулаком архитектора ручка.

— Надеюсь, что у вас получится самый лучший в Хеймдалле дом, — убедившись, что всё стало, как было, прочувствованно проговорила Фрея[47]. — Сразу видно — чрезвычайно талантливые молодые люди. Одухотворенные лица. Ум так и светится в глазах. Особенно у э-э-э… Николая?..

И она ласково улыбнулась Олафу.

— Джеронимо, — быстро напомнила Серафима. — Джеронимо Куллиган.

— Ох уж эти непроизносимые иноземные имена… — засмущавшись, махнула и прикрыла ямочки на щеке пухлой ручкой богиня. — Прости меня, дорогой Хулиган. Конечно, я тебя имела в виду. Надежда отряжской архитектуры… Подумать только… Это ведь ко многому обязывает…

— Это вы… и… из-звините… меня… за погром… — вдруг натужно выдавила, удивив всех, надежда отряжской архитектуры.

— С кем не бывает, — успокаивающе улыбнулась Фрея.

— Я… нечаянно… — продолжал проявлять инициативу и изумлять всю команду, включая себя самого, Олаф.

— Я верю.

— Симпатичная дверь… — сделал еще один шаг к галантности отряг.

— Рада, что тебе понравилась.

— И дом… тоже… — невероятное продолжало вершиться.

— И, кстати о доме, — оторвала от обмена любезностями хозяйку дома и сына конунга Серафима. — С вашего ведома, позвольте теперь продолжить осмотр сего восхитительного шедевра архитектуры, вершины вкуса и функциональности, известного в Хеймдалле под неадекватно-скромным названием «дворец»…

— Да, конечно, конечно, конечно, не смею вас отрывать от такого важного дела!.. — замахала руками Фрея.

— Мы вас с удовольствием сопроводим, — самодовольно улыбаясь, проговорил Фрей.

— Если вы не возражаете, наш телохранитель присоединится к нам. Он не будет мешаться — он пойдет сзади, шагах в пяти-десяти, — Серафима улыбнулась дружелюбно хозяевам, и с намеком — не знающему, кипеть ему от гнева или стыда, чародею.

— Великий Рагнарок!.. Да что вас заставило подумать, будто в нашем доме вам нужен телохранитель?!.. — всплеснула шокировано пухлыми, унизанными золотыми браслетами руками богиня плодородия.

— Абсолютно ничего, ваша благодатность! Но должен же он отрабатывать те деньги, что мы ему платим, — извиняясь, пожала плечами царевна.

— Разумный подход, — одобрительно закивал бог благосостояния и первым двинулся, чтобы распахнуть перед гостями восстановленную в своих правах и обязанностях дверь. — Очень разумный. Приятно слышать из уст такой юной девушки мудрость, достойную самого Светоносного. Я всегда говорил, что незаработанные деньги портят человека.

— Пройдемте за мной, молодые люди. Я покажу вам малый зал приемов…

За малым залом приемов последовал средний зал, потом зал побольше, и совсем большой, потом кухня, подвалы, зимний сад[48], второй и третий этаж, чердак…

Закончив осмотр, Иван аккуратно сложил и убрал в карман позаимствованный ими для важности блокнот Адалета, заполненный теперь тщательно оберегаемыми от посторонних взглядов набросками и чертежами увиденного[49], и встретился глазами с замешкавшимся на лестнице и надутым на весь мир, как мышь на крупу, чародеем.

— Есть?.. — нетерпеливо вопросил один взор.

— Нет, — ответил так же быстро и безмолвно другой.

— Ну, что же. Благодарим премного за ваше понимание и помощь, — учтиво склонил царевич белобрысую голову перед выжидательно застывшими у входа хозяевами. — Ваше восхитительное жилище в немалой степени послужит прообразом нашего нового проекта, я уверен…

— А сейчас нам надо уходить, — закончил за него отряг. — У вас хорошо, но нам еще много дел надо переделать. Ваш дворец был первый.

— Как — уходить?.. — растерянно уставилась на гостей Фрея голубыми, как утреннее небо, глазами. — И даже не останетесь на завтрак?

Предложи она им золото, фамильные драгоценности или заморский антиквариат мужа — они бы с достоинством поблагодарили и удалились, горя желанием оставить за спиной собравшийся в комок первый блин. Но это было предложение, от которого после ночи трудов и треволнений они не смогли отказаться.

И малый зал приемов снова приветствовал их — но уже накрытыми суетливыми цвергами столами и свежесрезанными цветами в тонконогих фарфоровых вазах.

— Какая красота… — умильно вздохнула Серафима при виде свежих, упругих, покрытых блестящими капельками росы роз. — Даже жалко, что постоят пару дней — и выбросишь…

— Выбросишь? — ласково улыбнулась Фрея. — Ну, уж нет. После обеда я отнесу их назад, где они были сорваны — и все прирастет обратно.

— Если дело и впрямь дойдет когда-нибудь до постройки нового дома для почтенной супруги Рагнарока, то сад — такой, как у вас — там должен быть непременно, — честно высказался Иванушка.

— Вот, попробуйте, бананасы, аперсины, абрикокосы — всё свеженькое, всё из своего сада… — с энтузиазмом ворковала богиня плодородия, наваливая в тарелки гостей щедрой рукой диковинные плоды и яства. — Подумать только… Новый дом для Фригг… Замечательная мысль…

— Первая с тех пор, как старина Рагнарок приложился к Мимниру, — поддержал ее — но так, чтобы жена его не услышала — Фрей.

— Конечно, она не жаловалась — она, лапушка, никогда не жалуется — но уж я-то знаю!.. — вздыхая, позабыв есть, подперла щечку ладошкой и заговорила, как плотину прорвало, хлебосольная Фрея. — Сестра моя — богиня домашнего очага, как вам известно, но Старкад и домашний очаг… Трудно выдумать что-то более несовместимое. Дома у нее постоянные пьянки, драки… То кровь рекой, то пиво… Полы затоптаны, заплеваны, мебель вечно поломана, перевернута, посуда побита… Целыми днями она трудится, как армия цвергов — и всё впустую… Хоть бы кто оценил… А как-то она даже призналась, что временами начинает завидовать Хель: у той всегда тихо и спокойно, народ у ней подбирается смирный, вежливый, культурный, морды друг другу не бьет, песен похабных не орет, ущипнуть не норовит…

— Но если бы она поговорила с Рагнароком, намекнула изящно, или так уж, в лоб, открытым текстом сказала?.. — проглотив последнюю ложку густого свекольника со сметаной в пропорции один к одному, утерла губы рукавом и предложила возможный ход действий царевна.

— Раньше, может, и стоило бы сделать, как ты говоришь, деточка, — уныло пожал плечами взгрустнувший вдруг бог благосостояния. — А теперь он весь мыслями в эмпиреях живет. Дела Хеймдалла ему — сон. Вон, неспокойно у нас в последнее время становится. Варги зачастили в наши края. Драконы. Великаны снова голову поднимают. Приходится самим отбиваться, как можем. Пока получается… Но ведь ни я, ни моя супруга — далеко не воины, и начнись что серьезное, останется только бежать… Раньше Рагнарок был нам и защитой, и опорой. Твари надирские, пока он не возомнил себя мудрейшим из мудрых и прорицательнейшим из прорицательных, тише воды, ниже травы сидели по своим норам… А сейчас… Кроме новообретенного дара — если это дар, а не проклятие — его ничего не интересует. Он как в свое будущее заглядывает, так такую околесицу нести начинает, только Волупта его и понимает, да Падрэг. А если не заглядывает — так только про то и думает, как бы поскорее заглянуть…

— Если вы, дражайший Фрей, не понимаете его слов, это не значит, что они — околесица! — тут же набросилась на него жена не хуже одного из героев Старкада. — Это — мудрость Вселенной! Это — высшее счастье! Он теперь — сверхбог!..

— А чего ж тогда ваш племянник, милейшая Фрея, отказался за такое счастье глаз отдавать?

Богиня повяла и сникла, как забытые в вазах розы.

— Замучил он мальчика… — только и сказала она.

— Ну, что ты, что ты, мусик, не расстраивайся… — ласково положил толстую лапищу на округлую ручку благоверной Фрей. — Всё хорошо будет… Всё обойдется… Да и гостям это не интересно… Расскажи им лучше, как ты в одной книге заморские деревья увидела, которые в виде лошадей, да домов, да птиц растут…

— Да!.. — смахнув невидимую соринку из глаза, подхватила Фрея. — Увидела — и сию же секунду поняла: такие же хочу. Отрядила я цвергов, да не своих, а тех, что в Отрягии живут, да по своим подземным ходам по всему Белому Свету бродят, чтобы они мне саженцы таких чудо-растений принесли. Год их не было, ровно… Потом явились. Заплатила им — словно они не три деревца тонюсенькие, а весь лес в этой Лотрании выкопали и мне притащили. В тот же день, не мешкая, посадила я эти веточки, ухаживала, холила, лелеяла, надышаться на них не могла…

— Разве что в постель с собой на ночь не клала, — нежно улыбнулся и подмигнул зардевшейся супруге Фрей.

— …Да!.. — упрямо хлопнула она себя ладонями по коленкам, вздохнула преувеличено-трагично, и продолжила: — А выросли из них — представьте себе! — деревья самые обычные!.. Обманули, канальи!..

После этой импровизированной экспедиции дела у компании пошли на удивление ладно: что ни ночь, то новая обитель очередного бога или богини сдавала свои позиции развозящим приглашения на пир богов[50] архитекторам без боя и видимых препятствий.

Что ни ночь, тем короче становился список подозреваемых.

Что ни ночь, тем больше времени пролетало до назначенной магом-хранителем грозной даты.

Падрэг помог им сэкономить одну вылазку, пригласив их в свой дом среди бела дня — «мне нечего скрывать ни от Светоносного, ни от вас. Ищите. Смотрите.».

Такого же жеста доброй воли охотники за волшебным кольцом ждали и от Мьёлнира.

Не дождались.

Но, тем не менее, проникновение в его жилище — тайное или явное — было отложено на самый последний день. В то, что сын Рагнарока украл кольцо собственного отца, не верил даже самый подозрительный и скептически настроенный сыщик — Адалет.

Один за другим Серафима — в полной темноте и почти полном одиночестве[51] — обходила с чердаков до подвалов дома крепко спящих как по заказу богов.

Пестрой экзотической чередой прошли перед ее почти самостоятельно привыкшими ко мраку полночи глазами развалюха слепого бога тьмы и потерянных вещей Ходера, заваленная самым невообразимым скарбом, стилизованный исполинский корабль посреди озера взбалмошной богини бурь и волн Скаввы и молчуна Каррака — бога моряков и корабелов, сияющая белокаменная башня непримиримой Улар — богини справедливости, и скромный лесной бревенчатый домик тихой Ноллы — богини целителей и ремесленников…

Но больше всего запомнилась экспедиционному корпусу Адалета встреча с легендарной Аос — богиней любви и красоты.

Даже простодушному взгляду Иванушки было заметно, как маялся и томился весь день в предвкушении возможности взглянуть хотя бы одним глазком на отряжского гения чистой красоты Олаф, как старательно начищал он весь день кольчугу, надраивал рогатый шлем, полировал наручи и расчесывался[52].

Вся глубина волнения молодого королевича стала ясна только тогда, когда он отважно подошел к Адалету и потребовал, чтобы тот попытался наложить на него заклинание ночного зрения еще раз. Или два раза. Или три. И вообще — сколько потребуется. Ибо, прочувствовав всю важность магии как науки, он, Олаф, проникся своей уникальной ролью и готов добровольно возложить свои глаза в любом количестве на алтарь получения оккультных знаний просвещенным человечеством.

Маг-хранитель долго рассматривал его так и этак, ожидая подвоха, но, не дождавшись, подобрел и пообещал, когда прибудут к месту проживания подозреваемой, сотворить такое же заклинание, как и в самый первый раз. Если не оставаться внутри надолго, должно до утра продержаться.

Окрыленный посулом, рыжий королевич был готов лететь на крыльях страсти впереди Масдая.

Через два часа после полуночи искатели исчезнувшего Граупнера прибыли к воротам сказочного дворца Аос.

Хрупкие розовые стены, увешанные гирляндами цветов, окружали воздушные розовые башенки, стройными стрелами устремившиеся к звездам Хеймдалла.

Лукоморцы ожидали увидеть что-нибудь подобное в книжке с историями для девочек, или на тортах начитавшихся таких книжек кондитеров, но никак не посреди Хеймдалльской глуши.

Адалет, как и обещал, наложил заклинание ночного зрения сначала на Олафа, потом, под удивленным взглядом супруги, на выступившего добровольцем Ивана, и сыщики втроем, оставив, как всегда, мага и Масдая прикрывать тылы, проникли сначала во двор, затем — в дом.

Добрейшие Фреи, получив в руки золото, мрамор и цветы, не знали, когда и где остановиться.

Точно с такой же проблемой, похоже, только в розовом цвете, столкнулась и мирно почивающая где-то в розовом сердце своего обиталища первая красавица Отрягии.

Розовые ковры, розовая мебель, зеркала с розовым оттенком, розовые панно, розовый пол, выложенный розовой мозаикой, розовые стены, покрытые розовым потолком…

Через пять минут обхода Серафиме начало чудиться, что она оказалась внутри куска туалетного мыла Елены Прекрасной без единого шанса когда-либо вновь оказаться на свободе.

С некоторым удовлетворением она заметила, что и Иванушка после двух этажей и трех переходов выглядел так, будто внезапно выяснилось, что на розово-зеленый цвет[53] у него аллергия.

Олаф держался дольше всех.

Выкликая дрожащим шепотом имя кольца, передвигаясь почти на ощупь по коридорам и виадукам, освещаемым только луной[54], доблестный сын конунга в сопровождении позеленевшего Ивана и хмурой Серафимы пробирался по винтовой лестнице последней оставшейся не проинспектированной башенки.

И очутился — без предупреждения и объявления войны — в маленькой розовой спальне.

— Граупнер… — только и успел тонким хриплым шепотом пискнуть он.

Одеяло на кровати шевельнулось, и отдыхающий на ней человек стал медленно приподниматься…

Оттенок физиономии рыжего королевича мгновенно приобрел цвет в тон убранству комнаты, потом, недолго задержавшись в оттенках алого, резко прыгнул в пылающий диапазон бордово-малинового.

В стрельчатые окна покоев богини заглянула луна…

— Гра… — прохрипел и замолк отряг, как раздавленная резиновая игрушка.

Хозяйка розового гнездышка смахнула с лица золотые волосы и глаза ее — два брильянта в три карата — подозрительно уставились на ночных визитеров.

— Среди вас есть скальды или поэты?

«И создали люди себе богов по образу и разумению своему»… — пронеслось где-то давно вычитанное в моментально опустевшей голове Иванушки.

Аос, богиня любви и красоты, была всем, чем когда-либо влюбленные бездарные и влюбленные, научившиеся рифмовать любовь со свекровью и цветы с котами, воображали предметы своего обожания.

Волосы богини были из чистого золота.

Завивать их приходилось паяльником.

Два брильянта в три карата — две крошечные блестящие точечки вместо глаз — было всё, чем одарили ее вдохновенные рифмоплеты.

Ресницы красавицы, взахлеб утверждали одержимые идеей неземной красоты, должны быть похожи на камыши вокруг лесного озера.

И идеал нашел воплощение.

Ресницы Аос были темно-зеленые, с бархатистыми коричневыми пушащимися шишечками на концах.

Губы ее были подобны рубинам — красные, полупрозрачные, холодные и негнущиеся. Чтобы достигнуть такого эффекта простой отряжской девушке, ей пришлось бы закачать в каждую губу по пол-литра свекольного киселя.

Зубы богини красоты, естественно, смело соперничали с самым высокосортным жемчугом.

Поэтому обладательнице двух рядов круглых и довольно мягких шариков во рту часто по ночам снились сухари, прожаренное мясо, морковка и карамель, потому что пищу ей приходилось есть или жидкую, или тщательно протертую.

Брови соболиные — маленькие бурые островки шерсти с тремя торчащими из них длинными волосинками — тоже были в точности, как того желали изнемогающие от любви стихотворцы.

Уши, почти невидимые из-под драгоценной проволоки, в соответствии всем канонам, походили на раковины. А поскольку подразумевались певцами красоты не те раковины, в которых живут раки-отшельники, и не те, что служат туземцам Узамбара боевыми трубами, а простые жемчужницы, или, на худой конец, скромное обиталище мидий, то некоторого сходства Аос с плодом любовного союза слонихи и Чебурашки избежать не удавалось.

Про нос поэты обычно забывают, поэтому носа у хозяйки розового замка не было вовсе.

Да может, оно и к лучшему.[55].

Кожа ее была, естественно, подобна мрамору, со всеми вытекающими тактико-техническими характеристиками.

На каменных щеках воплощения мечты пиита, как и полагается, цвели розы.

Но, поскольку май в Отрягии и Хеймдалле — сезон для роз, не нашедших убежище в саду Фреев, не слишком благоприятный, то и розы на ланитах богини были квелые, и приходилось их постоянно поливать, удобрять, укрывать лапником и бороться с вредителями.

Последней чертой, добившей юного воина, были руки.

Как крылья белой лебедушки.

То есть, пальцев у ней практически не было, и по всей длине предплечий и плеч росли и временами сыпались на одеяло и пол белые перья — маховые и поменьше.

Надо ли упоминать, что поэтов она недолюбливала.

— …Среди вас есть скальды или поэты? — сурово повторила богиня.

— Н-н-н-нет!.. — Олаф выдавил, истово мотая для убедительности головой так, что у царевны возникли серьезные опасения за ее целостность с остальным отрягом.

— И… извините… что мы среди ночи… ворвались… ваш сон потревожили… — памятуя начало общения с Фреями, ухватил королевича за кольчугу и начал торопливое отступление Иванушка. — Мы…

— Да не бойтесь, не бойтесь. Не бегите. Я всё знаю. Вы — архитекторы, — смилостивившись, кивнула Аос. — Будете строить новый дом для Фригг.

— А откуда вы знаете?.. — застигнутая врасплох Серафима не нашла ничего более разумного, чем спросить очевидное.

— Фрея предупредила меня, — пожала плечами богиня. — Сказала, что это — страшная тайна, и что больше никто об этом не должен знать.

— Но… она же пообещала, что эта… новость… останется тайной… и не покинет пределов ее семьи?.. — с недоумевающим видом человека, никогда не нарушавшего свои обещания, наморщил лоб и вопросительно взглянул на супругу Иванушка.

— А я и есть ее семья, — как на маленького, снисходительно взглянула на лукоморца с высоты розового ложа хозяйка дома. — Дочь ее двоюродной сестры.

Тут в голове у Сеньки начало что-то проясняться.

— А кто ее двоюродная сестра? — невинно уточнила она.

— Скавва, — ответила Аос.

— Это жена Ходера? — неуверенно взглянул на отряга Иван.

— Нет, — нетерпеливо махнула крылом, рассыпая мелкие перышки, богиня. — Ходер — мой троюродный дед. А муж Скаввы — Каррак.

— А… остальные боги… вам тоже родня? — задала вопрос, ответ на который уже знала, Серафима.

— Да, разумеется! Мы все — родня! Нолла, целительница — сестра Каррака. Улар, наша справедливость и беспристрастность — дочь Ходера и моя троюродная тетка… Мьёлнир — сын Рагнарока и Фреи… Если начать разбираться, кто кому кем у нас, в Эзире, приходится — не закончить до утра!..

— А Падрэг? — полюбопытствовал Иван. — Он чей сын? Или брат?

— Падрэг?.. — поджав губы, повторила Аос. — Он ничей. Он — бог ума и предприимчивости — ну, это-то вы уже знаете, я полагаю… Но по крови он из нас никому не родич.

— Достиг всего сам, — одобрительно кивнул лукоморец.

— Можно сказать и так… — пожала плечами, скрытыми тонким льном розового пеньюара хозяйка замка, и в тоне ее, как сквозняк в аэродинамической трубе, просвистела неприязнь.

— Он вам не нравится? Почему? — в мгновение ока уцепилась за хвост сквозняка Сенька.

— Он стихи пишет, — скривилась с отвращением богиня.

— Он — скальд?.. — изумился Олаф.

— Нет. Но он записывает в стихах пророчества Светоносного. Правда, про любовь и красоту там еще ничего не говорилось, но, с моей точки зрения, это — всего лишь вопрос времени, — проговорила Аос с таким выражением лица, как будто обвиняла злополучного бога в жестоком обращении с животными и предрекала скорую ужасную смерть от его руки всей его деревне.

— Ну, хорошо… До свиданья, — повернулась уходить Серафима.

— Благодарим вас премного за предоставленную возможность осмотреть ваше уникальное, романтическое, пронизанное духом любви и красоты жилище. Пусть остаток этой чудесной ночи вас согревает мысль, что тем самым вы внесли свой веский вклад в благое дело строительства нового дома такой достопочтенной богини, как наша всеми уважаемая и почитаемая добрая Фригг… — укоризненно покосившись на супругу, начал было вежливо прощальную речь Иванушка.

— Поэт?!.. — грозно взревела Аос и отбросила одеяло.

Эвакуироваться из розового замка команде сыщиков пришлось немедленно и через окно.

— А еще Рагнарок приглашает вас завтра на ужин в семь!.. — успел выкрикнуть через плечо сын Гуннара перед тем, как приземлиться на Масдая головой вперед.

Остальные посыпались горохом на него, и Масдай, благоразумно не выпытывая, к чему такая спешка, рванул с места так, что едва не оставил искателей приключений на свою карму на месте.

Отлетев от розовой обители красоты на безопасное расстояние — километров в двадцать — ковер остановился.

— Ну, что? Куда теперь?

— В Старкад, куда еще? — зевнул и пожал озябшими плечами Адалет.

— К Мьёлниру, — буквально понял риторический вопрос мага Масдай.

— Так ведь рассветет скоро, — повернул голову Иванушка в ту сторону, где, по его мнению, должен был сегодня располагаться восток.

— Ну, и что? Он же всё равно знает, кто мы и для чего сюда явились, — подержала ковер царевна. — Так что, чем в такую даль в Старкад возвращаться, заскочим к нему по дороге. Устроим сюрприз.

— А если его дома нет? — засомневался Олаф.

— Когда это отсутствие хозяев нас останавливало? — усмехнулся чародей и одобрительно похлопал Масдая по шерстяной спине. — Помчались!.. Может, там и завтраком накормят… Если сын в матушку пошел…

Но сын пошел в отца.

В приоткрытых воротах серого каменного замка прибытие ковра и его пассажиров уже ожидал одетый в шкуры, кожу и металл хозяин, угрюмо перебрасывая из руки в руку огромный молот, будто сухую палку.

По своему обыкновению он был лохмат, неопрятен, невежлив и хмур, но, для разнообразия, трезв.

— Припёрлись… — учтиво приветствовал он людей. — Не стёрлись…

— Тебе соврать, или ты сам нас внутрь пропустишь? — любезностью на любезность ответила за всех Серафима.

Мьёлнир ожег ее гневным взором из-под нависших кустистых бровей, поиграл желваками, но отступил.

— Заходите, — дернул он в сторону освободившегося пространства не шире Серафиминых плеч нечесаной бородой. — Но предупреждаю вас: пришли вы зря. Кольца здесь нет.

— А где оно есть? — невинно округлила глазки царевна.

— Откуда я знаю! — ощерился бог. — Если отец его не нашел, то вам тут вообще делать нечего! Дурью маетесь! Ерундой!

— Согласны, — быстро кивнул Адалет. — И если ты покажешь нам, как вашу гостеприимную страну покинуть, то мы не задержимся здесь ни минутой дольше.

Пасмурный лик бога грома и молнии грозовой тучей закрыло выражение, ясно и без обиняков говорящее, что, по его мнению, самый прямой путь из Хеймдалла для назойливых смертных — через Хел.

Но, скрежетнув зубами, сказал он — хоть и очень неохотно — совершенно другое.

— Верховный бог позвал вас сюда. Только он может вас отпустить… Так что — копайте… кроты… Ну, идите же, смотрите! Чего на меня-то уставились?..

— Благодарим за разрешение, — не моргнув и глазом, склонил голову Иван, поднапрягшись, плечом раздвинул перед супругой массивные скрипучие створки, и первым ступил под низкую, давящую одинаково на ауру и психику, арку ворот.

Действовали искатели Граупнера по отработанной, хоть и доселе бесплодной, схеме: рассыпавшись сначала по территории замка, а потом и по самому жилищу бога — такому же грубому, неряшливому и мрачному, как он сам, молодежь облазила все закоулки, выкрикивая имя пропажи. В это же время ветераны — чародей и Масдай — с той же набившей оскомину песней[56] облетали стены, крыши, кроны деревьев и прочие недоступные с земли места.

Через двадцать минут они встретились у ворот и обменялись известиями об очередной неудаче.

— Ничего не нашли? — тяжелым недружелюбным взглядом встретил их Мьёлнир.

— Нет, — коротко отчитался за всех маг.

— Тогда проваливайте.

— Нет, — так же лаконично ответил Адалет.

— Мы не смогли попасть вон туда, — Иванушка обернулся и для полной ясности и недвусмысленности ткнул пальцем себе за спину.

Туда, где за кособоким сараем и кучкой амбаров, слева от замка, возвышались ровные каменные стены, окружающие площадь размером со среднюю лукоморскую деревню.

— Да? — деревянно улыбнулся бог и умолк, не предлагая ни разрешения, ни ответа на невысказанный вопрос.

— Перелететь через них мы тоже не смогли — там как будто стеклом сверху закрыто. Непрозрачным. И непробиваемым, — сообщил волшебник не столько Мьелниру, сколько своим товарищам.

— И что? — упорствовал в непонимании сын Рагнарока.

— Мы бы хотели поглядеть, что у тебя там, — просительно, с тщательно, но безуспешно скрываемым обожанием, уставился в непроницаемые глаза цвета отряжского ледника Олаф. — Пожалуйста?..

— Нет.

С таким же успехом сын конунга мог попросить об услуге сам ледник.

— Но почему? — воззвал к здравому смыслу бога грома Иван. — Если там нет кольца, то вам абсолютно нечего скрывать от…

И снова Мьёлнир доказал, что он — сын своего отца.

— Не вашего ума дело.

— Но…

— Там. Вам. Делать. Нечего, — обрубая словно топором каждое слово, мерно и четко проговорил Мьёлнир и уставился на непрошенных гостей неприветливым холодным взглядом. — Еще вопросы есть?

— Когда у вас тут завтрак? — обнаглела Серафима.

Масдай заподозрил, что бог разорвет их на части.

Иван — что он поразит их ударом молнии.

Олаф — что прибьет своим молотом, где стояли.

Адалет — что и то, и другое, и третье, сначала сразу, а потом еще раз и по очереди.

Даже Сенька подумала, не пора ли пожалеть о том, что при жизни она была не очень хорошим человеком.

Но, вместо того, чтобы обрушить на их головы кары земные и небесные, Мьёлнир запрокинул лохматую голову назад и хрипло расхохотался.

— Если бы набор в брунгильды моего отца не был закончен, просто так ты бы отсюда не ушла!.. Как тебя зовут?

— Серафима, царевна Лесогорская и Лукоморская, — не дрогнув ни единым мускулом, представилась Сенька, словно на приеме. — Ну, так как там насчет пожрать, хозяин?

— Идите на кухню, — хмыкнул Мьёлнир. — Цверги вас накормят.

— А вы к нам не присоединитесь? — учтиво полюбопытствовал Иванушка.

— Нет. Я сейчас отправляюсь к родителям.

— Какая жалость… — состроила лицемерную мину царевна.

— И, кстати, — наклонился и уставился ей в глаза бог. — Если твое бесцеремонное высочество думает, что в мое отсутствие можно будет попытаться пробраться туда, где я вас видеть не хочу, то оно ошибается. Туда, кроме меня, попасть не может никто. Ни смертный, ни цверг, ни великан, ни зверь, ни другой бог. Запомните: кольца я не брал. Так что, не тратьте время. Лопайте свой завтрак, и валите на все четыре.

— И вам приятного аппетита, — мило улыбнувшись, произнес Адалет.

Готовиться к предстоящему мероприятию в форме банкета богов Фригг и ее подчиненные начали заранее.

Начиная с обеда платформу, которая, по замыслу богини, должна будет летать над головами пирующих героев, отгородили стеной из ухватов и кочерег от зоны ежедневного побоища, и десятки трудолюбивых цвергов принялись вручную отмывать и отскабливать ее от следов бесчисленных попоек, происходивших на ней в течение долгих лет и веков.

После настал черед мебели: вооружившись гвоздями и молотками, маленькие работяги азартно проверяли на предмет устойчивости и укрепляли без разбору все, что имело четыре ножки и было сделано из дерева.

Убедившись лично, что никто из ее гостей не рискует пасть жертвой расшатавшейся перекладины или треснувшей ножки, богиня домашнего очага дала команду накрывать на столы.

Ножи-ложки-вилки, скатерти и подсвечники, посуда и вазы, цветы и салфетки нескончаемым потоком устремились на помост на спинах старательных, как муравьи, цвергов.

С первым касанием солнца земли стали прибывать гости.

Один за другим прибывали по воздуху к зияющим дверным проемам Старкада пышущие здоровьем и огнем жеребцы, томные златогривые кобылки, золоченые поверх серебра кареты, усаженные тысячами драгоценных камней коляски и даже — в случае Ходера — потерянные кем-то и когда-то вычурные шатт-аль-шейхские носилки, изукрашенные изнутри откровенными картинками, лишившими бы надолго покоя и сна любого, кроме слепого старика.

Гостей встречал Рагнарок, неодобрительно косящийся на крахмальное великолепие столов, Мьёлнир, сделавший ради такой оказии попытку причесаться[57], и Падрэг, наряженный, как жених на выданье.

Фригг, разодетая по самой последней хеймдалльской моде, разрумянившаяся и веселая, радостно сновала от кухни до платформы и обратно.

Она поклялась сделать всё, чтобы этот вечер, первый за Рагнарок помнит сколько веков — остался бы в памяти богов Эзира надолго.

Великолепная пятерка встречала начало пиршества на кухне.

Накрывать на стол пришлось им самим, равно как и позаботиться о своем меню.

Вообще-то, Фригг хотела возложить и эту обязанность на себя, но смертным общими усилиями удалось убедить ее, что они в состоянии поджарить на огне половинку барана самостоятельно, и она сдалась, пообещав всё же время от времени к ним наведываться — на случчего.

В холле загремели фанфары, загрохотали барабаны, заглушенные очень скоро струнным квартетом гусляров, и пир богов, который они должны будут запомнить до скончания веков, начался.

Люди сидели на уютной кухне, в обществе горячей печи, пылающего огня, подрумянивающегося бараньего бока, и предавались меланхолии.

Все кандидаты в подозреваемые были обойдены, а Граупнера не было и следа.

Изменит ли Рагнарок свое решение и отпустит ли их и без своего нелепого музыкального кольца? Заставит ли обходить всех еще раз? А, может статься, похищенный артефакт хранится в единственном недоступном им месте, и они поторопились поверить сыну Светоносного?..

Розовая и запыхавшаяся, Фригг материализовалась посреди кухни и сразу бросилась к бараньему боку, зависшему на кривом вертеле над огнем.

— Не подгорело?..

— Да что вы, что вы, мы же следим! — соскочил с места Иванушка и тоже устремился к истекающему жиром и соками, успевшему со времени последнего осмотра покрыться с одной стороны румяной корочкой мясу. — Не волнуйтесь за нас! Мы тут с голоду не помрем!

— Как проходит ужин, матушка Фригг? — заботливо подскочил с другой стороны Олаф, за время пребывания в Хеймдалле успевший избавиться от излишнего пиетета по отношению к богам. — Помогать надо чем?

— Да нет, всё хорошо, спасибо, гостеньки… — махнула рукой богиня, и по ее тону даже Масдаю стало понятно, что, во-первых, не всё, а, во-вторых, не хорошо.

— Мьёлнир?.. — устремила вопросительный взгляд на гостеприимную хозяйку Серафима.

— Мьелнир… — позабыв на мгновение про соль и перец, отстраненно вздохнула Фригг. — Уже на стуле еле держится… за край стола… одной рукой… Из другой кружку не выпускает…

— А супружник ваш как? — то ли поощряя богиню перейти на более приятную тему, то ли — вывалить все разочарования враз, задал вопрос Адалет.

— И дернула же нелегкая Падрэга поднять тост за новый талант мужа!.. Будто не знает — ему только слово скажи, только намекни — и неделю не остановишь…

— Да пусть говорит. Что в этом плохого?

— Да пусть говорил бы… — скривилась страдальчески Фригг. — Так ведь он опять в транш… ушел… Вещает… Предрекает грядущее…

— Ну, хоть раз-то угадывал? — не удержалась и полюбопытствовала царевна.

С ее точки зрения, раз уж способность предсказывать имелась, то использовать ее надо было по полной программе.

— А кто его знает… — пожала плечами хозяйка. — Будущее, деточка, это ведь как крона дерева. Если ты что-то сделала, или сказала, веточка в одну сторону растет… Не сделала — в другую… И на той веточке то же самое — сказала — направо, не смогла — налево… и снова, и снова, и снова… Первую развилочку предсказать еще можно. А чем дальше — тем туманнее, сами понимаете… Так вот его-то первая не интересует. Ему самые кончики подавай. А ведь, пока до кончиков-то дойдет, ты уж и не знаешь, твое ли это будущее, или еще чье… Да еще и говорит так, что даже Падрэг в толк не возьмет, про что это он. Или про кого…

— Помните что-нибудь? — азарт изыскателя затеплился в груди мага-хранителя, как искра на сеновале, и рука его сама потянулась в карман за блокнотом и грифелем.

— Н-ну… последнее помню, — добросовестно напрягла память Фригг и, уставившись сосредоточенно в потолок, продекламировала:

Беда и страдания обрушатся на мир.

Моря вскипят голубой кровью, и молния поразит вечность.

Белый парус станет черным, тьма вырвется из клетки.

И поглотит сияние света…

— Там еще что-то было про какие-то рыбьи крылья… нет, крылатых рыб… разбивающих когтями оранжевые скалы… кажется… как-то так… но сейчас мне не вспомнить, извините уж… — взгляд богини вернулся из горних миров на Белый Свет и снова устремился на мясо.

— Уже переворачиваем, уже переворачиваем! — проявил телепатические способности Олаф и ухватился за вертел.

— А про какие-нибудь кольца он что-нибудь когда-нибудь предсказывал? — с робкой надеждой спросил Иванушка.

— Про кольца — нет, — уверенно качнула головой с новым, шитым серебром по синему фону чепцом богиня. — Я и говорю — никакой практической пользы…

— А если попробовать не только записывать пророчества, но и расшифровывать их? Хотя пророчества — высоко и узко специализированная ветвь магии, но, полагаю, что скромную попытку я все же предпринять бы рискнул…

Адалет почесал грифелем в лысеющем затылке и хищно уставился на записанные строки, словно от одного его сверлящего взгляда те должны были расколоться и выпустить на волю заключенный в них смысл.

— Только мужу этого не предлагай!.. — испугалась Фригг, но маг-хранитель не слышал ее.

— Скорее всего, это всё метафоры… — продолжал бормотать он, погруженный в одному ему известные миры и умозаключения.

— Мета… что? — непонимающе нахмурился и исподтишка глянул на образованного лукоморца отряг.

— Мета…фторы?.. — поддержала его недоумение хозяйка дворца.

— Метафоры. Это когда говорят одно, а имеют в виду другое, — охотно пояснил Иван.

Для откровенного, как буйвол, сына конунга сия концепция по сложности восприятия стояла в одном ряду с теорией расщепления Белого Света или техпроцессом получением коровьего масла из органических удобрений.

— А почему нельзя сразу говорить то, что имеешь в виду?

— Ну… Это придумали поэты… зачем-то… — не так сильно отличающийся в этом отношении от своего отряжского коллеги, лукоморский царевич беспомощно и безрезультатно попросил взглядом подмоги у погруженного в исследовательский материал мага.

— Поэты… — вспомнив поверженный идеал всей жизни, Олаф с презрением и желчью выплюнул слово, не так давно наполненное уважением, восхищением и даже благоговением. — Хель и преисподняя… Они придумают… За это не волнуйся…

Меж тем бараний бок дошел до потребительской кондиции, и был перемещен аккуратной хозяйкой на большое овальное медное блюдо, слетевшее с дальней полки и диковинным кораблем расположившееся предусмотрительно посредине стола.

Фригг, не дожидаясь, пока шипящее и источающее соки и сногсшибательные ароматы мясо остынет, принялась энергично командовать ножом и деревянной лопаткой для раскладывания порционных кусочков по тарелкам.

— Хм… хм-хм-хм-хм-хм-хм-хм… — выделяясь из захлебывающейся слюной компании, как отряжская богиня красоты среди участниц земного конкурса красавиц, старик не отрывался от своих увеличивающихся с каждой минутой записей.

— Адалет? Ужин остывает, — вежливо тронул его за плечо Иван, прекратив на минуту жевать.

— Я понял… — кивнул волшебник с отсутствующим видом. — Я понял… если принять за основу гипотезу с метафорой и пропустить фазу интерпретации, то, чтобы получить валидные результаты, остается сделать темпорально-пространственную привязку событийного контента…

— Что это?.. — Олаф не донес очередной кусок с торчащим из него саблей ребром до рта, встрепенулся и навострил уши.

— Контент — это… — быстро проглотив недожеванное мясо, начал было объяснение Иванушка.

— Где это?.. — обеспокоенно повернула голову к одним дверям, потом к другим, Сенька.

— Темпорально-пространственный — значит… — всё еще не понимая, отчего простое предложение чародея вызвало такое беспокойство, принялся, тем не менее, за новое растолкование Иван.

— О, нет… — безошибочно обернулась к ведущей в холл двери и даже не выдохнула — простонала богиня домашнего очага. — Нет… Они опять дерутся… Премудрый Рагнарок… Ну, когда, когда всё это кончится?!..

Иван прислушался: и верно, из холла, где шел пир богов и героев, вместо полупьяного гогота, песен скальдов и грохота кружек по столам в требовании тоста или пива, теперь доносились звуки ожесточенного сражения.

— День с ночью перепутали? — усмехнулась сквозь набитый рот Сенька.

Дверь, отгораживающая кухню от коридора, ведущего в зал, распахнулась, едва не впечатав медную ручку в виде драконьей лапы в беленую каменную стену, и внутрь ворвался и рухнул под ноги Фригг трясущийся, как осиновый лист в вибросите, испуганный вусмерть цверг.

— Хозяйка!.. Хозяйка!.. Там… там…

За его спиной в конце коридора пыхнуло жарко огнем, и малыш тоненько ойкнул и на четвереньках кинулся под стол.

— Что они там еще устроили?!.. — разгневанно вскочила на ноги и бросилась в холл не на шутку разошедшихся героев богиня.

Ее примеру последовали и гости.

Картина, открывшаяся взорам, лишила их дара речи на несколько секунд.

В нос им ударила тошнотворная волна запаха обугленного дерева, мяса и камня.

В холле героев кипела настоящая битва.

Воины — избранники брунгильд и Рагнарока — вооружившись чем под руку попало, отчаянно сражались с огромными черными зверями, похожими на волков.

Только раза в два больше.

Изо всех оконных проемов, как осенние листья на сонном ветру, слетали и пикировали на дерущихся драконы, десятки драконов — отвратительных зеленых, черных, коричневых кровожадных тварей.

Не успевали они приземляться, очистив предварительно залпом из встроенного огнемета посадочную площадку, как с их спин соскакивали громадные волосатые люди в звериных шкурах и с дубинами, и незамедлительно вступали в бой.

Избавившись от десанта, драконы взмывали под потолок гремящего, ревущего, обезумевшего Старкада и набрасывались на перемещающуюся теперь нелепыми рывками над полем бойни платформу.

— Мьёлнир!!!.. Рагнарок!!!..

Тьма черным, будто деготь, гигантским облаком окутала внезапно неподвижный помост, и он пропал, словно спичечный коробок в бочке смолы. Подлетающие драконы, как по команде, закружили вокруг и плюнули пламенем, но и оно оказалось не в силах осветить исчезнувшую под самым их носом мишень.

— Ходер!.. Это дело Ходера!.. — всплеснула руками Фригг. — Молодец, старик!..

Обескураженные звери, видя, что мрак и не собирается рассеиваться, устремились, очертя голову, вперед, в самое сердце тьмы, но промахнулись, и с ревом бессильной ярости и смущения выскочили с другой стороны.

Перед следующей пятеркой чудищ, только что избавившихся от своих великанов, и теперь в предвкушении победы и поживы заходивших на цель, воздух внезапно сгустился до консистенции камня, и со скоростью выброшенного баллистой снаряда устремился навстречу им.

Четверо успели увернуться.

Пятый дракон, отброшенный, изломанный дикой силой стихии, перекувыркнулся под потолком несколько раз и бесформенной мерзкой грудой обрушился на бьющихся зверей, гигантов и людей.

— Скавва!.. — словно увидев богиню ветра своими глазами, радостно воскликнула Фригг. — Это Скавва!..

Но потеря товарища, похоже, только разозлила свирепых тварей.

С неистовым ревом, извергая струи и клубы бело-оранжевого пламени, со всех сторон накинулись они на вновь потерявшую ход платформу, как пираньи — на тюленя, и ни мрак, ни остервенелые, отчаянные удары ветра не смогли им помешать на этот раз.

В помощь Скавве и Ходеру из черного облака полетели беспорядочно и бессистемно брызжущие белыми шипящими искрами огненные шары, словно, наконец, и остальные боги очнулись от потрясения и встали на свою защиту, и, на мгновение показалось, будто чаша весов баталии еще может склониться в их пользу…

Но снаряды, выброшенные из непроницаемой, как гранит, тьмы, так же вслепую и разлетались. Не достигая цели, они безвредно уносились в ночь через окна и двери, или обрушивались на излете на головы сражающихся внизу противников.

Семеро монстров были повержены со сломанными крыльями и шеями свирепо вырвавшимся навстречу им ураганом, шедевром искусства Скаввы, но остальные — ах, как же много их оставалось, как много!.. — неукротимо мчались вперед, изрыгая огонь и драконьи проклятия.

Густая и непроницаемая, как чернила, мгла Ходера вдруг взорвалась ослепительным огненным шаром, и на головы сражающихся посыпались пылающие обломки и горящие люди.

Или боги?..

— Мьёлнир!!!.. Рагнарок!!!.. — полный ужаса вскрик богини перекрыл на мгновение грохот битвы.

Не дожидаясь исхода страшной сечи, Фригг, обезумев, рванулась со ступенек лестницы прямо в гущу схватки.

— Рагнарок!!!.. Мьёлнир!!!..

Искатели кольца метнулись за ней, разя по дороге почуявших свежую кровь варгов.

От кучки богов, исступленно сражающихся с охватившим их пламенем и накинувшимися на новых жертв великанами, неожиданно отделилась одна фигура и, уворачиваясь от огненных струй драконов, клыков варгов и дубин гигантов, устремилась к ближайшему очагу.

Секунда — и в руке уцелевшего сверкнул ледяным серебряным блеском длинный двуручный меч.

— Мьёлнир?.. Рагнарок?.. — остановилась Фригг и, не видя вокруг себя ни битвы, ни крови, ни пламени, как утопающий на спасательскую лодку, устремила мутный от слез взгляд на неясную в дыму и полумраке фигуру бойца.

А тот отбежал от стены, рубя, очертя голову, всё и всех на своем пути, выпрямился во весь рост и, потрясая своим ослепительным оружием, выкрикнул, заглушая какофонию битвы:

— Эй, вы!!! Черви летучие!!! Мразь драконья!!! Ко мне идите!!! Ко мне!!! Померяемся, у кого зубы длиннее!!!..

— Он псих, — ровным, лишенным эмоций голосом поставила диагноз Серафима.

Рептилии, словно поняв и приняв вызов неизвестного сумасшедшего, оставили поливать огнем мечущихся внизу людей, богов, варгов и великанов без разбора, развернулись и устремились к новой жертве.

— Его зажарить — им раз плюнуть, — покачал подпаленной бородой Адалет и нацелил посох на первого снижающегося монстра — всего метрах в тридцати от них.

Чародей промахнулся — вместо пикирующего чудовища струя синего огня из набалдашника палки ударила в бок следующему за ним дракону.

Тот взревел и, забыв про неведомого героя, который всё равно через секунду превратится или в кучку пепла, или в грудку костей, развернулся, задевая крыльями своих товарищей, и рванул к своему обидчику, набирая по пути полную грудь воздуха со вполне определенными порочными целями.

Второй залп старика мишени достиг.

Просвистев мимо несущегося на них чудища, струя ультрамаринового огня пронзила круглое око первого дракона, и тот, не успев откусить голову дерзкому обладателю меча со спецэффектами, по инерции пролетел мимо и врезался в очаг за его спиной.

— А еще раз так можешь? — взгляд царевны встретился с горящим первобытной злобой взором крылатой твари, и пальцы на рукоятке меча нервно дрогнули.

— Отправляйся в Хел!!!.. — разорвал грохот боя рядом с ней яростный вопль и, не успела Сенька оглянуться, как из ладони богини домашнего очага вылетел мяч из литого синего огня и со свистом ядра помчался к атакующей твари.

Дракон заметил его, дернулся, увернулся, и вместо груди расплавленное пламя ударило мерзкую скотину в живот…

— Интересно, правда ли это, что в желчном пузыре отряжского дракона можно найти десять черных ограненных рубинов?.. — маг-хранитель потянулся одной рукой в карман за блокнотом, а одной ногой в сторону придавившего парочку бежавших к ним великанов выпотрошенного зверя.

— А в плавательных пузырях великанов — бумажник с долговыми расписками!.. — прошипела Сенька и отчаянным выпадом пронзила глотку варга, приготовившегося отведать чародея в собственном соку.

— А разве они у них есть? — не заметив инцидента, удивленно оглянулся на царевну волшебник.

— А у кого их нет, долгов-то!.. — не оборачиваясь, Сенька присоединилась к Фригг, Ивану и Олафу, сосредоточенно и ожесточенно пробивающим дорогу к месту падения роскошной недавно платформы.

— Я пузыри имел в виду! — обиделся старик и снова потянулся за блокнотом.

— Не отставай!.. — свирепо рявкнула через плечо Серафима, отбиваясь попутно от мстительного однополчанина сложившего голову минутой раньше зверя. — А то… кое-кто… тут быстро проверит… есть ли в голове… магов-хранителей… мозги!..

В кои-то веки Адалет тонкий намек понял с первого раза и, взяв наперевес свой посох, двинулся за друзьями, прикрывая тылы разящими с методичностью генератора случайных чисел разрядами молний и вспышками ледяного огня.

Бесконечная круговерть ощеренных пастей, перекошенных рыл, летающих дубин, оскаленных багряных клыков, кулаков размером с десятилитровый котел, огненных струй, каменных топоров и отважно бросающихся на врага с обломками мебели героев — любимцев Рагнарока слились перед слезящимися от дыма и смрада гари глазами пятерки в одну кошмарную живую ленту. Казалось, вот она, последняя битва, разразилась, вспыхнула лесным пожаром, разгорелась, и нет ей конца, как нет конца у так и не найденного ими Граупнера…

Но вдруг варгу, скошенному огромным топором Олафа, не нашлось замены.

Вместо великана, сваленного черным мечом Ивана не заступил другой.

На место сбитого Адалетом и Фригг драконом не примчался новый…

Но зато странный непривычный звук добавился к грохоту и воплям боя и напрочь перекрыл их.

И лишь немного подумав, поняла Сенька, что это был не звук.

Это была тишина.

— Что… Всё?.. — не веря ни глазам, ни ушам, ни всем остальным сконфуженным и смущенным чувствам, неуверенно обвела она вопросительным взглядом сначала товарищей своих по оружию, потом — поле битвы, погруженное во мрак и вздрагивающую стонами раненых тишину.

— Мьёлнир!!!.. Рагнарок!!!.. Фрея!!!.. — опомнилась Фригг и, как обезумевшая, бросилась в ту сторону, куда упали поверженные боги, и куда не смогли дойти они, остановленные бешенным натиском врага, считанные метры.

Из пальцев ее вырвалась и взлетела над их головами, освещая всё в округе, переливающаяся слепящим белым огнем сфера размером с дом.

— Фрея…

Первое найденное тело принадлежало великодушной богине плодородия.

Фригг упала на колени, склонилась на сестрой, обняла, приникла губами к покрытому копотью и кровью лбу…

— Фрея!!!.. Она жива, жива!!!.. Она дышит!!!.. Фрея!.. О, милосердное провидение!.. Фрея… Ищите скорее, смотрите, кто еще уцелел!..

Охотники за кольцом рассЫпались, стараясь в куче тел павших — теперь навсегда — героев и сраженных ими тварей Надира отыскать живых — если не бога, то хотя бы воина, которому еще можно чем-то помочь.

Всепроникающий запах крови, гари и смерти преследовал каждый их шаг, проникал в волосы, одежду, самые поры, и просачивался до стывших от огромности и ужаса жуткой бойни костей.

Находя живого или просто знакомого, они перекликались, сообщая добрые вести, но как редко, как отчаянно редко вспыхивала такая перекличка…

— Вот… Скавва… кажется…

— Жива?..

— Д-да… вроде… Теплая…

— А я воина нашел… стонет… значит жив…

К потолку взлетел еще один светящийся шар, но поменьше и побледнее, чем у Фригг.

— Помогите… выбраться…

— Сейчас, бегу!..

— Олаф, кто?..

— Сейчас… Это Нолла, Фригг!.. Она…

— Не говори обо мне в третьем лице, мальчик… Я еще не умерла…

— Она… Нолла, то есть… цела!..

— Только придавлена… проклятая рептилия… не нашла другого места, чтобы свалиться… Хотя, нет худа без добра… Как подумаю, сколько лекарственных компонентов можно извлечь из такой прорвы драконов — в обморок падаю от счастья…

— А это правда, что в желчных пузырях отряжских драконов?..

— Нолла!!!..

— Адалет!!!..

— Кхм…

— Ну, не серчай, милочка, не серчай… Дай прийти в себя — и я примусь за выживших… Бедняги… Бедные, бедные, бедные…

— Нашла!!!..

— Кто?!..

— Ходер…

— Ходер?!..

— Д-да… и… кажется… э-э-э… ему не очень хорошо.

— Что?!.. Ты хочешь сказать, что он умер?!.. Мой дед не может умереть, не может, не может, не может!!!..

— Извини, Аос… Но… в последний раз, когда я его видела… у него было на две ноги больше.

— Ах, это!.. Он опять потерял свои протезы… Хвала Провидению — это всё!.. Ожоги — ерунда!.. Дедушка… дед… Ох, как же ты меня напугал…

— У меня еще один солдат!.. Нолла, пожалуйста, скорей сюда, если ты поспешишь…

— Уже бегу! Лечу!..

— Фрей!!!.. Фригг, я мужа нашла!!! Он живой, ты представляешь, живой, только обгорелый, и руки нет, но он живой, Фригг, счастье-то какое!!!..

— Да… Фрея милая… счастье…

— И я нашел! Это Улар, богиня справедливости!

— Жива?..

— Шевелится и стонет!..

— Хорошо… Значит, жива…

— Есть на Белом Свете справедливость…

— А рядом с ней… одноглазый… и нос сломан… Скавва!.. Тут твой Каррак!..

— Он жив?!..

— Да, конечно, скорей сюда!..

— Ну, теперь ты, милый, похож на тех, кто тебе всю жизнь молится…

— Что… со мной?..

— Рожденный плавать — летать не может, мой морячок… Лежи тихо… Сейчас… Рагнарок и без глаза прекрасно живет-поживает… Глаз — это ерунда…

— РАГНАРОК!!!!!!!!.. Рагнарок, муж мой, Рагнарок, о провидение милосердное, Рагнарок, Рагнарок, Рагнарок…

— Что?..

— Ты нашла его?..

— Он жив?..

— Рагнарок…

Все способные бегать, ходить или хотя бы ползти бросились на истошный крик жены верховного бога и остановились, не доходя пары метров.

Среди завалов из покореженных тел и разбитой мебели, почти погребенный под рассеченной надвое зловонной тушей великана, лежал Рагнарок.

А из головы его торчал каменный, светящийся склизким тошнотворным светом топор.

— Фриг… Милая… Мне так жаль… так жаль… Он был… — убитая зрелищем Фрея сделала попытку обнять сестру, но та яростно оттолкнула протянутые к ней руки.

— Дура!!! Он жив!!!..

— Ну, что ты, миленька, очнись, смирись, разве может…

— Он жив!!!..

Не дожидаясь окончания дискуссии, Нолла, богиня целителей, почти пробежав оставшиеся несколько метров, рискуя переломать в страшных завалах ноги, если не шею, торопливо наклонилась над распростертым хозяином разгромленного Старкада и возложила руки ему на грудь.

— Кончайте болтовню, — строго подняла она через минуту глаза. — Он живой…

— Вот видишь!.. Я же…

— …Но я не знаю, будет ли он жить, если извлечь из раны поразившее его оружие, — не давая радости супруги вырваться на свободу, мрачно договорила она. — Посмотри внимательно, Фригг. Это не простой топор. Сильное именное заклятье наложено на него, и, сдается мне, оно дошло до адресата. Прости, милочка, но не зная, что это за заклятье, как и кем сотворено, я ничего не смогу поделать.

— Но разве без этого?..

— Нет. Если бы у меня было раз в десять больше силы, или Нолла Целительница была не одна, а был нас десяток, я бы выдернула эту каменюку одной рукой и вылечила бы его, попивая при этом твой знаменитый травяной чай с брусничными пирожками и сплетничая с Фреей. Но сейчас… Прости, милая. Я не стану этого делать. И тебе не советую, если, конечно, ты не хочешь его поскорей прикончить, — прозорливо прочитав не так уж хорошо скрытую мысль на осунувшемся, отчаянном лице подруги, быстро добавила древняя богиня.

— Но если его не извлекать?..

— Если оно его до сих пор не убило, он будет жить. Твой муж — старый крепкий дуб, и один удар топора ему — комариный укус. Если бы это был топор простой. С этим же… Мужайся, милочка. В сознание, боюсь, он больше не придет.

— Но… но… как же… что же… что же делать?.. Нолла, ты должна знать!.. Ты — богиня исцеления!.. Если не знаешь ты…

— Не знает никто, — сухо произнесла старуха, стараясь не глядеть на подругу, обессиленно осевшую на проломленную драконью голову, и твердо зашагала в другую сторону, где еще шевелился и стонал один из немногих уцелевших воинов поверженного бога.

Стыдясь своего бессилия помочь и отводя глаза, остальные выжившие медленно отошли от места семейной драмы и возобновили поиски других счастливчиков, протянувших до конца побоища.

Серафима оказалась рядом со Скаввой.

— Мертвый… мертвый… тоже мертвый… — шли они, переворачивая и ощупывая каждого попадавшегося им героя.

— Скавва? — устало разогнулась, со вздохом опустив на убитого им варга рыжего мосластого отряга. — Можно задать тебе вопрос?

— Да, чужеземка. Задавай.

Сенька подумала, стоит ли представляться, но махнула рукой.

— Послушай. Мне тут одно не понятно. Все эти отряги — они же и так были мертвы Рагнарок знает сколько лет. Это ведь не настоящие люди — это их души. Так?

— Так, — кивнула богиня. — Ты хочешь узнать, как может погибнуть мертвый человек?

— Хочу, — согласилась царевна.

— Никак, — загадочно сообщила Скавва, но, и не думая нагонять тумана и изображать заоблачное всезнание, тут же пояснила свой ответ. — Здесь царит воля Рагнарока, девочка. Если бы он умер, все эти души отправились бы в Хел, как простые землекопы или портные, или их собратья, которым не посчастливилось пасть с оружием в руках. Если бы он был в сознании, то все они уже были бы на ногах, целые-невредимые, и пьяные до зеленых ёжиков, отмечая такую победу. Но он без памяти. А это значит, что пока он не выздоровеет, или не умрет, его гвардия будет находиться в таком… подвешенном, я бы сказала… состоянии.

— А… часто у вас тут такое случается?

Царевна обвела рукой молчаливое поле брани.

— Никогда, — помрачнела еще больше, если это было возможно, богиня бури и волн. — Рагнарок и Мьёлнир должны были нас защищать. Надирские твари всегда разбегались с их пути. И то, что они вот так, всем скопом ввалились в священные для каждого стены… Не могу поверить… Даже сейчас… Невероятно…

— Фригг говорила, что ее муж при нападении был в траншее.

— ???

— Ну, закрыл глаза, наплевал на всё и предсказывал будущее, — смущенно пояснила царевна. — Когда на вас напали. Это так?

— Да.

— А Мьёлнир…

— Откровенно говоря, я бы скорее про Мьёлнира сказала, что он был в траншее. Хоть у нас тут никаких траншей и канав нет, но он был в таком состоянии, в котором до траншеи ближе, чем до стола. Или до битвы, если уж на то пошло… И упился он в этот раз гораздо быстрее, чем всегда… Позор. Стыд и позор. Алкоголизм, деточка, до добра не доводит.

Сенька остановилась, как вкопанная, и принялась лихорадочно оглядываться.

— Что там? — заоглядывалась из солидарности и Скавва, даже не зная, что же они ищут.

— Там был… кто-то из богов. Из упавших. Он вскочил, побежал к очагу, достал оттуда меч… светящийся… и стал задирать драконов…

— Мьёлнир? — недоверчиво округлила глаза богиня. — Только у него хватило бы ума…

— Похоже на него, — коротко кивнула царевна.

— Где это было?

— Где-то… где-то… где-то там! Метрах в ста от нас! Недалеко от той стены!

Серафима уверено ткнула пальцем направо.

— Вижу!.. — воскликнула Скавва, метнула светящийся мячик в указанную сторону и прищурилась, оглядывая цепко открывшуюся сцену кровавого побоища. — Там как раз навален настоящий курган… или там сотни три великанов… нет, это действительно драконы!.. Невероятно… И никто не шевелится… Скорее туда! Бедная Фригг…

Заметив удивительное оживление в стане одной из поисковых партий, в сторону повисшего над холмом из тел отвратительных рептилий светильника богини волн кинулись и остальные.

Спотыкаясь, оскальзываясь и падая, через десять минут к куче изрубленных туш пришли все.

Фрей взял на себя руководство разбором завала.

Одна за другой поднимались в воздух осторожно и тяжело безжалостно искромсанные рептилии, бесформенной смрадной массой подлетали к дверям и отправлялись в последний путь к подножию одноименной с холлом павших героев горы.

— Пять… Семь… Десять… Тринадцать… Двадцать… Двадцать семь… — считали затаившие дыхание зрители.

— Вот он!!! — отчаянный вопль Фригг заставил предпоследнего дракона вздрогнуть и сбиться с курса.

Люди, боги и немногие выжившие герои кинулись к тому месту, где из-под разорванного крыла бурого, как болотная грязь, дракона показалась человеческая фигура.

Рядом с ней лежал, тускло светясь сквозь засохшую корку драконьей крови серебром, огромный двуручный меч.

— Мьёлнир?.. Мьёлнир, Мьёлнир, Мьёлнир… — кинулась к нему богиня домашнего очага. — Пусть без рук… пусть без ног… только бы жив был, только бы жив был, только бы…

Глаза очнувшегося героя и обезумевшей от горя потерь матери встретились…

Фригг со стоном осела и закрыла руками лицо.

— Нет…

— Падрэг?!..

Мьёлнира отыскали позже, среди мертвых тел.

Свернувшись калачиком, целый и невредимый, спал он безмятежным сном тщательно наклюкавшегося и довольного этим бога.

Когда его привели в себя, втолковали, что произошло и с чьего попустительства, импровизированный совет богов среди поля битвы был уже в полном разгаре.

— …Мне очень жаль, что так получилось… и что я не смог удержать единственных богов, кто мог бы защитить нас от подобной беды, от… от легкомысленных поступков… — опустив очи долу, словно чувствовал себя единственным виноватым во всем случившемся, медленно и тихо говорил Падрэг.

— Ты что это, на себя бочку катишь? — выкрикнул с носилок немногословный обычно Каррак. — Смертные нам все рассказали, что видели! Если бы не ты со своим мечом — с драконами нам бы не справиться!

— Наоборот! Единственный бог, кто смог нас защитить от подобной беды — это ты! — страстно поддержала его Аос.

— Ты всех нас спас, — неохотно согласился бледный, как саван, Фрей, с трудом приподняв голову с коленок супруги, не знавшей, радоваться ей по-прежнему, или начать плакать.

— Весь Хеймдалл лежал бы сейчас в руинах! — выкрикнула Нолла.

— Надир торжествовал бы! — сурово взмахнула кулаком Улар.

— Ты… победил их… — тихо проговорила убитая горем Фригг. — Ты… А не мой… сын…

— Спасибо, — кротко склонил перевязанную Ноллой голову бог разума. — Спасибо вам всем. Спасибо тебе, Фригг. Вы все знаете, что я — далеко не герой. И что охотно уступил бы это место любому, кто пожелал бы занять его. Но ваше признание проливает бальзам на мои раны, хоть я действительно виновен. Я видел, что происходит с Мьёлниром, к чему идет увлечение Рагнарока прорицаниями, но не приложил достаточно усилий, чтобы это остановить. Единственный мой шаг, оказавшийся полезным — приобретение магического меча…

— Где, говоришь, такие продают? — заинтересовался Фрей.

— Такие не продают, — слабо улыбнулся Падрэг. — Горные цверги и волхвы Отрягии выковали его и сплавили сталь с заклятьями пятьсот лет назад. Как я его добыл — отдельная история. Да сейчас это не важно…

— Да, не важно, — подтвердила Улар. — Важно то, кто теперь будет нашим защитником.

— Может, стоит дать еще один шанс Мьёлниру?.. — робко предложила богиня плодородия.

— Ну, уж нет! — возмущенно зыркнул оставшимся оком на нее Каррак. — Лучше я сразу пойду к Фафниру или Фенриру и предложу себя на съедение!

— Он свой шанс прокукарекал, прости меня, милочка, и ты, Фригг, прости, — хмуро обвела суровым взглядом богов Нолла. — Мьёлниру я доверять больше не могу.

Фрея опустила глаза на обрубок левой руки мужа, и спорить не стала.

Замолчали и остальные боги.

Наступил щекотливый момент всеобщей неловкости, когда все знали, что должно быть сказано дальше, но никто не находил в себе силы это сказать.

И тут смелость открыть рот нашел в себе Олаф.

— И кто же теперь будет у нас верховным богом? — задал он вопрос, опасливо ворочавшийся на языке многих.

— Я предлагаю Падрэга! — выпалила Улар, смутилась, и начала торопливо оправдываться, старательно избегая глядеть на Фригг. — Во-первых, он доказал свою способность оградить Хеймдалл от отродья Надира. Во-вторых, это было бы справедливым. В-третьих… э-э-э…

— В-третьих, кроме него больше некому, — угрюмо закончил за нее не такую лестную для кандидата мысль, как первые две, прямолинейный Каррак.

Боги снова погрузились в молчание.

Оспорить приведенные аргументы было невозможно.

Ждать дальше — бессмысленно.

— Чтобы решить такой щекотливый вопрос, некоторые народы Белого Света применяют голосование, — выступил вперед с рацпредложением Адалет.

— Нам еще песен для полного счастья сейчас не хватало, старик… — усмехнулась криво Скавва.

— Это ты верно подметила… — загробным голосом подтвердила Нолла.

— Разве только погребальных… — развила тему Аос.

— Голосить и голосовать, уважаемые боги, две вещие разницы… — почти терпеливо объяснил маг-хранитель. — То есть, две разные вещи. Голосовать — просто. Вот смотрите. Кто за то, чтобы Падрэг, бог ума и… и разума… стал верховным богом Хеймдалла и Отрягии, поднимите руки.

К потолку взметнулись шесть фонтанов зеленых искр.

— Кто против?

Один.

— Кто воздержался?

Три.

Адалет чинно развел руками.

— Шестью голо… фонтанами «за» с этого момента верховным богом всея Хеймдалла и Отрягии становится Падрэг.

— Да будет так, — глухо молвила Улар.

— Да будет так… — эхом повторили за ней остальные.

Кроме одного.

— Да провалитесь вы все в Хел!!!.. — взбешенно выкрикнул Мьёлнир и, поскальзываясь, спотыкаясь и падая, опрометью кинулся к выходу.

Никто его не остановил.

Падрэг хмуро окинул озабоченным взором окружающие его разрушение, страдания, боль и смерть, вдохнул глубоко смрад угасшего боя и тихо, но решительно проговорил, сжимая рукоять светящегося теперь тусклым багровым светом волшебного меча:

— Как верховный бог, выбранный вами, я беру на свои плечи всю тяжесть и ответственность правления Хеймдалом и Отрягией. Я обязуюсь устранить нависшую над ними и всеми нами угрозу коварно показавшего гнилые, но всё еще ядовитые зубы Надира. Не скрою — предстоит война. Война без правил, которая закончится только с уничтожением одной из противоборствующих сторон. И я приложу все усилия, чтобы это оказались мои противники. Но для этого в выпавшее на нашу долю время суровых испытаний мне нужна ваша полная и безоговорочная поддержка.

— Мы поклянемся! — сипло выкрикнул слепой старик.

Бог ума задумался, словно в нерешительности.

— Ты — наша надежда, Падрэг! — истово поддержал Ходера Каррак. — И путь вояки из нас — аховые, но мы сделаем всё, что попросишь!

— Мы готовы поклясться, — твердо проговорила Улар. — Ты готов положить за нас свою жизнь. Мы должны ответить тебе тем же самым. Это справедливо.

— Мы готовы, — выпрямилась Аос, и в руке ее блеснул подобранный с поля боя кинжал.

— Мы готовы, — кивнула Скавва и вынула из складок рукава тонкий стилет.

Остальные проголосовавшие «за», не размышляя более и не колеблясь, последовали примеру двух богинь.

— Хорошо… — словно через силу выдохнул Падрэг. — Я… приму ваши клятвы.

Шесть ножей одновременно вонзились в груди верных приверженцев нового защитника Эзира, пронзая сердца, выплескивая горящие капли голубой крови на подставленные ладони.

— Клянемся…

Новоиспеченный верховный правитель отряжских небесных сфер закончил отдавать последние распоряжения малым богам, выжившим воинам и цвергам, когда четверо смертных, закончив бесплодный, судя по их лицам, спор приблизились к нему.

— Ваше премудрие, — тщательно, но не слишком успешно скрывая одну, но пламенную страсть, начал разговор Адалет. — Ты знаешь, зачем мы здесь. Но теперь, когда Рагнарок — на смертном одре, нужда в его кольце, я полагаю, отпала?

— В кольце? — не сразу понял, о чем идет речь, и удивленно вскинул брови задумавшийся бог. — Ах, в кольце… Да, конечно. Граупнер — это могучий артефакт, спору нет, но дело в том, что Рагнарок без памяти, и очнется ли он… Кхм. При Фригг я бы эту тему не обсуждал…

— Но причем тут Рагнарок! — нетерпеливо перебил нового Верховного главнокомандующего богами и упрямо нахмурился сын конунга. — Если кольцо настолько сильно, то оно кому угодно не помешает, чтобы с Надиром бороться!

— Да, Олаф, несомненно, — ласково, словно взрослый — особо бестолковому малышу, кивнул Падрэг. — Но дело в том, что Рагнарок, когда был жив… то есть… э-э-э… Ну, вы меня поняли… Рагнарок давал мне померить его. И я не почувствовал в нем ровно никакой магии, или силы, или чего бы то ни было. О чем ему и сказал. Старик расхохотался тогда и промолвил, что кроме него Граупнер неподвластен никому, и не будет никогда. Что сила кольца умер… то есть, уйдет из нашего мира вместе с ним, Светоностным. Поэтому я не вижу смысла продолжать поиски, мальчик.

— Но Волупта предсказала…

— Предсказания не всегда сбываются, Олаф, — усмехнулся бог. — И это, похоже, один из таких случаев.

— Значит, мы может покинуть Хеймдалл хоть сейчас и отправиться по своим делам дальше? — уже не тая радости, потер пухлые ручки чародей.

— Да, конечно, — кивнул Падрэг. — Только сейчас я бы вам не советовал. Ночь, темень, драконы, варги, великаны, нервы у всех на пределе… Дождитесь утра.

— А как конкретно?..

— Как и попали сюда. Вдоль радуги. Я позабочусь, чтобы погода была соответствующая, — любезно улыбнулся верховный бог, давая понять, что аудиенция окончена. — В моем королевстве каждый получает, что заслужил.

Намек компанией был понят.

Не менее любезно попрощавшись и пожелав успехов во всех начинаниях на новом посту, люди откланялись.

Фригг они нашли в личных покоях, у постели мужа, в огромном беспомощном теле которого едва теплилась последняя крохотная искорка жизни.

Такая же неподвижная, как и ее супруг, простоволосая, она сидела на краешке кровати, сгорбившись, закрыв лицо руками и, казалось, готова была просидеть так всю жизнь, потом целую вечность, и после — еще столько же.

— Извините за вторжение… мы… сочувствуем вашему горю… правда… и не хотели мешать… но мы просто заскочили… на минутку… потому что завтра улетаем рано утром… и не хотели беспокоить… Мы пришли… чтобы сказать вам… до сви… — сконфужено откашлявшись, начал было Иванушка и осекся: в самом темном углу комнаты, на полу, вяло шевельнулось что-то массивное и косматое.

— Это Мьёлнир… — рассеяно, еле слышно прошептала, не шелохнувшись, словно закаменевшая богиня. — Не бойтесь…

— Его теперь никто не боится, — с тактичностью падающего кирпича брякнул отряжский королевич[58].

В углу словно взорвалось что-то, грохнуло, сверкнуло, ярко и яростно, резанув глаза, но вдруг, будто наткнувшись на невидимый щит, рассыпалось на мелкие искорки и погасло.

— Не позорься, сын, — подняла на вскинувшегося в неистовом бессилии молодого бога хозяйка дома. — Поздновато воевать начал.

— Но я не виноват, не виноват!!!.. — рухнул ничком на лысый ковер и стал молотить его кулаками он. — Не виноват!!!..

— Хорошо, ты не виноват. Тогда кто? — ровно, словно речь шла не об умирающем муже, опозоренном сыне и рухнувшем миропорядке, а разбитой чашке, проговорила Фригг. — Кто виноват, что ты не слышал меня все эти годы, когда я осуждала твое… увлечение… крепкими напитками? Кто виноват, что сегодня вечером ты оказался под столом скорее, чем некоторые съели первое блюдо? Кто виноват…

— Отец сделал из себя посмешище со своими предсказаниями! Мне было стыдно! Все пели ему похвалы в глаза и хихикали за спиной! Это мне — как серпом… по молоту… да и тебе тоже, я знаю! А эта подколодная гадюка Падрэг исподтишка издевался над ним!!! Подхалим! Склизкая тварь!.. Думаешь, я не понимал?! Ты меня за дурака считаешь?!..

— Если бы не эта подколодная гадюка, тебя бы, да и меня, в живых сейчас не было!

— За это я ненавижу его еще больше!!! — недавняя прострация и отчаяние сменились гневом — неуправляемым, хлещущим, брызжущим через край кипятком, будто взбесившийся гейзер. — Он всегда относился ко мне как к недоумку, а когда отец ударился в свое прорицательство…

— Это не повод, чтобы напиваться в такое время, сын!

— Но такое время, как ты его называешь, длилось уже две сотни лет! И ничего не случалось! Я рвался в бой, чтобы надрать задницу хоть кому-нибудь, но их было не найти!!! Надирское отродье сидело по своим логовам да щелям и носа боялось высунуть!..

— Потому что раньше ты мог дать им отпор!

Лохматая голова опустилась, втянулась в ссутулившиеся вдруг плечи, и огромные руки-лапищи безвольно обвисли по бокам.

— Ты права, мама… — подавленно прошептал Мьёлнир и, словно пьяный, неуклюже опустился на скамейку, и будто стало его меньше, и часть души его и жизни ушла из него с этим признанием, растворилась без остатка и следа в его отчаянии и скорби матери…

— Отец из-за меня пострадал… — тупо глядя в одну точку, монотонным, хриплым от рвущегося на свободу вулкана эмоций голосом заговорил он. — И все остальные — тоже… Я дурак… Большой лохматый могучий дурак… Я должен был тебя послушать… Я должен был не поддаваться на ехидство Падрэга… Я должен был быть готов к сегодняшнему вечеру… Я должен был… Хель и преисподняя!!! Я был должен всем, кто доверился мне и отцу!!!.. А теперь поздно. Падрэг прав: «сила есть — ума не надо», «велика фигура, да дура» — это про меня… Мама, ну почему, почему я сегодня остался жив?!..

— Мальчик мой… Милый мой маленький мальчик… — Фригг поднялась с края кровати, прижала поникшую голову сына к теплой груди обеими руками, и опустила на макушку со слипшимися от чужой крови волосами мокрую от слез щеку. — Бедный, бедный мой мальчик… Бедный мой Рагнарок… Бедные мы все…

Смущенно потоптавшись у порога, непрошенные свидетели семейной трагедии стали тихонько пятиться обратно к двери.

— До свидания… Всего хорошего… Удачи и счастья… — автоматически бормотал учтивые слова Иванушка, а на душе его было темно, холодно и жутко, как в холле павших героев Старкада.

У Олафа было такое лицо, будто всё, произошедшее этой ночью с семьей Рагнарока, случилось с ним лично.

Дрожащие побелевшие пальцы нервно теребили тонкий сыромятный ремешок, невзначай вылезший из кармана.

Адалет нервно переминался с ноги на ногу, замыкая процессию и явно жалея, что не может стать невидимым, или просто бесшумно и незаметно телепортироваться в свою комнату…

Оказавшись у порога, Серафима неуверенно замешкалась.

— Пойдем, Сень, пойдем… — уже ощущая с виноватым облегчением под пятками гладкие камни коридора, супруг потянул ее за рукав, словно маленького потерявшегося ребенка.

— Выходи давай… — зыркнул на нее, словно на единственную виновницу всего происшедшего, сын конунга.

— Девушка, надо знать, когда лучше остаться, а когда — уйти, — насупился озабоченно маг-хранитель.

— Нехорошо мешать чужому горю… — шепнул ей на ухо Иван.

Это и решило будущее Хеймдалла.

— А, по-моему, чужому горю можно и нужно мешать! — упрямо заявила царевна, дернула пойманной мужем рукой, и уверенно сделала шаг вперед.

То есть, назад.

— Сеня!!!.. — ошарашено воскликнул царевич.

Но, как не преградить дорогу решившему прогуляться до ближайшей долины горному обвалу, так не остановить было ее лукоморско-лесогорское высочество, вбившее что-либо себе в голову.

— Разрешите вас побеспокоить, — негромко, но настойчиво проговорила она. — Но у меня есть несколько мыслей, и мне не хотелось бы уходить, не заразив ими других.

На самоуверенную тираду гостьи богиня сердито ответила раздраженным непонимающим взглядом. Но, чтобы смутить Серафиму, нужно было постараться подольше и побольше.

— Сеня!..

— Серафима!..

— Женщина!!!..

Гораздо дольше, и гораздо больше.

— Сам дурак.

Не забыв показать шокированному до глубины своей бесхитростной рыжей души отряжскому королевичу язык, она не спеша приблизилась к богине и осторожно, но твердо тронула ее за плечо.

— Серафима Евстигнеевна!!!.. — кинулся Иванушка к супруге, но Адалет, насупив брови, перехватил его за ремень.

— Погоди, малый. Сдается мне, у ней на уме что-то есть.

— У нее всегда на уме больше, чем у нас всех вместе взятых!.. — то ли с возмущением, то ли с гордостью сообщил спутникам царевич.

— И это радует, — невозмутимо кивнул чародей.

— …Если быть точным, у меня пара-тройка вопросов, — не поведя и бровью в сторону завязавшегося за ее спиной обсуждения ее умственных способностей, продолжила Сенька начатый монолог. — Во-первых. Не в обиду никому будь сказано, но разве такой опытный питух, как Мьёлнир, всегда падал под стол за первые полчаса банкета? Это сколько и чего он должен был выхлебать, чтобы даже не почувствовать падения чуть ли не с потолка? Вопрос второй. Есть ли какое-то особое правило, по которому ваши местные драконы на идиотский вызов придурка с заколдованным мечом отвечают исключительно зубами и когтями, а не струей пламени? Одного точного плевка, или трех неточных хватило бы на приготовление из вашего разумника вполне приличного люля-кебаба. В-третьих. Откуда зоопарк Надира мог узнать о том, что все боги соберутся в эту ночь в одном месте? Расклеенных по деревьям и скалам афиш и объявлений я что-то не заметила. Приглашения им тоже вряд ли кто-то рассылал. В-четвертых. Варги, драконы и великаны всегда так дружат, что даже нападают всем скопом?..

По мере того, как Серафима говорила, слезы высыхали на лице Фригг, а растеряно-подавленное выражение сменялось удивлением, потом недоумением, недоверием, ошеломлением и, под конец, чистейшим экстрактом гнева и ярости.

Умножьте все эмоции на десять, возведите в третью степень, и вы получите то, что происходило в душе у Мьёлнира.

— Где эта мразь?!.. Где мой молот?!.. Я убью его!!! Нет, я придушу его собственными руками!!!.. — взорвался, как вулкан, бог грома и молнии, вскочил на ноги и заметался по комнате, грохоча сапогами по каменным плитам пола и потрясая извергающими молнии кулаками.

Мебель и смертные благоразумно и предусмотрительно отскакивали с его пути и прятались друг за друга.

— Я разорву его на кусочки!!!.. — ревел он, как буря в горах. — Я смешаю его с навозом Слепнера!!!.. Я развею по ветру его…

— На каком основании?

Бурлящая река лавы исступленного негодования молодого бога со всего размаху угодила в океан рассудительности и логики лукоморской царевны.

— Что?.. — замер от неожиданности на половине шага он. — Но разве ты только что сама не сказала?..

— Сказала. Но доказательств-то у нас нет! Если ты сейчас пойдешь и развесишь анатомию этого хитро… мудрого подлеца по всем деревьям Отрягии и Хеймдалла…

— Отличная идея!..

— Спасибо. Но что я имею в виду, так это то, что остальные боги восстанут против тебя. Они дали клятву. И, кроме того, поднимая руку на Падрэга, ты лишаешь их последнего надежного защитника. Он-то, может, и липовый, но угроза-то настоящая!

— Угроза, которую он сам и создал!!!

— Недоказуемо. Пока.

— Они мне поверят на слово!

— С чего бы это? Ты только что подвел их в самый решающий момент, помнишь?..

— Нет, забыл!.. — прорычал сквозь яростно стиснутые от стыда зубы Мьёлнир, втянул голову в плечи и нахохлился, как обиженный воробей.

— Но если мы поведаем им то, что только что сказала нам ты… — не желала отказываться от хорошей идеи богиня.

— Без доказательств это — досужие домыслы обиженного неудачника, Фригг, — с сожалением развела руками царевна.

— И откуда эти доказательства берутся? — нехотя разжав пальцы на рукояти одноименного молота, выдавил Мьёлнир.

— Конечно, можно пойти и спросить обо всем самого Падрэга… — усмехнулась Сенька.

— Ты тоже так думаешь? — обрадовался за ее спиной Иванушка.

— …если мы все хотим навеки остаться в земле Хеймдалла, — кисло договорил за нее Адалет.

— И что тогда нам делать?.. — рассеянно наматывая на палец порядком измусоленный, но еще крепкий ремешок, устремил на царевну беспомощный взгляд рыжий королевич.

— Надо подумать…

Всем известно, что лучше всего думается на сытый желудок[59], поэтому гостеприимная хозяйственная Фригг мановением руки перенесла из кухни стол с остававшимися на нем яствами в спальню, незаметно превратившуюся в штаб-квартиру заговорщиков, и пригласила гостей и сына присесть и подкрепиться.

Чудесным образом разогревшееся по дороге мясо и жареная картошка пользовались ошеломляющим успехом и исчезли со стола в пару минут словно по волшебству.

На предложение запить всё элем Мьёлнир быстро и твердо ответил «нет».

Всего лишь на долю секунды запоздал аналогичный ответ Олафа.

Удовлетворенно кивнув, богиня материализовала посреди стола кипящий лукоморский самовар, шесть фарфоровых вамаяссьских чашек на тонких, как бумага, расписных блюдцах, и принялась собственноручно разливать душистый травяной чай из круглобокого заварочного чайника, вамаяссьским мандарином восседавшего на своем начищенном до золотого блеска медном троне.

С окончанием ужина мораторий на обсуждение создавшейся ситуации был снят, и собравшиеся снова с азартом углубились в энергичную, напряженную, но не слишком плодотворную дискуссию.

Кроме примитивного допроса хитроумного бога разума вариантов у Мьёлнира, его матушки и Олафа, незаметно привязавшего ремешок обратно на темно-рыжую прядь, было очень много, но все они страдали некоторым однообразием[60], и критики Адалета и лукоморцев не выдерживали.

— …Нет, нет и еще раз нет, — в очередной раз на очередное предложение типа «подкараулить этого гада, где никто не увидит, и…» упрямо мотал головой чародей. — Так не пойдет. Ты ж сама говорила, Фригг, что теперь он и остальные боги связаны клятвой, и причинив вред ему, мы обратим на себя всю совместную мощь их возмездия.

— Возмездия не будет, если мы к тому времени вырвем у него это… как его… — Олаф художественно взмахнул рукой перед носом мага, завершив энергичный жест сжатием в кулак скрюченных, словно на горле врага, пальцев. — Признание!..

Фригг вздохнула, недовольно поджала губы и неохотно подтвердила:

— Будет возмездие, мальчик. До тех пор, пока Падрэг не совершит чего-нибудь, направленного против тех, кто присягнул ему, мести не избежать. Таковы условия обета богов.

— Даже если мы его… это?.. — скроил кровожадную мину и многозначительно прищелкнул языком Мьёлнир.

— Тем более, если мы его… это… как ты предлагаешь… сыночка. Таков закон богов.

— М-да… — свирепую честную физиономию бога грома закрыла туча.

— М-да… — погрустнели и все остальные.

— А если бы Рагнарок поправился, это бы изменило существующее положение вещей? — неожиданно полюбопытствовал Иван.

Мать и сын переглянулись.

— Может быть, — наконец, медленно, будто пробуя, не появился ли новый вкус у старых слов, проговорила богиня очага. — Тогда нас стало бы пятеро против семи. И если Падрэг и впрямь так уж сильно рвется к власти, то он попридержал бы свои аппетиты, если бы супруг был жив и здоров…

— Но ведь Нолла сказала, что не может его вылечить? — нерешительно, словно с нетерпением ожидая, что его слова будут опровергнуты, и одновременно боясь не получить желаемого, задал вопрос Мьёлнир.

— Нолла сказала, что у нее недостаточно сил, чтобы вылечить его, не зная всех подробностей о наложенном заклинании, — дотошно возразил Адалет. — И что если бы сил у нее было в десять раз больше, то…

— Она так сказала?! — встрепенулся Мьёлнир.

— Да, — недоумевающе пожал плечами волшебник. — А разве ты не слы… А. Ты не слышал.

— Она и вправду так сказала?..

Не обращая внимания ни на кого вокруг себя, громовержец горящими непонятной надеждой глазами вперился в неподвижное тело отца и в отвратительную, отблескивающую тошнотворной зеленью вещь, лишившую Светоносного, Хеймдалл и Отрягию всего, что было им дорого, один ударом.

— Да, да, сын, она так сказала. А что?

— Граупнер… — глаза Мьёлнира погасли. — Если бы у нас был Граупнер…

— Но Падрэг заявил, что в кольце или нет магии вовсе, или оно связано только с Рагнароком, и больше никто…

— Падрэг дурак!!! — снова взорвался юный бог. — Он думает, что знает всё на свете и всех умней!!! Он думает, что если чего ему неизвестно, то это — чушь драконья!!! Он думает, что если он чего не понимает, то…

— Сын, ближе к делу! — рявкнула Фригг и грохнула кулаком по столу так, что подскочила не только посуда, но и гости. — Что тебе известно про Граупнер, чего не знает даже… Чего не знает Падрэг?

Это привело Мьёлнира в чувство.

— Отец однажды говорил мне. И показывал. В Граупнере нет и не может быть волшебной силы…

— Как?!..

— …потому что Граупнер — это… это как… — Мьелнир замялся. — Как бы объяснить… Отец говорил, что Граупнер — как… как лёд.

— Тает весной?

— Нет!.. Граупнер — это… ну… Ну, вот, к примеру… Если солнечный луч падает на дерево через прозрачную льдинку, говорил отец… то дерево может загореться…

— Фокус!!! — радостно воскликнул Адалет.

— Сам ты — фокус!!! — обиженно рыкнул на мага бог. — Это вы там на Белом Свете фокусы показываете, а мой отец…

— Фокус силы, невежда! — обиженно выпятил нижнюю губу чародей. — Солнечный луч не может заставить гореть даже самую сухую деревяшку, но стоит его сфокусировать — и генерируется пиротехническое экзотермическое явление…

— Значит, если бы у Ноллы было это кольцо, и она смогла бы им воспользоваться, то Рагнарок был бы исцелен за минуты? — уточнил Иванушка, пока окончательно не запутался в выпаливаемых с нарастающей скоростью магом-хранителем волшебных терминах.

— Да, — снова помрачнев, кивнула богиня. — Но весь… э-э-э… фокус… в том, юноша, что его у нас нет. И никто не знает, где оно.

— Мы всё обыскали!..

Приняв слова богини на свой счет, Олаф подскочил с пылающими от бесчестья щеками, едва не опрокинув лавку вместе с Адалетом, и снова многострадальная посуда подпрыгнула вместе с ним.

— Слово воина!.. Всё!.. — горячился он, неистово размахивая руками. — Все восемь дворцов, от подвалов до крыш!.. Сараи, цветники, фонтаны, колодцы… Курятники!!! Свинарники!!! Выгребные ямы!!! Всё и у всех!!!.. Ну, конечно, кроме… э-э-э…

Вспомнив подробности последней экспедиции, все перевели выжидающие взгляды на Мьёлнира.

— Нет его там, — втянув в голову плечи, тускло буркнул тот. — Клянусь головой Падрэга. Нет.

— А это ваше зеркало… — нахмурилась и почесала подбородок Сенька. — Оно ваш собственный дом не показывает тоже?..

На то, чтобы убедиться, что некий хитрый вор не спрятал нагло похищенный артефакт на месте преступления, ушло три часа, четыре человека, два бога и пять сотен цвергов.

— А хорошая были идея, — с сожалением пожала плечами царевна, стряхивая с кожуха паутину чуланов, когда вся компания, придавленная свинцовым чувством очередного поражения, снова собралась у одра болезни Рагнарока.

— Ага… — согласно чихнул Иванушка и поднял в воздух с собственного кафтана серое облачко пыли. — А теперь, когда во всем Хеймдалле и Отрягии не осталось ни одного места, куда бы не могло заглянуть ваше зеркало…

— Почему не осталось? — перестал вытряхивать из буйной шевелюры сухих мух, замер и удивился Мьёлнир. — Осталось…

— Где?!

— Хел.

— Так что ж вы раньше не говорили?!

— Мы не хотели посылать вас к Хель … — виновато порозовела и опустила очи долу богиня домашнего очага. — Мы думали, до этого не дойдет…

— Она так не любит гостей? — усмехнулась Серафима.

— Что вы, наоборот. Она их обожает, — покривил губы в невеселой ухмылке громовержец. — Кто к ней приходил — никого еще не отпускала.

Заседание отдельного чрезвычайного совета смертных продолжалось почти до утра.

Олаф и Иванушка настаивали на том, чтобы, не медля ни дня, лететь в Хел в поисках кольца.

Адалет был однозначно против, тоже не желая терять ни дня теперь, когда новый Верховный бог Хеймдалла, каким бы подлецом он ни был, отпустил их на все четыре стороны.

Масдай и слышать ничего не хотел про хронически затемненные места ниже уровня моря.

Серафима колебалась.

С одной стороны, какое дело было ее разграбляемому необузданными отрягами Лесогорью до того, захватит ли власть в Хеймдалле бог ума, фантазии, благородства, хороших манер, или еще чего-нибудь, для среднего отряга столь же экзотического и нехарактерного?

С другой стороны, лощеный, высокомерно-снисходительный, завитый как девица на выданье пижон не понравился ей с первого взгляда, и насыпать перца ему на хвост, а лучше — под него, ей хотелось не меньше, чем двум их богатырям вместе взятым.

Но с третьей стороны, если с ними в этом Хеле чего случится, или они там задержатся дольше, чем рассчитывают, то на свидание с Гаурдаком могут и не успеть.

Который, с четвертой стороны, может продрыхнуть еще лет семьсот с половиною.

И теперь вопрос для Сеньки стоял так: общественное выше личного, или не очень? И каков во всем этом фактор непредсказуемости?

Когда несколько противоположных эмоций тянули ее, раздирая, как приговоренного угонщика коней, в разных направлениях, решение было одно: прибегнуть к несгибаемой, непобедимой, железной логике и всё тщательно продумать.

Она сосредоточилась, отмела в сторону, как опавшие осенние листья, все чувства, и погрузилась в сияющий холодный мир рационального мышления.

Значит, так.

В основном, всё упирается во время.

Вернее, в его отсутствие.

От этого и будем отталкиваться.

До вычисленной встречи с Гаурдаком оставалось полтора месяца.

Даже чуть больше.

До Гвента — страны под руководством короля Конначты, наследника третьего солдата, выжившего в первом бою с Гаурдаком — на Масдае можно было добраться за неделю. Оттуда до Шатт-аль-Шейха — еще недели три. До Красной Горной страны еще две?.. Или неделя?..

Карту бы…

Стоп.

Не отвлекаться.

Логика не терпит суеты.

Сколько у нас там уже насчитано?

Кхм.

Ладно, еще раз.

Две недели уже прошли. Почти. Чуть меньше. Плюс еще неделя до Гвента. Три недели. Но поскольку там было меньше двух, то и тут, соответственно, меньше трех… Плюс еще три. Шесть. То есть, меньше шести. И это по грубым подсчетам. Может, не меньше. Может, еще меньше. Значит, до Красной Горной страны лёту…

Стоп. Всего-то сколько у нас недель?

Четыре на два…

Восемь?

Но там по тридцать дней, то есть, не восемь, а больше…

Или меньше?..

Так…

Сколько я уже насчитала?

Прошло две недели. Чуть меньше. До Гвента — неделя. Всего — три. И чуть меньше. До Шатт-аль-Шейха — три. Итого шесть. И если до Красной страны две, возьмем по максимуму, то это получается восемь.

Или чуть меньше.

М-да…

По времени-то, вроде как, успеваем.

Но если еще какие неожиданности встретятся — отчего-то мне сердце-вещун подсказывает, что без этого не обойдется — то времени у нас будет впритык. Если вообще хватит.

И тогда будет нам всем хи-хи три раза…

А если Гаурдак не проснется?

Или проспит?

Или он вообще за столько веков помер Адалету и его витязям назло?

Нет, при планировании кампании нельзя исходить из заведомо оптимистических предположений, как говорил Граненыч.

Или какой-нибудь Ямагучи Тамагочи?

Или Карто-Бито?

Ладно, забыли про Граненыча с его авторитетами, принялись рассуждать логически.

Что нам в таких случаях скажет не какой-нибудь ископаемый генерал, а удивительная наука логика про таких моральных уродов, как этот их Падрэг?

Сдается мне, логика говорит, что даже если мне кто-то не нравится, но эта иррациональная неприязнь может помешать большому и важному общему делу…

То к бабаю якорному это дело!!!

— Молодец!!! — восторженно хлопнул огромной ручищей ее по спине рыжий королевич, когда она огласила во всеуслышание свое тщательно продуманное и логически обоснованное решение.

— От молодца слышу, — криво усмехнулась Сенька и вернула любезность.

— Ну, вот. Решились — теперь можно и поспать… — с облегчением огласил итог заседания звучным широким зевком маг-хранитель. — Аж часа три.

— Гут.

Утром, торопливо, но с аппетитом позавтракав на кухне, люди стали грузить на верного Масдая припасы, собранные хлопотливой, так и не сомкнувшей глаз богиней домашнего очага.

Пролетев насквозь холл павших героев — угрюмое, безжизненное место теперь, когда Рагнарок был не в силах ни воскресить своих избранных, ни исцелить раны оставшихся в живых, великолепная пятерка попрощалась сердечно с хозяйкой на пороге дворца и приготовилась ко взлету.

Но Фригг, постоянно озиравшаяся по сторонам, вдруг ухватила поднявшегося было в воздух Масдая за край.

— Погодите. Еще одного забыли, — смущенно произнесла она.

— Забыли?.. Кого?.. — недоуменно переглянулись охотники за Граупнером, на всякий случай пересчитывая свои немногочисленные ряды.

— Меня!!! Меня забыли!!!..

И из полутемного дверного проема, ведущего на узкую лестницу на второй этаж, дожевывая на бегу бутерброд и пристегивая к поясу молот, с топотом и грохотом вылетел Мьёлнир.

— Засоня… — с суровостью, неспособной скрыть истинные материнские чувства, пожурила его богиня.

— Не выспавшийся воин — мертвый воин! — отмахнулся от упрека громовержец, неуклюже чмокнул мать в макушку чепца, и ловко запрыгнул на зависший над пропастью ковер.

— Я бы и сама с вами полетела, — смущенно, словно оправдываясь, проговорила Фригг, — но мужу нужно мое присутствие… и, кто знает, может и защита. Но я буду просить за вас Провидение…

— Спасибо, — торжественно кивнул Адалет. — Мы постараемся не обмануть ваши ожидания, мадам.

— …а пока провожу вас до долины, — слабо улыбнулась богиня и ухватилась за протянутую сыном руку.

Первое, что они увидели перед собой, когда спустились с заоблачного пика Старкада, была радуга.

Стена перламутрового тумана, перегораживая узкую долину, развернулась почти у них на глазах из крошечного серебристого облачка, и из нее, как хвост легендарной жар-птицы, степенно вытекло многокрасочной рекой и уперлось в землю обещанное Падрэгом семицветное коромысло.

— Не соврал, супостат… — чародей со вздохом отвел взгляд от переливающегося всеми положенными спектром цветами оптического явления и грустно уставился на радужный узор Масдая.

— Не соврал… — дивясь такому неслыханному чуду, повторил за ним Олаф.

— Погодите-ка…

Фригг постучала по спине ковра, и тот послушно завис над сверкающим алмазами утренней хеймдалльской росы[61] разнотравьем.

— Видишь?..

Она взяла за плечо сына и указала в сторону радуги и тумана пальцем, обращая его внимание на нечто невидимое человеческому глазу.

— Что еще там? — нетерпеливо нахмурился и прищурился Мьёлнир.

— Гляди внимательней… Не может быть, чтобы мне это померещилось…

— А, может, тебе и впрямь… — заворчал громовержец, горя желанием как можно скорее продолжить путь, но вдруг вздрогнул и едва не прикусил язык. — Хель и преисподняя!!!..

— Ага, не померещилось… — с мрачным удовлетворением проговорила богиня.

— Что?.. Что там?.. Что там такое? — забеспокоились люди.

— Сейчас увидите, — угрюмо пообещала Фригг.

По просьбе ее Масдай завис в полуметре над землей, рядом с приземистыми зарослями кудрявого кустарника.

Богиня спрыгнула, оказавшись по колено в шелковых травах, и принялась быстро собирать что-то с земли, срывать травинки и обламывать веточки с ближайшего куста.

Через пару минут, убедившись, что всё нужное у нее в руках, она принялась за дело.

На краю ковра разложила она широкий лист лопуха и принялась бойко и умело плести из травинок и палочек человеческие фигурки.

В грудь каждой вкладывала она маленький серый камушек.

Скоро четыре человечка с вполне сносным портретным сходством с оригиналами восседали неподвижно на шероховатой поверхности мясистого лопуха.

Богиня повела вокруг себя руками, словно задергивая шторы, и кустарник ожил, вытянулся в рост Мьёлнира, и окружил живой стеной, скрыв от них внешний мир.

А их — от внешнего мира.

Убедившись, что живая изгородь надежно встала на указанное ей место, Фригг взяла в руки дожидающийся ее лист, подбросила вверх, и люди — и даже Масдай — ахнули: в один миг лопух окрасился яркими шатт-аль-шейхскими узорами и вымахнул до размеров ковра. В мгновение ока подросли и порозовели и зеленые травяные человечки.

Оказавшись на высоте, они уселись поудобнее, поджав под себя ноги, и ухватились почти совсем как настоящими руками за края своего транспортного средства.

— Вперед, — шепнула богиня, и лже-Масдай сорвался с места и устремился туда, где в стене перламутровой дымки терялся радужный мост в мир смертных.

Верхушки веток услужливого кустарника поспешно сомкнулись за ними подобно крыше.

— Может, они за нас и с Гаурдаком справятся? — задумчиво предположил маг-хранитель, провожая завистливым взглядом через щелочку в листве быстро растворяющийся в сероватом тумане ковер со всеми его пассажирами.

Ответить никто не успел.

Нежно-серую мглу разорвала ослепительная в своей неожиданности вспышка пламени, потом другая, третья, четвертая, всё ярче и ближе предыдущих, и в лица притаившихся пахнуло смрадом и жаром. С кустов на головы ничего не понимающих зрителей посыпались пожухлые обожженные листья.

Люди невольно присели.

Масдай — добровольно — прилег.

— Что там за ерунда?.. — любопытство побороло страх перед неведомым, и Сенька решилась выглянуть наружу сквозь оставшуюся листву.

И весьма вовремя.

Рассекая голубое утреннее небо как две грязные кометы, из серой, разваливающейся прямо на глазах на неровные неопрятные клочки пелены, над головами укрывшихся в кустах искателей Граупнера, победно трубя и торжествующе кувыркаясь в воздухе, пролетели два дракона.

От радуги не осталось и следа.

— С дуба падали листья ясеня… — заметно побледнев, процитировал присказку лукоморской царевны маг-хранитель.

— На запад полетели, гадины… — сквозь стиснутые зубы заметил Мьёлнир. — В сторону падрэгова дворца…

— Докладывать, что дело сделано, — хмуро предположил Иван.

— В его королевстве каждый получает, что заслужил, — злопамятно припомнил прощальные слова нового верховного бога Олаф.

— Держит наш хитрец обещания, ох, держит, — усмехнулась Фригг. — Желаете поглядеть, что от куколок на листе осталось?

— А разве что-то осталось? — удивилась Серафима.

Богиня подумала и согласилась.

— Пожалуй, что и нет.

Сенька вздохнула.

— Ну, что ж. Что ни делается, всё к лучшему.

— Ну и место ты нашла для упражнений в позитивном мышлении, девушка… — брюзгливо проворчал Адалет, который, судя по выражению его лица, не переставал воображать себя на месте погоревшего кукольного театра.

— Да при чем тут упражнения! — фыркнула царевна. — Весь позитив положения в том, что теперь какое-то время Падрэг будет думать, что имеет шанс встретиться с нами разве что в Хеле!.. Ну, ты понял, что я имею в виду.

— Он хотел отправить нас в Хел. В Хел мы и отправимся, — зловеще повел мощными плечами сын конунга.

— Благодарим вас, матушка Фригг. Теперь мы у вас в долгу, — с чувством проговорил Иванушка, обращаясь к вмиг посерьезневшей богине.

— Провидение поможет — расплатитесь, — с несколько напускной веселостью улыбнулась, собрав в уголках усталых глаз тонкие морщинки, она. — А теперь — вперед, ребятки. Время не ждет.

— А, кстати, где у вас тут Хел? В какую сторону? — приподнялся было лететь, но спохватился и заволновался Масдай.

Фригг спрыгнула на землю и взволнованно сжала в аккуратной пухлой ручке огромную, покрытую шрамами лапу сына.

— Мьёлнир знает. Он всё покажет. Он вас защитит. Удачи вам!

— Спасибо, матушка Фригг!

— Удачи тебе!

— До свидания!

— Мы найдем Граупнер!

— Мы обязательно вернемся!

— Да поможет вам Провидение, милые…

Фригг стояла, прижав руки к груди и провожая тревожным взглядом удаляющегося Масдая, пока он не слился с кружащимися над дальним лесом птицами и не пропал из виду.

Когда различить ковер не смог уже даже ее божественный взор, она вдруг охнула, хлопнула себя по лбу, и поспешила домой, где в спальне висело волшебное зеркало.

Когда различить несущийся к горизонту ковер не смог еще один сверхострый взгляд, Ульг, дух раздора и предательства, вынырнул из-за скрывавшей его груды камней метрах в пятидесяти от убежища сторонников поверженного Верховного, и помчался к своему хозяину.

— Молодец, замечательно сработано… — выслушав доклад, улыбнулся тот. — Следи за Фригг и дальше. Не спускай с нее глаз. Конечно, я полагаю, что сейчас она больше не опасна, но кто знает… Я не любитель подобных сюрпризов.

— А как же этот волосатый выскочка и его сброд смертных?

— За них не переживай. Хель давно уже приготовила любителям совать свой нос в наши дела… встречу с оркестром.

— Но если они найдут Граупнер?..

— Ульг, дорогой, так это ведь замечательно! Раз уж они туда полезли, так найти кольцо — это всё, что от них требуется! В действие вступит третья часть моего плана, и тогда эта волосатая скотина позавидует своему папаше, — добродушно рассмеялся Падрэг и, видя озадаченную физиономию своего порученца, снисходительно похлопал его по плечу. — Найти кольцо — еще не значит вернуться с ним в Хеймдалл. По поводу возвращения гостей у нашей обаятельной хозяйки Хела пунктик, ты же сам знаешь. И, кроме того, вернуться — еще не значит… Впрочем, это уже не твоего ума дело.

— Но если они отыщут там волшебное кольцо, — не унимался недоверчивый дух раздора, — оно предаст им неведомые силы, как намекал покойный… почти… Рагнарок, и…

— Да что ты заладил: кольцо, Рагнарок, Рагнарок, кольцо! — вдруг потерял терпение и раздраженно прикрикнул на своего слугу и шпиона бог. — Пусть найдут хоть три десятка таких колец! Да хоть даже и три сотни! Из таинственного хваленого Граупнера такой же магический артефакт, как из нашего обожаемого Рагнарока — мудрец! Граупнер — это простой кусок железа, украшенный стекляшками! И он, и его обладатель, оба они — ничто, пшик, мусор! Понял? А теперь давай, проваливай, выполняй мой приказ. Если понадобишься — я тебя найду.

— Слушаю и повинуюсь, хозяин.

— И смотри в оба!..

День клонился к ночи.

Небо затянулось грязноватой марлей неопрятных тучек и осторожно, как бы примериваясь, уронило на землю и на Масдая первые легкие холодные капельки дождя.

Не дожидаясь, пока ковер возмутится и во всеуслышание сообщит, что он думает о пассажирах, которым наплевать на его здоровье и относительную влажность, Адалет объявил привал.

— А, может, до Хела уж доберемся? Тут немного осталось. Часа три лету, — не слишком уверенно предложил Мьёлнир.

Люди переглянулись, и Серафима твердо высказала общую, безмолвно объединившую их мысль:

— Если уж спускаться в Хел, так днем.

Громовержец не стал с ней спорить.

Трудно возражать против своего же мнения.

Площадка для ночевки была выбрана наугад: ковер просто спикировал, пробив плотные, как навес, кроны деревьев, и приземлился между двумя кряжистыми дубами. Оглядевшись кругом, путники пришли к выводу, что это место ничем не отличается от нескольких сотен тысяч точно таких же в радиусе двухсот километров, и принялись обустраивать лагерь.

Аккуратно скатав Масдая и укрыв его брезентом, экспедиционный корпус принялся сначала за приготовление ужина, потом за его поедание, и, наконец, за сон.

Первым стоять на часах выпало Иванушке.

Позевывая так, что рот его чаще бывал открытым, чем закрытым, царевич безропотно укрыл Сеньку своим кафтаном и принялся сторожко расхаживать между готовящихся ко сну компаньонов, стараясь пронзить бдительным взглядом полную шорохов и вздохов тьму ночного леса.

Вдруг Мьёлнир, уже спрятавшийся было под своей огромной медвежьей шубой, приподнялся на локте и смачно хлопнул себя по лбу свободной рукой.

— Вот башка дырявая… Иван! Поглянь в том мешке, что мать нам собрала. Там должна быть бутылочка. В ней — ее фирменный отвар. «Вырвиглаз».

Иванушка послушно развязал кожаные тесемки объемистого мешка размером чуть не с Олафа и, подсвечивая себе факелом, заглянул в его внутренности.

— Что за отвар, Мьёлнир? — глухо донесся его голос из чрева бездонного кошеля.

— Отвар — что надо… Как раз на этот случай… — сонно зевнул бог.

— На случай, если мы приземлимся в лесу? — недоуменно оторвался лукоморец от раскопок среди многочисленного и разнообразного съестного, без которого, по понятию богини домашнего очага, войти в Хел и вернуться из него было просто невозможно.

— На случай, если придется не спать долго, — фыркнул бог и зябко поежился. — Ну, нашел?.. Она одна там такая. Коричневого стекла. Горлышко желтым воском запечатано. Нашел?..

— У…гу… — прикрывая плечом разрывающийся в зевке-рекордсмене рот, вынырнул из чрева кошеля царевич с добычей. — Спасибо!

— На здоровье… — зевнул в ответ бог грома, черед которого сменить Иванушку наступал через три часа, завалился на бок и почти сразу же оглушительно[62] захрапел.

Редкие легкие капли так и не состоявшегося дождя таинственно нашептывали их зеленой крыше свою прозрачную колыбельную. Проказник-ветер легкой рукой ворошил молодые шевелюры старых дубов. Сверчал, стрекотал и заливался сладкими трелями полуночных соловьев лес.

Не прошло и трех минут, как у костра, кроме Ивана, ощупывающего строгим взглядом слишком близко подступившие деревья, бодрствующих не осталось ни одной души.

Утро настало незаметно.

Тихонько, чтобы не разбудить спящих товарищей, царевич пробежался по окрестностям, набрал сухих веток, чтобы подкормить подъевший за ночь все запасы костер и начать готовить завтрак.

Первым на запах разогреваемого над огнем жареного поросенка потянул носом и приоткрыл один глаз Мьёлнир.

Второй его глаз при виде открывшейся картины распахнулся в мгновение ока.

— Утро?!.. Ты почему меня не поднял?!

Иванушка пожал плечами.

— После средства твоей матушки мне спать совсем что-то расхотелось. Голова светлая такая стала… глаза не закрываются нисколечко… И я подумал, зачем вас беспокоить? Отдыхайте.

Бог одобрительно хмыкнул и сладко потянулся.

— Ишь ты, надо же, как на вас, смертных это действует… Один глоток — а глаза таращите всю ночь…

Рука лукоморца зависла над кабанчиком.

— Один глоток?..

— Да, — нахмурился Мьёлнир, и тень смутного подозрения зародилась, выросла и осталась на ПМЖ на его помятой со сна физиономии. — Один. Или, лучше, половина.

— А почему ты сразу это не сказал? — с упреком глянул на него царевич.

— А… а ты сколько выпил? — предчувствуя витающий в воздухе ответ, всё же задал вопрос бог.

— Всё, — коротко и исчерпывающе ответил Иванушка.

— ВСЁ? — вытаращил глаза громовержец.

Реальность превзошла его самые смелые ожидания.

Иван смутился.

— Она… эта жидкость… на вкус как вода была… и я подумал, чтобы она подействовала, надо выпить…

— ВСЁ?!..

— И что теперь с ним будет? — встревожено присоединилась к разговору разбуженная минутой ранее запахом подгорающей свинины Серафима.

Мьёлнир запрокинул голову и расхохотался.

— Готовься к тому, принцесса, что глаза по ночам у него не будут закрываться еще с месяц!

Через час пути охотники за Граупнером увидели на горизонте дерево.

Нет, те сотни и тысячи деревьев, что сопровождали их на протяжении всего пути шуршащей зеленою толпой, что шелестели под Масдаем, вздыхая от дуновений нервного капризного ветерка и роняя сухие ветки, были видны давно, и успели не только примелькаться, но и порядком надоесть падким до разнообразия в пейзаже путешественникам.

То, что они увидели, можно было назвать деревом с большой буквы.

То есть, Дерево.

Или даже так: ДЕРЕВО.

Оно возвышалось над своими малорослыми собратьями, как жираф над сусликами, как гора над кротовинами, как великан над цвергами, или, короче говоря, как очень большое дерево над очень маленькими.

Конечно, сначала Серафима решила, что это какая-то башня экзотической формы. Адалет — что гора. Иван — что целый город.

И только Олаф ахнул, восторженно вытаращил глаза, и захлопал себя по ляжкам, словно пытался изготовить полуфабрикат для отбивных.

— Хель и преисподняя!!!.. Это же Иггдрасил!.. Мьёлнир, это ж Иггдрасил!!! Иггдрасил!!! Чтоб я сдох!!!..

— Ик каких сил?.. — непонимающе переглянулись лукоморцы.

— Игг-дра-сил. Дерево Жизни, — укоризненно глянул на чужеземцев отряг, словно они не могли взять в толк, что такое небо, стол или лошадь.

— От него пошли все эти маленькие деревья? — догадался Адалет.

— От него пошло всё — деревья, звери, люди, боги… — азартно принялся за просветительскую миссию, неожиданно выпавшую на его и без того нелегкую долю, сын конунга.

Сенька хотела было озвучить мысль насчет сверхъестественной гениальности гипотезы о происхождении некоторых народов от дерева и далеко идущих последствий сего факта — не со зла, скорее, по инерции — но Мьёлнир ее опередил.

— Под одним из его корней — вход в Хел, — ткнул пальцем он в подножие величественного патриарха зеленых насаждений Хеймдалла.

— И ты даже знаешь, под каким из семи с половиной сотен? — ехидно полюбопытствовала царевна.

— Семь с половиной сотен? Ну, это ты загнула, принцесса, — снисходительно усмехнулся бог. — У Иггдрасила их всего три. Под одним — источник мудрости и провидения будущего Мимнир, чтоб ему заглохнуть… Под другим — вход в горячий Хел, Мусспельсхайм. Туда после смерти попадают великаны и цверги. Там заправляет всем огненный великан Суртр. Под третьим — холодный Хел, Нифльхайм. Человеческий. То, что нам надо.

— Ты там бывал? — практично поинтересовался маг, нащупывая в кармане блокнот и грифель, готовый зарисовывать планы, записывать описания и вычерчивать расположения. — А в горячем? Каковы принципиальные отличия организации…

— Не бывал, — обрубил на корню его надежды громовержец.

— А как же тогда мы найдем там Хель? — дотошно уточнил Иван.

Мьёлнир криво ухмыльнулся в ответ, и пальцы его непроизвольно и нервно сомкнулись на рукоятке молота.

— Главное, чтобы Хель не нашла там нас.

Иггдрасил казался гигантским издалека.

Вблизи он был просто исполином.

Не дерево — целая гора, если бывают горы цилиндрической формы, на вершине которых расположилась крона размером со средний город.

Чтобы облететь Дерево Жизни вокруг, путешественникам понадобилось бы еще часа два.

Чем они сейчас, похоже, и занимались.

— Вот это да… — восхищенно расширив глаза и открыв рот, Сенька глазела на проплывающие над ее головой ветки шириной с реку и листья размером с деревенскую площадь. — Ну, ничего себе…

— У вас, варваров, ничего подобного, поди, нет, — гордо усмехнулся Олаф с таким видом, будто габариты и слава хеймдалльского чуда были исключительно его личной заслугой.

— Ну, у нас, предположим, и получше бывает, — быстро потеряла интерес к дереву-горе и снисходительно скрестила руки на груди царевна. — И повыше, и пошире, и покрепче, и позеленее, и листьев больше, и ветки поизвилистей, и кора… э-э-э… покоричневее…

— Врешь!

— Ха! Эка невидаль! Подумаешь, елки-палки…

— Это не елка, это рябина! — обиженно выпятил нижнюю губу сын конунга.

— С дуба падали листья ясеня…

На это других слов не нашлось даже у Серафимы.

Тем временем Иванушка громко и прочувствовано вещал, дипломатично стараясь заглушить Сенькин скептицизм в отношении национальной гордости отрягов и, на всякий случай, отвлечь от нее внимание отчего-то помрачневшего бога:

— Замечательный экземпляр, превосходный, поразительный, восхити… — он ткнул супругу в бок, украдкой показал ей условный тайный знак, не рекомендующий настраивать против себя союзников[63], и с азартом продолжил: — …восхитительнейший! Как любезно с твоей стороны, Мьёлнир, что ты решил показать нам ваше чудесное дерево Иггдрасил со всех сторон…

Восхваление его, тем не менее, возымело на громовержца, что-то напряженно рассматривающего на проносящейся под брюхом Масдая земле, самое непредсказуемое действие.

— Ты издеваешься?! — вскинулся он, и над головой его сверкнули и метнулись к Ивану две синие молнии.

Но, бросив один-единственный взгляд на честную физиономию заморского гостя, даже кипящий от гнева бог грома понял всю смехотворность своего предположения.

Молнии дрогнули и рассыпались над головой лукоморца на безвредные искры, как бенгальские огни.

— Кхм… Прости, — буркнул бог, и снова хмуро вперился в проносящийся под ними подлесок. — Я не…

— Мы что-то ищем? — сделал смелое[64] предположение Адалет.

— Угадай с трех раз, — огрызнулся Мьёлнир.

— Если ты имеешь в виду вход в Хел, то он, кажется, вон там, слева и немного впереди, — скучным голосом проговорила царевна. — Угадала?

— Откуда ты знаешь?!

— Только что я видела, как какая-то тень скользнула под те деревья и пропала.

— Тень? — переспросил Адалет.

— Тень, душа, призрак — какая разница? — отмахнулась от надвигающегося оккультистского диспута она. — Ну, так нам туда, или мы еще вокруг покатаемся?

Не дожидаясь, пока пассажиры решат, вход там или не вход, а если и вход, то куда и зачем, Масдай заложил вираж и устремился к указанному Серафимой участку разнокалиберного редколесья.

Уже метрах в сорока от цели стало видно, что это — именно то, что им надо.

Раздвигая чахлые елки и квелые палки — под сенью многокилометровой кроны особо не зажируешь — из земли выходил на поверхность огромный бурый корявый корень. Выгибаясь, он образовывал невысокую арку шириной всего в пару метров и метра три высотой, и снова нырял в свою привычную стихию — землю.

Предусмотрительный ковер облетел обнаруженный объект со всех сторон трижды: вход в Хел — это не то место, которое можно было безнаказанно перепутывать с чем-нибудь другим.

Пассажиры в тревожном молчании разглядывали обнаруженной царевной портал.

Со стороны, противоположной путникам, ни корня, ни арки видно не было — просто лес, да и только: редкие ощипанные деревья, муравейник, поваленная сухостоина. Но с другой стороны вход в Хел был именно таким, каким его представляли себе искатели кольца: мрачным, зловещим, холодящим кровь, залитым изнутри непроницаемой для дневного света, почти осязаемой и живой тьмой.

— Таблички не хватает, — первым нарушил тягостное молчание лукоморец.

— Чего?.. — заморгал от неожиданности Мьёлнир.

— Какой еще таблички? — сердито встопорщилась борода Адалета.

— «Оставь надежду всяк сюда входящий», — загробным голосом процитировал пришедшие на ум строки из поэмы Диадента Иванушка.

И заработал сразу четыре одинаково убийственных взгляда.

— Если надо кого приободрить, развеселить или успокоить — теперь вы знаете, к кому обратиться, — ядовито прокомментировала стих классика Сенька.

— Ну, что, может, передумаем? — вопреки совету Диадента не желающий оставлять надежду — хотя бы на благоразумие пассажиров — задал вопрос Масдай.

— Нет, — решительно мотнул лохматой головой Мьёлнир. — Полетели. Прорвемся.

— Прорвемся, порвемся… — кисло вздохнул ковер, пожал кистями и, словно не летел по воздуху, а спускался по лестнице в полной темноте, осторожно, сантиметр за сантиметром, стал погружаться в черный жирный мрак рябиновой арки.

Едва последние его кисти скрылись из царства солнечного света, в воздух, затхлый и безжизненный[65], взвился светящийся белый шар и целое облако шустрых зеленых искр.

— К-кабуча… — прошипел чародей, отгоняя пухлой рукой от лица и волос свое игривое, но назойливое творение. — Еще хуже, чем в Хейердале… Не-ет… Приличному магу ни тут, ни там делать нечего, это я сразу понял, еще когда опозорился с ночным зрением во дворце той сладкой парочки, как же их там звали…

— Убери свою мелкоту. Моего огня хватит, — как мог, утешил его бог.

— И моего кольца, — удовлетворенно погладила серебряную кошку на своем пальце Серафима.

— Сзади света уже не видно… — оглянулся и грустно проговорил Олаф.

— Ничего, прорвемся… — пробурчал Мьёлнир и стал посылать сверкающую сферу то направо, то налево, то вверх, то вниз, не исключено, что в поисках полосатого столбика со стрелкой с надписью «Дорога в Хел. Внимание: одностороннее движение».

— Куда теперь? — нервно поеживаясь и подрагивая всеми ворсинками, сухо поинтересовался Масдай.

Громовержец помолчал, словно надеясь, что кто-то другой ответит на провокационный вопрос их транспортного средства, но, не дождавшись, нервно откашлялся, покрутил головой и неуверенно ткнул пальцем вперед.

— Там должна быть река. Река Забвения, — медленно проговорил он, словно школьник, вспоминающий выученный когда-то давно урок. — Каждая душа, прибывающая в Хел, пересекает ее, чтобы потерять воспоминания о себе, своей семье, соседях — короче, обо всем, что волновало ее при жизни.

— Кошмар… — передернула плечами Сенька.

— А если в нее погрузить живое человеческое существо? — научный интерес заставил волшебника забыть про приставучих светляков и потянуться за записной книжкой.

Бог нахмурился.

— Не знаю. Но, лучше, по-моему, не погружать. И не погружаться.

— Не слишком информативно, — разочаровано поджал губы чародей, но тут же ученую голову посетила иная светлая мысль. — Конечно, можно было немного зачерпнуть и прихватить с собой с целью научных изысканий…

— Нет.

Запрет Мьёлнира был коротким, категоричным, и обжалованию не подлежал.

Как стук захлопнувшейся двери склепа.

Спорить с ним не стал даже Адалет.

Сияющий мяч висел теперь прямо по курсу, озаряя всё в радиусе двадцати метров слепящим белым светом.

Неспешно, но, всё же, быстрее, чем ранее, Масдай продвигался над территорией предполагаемого противника, ощупывая или оглядывая всё вокруг себя неведомыми ни богам, ни смертным чувствами.

Прошло часа полтора, прежде чем волшебник надумал задать громовержцу вопрос, тихо занимавший к тому времени уже всех, включая верного кумиру Олафа:

— А ты уверен, бог, что мы летим в том направлении? Ты упоминал какую-то реку… Склероза, кажется? Где она? Не может быть, чтобы мы ее так незаметно проскочили.

— И не думаешь ли ты, что в холодном Хеле должно быть несколько… э-э-э… похолоднее? — расстегивая ворот рубахи до середины груди, обмахнулся давно снятой шапкой Иванушка.

И, не успел Мьёлнир сообразить, стоит ли ему что-нибудь соврать, или просто нагрубить, к хору сомневающихся присоединился сын конунга.

— Глядите!.. Вон там, на горизонте, что-то красным отблескивает!

Конечно, где тут был горизонт, а где нет, в кромешной тьме подземного царства было разобрать сложно, но в стороне, указанной рыжим воином, мрак и в самом деле окрасился оранжевыми всполохами.

— П-по-моему… — поморщился как от целого литра прокисшего лимонного сока с искусственными подкислителями Мьёлнир. — По-моему, это Мусспельсхайм. Горячий Хел.

— Ошиблись дверью? — с веселым удивлением подытожила Серафима, будто вовсе она к этому и непричастна.

— Ну, что? Обратно летим, или как? — брюзгливо, но с едва заметной тенью воскресшей вдруг надежды выговорил Масдай.

Стиснув зубы и одарив царевну горящим взглядом, громовержец кивнул лохматой головой.

— Назад.

Такого облегчения у ковра не вызвало бы даже одновременное исчезновение всех пассажиров.

Со всего Белого Света.

— То вперед, то назад, то вниз, то еще куда… — ликующе пробурчал он и плавно, но скоро, пока отдельно взятые кандидаты в самоубийцы не изменили своего сумасбродного мнения, развернулся на сто восемьдесят градусов.

Если бы у него были ноги, он пустился бы в пляс.

Или в галоп, что вероятнее.

За неимением таковых ковру пришлось довольствоваться выпавшими на его долю сверхъестественными способностями и развить такую крейсерскую скорость, что пассажиров с него разве что не сдувало.

Торжествовал бедный Масдай еще целых пятнадцать минут.

Когда отрицать очевидное стало уже невозможно даже такому горячему стороннику скорейшего изгнания из Хела, как он, ковер остановился и раздраженно дернул кистями.

— В какую сторону тут у них выход? — мрачно вопросил он.

Неуютное молчание послужило ему ответом.

Впереди, в той стороне, которая еще недавно — по представлению экспедиции — была передом, а равно сбоку, внизу и даже вверху мерцали теперь как усмешливый оскал Мусспельсхайма, вкрадчиво увеличиваясь в силе и яркости и исподволь превращаясь в пламя, неровные оранжевые сполохи.

В подрагивающем ядовитом апельсиновом свете стала видна черная ноздреватая стеклистая земля метрах в десяти под брюхом ковра, местами покрытая, как паршой, таким же остекленевшим и черным, словно пропущенным через мясорубку, кустарником.

— Мьёлнир?.. — неуверенно глянул на своего бога рыжий королевич. — Мы правильно летим?

Невинный вопрос сына конунга неожиданно послужил той каплей, что переполнила плотину.

Громовержец свирепо зарычал, вскочил на ноги, уронив попутно верного отряга на неверного Адалета, и в руках его как по волшебству оказался боевой подарок отца.

— Откуда я знаю!!!.. Куда мы летим!!!.. Как мы летим!!!.. Где мы летим!!!.. Зачем мы летим!!!..

С каждой фразой огромный молот бога вырывался из его руки и синей ревущей кометой несся, прожигая на сетчатке лиловые следы, то к земле, то к невидимому потолку, то в стороны. Ослепительным метеором разрывал тезка бога грома переставшее играть в прятки и окружающее их оранжевое пламя, вздымая черными фонтанами багровые искры и обсидиановые осколки. Но лишь возвращалось чудовищное орудие войны к своему хозяину, как стена огня вздымалась еще выше и рвалась к застывшим потерянно гостям еще нетерпеливее.

— Суртр!!! Выходи!!! Выходи на честный бой!!! Я разможжу твою дурацкую башку!!! Я заткну тебе пасть своим кулаком!!! Я оторву твои…

Перед самым ковром земля вдруг встала на дыбы, фонтаном разбрасывая на все окрестности и посетителей куски смоляного стекла и окаменевшей растительности, и из недр ее с грохотом извергающегося вулкана вырвалось нечто ослепительно-жуткое, состоящее из ярости и раскаленного ярко-белого пламени.

Масдай отпрянул в ужасе, не заботясь о и без того пострадавшем достоинстве бессмертного его пассажира.

Мьёлнир от внезапного рывка не устоял на ногах и повалился на Олафа.

Грозный молот мягко приземлился ему на грудь.

Существо из живого огня выпрямилось во весь свой десятиметровый рост, приставило руку к горящим багровым огнем провалам глаз, разглядывая незваных гостей, и раскатисто расхохоталось, узнав одного.

— Мьёлнир?! Ты?! Ты?!.. Это ты!!!.. Не может быть!!!.. Старина Мьёлнир! Узнаю, узнаю орла по походке!.. Большие кулаки, большой молот, большие речи… А где твоя большая кружка, маленький божок, а? Ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха!!!

— Заткнись!!!

В мгновение ока молот снова вырвался взбесившейся огненной стрелой из рук громовержца и устремился к голове хозяина Мусспельсхайма, но тот бросился на землю, и оружие Мьёлнира безвредно просвистело над его головой.

Ответ ждать себя не заставил.

Воздух вокруг непрошенных посетителей, нахально вторгнувшихся в чужие владения, вспыхнул уже примелькавшимся оранжевым пламенем и собрался в сферу, которая начала медленно, но неуклонно сжиматься.

Что находилось в центре ее сжатия, догадался бы даже слепой Ходер.

— Суртр!!!.. — исступленно ревел Мьёлнир, неистово посылая раз за разом свое оружие в увертливого великана, но, ослепленный окружающим их полымем, не мог поразить быструю, как огонь в степи, цель.

Еще немного, и пышущие жаром стенки пылающей сферы сомкнутся на злосчастных пришельцах…

Иванушка понял: настала пора что-то предпринять.

Он гордо выпрямился во весь рост, быстро присел, уклоняясь от просвистевшего над его головой молота, снова выпрямился, снова присел, спасаясь от молота возвращающегося, выпрямился в третий раз — не так гордо и не так полно и, пока Мьёлнир выцеливал горящим яростью глазом своего противника, выкрикнул торопливо, но что было сил:

— Извините, пожалуйста, уважаемый Суртр, но здесь произошло чудовищное недоразумение! Мы совсем не вас разыскивали! Мы ошиблись Хелами!

— Что?..

Горящая стена вздрогнула и замерла на месте — не продвигаясь, но и не удаляясь.

— Мы страшно сожалеем о том, что потревожили ваш покой, уважаемый Суртр, но дело в том, что сами мы не местные, в ваших краях впервые, и по незнанию вместо человеческого Хела попали к вам!

— Врешь, смертный!

— Он никогда не врет! Не умеет, и обучению не поддается! — засвидетельствовала царевна.

— А так бывает? — опешил огненный великан.

— Очень редко! Единичный случай! Занесен в Красную книгу Белого Света! Под номером один!

— Да?

Стена застывшего в своем продвижении огня разорвалась, и повелитель Мусспельсхайма подошел к Масдаю настолько, насколько ему позволил отшатнувшийся едва не к противоположной стене ковер, и принялся пристально рассматривать занесенный в Красную книгу раритет.

— Хммм… — наконец изрек он с сомнением величиной со Старкад. — Смертный, не умеющий лгать — всё равно, что рыба, не умеющая плавать… Вы бы сами в такое поверили?

— А мы и не верили, — вздохнул Адалет. — Но бутерброд всегда падает хлебом к маслу, веришь или не веришь ты в силу притяжения.

Застигнутый врасплох Суртр испуганно моргнул и задумался над столь глубоким научным заключением на несколько минут, но, потеряв надежду постигнуть всю его глубину и значимость, недовольно повел плечом и фыркнул, разбрызгивая сердитые искры:

— Падает-не падает… Врет-не врет… У меня-то вы чем тут занимались, когда орали мое имя на весь Хел?

— Поняв, что мы вторглись на чужую территорию, мы захотели вернуться к выходу, но не смогли найти его. Я полагаю, что мы просто заблудились. Мьёлнир же отчего-то решил, что это ваши шутки, и рассердился. Видите ли, дело в том, что мы очень торопимся, и не можем терять время.

— И куда это вы так спешите? — оскалился в огненнозубой усмешке Суртр. — Хотя, не говорите. Я сам угадаю. Вы торопитесь увидеть прелестную Хель. Так?

— Так, — стиснув зубы и кулаки, признал Мьёлнир.

Суртр снова расхохотался — будто бревна в очаге начали стрелять.

— Перепутать Мусспельсхайм и Нифльхайм!.. Ха-ха-ха!.. Это ж надо сподобиться!.. Ха-ха-ха!.. Кому сказать!.. Ха-ха-ха!.. Ни смертный, ни бессмертный, ни мертвый, ни живой такого еще не отчебучивали! Ха-ха-ха!.. Это мог учудить только наш сообразительнейший громовержец!.. Ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха!..

— Откуда мне было знать? — готовый затушить взглядом весь горячий Хел, уставился Мьёлнир на Суртра.

— На арке Нифльхайма — табличка! И на ней человеческим языком написано для особо сообразительных: «Оставь надежду, всяк сюда входящий»! Темнота…

— Сам ты — темно… — начал было оскорбленный бог, но смолк на полуслове: то ли оттого, что Сенька наступила ему на ногу и принялась увлеченно вдавливать ее в Масдая, то ли просто понял всю безосновательность такого обвинения в адрес существа, сотканного из огня.

Суртр хмыкнул с превосходством, скрестил руки на груди, склонил голову в лохмах языков пламени набок, и задумчиво уставился на гостей.

— К Хель, говорите, намыливались? Хмммм… И что мне теперь с вами делать?

— Проводить до выхода? — невинно предложил оптимальный курс действий Иванушка.

— Ишь ты, какой бойкий! — снова загоготал великан. — До выхода! А, может, еще и до Нифльхайма вас довести?

— Это было бы очень любезно с вашей стороны, — вежливо согласился лукоморец.

— Любезно… — покачал головой Суртр и заговорил, обращаясь, отчего-то, к Адалету. — Он у вас или хам, или дурак.

— Сам дурак. И хам тоже, — не удержалась Серафима, но мудро позаботилась, чтобы услышал ее только супруг.

Великан на секунду задумался, глаза его вспыхнули коварным огнем, но тут же погасли и прикрылись до тлеющих щелочек, словно давал он понять, что демонстрировать на весь Хеймдалл свои эмоции и мысли было делом таких олухов и простофиль, как Мьёлнир и иже с ним.

— Не знаю, зачем вам понадобилась эта старая кочерга… — проговорил, наконец, он. — Или, может, на самом-то деле, не она вам надобна, а кое-что еще… только не могу даже подумать, что бы это такое могло быть…

Властелин Мусспельсхайма хрипло гоготнул своей многозначительной шутке и, довольный, продолжил:

— … но это не мое дело. Однако водится за соседкой разлюбезной должок кой-какой. И давно я ей обещал, что настанет однажды и мой черед свинью под одеяло подкладывать. А, Мьёлнир? Годишься ты на роль свиньи, или нет?

Чувствуя на своих руках и ногах руки и ноги товарищей по отряду, кипящий гневом и нецензурными проклятиями бог грома в ответ только дернулся, да свирепо прорычал что-то нечленораздельное.

Суртр, наблюдая такую мизансцену и понимая ее значение, удовлетворенно кивнул.

— Молчи, молчи. Это хорошо, что ты язык прикусил, Рагнароков сын. Видать, и впрямь вам приспичило. Значит, перед тем, как дуба дать, вы ей недурственно насолить сумеете.

— Да у нас и в мыслях не было!.. — из приличия, но всё же вяловато для истинного негодования, попытался возразить маг-хранитель.

Суртр его проигнорировал.

— До парадного я вас провожать, конечно, не стану. Чести много. А вот черным ходом, так и быть, проведу. И знайте, мстители народные. Если Хель после вашей смерти будет плевать кипятком мне вслед меньше, чем века три-четыре, я ваши души из ее погреба своими руками выгребу и к себе на сковородку перетащу. И тогда вы добрую тетушку Хель как мамкин пирог вспоминать станете. Это я вам обещаю.

Чтобы добраться до обещанного хозяином Мусспельсхайма черного хода, охотникам за Граупнером пришлось преодолеть, следуя за Суртром, несколько десятков километров над огненным ландшафтом горячего Хела.

Горящие реки, пылающие озера, тлеющие леса, искрящиеся равнины, полыхающие холмы — всё просило если не всемирного потопа, то крупнооптовой партии огнетушителей. Чтобы пропускать в легкие обжигающий воздух, пропитанный дымом и гарью до последней молекулы, искателям кольца пришлось приложить к лицам оторванные от рубах лоскуты и постоянно смачивать их водой из фляжек. Глаза свербели и слезились от обилия летучего и легкого, как снег, пепла. Волосы и бороды, набриолиненные всюду проникающей сажей, почернели и стояли торчком даже у отрягов и Адалета. О том же, что пятеро смелых принадлежали когда-то белокожей расе, не смогли бы догадаться теперь, глядя друг на друга, даже они сами.

Что думал и чувствовал Масдай, они спрашивать боялись: их поношенные и подпорченные за последнее время нервные системы не перенесли бы такого потока нестандартных эпитетов и откровений в свой адрес.

Черный ход, как и полагалось всем черным ходам Белого и Того Света, находился в самом темном и дальнем уголке государства огненного великана.

Пролетев по коридору ущелья, обогнув шкафообразную гору и поднырнув под нависающие антресолями скалистые, капающие в штормившее асфальтовое озеро расплавленным камнем уступы базальтовых утесов, жарено-копченая зондеркоманда чернокожих под руководством главного негра — сына Рагнарока — оказалась перед небольшой, округлой, в потеках лавы, глыбой.

Навалившись хронически горящим, но на удивление телесным и сильным плечом на камень, великан с видимым усилием сдвинул его в сторону и с издевательской ухмылкой и полупоклоном указал обеими руками на открывшийся тоннель.

— Вам сюда. Не пройдет и двадцати минут, как вы окажетесь там, куда так рвались. Конечно, не моего ума дело, чего вы там будете искать, но я бы посоветовал глянуть в первую очередь в руинах Хольмстадта.

— Где?! — подскочил, как облитый битумом, срывая с лица защитную повязку, Олаф.

— Где слышали, — злорадно хмыкнул великан. — В руинах старого Хольмстадта. Пора бы знать, что в человеческий Хел попадают не только люди, но и всё, что с ними связано. В том числе, их жилища. Кхм… Не мечите апельсины перед свиньями… Что-то я с вами заболтался, с невеждами, будто у меня других дел нет… Короче, вам всё прямо, никуда не сворачивая. Летите за огоньком. Там всё сами увидите. Благодарность — при встрече.

И, заливисто хохоча над собственной остротой, понятной только ему самому, Суртр швырнул в открывшийся проход оранжевый шар из жидкого пламени.

— До свидания!.. Спасибо!.. — тем не менее, успел выкрикнуть Иванушка перед тем, как Масдай сорвался с места и ринулся со всех кистей за стремительно удаляющимся и уменьшающимся на глазах огненным колобком.

Когда охотники за Граупнером вылетели, наконец и неожиданно, из узкого извилистого коридора черного хода, похожего больше на готовую сомкнуться на нежданных гостях расселину, чем на открытое пространство, путеводный мячик Суртра превратился в искру, мигнул и исчез.

Скала за их спинами с утробным грохотом захлопнулась.

Масдай остановился.

Пассажиры огляделись.

Тусклый серый свет пасмурного ноябрьского вечера окутывал полузнакомый ландшафт подземного отражения Хеймсдалла и Отрягии. Похоже было, что кроме людей, их домов и прочих окончивших свой утилитарный век пожиток, в холодный Хел отправлялся и умирающий на поверхности день.

Низким потолком нависал над лишенной красок и жизни землей неровный каменный свод.

Вдалеке, безучастно и бесцельно, бродили полупрозрачные тени.

— Люди?..

— Люди!..

— Люди!!!

Вряд ли со дня основания Нифльхайма кто-то из человеческих существ или богов так радовался, попав сюда.

Быстрее всех закончил торжествовать успешное прибытие к цели их экспедиции Олаф.

Он свел к переносице брови, болезненно выгнул губы и принялся настороженно озираться по сторонам, словно в одно время и желая, и страшась увидеть что-то, что интересовало его даже больше злополучного кольца.

— Что он хотел сказать, когда сказал, что здесь есть развалины Хольмстадта? Что мой город сожгли? — недовольно бормотал он, привставая на цыпочки и поворачивая голову то так, то эдак, будто пытаясь заглянуть за тонущий в полумраке лес или выглянуть поверх приземистого, поросшего призрачным кустарником холма. — Или это одна из ваших… как их там… мутафор?.. ментафор?..

— Не лайся раньше времени, — решительно пресек экскурс рыжего королевича в стилистику Мьёлнир. — Найдем — разберемся. Масдай, поднимись повыше. Может, отсюда будет видно, где эти хеловы развалины.

Надежды громовержца оправдались: едва послушный ковер взлетел под каменный небосвод царства теней, как нетерпеливому взору людей и бога открылся город.

Вернее, то, что от города обычно остается, если его сначала тщательно сжечь, а потом растащить транспортабельные остатки в неизвестном направлении, бросив по пути оказавшиеся слишком тяжелыми, или слишком неухватистыми.

Заваленные обломками бывших стен бывшие улицы, сложенные из крупного тесаного камня покрытые сажей и копотью бывшие фундаменты, черные, как головешки, бывшие печные трубы, вздымающиеся одинокими монументами к низкому небу Хела, высохшая, выщербленная чаша бывшего фонтана на бывшей площади…

— Хольмстадт?.. Хольмстадт?.. Это — Хольмстадт?.. — не веря своим глазам, тупо повторял снова и снова сын конунга.

— Может, когда-то давно в вашей столице случился пожар — со всеми городами это случается на том или ином этапе их развития, с некоторыми — даже по несколько раз… — утешающее положил на гороподобное плечо отряга пухлую ручку маг-хранитель. — Но потом ваш город… как его там… на Х… ладно, неважно… потом он был отстроен заново, в таком виде, как сейчас на поверхности, и нет никаких причин беспокоиться, вьюноша.

— Я не беспокоюсь, — сосредоточенно глянул на него с высоты двухметрового роста королевич. — Я удивляюсь. Откуда в Хольмстадте камни? Он же деревянный!

— Откуда в Хольмстадте фонтан, ты не спрашиваешь? — не преминула съязвить царевна.

— А что такое «фонтан»? — не понял ни терминологии, ни издевки воин.

— Фонтан — это гидротехнически-архитектурное сооружение… — радостно было начал объяснять Иванушка.

Но недолго.

— Что такое «гидро» — я знаю, — не дослушав, серьезно кивнул Олаф. — Это такое многоголовое чудище. А что значит «чихнический»?

— Ладно, эксперты-архитекторы, — фыркнула Сенька. — Потом договоритесь. Масдай, давай туда. Проверим информацию вражеского источника.

Подлетев поближе, ковер завис над головами бестолково слоняющихся среди руин и сквозь них фантомов, и пассажиры получили возможность рассмотреть призрак загадочного города как следует.

В отличие от эфемерных теней завершивших свой жизненный путь отрягов, стены и печи завершившего свой жизненный путь города были плотными и реальными. Брошенный Серафимой орех со стуком отскочил от сложенной из бело-голубых чумазых камней трубы камина, задетая Олафом доска загрохотав, повалилась на порог и переломилась надвое, а эхо от падения еще долго гуляло по гулким закоулкам переулков и тупиков.

— Тихо, ты!!! — шепотом, едва ли не громче звука падения обугленной деревяшки и эха вместе взятых, взревел громовержец. — Если нас услышит Хель…

Олаф проворно зажал себе рот ладонью:

— Я молчу…

— У нее такой хороший слух? — практично — и еле слышно — поинтересовалась царевна.

— Не знаю… — таким же полушепотом неохотно признался бог. — Но проверять не хочу…

— А как тогда мы будем искать… кольцо? — осторожно, пока не выяснится главное, выбрал нейтральный термин Иван. — Оно громко на свое имя отзывается?

Мьёлнир поморщился.

— Отец описывал вам его музыку?

— Да. Он сказал, что звук будет такой, словно горный водопад низвергается в горячий Хел, — подтвердил лукоморец.

— Вот-вот. И громкость — соответствующая.

Отряд задумался.

Первый вариант поисков предложил Олаф.

— А, может, она не услышит? — с надеждой сипло прошипел он.

Идея его в широких массах бурной поддержки не нашла.

Второе предложение принадлежало Адалету.

— Надо методично облететь все улицы, отыскивая следы прохождения лица, которое, предположительно, спрятало… кольцо… здесь.

Экспедиция переглянулась, пожала плечами и согласилась.

Поправку ко второму варианту — «если кольцо вообще было положено сюда» — Серафима благоразумно оставила при себе, потому что третьего варианта пока ни у кого не возникало.

Осколки, фрагменты и обломки, усеивающие или загромождающие[66] неширокие улицы города, которого не было, покрывал нетронутый слой девственно ровной пыли, перекочевавшей сюда, не исключено, прямо из Отрягии вместе с покрываемыми объектами. Скучные тени усопших медленно и бездумно проплывали вперед-назад, ни на минуту не останавливаясь, и не поднимая от земли пустого отсутствующего взгляда.

— Не похоже, чтобы тут кто-то проходил, кроме призраков, — после облета очередного квартала нехотя признал Адалет, со сдавленным стоном растирая кулаком и распрямляя затекшую в самые не предназначенные для этого места поясницу. — Никаких следов…

— Никаких следов следов, я бы даже сказала, — ворчливым шепотком уточнила царевна, и с ней согласились все.

— Конечно, можно спешиться и осмотреть все поближе… — неуверенно предложил Иван, но перспектива пробираться через дебри кладбища стройматериалов и сонмы бывших сограждан и подданных не прельстила даже Мьёлнира.

На Масдае повисла унылая тишина.

И тут рыжую голову Олафа осенила еще одна светлая мысль.

— Если бы на месте Хель был я, — скрестив руки на груди, важно и расстановкой проговорил он, — то я бы не в какой-то рухляди на улице, а в своем дворце спрятал Грауп…

Отчаянный вопли пяти глоток «ТССССС!!!» и громыхание тысяч жестяных бочек, до половины наполненных камнями и столкнутых со скалистого уступа прозвучали одновременно.

— Граупнер, тихо, Граупнер! — орал во всё горло Мьёлнир, безуспешно стараясь перекричать самую немузыкальную музыку Белого Света, но не слышал и сам себя.

Ковер метнулся на звук, спикировал, и искатели оказались нос к носу с тем самым бело-голубо-измазанным камином, твердотельность которого проверяла орехом несколько часов назад Сенька.

— Он в трубе!!! — проорал Мьёлнир и, не дожидаясь, пока ковер приземлится, соскочил на покрывающие пол бывшей гостиной головешки и лихорадочно сунул руку в весело резонирующий хелскому грохоту дымоход.

Пальцы его, соскребая сажу, поспешно сомкнулись на злополучной фамильной драгоценности…

— Тихо!!!..

И всё смолкло.

— Ф-фу-у-у-у…. — облегченно выдохнули все как один, и принялись воровато озираться, не привлек ли каменный концерт чьего нежеланного внимания…

Решетку первой увидела Сенька.

— Что это?..

В десяти шагах от нее, в полуметре от края Масдая, из головешек пожарища в темное небо Хела вознеслись ослепительно-черные прутья толщиной в палец и частотой в ладонь.

— Что это…

Метрах в пяти над головами, как раз там, где кончалась труба, прутья плавно загибались в подобие купола, образуя округлый потолок, как в птичьей клетке.

— Что это?!

Под ногами у них, среди останков дома, блеснула такая же гладкая, черная и блестящая, как смола, решетка.

— Не наступай!!! — взревел Мьёлнир, и нога царевны испуганно зависла в нескольких сантиметрах над прутом, который она хотела проверить на прочность.

— Что это?

— Не трогайте!!!

И люди застыли с протянутыми к невесть откуда появившейся преграде руками.

— Что это значит? — устремил вопросительный взгляд на своего бога и кумира рыжий воин.

Даже в постоянном полумраке Нифльхайма было видно, как побелело под слоем копоти лицо бога.

— Это значит… — медленно, как будто через силу, проговорил он, — что мы попались, как маленькие, ничтожные, безмозглые мыши…

Ни крик громовержца, ни ярость его, ни проклятия не напугали бы так Сеньку, как этот тихий, холодный, безжизненный голос.

Если бы души отрягов могли говорить, они, наверное, изъяснялись именно так…

Она почувствовала, как в районе желудка зародилась и стремительно стала разрастаться живая ледышка.

— По-моему, Вань, мы действительно влипли, — медленно проговорила она.

— Я могу попробовать разрубить их, — обнажил Иван волшебный меч и продемонстрировал под горящим завистью взором сына конунга его действие на камнях камина.

— Нет. Это не поможет, — угрюмо мотнул взлохмаченной головой Мьёлнир.

— А твой молот? — вспомнил Адалет.

— Нет.

— А твоя божественная сила? — спросил ковер.

— Нет.

— А кольцо? У нас же теперь есть Г… кольцо! — встрепенулся Олаф.

— Кольцо?!..

Глаза бога грома оживленно сверкнули, он быстро разжал кулак…

Посредине огромной, как обеденная тарелка, ладони лежал тусклый маленький бурый черепок.

— Хе-е-е-е-е-е-е-е-е-е-е-ель!!!!!!!!!..

Когда последнее насмешливо-ехидное эхо исступленного вопля обманутого бога стихло, над мертвым городом воцарилась призрачная звенящая тишина.

— А вот это — конец… — устало опустился на край Масдая громовержец и отрешенно уронил голову на поджатые к подбородку колени.

Бесстрастные и безмолвные души стали не спеша собираться вокруг неприступной тюрьмы незваных гостей Хель, постепенно превращая полутьму вокруг них в призрачное подобие белесого киселя.

— Расскажи хотя бы, с чем мы на этот раз столкнулись, — пристроился рядом с убитым новым поражением богом грома и вытянул из кармана записную книжку и грифель чародей. — Конечно, я про свою магию тут упоминать лишний раз больше не хочу — об усопшей или хорошо, или ничего — но, может статься, сообща мы что-нибудь придумаем, найдем выход, так сказать, из безвыходной тюрьмы силой мысли?

Остальные, угнетенные и подавленные, тоже собрались и молча сели вокруг, тщась отыскать решение проблемы, которой они не понимали при помощи силы мысли, которой у них не было.

— Нет выхода, — угрюмо процедил сквозь зубы бог. — Это не простое железо, или камень, или что вы, смертные, там у себя еще можете изобрести. Это невозможно сломать, разрубить, расплавить или расшатать. Даже прикоснуться к ней — мгновенная смерть. Смерть без возврата.

— А бывает смерть с возвратом? — дотошно уточнил, конспектируя речь бога, чародей.

Мьёлнир пасмурно зыркнул на книжника.

— Не привязывайся к словам, дед. Я имел в виду, что после смерти отряга душа его уходит в Старкад, если это был герой, и пал он с оружием в руках, и сюда, в Хел, если это был какой-нибудь ремесленник, крестьянин, или герой, скончавшийся старым и беззубым в своей постели. Но если смертный или бессмертный хотя бы дотронется до такой решетки, то дни его будут сочтены в тот же миг. И его, и его души.

— Она тоже умрет?! — ужаснулся Олаф.

— Да, — ровно кивнул громовержец. — Потому что это — не ваши елки-палки-железки, смертные. Это — пустота.

— Пустота?! — изумился Иван и принялся оглядывать друзей в поисках поддержки своему недоумению и удивлению. — Но пустота… она ведь нестрашная! Она просто… пустая!.. Как пустая комната, пустой кувшин…

— Пустая голова… — в пространство добавила царевна, но в ответ на четыре убийственных взгляда быстро уточнила: — Это я о себе.

— Пустота эта, и пустота в твоей, чужестранец, комнате — как снежная гора и снежинка… — неподвижно глядя перед собой, на переплетенные в замок пальцы, тихо заговорил Мьёлнир. — Как море и капля… Как березовый лист и Иггдрасил… Она втянет тебя, засосет и разорвет на миллиарды клочков, едва ты прикоснешься к ней хоть одним пальцем… Эта пустота — осколки Гуннингапа, зияющей бездны, бестелесной, но твердой, как самый твердый гранит, или чугун, и из которой в начале времен был сотворен Провидением Белый Свет, и ничто не может противостоять ей.

— Белый Свет был сотворен не Провидением, а… — начал было просветительскую лекцию[67] Адалет, но Сенька своевременно ткнула его в бок кулаком.

— В чужой монастырь со своим самоваром не ходят, — строго прокомментировала она ему на ухо свою попытку членовредительства. — Ну вот какая тебе сейчас разница?..

Волшебник упрямо дернул плечом.

— Любовь к научной истине — вот главное достоинство настоящего адепта магических наук, где бы он ни находил…

— …я тебя знаю…

Бесплотный голос прозвучал в ушах пленников пустоты неожиданно и странно, словно легкий порыв ветра обрел вдруг язык и разум и заговорил.

— Меня? — прекратил спорить и небезосновательно подивился Адалет.

Но сообщение имело другого адресата.

— …и я тебя знаю… — подул, слабо шевельнув волосы на грязных нахмуренных лбах, еще один ветерок.

— …и я…

— …и я…

— …и я…

— …ты — Мьёлнир…

— …бог грома и молнии…

— …Мьёлнир — громовержец…

Мьёлнир-громовержец приподнял голову и с подозрением прищурился на гипнотизирующе колышущуюся по ту сторону решетки массу цвета разведенного молока.

— Кто это? Шпионы Хель? Пришли поглазеть? Поиздеваться над дураком? Позлобствовать? — свирепо оскалился он, и рука его сама потянулась к рукояти тяжелого молота.

— …нет…

— …нет…

— …нет, что ты…

— …я не могу издеваться над тобой…

— …никогда…

— …ни за что…

— …ведь ты — Мьёлнир…

— Да, я Мьёлнир, ну и что! Какое вам дело?!.. Проваливайте отсюда!.. Пошли прочь!.. — свирепо прорычал бог и грохнул кулаком по земле.

Но тени, казалось, не слышали обидных слов, и призрачный ветерок продолжал шелестеть, гладя пылающие щеки и перебирая струны стонущих душ.

— …я помню тебя, Мьёлнир…

— …когда три недели не было дождя, стояла жара…

— …и посевы наши засыхали на корню…

— …наша деревня помолилась тебе…

— …а утром пошел дождь…

— …когда осенью вдруг после дождей ударили морозы…

— …и озимые наши могли померзнуть…

— …мы попросили тебя…

— …и за одну ночь выпало полметра снега…

— …он укрыл наш овес…

— …а весной он взошел дружно, и урожай был — сам-пят…

— …когда мы не успевали собрать посеянное, чтобы заплатить подать ярлу, моя семья обратилась к тебе…

— …и над поместьем ярла на неделю зарядили ливни…

— …он и его сборщики податей тонули на дороге в грязи…

— …а у нас было сухо…

— …и мы успели собрать весь ячмень до колоска…

— …а помнишь, однажды после дождика летним вечером на рощу опустилась стая саранчи…

— …утром они могли перелететь на наши поля…

— …и тогда погиб бы труд всего лета…

— …а мы пошли бы по миру…

— …но мы молились тебе, и принесли в жертву петуха…

— …а ночью молния ударила в сухостоину в роще…

— …и вся роща сгорела…

— …и саранча с ней…

— …а помнишь…

— …а помнишь…

— …а однажды…

— …а когда-то…

Один за другим и все вместе, то дополняя, то перебивая друг друга, тени шептали, говорили, кричали о том, что произошло десять, сто, триста, пятьсот лет назад, и голова строптивого бога поднималась всё выше и выше, а глаза начинали подозрительно блестеть.

— Они узнают его?..

— Они говорят?..

— А разве они могут?..

— А как же река Забвения?..

Изумлению злосчастных искателей Граупнера, позабывших под бесконечное перечисление дел сурового громовержца свою беду, не было предела.

Но больше всех поражен — причем, в самое сердце — был Олаф.

Его идеал, его идол, его божество, бесстрашный рубака, бесшабашный задира и бестрепетный храбрец, оказался тайным покровителем каких-то земляных червей, позорящих имя настоящего отряга?!..

— Мьёлнир?.. Это правда?.. Они и вправду?.. Ты взаправду?.. — только и смог потеряно, жалко выговаривать он, не в силах даже начать формулировать страшное обвинение дважды поверженному у него на глазах кумиру.

— Да, — гордо распрямился и кивнул сын Рагнарока.

— Мьёлнир… Но это же… они же… они же простые крестьяне!!!..

— А ты — простой дурак!!! — неожиданно рявкнул бог, и сын конунга отшатнулся, споткнулся и хлопнулся задом на обломок кирпича.

Лукоморцы и маг с трудом оторвали глаза от подошедших почти вплотную, но не касающихся зловеще поблескивающих черных прутьев призраков, окинули взглядом ставший им тюрьмой мертвый город, и ахнули.

Со всех сторон, насколько хватало глаз, к месту их заключения устремлялись безучастные ранее обитатели Хела.

— Их тысячи… сотни тысяч… — с благоговением прошептала Серафима. — Или даже миллион…

А голоса из-за решетки тем временем становились все громче и громче, бестелесная масса увеличивалась, росла, напирала…

— Не приближайтесь к решеткам! — вскочил, оборвав было робко умолкших призраков, бог, но через секунду шорох потусторонних голосов, то усиливавшийся, то затихающий, как шум набегающей на берег волны, всколыхнулся.

— …не волнуйся, Мьёлнир…

— …это всего лишь пустота…

— …как пуста комната…

— …или кувшин…

— …или голова…

— …а пустоту в горшке ли…

— …в комнате ли…

— …и даже в голове…

— …всегда можно заполнить…

— Но как?!..

— …просто…

— …просто…

— …просто…

— …просто…

Колышущаяся стена призрачных тел вдруг дрогнула, подалась вперед, и, один за другим, тени давно забытых земледельцев, тех, кого надменные работники меча и топора считали немногим выше кротов и жужелиц, с кроткими улыбками на усталых лицах объяли злобно поблескивающие им навстречу осколки вечной пустоты.

— Нет!!! Не делайте этого!!! Не надо!!! Не надо!!! Прошу!!!..

— …Мьёлнир…

— …пустяки…

— …ты помог нам…

— …а теперь мы можем помочь тебе…

— …это — наша благодарность…

— …наше спасибо…

— …ведь больше мы ничего не можем для тебя сделать…

— …а ты живи…

— …помогай нашим детям…

— …и внукам…

— …и правнукам…

— …им ведь так нужен дождь в засуху…

— …и снег в морозы…

— …и кто-то, кто смотрит на тебя сверху…

— …и кому не всё равно, сожрет ли твои посевы саранча…

— …прощай, Мьёлнир…

— …прощай…

— …прощай…

— …прощай…

Словно объятый безумием, как раненый лев, Мьёлнир рычал и метался вдоль прутьев клетки, будто желая одной силой воли и мысли разорвать их, схватить тех, ради которых он жил, остановить, уберечь, спасти, но, каждый раз, когда руки его приближались к зловеще сияющим мраком и смертью решеткам, что-то останавливало его, и он, отпрянув, кидался к противоположной стенке, и всё начиналось сначала.

Тихо шелестя слова благодарности и прощания, безымянные тени безвестных людей десятками, сотнями и тысячами безмятежно уходили в сочную тьму, словно в открытые двери, исчезая, улетучиваясь, растворяясь там навсегда, и злобно щерящаяся ядовитым блеском пустота медленно тускнела, меркла и бледнела…

Под конец громовержец уже не бросался от решетки к решетке, но неподвижно стоял посредине, провожая дрожащим невидящим взглядом уходящие в холодное небытие души тех, кто любил его, и кого любил он.

Десятки…

Сотни…

Тысячи незаметных людей, для которых он был единственным небесным защитником и радетелем …

Десятки тысяч людей, ради которых он жил, и ради которых должен остаться жить.

Сотни тысяч таких разных и таких одинаковых в своем порыве душ с последней улыбкой своему богу навечно вошли в зияющую пустоту, по доброй воле оставив после себя лишь короткую вспышку да память…

И Гуннингап сдался.

Потерявшие блеск и ауру опасного зла решетки вдруг покачнулись, как травинки на ветру, стали на мгновение беглой серой тенью… и пропали.

Окруженные со всех сторон изрядно поредевшим сонмом призраков, неподвижно стояли люди и бог.

— Спасибо… — первым нашел слова — единственное слово, которое он мог сейчас сказать, не опошлив, не приземлив, не спугнув всё прекрасное величие момента, Мьёлнир. — Спасибо… Спасибо… Спасибо…

Протянув руку, словно для рукопожатия, сделал он шаг вперед, и остановился напротив бесцветной колышущейся под неосязаемым ветром толпы теней.

— Спасибо… — хрипло повторил он и мазнул утыканным заклепками наручем по глазам, царапая покрытые копотью Мусспельсхайма щеки. — Клянусь… Я… сделаю всё, что в моих силах… чтобы надрать задницу этому ублюдку Падрэгу и его сброду… И я обещаю… что буду заботиться и беречь ваших детей и внуков… как берег вас.

— …удачи тебе, Мьёлнир…

— …успехов…

— …пусть у тебя всё получится…

— …добрые боги да пребудут с тобой…

— …да поможет тебе Провидение…

Шепча неслышно прощальные слова и благословения, души стали поворачиваться, чтобы уйти.

С почти невыносимым стыдом чувствуя себя какой-нибудь снарядо-стрело-ядронепробиваемой бронированной леди, последней бессердечной неотесанной чуркой, пьяной обезьяной в музее фарфора, Серафима залезла на обломок фундамента, привстала на цыпочки и прошептала на ухо погруженному в какой-то свой, теплый и далекий отсюда мир, богу:

— Спроси у них, где Хель, и не видели ли они кольцо…

Через полчаса экспедиция в сопровождении почетного эскорта из десятка обитателей Нифльхайма приземлилась у дворца повелительницы холодного Хела, временно выбывшей в неизвестном направлении вчера вечером[68].

Последними словами напутствия отважным охотникам за ускользающим кольцом было сообщение о том, что кольца никто из призраков не видел, и не знает, о чем идет речь, но, поскольку за последние… шесть дней?.. сорок недель?.. восемь лет?.. пятнадцать веков?.. на территории Хела, где обретаются тени, хозяйка его замечена не была, то единственным местом, если кольцо вообще скрыто здесь, может быть только ее дворец.

Пожелав успехов, духи отхлынули от убийственно-мрачного черного строения, известного в узких кругах — с первого по десятый — под названием личной резиденции владычицы Нифльхайма.

Если бы кто-нибудь попросил Сеньку найти для представшего перед ними подземно-архитектурного явления подходящее сравнение, то, не задумываясь ни на секунду, она привела бы в пример картинку, виденную ей однажды в иллюстрированном подарочном издании «Приключений лукоморских витязей», принадлежащем ее супругу. На цветной гравюре, представляющей дом бабы-яги, художник, пожелавший остаться неизвестным[69], изобразил ужасное — по своей безвкусице и вычурности — жилье лесной пенсионерки. Сруб скромного обиталища состоял из берцовых костей — по-видимому, динозавров или мамонтов, потому что людей с костями таких размеров в природе не существует. На коньках скалили зубы черепа размеров, соответствующих бревнам. Рамы окон были хитроумно сложены из тазовых костей, крыльцо — из ребер, наличники — из больших и малых лучевых. Прочая анатомия неизвестных науке существ, пошедших на постройку, была изобретательно употреблена вокруг по хозяйству.

Теперь, чтобы получить представление о дворце Хель, надо было всего лишь представить, что заказ на его проектировку был отдан тому же зодчему, что уже поглумился над бедной беззащитной лукоморской старушкой[70].

Медлить и скрываться пятеро смелых в этот раз не стали, и с порога рассыпались по мерзковатым костяным комнатам и залам, выкрикивая имя кольца.

Отозвался Граупнер только на третьем этаже, в помещении, которое при известном извращенном воображении можно было назвать будуаром.

— Сюда, Мьёлнир, он здесь, я нашел его! — закричал во всю ивановскую обнаруживший пропажу царевич, как будто весь дворец и половина Хела уже не были оповещены о сем знаменательном факте.

— Граупнер, тихо! — строгим голосом скомандовал моментально подоспевший громовержец, загребая вновь обретенное кольцо огромной лапой с кривоногого[71] туалетного столика.

Музыка смолкла.

Но пуганая ворона на молоко дует, как любил говаривать Шарлемань Семнадцатый, и Мьёлнир нетерпеливо надел на мизинец правой руки долгожданную находку.

Кольцо с трудом дошло до второй фаланги и напрочь застряло.

После пяти минут усилий, достаточных простому смертному, чтобы расколоть и распилить десять кубометров дров, стало ясно, что проще поменять местами холодный Хел и горячий, нежели натянуть кольцо на палец на шесть размеров больше.

Сдавшийся с сердитым вздохом и изысканным набором ругательств бог сердито нахмурился, прищурился, и столик вместе с кремами, духами и зеркалом в угадайте какой оправе испарился в облаке жирного черного дыма.

— Оно? Действует? — скорее для проформы, чем из тупости задали вопрос люди и, получив утвердительный ответ, заулыбались, заколотили друг друга по спинам и плечам, и, не переставая возбужденно переговариваться, вместе направились к парадному выходу, туда, где на мощеном черепами дворе ожидал их верный Масдай.

Довольно взвесив на ладони вожделенный артефакт, Мьёлнир завернул его в тряпицу и тщательно упрятал за пазуху — поди теперь, укради.

— Ну, что? Теперь домой?

— Домой, — удовлетворенно ухмыльнулся бог. — И как можно скорее. Отец нас уже заждался.

— Ну, и Падрэг, конечно, — усмехнулась царевна, и отряд продолжал путь уже под ураган острот в адрес коварного разумника и его прихлебателей.

Не доходя до главной лестницы, ведущей на второй этаж, Серафима вдруг споткнулась, покачнулась и медленно осела на покрытый не-дай-бог-узнать-из-чего ковром пол.

— Сеня?!.. — тревожно вскрикнул Иван, бросился к ней…

И повалился сам, запнувшись о чародея: старик рухнул сразу и без предупреждения.

— Ада… — едва успел начать лукоморец, как с ужасом увидел, что рядом с ним повалился, как убитый, выпустив из рук топор, Олаф, а следом за ним с закрытыми глазами и кротким выражением на чумазом лице растянулся поверх отряга Мьёлнир.

— Кто здесь? — царевич выхватил меч, дико оглянулся, готовый к бою не на жизнь, а на смерть с любым противником — вперед-назад, вниз-вверх, вправо-влево…

— Выходи!!!..

Тишина была ему ответом.

Умудряясь не спускать глаз со всех направлений одновременно, царевич подбежал к бездыханному телу супруги, опустился на колено, приложил ухо к груди…

И обнаружил, что тело было вполне дышащее: ровно, глубоко и спокойно, словно…

— Сеня? Ты спишь? — испуганный и озадаченный, Иванушка лихорадочно принялся рыться в памяти на предмет первой помощи при внезапном засыпании потерпевшего.

Самый простой и эффективный прыгнул на ум самым первым.

— Тебя поцеловать?

— Нет, начни со стариков и детей…

Сенька приоткрыла один глаз, потом другой, потом озадаченно поморгала ими и села.

— Что это было?.. Чего это я вдруг?..

— Не знаю! Ты ни с того, ни с сего покачнулась и упала… И они… тоже…

Один за другим, павшие искатели Граупнера стали приходить в себя, подниматься и задавать друг другу одинаково глубокоинтеллектуальные вопросы. Не получая, однако, на них ответа, но и не чувствуя никаких последствий и осложнений, кроме пары-тройки синяков в наиболее чувствительных местах, они пожали плечами, отряхнули с одежды пыль, сажу и копоть на бело-желтые полы, и продолжили путь вниз.

Но, не доходя до второго этажа, Серафима снова упала.

Правда, на этот раз причина была вполне прозаичная и материальная: ей в спину ударилось существо, похожее на крота, но с ногами, как у зайца, с совиными глазами, и размером с большую собаку. На кончиках пальцев у невиданной зверушки были крючковатые стальные когти.

Готовый к сюрпризам Иванушка свирепо взмахнул мечом и рассек агрессивную тварь напополам.

Клинок прошел сквозь нее, как сквозь кисель, отрубив попутно кусок стены и перила.

Тварь же, не замечая того, что с ней только что сделали, подскочила на упругих лапах с пола в первозданном виде и азартно набросилась на намеченную ранее жертву.

Царевна уже вскочила на ноги и стояла с оружием наготове, но ее снова опередили: посох, топор и даже молот обрушились почти одновременно на голову злосчастного прыгуна…

С одинаковым успехом.

Вернее, с полным отсутствием такового.

Лезвие меча Серафимы чиркнуло по лапам и брюху зверя, и тот повалился, покатился вниз по ступенькам, кувыркаясь и мерзко завывая.

— Чего ему от тебя надо? — недоуменно нахмурился Мьёлнир.

— А пень его знает… — с искренним недоумением вытянулось лицо царевны.

— И кто это? — с любопытством потянулся за блокнотом маг-хранитель. — Никогда не встречал ничего подобного, хотя некоторые исследователи утверждают, что в Нени Чупецкой…

— Какое-то порождение кошмара… — брезгливо попинал успокоившееся и упокоившееся у подножия лестницы маленькое чудище Олаф.

— Точно! — радостно прищелкнула пальцами Сенька. — Кошмара! Я как-то недавно, с месяц назад, или чуть больше, такое чучело во сне видела! Будто пошла я в лес — собаку пропавшую искать, заглядываю в дупло…

— Твоя собака любит прятаться по дуплам? — невинно уточнил Олаф.

— У меня вообще нет собаки, — окатила рыжего воина ледяным взглядом царевна и продолжила, как ни в чем не бывало: — …только оно, это стархолюдие, не одно было, их там пряталось не меньше полусотни, наверное, и как начали они все оттуда выскакивать, как начали выпрыги…

Чем закончился сон Серафимы — вопрос так и остался открытым, потому что в эту секунду на увлеченно слушающий о чужих кошмарах отряд обрушилась из ниоткуда волна своих собственных монстров.

— Берегитесь!.. — только и успела выкрикнуть Сенька, как, толкаясь и огрызаясь друг на друга, на спутников набросились такие твари, от которых простые исчадия хела бежали бы, поджав хвосты, жала и щупальца.

— Спиной к спине!!! — проревел Мьёлнир, и люди последним отчаянным усилием успели сдвинуться в оборонную формацию и встретить лавину клыков, рогов, когтей и жвал сталью и — в случае Адалета — слоновой костью.

Неописуемые монстры всех размеров, расцветок и покроев выскакивали из-под лестницы, вылезали из стен, выпрыгивали из закрытых дверей, сыпались с потолка и тут же набрасывались на притиснутых друг к другу в зале второго этажа нарушителей спокойствия и границ Нифльхайма.

Иванушка оказался между чародеем и отрягом, кинжал и меч наготове.

Вот из яростно пихающей, роняющей и грызущей ближнего своего толпы монстров вырвался бегемот на мускулистых паучьих лапах и кинулся на мага, щелкая коротким зубастым клювом. Искусный взмах Иванова меча должен был отделить зубы от клюва, а клюв — от чудища, но чудесный клинок снова прошел сквозь атакующего урода как сквозь воду, и оставил Адалета с ним один на один.

В порыве добраться до сына Гуннара, прямо на меч лукоморца прыгнул светящийся оранжевым рогатый волк… и снова чудовище и царевич будто оказались в разных измерениях. Хищные челюсти зверя вырвали клок куртки отряга перед тем, как тот развалил его надвое молниеносным ударом топора, заодно сбив шапку и едва не лишив головы Ивана.

Молот громовержца метнулся в накатывающийся на него горящий камень с отверстой пастью, взорвал его на мелкие кусочки, но, возвращаясь, безвредно просвистел сквозь рвущегося к Серафиме под копытами фиолетового дождевого червя очередного человекоядного кротозайца.

— Кольцо!!! Мьёлнир, примени кольцо!!! — отчаянно выкрикнул Иванушка, но бог грома, занятый с навалившимся на него огнедышащим великаном, только яростно прорычал в ответ: секунда, потраченная на извлечение артефакта, могла стать последней секундой его жизни.

Извернувшись, царевич ухитрился ударить нападавшего в колено острием меча, чтобы бог смог дотянуться до кольца, но, как и прежде, ни великан, ни он сам ничего не ощутили и не заметили.

Рыла, пасти, иглы, когти, шипы, бивни, зубы, слизь, стрекала, шкуры, чешуя, дубины и камни — всё смешалось вокруг медленно сжимающегося кольца постепенно выбивающихся из сил, израненных людей и громовержца, в то же время показательно игнорируя лукоморского царевича, а его выпады и удары приносили им не больше вреда, чем тени, или ветру, или воде в реке.

Всё это с каждой минутой напоминало больше всего какой-то страшный сон.

Кошмар.

Кошмар?..

Иван бросил меч в ножны, сунул кинжал за голенище, отошел в сторонку, свободно проходя сквозь тела самых жутких монстров, и задумался, обхватив голову руками.

Если это и впрямь ожившие кошмары, как признала своего Серафима, то не может ли это быть как-то связано с происшествием на третьем этаже? А если это была не непонятная случайность, а ловушка Хель? Если они там не просто упали без чувств, а уснули? А из спящего подсознания, или где там у людей и богов рождаются и живут кошмары, магия Хель извлекла чудищ и бросила их на нас? Причем каждый может поразить только своего! И то же самое — про чудовищ: каждое нападает только на своего… родителя?.. прародителя?.. А на меня никто не обращает внимания, потому что моих там нет, потому что я не уснул, потому что вчера я, спасибо заботливой Фригг и забывчивому Мьёлниру, выпил пол-литра «вырвиглаза»!

Была бы еще от этого какая-то польза другим!..

Их чудовищам нет ни конца, ни края, а я для них всё равно, что не существую, я ничего не могу сделать, ничего, ничего!..

Нет, надо думать, думать, думать! Иначе так мы простоим тут до возвращения Хель!..

Если доживем.

Но что делать?!..

Перебить их невозможно, сбежать, напугать, разогнать — еще невозможнее…

Разбить чары?

Кхм.

Перехитрить?

Кхм-кхм.

Но что…

Масдай!!!

Надо пригнать Масдая, забрать всех, и просто улететь — слава Богу, крыльев ни у кого из кошмаров нет!.. Доберемся до границы с Хеймдаллом, и заклятье Хель рассыплется там само по себе. Наверное. Но проверить стоит.

Эту мысль Иванушка додумывал уже на бегу.

С грохотом промчался он вниз, оскальзываясь на гладких костяных ступенях, выбил плечом замешкавшуюся дверь, вырвался во двор…

И остолбенел.

По отчаянно вопящему и размахивающему кистями ковру ползало стадо моли величиной с курицу и ее личинки с батон вареной колбасы.

Сквозь прогрызенные дыры просвечивали кремовые куполы черепов брусчатки.

— Масдай!!!..

В три прыжка, на ходу выхватывая меч, Иванушка достиг поедаемого заживо друга, яростно взмахнул клинком, рассекая прожорливых насекомых так и эдак… и со стоном опустил руки.

На моль его появление произвело не больше впечатления, чем на мостовую, на которой лежала обреченная жертва.

Иван заскочил на ковер, упал на живот, уцепился за край и проорал:

— Масдай, вверх и покрутись — может, они свалятся!..

После минуты высшего пилотажа с ковра свалились только двое: сам Иван и мешок с продуктами.

Оставшийся без человеческого присутствия Масдай бессильно рухнул рядом, стряхнув на мгновение потерявшую ориентацию в пространстве моль.

У личинок таких проблем не возникло.

— Иван, Иван, Иванушка, помоги мне, помоги, пожалуйста, спаси меня!.. Ты же всегда был хорошим мальчиком, ты не сорил, не ронял пирожки, не крошил печенье, не проливал чай!.. Ты умный, ты читаешь много, у тебя самая хитрая в мире жена, придумай же что-нибудь, умоляю тебя, придумай!!!..

С остервенением отчаяния набросился царевич с кулаками на отвратительных белых червей, но все его удары пролетали насквозь, словно это не они, а он сам был из своего собственного кошмара, где хотел, и не мог помочь тому, кто спасал его собственную жизнь не один десяток раз…

Кошмар.

Кошмар!!!

Не соображая толком, что делает, ибо времени с каждым промчавшимся мгновением у него и друзей становилось всё меньше и меньше, Иванушка кинулся к развязавшемуся при падении мешку и лихорадочно принялся вытряхивать его содержимое на площадь.

Хлеб, мясо, масло, туес с молоком, кузовок с остатками яиц, картошка…

Подхватив Масдая за кисти, он быстро подтащил его к месту последнего упокоения их припасов и принялся за дело.

Первыми в ход пошли яйца: бренные останки двух десятков отборных диетических были вывалены на охнувшего от изумления и возмущения Масдая и спешно размазаны по всей поверхности.

Потом настал черед масла: растаявший в горячем Хеле и подмерзший в холодном уродливый кусок на полтора килограмма был распределен по шатт-аль-шейхскому орнаменту не слишком равномерно, но добросовестно.

Далее последовало молоко, сухари, грудинка, шаньги…

Отчаянный вопль Масдая «Ива-а-а-а-а-ан!!!..» разорвал, казалось, пространство и время, воздух Хела заколебался, зарябил, дрогнул, и из вечной предзакатной тьмы на глазах у потерявшего уже надежду царевича материализовался его двойник — с бочонком подсолнечного масла и мешком соленой селедки в руках.

Торжествующе ухмыляясь, доппельгангер отшвырнул в сторону продукты, выхватил меч, и со всей нерастраченной яростью и пылом невостребованного возмездия обрушился на ничего не подозревающих личинок и мотыльков, увлеченно набивающих бездонные чрева мохером.

Через полминуты с насекомой напастью было покончено.

— Иван?.. Иванушка?.. Иван?..

Если бы мог, старый ковер бы прослезился.

— Иван…

Близнец лукоморца виновато улыбнулся, упал на колени, принялся было шапкой отчищать причиненный оригиналом ущерб, но мигнул в воздухе пару раз… и исчез.

Иванушка в роли чьего бы то ни было кошмара — нелепость такого предположения понимал даже полусонный разум ковра.

— Иван… Иван… Иван…

Царевич запрыгнул на перемазанную спину ковра и ткнул пальцем туда, откуда доносись слабеющие крики и вопли постепенно проигрываемого сражения.

— Масдай, скорей, там наших бьют!..

— Наших бьют!!!

Радостно взревев, ковер взвился ввысь, спикировал в окно второго этажа, разнеся вдребезги слюдяное стекло, сгреб сбившуюся и выбившуюся из сил кучку осажденных у стены, и под исступленные завывания оставшихся вдруг ни с чем чудовищ вылетел на волю.

Визжа от бессильной злости, монстры повыскакивали в окна и двери, но достать мчавшийся в двадцати метрах над землей ковер на мог даже трехголовый черный великан на ходулях.

Опешившие поначалу от такой развязки, жертвы кошмаров быстро поняли все преимущество нового положения.

— Ага, съели!!!..

— Взяли!!!..

— Подавитесь нашим братом!!!..

— Зубы обломаете!!!..

— На тебе, на тебе, на, на, на!!!..

Заметив, что преследователи приотстали, отряд снизился и подхватил у развалин Хольмстадта заметившую их пару душ.

— В какую сторону выход? — торопливо спросил Мьёлнир.

— …туда…

— …никуда не сворачивайте…

— …там будет река…

— …на другом берегу — Врата…

— …на них — табличка…

— Знаю, знаю, — сконфужено перебил бог, опустил обитателей Нифльхайма на землю, и под разъяренное подвывание настигнувшей их было дикой охоты Масдай весело взвился в воздух и понесся в указанном направлении.

Как богаты, как разнообразны, сочны и изобретательны, оказывается, становятся лукоморский и отряжский языки, если перед этим их носителей попытаться разорвать на клочки…

Три часа — и ни единого повторения!

На берегу реки Забвения, или реки Склероза, как упрямо называл ее Адалет, чудища замялись.

По инерции, в горячке преследования, несколько самых увлеченных или самых безмозглых уродцев забежали в воду, но, проскакав несколько метров, тупо остановились и озадаченно закрутили головами, пытаясь решить обрушившиеся внезапно на них экзистенциальные вопросы: «кто я?» «зачем я?» и «кто во всем этом виноват?».

Остальная стая сгрудилась у края воды — то ли из врожденной водобоязни, то ли охлажденные печальным примером пришедших к финишу первыми собратьев.

Огнедышащий волк со скорпионьим хвостом, полукилометровая змея толщиной в колодезный сруб, чешуйчатые и клыкастые олени с когтями как у дракона, плюющиеся ядовитой оранжевой слизью свинотараканы, хмурые зомби, сквозь зеленую плоть которых просвечивали желтоватые кости черепа — все рычали, мычали, выли и голосили на разные лады, но сунуться дальше не решались.

Впереди мелькнул слабый — но настоящий, дневной свет — и зачернел противоположный берег: река кончилась.

— Счастливо оставаться!.. Приятного аппетита!.. — повернулся и помахал своим преследователям Адалет.

Олаф показал язык.

Мьёлнир сделал непечатный жест.

Серафима, судя по ее шкодной физиономии, тоже хотела изобразить что-то не менее остроумное, но вдруг изменилась в лице, и в то же мгновение когтистый кротозаяц — последний из выступившей на ее преследование стаи — подпрыгнул, выбросил из спины крылья как у летучей мыши, и стрелой взмыл вдогонку.

Но не зря говорят, что рожденный прыгать летать не может.

Не умеющий пользоваться выпавшим внезапно на его кротозаячью долю счастьем, зверь затормозить вовремя не успел, и со всего маху врезался в Сенькину голову.

Звереныш охнул, царевна ахнула, и оба они, вцепившись друг в друга, полетели через край ковра в чернеющие внизу стирающие память сумрачные воды.

— СЕНЯ!!!!!!!..

Когда Масдай опустился на землю, и спасатели царевен из плавных вод беспамятства горохом посыпались на черный галечный пляж, Серафима уже была на берегу.

Опираясь на колени и локти, она хрипло кашляла и хватала ртом затхлый воздух Нифльхайма, мотая головой, будто пытаясь вытрясти из нее что-то.

Или хоть что-то.

— Милая, дорогая, ласточка моя… — бросился к ней Иванушка, схватил в объятья, прижал к груди, и с трепетом заглянул в полуприкрытые глаза. — Ты помнишь… Ты помнишь, как тебя зовут?..

— Яна… — через силу выдавила Сенька.

Краска отхлынула от и без того не слишком румяных щек Иванушки, руки его задрожали и почти разжались…

— Сеня…

— Я на… самом дне… побывала… Тут… оказывается… глубоко… — натужно кашляя и со свистом засасывая в выжатые до нуля легкие, просипела царевна и открыла глаза. — Хоть и от берега… близко…

— Сеня!!!!!!.. Ты!!!.. Ты помнишь!!!..

— Кого? — прервала экскурс в местную гидрографию и непонимающе нахмурилась царевна.

— М-меня?..

— А ты… кто?

И, не дожидаясь реакции низвергнутого в предынфарктное состояние мужа, Серафима расхохоталась и обняла его за шею.

— Да помню, помню, конечно! Такое чудо ни под водой, ни под землей не забудешь!

— Сеня… — выдохнул Иванушка, словно это не она, а он только что вынырнул с самого дна самой опасной реки Белого Света. — Прошу тебя. Никогда. Больше. Так. Не делай.

— А это я, что ли, виновата? — сразу надулась Серафима. — Я, что ли, сама туда нырнула?

— А почему ни у кого у другого они не полетели, а у тебя — полетел? — не слишком ясно, но очень понятно задал вопрос Олаф.

Сенька пожала мокрыми плечами.

— Не знаю… Может, я одна из всех подумала, а что будет, если у них вырастут крылья?..

— Да уж… Это ж до такого дойти надо… — дивясь, покачал головой маг-хранитель. — Оказывается, у нестандартного мышления есть не только плюсы. А кстати, девица, пока я не забыл, ты ведь воды не наглоталась, насколько я понял?

— Похоже, нет, — подтвердила она.

Блокнот и грифель как по волшебству уже оказались у чародея в руках.

— Уг-гу… Значит, соприкосновение с кожей смертного стирающего эффекта не оказывает… Оч-чень любопытно… А на какую приблизительно глубину произошло погружение?..

— Ну, что, если все живы и все всё помнят, может, не станем хозяйку дожидаться? — мотнул головой в сторону Масдая бог.

— Кстати, тоже неплохая идея, — быстро согласился Адалет и перебазировался на ковер, писчебумажных принадлежностей, тем не менее, не пряча. — Продолжим наш опрос подопытного на лету…

Но долго лететь им не пришлось.

Едва ковер покинул пределы надела негостеприимной властительницы Нифльхайма, как Серафима заявила, что если сейчас же не окажется у большого и жаркого костра, или во всем сухом, или, что предпочтительнее, не получит то и другое одновременно, то через десять минут погибнет холодной смертью.

Терять дражайшую, только что вновь обретенную половину в объятьях пневмонии-рецидивистки Иванушка не пожелал, остальные его с различной степенью энтузиазма поддержали, и остановка на подогрев и обсушение была сделана на первой попавшейся полянке.

Поставив Масдая вертикально, мужская половина экспедиции принялась за разведение большого и жаркого костра, в то время как царевна за импровизированной ширмой выжимала истекающие холодной водой холодного Хела одежду и звонко стучала зубами в такт далеким ударам топора сына конунга.

Запоздало вспомнив и пожалев об оставленном в Хеле на растерзание хозяйке мешке с провизией, Иван и Мьёлнир отправились на охоту, оставив мага-хранителя продолжать сбор научных данных через ширму ковра.

Охота завершилась скорее, чем они ожидали, и полной неудачей, если принимать в расчет количество убитых съедобных животных.

С точки зрения же количества найденных ископаемых избушек, это был несомненный и непревзойденный успех.

— Это холм, — определил с первого взгляда природу обнаруженного поросшего травой и кустарником неопознанного лесного объекта Мьёлнир.

— А, по-моему, это курган, — усомнился в тонкостях, но не в общей картине Иванушка.

— Какая разница? — непонимающе нахмурил брови бог.

— Процедурная? — предположил царевич. — Холм — он куча земли сама по себе. А курган — куча земли, под которой лежит различная утварь, иногда — домашние животные, ну, и их хозяин.

— Оч-чень точное определение, молодой человек. Оч-чень точное…

Охотники подпрыгнули от неожиданности, оглянулись на скрипучий старческий голос, и увидели перед собой согбенную фигурку маленькой сухонькой старушонки, закутанной с ног до головы в черное: крытую черной парчой шубу с воротником из черного соболя, шапку из чернобурки и черные лукоморские валенки с черными узамбарскими каучуковыми калошами.

Всё это выглядело так, как будто побежденный кошмар Масдая не канул в Лету, а всем колхозом перекочевал к старушке в шкаф и поселился там.

— Здравствуйте, бабушка, — поклонился Иван, и громовержец, заливавшийся густым багрянцем и уже собиравшийся что-то сказать, или сделать по-своему, был вынужден поступить так же.

— Здравствуйте-здравствуйте, коли не шутите, вьюноши… — старушка подняла на них глаза, и царевич с испугом заметил, что она была абсолютно слепа. — Ну, наконец-то, хоть кто-то обо мне вспомнил… А то как нужна кому, так чуть не в трубу лезут, лебезят: и заборчик сразу поставят, и сруб поправят, и завалинку починят, и печку перекладут, и подарков натащат, словно к королевичне в посольство пришли, а не к старухе, а как нужды нет, так и поминай всех, как звали. Нет бы — просто так зайти, дров наколоть, крышу перекрыть — так ить днем с огнем не дождешься…

— А где вы живете? Мы сейчас это вам мигом устроим! — вызвался добровольцем Иванушка, позабыв на минуту и о костре, и об охоте, и о голодных сотоварищах. — Только крышу крыть мы не умеем… И сруб поправить — тоже, это инструменты специальные нужны… Забор поставить? Досок нет… Печку сложить?.. Так этому год учиться надо, а у нас года нет, да и учить некому… Дров наколоть зато сможем! Но, с другой стороны, если печка не работает, зачем дрова?.. Кхм… А, может, вас лучше к родственникам перевезти? В деревню? Или в город?

Старушка захихикала.

— Мои родственники, вьюноша, из деревни-города давно уже сами переехали.

— Куда?

— К Хель под крылышко.

— Извините… я не знал… — стушевался царевич, и тут громовержец, окончательно сменивший свой обычный цвет на темно-бордовый, взорвался диким гневом.

— Ты еще много чего не знаешь, иноземец!!! Да за то, что эта карга моего отца с пути истинного сбила, ее саму надо в трубу затолкать!!!

— Эй, погоди, погоди, вьюноша, ты чего — ополоумел?! — опешила старуха. — Ладно, я слепая, да ты-то зрячий! Ты на меня ладом погляди, а? Да я уже лет семьсот не то, что чьего отца, прапрапрапрапрадеда с пути истинного не собью!..

— Да ты еще и запираться вздумала!!!

В чистом небе громыхнул гром.

В воздухе запахло озоном.

— Мьёлнир?!.. — ахнула, отступила на шаг и села бабка. — Что ты тут де…

— По душу твою пришел, кликуша окаянная!!!

Сверкая молниями, как школьная установка для демонстрации статического электричества, ослепленный яростью бог рванулся к растерявшейся пенсионерке с молотом наперевес[72]…

И наткнулся на Ивана.

Спокойная твердая рука уперлась ему в грудь и подалась только вместе со своим владельцем: под напором не успевшего затормозить двухметрового боевого бога царевич отлетел на пару метров и приземлился на молоденькую майскую травку рядом со старушкой.

— Погоди, Мьёлнир, — тут же вскочил и строго начал выговаривать товарищу лукоморец, будто не замечая нависшего теперь у него над головой оружия. — Что бы эта старая женщина не совершила, так с ней обращаться нельзя. Ты должен извиниться, проводить ее домой…

— Да ты соображаешь, что говоришь, идиот?! Я?! Извиниться?! Перед ней?! После всего того, что она сделала с моей семьей?!

Молния сорвалась с его кулака и ударила в пенек слева от бабки.

Тот взлетел в воздух в облаке горящей трухи и опилок.

— Мьёлнир, мальчик, ты меня с Фафниром или с Нидхоггом путаешь?! — обрела, наконец, дар речи и горестно воззвала к справедливости бабулька. — Какой вред я могла причинить грозному Рагнароку или добрейшей Фригг?! Очнись! Я из этого леса в последний раз выбиралась лет триста назад!!!

— Врешь!!! — не унимаясь, ревел громовержец, и раскаты грома, захлебываясь, неистово месили и рвали небо у него над головой.

С берез сыпались листья, с елок — белки, с дубов — разбойники-соловьи.

— Кто внушил отцу, что тот, кто самый сильный, обязательно должен быть и самым мудрым?! Кто пел ему, что он самый-самый-самый, даже когда тот нес такую ерунду, что остальных уши сворачивались?! Кто науськал его напиться из Мимнира, а?!

— Кто? — заинтересованно глянула белесыми глазами на бога старушка.

— Ты, Волупта! Ты!!!

— Да что ты, милок, чур меня, чур!!! — взмолилась бабка. — Сколько веков тут сижу, лица ни человеческого, ни божеского не видя — и вдруг как гром среди ясного неба…

— Я тебе покажу — гром!!! Я тебе покажу — не видя!!!

И тут Иванушку осенило.

— Мьёлнир, погоди… — снова протянул он руки к рвущему и мечущему от злости богу, но то был глас вопиющего в грозу.

Бог разъяренно махнул рукой, и царевич кубарем отлетел к ближайшему дубу[73].

— Я тебе покажу!!!.. — свирепствовали гром, молнии и Мьёлнир над сжавшейся в комочек пенсионеркой. — Я тебе…

— ДА ТЫ МОЖЕШЬ НА МИНУТКУ ЗАМОЛЧАТЬ И ПОСЛУШАТЬ, ЧТО ТЕБЕ ЛЮДИ ГОВОРЯТ, В КОНЦЕ КОНЦОВ!!!

Молот из руки громовержца вылетел и отправился к бабкиной избушке, а сам бог, потеряв равновесие, оступился и грохнулся на землю.

Над ним, уставив руки в боки, пылая от возмущения, стоял Иванушка.

— Да как ты смеешь?!..

— Извини, я не хотел, — примирительно протянул руку товарищу тот. — Но ты же по-другому и слышать ничего не желаешь.

— Да, не желаю!!!.. — снова начал кипятиться бог.

— Погоди, Мьёлнир. Я всё понял, — торопливо, пока громовержец не призвал к себе молот и всё не началось с начала, заговорил Иван. — Это та самая прорицательница Волуспа…

— Волупта, — ворчливо поправил скрипучий голос.

— Да, простите. Волупта. Которая… Ну, ты только что перечислил, в чем ее обвиняешь.

— Да!!!

— Но, если подойти к вопросу логически, и посмотреть на картину непредвзятым взглядом, то можно увидеть, что и она говорит правду!

— Ха!!! — выразил свое отношение к словам Ивана и старушки бог, но слушать не перестал.

— Она говорила, что каждый раз, когда кто-то приходил к ней за помощью, то есть, я понимаю, за предсказанием, они делали ей некую работу по дому и приносили дары.

— Ну, и что?

— А то!!! Ты посмотри на ее дом! При всей растительности на крыше мы приняли его за кучу земли, помнишь? Сруб просел так, что его не видно вовсе! Волупта говорила про забор, так? Где он? Его нет! Сгнил, рассыпался, унесло половодьем — короче, нет и в помине! А бабушкина одежда? Масдай, которого ела моль размером с фазана, выглядит лучше!

— Ну, и что? — уже скорее упрямо, чем зло, упорствовал в непонимании молодой бог.

— А то! — горя озарением, воскликнул бабкин адвокат. — Что Волупта не обманывает, когда говорит, что никто не приходил к ней вот уже сколько там…

— Триста с лишком… — жалобно вздохнула старушка.

— Вот! Триста с лишним лет! И она ни перед тобой, ни перед Рагнароком, ни перед Фригг ни в чем не виновата! — вдохновенно закончил Иван.

— Не виновата?..

Лицо Мьёлнира растерянно исказилось и застыло в страдальческой маске, словно ему приказали за десять минут разгадать все секреты самого хитроумного фокусника Белого Света.

— Но… но… все видели ее… то есть, тебя, Волупта… во дворце отца… постоянно… и у Падрэга… и у других бо… Падрэг!!!..

Мьёлнир грохнул кулаком по земле, и гром отозвался оглушительным раскатом над головами людей.

— И снова этот хитрожо…

— Вьюноша, не выражайся!

— Хитроза… — сделал новую попытку бог, но опять наткнулся на укоризненный взгляд незрячих глаз старушки и, смутившись и мысленно обещав себе обязательно подумать над синонимическим рядом позже, с апломбом продолжил:

— …эта змея Падрэг!!! Это его происки, я чую!!! Но как, как, как?!..

— А может так быть, — донесся задумчивый Сенькин голос из-за их спин, — что это была не Волупта, а кто-то другой? Другая старушка, или кто-то еще, кто принял ее облик? У вас это возможно?

— Другой?.. — удивленно оглянулся на нежданную советчицу бог и, как голодная кошка — в мышь, вцепился в новую идею. — Другой, другой, другой… Кто-то, кто обернулся не тем, кто он есть, и никто этого не заметил… Есть! На это способен только один мерзавец!

— Падрэг? — незаметно присоединился к совещанию Олаф.

— Нет, — Мьёлнир свирепо мотнул взлохмаченной шевелюрой, усыпанной сажей и горелыми опилками. — Ульг.

Экстренное совещание, собранное верховным богом Хеймдалла, началось ровно в десять утра.

В зале приемов золотого дворца Падрэга собрались и расселись по изящным креслам и канапе все способные перемещаться боги Эзира.

Фригг осталась дома ухаживать за мужем.

Осунувшиеся, озабоченные лица, ссутуленные плечи, нервно перебирающие пальцами или теребящие подлокотники руки — девять явившихся на зов богов мало чем отличались друг от друга на четвертый день полного бед и несчастий правления Падрэга Премудрого.

Непрекращающиеся атаки варгов, налеты драконов, набеги великанов сделали жизнь небожителей, вручивших свою и Хеймдалла безопасность в молодые надежные руки, невыносимой.

Первым пало поместье Фреи и Фрея: двое мирных богов, как ни старались, ничего не смогли поделать против десятка драконов, и в слезах и проклятьях оставили дымящиеся руины после получаса заранее проигранной битвы.

Через день не стало лесного жилища Ноллы, да и сама целительница едва успела унести самые ценные травы и компоненты от стаи бешеных черных волков.

Следующее утро озарило розовыми лучами руины розового замка — обители богини любви и красоты Аос — разграбленной и разрушенной оравой великанов.

С холодящим предчувствием ужаса нового дня проснулись сегодня боги, но, встретившись в общем зале и торопливо и жадно пересчитав друг друга и задав сбивчиво волнующие каждого вопросы, слегка успокоились, и стали в нервном предвкушении новых печалей ожидать появления хозяина дворца.

Враг отчего-то затаился.

Но не видно было эти три дня и Падрэга с его сияющим мечом и полными уверенности и величия речами.

Цел ли он?

Не пал ли он безвестно, пытаясь гордо в одиночку сдержать орду противников?

Или — что хуже всего — не попал ли он в плен?

Но призыв исходил от него самого, а значит, оставалась надежда, что их защитник и радетель жив, и продолжает бороться.

А еще это значило, что у него есть новости.

Вдруг дверной проем, ведущий в коридор, засиял, вспыхнул разноцветными искрами, грянули незримые фанфары, и в распахнувшиеся дружно двери уверенной поступью победителя вошел Падрэг.

— Доброе утро, — учтиво склонил он голову с как всегда безупречно завитой шевелюрой. — Извините, если заставил вас ждать, но, я убежден, оно того стоило.

— Новости?..

— У тебя есть новости?..

— Ты придумал, как оставить их?..

— Уничтожить?..

— Рассеять?..

Бог благодушно улыбнулся и вскинул тонкие, ухоженные руки, призывая разволновавшуюся аудиторию к молчанию.

— Лучше. Гораздо лучше. Ибо я придумал, как сделать так, чтобы сбылась извечная мечта всех богов Эзира.

И, дождавшись, пока в зале воцарится дрожащая от нетерпеливого любопытства тишина, Верховный продолжил.

— Я принес вам не меч, но мир.

Как взрываются праздничные фейерверки, рассыпаясь в бархатном небе веселыми яркими звездами, как разбиваются на счастье бокалы, разлетаясь по полу тысячью сверкающих хрустальных осколков, так лопнула не успевшая устояться тишина под изысканными сводами дворца Верховного бога.

Десяток голосов, стараясь перекричать друг друга, славили и восхваляли Падрэга Премудрого, Падрэга Миротворца, Падрэга Заботливого, Падрэга Радетельного, Падрэга Заступника…

Скромно зардевшись, молодой бог стоял посредине ликующего зала, кротко склонив набок голову, словно прислушиваясь.

Посчитав минут через пять, что дифирамбов на сегодня он получил достаточно, Верховный опять вскинул руки ладонями вперед, и пожирающая нового кумира обожающими взглядами публика послушно смолкла.

— Мир — самое главное и важное на Белом Свете. Ради того, чтобы принести мир в наш любимый Хеймдалл и в славную традициями Отрягию, стоило пойти на любые жертвы.

Безоговорочная поддержка — взмах ладоней — тишина.

— Враг наш опасен, коварен и силен, как мы все в этом имели возможность убедиться на собственных печальных примерах. Даже самый могучий и достойный из нас пал жертвой его козней, — хорошо поставленным скорбным голосом продолжил бог. — И никакая цена, заплаченная за то, чтобы навсегда заставить нас позабыть о его существовании, не высока.

— Да, да, да!!!..

— И поэтому внимательно выслушайте то, что я скажу вам сейчас, ибо от этого, от вашей поддержки и участия, зависит будущее нашего мира.

— Говори!

— Существует два способа справиться с врагом, — начал размеренную, отрепетированную речь Падрэг. — Можно уничтожить его, разгромить, разбить, сокрушить, стереть самую память о нем с лица Белого Света и страниц истории. Этот путь требует немалых жертв, крови, времени и риска. Вы сами знаете, что жертвы у нас были, была и кровь. Риск у нас был ежесекундный. Времени у нас не было.

Разочарованный гул зародился и тут же оборвался по сигналу оратора.

— Но для тех, кто не в силах, или не имеет желания ступить на первую дорогу, есть и вторая, — играя голосом, как фехтовальщик — клинком, проговорил Верховный, и после театральной паузы размером с оркестровую яму, продолжил, доверительно обращаясь к заинтригованным слушателям:

— Можно устранить врага, сделав его своим союзником.

И, не давая ошарашенной аудитории опомниться, Премудрый быстро нанес решающий удар.

— Я — от вашего имени, от имени всех богов Эзира, ибо именно вы наделили меня этим почетным правом — заключил договор с богами Надира, по которому они получают право жить в Хеймдалле как равные нам, строить свои дворцы, устанавливать в Отрягии свои порядки и иметь право голоса, равноценное нашему.

Мертвая тишина, повисшая над застывшими в шоке богами, как по заказу была разорвана оглушающе-заунывным воем исполинского волка.

Вой исходил из коридора.

— Я… я думаю… я считаю… что это… неслыханная… — первой очнулась от всеобщего оцепенения Улар.

Двери распахнулись, и в зал дружной толпой с видом не союзников, но победителей, вошли или втиснулись, оставляя грязные или прожженные отпечатки на начищенном паркете, волк Фенрир, огненный великан Суртр, дракон Фафнир и властительница Нифльхайма Хель.

— …справедливость… — слабо закончила богиня.

— Я рада, милочка, что ты это первая поняла, — улыбнулась Хель с обаянием смеющегося черепа.

— Не волнуйся, старуха, — закашлялся дымом, хохоча, Фафнир. — Остальные до этого допрут скорее, чем ты думаешь.

— Но, Падрэг… — слабо возвысила голос Фрея, — если ты не счел нужным посоветоваться с нами… разве не нужно было сначала… хотя бы… спросить предсказание у Волупты?..

— Ты сомневаешься в моей мудрости? — ласково полюбопытствовал Верховный.

— Да… То есть, нет… Но такова освященная веками традиция…

Падрэг кивнул.

— Хорошо. Если тебя всё еще забавляют ее бредни, чуть позже вы получите возможность сами задать ей свои вопросы. А сейчас, как подсказывают нам законы гостеприимства, я предоставлю слово нашим новым друзьям, чтобы они поделились с нами своими планами на будущее. Открытость и честность — залог долгой дружбы.

— И долгих лет жизни, — обнажил клыки размером с клинок меча Фенрир.

— Буду кратка, — мило, еще милее, чем раньше, улыбнулась Хель. — Существующая до сего дня несправедливость, как точно подметила наша мудрая Улар, когда одним доставались капища и жертвоприношения, а другим — насмешки и проклятия, будет прекращена через несколько минут. Каждый из нас, новичков, получит молельные дома и священные рощи и россыпи камней не хуже и не меньше, чем у каждого из вас. А, поскольку мы были в течение такого долго времени так незаслуженно обделены, то должны получить больше поклонников, и большую власть над ними в их делах… Так, что еще?

— Жертвы, — прошипел, словно смакуя само слово, Фафнир.

— Жертвы? Да. О жертвах. Их, по этой же причине, тоже должно быть больше. Человеческие жертвы будут приветствоваться. Сначала недовольные и несогласные — в любом обществе всегда найдется премного дураков, — богиня остановила многозначительный взгляд на Фреях. — Потом в ход пойдут рабы.

— Но у отрягов нет рабов! — воскликнула Аос.

— Будут, милочка, — успокоила ее Хель. — Будут. Для начала рабов сделаем из этих… как их… землероек… землекопов… землепашцев!.. Зачем платить за то, что можно получить бесплатно? А потом… Рейды и захватнические войны всегда окупаются в этом смысле. Мертвецы и рабы. Что может быть прекрасней… О количестве и качестве жертв не присутствующему здесь Нидхоггу будет сообщено дополнительно.

Фрей подскочил, но скорее отчаянные, чем сильные руки супруги и Каррака в последний момент смогли удержать не оправившегося от раны бога на месте.

— Ну, и такой пустяк, как наши дворцы, — самодовольно ухмыльнувшись, подошла к завершению приветственного спича властительница холодного Хела. — Пока мы выбираем в Хеймдалле подходящие места, пока они строятся, я уверена, добрые боги Эзира проявят свое прославленное гостеприимство и пустят бездомных бродяг, новых друзей, под свои крыши. Мы пробудем недолго. Лет сто-двести… в масштабах вечности это пустяк.

— Если есть вопросы — не таитесь, — галантно пригласил собравшихся Суртр, и оранжево-алые искорки весело забегали по его огненному телу.

Если бы нависшую над залом тишину превратили в металл, в таблице лукоморского белого мага Менделеева она заняла бы самую последнюю клеточку.

— Благодарю вас за доверие, — кротко склонил голову Падрэг. — Поскольку ни вопросов, ни возражений я не услышал, то следующий этап нашей встречи победителей будет более приятный. И, заодно, наша любопытная Фрея сможет получить свое предсказание из первых, так сказать, уст, насколько это возможно.

— Какая от него теперь…

— Волупта, плодово-ягодного! — возвысил голос лучащийся самодовольством бог, и тут же двери распахнулись, и в зал, катя странный стол на маленьких скрипучих колесиках, вошла, семеня, согбенная слепая старушонка в черном.

На столе, по числу присутствующих, красовались чаши с вином — пять золотых и восемь медных.

— Угощайтесь… угощайтесь… Изысканнейшее лесогорское… урожай прошлого года… — скрипя и повизгивая колесиками, стол подкатился сначала к Верховному богу, потом к Хель, к Фафниру, Суртру и Фенриру. — Пейте, новые боги Эзира. Пейте, и знайте, что всё закончится хорошо. За это стоит выпить. За светлое будущее, как рисуется оно нам. За доверие и доверчивых. За планы и свершения. За доброго нашего Падрэга Премудрого и за то, чтобы оставалось разумение его непревзойденным в веках. А если кому потребуется добавки — вы только свистните… ну, или рыкните — такая мелочь, как особенности артикуляции, не должна становиться дискриминирующим признаком среди небожителей — и цверги в коридоре прикатят целый бочонок.

— С бочонка и надо было начинать… — проворчал Фафнир, но чашу свою когтистой лапой ухватил, как бы невзначай задев медные кубки и расплескав из них половину.

— Алкоголь вреден для положения в обществе!.. — расхохотался Суртр и поднял над головой чашу свою.

Тоже золотую.

Вино в соседних медных от близости огненной руки вскипело и превратилось в эрзац-глинтвейн.

— Поставь мою на пол, бабка, — свирепо прорычал Фенрир, когда очередь дошла до него. — Да золотую ставь, дура, золотую!..

Золотые кубки разошлись, как мороженое на пляже, и стол, пронзительно жалуясь несмазанными осями роликов на тяжесть жизни, покатил не пользующуюся спросом медную посуду к сбившимся в плотную, потрясенную, беспомощную кучку богам Эзира.

— Не обессудьте, любезные, — улыбнулась беззубым ртом старуха. — Золота мало, и на всех его не хватает. Но это ведь не может вам помешать выпить с новыми друзьями за победу… За нашу победу.

Когда кубки разошлись, наконец, по рукам, Падрэг выступил на середину зала, поднял свою чашу изящным жестом, и кратко, но емко произнес:

— Сим тостом заключаем мы наш пакт о мире и дружбе между богами Эзира и Надира. И да не будет между нами различий и раздоров. За новый порядок мироустройства! До дна!

— До дна!!!

И, торжествующе ухмыляясь или пряча как постыдную болезнь выражения лиц и глаз, боги поднесли чаши к губам[74].

Фафнир и Хель, сдвинув с тонким звоном края кубков, зубасто ухмыльнулись друг другу, подмигнули, залпом выпили на брудершафт, и со стоном прикрыли глаза в гурманском экстазе.

— А чтобы не было между нами с этого дня и маленьких, никому больше не нужных тайн, — улыбаясь и лаская свою чашу в ухоженных руках со свежим маникюром, обратился к преданым верноподданным Премудрый, — хочу на ваших глазах совершить маленькое разоблачение. Вы все думали, что знаете эту услужливую, но слишком говорливую старуху, которая между обслуживанием столиков еще и выдает такие запутанные и бесполезные предсказания, что разобраться в них не мог даже сам Рагнарок Наимудрейший. И, в каком-то роде, вы не ошибались. Вы все ее знаете. И поэтому в сей знаменательный день я больше не хочу заставлять нашего общего знакомого изображать того, кем он отродясь не был. Ульг, покажись!

Падрэг отставил свой кубок, театрально хлопнул в ладоши, благодушно лыбясь притихшей, униженной в очередной раз публике, и воздух вокруг сутулой официантки замерцал, заколебался, задрожал…

Старушка оскалила отсутствующие еще минуту назад зубы, распрямилась, жестом тореадора, приглашающего быка к танцу, смахнула с головы черную хламиду…

Боги ахнули.

Фенрир уронил непочатую чашу, недопитый кубок Суртра взмыл в воздух в виде смешавшихся паров бормотухи и золота…

— Но…

— Но это…

— Но это…

— Но это не Ульг!..

— Что?!

Отбросив ужимки суперзвезды провинциального балагана, Верховный развернулся и тупо уставился на демонстративно потирающую затекшую спину лукоморскую царевну.

— Ты?!.. Откуда?!.. Как ты?.. А где Ульг?

— Я за него.

— А Ульг где?!

— Занят. Но ты скажи, чего надо, я ему, если не забуду, передам при встрече.

— Что значит — «если не забуду»?! Если я повелеваю…

— Ну, ладно, не забуду, не забуду… — состроила кислую мину царевна. — Говори, чего надо, но помедленнее. Я записывать буду. Бумажки ни у кого не найдется? И карандашика заодно? И, может, кто-то из вас писать умеет?

Из рядов братства Эзира донеслись нервные смешки.

Премудрый опомнился.

— Дерзкая смертная!!! — принял он самый ужасный из доступных ему образов, и самый воздух в зале потемнел и затрепетал. — Если ты немедленно не раскаешься и не объяснишь, что весь этот маскарад значит, я отдам тебя на растерзание дракону!.. Фафнир?.. Эй, Фафнир!..

Громоподобный рев заставил вздрогнуть и втянуть головы в плечи всех присутствующих. Волна воздуха, поднятая взмахом исполинских крыльев, повалила мебель, затушила светильники, сорвала картины со стен, и в воцарившейся полутьме, как след неистовой кометы, мощный поток жидкого пламени прочертил огненный след через весь зал и ударил в потолок.

— Берегись!.. — только и успел запоздало выкрикнуть кто-то, как балки, вспыхнувшие и обуглившиеся в пару секунд, с прощальным хрустом проломились как спички, и серебряная крыша — вернее, та ее часть, что еще не унеслась в небо Хеймдалла в виде пара — с громыханием провалилась в самый центр зала.

— Фафнир!!!.. Прекрати немедленно!!!.. Я приказываю!!!

Гневный глас Падрэга был слышен даже сквозь грохот рушащейся архитектуры и арматуры.

Сенька, рискнувшая на миг выглянуть из-за спасшего ее стола, на одно мгновение перехватила взор взбесившегося внезапно золотого дракона, и всё поняла.

Это был безумный взгляд не разумного, хоть и злобного существа, но загнанного, запертого против воли в четырех стенах дикого зверя.

Который решил вырваться на свободу любым путем.

Быстро оценив размеры проделанного выхода, дракон выдохнул новую огненную струю.

Первый контрольный выстрел унес часть потолка и внешнюю стену. Второй зачем-то пробил дыру в полу и обрушил часть завалов на первый этаж, завалив парадную лестницу.

Удовлетворившись результатом, дракон выпятил мельничным колесом золотую чешуйчатую грудь, расправил мощные крылья и, торжествующе трубя, устремился к синему весеннему небу и солнцу, без разбору снося на своем пути замешкавшиеся перекрытия и балюстрады.

— Фафнир… Ты спятил…

Куча мусора у стены зашевелилась, и из-под обугленной балки показалась сначала ухоженная рука со свежеобломанными ногтями, потом взлохмаченная не хуже, чем у сына Рагнарока, голова.

— Падрэг, сто за сусоськи?! — взбешенно прорычал, выплевывая выбитые зубы и вытряхивая из вздыбленной шерсти штукатурку, Фенрир. — Куда эса дураськая форона поесеа?

В листе серебряной кровли, накрывшем пластом угол у дверей, появилось сначала раскаленное белое пятно, потом металл потек, и в образовавшееся отверстие восстал, как феникс, натужно морща лоб и моргая изумленными очами, Суртр.

— Пи… По… Пу… Па… Пы… Падрэг! Да, определенно Падрэг! Слушай, Патрик… Ох, какой разгром, развал… Где это мы?.. И что мы тут делаем?.. И где остальные… э-э-э-э… ну, кто там с нами был? Кхм… Что-то я себя плохо чувствую…

— Может, у тебя жар? — заботливо поинтересовалась, выглядывая из-за своего стола, послужившего ей щитом, Серафима.

— А ты кто? Где-то я тебя определенно видел… Ты не Хель?..

— Хель и преисподняя!!!

Дворец задрожал, открывшееся взорам всех и каждого нежное майское небо вдруг пронзила стрела молнии, и стена с дверями на глазах у публики, едва начавшей извлекать себя из руин падрэгова палаццо, превратилась в облаке пыли и осколков в стену без дверей, но с очень большой дырой интересной формы.

Через которую, уверенно переступая через дымящиеся доски, исковерканную лепнину и разнокалиберные куски мрамора, в зал вошел Мьёлнир.

За спиной его, с огромным боевым топором наготове, грозно маячил Олаф и подскакивал от нетерпения начать поисково-спасательную операцию супруги Иван.

— Ну, что, умник, — поигрывая одной рукой молотом, громовержец демонстративно приподнял и показал едва высвободившемуся из-под строительного мусора противнику деревянный ковш, каким крестьяне черпают воду из ведер, наполненный до краев лесогорским плодово-ягодным. — Тост свой сам допивать будешь? Или его тебе в глотку вместе с посудиной загнать? Я могу. Мне раз плюнуть. Только занозки потом выковыривать замучаешься. Отовсюду. Не обессудь, красавчик. Кончились для тебя дни золотые.

Падрэг вскинулся было в порыве бежать, но противник его преграждал ему путь, словно крепостная стена. Сзади и с боков эту же роль выполняли стены простые, осыпавшиеся и сложившиеся, как карточный домик после землетрясения.

Где-то дальше кряхтели и охали, приходя в себя, его союзники.

Значит, надо было выигрывать время.

— Что ты туда налил, пентюх? — презрительно качнул головой в сторону нацеленного на него ковша бог разума.

— А это ты у подружки своей Хель спроси, — хмыкнул Мьёлнир. — В ее огороде речка течет, не в моем.

— Вода реки Забвения?! — краска[75] сошла с лица Верховного. — Да как ты посмел?!..

— Кто смел, тот и посмел! — важно сообщил из-за плеча своего кумира Олаф.

— А ты думал, ты один тут такой… хитро…ягодичный? — игнорируя группу поддержки, усмехнулся громовержец.

— Погоди, надо всё обдумать, обговорить, — умиротворяющее вскинув ладони вперед, размеренно и успокаивающе заговорил неожиданно бог разума, словно пытаясь загипнотизировать или убаюкать противника, — ведь нельзя так вдруг, после долгих веков дружбы и толерантного взаимосуществования в полном сопонимании…

Взгляд его, упертый в переносицу громовержца, предательски метнулся на мгновение за плечо Мьёлнира, Сенька крикнула «Берегись!..», тот начал было недоуменно оборачиваться, и тут с трех сторон ударили Суртр, Фенрир и Падрэг.

Огненная струя, пылающий шар и жуткий оскал с остатками клыков, которых, тем не менее, хватило бы на целую стаю волков, устремились одновременно к потерявшему бдительность богу.

Мьёлнир кинулся на пол, уклоняясь от шара Падрэга, метнул молот в Суртра, увернувшись едва от его струи оранжевого пламени, и тут Фенрир прыгнул ему на грудь, остервенело придавил к полу и с клацаньем захлопывающегося слонового капкана сомкнул относительно беззубые челюсти на первом, что попалось на зуб.

Что-то звучно хрустнуло, Мьёлнир горестно ахнул, Фенрир взвыл…

К несчастью повелителя варгов и ярости громовержца, первым на зуб гигантского зверя попалась рукоять только что вернувшегося молота.

— Да я тебя, шкура!.. — гневно возопил громовержец и ухватил могучими руками варга за глотку.

Тот вцепился ему в плечо.

Олаф, свирепо вопя что-то нечленораздельное, набросился было на царя волков, размахивая топором, но тут и его сбили с ног, притиснули к обломку колонны и принялись грызть.

Отчаянный крик Серафимы «Варги!!!» прозвучал слишком поздно.

Рыча, визжа и подвывая от нетерпения и злости, по куче строительного мусора на второй этаж, не желая разбираться в особенностях человеческих логов в поисках черного хода, на подмогу своему властителю карабкались, срывались, и снова лезли несколько десятков громадных волков.

— Держи его, Фенрир, держи!!! — сжимая в побелевших от страха и ярости руках серебристый меч, Падрэг бросился к катающемуся по полу клубку сцепившихся противников, но на пути его встал Иван.

Без лишних разговоров и увещеваний[76] лукоморец взмахнул своим черным мечом, и добрый кусок Падрэгового клинка со звоном отправился в свободный полет до ближайшей кучи битого гранита и мрамора.

— Ах, ты так!!! — отбросил бесполезную рукоять бог, и в руке его вспыхнул новый огненный шар.

— Ах, ты так!!!

Почти одновременно в руке царевны, заранее занявшей доминирующую над полем боя стратегическую высоту, очутилась голова статуи.

Набросившийся на Ивана варг сбил его с ног за долю секунды до того, как комок пламени просвистел там, где только что была его грудь.

Падрэгу такую услугу оказать было некому, и курчавая голова неизвестного фавна смачно встретилась с лохматой головой известного бога.

Осуществить последний удар милосердия, чтоб больше никого не мучил, не позволила Сеньке пара варгов, кровожадно устремившихся к обидчице Верховного и Премудрого, осыпая на себя в процессе лавины из камней и гипса.

Первой линией обороны, встретившей их и давшей царевне занять позицию поудобнее, были куски лепнины, метко сбрасываемые Адалетом с Масдая, и ледяные разряды в его же исполнении, летящие по не предсказуемой даже Волуптой траектории.

— Серафима, сюда!!! — заорал чародей, заморозив непредсказуемо-удачным попаданием первого клыкастого преследователя, и царевна, звезданув на прощанье волка-гиганта, пришедшего к финишу вторым, подкованным каблуком по носу, запрыгнула на ковер с поверженного шкафа.

— Чем бы в них таким потяжелее запустиь?.. Неужели всё кончилось?.. Адалет, сиди, ты не подходишь. К-кабуча… Ладно, мечом по бошкам доставать будем! Масдай, пикируй!!! Не давай им забраться сюда!!! Будем скидывать со стены!!! А-а-а-а-а-а-а-а-а-а, провались земля и небо!!!!!!!!..

— Берегитесь Суртра! — посоветовал Масдай, огибая в крутом вираже застывшего, недоуменно взирая на схватку у его ног, огненного великана.

— А?.. Что?.. — спохватился тот, и, выхватив расфокусированным взглядом из кучи сражающихся отряга, исполинским топором отбивающегося сразу от трех волков, запустил в него струю пламени.

Одним волком сразу стало меньше.

— А?.. Как?.. — тупо нахмурился Суртр, гневно топнул ногой, и стал остервенело расшвыривать пылающие ленты по всему дворцу, направо и налево, прожигая стены и проплавляя потолок, проделывая новые проходы и заваливая старые. — Всех пожгу, всех, всех!!!..

Крики, лед, люди, вопли, боги, огонь, вой, варги, пыль, грохот рушащейся архитектуры — всё смешалось под отсутствующей крышей дворца Премудрого в ошеломляющую какофонию энергично выходящей из-под контроля и шедшей вразнос ситуации.

— Берегитесь, великаны идут!!! Через пять минут будут здесь!!! — донесся отчаянный крик Адалета оттуда, где в мирное время любил находиться потолок, и те из четверки героев, кто услышал его, содрогнулись[77].

И тут завал вдоль стены взорвался тучами мусора и дико сверкающей бриллиантовыми очами богиней любви и красоты.

— За мой дом!!! За мой сад!!! За моих цвергов!!! — зазвенел в грохоте схватки боевой клич женщины, оставшейся без крова.

Она была робка.

Она была скромна.

Она была пуглива.

Но иногда и у робких, скромных и пугливых бывает раздражитель, после которого не успевшие убраться с их пути буйволы, слоны и крокодилы зарываются в песок или вскарабкиваются на деревья.

С некоторых пор для Аос это было слово «великаны».

— Убирайтесь в преисподнюю!!!..

И случилось чудо.

Еще семь мусорных извержений открыли взбесившемуся, обрушивающемуся под ними и на них миру семь богов Эзира.

— За Рагнарока!!!..

— Гроб и молнии!!!..

— Смерть Падрэгу!!!..

Но самым популярным был «Мьёлнир, Мьёлнир, Мьёлнир!!!».

Огненные шары, шипя и визжа, обрушились на полчища заполонивших поле сражения варгов, и те дрогнули, отхлынули, и кинулись бежать, очертя головы выпрыгивая в провалы, дыры и из единственного уцелевшего окна, сбивая с ног подступающих великанов и заставляя их хорошенько подумать о планах на ближайшее будущее.

Суртр, обретя вдруг новое просветление в мозгу, обратил было всю свою огневую мощь на осмелевший Эзир, но Мьёлнир, исхитрившись на секунду высвободить руку из пасти царя варгов, взмахнул кулаком, и над залом боя в мгновение ока взбухла, налилась лиловой тьмой и изверглась ливнем грозовая туча.

После вылившегося на него за минуту годового запаса воды среднего озера, пыл великана был остужен, и был он — больше не столп огня, но промокшая насквозь, жалко дымящаяся головешка — перехвачен у самой внешней ограды и взят в плен очень свирепой и не менее злопамятной Аос.

Великаны, оставшись без управления, остановились, потоптались, бестолково размахивая дубинами и переругиваясь, и пошли восвояси[78].

Фенриру Мьёлнир заломил лапы за спину, скрутил, взял на строгий ошейник, короткий поводок и замотал морду обрывком цепи, оторванной от декоративного якоря в парке.

Падрэга — без чувств, но со знатным синяком поверх шишки на полголовы — достали из-под споткнувшегося об него слепого бога потерянных вещей Ходера.

Владычицу Нифльхайма обнаружили позже всех: напевая и хихикая, она собирала в саду розы и пыталась сплести из них венок. С непривычки выходило больше похоже на некую ритуальную принадлежность, но всем известно, что практика — великое дело…

Окинув критическим взором то, что осталось от изысканного, блистающего изяществом еще час назад дворца бога разума, Мьёлнир беспомощно пожал плечами и пригласил всех в Старкад.

— Я бы, конечно, к себе мог позвать, но у меня есть нечего, а у матушки всегда припасов наделано, как на конец света, — смущенно улыбнулся сквозь кровь и пыль он, и боги приглашение приняли.

Едва рейс «Дворец Разума-Дворец Воинов» оторвался от земли, неугомонная богиня целителей Нолла взялась практиковать свое ремесло на всех, до кого только могла дотянуться ее длинная рука, и успокоилась только тогда, когда на ее спутниках, включая оглушенных, разбитых представителей Надира, не осталось ни синяка, ни царапины.

Но едва она со вздохом облегчения после славно выполненного долга присела и сложила руки на коленях, как вниманию ее был предложен еще один пациент.

— Нолла?.. — нерешительно тронул ее за плечо лукоморский царевич.

— Слушаю, молодой человек, — обернулась на него старушка. — Я что-то пропустила? Твой бок был в ужасном состоянии, но это мы исправили, на лбу шрама тоже не осталось, левая рука… не беспокоит?..

— Нет-нет, со мной всё в порядке, спасибо вам огромное! — поспешил успокоить хлопотунью Иван. — Всё — как новое! Но я хотел узнать… просто поинтересоваться… может, получится… но, если и не получится, то что ж теперь…

— Что, вьюноша? — непонимающе выгнула дугой брови целительница.

— А… вы ковры когда-нибудь пробовали лечить? — выпалил, наконец, то единственное, что его беспокоило, Иванушка.

— Ковры?!.. — удивилась Нолла, но тут же, взглянув на вид на проносящиеся под ними лес и реки, открывающийся через внушительные дыры в замысловатом шат-аль-шейхском орнаменте, всё уразумела.

— Хм… Откровенно говоря, нет…

— Ну, извините…

— Нет-нет, вьюноша, ты меня неправильно понял! Нет — значит «не пробовала», а не значит «не буду»! Такой замечательный экземпляр не заслуживает такого ужасного обращения!

— Так вы попытаетесь?! — расцвела и заулыбалась до ушей напряженно прислушивавшаяся к разговору Серафима.

— Ну, конечно, деточка.

— Нам слезть? — практично поинтересовался Адалет.

— Думаю, не стоит, — улыбнулась старая богиня, положила обе ладони на измазанный всем походным меню Фригг ворс Масдая, закрыла глаза…

Оставшуюся дорогу любоваться пейзажем через дыры никому уже не пришлось.

— Вот и славно, вот и хорошо… — поглаживала довольная целительница ковер, как любимую киску. — Теперь я смогу повесить над мастерской вывеску «Лечение богов, людей, зверей и волшебных предметов домашнего обихода». Конкуренты умрут от зависти… Жалко только, что у меня их нет. А ты, миленький, не волнуйся. Основу мы восстановили, а ворс до свадьбы отрастет… Чудесный экземпляр, чудесный…

Счастливый, как кошка в рыбной лавке, Масдай домчал почти два десятка пассажиров до родового имения Светоносного всего за два часа.

Едва ступив на каменные плиты Старкада, громовержец первым делом протянул Нолле Граупнер.

— Это не волшебное к-кольцо… Это ф-фокус, — напряженно хмурясь, дрожа и заикаясь от волнения, сбивчиво начал он инструктаж. — И весь фокус в том, чтобы с-сосредоточиться… вот т-так… п-почувствовать его… в-вот так… п-потянуться к нему всем существом с-своим… в-вот так… а потом в-вот так… и в-вот так… и т-так…

Богиня целителей оказалась способной ученицей.

Спустя пять минут светящийся отвратительным склизким светом топор был извлечен из раны даже не вздрогнувшего Рагнарока, и чистая повязка с травами и заклятьями одела бритую голову Светоносного в плотную белую шапку.

— Не беспокоить, не трогать и не снимать, — тоном, не терпящим пререканий, объявила целительница и вызывающе глянула на Фригг и Мьёлнира: попробуй, оспорь.

Оспаривать умение и опыт богини целителей никто и не думал, поэтому мать, сын и довольно вытирающая руки о платье после прикосновения к извлеченному инородному телу Нолла на цыпочках покинули ставшей вдруг домашней и уютной спальню и переместились на кухню. Там их уже ждали в полном составе слегка умывшиеся боги Эзира и слегка оглушенные и более чем слегка опутанные сковывающими лучше всяких цепей заклятьями пленные.

К компании старых друзей из Надира присоединился еще один тип: пойманный вечером за увлекательным процессом соглядатайства дух предательства и раздора.

— Ну, как, Мьёлнир, всё сработало, как мы с вами и планировали? — жизнерадостно вытянул шею и заулыбался он, едва громовержец переступил через порог. — Ты не забывай, что я полностью раскаялся в содеянном, и моё бесценное содействие вам было исключительно добровольным!

Ядовитый взгляд Падрэга тронул его не больше, чем солнечный луч — царство Хель.

Мьёлнир ожег Ульга тяжелым взглядом и, не говоря ни слова, прошел и уселся на единственное не занятое ни богами, ни смертными место.

Во главе стола.

— Пока цверги готовят оленину, я, наверное, успею молвить пару слов про наше… неожиданное, так сказать… появление у Падрэга, — глядя перед собой в покрытую белой крахмальной скатертью столешницу, заговорил Мьёлнир с таким видом, будто обращался к суду с последним словом. — А началось всё с того, что эта смертная, Серафима по имени, в царстве своем женой младшему брату царя приходящаяся, решила, что чужому горю можно и нужно мешать…

Оленина успела зажариться, остыть, подогреться и остыть снова, когда громовержец, наконец, добрался до завершения истории их похода в Хел.

— …и когда выяснилось, что настоящая Волупта — старушка почтенная и благоразумная — к бредням той Волупты, что болталась и злословила то при дворе моего отца, то при дворе Падрэга, отношения не имеет, то подозрение сразу пало на Ульга. Его штучки с перевоплощением всем известны. Так оно и оказалось. Вернувшись вчера вечером домой, мы приземлились за дальним холмом, а сюда дошли пешком. Тут недалече мы этого паразита и перехватили. Он, представьте себе, даже отпираться не стал. Как понял, что мы его крепко за ж… жабры… взяли… так всё и выболтал, что знал, и что не знал.

— Чистосердечное раскаяние и помощь представителю законной власти должны зачтись! — тут же подал жалобный голос Ульг.

— Зачтется, зачтется… — хмуро буркнул Мьёлнир. — На том свете… Сообщил он, и что отца моего опозорить да с ума свести они уже давно задумали. Что Падрэга это была идея, да Хель, да Суртра. Ну, и остальные не в сторонке стояли. Завидно им было, что Эзиру — всё поклонение людское, да жертвы, да молитвы, а им — шиш да маленько. Разве через плечо лишний раз иногда кто плюнет, да по дереву постучит… Вот Падрэг и решился верховным богом стать, надирских своих сообщников в Эзир протащить, чтобы и к ним тоже пошли поклонники и жертвоприношения… Кольцо украл Падрэг, потому что свойств его никто не знал, и думали, что оно — самое опасное сокровище Старкада. Ну, и чтобы лишить отца хоть части силы, если до того, как планы их исполнятся, откроется всё… А, вообще-то, его убить хотели, или до того довести своими предсказаниями да заглядываниями в будущее, что его за умалишенного принимать станут… Меня… Ну, я дурак был… и слабак… Они правильно со мной не считались. Только зря…

Заметив маячащее насупленное лицо отряжского королевича на другом конце стола, громовержец кивнул и продолжил.

— Отец Олафа, конунг Гуннар, и сам парень ни за что бы почитания Падрэга не допустили. Поэтому Ульг сговорился с его дядей, жрецом, и в обмен на конунгство тот пообещал объявить среди отрягов верховным богом Падрэга. А поскольку при живом наследнике стать конунгом Сутулому Хлодвигу светило не больше, чем змее — сороконожкой, то Ульг-Волупта напел в уши моему отцу, что только Олаф сможет найти пропажу. Только не думало-не гадало надирское отродье, что в Старкад парень попадет не как павший герой, а как живой смертный, да еще и не один… Да этого никто не мог предугадать, даже, поди, настоящая Волупта, — Мьёлнир усмехнулся в кустистую бороду.

Старушка в черном за столом загадочно улыбнулась.

— И у радуги драконы только Олафа поджидали — не должен был сын конунга живым вернуться на Белый свет, — продолжил громовержец, сверля и прожигая взглядом прижавшегося к стенке и примолкшего Падрэга. — А остальных бы уж так, до кучи, оприходовали бы…

— А я всё в толк не возьму, сынок, как ты воды из хеловой реки зачерпнуть осмелился? — покачал седой лохматой головой Ходер. — Ты же знаешь, что это — дурной знак для любого бога…

Мьёлнир усмехнулся.

— Для бога, может, и да. А для хитрой нашей царевны, что из сапог ее вылила, да из рубахи выжала во фляжку — хоть бы что. Да и сказала она об этом нам только вчера, когда сидели мы тут все да думали, что дальше делать. Вот и пригодилась водичка.

— А что, в Хеле вас уже ждали? — поправила тонкой рукой золотые пряди Аос.

— Похоже на то, — кивнул бог грома. — Эй, Падрэг, как там было?

Разоблаченный и поверженный, бог разума пораскинул мозгами, решил подойти к ситуации разумно, и не стал запираться.

— Мы ожидали, что кто-то из богов догадается, где спрятано похищенное… — кротко потупив очи, заговорил он, тщательно подбирая слова. — Поэтому Хель устроила две ловушки. В развалинах Хольмстадта, и у себя во дворце, где хранилось настоящее кольцо. Это была ее идея…

— А фальшивое-то откуда нам найти было? — нахмурился, вспоминая пережитое, Мьёлнир. — Ведь если бы не Суртр, мы б его сроду не отыскали!

Пленный криво ухмыльнулся.

— Охотно верю. Вот поэтому почти у самого входа в Нифльхайм, на дальнем берегу реки Забвения, Хель подложила под камушек как бы потерянное письмо. Ее к неизвестному адресату. В котором и говорилось, что кольцо в безопасности, и что в тех развалинах его никто не найдет. Там даже план был нарисован. И место крестиком отмечено.

— Не видели мы никакого письма… — обиженно буркнул Олаф.

— Так кто ж знал, что вы Хелы перепутаете! — снова нервно хихикнул Падрэг. — Вот поэтому, когда Суртр обнаружил вас у себя, он указал вам дорогу, и разве что не за руку довел до ловушки…

— А почему просто наружу не выставил? — в который раз удивился Иван.

Тут Падрэг не выдержал.

Уткнувшись лбом в колени, он расхохотался до слез, и долго потом еще икал и утирал рваным грязным рукавом мокрые глаза.

— Суртр рассказал мне… он подумал… что такие… умники… как вы… если уж Хелами ошиблись… то письмо точно прозеваете… или еще что-нибудь учудите… что ни одному мудрецу в голову не придет… и решил… стобы уж всё наверняка получилось… до самых развалин вас довести…

— Ну, а почему он не добил нас, когда мы были в его власти? — угрюмо буравя развеселившегося ренегата тяжелым взглядом, задал вопрос громовержец.

Тут веселье Премудрого как рукой сняло и в сундук спрятало.

— Не важно это, — кисло поджал тонкие губы он. — Не убил — и хорошо. Пожаловаться решили?

— Не говоришь — не говори. Эй, Суртр? — переключил внимание Мьёлнир на великана, меланхолично и гулко напевающего что-то себе под нос в дальнем углу. — Ты меня помнишь?

— А?.. что?.. Это меня?..

— Суртр, это я, Мьёлнир, — встал бог грома во весь рост. — Ты меня помнишь?

— Да я что-то тут помню, тут не помню, тут опять не помню… — горько пожаловался тот, шлепая себя едва теплящимися руками по лысой, угольно-черной головушке.

— Ты помнишь, почему меня сразу не прикончил? — звякнул сталью голос громовержца, и Суртр, наконец, поднял глаза.

— А, это ты, Мьёлнир… А ты знаешь, я ни в чем не виноват. Я и знать толком ничего не знал… Это всё Падрэг… Это он придумал, что тебя можно…

— Молчи!!! — взвился, как ополоумевший, бог разума.

— …что тебя можно насильно в наш стан перетащить, — не обращая внимания на ужимки бывшего босса, продолжал бубнить великан. — Сказал, что такой здоровый и тупой громила, как ты, нам не помешает… Обрати внимание, это не я, это он так сказал… А потом, может, говорит, и еще кого-нибудь так же охомутаем… Лиха беда — начало… Он где-то выискал, что магия какая-то древняя есть… или заклятье…

— Заткнись!!!!!!!

— …которые такую штуку произвести смогут… Только это Хель знала, что и как надо делать… А сейчас она отчего-то совсем примолкла… Я мигаю ей, мигаю, а она ровно как не признает меня…

— Это Скавва, Суртр.

— От меня тебе одно признание может быть — веслом по башке! — зыркнула на пленника богиня волн так, что лицо того вытянулось, и он обиженно забился в свой уголок.

— А чего я ей сделал?.. Ничего я ей не сделал… Подмигнул, и всё… Если она не Хель, а Нолла, так бы прямо и сказала… Я разве против…

Играя желваками, багровый от еле сдерживаемого бешенства громовержец отшвырнул ногой стул и, стиснув руки за спиной, прошелся громыхающими шагами по ставшей вдруг маленькой и тесной кухне.

Тонкие голубовато-белые молнии потрескивали вокруг него, готовые сорваться, слиться в одну большую, и поразить, испепелить, распылить на молекулы Того-в-кого-не-будем-тыкать-пальцем.

— Все слышали теперь, что ваш умник нам готовил?

Голос Мьёлнира больше был похож на рычание.

Волна ярости прокатилась по рядам богов, и приговор ренегату повис в воздухе, написанный большими алыми, местами подтекающими, буквами.

Против был поднят только один голос.

— Сначала мы должны судить его. Это — справедливость!

— Чтобы кого-то судить или казнить, Улар, нам нужен Верховный бог, не забывай, — рассудительно подсказал Ходер. — Справедливость — справедливостью, а закон — законом.

— Нолла говорит, что Рагнарок поправится со дня на день, — с теплой гордостью, словно это была ее заслуга, проговорила Фригг.

— Рагнарок уже поправился, — донесся тихий, но твердый голос от двери.

Все, не веря ушам, как один повернули головы, и увидели Светоносного — бледного, осунувшегося, постаревшего, неуверенно опирающегося плечом на косяк, но живого и почти здорового.

— Отец!!! Тебе нельзя вставать!!!

Мьёлнир кинулся к старому богу, подхватил его на руки и осторожно, как антикварную вазу, перенес и усадил на свое место.

Рагнарок усмехнулся.

— Что это за верховный бог, которому нельзя самому вставать с постели, которого мальчишки таскают, как щенка, куда захотят… и которого всякие щенки вроде Падрэга обводят вокруг пальца.

— Не ты один не знал, — резонно заметила Нолла.

— Не знал — не я один. Но вся разница между мной и, к примеру, Фреем, в том, что я должен был знать. Я же… Наимудрейший…

— Забудь про эту чушь! — воскликнул Ходер.

— Забыть?.. Можно и забыть, — не противясь, кивнул одетой в белое головой бог. — Но это не сделает меня подходящим кандидатом на однажды упущенный пост. Нет. Спасибо за доверие, братья и сестры по Эзиру. Простите за то, что не сумел или не смог. Но вам нужен новый Верховный. Сильный. Мудрый. Рассудительный. Заботливый. Может быть, Каррак, или Ходер…

— Мьёлнир!!! — не дожидаясь, пока Рагнарок договорит, выкрикнул Каррак.

— Мьёлнир, Мьёлнир, Мьёлнир!!! — дружно разразились, будто после недели репетиций, азартными криками боги.

Улар глянула на Адалета, вспомнила что-то, и тут же в воздух взвился фонтан красных искр.

— Кто за Громовержца — голосуйте!..

Мьёлнир победил со счетом десять-ноль.

Покончив с поздравлениями и клятвами, новый повелитель Хеймдалла вернулся к забившемуся по углам главному вопросу повестки дня.

— Я не хотел бы начинать правление со смертей, — медленно, словно борясь с каждым словом, начал говорить он, не сводя красноречивого взгляда с сжавшегося в углу в маленький жалкий грязный комочек Падрэга. — И поэтому намерен просить вашего одобрения моему решению. Я считаю, что всем виновным в заговоре против Эзира, Хеймдалла и Отрягии нужно предложить на выбор два наказания. Первое — выпить воды из реки Забвения, и навечно забыть себя, всё и всех, начав жизнь с чистого листа. И второе — пожизненное заключение в подземельях Старкада.

— Но в Старкаде нет подземелий! — растерянно воскликнула Фригг.

— Будут, — пожал покатыми плечами бог.

— П-пожизненное?.. — хрипло выдавил Падрэг. — Но я же бессмертный!..

— Это твои проблемы.

— А что будет с Нифльхаймом? С Мусспельсхаймом? — рассеянно поднял голову с коленей Суртр.

— Если ты выберешь Забвение, то у тебя появится новый шанс стать хорошим богом и хозяином горячего Хела. Как и у Хель.

— Я согласен.

— И я! — прорычал Фенрир.

— Падрэг?

— А можно я сначала посижу, посмотрю, как там оно будет, а потом, если что…

— Как всегда, самый умный? — усмехнулся Рагнарок.

— Если ты посидишь там сначала, то придется досиживать до конца, — развел руками Громовержец. — Ты думаешь, подземелья Старкада — двор проходной?

Хитрец поник головой.

— Я так поняла, что гору портить мы не будем, — подытожила Фрея.

— А вот и оленина готова! — радостно воскликнула Фригг, обратив, наконец, внимание на укоризненно выглядывающих из-за приоткрытой двери цвергов с подносами.

— Это внуки того олененка, которого мы начинали жарить, — ворчливо буркнул шеф-повар, водружая на стол огромные серебряные блюда, заваленные гороподобными грудами дымящегося сногсшибательными ароматами мяса.

— Отчего такие кислые лица? — поднялись брови домиком у богини домашнего очага.

— Эти, в зале, опять дерутся… Пройти невозможно… Если найдете среди филе топор, кусок кольчуги, или бородатого рыжего мужика — не удивляйтесь…

Впервые за несколько дней и боги, и смертные расхохотались от всей души.

Отсмеявшись и навалив себе на тарелку румяных сочных ребрышек, Мьёлнир кивнул вцепившемуся зубами в окорок сыну конунга.

— И, кстати, Олаф. Пока не забыл. Как наследник своего отца, ты должен знать. С набегами и рейдами покончено навсегда.

— Что?..

— Он говорит, что убивать беззащитного ближнего своего — больше не богоугодное дело, — с готовностью интерпретировала божью волю Серафима.

Отряг подавился недожеванным куском и закашлялся.

— Но?.. но как же?.. подвиги?.. воинская слава?..

— Слава воинская будет, когда на вас враг нападет, а отрягам защищаться придется, — строго глянул на непонятливого королевича Громовержец.

— Так вот и жди, когда он нападет!!!

— Не ждите. Кроме подвигов, на свете много чего есть интересного и удивительного! Займитесь, к примеру, рыбалкой! — предложил Иванушка. — Вы с вашей невероятной сельдью все рынки Белого Света без единого удара завоюете! А если не нравится рыбачить — подумайте, сколько в мире еще неоткрытых земель, белых пятен на карте!.. Вот вам и подвиги!

— Нень Чупецкая до сих пор не найдена! — воодушевленно начал загибать истекающие жиром пальцы Адалет. — Морской путь в Вамаяси не проложен! Диснейланд не открыт!

— Вот вам и приключения, и опасности, и открытия — дело исключительно для настоящих героев! — убежденно закончил Иван.

При слове «приключения» Олаф встрепенулся было, но тут же вновь завял, как подснежник в песках Сулеймании.

— Опасности — это хорошо… — жалким голосом проговорил он. — Но…

— Что — «но»? Выкладывай, парень, своему верховному богу, что там еще за «но» у тебя за пазухой завелись!

Олаф замялся, покраснел, потупил в тарелку очи и, наконец, признался.

— Без сражений душам отрягов придется идти в угрюмый Хел, а не в Старкад, как каким-то трусливым… трусливым…

Полумрак Нифльхайма, черная клетка из осколков Гуннингапа и вереницы кротко улыбающихся Мьёлниру фантомов вспыхнули в его мозгу, как комета в ночи, и отряг пристыженно втянул голову в плечи.

— Прости, Мьёлнир… Они… твои крестьяне… не трусы. Я знаю, мне духи рассказали, что там, в Хеле, руины были старого Хольмстадта, где жили купцы, крестьяне и ремесленники… Это потом, когда с севера пришли воинственные племена, город сожгли, а новый построили в другом месте… И с тех времен пошло, что те, кто меч не держат — как бы недочеловеки… Я всё теперь знаю… Но… Воины Отрягии смеясь гибнут в сражениях, потому что знают, что после смерти их души полетят на конях воинственных брунгильд в Старкад. Но если бы этого не было… Или если бы они знали, что после смерти существование их прекратится, и они просто исчезнут, как отражение в реке, как тень ночью, как сон по утру… Я бы так, наверное, не смог.

— Ну, так в чем дело! — радостно воскликнула Серафима. — Всего-то остается, что устроить свой Хел… или Старкад… или как там это у вас будет называться, для каждого класса!

— В смысле?..

Одиннадцать озадаченных взглядов бессмертных и три — смертных устремились на нее почти одновременно.

— Ну, в смысле, у моряков и рыбаков, к примеру, ведь есть своя богиня? Вот после смерти они могли бы уплывать под ее крылышко, и заниматься там тем, что все водоплавающие любят больше всего. Днем носиться по морям. Ночью — куралесить в тавернах. И крестьян тоже нечего больше обижать. Мьёлнир мог бы организовать им свое царствие небесное: днем — пахота: лошади сильные, послушные, земля — чернозем, ни комка, ни камушка… Раз пойдут — поле вспахано. Другой раз пройдут — засеяно. К вечеру — посиделки, гулянки, хороводы, каждое воскресенье — ярмарка, музыка, карусели, танцы…

— Я бы и сам в таком местечке пожить не отказался… — хмыкнул Рагнарок, но быстро уточнил. — Денек, не больше.

— Танцы у них, значит! Ярмарки! — возмущенно вскочил и грохнул кулаком по столу Каррак. — А ремесленники мои что ж, хуже?!

— А целители?..

— А торговцы?..

— Да вы только сядьте спокойно и помозгуйте пару дней — вот всё и придумаете! — умиротворяющее вскинула ладошки Сенька. — Хеймдалл большой — всем места хватит!

— А Хел, что ж, пустой тогда останется? — нахмурился Светоносный.

— Почему пустой? — взял слово маг-хранитель. — Туда пойдут те, кто при жизни своей больше зла причинил людям, чем добра, будь он хоть крестьянин, хоть купец, хоть ярл, хоть сапожник. Коль в душе мрак — во мрак пусть и отправляются.

— Но как тут разобраться?..

— Улар! — озарило и Ивана. — Вы ж богиня справедливости! Будете на входе в Хеймдалл встречать души, и деяния их при жизни оценивать, кого — в Хел, кого — на ярмарку, или в таверну!..

— По-моему, это справедливо, — торжественно проговорила богиня.

Первое пленарное заседание совета богов Эзира, посвященное новому мироустройству, затянулось до утра.

Закончили драться в холле тени павших героев.

Доели оленину, за ней — баранину, пирожки, холодец, квас, селедку, соленые огурцы, молоко и варенье.

Зарозовел горизонт.

И только когда из зала снова донесся первый звон стали о чью-то голову, усталые, сонные[79], но донельзя довольные предстоящими великими свершениями смертные и бессмертные поднялись из-за обеденного стола, успевшего за ночь побывать еще и письменным и штабным, и принялись прощаться.

Одна за другой уносились от дверей Старкада золоченые кареты, чистокровные скакуны, серебряные ладьи…

Когда ожидать замешкавшуюся где-то коляску осталась одна Аос, Олаф, набравшись вдруг смелости, подошел к Мьёлниру и умоляюще заглянул ему в глаза.

— Ты… не мог бы… сделать так, чтобы она… чтобы Аос?.. Пожалуйста… Ну, чтобы она была… как бы это сказать…

— Я? — испуганно глянул на отряга бог. — Это к Нолле, скорее…

— Я спрашивал, она не может… — залился всеми оттенками алого рыжий парень. — А у тебя ведь кольцо…

— Кольцо?.. — задумался Громовержец. — Хм… кольцо…

— А ты сам попробуй, внучок, — раздался вдруг у Олафа за спиной скрипучий голос Волупты, и все оглянулись. — Ты ведь к ней, вижу я, неровно дышишь?

Волны жара стали исходить от моментально вспотевшего кородевича, как от перетопленной лукоморской печки.

— Вот и дерзай, — ободряюще улыбнулась и подмигнула старушка. — Если уж ты не сможешь — не получится ни у кого. Дай ему кольцо, Мьёлнир. Пусть идет.

Убедившись, что Граупнер надежно застрял в районе второй фаланги мизинца, пылающий и покачивающийся, будто пьяный, влюбленный подошел к богине красоты, застывшей в ожидании безответственного средства передвижения, запропастившегося где-то, и заговорил.

— Я… я хочу рассказать, какой тебя всегда представлял…

Аос болезненно сжалась.

— А, может, не надо?.. В такой день…

— Надо, Аос. Надо, — ободряюще кивнула Фригг.

— Я представлял… — не дрогнув и не слыша ничего, кроме своего срывающегося то на бас, то на сип голоса, продложил сын конунга, словно в омут с головой кинулся, — что глаза у тебя… глаза… как… глаза. Большие. Голубые. И ресницы вокруг… длинные… рыжие… густые… А брови твои… тоже рыжие… и тоже густые… полукругом так выгнутые… Ну, пониже лба… то есть… ну, где у людей… растут… Нос у тебя… приблизительно как у… у Серафимы, предположим… только в конопушках… И щеки все тоже… Кожа у тебя белая, теплая, а по ней — веснушки, веснушки, веснушки… Знаешь, как красиво!.. Уши у тебя… ну, если честно, про уши я… как-то никогда… не думал… Уши как уши…. Как у всех девушек… Не торчат — и ладно. Губы — розовые такие… теплые… Зубы тоже обыкновенные… белые… все на месте… Руки у тебя сильные, чтобы хоть кожи мять, хоть сеть на берег вытащить, хоть мужа по башке скалкой огреть, если на другую заглядываться станет… А волосы… нет, ты не подумай, я тебя обидеть не хочу, золотые волосы — тоже симпатично, но настоящие — мягче… Их погладить можно… Заплести… Волосы твои обязательно должны быть длинные, рыжие, и в косе. А коса — с руку мою толщиной. И бантик на ней. Розовый… А еще… еще… еще…

В поиске предательски закончившихся вдруг в самый ответственный момент слов сын конунга сбился, стушевался и скис.

— Я не знаю, что еще… — беспомощно вздохнул и развел он руками, едва не выронив в дверь и по склону горы Граупнер. — Я… говорить красиво никогда не умел… Извини, если не получилось… но я как лучше хотел…

— А лучше и не надо… — почувствовал он на губах прикосновение губ.

Теплых, розовых.

Как у всех.

— Аос!!!

Олаф распахнул широко глаза, и глянула на него красавица из раскрасавиц: глаза голубые, на носу — конопушки, зубы белые и все на месте, в рыжей косе — розовый бант, в руке — скалка.

А что еще для счастья влюбленному надо?

Хватая воздух ртом, стоял сын конунга, и молчал, как истукан.

Чувствуя, что парня надо срочно спасать, Иванушка, как более опытный и старший товарищ, быстро подскочил и торопливо зашептал что-то другу на ухо.

— Давай!!! — яростно ткнул царевич отряга в бок и отступил на шаг — вроде, он тут и ни при чем.

— А-а-а… Э-э-э… — для разминки промычал королевич.

— Давай, давай!!! — дружно скандировали уже все зрители.

— А-а-а…

— Давай, давай, давай!!!..

— А-а-а-а… что ты делаешь… сегодня утром?.. — выдавил, наконец, горящий всеми красками смущения и любви Олаф. — Д-давай… п-погуляем… к-куда-нибудь…

— А ты песни про любовь какие-нибудь знаешь? — строго поинтересовалась богиня.

— Н-нет…

— А стихи?

— Н-нет…

— А сам сочинять пробовал?

— Н-нет… — чувствуя, что короткая его жизнь закончивается, не успев толком начаться, признался убито отряг.

— Тогда я согласна… — прошептала ему на ухо Аос.

Пока влюбленная парочка совершала первые шаги в отношениях по единственному месту, где помешать им не могли ни великаны, ни драконы, ни варги, ни цверги, ни, самое главное и важное, другие любопытные боги и смертные — в личном неприступном, как сто крепостей, огороде Мьёлнира — другие отсыпались и отмывались.

Обнаружив, что за всё время их пребывания в Хеймдалле на Белом Свете прошло лишь пять дней, строгий командир экспедиционного корпуса, маг-хранитель, разрешил своей команде отдыхать до следующего утра.

Утром проводить посвежевших людей и отчищенного и сверкающего удивительным многоцветьем красок до рези в глазах Масдая пришли Мьёлнир, его родители, Фрей и Фрея.

Пока мужчины и Фригг прощались, Фрея с загадочным видом подцепила Серафиму под локоток и отвела в сторонку.

— Спасибо тебе, девочка, за всё, что ты сделала для моего племяша, — обняла от души засмущавшуюся царевну богиня плодородия. — Ты ведь помнишь, что я повелеваю всем, что растет и тянется к солнцу на земле Отрягии. От малой травинки до корабельной сосны. От землянички до картошки. От ландыша до репья… Поэтому — выбирай. Проси, чего угодно. Я исполню любое твое желание.

— Желание?..

Сенька ошалело замигала.

Желание?..

Ну, вот какое ей может быть дело до отряжской картошки или репейника?

Но, с другой стороны, отказываться нехорошо, раз уж человеку… то бишь, богине, так хочется приятное сделать…

Что бы такое загадать?

Чтоб трава была синяя в розовую клеточку?

Или чтобы у них на березах арбузы росли?

Или чтобы на елках шишки шоколадные появлялись к Новому Году?

Или зимой на дубах — хурма?

А что, очень практично. И купцам в такую даль возить ее не придется, и как раз проморозится хорошенько, срывай — и ешь…

Или…

Стоп!

Всё.

Знаю, чего пожелать.

— А вот послушайте, тетушка Фрея… — зашептала на ухо внимательно сосредоточившейся богине царевна.

Подгоняемый прохладным морским ветерком, Масдай стремительно несся на юго-запад, туда, где находилась ближайшая земля, и где после недели пути должны были они забрать из далекого Гвента короля Конначту.

Они не боялись, что по дороге их захватит буря, намочит дождь, или штормовой ветер собьет с курса: Скавва лично пообещала позаботиться об этом.

Внизу весело плескались бирюзовые волны, прыгала радующаяся замечательному майскому дню[80] мелкая рыбешка, и на всех парусах, полосатых, как матрас, несся куда-то по своим делам груженый бородатыми воинами каррак.

— …Мьёлнир обещал присмотреть за страной, пока меня не будет. Поэтому я уверен, что всё будет хорошо, — передавал содержание последнего разговора с новым Верховным богом юный конунг.

— Нам очень жаль, что старый Гуннар не дожил до твоего возвращения, — сочувственно положил на плечо правителя Отрягии ручку Адалет. — Всего два дня…

Лицо Олафа помрачнело, но ненадолго.

— Его похоронили, как следует по обычаю. Горящий корабль унес его в пучину Ледяного моря с оружием и доспехами. А Мьёлнир сказал, что предложит ему на выбор Старкад или новое место у Фрея, куда будут приходить богатые и знатные люди страны, те, кто не воины. Но, откровенно говоря, я думаю, что старик выберет Старкад.

— А твой дядя в ссылку когда отбывает?

— Сегодня днем. Громовержец сказал, что он и за этим приглядит. Дикому капищу в Затерянном лесу давно был нужен жрец, так рвущийся провести остаток своих дней в уединении.

— А он действительно этого так хотел? — недоверчиво уточнил Иван.

— Когда мы с Мьёлниром описали ему другие варианты, его пришлось ловить, чтобы не убежал туда среди ночи и босиком, — ухмыльнулся конунг.

— А в остальном всё прошло гладко? Мне показалось, что не все ярлы и воины были довольны новым порядком, — спросил Адалет.

— Почти все. Ну, кроме мухоморщиков, — неохотно признал рыжий юноша. — Но с ними мы разберемся. Не волнуйся. Пусть они волнуются.

— А… Аос?.. — нерешительно поинтересовалась Серафима. — Вы с ней… э-э-э… попрощались?

— Нет, конечно! — заулыбался до ушей отряг. — Зачем прощаться? Я сказал ей «до свидания», а она ответила, что будет меня ждать!

— Ну, раз всё так удачно завершилось, можно лететь вперед и ни о чем пока не думать! — довольно улыбнулся маг-хранитель, и его маленькая пухлая ручка как бы сама собой потянулась в полотняный мешочек с умопомрачительно румяными и еще более вкусными пирожками.

Каррак с полосатыми, как матрас, парусами, несся по аквамариновым волнам на поиски добычи, и удача не заставила себя ждать: на горизонте, материализовавшись вдруг из утренней дымки, показался тяжелый и медлительный торговый корабль, неспешно двигающийся им навстречу.

— Лесогорцы!!! — восторженно взревел впередсмотрящий. — Готовность — двадцать минут!!!

— Хильдебранд! Настой готов? — гаркнул капитан куда-то под мачту, и из-под полотняного навеса выскочил жилистый отряг с бессонными кругами под глазами.

В руках у него глухо булькала налитая под самое горлышко пузатая керамическая фляга, оплетенная кожаными ремешками.

— Свежье, Кнут! Только что дозрела!

Мухоморщики довольно заухмылялись.

— Кружки доставай! — скомандовал капитан Кнут. — Ну, за добычу!..

Каррак догнал торговца быстрее, чем все ожидали.

Когти морских кошек накрепко пришвартовали пирата к лесогорскому кораблю, и через борт на абордаж посыпались на палубу радостно вопящие что-то неразборчивое бородатые люди с мешками в руках.

— Братушки!..

— Расслабьтесь!..

— Ощутите в себе Йо!..

— Берите, берите всё!..

— Йо завещал делиться с братьями всем!..

— Посмотрите, как чудесен Белый Свет!..

— Не волнуйтесь!..

— Улыбайтесь!..

— Будьте счастливы!..

— Забирая мои деньги, братушка!..

— И мои!..

— И мои!..

— Великий Йо учит, что деньги — зло!..

— Веселитесь, братушки!..

— Радуйтесь!..

— Дай мне тебя обнять, борода!..

— Как я счастлив!..

— Ты и я — братушки навеки!..

— Мир — это радость!..

— Все люди — братья!..

— Так завещал Йо!..

— Йо мойо… — только и смогли выговорить огорошенные купцы и моряки, когда, оставив оружие, доспехи, деньги, кошки, канаты, трофеи с прошлых набегов и даже запасы продуктов и парусов, радостно распевающие имя своего нового бога мухоморщики отчалили от борта «Зоркой Чайки».

На третий день шестая попытка ограбить хоть рыбацкую лодку закончилась тем, что на всем карраке осталось всего два весла, а на пиратах — только рогатые шлемы да набедренные повязки.

Придя в себя, грозные и безжалостные когда-то мухоморщики, не глядя друг другу в глаза, обняли себя за голые плечи трясущимися руками, расстелили на дне пустого, как ореховая скорлупа, каррака карту Белого Света и дружно склонились над ней.

— Так где тут, говорят, должна быть Нень Чупецкая?..

Часть третья. СЕТЬ АГГРАНДАРА.

Ливень начался внезапно, когда маг-хранитель со своими спутниками мирно почивали в маленьких, но аккуратных и чистых комнатках постоялого двора такого же маленького, аккуратного и чистого городка на севере Лотрании.

На тонких мокрых ножках подкрался он стеснительным легким дождиком из ниоткуда, пока все спали. Осторожно тронув для знакомства красные черепичные крыши, робко пробежал по мощеным улицам, нежно погладил лысоватые, но яркие весенние газоны, смущенно охладил пыл любовной страсти разномастных кошек на заборах и дворах, и нерешительно оставил тонкие темные полоски на свежевыбеленых стенах одинаковых как две капли воды двухэтажных домов…

Когда настало утро, дождь, растеряв ночную стеснительность и скромность, уже весело командовал в Бюргербрюге и прилегающих окрестностях, жизнерадостно прибивая к просохшей после весеннего половодья земле поднявшую было голову пыль и поливая истосковавшуюся по небесной влаге нежную изумрудную травку и молодую листву деревьев.

— Нелетная погода, — сухо констатировал факт ковер, когда Иванушка, отложив почти дочитанную за ночь книжку и задув светильник, раздернул занавески, поднял раму и прикоснулся к плотно закрытым на ночь ставням. — Надолго.

Сенька подняла с подушки голову и, приоткрыв один глаз щелочкой, шумно втянула ноздрями прохладный влажный воздух, беззаботно ворвавшийся с подмокшей улицы в распахнутое окно.

— На сколько долго? — наученная опытом доверять подобным заявлениям Масдая, поспешила уточнить лишь продолжительность осадков она.

Ковер задумался на пару секунд и изрек:

— Крайние кисти ломит. Передние сильнее, чем задние. Значит, дня на три. Не меньше.

— Сколько?! — выпустил из рук не закрепленную еще раму царевич, и та с грохотом и намерениями деревянной гильотины обрушилась на оставленный на ее пути пухлый том.

Иванушка ойкнул, словно дубовая конструкция придавила не хозяйский рыцарский роман, а его пальцы, поспешил освободить из-под гнета пострадавший ни за что фолиант и принялся взволнованно осматривать: нет ли переломов суперобложки, растяжений корешка или вывихов страниц.

— А ты уверен, Масдай? — перестала на миг одеваться и нахмурилась в окошко почище протекшего неба Серафима.

— Ну, может и не три… — не стало упираться и покладисто пошло на попятную их воздушное судно. — Может, пять… Или неделю…

— Ты это серьезно?.. — разочарования лукоморцев с излишком хватило бы на весь городок и пару соседних деревень в придачу.

— Вполне, — несколько обиженно сообщил ковер. — Когда это было, чтобы я ошибался?

Супруги переглянулись и грустно вздохнули.

Такого случая, как ни хотелось бы его припомнить — хотя бы для создания прецедента — в их истории дружбы со старым ковром-самолетом не было.

— А на улице дождь идет…

В сопровождении того, что в устах сурового отряжского конунга сходило за «доброе утро», «можно войти» и прочие южные политесы и экивоки одновременно, дверь распахнулась, и тут же раздался стук, смачный и глухой.

— Хель и преисподняя!!!.. Ну, на кого тут только такие двери делают!? На мышей, что ли?!..

Раздраженно потирая усаженный еще со вчера припухлостями от встреч с местными притолоками лоб, в номер лукоморцев сердито ввалился двухметровый правитель далекой Отрягии, загораживая наглухо казавшийся доселе не таким уж и узким дверной проем.

Иванушка сочувственно поморщился.

— Третья?

— Шестая… И еще четыре на макушке. В моей комнате посредине потолка еще и балка проходит… Хоть в шлеме не ходи…

— Так и ходил бы, — резонно предложила Сенька.

— Ходил… Да рога застревают, — нехотя признался Олаф. — Пару раз даже топором вырубать пришлось. Да еще всю полировку на шлеме об их штукатурку испоганил…

— Топором?! Потолок?! — ужаснулся Иван. — Это ж сколько хозяину заплатить придется…

Олаф задумался.

— Да ладно, — в конце концов махнул огромной, как сковородка, лапой он, едва не снеся с прикроватной тумбочки светильник. — Вечером снова наточу. А шлем отполирую. Не нужны мне его деньги. Пусть лучше заново свой потолок покрасит. И кровать новую купит. Подлиньше. И стул. Покрепче. Ну, и стол заодно… и посуду там всякую, лампу тоже…

Сенька фыркнула в кулак.

— Ну ты, друг, как гиппопотам…

— Как гипо… по где?

— Сеня сравнила тебя с бегемотом. По научному — гиппопотамом. Это такой большой узамбарский зверь. Очень тяжелый и сильный. И… ломает всё.

Олаф смутился и принялся яростно оправдываться — словно от гиппопотама отбиваться:

— А какой дурак под локти нормальным людям подставляет всё, что бьется с первого удара? И ножки кто у стульев делает такие, словно из спичек? И кровати — как на кукол, ноги не вытянуть, чтобы чего не своротить!.. И…

— Они не ожидали твоего приезда, — тактично предположил Иван.

Лицо конунга просветлело.

— Так в следующий раз им заранее сообщать надо, значит!..

— Чтобы успели заколотить гостиницу и сбежать подальше, — ухмыльнувшись, закончила идею приятеля царевна.

— Кхм, — поспешно отвернулся к окошку Иван.

— Кстати, надолго зарядило-то, не знаете? — элегантно перешел к нейтральной теме смешавшийся на почве конфликтующих эмоций отряг.

— Дня на три — минимум, — с мрачным удовлетворением повторил с каминной полки ковер первый вариант своего прогноза.

— Зря мы тем мухоморщикам бывшим парус отдали… — расстроенно поджала губы царевна и выглянула в окно. — Сейчас бы накрыть Масдая ой как пригодился… Не панацея, естественно, но хоть от постоялого двора к постоялому двору короткими перелетами смогли бы добираться… наверное…

— Но должны же были они как-то до дома доплыть, Сеня, — с укоризной напомнил муж. — У них ведь даже весел не было!

— Руками бы догребли, — недовольно пробурчала Серафима: старые обиды уходят неохотно.

— Сень, но ты ведь так на самом деле не думаешь…

— Думать я про них еще буду… — фыркнула она по инерции но, вспомнив об обещанном Лесогорью молодым конунгом вечном мире и коммерции, великодушно успокоилась. — Адалет уже встал, Олаф, не видел?

— Встал, и уже знает, что нужно делать, чтобы продолжить путь без задержки! — раздался бодрый голос старичка откуда-то из-за необъятной спины отряга.

— Вы сможете разогнать тучи? — оживился северянин.

— Остановить дождь? — с благоговением предположил Иван.

— Узнать, где подешевле купить коней? — недоверчиво прищурилась царевна.

— Оставь такую ерунду непосвященным в древние таинства магии! — сердито зыркнул на Сеньку чародей. — И вмешиваться в деяния природы нам тоже нужды нет, молодые люди. Ведь мне известно средство получше…

Средством получше оказалось одно старое, но простое заклинание.

Пять минут усердных пассов и вдохновенного бормотания — и маг-хранитель самодовольно выпрямился во все доступные ему метр шестьдесят и окинул гордым взором застывшую в почтительном внимании аудиторию.

— Воды! — буровя горящим взглядом из-под кустистых бровей нервно подрагивающего кистями Масдая, скомандовал за плечо волшебник.

— Зачем? — не понял Олаф.

— Проведем демонстрацию гидрофобного эффекта, — милостиво снизошел до объяснений маг.

Уразумев из всего сказанного только первое слово, отряг тем не менее послушно протянул старику полный кувшин воды, предназначенной для утреннего омовения супружеской пары.

— Столько хватит?

— Столько лишне!!! — осознав, чтО собирается делать Адалет, в панике возопил ковер. — Прекратите немедленно!!! Я требую!!! Я прика…

Но было поздно.

Торжествующе улыбаясь, чародей медленно вылил на застывшего от ужаса Масдая все два литра с половиною.

Ковер ахнул, зрители охнули…

Вода, собравшись в плоский толстый блин на поверхности вставших дыбом щетинок, постояла на месте с пару секунд, дрожа, и вдруг, будто надумав что-то, быстро и разом стекла вся на пол и юркнула в щели под доски пола.

— Сухой… — Сенька недоверчиво потрогала дрожащую от пережитого потрясения спину ковра, потерла палец о палец и поднесла к глазам. — Как только что с печки слез!..

— Ну, а я что говорил! — снисходительно усмехнулся Адалет, складывая победно короткие ручки на пухлой груди. — Кренделяция Шмонделя, пропорция четыре на два! И да устыдятся маловерные!

— Устыдились.

Признавая полное и безоговорочное поражение, Серафима развела руками.

— Устыдились.

— Ну, что? Собираемся? — деловито повернулся ко входу отряг.

— Вперед! — бодро возглавил процессию старичок.

— Только я одного не поняла, — задумчиво проговорила вослед бодро удаляющимся по коридору спинам царевна. — На нас он тоже шменделяцию Кренделя наложит, или всё-таки стоит разориться на плащи?

— Кренделяцию Шмонделя, — дотошно поправил Иван.

— Да какая в крендель разница!..

Лицо супруга задумчиво вытянулось.

— Наверное, есть… И вообще: тронемся в путь — станет видно. Адалет — великий маг! — оптимистично закончил лукоморец и принялся проворно упаковывать в вещмешок извлеченные на ночь небогатые пожитки.

После первых пяти минут пути всё стало действительно видно.

И даже виднее, чем всей честной компании того хотелось бы.

Первым тревогу поднял Масдай.

— А вам не кажется, уважаемый маг, что заклинание ваше то ли поизносилось, то ли прохудилось? — нервно подрагивая ворсинками, брюзгливо поинтересовался шершавый шерстяной голос.

— В смысле? — снисходительно фыркнул из-под капюшона нового плаща Адалет: к разочарованию путников гидрофобность на одушевленных существ наложению не подлежала.

— В смысле, вода на меня льет, как из ведра, вот в каком смысле! — огрызнулся ковер.

— Ну, естественно, — важно подтвердил старик. — Льет. На то он и ливень. Только вода эта на тебе не задерживается. Как в гостинице.

— В гостинице не задерживалась, — терпеливо согласился Масдай. — А сейчас задерживается, скапливается и даже, по-моему, размножается.

— Не может быть, — сказал, как отрезал волшебник и высокомерно оттопырил нижнюю губу. — Это тебе кажется. Автоиндуцированная гидрофобия. В сопровождении параноидального синдрома.

— Значит, фобия? — переспросил ковер.

— Да.

— В сопровождении синдрома?

— Именно, — авторитетно кивнул старичок. — Так что, успокойся и…

— Успокоиться?!.. Успокоиться?!..

Долготерпение, качество и при иных обстоятельствах не входящее даже в седьмой десяток добродетелей ковра, растаяло под потоками лотранского ливня как рафинад, и Масдай — сам воплощение гидрофобии на Белом Свете — взорвался возмущением и брызгами.

— Хорошо, я успокоюсь! Я-то успокоюсь, да, пожалуйста, хоть сейчас!.. Но только когда через полкилометра мы грохнемся…

— Да никуда мы не грохнемся! И вообще, мне непонятно твое паникерское настроение! — сердито пристукнул пухлым кулачком по спине их воздушного корабля чародей, задетый за самое болезненное, после пребывания в стране отряжских богов еще не совсем отошедшее — искусство и репутацию старейшего на Белом Свете мага.

— Хорошо, поправка принимается, — сквозь стиснутые ворсинки с ядовитой любезностью согласился Масдай. — Когда через полкилометра Я упаду, надеюсь, что никакие фобии и синдромы не помешают вам счастливо продолжить свой путь!

— Не вижу оснований… — оскорблено вскинулся было Адалет, но тут конец научной дискуссии положила царевич.

— Поглядите… Он действительно промокает!.. — тревожно продемонстрировал Иванушка спутникам пальцы мокрые то ли от воды, льющейся с неба, то ли от воды, уже успевшей впитаться в шатт-аль-шейхскую шерсть.

— Масдай, разворачиваемся — и обратно, — вздохнула Серафима. — Кажется, магия и впрямь дала течь…

Как ни бился Адалет, как ни пытался исхитриться и приспособиться, но его заклинание водонепроницаемости с позорным пшиком без вести пропадало каждый раз, когда на ковер садился хоть один человек.

— Хм-хм-хм… Какие мы там перебрали комбинации и варианты?.. — после полутора часов потерянного времени и двадцати литров вылитой на дрожащего от злости Масдая воды, волшебник решил сделать передышку и потянулся в карман за благополучно утерянным еще после третьего эксперимента блокнотом.

— Никто не видел моего… э-э-э?..

— Нет, — озадаченно пожали плечами друзья, перерыв всю комнату.

Ковер мстительно промолчал.

— Ладно, так вспомню, — с раздражением отмахнулся Адалет и принялся загибать пальцы, хмуро косясь на Масдая, словно и дождь, и бесполезные заклинания, и потерянное время, и пропавший блокнот — всё было исключительно его виной [В трех из четырех обвинений он был всё-таки неправ].

— Двойное нанесение непромокаемости пробовали… — сосредоточенно покусывая недоеденный за время экспериментов карандаш, стал медленно проговаривать он. — Трансгрессию перпендикулярных потоков Никовальди пробовали… Модуляцию случайного вектора гидрофильности тоже… Гиперрастяжение межструйных расстояний… так… Мобильное стасисное поле Бугенгерца… угу…

Сенька вздохнула и незаметно исчезла, но появилась как раз под занавес внушительного списка напрасных усилий.

— …кренделяция Шмонделя в пропорции четыре на три… потом четыре на четыре… и, наконец, четыре на…

— Десять, — громко сообщила всем заинтересованным лицам она.

— Десять?.. — сбитый с толку, удивленно оглянулся волшебник. — Десять?.. Что за бред! Десять! Ха! Самому Шмонделю не пришло бы в голову ничего подобного, Серафима, а ведь какой только бред не приходил ему в голову, как сейчас помню!.. Нет, девица. Десять — исключено.

— Но на меньшее он не согласен, — пожала плечами царевна. — И я бы на его месте не согласилась.

— Кто? — заморгал непонимающе Иван.

— Ну, этот…

— Шмондель?!.. — маг вытаращил глаза и выронил обретенный минутой раньше из-под сочащегося холодной водой брюха Масдая промокший, как лягуша, любимый блокнот.

— Сам ты… такое слово… твое премудрие, — обиженно насупилась в адрес волшебника Сенька. — Я о хозяине гостиницы говорю, о Клаусе! Или Клаасе? Или как там его? Не важно. И, конечно, о лошадях. Лошади неплохие. Лично проверила. И если принять во внимание, что в эту сумму он поспешил включить стоимость ремонта комнаты Олафа, которую увидел только после нашего отъезда, и цену новой штукатурки для протекшего отчего-то под нами потолка зала, то сорок кронеров с нас всех — совсем неплохая цена.

Олаф застыл, натужно таращась в потолок и с выражением неземной муки на конопатой физиономии шевеля губами: высшая математика никогда не давалась ему легко.

Иван и чародей с задачкой справились быстро.

— Масдай поедет с кем-то из нас? — уточнил старик.

Сенька хотела сострить, но махнула рукой, и для разнообразия просто ответила «да».

— Десять кронеров за одного коня — это весьма сходная цена, — удивленно покачал головой Адалет.

— И ты говоришь, что мастер Клаас еще и захотел включить стоимость ремонта в стоимость лошадей? — царевич с недоумением уставился в честные супругины очи.

— Он так сказал, — снова обиженно надулась Серафима.

Но, пока сконфуженный своей бестактностью и постыдной недоверчивостью Иванушка тщетно искал подходящие для извинения слова, весьма успешно краснея при этом, она отвернулась с видом оскорбленной невинности и еле слышно пробормотала себе под нос:

— Правда, никто не утверждает, что он этого хотел.

С видом ученого, остановленного на пороге гениального открытия с занесенной для стука рукой, Адалет сунул блокнот мимо кармана, поискал и не нашел заложенный за ухо карандаш и снова обратил свое внимание на многострадального Масдая.

— Если бы у нас было побольше времени, я практически уверен, что смог бы разрешить эту небольшую, но действующую на нервы проблему…

— На нервы, основу, кисти и ворс, — брюзгливо уточнил ковер.

— Вообще-то, я себя имел в виду! — раздраженный незваным прерыванием чародей недовольно дернул бородой, мокрой, как он сам и всё вокруг него в радиусе десяти метров. — Но, я вижу, никого здесь не интересует, что величайший боевой маг всех эпох и народов занимается всякой ерундой в жалкой сырой каморке как какое-нибудь доброе бюро дурацких услуг… или наоборот?.. Неважно! Что я имел в виду, так это что в то время как Белый Свет дрожит перед перекошенной злобной мордой смертельной опасности, я, самый могучий волшебник во всем Белом Свете… Я… Э-э-э… Кхм. О чем это я?

— О морде.

— О нервах.

— О Белом Свете.

Три полезных подсказки прозвучали почти одновременно.

Адалет фыркнул, задумался на мгновение, собирая разбежавшиеся мысли в кучку, и горделиво продолжил, обращаясь к расстеленному почти во всю комнатку Масдаю:

— Что я действительно имел в виду, так это то, что я, безусловно, с минуты на минуту мог бы найти новую формулу, которая облагодетельствовала бы всех промокших путешественников Белого Света. Но из-за проклятой спешки иногда приходится откладывать самые благие наши начинания. Что ж. Станем довольствоваться малым. Сейчас я наложу на тебя сушильные чары, мы замотаем тебя в брезент [Надеюсь, не стоит пояснять, что говоря «мы» в данном случае, маг имел в виду «все остальные, кроме меня». И был абсолютно прав. Заматывание вручную ковров в брезент было не чародейским делом. Вот если бы этот процесс требовал некоего магического усилия… Но для этого потребовалось бы поэкспериментировать. Во время, оставшееся от изобретения формулы, предназначенной для облагодетельствования промокшего населения Белого Света, естественно], и к вечеру ты будешь сух, как дно Песчаного океана.

— А поскорее?

— Поскорее? — сварливо усмехнулся старик. — Пожалуйста. Хоть сию секунду. Но помни аксиому Пиромани: скорость высушивания прямо пропорциональна вероятности возгорания высушиваемого объекта.

— Ну, хорошо, уговорил, — несколько поспешнее, чем позволяло его чувство достоинства, согласился ковер. — К вечеру — так к вечеру. Не то, чтобы я куда-то спешил.

Адалет, не замечая более вокруг себя никого и ничего, громко топоча по дубовым доскам пола подкованными сапогами, вылетел из комнаты в коридор мрачнее целого грозового фронта. Олаф последовал было за ним, но на пороге остановился, повернулся к лукоморцам и, нерешительно откашлявшись, произнес:

— Слушайте, ребята… Я тут, что наш кудесник говорил… про волхвования свои… ни хела драного не понял… Кроме одного слова. Но и его — не совсем, а почти… Половину понял, а половину… как бы не совсем… А интересно ведь… Все-таки единственное слово…

— Какое? — уточнил Иванушка. — Если мы знаем — скажем, конечно!

— Он тут столько налопотал, — покачивая головой, добавила царевна, — что без высшего волшебного образования ни в жисть не разобрать.

— Гипер… растяжение… чего-то там?.. Кажется?.. — наморщил лоб и с сомнением выговорил молодой конунг, будто не доверяя своим собственным словам.

— А-а… «Гипер» — это приставка такая научная, — охотно пустился в пояснения Иван. — Означает «повышенное». А есть еще противоположная ей — «гипо». То есть, «пониженное». Поня… тно?..

Царевич не ожидал, что его популяризация древнестеллийского языка произведет на отряга такое впечатление.

Рыжий воин вытаращил глаза, потом заморгал ими, словно пытаясь выгнать соринку, потом нахмурил лоб так, будто хотел, чтобы одна бровь полностью наехала на другую… На мужественной его физиономии отразился неостановимый ход массивных, как континенты, мыслительных процессов, извержение погребенных доселе под толщей гранита подкорки вулканов логики, и — наконец-то! — радость просветления.

— Понятно!!! — как рыжее воинственное солнышко, отряг просиял из-под огненных спутанных прядей неуправляемой, как и он сам, шевелюры. — Конечно, понятно! Теперь я всё понял! «Гипер» — «повышенное», а «гипо» — «пониженное»! Значит, гиппопотам — это маленький большой бегемот, а есть еще гиперпотам — бегемотище огромный! Вот бы на такого поохотиться, а?..

— Но, Олаф!.. Такого зверя нет!

— Как так — «нет»? Название есть, а зверя нет? Так не бывает. Если его еще никто не встретил, это не значит, что его нет, — с убийственной логикой охотника со стажем подытожил дискуссию отряг, подмигнул оторопевшему Иван и, насвистывая бравурный марш, бодро поспешил в свою комнату.

Не забыв при этом стукнуться лбом о притолоку.

Дорога, вышедшая из Бюргербрюге ровной прямой широкой полосой, недолго продолжала свое образцовое поведение.

Через десяток километров выложенный утрамбованным в грязь булыжником путь начал незаметно сужаться, петлять, и кончил тем, что, возжелав перемен и разнообразия после долгой скучной равнины, принялся сначала неспешно, а потом всё энергичнее и увлеченнее, карабкаться вверх.

Впрочем, у него было веское оправдание такому легкомысленному для солидного торгового маршрута поведению: из земли перед ним постепенно и степенно стали расти горы.

Горы горам рознь, как сказал неизвестный философ.

Бывают горы — аристократы своего рода: холодные, седоголовые, отстраненные, неприступные, равнодушно взирающие на копошащихся у их подножия суетливых двуногих и окатывающие их ледяным презрением лавин и обвалов, если те осмеливаются нарушить незримую, но прекрасно известную обоим классам дистанцию.

Бываю горы одомашненные. Приземистые, обросшие лесом, кустарником и избушками охотников, они радушно приветствуют всех, кто, проходя мимо, заскочит на пару дней-недель-десятилетий, чтобы разделить с ними их стариковское одиночество, щедро одаряя нетерпеливых гостей пушниной, дровами или рудой — что кому надобно.

Но случаются и горы совсем иные: беспорядочная груда бесформенных, безликих, бесполезных камней всех вообразимых и не слишком форм и размеров, хаотично наваленных в неопрятные и непреодолимые массивы, словно какой-то сверхгигант или бог делал уборку в своем доме, замел весь скопившийся за сто тысячелетий мусор на совок и, не глядя, высыпал его содержимое на задний двор.

Горы без лица и стиля.

Горы — люмпены.

Если бы они были людьми, они стали бы уличными грабителями.

Экспедиционный корпус по нейтрализации Гаурдака оказался именно в таком негостеприимном окружении.

— Вот ведь хвост-чешуя… — Олаф уныло задрал голову в поисках пропавшего из виду еще три часа назад горизонта, и на мрачную его физиономию посыпались, как из прохудившегося сита, редкие холодные капли дождя.

Он фыркнул и поспешил утереться рукавом.

— И кто придумал наворотить именно здесь такую хелову кучу камней?.. — сквозь зубы проворчал отряг.

— Ага! Ты это заметил? Не ждал от тебя, не ждал!.. А ведь, меж тем, это безумно интересная история! Глядите внимательно!.. — остановил своего скакуна и с готовностью затараторил Адалет, увлеченно тыкая посохом то направо, то налево. — Современная наука полагает, что при катаклизме, который сопровождал Большой Эксперимент, горные породы в середине бывшего шара слиплись от сверхвысоких температур, и когда тот распался на два полушария, так и остались на нашей половине…

Было похоже, что от затянувшегося дорожного молчания он страдал не меньше, чем от тягот горной дороги, преодолеваемой верхом не на ковре-самолете, а на мерине-самотрясе.

Путники остановили своих лошадей и честно попытались по совету мага углядеть внимательно что-нибудь еще более безумно интересное, чем лысые серые камни и разбитый неровный лотранский хайвэй.

— …Но, чтобы проверить правильность данной гипотезы, надо отправить экспедицию на Левое полушарие и убедиться, есть ли там на симметричном данной локации месте аналогичная впадина. Деяние, достойное настоящих героев! А, конунг?

И волшебник заговорщицки подмигнул рыжему воину и хитро ухмыльнулся.

Грозного отряга, казалось, поразила внезапная глухота.

С не менее каменным лицом, чем весь окружавший его ландшафт вместе взятый, он грузно начал сползать со своего старого тяжеловоза — единственного коня из стойл мастера Клааса, способного без немедленного приступа радикулита нести двухметрового всадника в полном походном снаряжении. Но когда до заветной земли оставались считанные сантиметры, нога его попала на вывороченный из дороги булыжник, подвернулась, и всё вымученное самообладание и невозмутимость покинули Олафа в одно дыхание.

— Хель и преисподняя!!!.. — свирепо взревел он и ожег нависающие над их головой голые негостеприимные скалы таким взглядом, словно они учинили ему и всему его роду смертельную личную обиду и собирались проделать этот трюк еще раз и неоднократно.

Получасовые верховые прогулки по городу медленным шагом на заморских трофейных конях для демонстрации мощи и богатства правящего дома, и путь длиной почти в полдня — вещи определенно разные, отчетливо ощутил он на собственном опыте [Или, как с ухмылкой прокомментировала бы Сенька, и на опыте тоже].

Скрывая от друга сочувственный взгляд, Иванушка быстро проговорил:

— Что-то я тоже притомился. Может, привал устроим?

Потухшие были глаза волшебника вспыхнули радостным огнем.

— Привал — замечательная идея! — потер он мокрые ладошки и — Иванушка мог бы поклясться! — телепортировался под копыта своего иноходца.

— А, может, лучше еще немного проедем? — как бы невзначай предложила царевна, но под кровожадными взорами отряга и чародея поспешила пояснить: — Я карту Адалета смотрела. Вот, полюбуйтесь сами.

Иванушка взял атлас гужевых дорог Забугорья из рук жены и развернул на шее коня, бережно прикрыв полой плаща от всепроникающего дождя.

Царевна ссыпала в карман мелкие камушки, которыми лениво жонглировала по дороге, и принялась комментировать представшую взору супруга картину, тыкая для наглядности пальцем в замызганный ломкий пергамент.

— Мы сейчас здесь, вот на этом крутом повороте между двумя почти отвесными стенами. Если карта не врет, то километра через полтора у нас ожидается перевал, потом, почти сразу — долина, в ней — деревня, а уж там усталым путникам найдется что-нибудь помягче под себя подложить, чем мокрая каменюка.

— Перевал?..

— Долина?..

— Деревня?..

Маг и конунг переглянулись, вздохнули и медленно, но мужественно кивнули.

— Давай свою долину…

— Если только меня кто-нибудь телепортирует обратно…

Карта не врала.

Она слегка кривила душой и масштабами.

Вожделенный перевал случился километра на три позже, чем было обещано куском древнего пергамента, собственностью и — не исключено — ровесником славного мага-хранителя.

С безмолвным укором [Потому что слов уже не хватало] взирал изнеможенный кудесник волшебных наук из-под нависшего, набрякшего влагой небесной капюшона плаща, как анахорет из пещеры, на окружающую его действительность, включающую в себя все виды и формы горных пород, кроме одной: ведущей вниз. И поэтому не заметил, как поперек дороги, прямо перед его носом, с неба опустилась полосатая палка.

— Вы находитесь на границе Багинота! — строго прогремело откуда-то из кучи камней, справа от единственного ровного, хоть и неприлично узкого участка дороги на несколько десятков километров вокруг.

И вдруг под изумленными взглядами усталых путников груда булыжника превратилась в грубо сложенную из единственного доступного подручного материала сторожку, полосатая палка — в шлагбаум, а требовательный голос обрел хозяина.

Тучный человек в небрежно запахнутом красном плаще, плохо скрывающем черный бархатный камзол и щегольские кружева жабо, выступил на дорогу из своего каменного укрытия и небрежным жестом протянул руку.

— С вас сорок кронеров.

— Бог подаст, — елейным голоском прощебетала Сенька и тронула кобылу, аккуратно объехав оторопевшего от такого поворота событий толстяка.

Олаф, как будто не было за спиной нескольких часов изнуряющего пути, плавным движением перехватил из-за спины топор и как бы невзначай оказался рядом с царевной.

— Ты бы, южанин, палочку-то свою убрал бы, — не столько предлагая, сколько советуя, хрипло проговорил он. — Если она тебе еще нужна будет.

— Извините, господин, — вступил в разговор и Иванушка. — Но мы считаем вашу просьбу несколько… то есть, нисколько не обоснованной. Дело в том, что это — территория Лотрании. Не хотел бы вас огорчать, но никакого Багинота в природе не существует, а посему никакой границы здесь нет и быть не может. До свидания. Приятно было познакомиться.

Серафима никогда еще не имела возможности наблюдать, чтобы простое непонимание на чьей бы то ни было физиономии так стремительно сменилось первобытным его воплощением — ошарашенным ошеломлением на грани истерики.

— Как… нет?.. — толстяк покраснел в тон плащу, обернулся с живость, заподозрить в какой его было нельзя еще минуту назад, и принялся разглядывать что-то вдалеке, то привставая на цыпочки, то приседая, то вытягивая шею. — Как — нет?.. Не может быть… Не может быть…

— Ну же, ну… Нет — и не надо, и пень с ним, с твоим Багинотом! Из-за всякой чепухи так расстраиваться — никаких нервов не хватит… — утешающее похлопала его по мокрому красному плечу Сенька. — А в твоем возрасте и при твоей комплекции это вообще чревато апокалиптическим ударом. Вот и волшебник это подтвердит.

— Я — боевой маг! — автоматически, но с должным пафосом прогудел из-под капюшона Адалет.

Десяток солдат на господствующих высотах, уже направившие было свои арбалеты на несговорчивых странников, застыли на пол-движении, подумали над своими действиями еще раз, и благоразумно пришли к иному решению.

— Извините, господа путешественники, одну минутку, — демонстративно пряча за спину разряженное оружие, заскакал к ним сухощавый высокий стрелок в начищенной до лунного блеска рельефной кирасе и таком же сияющем под дождем шлеме с тощим пером цвета хаки, ловко перепрыгивая с камня на камень, словно архар.

Его архаровцы с неподдельным интересом следили за развитием событий с прежних позиций, позабыв про арбалеты.

— А этому что еще надо? — шепотом, разносящимся вызывающим камнепады и оползни эхом, сурово пробасил Олаф.

— Не знаю, — пожал плечами Иванушка.

— Тоже, наверное, деньги просить будет, — брюзгливо предположил Адалет. — По лицу вижу.

— Похоже, их тут целая шайка побирушек, — неодобрительно заметила царевна. — А в будке — притон. Злачное место. Ехать отсюда надо скорей.

— Добрый день, господин маг… — оттесняя заламывающего руки и жалобно бормочущего в бурном смятении чувств штатского, теперь дорогу им преградил офицер.

— …и его спутники тоже, — гладко закончил он, окинув оценивающим взглядом остальных путешественников. — Видите ли… Главный сборщик пограничных налогов и пошлин мастер Гюнтер — человек пожилой, нервный… И встретив первый раз в жизни людей, которые ничего не слышали о Багинотском королевстве, растерялся. Но не обращайте внимания. Это пройдет. Вы сами-то, наверное, издалека будете?

— Да, — насупился и кивнул старик, не углубляясь в подробности.

— И… вы действительно боевой маг?

На подобный вопрос у чародея во все времена следовал один ответ — развернутая и подробная демонстрация всех своих способностей и возможностей, и да убоятся не спрятавшиеся вовремя маловерные.

И сейчас Адалет грозно сдвинул седые брови, потянулся за прикрепленным сзади к седлу посохом… и к смятению своему вдруг понял, что после нескольких часов тряской горной дороги и вездесущего холодного дождя чувствует себя так, будто это не мерин его, а он мерина втащил на собственной спине на высоту четырех сотен метров над уровнем моря.

Сдавленно охнув от боли в затекшей пояснице, маг срочно решил ограничиться троекратным похлопыванием кончиками пальцев по орудию своего ремесла (Чем дотянулся, тем и похлопал), и то ли усмехнулся, то ли покривился.

— Да…

Приняв полученный ответ как должное, бравый военный воодушевленно продолжил:

— Поразительно! Замечательно! Кто бы мог подумать!.. Как это вов… восхитительно, я имел в виду. И…. э-э-э… Кхм. О чем это я?.. Ах, да. Королевство наше небольшое, хотел я сказать, но занимает очень важное место в коммерции Белого Света, ведь через него проходит самый оживленный торговый маршрут Северного Забугорья!..

— Да?

Заинтригованные, путники ощупали придирчивыми взглядами оставшуюся позади и маячащую впереди дорогу.

Потом еще раз.

И еще.

Кроме высунувшейся из-под неуклюжего кособокого валуна и тут же спрятавшейся ящерки, другого движения на самом оживленном торговом маршруте Северного Забугорья замечено не было.

Офицер, может, и смутился, заметив их действия, но речи не прервал.

— Да-да! Самый короткий путь из Среднего Забугорья в Западное лежит через эти горы и нашу долину, где в столице — славном граде Багиноте, в честь которого и названо государство — усталые путники могут отдохнуть на одном из восьмидесяти восьми постоялых дворов, пополнить припасы, сменить или подковать лошадей и отремонтировать возы. Самые низкие цены в радиусе двадцати километров, надо заметить. Но, как говорит наш известный философ Бруно Багинотский, за всё бесплатное приходится когда-то платить. И поэтому при пересечении границы нашего королевства путешественники, следующие с коммерческой или иной целью, обязаны внести в казну королевства небольшую сумму.

— Сорок кронеров вы называете небольшой суммой?! — не выдержал Адалет.

— Но с одного человека получается только десять! — умиротворяюще вскинул ладони офицер. — А если посчитать еще и лошадей, то всего пять!

— Не пойдет, — упрямо мотнула головой Сенька.

— Почему?.. — искренне огорчился офицер.

— Мы не собираемся отдыхать на ваших дворах, — принялась загибать она пальцы. — Мы не станем ничего у вас покупать или подковывать. И возов, нуждающихся в ремонте, равно как и каких-либо других возов, у нас нет. А первое правило столь лелеемой вами коммерции — «нет услуги — нет оплаты».

— Но… но… — растерялся военный и лихорадочно зашарил вокруг себя глазами в поисках вдохновения.

И нашел его.

— Но тогда вам придется заплатить за дорогу. Вы же не можете отрицать, что рассчитываете воспользоваться нашей дорогой?

— А что в ней такого особенного?

— Она… На территории Багинота она гораздо ровнее, чище и шире, чем за его пределами!

— Ну, и что? Мы обожаем узкие неровные грязные дороги, — холодно пожала плечами царевна.

— Но только по нашей дороге ваши кони могут развить скорость до трехсот километров в час!

— Не могут, — решительно констатировал Олаф. — Ни одна лошадь не может.

— Это уже ваша проблема, — с сожалением развел руками офицер. — А дело нашего королевства — предоставить такие дороги. И мы свою часть сделки выполнили. А второе правило коммерции — «есть услуга — есть оплата»…

— Половина услуги!

— Хорошо, половина. Поэтому двадцать кронеров — с вас. И ни единорогом меньше.

Вздохнув и тоскливо помянув добрым тихим словом капризы лотранской погоды, принудившие их спешиться, Серафима — казначей их маленького экспедиционного корпуса — вытащила из кармана кошелек и, скрепя сердце и скрипя зубами, отсчитала в протянутую руку багинотца двадцать серебряных монет.

С удовлетворенным кивком тот пересчитал их еще раз и аккуратно ссыпал в свой тощий кожаный кошель с тесненной золотой короной.

— Милости прошу в нашу гостеприимную страну! — деловито спрятал он кошелек под плащом и дал знак солдату у шлагбаума поднимать полосатую преграду.

На хмурой физиономии царевны неуловимо промелькнула тень внутренней борьбы, мгновенно начатой и так же моментально проигранной, и тут, как с испугом подумал ее супруг, на Сеньку накатило.

Она соскочила на землю, вцепилась в правую руку офицера и долго энергично трясла, от всей души молотя его при этом по спине, потом принялась в экстазе обнимать его, будто потерянного во младенчестве прадеда.

— Была рада познакомиться с таким бдительным стражем своей границы! Поразительное знание экономики! И философии! И караульного устава! И основ краеведения! Потрясающе! Неописуемо! Умопомрачительно! Офицер, я уверена, как сто философов, что твое следующее звание — генерал! Да что там генерал — маршал! Или нет! Подымай выше! Фельдмаршальское звание по тебе плачет! Орел! Сокол! Беркут! Стервятник!..

Через три минуты кавалькада отъехала от багинотского КПП, не развив, несмотря на все старания воспользоваться оплаченной услугой, и пятнадцатой части от расчетной скорости дорожного полотна.

Слегка оглушенный и более чем слегка ошарашенный, провожал их долгим изумленным взглядом до самого поворота озадаченный начальник караула.

Из сторожки доносились прерывистые всхлипы и вздохи огорчившегося, похоже, не на шутку мастера Гюнтера.

Когда КПП Багинотской пограничной заставы скрылось из вида за очередной россыпью обветренных валунов величиной с дом, дорога быстро пошла вниз, и спустя несколько минут полилась ровной булыжной лентой по долине обетованной.

Главный город таинственно появившегося на карте и лице Белого Света королевства был виден еще с третьего от перевала поворота, и с каждым виражом багинотского суперхайвэя становился всё ближе, различимее и ординарнее. Если бы кто-нибудь под страхом отъема вторых двадцати кронеров потребовал сходу назвать десять отличий Багинота от Бюргербрюге, путники сразу отдали бы деньги. Первым и единственным бросающимся в глаза различием были бы строительные леса, опутавшие дома. Целый лес лесов, если быть точным.

Иванушка оторвал задумчивый взгляд от страдающего тяжелой формой строительной лихорадки Багинота, снова развернул карту и еще раз, повнимательнее, всмотрелся в то ее место, которое они намеревались посетить сейчас вживую.

— Карте всего сто тринадцать лет. И сто тринадцать лет назад никакого Багинота тут не было. Ни города, ни страны, — спустя минуту пристального изучения объявил он в пространство, отчего-то старательно не глядя на супругу. — Деревня, которая тут обозначена, называется Бараньи Надавыши. Интересно, что это такое?..

Но вариантов ответа и на этот вопрос из области географии свежеиспеченного королевства не было, и лукоморец, бережно засунув старый пергамент обратно в его тубус, уныло ссутулился и продолжил путь в невеселом молчании и тревожных размышлениях.

Едва кавалькада спустилась с гор, как почти сразу их встретили маленькие фермы, а потом и городские дома, среди которых затерялись восемьдесят восемь постоялых дворов, ни на одном которых усталым путникам нельзя было отдохнуть, пополнить припасы, сменить или подковать лошадей, и даже купить, отремонтировать и снова продать возы.

Но если нельзя, но очень хочется, значит, можно, изрек когда-то неизвестный мудрец. И путешественники сейчас, ничтоже сумняшеся, намеревались поступить именно так.

Счастливый конец?

Не совсем.

И не для всех.

Иванушка осторожно вдохнул, потом так же тихонько выдохнул, собрал смелость и волю в кулак, и с холодящим ожиданием катастрофы искоса глянул на угрюмо притихшую справа от него супругу.

Необратимых изменений и патологий внешне, вроде бы, не наблюдалось.

Пока?

Или всё загнано вовнутрь?

Ох, спаси-упаси…

Может, попробовать с ней заговорить? Всё равно ведь рано или поздно придется…

Удары судьбы надо принимать стойко.

По мере возможностей.

И, с замирание сердца и дрожью в голосе, царевич негромко позвал:

— С-сеня?.. Сеня?.. А, Сень?.. Как ты себя чувствуешь, солнышко?.. У тебя… ничего… не болит?.. Может… тебе чего-нибудь… хочется?..

— На провокационные вопросы не отвечаю, — невольно ухмыльнулась и хмыкнула царевна.

Абсолютно нормально.

— Это я про «чего-нибудь хочется», — уточнила она. — А насчет остального… Четыре часа — полет нормальный. Тем более что скоро приземление. А что?

— Нет, ничего… — смешался Иванушка, шумно выдохнул и порозовел от облегчения. — Просто… ты так… неожиданно себя повела… там, на перевале…

— В смысле? — настороженно прищурилась Серафима.

— Ну… Обниматься полезла с этим…

Теперь, когда выяснилось, что любимая жена его была в здравом уме и твердой памяти, события последних пятнадцати минут приобретали совсем иную окраску и значение.

— …с этим…

Иную окраску стали приобретать и щеки Иванушки.

— …с этим… напыщенным… фанфароном… — сквозь зубы подобрал, наконец, царевич подходящие, с его точки зрения, эпитеты для начальника караула.

Теперь лицо его пылало, сжигаемое пламенем ревности.

— Ага, ты тоже заметил, что он, во-первых, напыщенный, во-вторых, фанфарон, и, в-третьих, скользкий тип! — обрадованно заулыбалась Серафима.

Иван опешил.

— Ты считаешь, что он — фанфарон?.. И скользкий тип тоже?.. А чего ж ты тогда?!..

Сенька загадочно потупилась.

— У женщин свои секреты…

Уснувшая было Иванова ревность вновь встрепенулась, подняла голову и потянула носом, принюхиваясь к следу. Но продолжить допрос ставшей вдруг непонятной и взбалмошной супруги не позволил ему волшебник.

— А что касается меня, я вообще не понимаю, зачем тебе нужно было торговаться с этим взяточником, — сердито пробурчал он через плечо в затылок своего капюшона. — Ровно на базар пришла! Отдала бы ему сорок кронеров, и дело с концом! Тут люди страдают… в смысле, жаждут перемен… пейзажа… а она…

— У нас не было сорока кронеров, Адалет, — мгновенно посерьезнела и тихо ответила Серафима.

— Не было сорока кронеров? — искренне удивился Олаф рядом с ним, словно до этого жил в полной уверенности, что деньги рождаются в кошельках.

— А сколько у нас осталось сейчас? — забеспокоился Иван, чувствуя в накатившем финансовом кризисе свою немалую вину: щедрая помощь нескольким крестьянским семьям, на чьих полях с озимыми развернулись весенние боевые действия двух враждующих герцогов, и труппе бродячих актеров, ограбленной накануне разбойниками, была на его совести.

— Двадцать один, — коротко ответила царевна.

Адалет быстро произвел нехитрые вычисления.

— Как это у нас не было сорока кронеров, девочка, если ты отдала двадцать, да двадцать один у тебя остался…

— Ты неправильно считаешь, — неохотно поправила его Сенька и со скучающим видом устремила взор на верхушки скал. — У нас был двадцать один кронер. Офицеру я отдала двадцать. Но когда мы отъехали, у нас снова оказался двадцать один.

— Как это?.. — вытаращили глаза чародей и конунг.

Иванушка же, знакомый не понаслышке с умениями и навыками своей супруги, способной отправить в лечебницу с острейшим воспалением комплекса неполноценности самогО шатт-аль-шейхского вора, заподозрил неладное.

— Сеня?.. — нерешительно проговорил он.

— Я переложила ему в кошелек свои камушки, а деньги вернула тому, кому они больше всего были нужны, — вызывающе глянула ему в глаза царевна. — Но если ты считаешь, что всякие дармоеды имеют право драть три шкуры за то, чтобы честные люди ходили по их дорогам, сидели на их камнях и дышали их воздухом, то иди и верни им. На!

И она протянула ему печально звякнувший кошель.

Рука Ивана потянулась к деньгам, зависла и…

— Ага, то, что надо! — радостно вырвалось из уст чародея, а палец сам по себе ткнул в строгую черно-желтую вывеску дома слева, двухэтажного, беленого, с перекрещенным черными балками фасадом, с гордой надписью на жестяной табличке «Ул. Бруно Багинотского». — Знахарь Хайнрик! Мази и заговоры для кавалеров, завершающих дальний путь верхом, охромевших лошадей, беременных женщ…

Взгляд его упал на отряга.

Весь его вид говорил о том, что он скорее признается, что он — беременная женщина, чем сообщит товарищам по оружию, что нуждается в помощи знахаря Хайнрика.

Или любого иного знахаря, травника или шептуна Белого Света.

— Парень, какого лешего!.. — от всей души, сердца и прочей анатомии возмутился маг-хранитель.

Иванушка взял из рук Сеньки кошелек и протянул его Адалету.

— Мой опыт общения с лошадьми подсказывает, что… — теперь уже лукоморец нечаянно встретился глазами с Олафом, и продолжение предложения тут же вылетело (Чрезвычайно поспешно, оставив вещи и не оставив адреса) из головы царевича. — Что… что… это… ну…

— Ваня хочет сказать, что к вечеру, судя по всем признакам, ваши кони могут захромать, — ловко подхватила выпавшее знамя из рук супруга царевна. — Поэтому, ему кажется, было бы разумным посетить знахаря Хайнрика и купить у него какое-нибудь снадобье… для копыт ваших иноходцев.

Над маленьким отрядом повисло напряженное молчание.

Нарушенное конунгом.

— Я… в своем карраке… был бы уверен как в самом себе… Но… Мьёлнир этих коней знает… что с ними к вечеру может случиться… Так что… наверное… это… х-хорошая… м-мысль… С-серафима… — через силу выдавил Олаф, сжимая луку седла своего престарелого двигателя телег так, будто намеревался раздавить ее.

Намеренно или нет, но ему это удалось.

Выступающая часть седла хрустнула, треснула и обмякла, словно тряпочная.

Отряг сконфужено крякнул.

— Бывает, — не хуже любого багинотского философа повела плечами Сенька.

— Бывает и хуже, — уточнил юный воин и вдруг смущенно ухмыльнулся.

Волшебник исподтишка покосился на конунга, увидел, что стена разрушена и крепость пала, кивнул с удовлетворением, и принялся осторожно спешиваться.

С непроницаемым лицом юный правитель Отрягии последовал его примеру.

Лошадей у мастерской знахаря привязать было некуда, и оба искателя целительных наговоров и зелий вручили поводья своих скакунов друзьям.

— Подождете нас здесь?

— Да, конеч…

— Зачем здесь? Через дорогу, наискось, вон там, за памятником мужику бородатому, постоялый двор. Встречаемся там!

Ни Адалета, ни Олафа долго уговаривать не пришлось и, переступая, словно заводные солдатики — первая работа неуклюжего подмастерья — они быстро скрылись за дверями мастера Хайнрика.

— Поехали? — предложил Иванушка.

— Пое… Постой! Вон мастерская алхимика — видишь вывеску?.. Оч-чень своевременно! Ты езжай, а я схожу туда — у нас утром кончилось мыло, и зубного порошка осталось на один зуб. Коней в конюшню не заводи, поставь их где-нибудь в сторонке, попроси сена и покорми их там. Платить меньше, — предваряя готовый сорваться с губ супруга вопрос, пояснила царевна. — Сейчас заскочу к знахарю, перехвачу денег у мужиков, и туда. Скоро появлюсь. С часок отдохнем, и вперед! До ночи выберемся отсюда, если карте верить, и спать будем уже в Эльгарде. Если его куда-нибудь не перенесли и не отменили, конечно. Ну, ладно, давай иди! Не скучай!

— Не буду, — пообещал Иван, и именно с этим твердым намерением собрал в кулак поводья трех вверенных ему лошадей и направил своего коня к воротам постоялого двора с гордым названием «Бруно Багинотский».

Выбранный ими, а, может, судьбой, постоялый двор соответствовал только второй части своего наименования, потому что, даже на первый неискушенный взгляд Иванушки постояльцев на нем было негусто.

Равно как и желающих перебраться с обозом, семьей или просто с конем за компанию из Западного Забугорья в Среднее. Или, если уж на то пошло, в обратном направлении.

«Не удивительно, что короне приходится обирать путешественников на границе», — со стыдом припомнил царевич ловкий трюк супруги в горах. — «М-да… Неудобно как-то вышло… Может, Сеня выудила у офицера недельный бюджет королевства… Конечно, нам деньги сейчас очень нужны, потому что наши с Адалетом уже почти закончились, а в представлении Олафа собраться в дальнюю дорогу — значит взять с собой количество оружия, весом превышающее его собственные сто семьдесят килограмм, или сколько он там без фамильной кольчуги весит… Ну, что ж. Будем считать, что мы у них взяли взаймы. Потом вернем…».

— Эй, парень! Отвали с этого места немедленно со своими лошадьми!

Раздумья лукоморца о мировой экономике были прерваны самым невежливым образом.

— Добрый день, — Иван поднял глаза, и прямо перед мерином Адалета увидел невысокого лысого человека в добротном, хоть и слегка заношенном, мешковатом сюртуке, с чиненым котлом в руках. — Это вы мне?

— Нет, растяпа, твоей кляче! — любезно отозвался тот. — Чего в самых воротах-то встал? Веди свою кавалерию в другое место!

— Ну, хорошо, мы перейдем сейчас же, — миролюбиво пожал плечами Иванушка, собрал в кулак все поводья и повел своих подопечных к колодцу.

Но не успели все пятеро остановиться и оглядеться, как уже знакомый голос раздраженно просипел из-за плеча:

— Ну и чего ты тут делаешь? Сюда чуть не каждую минуту люди по воду приходят, водовоз с бочкой скоро подъехать должен, будет воду набирать, а ты тут вытаращился!

— Извините, я не подумал…

В третий раз подхватил Иванушка поводья недовольно косящихся на него лошадей и отбуксировал их к амбару.

Этого момента словно ждали.

Потому что несколько секунд спустя в распахнутые ворота, громыхая и грохоча, въехал воз, груженный пустыми бочками, и направился к месту стоянки Иванова непарнокопытного отряда.

— Эй, хозяин, открывай, тару вертаем взад! — гаркнул краснолицый бородатый возница, и лысый обладатель неопрятного сюртука, размахивая на ходу своим котелком, прихрамывая, но вприпрыжку выбежал из-за ледника на голос.

И, естественно, первым делом столкнулся с мерином.

А вторым — с Иваном.

— Это опять ты!.. Да переставишь ты когда-нибудь своих одров, или нет!!!..

И тут же, не дожидаясь реакции растерянного гостя, повернулся к возчику:

— Погоди, пришлю Гуго Шепелявого! Не до тебя сейчас! Полдня уже этот клепаный котелок до кухни донести не могу!

Развернувшись, хозяин «Бруно» яростно заковылял ко входу в гостиницу, но царевич, которому надоело быть футбольным мячиком, перепинываемым по всему двору, его окликнул.

— Погодите, мастер! Постойте! Скажите, пожалуйста, куда мне поставить своих коней, чтобы они никому не мешали?

— Ты не поверишь, парень! В конюшню их надо поставить, в конюшню!!!

— Конюшня исключена, — твердо покачал головой лукоморец. — Назовите какое-нибудь другое место.

Хозяин, не останавливаясь, раздраженно оглянулся и махнул котелком:

— Ну, поставь ты их уже хоть куда-нибудь! Хотя, нет. Учитывая твою сообразительность, сначала придумай, куда поставишь, потом скажешь мне. Я буду в общем зале.

И, впервые заметив Иванов меч и обратив внимание на его манеры и речь, пробормотал себе под нос: «Ох уж, эта мне знать… Гонору — полный амбар, а мозгов… Если лошадь в конюшню не ставить, то зачем тогда господь бог придумал конюшни, как сказал Бруно Багинотский?..».

И скрылся за дверью «Бруно».

Общий зал был полутемен и более чем наполовину пуст. За дальними столами, апатично развалившись, расположилась обслуга постоялого двора вперемежку со скучающими музыкантами. За столом у входа, так и не расставшись с котелком, присел хозяин, шумно вздыхая и сдувая пену с высокой дубовой пивной кружки. Рядом, за тем же занятием, можно было увидеть единственных двух посетителей. В воздухе носились ароматы вчерашнего рагу, кислого пива и упаднического настроения.

Гость помоложе, в круглых очках на золотой цепочке на длинном, грустно опущенном в кружку носу, нервно жевал тонкими бескровными губами и отрывисто вздыхал.

Гость постарше, с толстыми дряблыми щеками и маленькими шустрыми глазками, кисло выговаривал, не сводя хмурого взгляда с собственных сарделькообразных пальцев, унизанных разнокалиберными разноцветными перстнями:

— …Идиоты в нашей стране, да и во всех соседних, перевелись еще неделю назад.

— Думаете, ваше превосходительство, так все действительно плохо? — тревожно нахмурил брови хозяин.

— Ха! Плохо! Ты оптимист, мастер Карл! Плохо! Плохо… Да хуже не бывает!!!..

— Да не может такого быть, господин первый министр, — недоверчиво качнул лысой головой владелец двора. — Всё равно кто-нибудь наверняка еще объявится…

— Да если кто-то и объявится!.. — с отвращением фыркнул худой.

Пена из кружки мгновенно взлетела, облепив ему подбородок и нос, но он, лишь гневно мазнул рукавом по лицу и, не останавливаясь, продолжил:

— На то, что он справится, я и ореха гнилого не поставлю против твоего постоялого двора!..

— Я поставлю наших коней против вашего угольного сарая.

Зал замер.

Все двадцать человек как один уставились на распахнувшуюся дверь.

Вернее, на того, кто в нее вошел.

Первым очнулся министр.

— Н-необычное п-предложение, — осторожно проговорил узколицый.

— Извините? — не понял Иванушка.

— Я хочу сказать… что ставить коней против угольного сарая… оригинальное предложение.

Ощущая всей кожей, что вдруг и сразу он отчего-то стал фокусом напряженного внимания всех присутствующих, Иван смутился.

— Ну… если вы против… я могу…

— Нет!

— Что ты!

— Никто из нас не против!

— Мы все за!

— Мужики, не верю своим глазам!..

— И ушам тоже!

— И бабы!..

— И тоже не верю!..

— Он решился!

— Решился!..

— Постой, постой! Значит, ты совершенно точно уверен, что, хочешь сделать это?

Очкастый приподнялся, опираясь на мокрую от пролитого пива столешницу, вывернул шею как недоверчивый гусь, и попытался в душной полутьме заглянуть вошедшему если не в душу, то хотя бы в глаза.

— Н-ну да, — захлопал белесыми ресницами сбитый с толку лукоморец. — А что в этом особенного? Но если кто-то должен приехать за углем, или в вашей стране местные традиции имеют что-то против…

— Нет, ни в коем случае!!!

Очкастый выскочил из-за стола и, маневрируя между повскакивавшими с мест слугами, собаками и табуретками, подбежал к Иванушке с таким видом, словно вдруг признал в нем потерянного во младенчестве единственного сына.

— Держи мою руку!

Недоумевая по поводу странных и запутанных обычаев Багинота, по поводу того, когда это за сто тринадцать лет они успели так постраннеть и запутаться, и, заодно, по поводу того, не проще ли было бы потратить лишнюю пару кронеров и воспользоваться конюшней, лукоморец послушно сжал предложенные пальцы тощего носатого аборигена в своих.

— Карл, разбивай! — сияя как новый самовар, обернулся тот в поисках толстощекого собутыльника.

Но того искать было не надо: возбуждено потирая пухлые ладони, он уже стоял наготове за его спиной.

— При свидетелях, как подобает по законам славного Багинота, разбиваю я ваши руки, и да будет слово твое, о чужеземец, крепко, как скалы нашей страны, и только смерть теперь может остановить тебя!

Взмах руки — и ладонь толстяка обрушилась ребром на подставленное ей рукопожатие.

— Клятва твоя, чужестранец, с этого мгновения вступила в силу, — торжественно надувшись, объявил толстяк. — И да поможет тебе в этом опасном деле провидение.

— Да ладно, не надо провидение, я сам справлюсь, — подозрительно косясь на беспричинно перевозбудившихся аборигенов, пробормотал царевич. — Если, конечно, вы мне объясните, чем ваш угольный сарай так опасен.

— Сарай?

— Угольный сарай?

— Мальчик, какой сарай!

— Разве ты не понял?

— Ты только что согласился сразиться с туманом-людоедом!

Челюсть Иванушки отпала.

— С кем?.. С чем?..

— С туманом-людоедом, парень!

— С людоедящим туманом, то бишь!

— И, обращаясь к королю, надо добавлять «ваше величество»!

— …Какое к бабаю якорному «величество»!!! Я сама — без пяти минут величество! И нечего мне тут вашим величеством в нос тыкать! Да у нас самый захудалый помещик имеет больше земли, чем вам всем вместе взятым за все десять минут вашей истории снилось!!!

— Да? — обиженно оттопырил нижнюю губу король Август Второй и на всякий случай отступил на шаг от разъяренно напирающей — руки в боки — Сеньки. — И какой такой огромной державы вы соизволите быть «без пяти минут»?

— Да будет вам известно, что перед вами — ни кто иные, как ее высочество лукоморская царевна Серафима Лесогорская с супругом своим Иваном Лукоморским, младшим братом царя Лукоморья Василия Двенадцатого! — объявила себя и Иванушку Сенька так, что все присутствующие непроизвольно захлопнули рты, вытянулись в струнку и прижали руки по швам. — Так что, ни в какой ваш дурацкий туман мы лезть не собираемся, потому дел у нас и без того по горло, а клятва вообще получена была обманом!

— Вы слова-то выбирайте, ваше высочество, — спохватился, торопливо встал по стойке «вольно» и состроил оскорбленную гримасу министр. — Не обманом, а военной хитростью. И исключительно по причине отчаянного положения вверенного нам государства.

— Вы могли бы просто попросить, — с укоризной проговорил Иванушка.

— И вы бы, конечно, тут же бы согласились! — язвительно хмыкнул министр.

— Да, — без затей ответил Иван.

Правящая элита Багинота потеряла дар речи.

Но с царевной такого конфуза не случилось, поэтому она продолжила наступление, должное завершиться полным моральным разгромом противника и освобождением ее разлюбезного муженька от данных в беспризорном состоянии обещаний.

— Но, поскольку воспользоваться нашей доброй волей вы не захотели, — с демонстративным сожалением повела она плечами и скрестила руки на груди, — то вопрос о нашем согласии является чисто академическим. А посему дозвольте откланяться. Неприятно было познакомиться.

Неизвестно, что собирались сказать про это его величество и его верный министр, какие примеры привести, какие прецеденты притянуть за уши и какие законы и обычаи на ходу изобрести, но их опередил другой человек.

Сам Иван.

— Сень, извини, конечно, но мы никуда не едем. В смысле, едем, конечно, но не сейчас. Попозже. Когда разберемся, что за туман тут завелся.

Взгляд царевны из торжествующего медленно превратился в обреченный, словно костер догорел.

Она знала, когда ее муженьком можно было крутить и вертеть, как куклой на веревочках, и когда спорить с ним было так же бесполезно, как с багинотским туманом-людоедом.

И это, невооруженным разумом было понятно, был один из таких случаев.

Но побороться с этим стоило.

Бороться стоит всегда, сказал Бруно Багинотский. И, помолчав, добавил: «Если стоит не слишком дорого».

— Вань, туман-людоед — это, конечно, очень забавно, в «Приключениях лукоморских витязей» такого, наверное, даже близко не было, потому что это надо больным на всю голову быть, чтоб такое специально придумать… Но ты не забыл часом, что мы вообще тут делаем? — сделав вид, будто сдалась и согласилась, невинно полюбопытствовала она.

Иванушка болезненно сморщился и поджал губы.

— Время-то идет. И если мы провозимся здесь с их туманом и опоздаем туда, куда не должны опаздывать… — не теряясь, нанесла еще один удар в открывшуюся и застывшую в нерешительности цель царевна.

Лукоморец вздохнул, раздираемый сомнениями и альтернативами…

— А если еще, спаси-упаси, с тобой в этом тумане что случится, то вся наша экспедиция и вовсе теряет смысл, — коварно полуприкрыв блеснувшие радостью глаза, озабоченно нахмурилась Серафима.

Иванушка снова вздохнул, сжал решительно кулаки и твердо кивнул.

— Да, Сеня. Ты права, как всегда. И я даже понял, к чему ты клонишь, и соглашусь с тобой. Думаю, что идти на рекогносцировку местности прямо сейчас, не откладывая, а быть при этом очень осторожным — весьма здравая мысль.

Серафима со стоном закатила глаза и шумно выдохнула.

Правящая верхушка Багинота оживлено встрепенулась и заулыбалась.

Хозяин двора недоверчиво покачал котелком.

Музыканты у стойки нестройно, но с апломбом грянули национальный гимн (Слова, естественно, Бруно Багинотского, музыка — его же), прислуга, со слезами на глазах, радостно подхватила:

Что такое Багинот —

Знает каждый идиот:

Глупый рыцарь, плут-купец,

Принцесса-истеричка.

Кто с деньгами к нам придет,

Тот без денег уползет,

И по зернышку клюет.

Птичка-невеличка…

Не дослушав откровенное, но искреннее восхваление багинотцев добродетелей своей маленькой родины, с покорностью судьбе, подсунувшей ей такого мужа, царевна проговорила:

— Хорошо, уговорил. Идем сейчас. Вот только зажуем обед из трех блюд с компотом, и…

— Сеня! Но ты не можешь идти со мной!..

— Да? — невинно округлила глаза царевна. — И кто же мне помешает?

При всех своих прочих недостатках, дураком Иван не был, и знал, когда проиграл, еще не начиная кон.

Это был один из таких случаев.

— И тут ты права, Сеня. Не родился еще такой витязь на Белом Свете, — нежно улыбнулся ей супруг и пошел к ближайшему столу.

— Мастер Карл!.. — манерно щелкнул тонкими ухоженными пальцами король. — Постарайтесь!

— За счет заведения, или за счет казны, вы уж сами разберетесь, я полагаю? — сладенько проворковала его величеству Серафима и, не дожидаясь реакции Августа, жестом подозвала из угла рябого коренастого слугу.

Достав из его кудрявой шевелюры несколько травинок сена, она с видом гурмана понюхала их, пожевала, и удовлетворенно кивнула.

— Нашим лошадям вот такого же, с гарниром из овса, и побольше. И побыстрее. Мастер Карл приплюсует к обеду. На четырех персон.

— На четырех персон?! Это возмутительно!.. — вытаращил глаза хозяин.

— На четырех персон?! Это то, что надо!

Дверь снова театрально распахнулась, впечатав медную скобу в беленую стену, и в зал, потирая ручки и облизываясь, бодро ввалился Адалет, едва заметный на фоне приотставшего на полшага громадного отряга.

— Мне двойную порцию! Всего! — тут же сориентировавшись на местности, выронил пустой кошелек и прогрохотал тот, радостно потирая руки. — Начнем с курицы с рожками!

— Может, тебе еще говядину в перьях, как сказал Бруно Багинотский? — язвительно скрестил руки на груди мастер Карл, уловив бдительным оком безжизненную форму потерянного предмета кожгалантереи, скончавшегося явно от недосыпания.

Король и министр настороженно переглянулись.

— Это еще кто?

— Это с нами, — вальяжно махнула рукой Сенька.

— Еще два царевича? — ехидно прищурился министр.

— Нет.

— Ну, слава тебе, слава…

— Один отряжский конунг, и один маг.

— Боевой маг, — оживленно втягивая носом ароматы кухни, привычно-ворчливо поправил Адалет рассчитывавшую именно на это царевну.

Король звучно сглотнул, прочищая пересохшее вдруг горло для произнесения сдавленного «Гхм».

Первый министр попятился и плюхнулся задом на ударившую его под коленки скамейку.

Котелок мастера Карла звонко покатился по каменному полу.

— И… — наконец, выдавил король, — они тоже… пойдут с вами?..

— Кто тоже пойдет с кем? — сходу взял гиперпотама за рога отряг.

— Ты только не падай, Олаф, и ты, твое премудрие, но мы сейчас вам всё объясним…

Когда лукоморцы закончили свою часть истории (А заодно успокоили Адалета, убедив его, что в Гвент они успевают согласно расписанию, и Олафа, уговорив, что прежде, чем бежать с топором наперевес на врага, надо хотя бы узнать, в какую сторону бежать и кто у нас сегодня враг), слово, под рагу из овощей и баранины, взял Август Второй.

До недавних пор всё было ладно в Багинотском королевстве. Обозы, гурты скота и толпы путников, пеших и конных, сновали бесконечной чередой из Среднего Забугорья в Западное и наоборот, принося по дороге скромному государству и оставляя в его гостиницах, мастерских, кузнях и домах развлечений горы золота, серебра и медяков. Отделившийся сто тринадцать лет назад от Лотрании Багинот процветал, наслаждаясь всеми привилегиями единственного места отдыха на единственном коротком пути через обширные неприступные горы, перегородившие изрядную часть Северного Забугорья. Жизнь в Багиноте текла гладко, славно и плавно… вплоть до недавнего времени.

С месяц назад на западе, где-то в горах, произошло землетрясение. В западной части долины оно ощутилось как небольшие толчки, повалившие кое-где заборы и глинобитные стены молочных ферм и птичников. Население слегка испугалось, но больше удивилось, так как подобного природного явления не случалось в здешних местах уже лет сто.

Утром следующего же дня рабочие направились в горы, чтобы посмотреть, не произошли ли обвалы, не надо ли где расчистить дорогу. Вернулись они через четыре дня к вечеру, сообщив, что катаклизм путь притока финансового благополучия их страны почти не затронул, и что после их профессионального вмешательства дорога вновь свободна.

И верно.

На следующий день до обеда поток путников из Западного Забугорья в Лотранию полился, как обычно.

Потом поредел.

Потом иссяк.

Последние люди, зябко поеживаясь и нервно оглядываясь, в один голос твердили о каком-то странном холодном тумане, спустившемся откуда ни возьмись прямо на дорогу.

После этого стали возвращаться назад путешественники, следовавшие из Лотрании на запад, и рассказы их звучали еще страннее и жутче. Будто туман этот — плотный и белый, как парное молоко — разросся, разлился и окутал всю дорогу, и веет от него то ли болотной сыростью, то ли склепом. Те же, кто решился путь продолжить, канули в стене того тумана безвозвратно.

— Естественно, безвозвратно, — перестала жевать и хмыкнула на это Серафима. — Они же на запад ехали. Вот и уехали, куда хотели.

— Может, и так, — не стал спорить король. — Но только, ваше высочество, куда, по-вашему, делись все те люди, что на протяжении сотен лет ехали и шли с запада в Лотранию? Ведь с тех пор, как туман возник, оттуда не появилось ни одного человека! А те, кто шел из Лотрании на запад, но не осмеливался войти в него и в нерешительности топтались на краю, пока более дерзостные их собратья рискнули пойти по дороге, слышали ужасные крики — человеческие и животных!

— Что вы на это скажете? — мрачно уставился на нее министр Гогенцолль.

— Я скажу, что влипло ваше королевство с этим туманом, — помолчав, скроила сокрушенную мину царевна.

— Это точно… — угрюмо подтвердил хозяин пустой гостиницы.

— …Но не всё, — поднял к потолку указательный палец король, требуя внимания.

— Есть что-то еще? — нахмурился Адалет.

— Да. Самое главное. И самое печальное. Этот туман начал расти. И три дня назад покинул горы и ночью выполз в долину.

— Кто-то пострадал? — спросил Иван.

— Только одна ферма. К счастью, собаки подняли страшный вой, разбудили всех, и люди успели убежать, но животные…

— А еще, говорят, один старик скотник захотел вернуться и поглядеть, что с его коровами случилось, — сумрачно сообщил мастер Карл.

— И что?..

— И всё. Больше его никто не видел.

— Не знал, не знал… — расстроенно протянул король. — Бедный дед… Невезучий мастер Гюнтер… Он копил на эту ферму полжизни, знаете ли. Столько денег в нее вбухал: коровы лукоморской породы, гуси тарабарские, корма хорохорские… Самое дорогое хозяйство во всем королевстве! Остаться без крыши над головой и без единорога денег к старости…

Путешественники вспомнили безутешного сборщика налогов на перевале.

— Бедный мастер Гюнтер… — сочувственно вздохнул Иванушка.

— Может, там, в тумане, завелся гиперпотам? — с горящими охотничьим азартом очами Олаф сжал в громадном кулаке личный столовый нож, размерами и формой больше напоминающий средний меч.

— Завелся… кто? — с нервным уважением глянули на отряга багинотцы.

— А мне больше всего любопытно, — не дав юному конунгу ответить, задумчиво проговорил Адалет, — что ваш туман не рассеялся даже в дождь. Он ведь не рассеялся?

— Нет, — с почти физически ощутимым сожалением покачали головами хозяева.

— Что-то мне это не нравится… Ой, как не нравится…

— А уж нам-то как не нравится… — от всей души поддержал волшебника министр.

— И что-то мне это напоминает… что-то… далекое… неясное… смутное…

— Туманное, — подсказала Сенька.

— Да, именно! — обрадовался было чародей, но тут же скис. — Не помню… Хоть съешь меня этот туман — не помню… И не надо так переглядываться, багинотцы! Я в своей жизни забыл в сто раз больше, чем вы все вместе взятые когда-либо знали! И если я этот мелкий незначительный фактик из своей перегруженной значительными сведениями памяти выкинул, значит, сия информация была второстепенна и несущественна, как для фундаментальной науки, так и для дела всей моей жизни! Подумаешь — туман! Ха! Да вся ваша проблема, сдается мне, и выеденной дырки от бублика не стоит!

— Вам и нам повезло, что Адалет с нами, — лучась гордостью и благоговейно косясь на волшебника, прочувствовано проговорил лукоморец. — Для него ваш туман — как пыль на шкафу. Тьфу — и нет его.

— Это хорошо, — слегка повеселел король. — А то, с тех пор, как мы клич кликнули, уже двенадцать рыцарей в полном снаряжении ушли на бой с ним и не вернулись. Последний — неделю назад.

— Заблудились? — предположил Олаф.

— Заржавели? — полюбопытствовала царевна.

— Хотелось бы верить, — снова помрачнел монарх Багинота. — Но после того как пропал бесследно в его клубах граф де Рюгин, куда бы мы не рассылали глашатаев, какие бы ни предлагали награды — все решили, что потратить лишние две недели на объезд Бараньих гор лучше, чем остатки дней своих — на их освобождение от этих проклятых осадков…

— Что-что вы предлагали? — прикрыла хищно сверкнувшие при волшебном слове «награды» глазки и рассеянно переспросила Сенька.

— Что?.. А-а… награ…

Худая рука с королевской печаткой со смачным шлепком захлопнула королевский же рот.

Но было поздно.

— И какова же ставка? — не терпящим отговорок и уверток голосом полюбопытствовала царевна.

Одобрительное ворчание Олафа, заинтересованное хмыканье Адалета и возмущенное «Сеня!!!» Иванушки последовали почти одновременно.

К последнему проявлению царевна оказалась глуха, как стена.

— Сказали «награ», говорите и «да», — посоветовала она багинотцам.

— Сумма и раньше была невелика, — всё же сделал попытку увильнуть министр, — а теперь, когда столько времени прошло без прохожих и проезжих, королевство настигли тяжелые времена…

— В смысле, еще более тяжелые, чем если бы туман остался в целости и сохранности и пополз дальше? — невинно уточнила Серафима.

— Э-э-э-э… — сдался загнанный в угол Август Второй.

— Н-ну-у-у-у… — попробовал вывернуться и не смог Гогенцолль.

Сенька опрокинула на стол остатки рагу в томатном соусе и демонстративно-медленно вывела кровавую, с ароматом лука и базилика, цифру.

— Нет!!! — подскочил министр.

Вместе с ним подскочило блюдо с сельдью в горчичной заливке.

Министр тут же приземлился в исходную точку.

Блюдо не было так удачливо.

Схватив услужливо подсунутую хозяином тряпку, Гогенцолль тщательно стер красную цифру, и на ее месте быстро появилась другая, горчичного цвета.

— Скока-скока?!..

Желтая цифра пропала под натиском ветоши, и новая красная заняла ее место.

— Лучше туман!..

Желтая.

— Воля ваша.

Красная.

— Имейте совесть!..

Снова желтая.

— Совесть у нас в избытке. У нас денег нет.

Новая красная.

— Но, может, вас устроит?..

Желтая.

— Устроит. Если утроить.

Впрочем, торговля продолжалась недолго: следующая селедочная сумма была принята Иваном волевым решением.

— Сеня, нельзя же так наживаться на чужом горе! — уткнувшись носом супруге в ухо, укоризненно прошептал он.

Та пожала плечами.

— Да меня и первое их предложение удовлетворило, на кой пень нам такая куча золота? — прошептала она.

— А что ж ты тогда?!..

— Ты же знаешь, что мне не деньги нравятся, а процесс их получения. Это такая игра. И они продули. Да ты не расстраивайся за них. Поглядим, если по весу много выйдет, лишку им обратно высыплем. А то Масдай взбунтуется. Ну, что? Компот допиваем и выходим?

Возражений ни у кого не было.

— Выходим, — ласково погладил рукоять боевого топора номер пять отряг.

— И, кстати. Ваше величество. Нам понадобится проводник, — спохватился на пороге Адалет.

После того, как сумма вознаграждения от хозяина, от короны и лично от первого министра Гогенцолля была установлена едва ли не на заоблачном уровне (Правда, если стоять в не слишком пасмурный день очень высоко в горах), работники мастера Карла стали тянуть каминные спички — короткие и длинные.

Кудрявый конюх вытянул короткую.

Шепелявому Гуго спички не досталось.

— Ну, что ж, парень, приятно было с тобой поработать, — крепко обнял долговязого белобрысого паренька лет двадцати штатный кузнец постоялого двора.

— Ты был должен мне сорок единорогов, но я тебе прощаю, — скорбно похлопал его по руке краснолицый повар. — Твоя вдова вернет.

— Какой ты, оказывается, отважный… — с некоторым сожалением вздохнула мятой и медом ему в подбородок воздушная, как безе, кондитерша.

— Я всем буду рассказывать, что знал тебя, — скупо проронил лютнист и пробежал тонкими пальцами по расстроенным струнам.

— И я тоже… — нашел, наконец, слова и нервно отозвался Гуго, заработав, к своему удивлению, от жеманного музыканта кисло-соленый взгляд…

Когда все труженики «Мудрого Бруно» получили возможность сказать собирающемуся пропасть без вести герою поневоле всё, что о нем думали, Иван и Олаф бережно подхватили несопротивляющегося труженика метлы и лопаты под белы рученьки (Отпусти они его хоть на секунду — и случилось бы нечто непредсказуемое: он или упал бы, запутавшись в собственных ватно-резиновых ногах, или бросился бы бежать без остановки до самой Лотрании) и вывели на улицу.

Провожать их до ворот высыпал весь персонал двора, плюс правящая элита королевства.

— Удачи вам!.. — махал извлеченной по такому торжественному случаю из кармана плаща короной Август.

— Да не дрогнет ваша рука!.. — напутствовал Гогенцолль.

— Ваши руки!.. — уточнял хозяин.

— И ноги!.. — вторил ему повар.

— И всё остальное!.. — звенел арфой музыкант.

— Возвращайтесь с победой!.. — выкрикнула посудомойка.

— Да хоть и без победы — просто так возвращайтесь!.. — пожелала кондитерша.

— Но тогда бесплатно!.. — не удержался министр финансов.

— И за постой с вас будет!.. — поддержал трактирщик. — И за сено!.. И за овес!..

Король вдруг неуверенно откашлялся.

— А куда это он их ведет?

Хор горожан, провожающих былинных витязей на ратный подвиг, сбился и смолк.

— А куда это они его ведут? — при ближайшем рассмотрении диспозиции дислокации уточнил Гогенцолль.

И тут же группа поддержки взорвалась новой речевкой:

— Не-ту-да!!! На-ле-во!!! Не-ту-да!!! На-ле-во!!!..

Витязи остановились, переглянулись, перегруппировались, развернули вороную с белой звездой кобылу подавленно втянувшего голову в плечи проводника в указанном направлении, с благодарностью помахали багинотцам, и двинулись навстречу подвигу.

И благополучно добрались до первого перекрестка.

— А теперь куда? — задал резонный вопрос Адалет проводнику.

— Т-туда, — то ли указал направление вперед головой, то ли просто не совладал с нервным тиком Гуго.

Потом задумался, ткнул сжимающей поводья рукой налево, дернул правым плечом направо, и снова погрузился в себя на такую глубину, что без батискафа или хотя бы без чрева глубоководного монстра добраться до него не представлялось возможным.

— Король?.. — Сенька, не теряя времени на заранее обреченную на неудачу попытку, обернулась на ораву застывших в двух десятках метров за спиной болельщиков. — Куда дальше?..

Провожатые — а с проходом через весь город их число выросло почти в сорок раз — осмелились оставить своих защитников только на самом краю тумана, и только убедившись, что к этому времени пришел во вменяемое состояние (Настолько, что мог тихо поскуливать и приговаривать при каждом лошадином шаге «ой, мама») их проводник.

Великолепная четверка спешилась на мутно-дымчатой границе, передав коней на попечение министра, и вопросительно воззрилась на замешкавшегося Гуго.

Под кровожадным взглядом мастера Карла и разочарованным — кондитерши бледный, с подергивающейся щекой разнорабочий слабо пробормотал что-то вроде: «В-вам н-нейчас с-сперед».

— Счастливого пути, — авансом, но вежливо пожелал им король.

— Проводника берегите, — практично посоветовал Гогенцолль.

— С ним или на нем! — не к месту, но трубно взревел флейтист, встав в театральную позу.

И бедный Гуго не выдержал напряжения.

Он содрогнулся, рука его непроизвольно дернула поводья, и лошадь — заслуженная старая кляча из запасника конюшни «Мудрого Бруно», приняв это за сигнал к наступлению, вспомнила молодость, взбрыкнула, всхрапнула, встала на дыбы и понеслась в туман.

Оставив длинноногого парня барахтаться на земле под собственные проклятия и нервический гогот толпы.

Олаф, презрительно бормоча витиеватые отряжские оскорбления, походя ухватил одной рукой за шкирку багинотца, поставил на ноги так, что у бедолаги только зубы клацнули, и экспедиционный корпус Адалета отважно ступил на расплывчатых очертаний дорогу, давно потерявшую цвет под покрывалом белесой мути, в промозглые объятья тумана-людоеда (А также, если верить местным, конееда, собакоеда, свиноеда, и вообще всего и вся еда).

Разноцветный мир остался позади. И без того неяркий свет пасмурного дня словно пропал, загороженный гигантской полупрозрачной рукой, нестройные выклики толпы то ли сошли на нет, то ли потонули в серых клубах, и четверо смелых и один не очень остались лицом к лицу с невидимым, неизвестным и неумолимым врагом.

Друзья прищурились настороженно в ожидании засады, привели мечи, топор и светящийся красновато-желтым светом посох в состояние боеготовности номер раз, и стали быстро углубляться в территорию, захваченную неопознанным погодным явлением.

На первый подозрительный, второй оценивающий, третий задумчивый и даже на четвертый недоумевающий взгляд багинотский туман ничем не выдавал своей кровожадной сущности.

Как и все его мелкокапельные сородичи со всего Белого Света, он методично накрывал всё, что попадалось на пути под его полупрозрачные телеса, эгоистично лишая запутавшиеся в липкой влаге и промозглом холоде дома, деревья, сараи, заборы и землю красок, звука и запаха, и придавая им вид потусторонний, призрачный и нереальный, будто выхваченный из чьего-то удушливого сна.

Предположительно, кошмара.

Плотным белым саваном окутывал он отхваченный давешней ночью кусок багинотской долины, и всё, что не смогло сбежать, маячило на грани видимости неясными смутными очертаниями, наводя на не менее смутные, но вполне ясной направленности мысли и предчувствия.

— Эх, горяченького бы сейчас нибудь-чего… Чаю, что ли… или какао…

— Ты чего, Сень, какой сейчас может быть чай!..

За недолгим молчанием последовало неохотное согласие.

— Вообще-то, конечно, так оно… Какой тут, к якорному бабаю, чай… Эту сырость из костей только печкой лукоморской или у камина выгонишь… Эй, герой всея Багинота, тут, говорят, где-то ферма брошенная должна быть?

Гуго тихо икнул и встал.

— А… в-вам… з-зач-чем?..

— Печку растопить, — фыркнула царевна.

Шепелявый принял ее слова за чистую монету.

— Н-не-е… С такой с-сыростью… д-дрова волглые… р-растопки с-сухой… н-не найдешь… п-провозимся… а я н-на ночь тут… ост-таваться… уб-бей меня… не х-хочу…

Серафима вздохнула.

— Хорошо. Уговорил. Не будем печку топить. Как насчет того, чтобы просто проверить, не прячется ли там кто-нибудь? Или что-нибудь?

В одно мгновение цвет лица злосчастного проводника изменился, и теперь он смело мог бы посоперничать по части румяности с самим туманом.

— Вы не расстраивайтесь так, не переживайте, — сочувственно тронул за плечо багинотца Иванушка. — Под нашей защитой вы можете чувствовать себя в полной безопасности.

— До тебя этот хелов туман доберется только через наши трупы! — неожиданно решил попробовать себя в роли утешителя отряг.

— Это д-должно б-было м-меня ус-спокоить? — истерично хихикнул Гуго.

Конунг не знал, что на риторические вопросы ответов быть не может, и обиженно буркнул:

— Да.

Багинотец виновато потупился.

С полкилометра пути они проделали быстро и в молчании.

Дождь то ли прекратился, то ли не мог проникнуть сквозь бледное одеяло влажной мглы.

Звука их шагов слышно не было — багинотская аномалия скрадывала их полностью, и иногда Серафиме начинало казаться, что они давно сбились дороги, и ступают уже не по земле, а по облакам и случайным горным уступам, и что с каждым шагом вероятность того, что ноги их опустятся только на облака, всё увеличивается…

— П-поворот!!!.. Н-налево!!!.. П-поворот!!!.. П-поворот!!!..

При виде указательного столбика и самой дорожной развилки проводник так обрадовался, словно серьезно опасался и за их судьбу, и не рассчитывал больше застать их на привычном месте.

— А прямо — в горы дорога ведет? — уточнил маг-хранитель.

— Ага, в горы, в горы!.. Только до них отсюда еще километра т-три…

— А ферма?

— Ф-ферма… ф-ферму… если б не т-туман… отсюда б-бы… в-видно… б-было…

— Ты там бывал?

Гуго ссутулился и скукожился еще больше, словно намереваясь исчезнуть, спрятаться в своей одежке, как черепаха — в панцире.

— Я… я т-там… р-работал…

Аделет оживился.

— Значит, ты был там той ночью?

Проводник вздрогнул и заполошно замахал на старика руками, будто отгоняя привидение.

— Спаси-упаси!!!.. Я когда женился, в город работать перебрался!.. К мастеру Карлу!.. За неделю до этого… н-нашествия…

Из молочной пелены исподволь, постепенно, проступили неверные, размытые туманом очертания строений и забора.

ПахнулО плесенью и тленом.

— Ладно, поглядим… — пробормотал чародей и незаметно переместился из замыкающих в авангард.

Посох в его руке вспыхнул ярче и, Сенька могла бы поклясться, водяная взвесь белесой мглы, соприкасаясь с ним, теперь еле слышно шипела и испарялась.

Неслышно ступая по вымощенной горным камнем широкой дороге, ощетинившийся сталью и магией отряд настороженно двинулся вдоль забора, ожидая в любое мгновение атаки или ловушки.

Но туман выжидал.

Пройдя еще несколько десятков метров, они уперлись в распахнутую створку ворот и остановились.

— Заходим на двор? — предложил Олаф, незаметно утирая плечом вспотевшую верхнюю губу.

— Надо… — неохотно согласилась Серафима и перехватила поудобнее рукоятку метательного ножа.

— Может, там остался кто-нибудь, кому нужна наша помощь? — неуверенно предположил Иван.

— Наши души, скорее… — прошептал обреченно Гуго.

— Держитесь сзади, — не поворачивая головы, сосредоточенно приказал волшебник. — Если что-то увидите — кричите как можно громче.

— Оно боится громких звуков? — с надеждой встрепенулся и откашлялся проводник.

— При чем тут оно?! Я буду в трансе и могу не услышать, — недовольно сдвинув лохматые мокрые брови, пояснил чародей. — А со зрением у меня и в ясную погоду не очень.

— Это должно было меня успокоить, как сказал однажды Гуго? — криво усмехнулась Сенька.

— Это не я сказал, — сразу же отозвался тот. — Это — Бруно Багинотский.

— Да хоть Ахмет Шатт-аль-Шейхский… — рассеянно буркнула царевна, прощупывая напряженным взглядом непроницаемую уже метрах в пяти от них, клубящуюся враждебностью и холодом молочную стену тумана.

— Я не знаю, кто такой этот ваш Ахмет… — впервые за последние полтора часа позабыл трястись от страха и встрепенулся обиженно багинотец, но внезапно маг вскинул тревожно руку с вспыхнувшим багрово-алым светом посохом и яростно прицыкнул:

— Молчать!!!.. Там… кто-то есть!..

В наступившей мгновенно тишине дробный перестук зубов проводника отдавался от стен дворовых построек глухой барабанной дробью.

— Сейчас… сейчас… сейчас… — бормотал волшебник, полуприкрыв глаза и неровно поводя вытянутыми вперед руками, словно играл сам с собой в жмурки. — Сейчас… Там!!!

Посох его застыл в направлении бездонного белесого провала справа от усадьбы.

— Что там? — не слишком любезно ткнула локтем в бок проводника Сенька, тот пискнул и прикусил язык.

— Ш-шк-котный д-двор… ш-швинарники… — впервые за всё время их знакомства оправдал своё прозвище долговязый парень.

— Оно… уходит… — встревожено нахмурился маг.

— Пошли быстро, — хмуро проронил Олаф, и в левой руке его как по волшебству оказался еще один топор, только что мирно покоившийся за спиной.

— Н-нет… н-не пойду… н-нет…

— Послушай, Гуго…

— Н-нет…

— Не бойся…

— Н-нет…

— Мы же с тобой…

— Н-нет… д-да… н-нет…

— Ну, нет — так нет, — неожиданно согласилась царевна. — Сами разберемся. Подожди нас тут.

— НЕТ!!!

— Ну, так шевели ногами, витязь багинотский!!! — рявкнула она так, что парень подпрыгнул и оказался впереди отряда. — Веди!!!

Несколько десятков шагов через двор — и из стены тумана стала нехотя проявляться неровная каменная стена какого-то приземистого строения с нависшей над маленькими окошками, как челка на глаза растрепы, колючей соломенной крышей.

— На нас кто-то смотрит, на нас кто-то смотрит, на нас кто-то смотрит… — как заведенный, обреченно обняв тощие плечи руками, тягостно бубнил багинотец. — Я же чую, чую, вот лопни моя селезенка, чую, как на нас кто-то смотрит…

— Смотрит — значит, глаза есть, — резонно предположил Иванушка.

— А раз глаза есть — значит, по этим глазкам и надавать можно, — с большей уверенностью, чем чувствовала в действительности, развила мысль супруга Серафима.

Сказать, что сама возможность устремленного на нее из мглистого ниоткуда пристального взгляда неизвестного потрошителя оставляла ее равнодушной, значило бы покривить душой.

— В ту сторону, — решительно ткнул посохом Адалет в низкую, закрытую на защелку дверь, и та разлетелась в вихре пылающих опилок.

Набалдашник оружия чародея вспыхнул желтым пламенем, озаряя жарким ослепительным светом пропитанные промозглой мглой стены свинарника, бойцы ворвались внутрь под смертоносный свист стали и яростный рев пьяного грядущей битвой Олафа…

И застыли на месте.

Когда маг-хранитель закончил осмотр, все пятеро, ёжась и нервно передергивая плечами, поспешили покинуть длинное угрюмое здание.

— Всё стадо… — еле слышно шептал пораженный багинотец, спотыкаясь и покачиваясь, натыкаясь на стены, забор и людей, и даже не замечая этого. — Всё стадо… две сотни голов… А ведь я кормил их… навоз на поле вывозил… обзывал… свиньями безмозглыми… когда они меня роняли…

— И не кровинки, — мрачно поджав губы, констатировал, скорее, для себя, чем для примолкшей аудитории чародей. — Ни снаружи, ни внутри… И ран не видно…

— Не похоже, чтобы они были испуганы. Или пытались убежать.

— Может, они даже не проснулись?

— Не почувствовали?

— …всё стадо, всё стадо, всё стадо…

— Кто это мог быть?

— Или что?

— Адалет?

— Отстаньте от меня… Потом… всё потом…

— Адалет?..

— Да отвяжитесь вы… дребедень, ишь, какая… что же… что же… что же… — бормотал неразборчиво, но сосредоточенно маг-хранитель, то и дело рассекая воздух правой рукой, прищелкивая пальцами и прицокивая языком. — Откуда что растет?.. с чего чего упало?.. отчего куда зачем кого?..

И даже такой апологет магического всесилия чародея, как лукоморский царевич, почти на пятьдесят с половиной процентов был уверен, что относились сии загадочные жесты и слова не к магии, а к одолевавшему и гневившему старика склерозу.

— Ну, так чего у нас там кто где, волхв? — первым не выдержал Олаф, нетерпеливо махнул топором номер семь в сторону слишком близко подобравшегося щупальца тумана и устремил суровый нордический взор на мага.

— Что кто где? — рассеянно моргнул и не понял Адалет.

— Где что кто, — любезно пояснила Сенька.

— А!.. Кто что где!..

Усилием воли волхв согнал с лица недоуменно-рассерженное выражение, закрыл глаза и стал плавно соскальзывать в такой же магический транс, который привел их к самому дорогому в Багиноте скотомогильнику десятью минутами раньше.

Остальные застыли настороже, прижавшись спинами к холодной, сочащейся ледяной влагой неровной стене свинарника, с оружием и собственными страхами и предположениями наготове.

Окружавший их туман, казалось, понял всю бессмысленность дальнейших уверток и ухищрений, и чудилось, ожил, запыхтел одышливо и низко, зашевелил грузно молочными клубами, будто причавкивая в предвкушении нового пиршества.

— Вань… как ты думаешь… кто бы это… там… быть мог?.. — едва слышно шевеля губами, не рискуя пропустить хотя бы один подозрительный звук, прошептала Серафима.

— Н-не знаю… — напряженно зыркнул по сторонам Иван и, не обнаружив ничего угрожающего и материального, на всякий случай всё же продемонстрировал неприятельскому погодному явлению пару выпадов мечом. — Ты точно сказала… В «Приключениях» и вправду ничего похожего не встречалось… Дождь-потрошитель… помню… град-изверг… после извержения летающего вулкана… ветер-костолом… был… кровавая радуга… изморозь-душитель… а такого…

— Изморозь-душитель? — живо заинтересовался Олаф, и даже опустил один из своих топоров на полсантиметра. — С туманом это где-то рядом. Рассказывай. Может, подойдет.

— А… э-э-э…

Царевич бросил сочувственный взгляд на дрожащего, как осиновый лист под ветром-костоломом багинотца, и с сомнением повел затекшими от затянувшегося неподвижного напряжения плечами.

— А… стоит ли сейчас?..

— Потом, может, некогда будет, — резонно возразил отряг.

— И некому, — замогильным голосом, исключительно из хулиганских побуждений, добавила Сенька, шкодно исподтишка косясь на проводника.

Гуго вздрогнул.

Иванушка, сраженный наповал такими убойными аргументами, набрал полную грудь воздуха вперемежку с промозглым туманом, и начал потусторонним, чуть подвывающим голосом, изо всех сил подражая деду Голубу — самому лучшему рассказчику страшных историй на его памяти:

— Жуткая беда эта приключилась в Восточном Узамбаре, в королевстве тогда еще многочисленных рогатых обезьянолюдей Мнонга Нонга. Ничто в их так внезапно оборвавшейся истории не предвещало кровавых, леденящих душу и кровь событий…

— А, м-может, л-лучше п-п-п-п-про д-дождь?..

Но еле уловимый шепот багинотца пропал втуне: дорвавшегося до пересказа любимой книжки Иванушку могли остановить теперь только все стихийные бедствия Белого Света вместе взятые.

— …Но однажды достопамятным злосчастным утром, проклятым позже в беззвездную туманную полночь последним шаманом Нонга до скончания Света и Тьмы…

— …а л-лучше п-про с-с-солнце…

— …и настал черед содрогнувшегося от ужаса солнца озарить обреченный мир…

— …и-или г-град-д-д-д-д-д…

— …на беззащитную землю баобабов и рододендронов на ядовитых крыльях погибели опустился багровый туман…

Продолжить царевичу всё-таки не дали.

— Там… находится… — глаза Адалета распахнулись, и палец его величественно устремился направо.

Торжественность момента была подпорчена не успевшей отскочить с траектории его перемещения каменной стеной.

— Кабуча бука мача карача кукарача чучундло!!!..

— К…кт…то?.. — тихо-тихо прошептал Гуго и, словно вдруг лишившись последней стойкости заодно с устойчивостью, обессиленно навалился на Олафа.

— За ним! — свирепо потрясая зашибленной конечностью в холодном, как ледяной компресс, воздухе, прорычал чародей.

В руке его сверкнул золотистой смертоносной молнией посох.

Отряд, не задумываясь, рванул с места в карьер в обход свинарника.

Багинотец, кратко помучавшись перед дилеммой, идти навстречу неизвестному убийце или остаться и подождать, пока неизвестный убийца сам придет к нему, жалко пискнул, бросился вдогонку и с разбегу налетел на Адалета.

— Не мешайся под ногами, — сквозь зубы рыкнула Серафима. — Прикрывай тылы.

— Я… — не успел начать проводник, как чародей поднял посох, давая сигнал остановиться.

— Я его потерял… — насупился маг, яростно ожег взглядом скукожившегося проводника, и вдруг пристально уставился куда-то налево. — Но, кажется, он должен быть… там… Погодите…

— Сейчас как выскочит, как выпрыгнет… — жутким шепотом с подвываниями предрекла царевна и стрельнула в багинотскую сторону лукавым оком.

— Я понял, — быстро проговорил Гуго и проворно переместился на правый фланг. — Я всё понял. Он там. Я здесь. Я не буду мешаться. Я подожду ту…

Огромная черная башка с оскаленными зубами и горящими черным огнем глазами материализовалась из белой стены густого, как сметана тумана прямо у его носа.

Из пыхнувшей жаром глотки вырвался то ли хрип, то ли рык…

Начисто заглушенный душераздирающим воплем, вылетевшим из измученной груди багинотца.

Как вихри, как ураганы обернулись охотники за туманом-убийцей со сталью и магией наготове, но было слишком поздно…

Звук удаляющихся с невероятной скоростью шагов растаял в белесой мгле в мгновение ока.

Оставив их наедине с немало изумленной и гораздо больше оскорбленной в лучших чувствах беглой кобылой проводника.

Немного придя в себя после истеричного ржания, ни одной лошади Белого Света и не снившегося, истребители тумана принялись оглядываться по сторонам.

Не требовалось оккультного вмешательства готового метать громы и молнии волшебника, чтобы понять, что ни слуху, ни духу багинотского не было в радиусе трех километров.

Царевна утерла рукавом глаза, деликатно откашлялась в кулак и тронула мага-хранителя за рукав.

— Можно неприличный вопрос? Это ты… ее… всё это время чуял?

Адалет гневно насупился, надул щеки и яростно дернул бородой.

— Магия, поясняю для профанов, фамилии не выдает!

— Думаешь, у нее есть фамилия? — рыжие брови отряга поползли изумленно вверх.

— Думаю, что если хоть кто-то постоит на страже, пока я буду в трансе, это принесет гораздо больше пользы, чем пустая болтовня, которой кое-кто здесь очень горазд заниматься!

— Да, конечно, — чувствуя смутно свою вину в произошедшем, поторопился согласиться Иванушка. — Мы снова будем искать… это?..

— Мы будем искать путь назад, — хмуро процедил чародей. — На сегодня с меня достаточно.

— А как же Гуго? — не унимался царевич. — Он же заблудится без нас?

— Ты думай, как бы мы не заблудились без него, — охладила пыл заботливости супруга Серафима. — Тоже мне… В одну сторону довел, а в другую… Полупроводник, через пень его в колоду…

— Тс-с-с-с!.. — сделал страшные глаза конунг и молча указал на старика, застывшего с выражением неземного спокойствия на лице.

— Тс-с-с-с, — тут же согласилась царевна, и мужу посоветовала: — Тс-с-с-с.

Лошадь тактично молчала, и в увещеваниях не нуждалась.

К удивлению лукоморцев и Олафа, путь назад отыскался довольно быстро.

Покорный несгибаемой, как и он сам, воле своего хозяина, посох чародея завис параллельно земле, покружил подобно стрелке компаса вокруг своей оси, и уверенно указал набалдашником вперед, окованным наконечником назад.

— Туда, — уверенным жестом адмирала Янамори Утонути, открывающего морской путь из Вамаяси в Лукоморье через Гаошаньские горы, Адалет махнул рукой в сторону, определенную набалдашником. — Правда, идти придется не по дороге, но зато напрямик. Сапоги отмоем в гостинице.

Взяв оружие войны и магии наизготовку, великолепная четверка двинулась в обратный путь, осторожно пробираясь сквозь непроходимую стену тумана. Казалось, сгустись он еще немного, и людям, чтобы пройти вперед, придется раздвигать его руками.

Или просто всплыть на поверхность.

Не имея под ногами мощеной дороги, идти приходилось медленно, то и дело останавливаясь, обходя разверзавшиеся коварно под ногами ямы и канавы, дважды проваливаясь в глубокие ручьи, но в предвкушении большого горячего камина, большой горячей ванны и большого горячего ужина мелкие пакости матушки-природы оставались неоцененными и незамеченными.

— Осталось метров триста, — снова проделав трюк с посохом, морщась от обжигающих мозолей, быстро натертых налитыми до краев холодной водой сапогами, но с самодовольным удовлетворением без трехсот метров победителя заявил через час чародей.

И все приободрились.

Триста метров — это всего несколько минут ходу по ровной местности. По той полосе препятствий, что подсовывала им под ноги багинотская земля — не больше десяти. На стертых ногах мага — пятнадцать.

Всего четверть часа — и эта треклятая муть с ее так и не показавшимся застенчивым кровососом останется позади!..

Ну, ужин, держись!

Первой темные массивные неясные очертания слева от них заметила Сенька.

— Глядите, домА!

— По-моему, багинотцы не упоминали, что в некоторых местах туман продвинулся до города, — удивился Иван.

— Может, пока мы ходили… — начал медленно обосновывать подобную возможность Олаф.

— К-кабуча…

— Адалет?

— К-кабуча мио наздрака накачак!!!..

— Э-э-э… Адалет? — остановилась и строго воззрилась сначала на стену, потом на предводителя их экспедиции Серафима. — Это то, что я думаю, или это не то, что я думаю?

Низенький волшебник свирепо скрестил руки на груди, и посох, лишенный магической поддержки, упал со звоном кости о камень.

Олаф вплотную подошел к нависавшим над ними отвесным стенам, протянул руку и принялся ощупывать возникшую преграду.

Стена была холодная, ровная, влажная и каменная.

Верхний край ее терялся в тумане.

Окон и дверей не было.

В скалах вообще редко бывают окна и двери, как мудро заметил когда-то Бруно Багинотский.

— Адалет?.. — недоуменно нахмурив брови, конунг повернулся к чародею. — Тебе не кажется, что мы заблудились?

— Нет, не кажется!!! — взорвался маг. — Не кажется!!! Только болвану может казаться то, что происходит на самом деле!!! И что ты имел в виду?! Что я — болван, да?! Да, я болван!!!..

— Может, надо было идти не за набалдашником, а за наконечником? — неуверенно предположил Иванушка, хотел добавить еще что-то, но, перехватив прожигающий белесую муть горящий взор старика, благоразумно прикусил язык.

Сам Адалет мог утверждать, что он болван, по сто три раза на дню. Но если бы кто-то поимел неосторожность поддержать его в этой мысли, это была бы последняя неосторожность в его жизни.

В жизни в качестве человека разумного (Чья разумность, впрочем, всё равно нуждалась бы в отдельном детальном рассмотрении и доказательстве), по крайней мере.

Туман, похожий теперь на выпотрошенное кочковатое ватное одеяло, укутывал их со всех сторон, скрывая от них звуки долины, но даже ему не под силу было скрыть от долины звуки чародея. «Кабучи», «карачи», «чучундлы», «накачаки» и иже с ними, осколки давно забытого языка, разносились по летаргически застывшей долине как огненные шары, будоража ее недобрый сон и отпугивая возможных желающих получить сказочное вознаграждение от багинотской короны за установление в местных горах и долах хорошей погоды.

Не закрывая ни на мгновение рта, волшебник призвал в руку посох, чудом втиснул между ругательствами заклинание ориентирования на местности, и яростно ткнул пальцем в сторону, уже указанную наконечником.

— Туда, — прорычал он, глотая проклятия в адрес тупого тумана, дурацких гор, трусливых проводников, мокрых сапог, идиотского ручья, зловредного дождя, вынудившего их спешиться, Масдая, за свои семьсот семьдесят семь лет так и не научившегося летать в погоду нелетную…

Шедший впереди отряг вдруг вскинул топоры и молниеносно кинулся вперед.

— Олаф?..

С оружием наготове лукоморцы бросились за ним.

— Там кто-то… Хель и преисподняя!!!..

— Олаф?..

— Кабуча!.. То есть, кобыла! Шла она за нами, что ли?

— А за кем ей еще ходить, бедному животному? — сочувственно проворковала царевна, поглаживая теплую черную морду, и пальцем поманила Адалета. — Эй, товарищ с натертыми ногами! Карета подана!

Рука мага непроизвольно и с сомнением потянулась в его же маговы тылы, довольно быстро вернулась, и безнадежно махнула.

— Веди сюда.

С помощью юного конунга волшебник неуклюже взгромоздился в пропитавшееся влагой седло и закряхтел с видом великомученика на костре, тщась устроить поудобнее сурово пострадавшую во время утреннего перехода часть тела. Посох в ожидании возобновлении марша завис справа от него, невозмутимо указывая куда-то в серую мглу.

— Ну, пошла, — придя к выводу, что ноги донимают его всё же больше, раздумал слезать и ворчливо буркнул чародей.

Олаф взял лошадь под уздцы, лукоморский авангард выдвинулся вперед, почти за грань видимости, и отряд тронулся в путь, терпеливо указываемый ажурной костью.

Адалет время от времени отрывисто корректировал курс.

— Прямо… прямо… левее… правее…

Минут через пять Серафима встревожено потянула носом.

Удушливый запах гнилой сырости и тлена, проходившей в гамме ароматов тумана лишь второстепенной нотой на фоне других запахов погруженной в непогоду долины, неожиданно усилился и теперь настойчиво и нагло лез в ноздри, перебивая все остальные запахи — мокрой земли, травы, цветов, соседней фермы…

Что-то сдохло?

Или у них тут кладбище неподалеку?

Или бойня?

Или, не приведи проводник, топь?

Хелов багинотец…

Ощущение промозглого холода усилилось.

Царевна передернула плечами, тронула за локоть супруга и поделилась опасениями.

— Как бы в болото не вляпаться.

— Уг-гу… — согласился тот, без остановки прощупывая настороженным взглядом мутную белесую мглу.

— Осторожнее надо.

— Уг…

— Смотри, смотри!.. — вдруг обрадованно воскликнула и не дала ему договорить Сенька. — Туман редеет!

— Где? А, точно!..

Клубы цвета и запаха очень давно прокисшего молока нежданно расступились, от ветра ли, или по какой иной причине, и сквозь открывшееся окошко метрах в двадцати слева на мгновение стала видна дорога.

— Адалет! Олаф! Скорей туда!..

— Идите на голос!..

И, не дожидаясь, пока арьергард догонит их, лукоморцы бросились вперед, пока каприз природы или вышних сил не закрыли так щедро подаренный торный путь к теплу и отдыху.

— Серафима?..

— Иван?..

— Вы куда?! Направо надо, направо!..

— Какая муха их укусила… — рассержено пробормотал Олаф. — Куда вот они?!.. Без меня-то?!..

Беспомощно оглянувшись на остановившуюся вдруг кобылу и стоически удерживающегося в седле мага, он рыкнул неразборчиво, но гневно что-то отряжское себе под нос и перешел с шага на трусцу, раздраженно дернув поводья.

Кобыла сделала шаг и остановилась снова, будто приросла к топкой земле.

— Иван? Серафима? — встревожено выкрикнул конунг так, что эхо, преодолев пространство и простор, отразилось от оставшейся далеко за спиной скальной стены.

В ответ — тишина…

Не теряя больше времени, отряг бросил буксируемый груз, выхватил из-за спины второй топор и рысью, способной посрамить любого скакуна, бросился в том направлении, где полминуты назад исчезли его друзья.

— Ну, иди же ты, скотина глупая, иди! — волшебник негодующе перехватил посох правой рукой и яростно ударил отчаянно хлюпнувшими сапогами в конские бока.

Эффект это произвело самый неожиданный.

Флегматично до сих пор стоявшая лошадь дико заржала, взбрыкнула, в несколько гигантских скачков настигла застывшего внезапно в неподвижной растерянности Олафа, ловко обогнула его и скрылась в тумане — только хвост мелькнул.

Ласточкой вылетевший из седла при последнем маневре Адалет самортизировал о грудь юного конунга, и оба они кубарем, в сплетении рук, ног, топоров и плащей повалились на землю.

Ругаясь, как сто тысяч колдунов, старик ухватился за посох, попытался встать, наступил на подол и растянулся в грязи, вскользь заехав Олафу локтем в глаз.

— Ой…

Это был первый звук, услышанный из уст отряга с тех пор, как он кинулся вслед за пропавшими, но такие мелочи мага-хранителя сейчас не волновали.

— Помоги мне встать, не лежи просто так!!!

Словно очнувшись от смурного сна, отряг зашевелился, затряс исступленно головой, защупал лихорадочно и бестолково по траве руками в поисках оружия, но первое, на что он наткнулся, был маг.

— Встать помоги!!! — гаркнул Адалет так, что остатки ступора вмиг покинули замутненный мозг молодого воина, и тот вскочил, готовый к бою — топор в одной руке, чародей — в другой.

Вывернувшись из оставшегося в железной хватке Олафа плаща, старик торопливо выкрикнул заклинание, и посох, выскользнувши из его руки, ткнул наконечником куда-то вперед и влево.

— Они там! — выкрикнул маг, выхватил из воздуха посох и, зажав его подмышкой подобно копью, бросился в указанную им же сторону.

Отряг, ревя во всё горло боевой клич своего рода и размахивая топорами как веерами, сломя голову кинулся за ним.

Впрочем, спринт их завершился быстро.

Всего в нескольких метрах от места их падения туман внезапно потемнел, будто вода в аквариуме с испуганной каракатицей, и в ноздри ударила подобно кулаку великана волна непереносимого зловония.

Отвратительный смрад — гниль, настоянная на плесени — не хуже любой скалы остановил людей и заставил отшатнуться и беспомощно спрятать лица в одежде.

Не отнимая эталона благовоний — пропитанного грязью и конским потом рукава — от носа, Адалет вскинул посох в направлении наползающей тьмы, и ослепительная струя света разрезала черную мглу, словно сжигая ее, превращая в бесформенные угольно-черные хлопья.

— Хель и преисподняя…

Всего в десятке метров от них показалась потерянная так недавно и так давно дорога.

На ближней обочине которой, рядом друг с другом, всё еще сжимая в руках бесполезное оружие, недвижимо лежали лукоморцы.

А над ними, метрах в двух, висело черное, как смоль, облако размером с крестьянский дом. От него к беспомощным телам тянулись, извиваясь и колышась на отсутствующем ветру, тонкие нитевидные щупальца.

— Кабуча!!!!!!!

Рев Адалета, свист вылетевшего из посоха огненного шара и нечленораздельный, но полный ужаса и ярости вопль бросающегося в атаку конунга слились в один протяжный оглушительный вой, заставивший содрогнуться даже летучего кровопийцу.

Рассекая со свистом топорами зловонный воздух, Олаф несся на врага как выпущенный из катапульты булыжник, но шар волшебника обогнал его и с шипением погрузился в раздутое брюхо жуткого бесформенного существа.

Щупальца его дрогнули и замерли.

— Ага, не нравится!!!

Шар за шаром покидали раскалившийся набалдашник пылающего пронзительно-желтым светом посоха, и один за другим беспощадными снарядами пронзали отшатнувшуюся и скукожившуюся тварь.

— Мьёлнир!!!.. Мьёлнир!!!..

Оглушительный рев разорвал черные горелые клочья волшебного тумана, и Олаф, остервенело размахивая топорами, перескочил через неподвижные тела друзей и вклинился между отдернувшимися под натиском магии Адалета, но всё еще жадно тянущихся к лукоморцам щупальцами.

— Олаф, нет!!! Не подходи!!!..

Но волшебник мог с таким же успехом воззвать к самому туману.

Удар, другой, третий, четвертый градом сыпались на одутловатое брюхо вампира и угольные нити, как камнепад. Свистел рассекаемый с невероятной скоростью воздух, сверкала сталь, ревел как раненный бык отряг, готовый зубами рвать мерзкую тварь…

Ничто не могло остаться целым в такой мясорубке.

Ничто, кроме грязного летающего монстра.

Оправившись от первого замешательства, он потемнел, словно наливаясь черной кровью, вздохнул утробно и вдруг принялся пухнуть.

Рубленые и прожженные раны в его боках стали дрожать и затягиваться прямо на глазах.

— Олаф, прочь!!! Щупальца!!!..

Ведомый, скорее, инстинктом самосохранения, чем советом Адалета, отряг бросился на землю, перекатился, уворачиваясь в последнюю секунду от оживших и вновь возжаждавших крови вновь гибких нитей и… наткнулся на два вкопанных в землю столба.

Которые тут же взлетели вверх.

— Хель и…

Печальное ржание было ему ответом.

— Дура!!! — неистово рявкнул он, вскочил…

Злополучная лошадь, запутавшись поводьями в кустарнике, лишь отчаянно мотнула головой.

— Дура!!! — еще раз гаркнул отряг, махнул топором, снося половину придорожных зеленых насаждений в радиусе двух метров, пленивших непутевую лошадь и, не оглядываясь, бросился к Адлету.

— Я иду!!!..

Плюющиеся жидким пламенем лохматые сферы с низким гудением шмелей одна за другой вырывались из посоха мага и устремлялись то к щупальцам тучеобразного теперь монстра, то в брюхо, то во фланги, выжигая дыры и клочья призрачной плоти на своем пути, но существо, казалось, ни сдаваться, ни сдуваться не собиралось.

Шаг за шагом и шар за шаром, Адалет отступал.

Шаг за шагом и шар за шаром, тварь приближалась.

— Я не могу ее прикончить!!!.. Беги отсюда!!! Забирай их и беги!!! — разрезал напоенный гнилью и смертью воздух пронзительный голос мага. — Я за тобой!..

— Я…

Больше всего на Белом Свете юному воину хотелось с кличем «Мьёлнир, Мьёлнир!» накинуться на черную мерзость подобно ледяному шторму и сгинуть со славой в неравном, но яром бою…

Но он был не просто воином.

Он был конунгом.

А это значит, что в крови его, в костях, в сердце и в мозгу веками и поколениями его предков вбито было знание того, когда надо умирать, а когда — отступать.

И он, скрипя зубами от исступленного бессилия, сунул топоры за спину, метнулся к друзьям, сгреб их в охапку одной мощной лапой и кинулся бежать.

— Кобыла, Олаф, кобыла!!! — чародей, оторвавшись на секунду от поливания черной твари огнем, повернул голову и свирепо ткнул пальцем в замешкавшуюся отчего-то у поверженных кустов лошадь.

— Какая еще в Хел горячий кобыла!!!..

Но, послушный воле мага-хранителя, изрыгая сквозь стиснутые зубы отборные отряжские проклятия, юный конунг развернулся на ходу, бросился к освобожденной лошади, и… коротко крякнув, закинул на плечо и ее.

Пресловутый Боливар, молодой и холеный, с трудом мог вынести одного.

Безымянная пожилая кобыла кавалерийским галопом, сотрясающим землю и заставляющим булыжники дорожного полотна испуганно подпрыгивать, вырвала из щупалец черного тумана четверых.

Озверевшее от ран и близости крови чудище погналось было за ускользающей добычей, но скорость, видно, никогда не числилась среди его достоинств, а огненные шары чародея, хоть и не смертельные, километра через полтора замедлили его до полной, хоть и томительно-нескорой остановки.

Задыхаясь и хрипя, лошадь вылетела из царства промозглой мглы на чистый свежий воздух, и пасмурный вечер с его серостью и моросью показался людям солнечным утром.

— Ос-с-с-становись-ь-ь-ь-ь… — сипло вырвалось из искусанных губ чародея и лошадь, словно поняв человеческую речь, припарковала себя у дорожного указателя с прибитой дощечкой, украшенной корявым изображением черепа и костей.

— Сейчас я помогу… — обернулся было Олаф, но маг, просидевший всю скачку задом наперед на голом крупе, уже съезжал на обочину в изнеможении, держась трясущимися руками за усеянный прошлогодними репьями конский хвост.

— Л-лукоморцев… п-посмотри… ох-х-х-х-х…

Но выполнить указание волшебника конунг не успел.

— Что…

— Что случилось…

— Живы!!! Они живы!!!

— Ясен пень… живы… кто тут… сомневался…

— А где мы?..

— Где… это?..

— Это — там. А мы — тут, — исчерпывающе ответил отряг и бережно, словно маленьких детей, опустил на землю сначала Ивана, потом Сеньку. — Где болит? Куда укусила? Как…

Но тут умиротворяющую тишину простого весеннего вечера нарушили пронзительные радостные крики.

— Вон они!!!..

— Вон они!!!..

— Вернулись!!!..

И из-за поворота, из сооруженного на скорую руку шалаша, выскочили и помчались к воротившемуся с того света отряду сначала король, потом министр, за ними — еще с десяток разодетых как на парад победы вельмож. Самым последним, втянув повинную голову в плечи, как на казнь плелся их полупроводник Гуго.

— Ну, как?..

— Ну, кто?..

— Ну, где?..

— Ну, сколько?..

— Мастер финансист, ваши вопросы потом, соблюдайте приличия!

— Тихо! — торжественно выпрямившись во весь рост и нахлобучив корону на лоб, Август Второй взмахнул воображаемым скипетром, и придворные умолкли.

— Говорит и задает вопросы здесь только один человек! — строго провозгласил король.

— Ну, как?..

— Ну, кто?..

— Ну, где?..

— Ну, сколько?..

— Мастер финансист!..

— Один, я сказал!!!

Царедворцы сконфужено захлопнули рты.

— А я один и говорил…

— И я один…

— Нет, это я один…

— Ваше величество ведь само сказало, что…

— Я имел в виду себя!!!

— Кхм.

— Ну, как? Ну, кто? Ну, где? Ну… что это было, я хотел сказать? — предупреждающе зыркнув в сторону почтительно потупившихся министров, выпалил взволнованной скороговоркой монарх.

— Было? — еще минуту назад измученный, выжатый, как лимон в центрифуге, маг-хранитель величаво приосанился, многозначительно выставил вперед посох, задумчиво поиграл на нем пальцами, откашлялся и траурным голосом произнес:

— Не было, ваше величество. Есть до сих пор. К сожалению, она пережила столкновение с нами. К счастью, мы пережили столкновение с ней.

— С ней?.. — брови короля поползли вверх.

— Да. С ней. Я вспомнил, хоть и до сих пор не могу поверить собственным знаниям и воспоминаниям. Это существо, известное в крайне узких (И продолжающих сужаться) кругах монстрологов как Тень Тумана. Или Тварь Тумана, каковое наименование идет ее сущности гораздо больше. Питается она высасываемой из теплокровных существ кровью, обездвиживая их до того своим запахом или иными эманациями — мнения ученых на этот счет расходятся. Летает невысоко, метрах в двух-двух с половиной от земли. Для комфортного существования ей нужен туман, поэтому, есть мнение, что она вырабатывает свой собственный, обычными природными средствами не уничтожаемый. Иные факты ее анатомии и личной жизни, извините за каламбур, покрыты туманом. Ведомо также, что к некоторым видам магии у нее врожденный иммунитет. Водится она, насколько известно, в единственном месте Белого Света, да благословен будет Творец за такую услугу всему миру.

— В Багиноте? — кисло уточнил премьер-министр.

— Нет, — окатил холодным пренебрежением доморощенного остряка взгляд мага. — На острове Тумана, что расположен в Левом полушарии, недалеко от перемычки, соединяющей наши полусферы. Но чтобы добраться туда, нужен авантюрный дух исследователя и недюжинная смелость…

— Где мы, и где этот остров Тумана!.. — жалобно воскликнул вельможа в синем бархате.

— Авантюрный дух и житель Багинота — это всё равно, что волчьи копыта, как сказал Бруно Багинотский! — воздел руки горе министр финансов.

— Я никогда не видел волка с копытами, — удивленно качнул взлохмаченной шевелюрой Олаф.

— И я тоже, — доверительно сообщил финансист.

— Так откуда она тут взялась?

Предположения тут же посыпались как из рога изобилия.

Если бы Бруно Багинотский сложил какую-нибудь поговорку на счет духа изобретательства и жителя Багинота, он, наверняка, сравнил бы набитую идеями голову предприимчивого багинотца с подсолнухом осенью.

— Сбежала из зверинца?

— Мигрировала?

— Занесло ветром?

— Завезли с товаром?

— Прорыла подземный ход?

— Пошутил кто-нибудь из проезжающих?

— В смысле?

— В смысле, вез с собой, надоела, взял да и выпустил.

— Шуточки!..

— Это еще ничего! А я вот помню, как мой дед рассказывал…

Сенька с усилием поднялась на ноги, держась за стремя кобылы, и звучно откашлялась.

Гул голосов не сразу, но стих.

— Интересно, говорил ли что-нибудь Бруно Багинотский про людей, которые, вместо того, чтобы оказать должные почести и заботу героям, едва не пролившим за них свою кровь, держат их в сырости, холоде и голоде под открытым небом? — проникновенно и вдумчиво проговорила она, грустно глядя в неумолимо закатывающийся закат.

Король смутился.

— М-милости прошу к нашему шалашу… К «Мудрому Бруно», конечно, я имел в виду!.. Вопрос оплаты пребывания в случае успешного решения вопроса с монстром урегулирован мной положительно.

— Ну, так чего мы ждем?

— Карету нам, карету!..

Кареты, естественно, нигде не оказалось, даже в кустах, и до города добираться пришлось со скоростью ковыляющего на стертых ногах волшебника — представ перед выбором: ехать или идти, Адалет наотрез отказался от поездки верхом до посещения одного знакомого травника напротив их «Бруно». Бешеная скачка от тучи-вампира задом наперед на тощем крупе будто обезумевшей кобылы долго еще станет напоминать о себе впечатлительному труженику магических наук не только в кошмарных снах.

Оказавшись, в конце концов, под гостеприимным кровом, со вкусом умяв горячий ужин перед горячим камином и пройдя через горячую ванну, отряд снова разделился. Лукоморцы по настоянию мастера Хайнрика и по велению души отправились отдыхать в свою комнату. Чародей направился в мастерскую нового приятеля принимать таинственные укрепляющие здоровье организма процедуры, чтобы с наступлением темноты окунуться в самые непроходимые и ужасные дебри магии, готовя сюрприз для багинотского чудища. Олаф, наточив топоры, надраив шлем и начистив кольчугу, обнаружил, что развлечения внезапно кончились, и от скуки решил спуститься скоротать остатки вечера в общем зале.

Он ожидал увидеть пустынную комнату с безжизненно выстроившимися в ровные ряды столами и скамьями.

Или пару-тройку завсегдатаев за одним из столов ближе к камину и стойке, в компании кислого, как его оказавшиеся не у дел промышленные запасы пива, хозяина.

Чего прямолинейное и суровое отряжское воображение не могло представить, так это громовых аплодисментов и троекратного в тринадцатой степени «ура» (Вообще-то, «ура» задумывалось просто троекратным, но отсутствие репетиций, компенсированное изобилием энтузиазма и уходящими на это самое «ура» хозяйскими промышленными запасами чуть подкисшего пива, картину изрядно смазали), прогремевших при появлении на лестнице его скромной нордической персоны.

— А чего вы тут такое празднуете? — нерешительно остановился он за пару ступенек до пола. — Свадьбу? Похороны?

Вместо ответа из собравшейся пестрой толпы веселых и просто навеселе багинотцев вылетел провокационный призыв:

— Качай героя!!!..

Ни возразить, ни вытащить из ножен меч, ни даже сбежать конунг не успел: радостно орущие горожане налетели на него, подхватили, подбросили под самый потолок…

Никто из них не ожидал, что кроме собственно отряжской персоны качать им придется еще и два самых больших топора из весенней коллекции, дедовский широкий меч, новую утяжеленную кольчугу и фамильный боевой шлем.

— М-может, еще раз попробуем?.. — неуверенно предложил кто-то из обступивших распростертого на каменном полу Олафа почитателей.

Под каменными сводами не спеша перекатывались, затихая, остатки стального эха.

— Мужланы!!!..

Передние ряды сконфуженной аудитории раздвинулись под яростно работающими локтями, и на авансцену, горя негодованием и черными очами, вырвалась бледная брюнетка лет тридцати в откровенном темно-лиловом платье.

— Идиоты! Вы его убили! Ему надо срочно сделать искусственное дыхание!..

Нервно облизав тонкие алые губы, дама проворно склонилась над оглушенной жертвой собственной популярности, но на секунду замерла — то ли вспоминая, через какое конкретно место лица это дыхание делается, то ли раздумывая, стОит ли.

Почувствовав на своем носу бархатистое прикосновение помады, а на губах — стиснувшие их холодные пальцы, недокачанный герой мигом пришел в себя и сделал попытку вскочить на ноги.

— АЙ!!!..

Успех был двойным, но на ногах мастера Карла он всё же оказался чуть скорее, чем на своих.

— Дальше качай героя?.. — донеслось с осторожным сомнением из задних рядов.

— Да идите вы в Хел… — пошатнувшись, но вовремя вцепившись железной хваткой в вытаращившего глаза хозяина, сурово рыкнул отряг.

— И-извини… — смущенно выдавил кучерявый конюх, непроизвольно отступивший на полшага. — Мы т-только х-хотели… п-поприветствовать…

Рыжий северянин запрокинул лохматую голову и расхохотался.

— А ловко у вас получается, ребята! Если вы таким же макаром и те две дюжины воинов приветствовали еще до победы, не мудрено, что они к вам не вернулись! Если б они с тем чудом справились, вы бы их самих до смерти укачали!

Расслабившись, горожане нестройно засмеялись.

Но громче и звонче всех над осветившимися улыбками почти забывшими улыбаться лицами разносился заливистый смех его самозванной народной целительницы.

— Пива герою! — спохватился вдруг хозяин.

— Сухариков герою! — щелкнула пальцами брюнетка в фиолетовом.

— Орешков герою! — подскочила румяная посудомойка.

— Воблы герою! — замахал пятерней над головой министр финансов: гулять, так гулять.

— И всем того же! — снова перехватил инициативу мастер Карл, и не преминул добавить: — Но каждому за свой счет!..

Всё еще слегка контуженого конунга развернули и, подхватив под руки — не столько для устойчивости, сколько чтобы потом похвастать перед теми, кому героя не досталось — повели усаживать к ближайшему столу.

Прямо напротив Олафа, на самое почетное место, уселся слегка косоглазый от принятого за вечер на кружевную грудь пива министр финансов.

По правую руку — важный и гордый, хоть и прихрамывающий на обе ноги, мастер Карл.

Слева от него, оттерев в короткой, но равной борьбе раскрасневшуюся посудомойку, дыша духами и — не к ночи будет сказано — туманами — приземлилась фиолетовая дама.

Несколько мгновений — и их стол оброс со всех сторон не уместившимися на скамьях обожателями северного ратоборца багинотцами и стал похож на породистую виноградную гроздь.

По залу, довольные и усердные, забегали официанты, обнося и обсчитывая заворожено взиравших на отряжского витязя посетителей.

Музыканты же, народ увлекающийся и творческий, позабросив и позабыв свои инструменты и обязанности, забрались на стойку, вытянули шеи, и влюбленными очами уставились на отряга. Даже непосвященному стало бы понятно: к утру быть новой балладе.

Терпеливо дождавшись, пока объект всеобщего почитания отопьет один глоток и разжует один орешек, приумолкший было фан-клуб конунга во главе с роковой брюнеткой наперебой взорвался вопросами и пожеланиями:

— Куда направляется ваша компания?..

— Это правда, что чудовище похоже не на зверя, а на тучу?..

— И может высосать у тебя всю кровь за километр?..

— А ты и знать ничего не будешь, пока замертво не повалишься?..

— Расскажи, как вы нашли его!..

— Нет, лучше как с ним дрались!..

— А куда это ваша компания держит путь?

— А это верно, что первый раз оно вас поджидало прямо за фермой мастера Гюнтера?..

— И что вы с ним два раза сражались?..

— И ты так и не сказал, куда же ваша…

— Два?.. Два раза?.. С чего вы взяли? — удивленно нахмурившись, умудрился вставить в град вопросов первую фразу Олаф.

Поток коллективного сознания охотно ринулся в новообразованное русло.

— Нам Гуго рассказал!

— Всё как было!

— Как оно на вас за фермой набросилось!

— Башка — во!..

— Глазищи — во!..

— Клыки — во!..

— Так куда вы всё-таки…

— Ревет как сто медведей!..

— И огнем дышит!!!

— И как он от него едва ноги унес!

— А на вас оно накинулось!

— И половину сожрало!.. э-э-э…

— Он клялся, что своими глазами это видел…

Конунг подавился сухарем.

— Во, брехло!!! — грохнул он могучим кулаком по столу, и непривычные к такому обращению высокие тонкие кружки подскочили и дружно попадали в обморок. — А как он от собственной лошади деру дал и нас Хель знает где бросил, он не похвастался?..

Часа через четыре, когда малодушный дезертир в пятнадцатый раз был уличен, изобличен и заклеймен всем багинотским сообществом, когда даже самые преданные почитатели громадного отряга слегка утомились в двадцатый раз выслушивать все подробности дневных событий, в пропитанной воблочно-пивным ароматом атмосфере трактира неуловимо повеяло переменами.

— Олаф?.. Олаф?.. Олаф?.. Эй, Олаф, я говорю!..

— А?.. Что?.. — неохотно вынырнул из глубин веселой мужской беседы рыжий воин.

— Тебе не кажется, Олаф… что здесь стало… так душно… чтобы не сказать… духовито?.. — уже спокойнее, мелодично и многозначительно проворковал бархатный голосок слева.

— Нет, — пожал покатыми плечами конунг. — Наоборот. Людьми запахло.

— Вот именно. Людьми, — фиолетовая дама брезгливо скривилась, прикрывшись объемным кружевным платочком, пропитанным приторным удушливым парфюмом как песок на дне реки — водой. — И этим разведенным пойлом. И вчерашним рагу. И рыбой. И луковым супом с чесноком. И дымом. И еще боги знают чем.

— Ага, тебе тоже это нравится! — обрадованно заулыбался отряг. — Душевный запах! У-ух-х-х-х!.. До печенок продирает!.. Аж глаза выскакивают! Вот только несет тут чем-то… противным… откуда-то… с твоей стороны даже вроде… Но ты не обращай внимания. Наверное, в подвале крыс морили.

И сделал попытку снова вернуться к потерянной нити разговора.

— Олаф?.. Олаф?.. Олаф?.. Да Олаф же, я говорю!..

— А?.. Что?..

Тонкая белая ручка по-хозяйски легла на его огромную лапу и проворно и легко скользнула в мозолистую ладонь размером с ковш. Нервные пальцы шевельнулись, заманчиво щекоча.

— Ты… не желаешь… э-э-э-э… выйти… со мной… подышать воздухом…

Отряг недоуменно сдвинул рыжие брови и заморгал.

— А сейчас я чем дышу, по-твоему?

Чернявая дама выдернула руку, закатила под лоб глаза, и раздраженный стон невольно вырвался сквозь стиснутые мелкие белые зубки.

— Олаф… Ну, при чем тут воздух… ну, как ты не понимаешь… Я… хочу с тобой поговорить…

— Так говори.

— …наедине. По делу. Кое о чем… важном…

Конунг задумался.

В его понимании, если знатная незнакомка поздно вечером в шумном трактире сообщает, что хочет с тобой поговорить наедине о чем-то важном, это могло означать только одно.

— Куда пойдем? — без дальнейших пересудов взял гиперпотама за рога он.

Фиолетовая дама, будто с самого начала ожидала только такой исход беседы, заговорщицки оглянулась по сторонам, привстала и приложила алые губы к самому уху героя вечера и дня.

— Встречаемся в конюшне. Там никто не сможет нам помешать… мой дикий северный зверь…

И, не дожидаясь ответа, коброй выскользнула из-за стола и была такова, только через гам и звон посуды чудом долетел до него зазывный шепот:

— Торопись…

Ворота конской обители были чуть приоткрыты. Где-то в глубине горел тусклый желтый фонарь. Конюхи, их подручные и прочие труженики скребка и лопаты отсутствовали — или по счастливому стечению обстоятельств, или роковая брюнетка и впрямь хорошо подготовилась к запланированной деловой встрече.

Все еще слегка озадаченно покачивая патлатой рыжей головой и хмыкая в ответ своим мыслям, юный отряг вчетверо увеличил ширину прохода — тяжелые ржавые петли тоже весьма удачно даже не скрипнули — и боком протиснулся в образовавшийся проем.

— Эй, ты где? — в полголоса позвал он и вопросительно зашарил глазами по длинному ряду добротных стойл, уходящих во тьму в конце длинного конского сарая.

Несколько мгновений лишь тихое пофыркивание лошадей над низенькими дверцами стойл было ему ответом, и он уже начал было подумывать, что не все инструкции надо бы воспринимать так буквально…

Как вдруг темнота за фонарем ожила.

— Я здесь, мой повелитель… мой отряжский буйвол… мой северный гигант…

Брюнетка, имени которой Олаф за весь вечер даже не узнал, плавно выступила в круг тусклого янтарного света и текучим движением руки освободила упрятанные в серебряную сетку волосы.

Низкий грудной голос, казалось бы, негромкий, заполнил неожиданно всё пространство, притягивая, маня, обволакивая, лишая воли и разума.

— Иди же ко мне… иди… иди… иди…

— Извините-извините, дамочка. Только после меня.

— Что?!..

— Я говорю, милочка, выйди на пять-десять-пятнадцать минут, подожди снаружи… а у меня к его конунгскому величеству есть тайный деловой разговор… секретной важности…

Олаф, будто очнувшись от чар, вздрогнул и затряс головой.

— И у тебя… тоже?

Перед недоверчиво ухмыляющимся ликом северянина гордо предстал министр финансов.

Он был пьян.

— Что значит — «тоже»? Это что еще за «тоже»?!.. Я не знаю, какие у тебя к ней дела, а у меня к тебе — государственные! Конфети… конфифи… кондефи… кондици… Конь-фидель-цианные!.. Поэтому, лапочка, соизвольте покинуть… э-э-э-э… данное помещение!..

— А если я откажусь? — зловеще прищурилась дама в адрес невесть откуда взявшегося конкурента.

— Я буду кричать, — убеждено заявил министр.

— Пять минут — и чтобы духу твоего сивушного тут не было, алкаш! — фыркнула как разъяренная кошка брюнетка, развернулась в вихре складок и оборок, и вылетела в ночь.

Главный кошелек державы времени зря терять не стал.

— Послушай, Олаф… ничего, что я тебя так… без «вашего величества»?.. А то и без того целыми днями что ни слово — то «вашвеличество, вашвеличество, вашвеличество»… Как будто его предок был первым человеком на Белом Свете! А не собирал пошлину с торговцев на базаре вместе с моим сто тринадцать лет назад!.. Павлин расфуфыренный… Заносчивый индюк…

Других кандидатов в заносчивые павлины и расфуфыренные индюки, кроме миляги Августа, в контексте данной парадигмы на ум отрягу не пришло, и он позволил себе усомниться в нелестной оценке багинотского монарха.

— А мне кажется, он у вас ничего парень?..

— Ха! — горько выплюнул министр. — Лицемер! Популист! Проныра! Выскочка!.. Терпеть не могу… Ухххх… я бы его…

— Бывает, — дипломатично посочувствовал отряг. — Но от меня-то тебе чего надо? Его корону? Его голову? Так это ты не на того натк…

— Что ты, что ты!.. — едва не протрезвел и с неподдельным ужасом замахал руками министр. — Ни в коем разе!!! Ни-ни!!! Ни в жисть!!!.. Не губите, да не губимы будете, как сказал Бруно Багинотский!

— А чего тогда тебе?..

— Видишь ли, мил человек Олаф… — с хмельною хитрецой потупил косые очи финансист. — Моим приходом сюда и тайной, которую я хочу тебе раскрыть, я убью одним стулом двух зайцев… или как там говорил Шарлемань Семнадцатый… Я насолю этому… парвене… — раз… и помогу людям, чьи героические усилия по спасению нашего королевства… спасут наше королевство… не побоюсь этого слова… два.

— О чем это ты? — всё еще не очень понимая, к чему клонит лукавый царедворец, но уже заинтригованный донельзя, вопросительно склонил конунг рыжую голову набок.

— О том, что… — министр оглянулся, нетрезво нахмурился, встретился взглядом с лошадью, поднес палец к губам и сурово прошипел ей так, что если бы не шум попойки, слышно было бы, наверное, в самом «Бруно»: — Тс-с-с-с-с-ссссс!!!

— Сам тссс, — резонно посоветовал Олаф и нетерпеливо замахал рукой. — К делу давай ближе, южанин, к делу!

— А мы уже там, — ухмыльнувшись, с готовностью сообщил министр. — Дело в том, что когда вы днем торговались с Августом, не показалось ли вам, что он подозрительно быстро уступил?

— А, по-моему, это Иван…

— Ха! Да если бы нашего игрушечного королька не устраивала сумма, он бы просидел, торгуясь, пока эта тварь не пролезла бы вместе со своим туманом в двери и не сожрала бы его с потрохами и мошной!

— Да? — насторожился отряг.

— Да! — довольно подтвердил зам короля по финансам и, не дожидаясь нового вопроса от гостя, энергичным шепотом продолжил: — Так вот, разгадка такой неслыханной щедрости в том, что монета, которой он собирается вам заплатить, неполная!

— Надкусанная, что ли? — вытаращил глаза Олаф.

Министр фыркнул.

— Всё равно, что да. Дела в последнее время в королевстве не шли на лад, золото-валютный резерв король профукал на развлечения и прожекты, и на тайном совете государства мы приняли решение… вернее, он принял, а нас не спросили… что доля золота в багинотском кронере будет теперь… будет теперь… Скажем так, в морской воде золота теперь больше. И за границей королевства на один золотой багинотский кронер можно купить разве что ведро картошки. Да и то только в урожайный год.

— Хель и преисподняя!!!.. — отряг выдохнул, пораженный неслыханным коварством внешне такого обходительного и предупредительного правителя, и рука его потянулась к самому большому топору. — Это же… это же…

Юноша яростно порылся в своем словарном запасе, обнаружил самое страшное обвинение после трусости и гневно выпалил его в лицо министру:

— Это же мошенничество!!!.. Южанин, говори, что тебе надо: его корону, или его голову?

— Нет-нет, что ты, ничего подобного! Я просто хочу, чтобы ты запомнил: когда придет время расплаты… если оно вообще придет, но не будем о неприятном… ты откажись от денег и попроси взамен сокровище Багинота.

— Что?.. — пальцы на рукоятке топора разжались. — Сокровище Багинота? А что это?..

— Это — самое дорогое, что есть в королевстве!.. — воровато подмигнул ему багинотский главбух и нетвердо попятился. — Проси, не уступай!..

— Но что это за…

— Тс-с-с-с-с!.. Тайна!.. Никому ни полслова, ни четверть слова, ни семь шестнадцатых слов!.. Я доверил ее только тебе! Если хоть кто-то узнает о нашем разговоре, моя голова через четыре часа будет украшать арку Приветствия на перевале Молчальника! Так что — тс-с-с-с!!! Поклянись, что не проболтаешься ни одной живой душе! И неживой тоже!

— Клянусь Мьёлниром, — сурово и торжественно сдвинул брови отряг.

— А это еще кто такой? — округлил глаза министр, но тут же по виду собеседника понял, что сказал что-то, что может привести к украшению арки Приветствия его головой и прочими частями тела заодно гораздо скорее, чем через четыре часа.

— Ладно-ладно, ваше северное величество, я понял, я всё понял, это кто-то очень важный и серьезный… — поспешно затараторил он. — Очень хорошая клятва… просто замечательная… крепкая… как скалы Багинота… Держи мою руку.

Свидетеля, который мог бы разбить их рукопожатик в знак вступление договора в силу, не оказалось, и финансист выполнил эту задачу сам, с пьяных глаз промахнувшись несколько раз — то по локтю, то по предплечью, то по запястью — и тихо порадовавшись при этом, что это промахнулся он, а не громадный отряг.

— И запомни: никого не слушай и проси у этого облезлого хорька сокровище Багинота, тебе говорю! — потирая изнеженную руку в пришибленных местах, снова и снова, как заведенный, повторял министр. — Не пожалеешь!..

— Но постой, я же не один, — пришла вдруг в голову Олафу ранее затерявшаяся где-то мысль. — Я не могу просто так распоряжаться нашими общими деньгами, со мной мои…

— Никому, ни-ни, я сказал!.. Тс-с-с-с…

Багинотец снова приложил палец к задрожавшим губам, втянул лысую голову в плечи и виновато заоглядывался.

— И так я выболтал больше, чем хотел… чем нужно было… Болтун… Презренный болтун… Дурак сентиментальный… Завистник… Подлец… Пропойца… Трепло… Предатель экономических интересов родины…

И, осыпая себя ругательствами на чем Белый Свет стоит, финансист, нетрезво выписывая ногами на песке вензеля и хватаясь за дверцы стойл, торопливо направился к выходу.

— А… Э… стой, министр, как тебя… — спохватившись и ухватив за хвост ускользавшую до сих пор мысль, шепотом выкрикнул молодой конунг. — А эти… прожекты… на которые король потратил все деньги… они на сколько свечей-то хоть были? Нам бы таких десятка три, порт ночью освещать!..

Но старший счетовод Багинота, имени которого Олаф тоже узнать так и не успел, уже скрылся во тьме за приоткрытой створкой ворот.

И в ту же секунду на смену ему вернулась кипящая от нетерпения, злости и страстей фиолетовая дама.

Хмурый Олаф, которому тяжесть не подлежащей разглашению страшной тайны давила на могутные плечи не хуже стада кобыл, встретил ее неласково.

— Ну, а ты какой секрет принесла, женщина? Говори быстрей, и пойдем. Там пиво греется.

— Секрет?.. — не поняла и непроизвольно замедлила шаг брюнетка.

— Ты ж сама сказала, что у тебя есть тайна, которую…

— Олаф, Олаф… — опомнилась, вошла в роль и томно всплеснула холеными руками она. — За кого ты меня принимаешь, мой рыжий медведь… Какие тайны… Какие секреты… Если такая женщина как я приглашает ночью в уединенное место такого мужчину, как ты… это может означать лишь одно…

— Н-но… — голубые глаза отряга по мере усиления интенсивности нового света, пролитого на ночное свидание панически замигали и заметались по стойлу в поисках путей к отступлению. — Если это то, что я думаю… то… ты планов не строй… я не могу на тебе жениться… У меня невеста…

— Невеста! — презрительно фыркнула оскорбленная до глубины души брюнетка. — Невеста! Какая-нибудь деревенская девка! Да разве она может потягаться со мной?! Погляди хорошенько: разве у нее такие же длинные волосы цвета воронова крыла? Разве у нее такие же черные как угольки глаза? Разве может у нее быть такой же стройный стан и благородной бледности тонкая кожа как у меня?!

Олаф отдался предложенной задаче на сравнение со всей ответственностью.

— Нет… Конечно, нет… — грустно покачал он головой через минуту. — Она — богиня любви и красоты… А ты и впрямь бледная, тощая, и волосы у тебя жидкие, и будто немытые, а глаза какие-то больны…е… Послушай, но ты же сама меня спроси…

— Мужлан!!! Хам!!! Негодяй!!! Дикарь!!!..

Тонкий, как стенка мыльного пузыря, налет куртуазности слетел с фиолетовой дамы в мгновение ока, и вместо роковой обольстительницы перед ошарашенным юношей предстала разъяренная фурия с горящими как угли глазами и развевающимися в отсутствующем ветре будто немытыми волосами цвета ночного мрака.

Олаф шарахнулся от нее в сторону, покрутил пальцем у виска и боком-боком принялся пробираться к выходу.

— Дура набитая…

— Ах, значит, вот ты как!!!.. — подобно черной мамбе яростно прошипела она, вскинула руки, замахала ими, заперебирала, будто принялась плести незримую паутину, и свет в очах растерявшегося отряга вдруг замигал заполошными неровными вспышками и стал меркнуть. — Не хочешь по-хорошему — будет по-моему!!!..

С последним выкриком рыжий конунг вдруг покачнулся, как пьяный, едва не упал, но в последний момент успел ухватиться за дверцу стойла и грузно повис на ней как тряпичная кукла, неуклюже, боком, не в силах ни бежать, ни идти, ни стоять, ни кричать…

— Сейчас ты мне всё расскажешь, отряжская дрянь… всё расскажешь… всё… — монотонно запела себе под нос колдунья, тонкими нервными пальцами ловко вытягивая из напряжено замерцавшего лиловым и низко загудевшего воздуха остатки связавшей молодого северянина невидимой сети.

Когда в нос Олафу ударил сладкий, тошнотворный, преследовавший его весь вечер запах — запах ее духов — затуманенные глаза его слабо приоткрылись, и тут же встретились с пылающими угольями ее сверлящего, прожигающего и выжигающего до глубины души взгляда.

— Говори, ничтожество… я приказываю тебе… силами, подвластными мне… заклинаю… куда…а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а!!!!!!..

Длинные желтые зубы молнией мелькнули у лица застывшего в муке беспомощной неподвижности отряга и сомкнулись на соблазнительно обнаженном плече взвывшей от неожиданности и боли ведьмы.

— Мерзкая тварь!!!.. — мигом забыла про спутанную по рукам и ногам жертву и вскинулась было с самыми убийственными намерениями фиолетовая ведьма, но страшные мощные зубы в мгновение ока клацнули еще раз, смыкаясь теперь уже на ее щеке…

И она сдалась.

Завывая и зажимая руками раны, бросив недовязанные волшебные путы распускаться под весом собственной магии, побежденная колдунья опрометью кинулась прочь.

А над всё еще недвижимым, но уже изо все сил мычащим и таращащим изумленные очи отрягом заботливо и нежно склонилась его спасительница.

Старая черная кобыла с белой звездой на лбу.

На то, чтобы суметь оторвать себя от угрожающе перекосившейся и отчаянно скрипевшей дверцы и встать вертикально, у юного конунга ушло еще минут десять. Всё это время вороная лошадь не отходила от него и не спускала враждебного взгляда с ворот конюшни ни на миг.

Но минуты шли, к Олафу возвращались силы, ведьма не появлялась, и напряжение из дикого взора кобылы постепенно уходило, сменяясь отчего-то неуверенностью и волнением.

Первое, что сделал северянин, едва утвердившись на ногах — распахнул жалобно скрипнувшую дверцу, тяжело ступая, медленно подошел к замявшейся нерешительно лошади, обнял ее за шею и поцеловал в теплую бархатистую морду.

— С-спаси…бо… — с усилием шевеля непослушными пока губами, тихо проговорил он. — С-спа… сибо…

И опешил.

Потому что кобыла улыбнулась, кивнула большой черной головой и прошептала ему на ухо:

— Счастлива была помочь тебе, конунг…

Олаф замер, испуганно прислушиваясь к происходящему внутри его головы.

Кажется, последствия заклинания проклятой ведьмы будут еще сказываться долго и неожиданно.

— Э-э-э… — пересохшим горлом сипло выдавил он.

И, помолчав немного, на всякий случай вежливо, но невпопад добавил, старательно глядя под потолок:

— Б-будете проходить м-мимо… з-заходите…

Лошадь тихо заржала.

— Лучше ты скорей возвращайся… сын Гуннара…

— АОС?!..

— Узнал, узнал!.. Я им всем говорила, что ты меня узнаешь в любом обличье, а они не верили!

— Но… Аос?!.. Как ты?!.. Откуда?!.. Кобыла?!..

На том месте, где стояла вороная лошадь, из игры света и теней соткался вдруг полупрозрачный образ его огненноволосой возлюбленной, и голос ее зазвучал сладчайшей мелодией — но такой призрачной, такой далекой…

— Волупта вчера предсказала, что если сегодня ты в южной долине среди голых скал дважды не встретишься с черной кобылой, то я могу тебя больше не увидеть… И я бросила все дела, кинулась к Мьёлниру, и стала умолять его помочь мне… Ведь это варварское королевство расположено так далеко, и в такой глуши, что одна я не могла дотянуться сюда даже мыслью…

— И он помог?..

— Чтобы я смогла всего лишь на один день стать душой этого почтенного животного, понадобилась помощь всех богов Эзира, милый… Но все без колебаний одолжили до полуночи почти все свои силы мне, лишь бы ты остался в живых… Ведь это важно не только для меня… От этого зависит судьба всей Отрягии… и всего Белого Света…

— Так ты не останешься?..

— Нет, мой конунг… Время моё здесь истекло… Я не могу больше злоупотреблять помощью моих родичей… До свидания, Олаф… До скорого свидания… Будь отважен… будь хитер… будь осторожен… будь верен…

— Аос, останься, Аос, еще хоть на несколько ми…

Милый образ в душной полутьме конюшни замерцал, побледнел и… растаял.

— Аос!!!..

Но лишь теплое, живое, пахнущее лошадьми молчание конюшни было ему ответом.

— Аос… спасибо… Аос…

Старая добрая кобыла ласково фыркнула ему в шею и бережно принялась жевать нежными губами спутанные рыжие волосы.

Потрясенный, обрадованный, напуганный, разъяренный — в смятении чувств юный конунг поднялся по лестнице черного хода на второй этаж, где в «Бруно» располагались комнаты постояльцев, и замер в нерешительности посреди коридора.

Пойти рассказать о покушении Адалету?

Лукоморцам?

Не рассказывать никому, чтоб не засмеяли — тощая вздорная баба одолела здоровенного бугая с двумя топорами и мечом?..

Что же она хотела такого выведать?

А что я такого знаю?

А, может, она не знала, что я этого не знаю, а думала, что знаю?..

А, может, я сам не знаю, что я это знаю, или думаю, что не знаю, или… или… или… и…

Нет, что-то чересчур всё запутанно получается.

Как урок грамматики какой-то. «Он знает, она знает, они знают, оно знает, оне знают…» Как там дальше…

М-да… Мозги вывихнешь — столько думать…

Хотя Серафима, поди, за пять минут разобралась бы.

Если не спит.

Да если даже и спит, что тут такого?..

Придя к такому решению, Олаф уверенно повернул направо, но перед самой дверью комнаты лукоморцев настороженно остановился. Показалось ему, или и впрямь из-за толстых резных дубовых досок доносился незнакомый голос?..

Гость?

В такое-то время?

Прислушавшись к внутренним ощущениям, хмурый воин пришел к определенному выводу, что незнакомцев на сегодняшний вечер ему уже хватило.

Вот если бы его друзья были одни…

Он снова прислушался, но беседа, кажется, текла ровно, и гость уходить не собирался.

С сомнением попереминавшись с ноги на ногу, отряг повернул на несколько дверей назад и постучался в номер Адалета (Единственного человека на Белом Свете, в двери которого он очень быстро научился стучать, прежде чем войти. Всего с трех попыток. Превращение в хомячка, удар молнией и покрытие чешуей сделали за несколько дней то, что не удавалось ни одному из его наставников за долгие семнадцать лет).

Никто не отозвался.

Он приложил ухо к полированному темному дереву.

Тихо.

Подергал медную загогулину ручки.

Закрыто.

Рыжий конунг вздохнул и пожал плечами. Видно, маг-хранитель еще не пришел от своего нового приятеля травника. Или уже крепко спит. Или занят подготовкой обещанного подарочка для туманной твари.

Что, в конечном счете, для него, Олафа, приравнивалось к одному и тому же: закрытой двери и отсутствию возможности излить душу ворчливому, но опытному и мудрому старику.

Разочаровано выпятив нижнюю губу, рыжий воин вернулся в свой номер, разоружился, снял шлем, кольчугу и наручи, поплескал в лицо остывшей водой из тазика и завалился на кровать с твердым намерением уснуть. Но привычное душевное равновесие отчего-то упорно ускользало от него, а перед глазами всё вспыхивали будоражащей тревожной разноцветной каруселью видения то злобной фиолетовой ведьмы, то призрачной фигуры Аос, то пьяного завистливого министра, а потом опять, и снова-сызнова, и еще раз, и не раз…

Прокрутившись на жестком гостиничном ложе минут двадцать, уронив подушки и смотав на себя, как на веретено, все простыни, покрывала и одеяла (Учитывая длину кровати, срочно сколоченной персонально для него конюхом — мастером на все руки — постельного белья и прочих принадлежностей ушло на нее вдвое больше, чем на обычную), отряг раздраженно рыкнул и сел.

Через три минуты, с плащом из одеяла на плечах, он уже стоял на пороге лукоморцев.

— И тебе спокойной ночи, — протяжно зевнула с края кровати и стянула с ноги второй сапог Сенька.

— Он… давно ушел? — подозрительно зыркнул по сторонам конунг.

— Он?.. А, этот… как его… Вицли-Пуцли…

— Пополь Вух, — поправил ее муж.

— Во, точно!

— Кто такой? — настороженно сузил глаза Олаф.

— Чудак какой-то, — пренебрежительно пожала плечами царевна. — Вспомнил, что один его приятель должен был проезжать Багинот и обещал остановиться в этой гостинице приблизительно в это время. Так теперь он каждый вечер приходит сюда и ходит по комнатам, расспрашивает, не видал ли кто его дружка. Но, поскольку единственные занятые комнаты сейчас — наша, твоя и адалетова, а вас с дедом не было, то особо долго ходить ему не пришлось.

— А чего этот дружок сам сразу к нему не идет? — сразу увидел брешь в логике неизвестной породы Тополя отряг.

— Да у них в прошлый раз размолвка вышла, вот и хочет теперь на нейтральной территории переговорить, помириться… — прикрыла ладонью следующий зевок Серафима.

— Долго сидел?

Супруги переглянулись.

— Конечно, бывает и дольше… — дипломатично выразился Иван.

— Да он ничего такой, забавный мужичок, — словно оправдывая отсутствующего багинотца, проговорила Сенька. — Только уж любопытный больно. «Что, да кто, да откуда, да куда»…

— И вы ему всё рассказали?

— Сеня не дала, — чуть обиженно покосился Иванушка на супругу. — Сказала, что дело к ночи, а он, если будет много знать, будет плохо спать.

— А что, разве не правда? — ухмыльнулась Серафима. — Вон, Олаф всего ничего путешествует, узнал нового еще с гулькин нос, а уже уснуть не может. А про тебя я вообще молчу.

— Вот-вот… то есть, нет, конечно… в смысле, да… — мрачно подтвердил витязь в одеяльной шкуре и без приглашения опустился на свободный стул, болезненно закряхтевший под его тяжестью.

Ходить вокруг да около смысла больше не имело, и он подвинул к себе стол, навалился на него грудью, скрестил почти на середине руки, вздохнул, словно готовился нырнуть в реку Забвения, и начал, не сводя сосредоточенного сумрачного взгляда с въевшегося зеленоватого пятна на столешнице под его кулаками:

— Короче, ребята, хоть посмейтесь, хоть болваном назовите, хоть чокнутым, а только сегодня вечером со мной вот что приключилось…

Через пятнадцать минут лукоморцы знали всё.

Кроме истории с финансистом-ренегатом.

Следующее утро разбудило их нестройными, но бравурными звуками выдуваемой и выколачиваемой меди под окнами их номеров.

— Чёонитам… сумапосходили… — почти не открывая глаз и рта пробормотала царевна и сунула голову под подушку.

Иванушка отложил в сторону новую книжку из личного фонда самого мастера Карла, открыл окно и распахнул ставни.

— Тут их целый оркестр! — восторженно вырвалось у него в ту же секунду. — И все так разодеты забавно!

— Цирк приехал? — оживилась Серафима.

— Се-е-е-еня… — укоризненно протянул Иван. — Это — их старинные национальные костюмы! Традиции, пронесенные сквозь века! Наследие предков! Чужие обычаи, какими бы они ни казались непосвященному и неподготовленному человеку, нужно уважать! Ведь за каждым из них, даже самым незначительным и нелепым зачастую скрывается смысл, наполненный глубоким и ёмким содержанием! А ты — «цирк»…

— «Забавно» не я первая сказала, между прочим… — обиженно буркнула Сенька и села на кровати, неохотно понимая, что досыпать ей сегодня, в лучшем случае, придется только вечером. — И будь у них традиции хоть тысячелетней давности, в чем я лично сомневаюсь, но под чужими окнами-то зачем так дудеть и колотить?

Через пять минут, когда лукоморцы оделись и спустились в общий зал, загадка шумных и нарядных музыкантов поспешила разрешиться сама собой: внизу, за накрытым торжественно столом, кроме Адалета и Олафа, их ожидал правитель Багинота в сопровождении кабинета министров и глав гильдий в полном составе.

— Уважаемые герои… прошу садиться… — щедрым жестом пригласил к началу пира король.

— За чей счет банкет? — испытующе прищурилась на него царевна. — Если уж вы решили, что стоимость нашего пребывания будет вычтена из нашего же и без того скромного гонорара…

— Что вы, что вы!!! — физиономия Августа обиженно вытянулась, будто слова, сказанные Серафимой, были отчаяннейшей напраслиной, зловредно возведенной на невинного, как спящий младенец, монарха. — Прощальн… то есть, провожальный пир — исключительно за счет благодарных местных предпринимателей. Только гильдия работников индустрии развлечений платить отказалась, но в качестве компенсации предоставила оркестр Большого Багинотского цирка. Вы, я полагаю, уже имели удовольствие его лицезреть.

— И ухослышать тоже, — добавила Серафима и втихомолку показала супругу язык.

— Сказанное достойно самого Бруно Багинотского, — усмехнулся в соломенные усы высокий толстяк с вышитой золотом пышной булкой на груди придворного мундира.

И заработал несколько дюжин неодобрительных взглядов от своих коллег.

— Иностранец, что с него взять… — то ли оправдывая, то ли вынося окончательный приговор, холодно промолвила чопорная худая дама с книжкой и указкой на груди закрытого до острого подбородка платья.

Оркестранты дружной, пестрой, позвякивающей и побрякивающей толпой уже втянулись в зал и замерли в ожидании сигнала от мастера своей гильдии начать услаждение слуха доблестных героев и благородных сограждан.

— Да что же мы стоим!.. — разряжая возникшую неловкость, гостеприимно взмахнул руками свежевыбритый и напомаженный как на выданье министр финансов. — Прошу к столу, гости дорогие!.. коллеги… гильд-мастера… располагайтесь… чувствуйте себя как дома… не буду напоминать, но не забывайте, что каждый ест в строгом соответствии с внесенной долей… я слежу… Короче, кушайте до отвала!..

После получасового инструктажа в комнате Адалета опергруппа по нейтрализации нежелательного погодного явления вместе с его генератором, как по научному обозвал маг-хранитель туманную тварь, снова спустилась вниз.

Остатки утреннего пиршества были уже убраны, и по-деловому голые длинные столы и скамьи сухими линиями прочерчивали зал «Бруно» от стойки к выходу.

— Мы готовы, — возбужденно потирая пухлые ручки, проговорил волшебник. — Но, как и вчера, нам снова нужен…

— Я!!!.. Я пойду!!!.. — раздался из-за окошка отчаянный крик, рамы яростно распахнулись, дзенькнув мелкими стеклами, и в зал через подоконник ласточкой влетел, оставляя сапоги и кусок подола юбки в руках сердитых королевских гвардейцев, их старый знакомый.

— Ты?!.. — одна рука Олафа невольно потянулась к мечу, вторая — к топору.

— Я… — неуклюже приземлился на живот и подбородок Гуго, но тут же поднял напудренное лицо и умоляюще уставился на Ивана. — Пожалуйста?..

— Я же приказал его не впускать!!! Лишить!!! Разжаловать!!! Ославить!!! Изгнать!!! — подпрыгнул и заорал неистово король, и ухоженное лицо его налилось краской гнева и стыда. — Ты!!!.. Бесчестье нашего королевства!!! Да, мы не отважный народ, но среди нас нет и не будет трусов и предателей!!! Стража!!!.. Сборище дилетантов, лентяев и бездельников!!!..

— А мы его и не впускали… А мы его и не признали… И не видели… Он вон как… Вырядился… Клоун… — хмуро тыкая тупыми алебардами в направлении застывшего теперь в коленопреклоненном положении Шепелявого, наперебой стали оправдываться со двора оставшиеся не у дел служаки, энергично подтверждая присвоенные им ранее эпитеты.

И только теперь собравшиеся в полной мере осознали, в каком виде предстал перед ними вчерашний антигерой…

— Больше всего тебе идет этот чепчик, — могучим усилием воли согнав непроизвольно зарождающуюся улыбку с лица, галантно сделала ему комплимент Серафима. — Кружева шантоньские?

— Мои… — втянул голову в узкие плечи и принялся напряженно изучать выщербленные камни пола старого трактира багинотец. — Моль рукав у рубашки проела… собака… я отрезал… пришил… А чепчик — угол мешка из-под муки… Всю физию ей запорошил… Чешется… Чихать всё время охота…

— Ну, а юбка? — уже не столько сердитая, сколько заинтригованная, полюбопытствовала царевна.

— Штора!!! Моя штора!!!.. — ухватился обеими руками за сердце хозяин.

— Ну, арти-и-ист… — все еще сурово зыркнул на раскаивающегося непутевого проводника Адалет, но в голосе его отразился малозаметный, но неумолимый процесс глобального потепления отношений.

— И чего ты сюда приперся… шут?

Теплые воздушные массы наткнулись на ледник прозрачных голубых глаз непреклонного отряга. Под таким взглядом соврать было также невозможно, как растопить вековую толщу льда одним дыханием.

И Гуго потупился.

Покраснел.

Поалел.

Потом побагровел.

Казалось, приложи к его щеке пучок сухой соломы — и мгновенный пожар «Мудрому Бруно» гарантирован.

— Ну? — рявкнул отряг и угрожающе подался вперед. — Отвечай, или…

— Я… испугался… — еле слышно выдавил долговязый парень.

— Ну, это новость вчерашняя, — резонно заметила царевна.

Если бы Гуго смог, он покраснел бы еще больше (Но отчаянная и даже почти увенчавшаяся успехом попытка сделана была).

— Я… уже сегодня… испугался…

— Начало многообещающее, — презрительно хмыкнул король и сердито скрестил руки на груди, олицетворяя собой непоколебимость багинотского правосудия, непреклонного и жесткого, как местные скалы. — И что заставило тебя струсить сегодня? Квохтание курицы? Звон стакана? Скрип дверей?

Неудавшийся проводник вздрогнул, поник головой и обреченно ссутулился.

— Я… испугался… что никогда больше не смогу вернуться домой… что мир за пределами долины такой огромный… а я такой маленький… и никогда там не был… Нет, конечно… там тоже люди живут… и я привык бы… наверное… — и без того негромкий голос багинотца сошел на шепот и стих, как дуновение летнего ветерка.

— Но наше предприятие действительно опасно, — опустился на одно колено и с состраданием заглянул в потухшие глаза паренька Иванушка. — И ты… и мы все… любой из нас… в этот раз может остаться в тумане навсегда.

Гуго убито кивнул.

— Я… да… понимаю… навсегда… — несвязно забормотал он, устремив напряженно взор куда-то в четвертое измерение, и было непонятно, разговаривал ли он теперь с царевичем, сам с собой, или с кем-то незримым и неведомым.

— …но…. больше всего меня напугало… что если я уйду… то мою Эльму… уйти ее не отпустит семья… но до самой смерти… ее будут презирать… а это несправедливо… ведь она ни в чем… будут звать женой труса… а она храбрая… храбрее меня даже… и… и… ведь это я… я понимаю… это глупо… и я тоже дурак… и говорю не то… я ведь другое репетировал… про долг… про смыть позор кровью… про патриотизм… тоже… про… про… Какой я… идиот… Жалкий трусливый идиот… я знаю… Но я не смогу жить… зная… я…

— Уберите немедленно это ничтожное чучело, — резко махнул рукой Август успевшим перебраться через подоконник гвардейцам и повернулся к гостям, словно нелепый инцидент не только был исчерпан, но и не случался вовсе. — Ваше величество, ваши высочества, ваше премудрие… не волнуйтесь. Гогенцолль еще вчера нашел вам нормального…

— Благодарим вас, ваше величество, — поднялся на ноги и вежливо склонил перед сувереном Багинота белобрысую голову Иван. — Но я убежден, что Гуго вполне нормален.

— Ха! — презрительно скривил губы и вздернул острый подбородок монарх. — Кошка — тоже птица, с когтями, но без клюва, как сказал Бруно Багинотский? Да не быть кошке птицей, ваше высочество, не быть! А этому трусливому облезлому котенку самое место — на помойке, а не среди героев! Вы знаете, чем трус отличается от волка? Сколько труса ни корми, в лес его палкой не загонишь! Бруно Багинотский!

И, довольный своей блестящей речью, торжествующе оглядел борцов с порождением тумана в поисках если не бурных аплодисментов, переходящих в овацию, то хотя бы просто горячей бесспорной поддержки.

И, к своему искреннему изумлению, не нашел ни того, ни другого.

— А, по-моему, он замечательный парень, — с видом эксперта всемирного класса по замечательным парням веско проговорила Сенька, переводя взгляд с Августа на сжавшегося в сутулый подавленный комок Гуго. — То, что надо.

— Этот уже видел туман и что там творится. А ваш нормальный, завидев первый же свинский труп, еще в обморок грохнется. И таскай его на себе потом, как куль с… с конфетами, — отрывисто и сурово изложил свою точку зрения отряг.

— Этого хоть точно таскать не придется, — фыркнула в кулак Серафима.

Иванушка одарил ее укоризненным взглядом но, поскольку больше никто ее комментария не услышал, в дискуссию благоразумно вступать не стал.

— Я полагаю, этот малый… как его там… нам подойдет, — солидно оглаживая подпаленную за таинственными ночными экспериментами бороду, подытожил выступление подопечных маг. — Поручим Олафу за ним приглядывать, чтоб всегда под рукой находился, и всё будет в порядке. Так что поднимите, отряхните, и…

— Заверните, — с ухмылкой и во всеуслышание подсказала Сенька. — Пошли, витязь багинотский. Шевели ногами. Да на подол не наступи.

Мутная стена тумана цвета застиранной портянки возникла перед отрядом, королем с придворными и оркестром, старательно отрабатывающим съеденные главой их гильдии три пирожка и фруктовый салат, скорее, чем всем им того хотелось бы.

Помахав на прощанье — или на скорое свидание, как получится — руками (Или, скорее, тем, что под них попалось: Адалет — посохом, Иван — шапкой, Сенька — мечом, Олаф — проводником. Но не со зла. Иван очень сильно подозревал, что инструкцию мага держать проводника под рукой ответственный отряг понял слишком буквально), сборная героев трех держав натянула на свои и конские лица заготовленные Адалетом и его новым приятелем-знахарем тряпичные маски с прослойкой из душистых, ароматных, сильно пахнущих и просто откровенно вонючих трав. По словам стариков, если такая смесь растительных компонентов, в меру приправленных магией, не сможет защитить органы дыхания человека и лошади от парализующих эманаций туманной твари, то их не сможет защитить вообще ничто. Нельзя сказать, что такая рекомендация пахучему составу обнадежила отряд, но лучшего никто всё равно предложить не мог, и пришлось если не смириться, до просто довериться, чихнуть три раза, сказать «какая гадость!» и перейти к делам насущным.

Ободряюще похлопав по крупам вдруг засомневавшихся в целесообразности продолжения пути коней, пятерка отважных и не очень, подозрительно вглядываясь в каждую неясную тень и придорожный куст, осторожной трусцой двинулась к новым подвигам.

Липкая промозглая морось нежно приняла их в свои навязчивые объятия, и люди поспешили закутаться поплотнее в плащи и накинуть капюшоны.

— К-куда в-вести?.. — стараясь стучать зубами не слишком громко, вопросил багинотец, когда свет пасмурного дня за их спиной потускнел и начал таять, как эскимо на печке.

— Начнем с того места, где видели ее вчера, — сосредоточенно перебирая что-то в замшевом мешочке, восседающем впереди него на луке седла, проговорил Адалет. — Это было на дороге. Наверное, ближе к выезду из долины?..

— С-скалы там п-поблизости б-были? — почти перестал дрожать и уточнил Гуго.

— Были, — с уверенностью проговорил Олаф. — Гладкие, вертикальные, как стена.

— Это не в-выезд, — сразу ответил долговязый паренек. — Это объездная д-дорога. К дальним п-пастбищам. Там неподалеку еще р-ручей должен б-быть.

— Два, — мрачно припомнил маг.

— Эко вас занесло!.. — удивился Гуго, но тут же прикусил губу, покраснел и попытался дематериализоваться.

Сенька попыталась промолчать.

Обе попытки увенчались одинаковым успехом.

— А вот я хотел задать тебе такой давно мучающий меня вопрос, Гуго, — во весь голос, старательно заглушая зарождающуюся филиппику супруги, торопливо провещал Иванушка. — Кто такой ваш Бруно Багинотский и чем он интересен и знаменит?

Шепелявый недоверчиво выглянул из дебрей своего капюшона.

— Вы не знаете, кто такой Бруно Багинотский? — позабыв заикаться и тщательно выговаривая каждое слово, будто пробуя незнакомый фрукт на вкус, удивленно проговорил он. — Вы серьезно не знаете?..

— А ты знаешь, кто такой Митрофан Грановитый? А убыр Макмыр? А Гарри мини-сингер? — язвительно полюбопытствовала Серафима в ответ.

Гуго намек понял, и без дальнейших промедлений пустился в исторический экскурс своей молодой страны.

— Эта старая история уходит корнями в толщу… гущу… пущу… кущу… короче, в глубь веков. Однажды, около ста пятидесяти лет назад, на западном перевале появился и поселился неизвестный человек. Никто не знал его имени, откуда он пришел и зачем. Просто в один прекрасный день он вышел из норы за камнями и одним движением руки зарастил сломанную ногу лошади гонца эльгардского эрцгерцога. А потом развернулся и снова исчез. Пораженный курьер — имя его тоже осталось для истории неизвестным — спустился в долину и рассказал всем в деревенском трактире о том, что с ним произошло…

— Значит, старая карта не врет, — заметил Олаф.

— Да, — согласно закивал Гуго, — тогда не было еще Багинота, не было нашего прекрасного города, была лишь бедная пастушья деревушка, но про это я и хочу рассказать. Люди не поверили эльгардцу. Кто-то посмеялся, кто-то постучал по лбу — по своему, к счастью для того… Но трактирщик не поленился подняться на перевал, чтобы проверить истинность слов проезжего. Или их лживость, это уж как посмотреть… Но представьте себе удивление пастухов и путников, когда он вернулся к вечеру и объявил во всеуслышание, что загадочный человек действительно поселился в наших горах, и что он — отшельник, святой человек, потому что излечил его от косоглазия. Тут уж результат, если можно так выразиться, был налицо, в несколько дней слава его облетела соседние страны, и к перевалу, а, точнее, к неизвестному святому началось паломничество.

— Почему к неизвестному? — не удержалась царевна. — За столько лет могли бы и познакомиться.

— Он был не просто святой отшельник, — многозначительно взглянул на нее Гуго. — Он был молчальником.

— Мой отец тоже был не шибко разговорчивым, — парировал отряг. — Но каждый в королевстве знал, как его зовут и чего ему надо.

— Молчальник — это человек, давший обет молчания, — услужливо пояснил лукоморец другу.

— А, может, он был просто немой? — предположил волшебник.

— Нет, — решительно ответил проводник.

— Почему ты так уверен?

— Потому что среди всех сотен и тысяч людей, приходивших к нему со всего Забугорья, он всё-таки выбрал одного человека, с которым говорил. Это был мой прадед.

— Тоже пастух?

Шепелявый замялся.

— Н-нет… Он был… не местный… Его мать родилась здесь, но семья ее переехала, когда ей было лет десять… и потом, когда мой прадед… отошел от дел… и стал думать, где бы ему поселиться… он выбрал эти места.

— Тоже какой-нибудь сборщик налогов в отставке? — скорее из вежливости, чем из желания узнать родословную их проводника, поинтересовалась Серафима.

— Н-нет… — неожиданно паренек снова стушевался. — Он был… придворный. Эльгардского эрцгерцога. Его… не эрцгерцога, конечно, а прадеда… звали Антонио Гааб… по прозвищу Шепелявый.

— Значит, это не твое прозвище, а прадеда, — с облегчением человека, получившего нежданный ответ на еще один давно мучавший его вопрос, произнес Иванушка. — Превратившееся в фамилию.

— Да, — кисло кивнул Гуго.

— И ты говоришь, что этот ваш молчальник выбрал твоего прадеда на роль единственного на Белом Свете собеседника?

— Да, — снова кивнул багинотец, но теперь уже с важной гордостью. — И в первый же день святой человек сказал ему, что его имя — Бруно. А Багинотским его прозвали позже. Вот и вышло — Бруно Багинотский.

— Так ваш отшельник прославился своим целительством? — задал вопрос и конунг, не забывая при этом поглядывать и принюхиваться по сторонам.

— Да. Но не только, — торжественно сообщил Гуго. — Через моего прадеда он стал передавать сельчанам, что им надо делать, чтобы всегда жить в богатстве и преуспеянии.

— И что им надо было делать? — заинтересовался Адалет и полез в карман за блокнотом в предвкушении в кои-то веки сработавшего рецепта вечного довольства и достатка, несомненно связанного с древней и ужасной магией.

— Он настоял, чтобы Бараньи Надавыши — так по-дурацки называлась раньше деревня, — брезгливо поморщился юноша, — отделились от Лотрании, куда уходили все налоги и сборы, и стала самостоятельным государством. И чтобы доходы получала она не от шерсти и мяса овец, которые всё равно плохо разводились в наших краях, а от развлечения путников и помощи им.

— По первому пункту, мне кажется, Лотрания, стала возражать, — усмехнулась царевна.

— Да. Но перевал — единственный путь, по которому можно попасть в долину, и защитить его даже от тысячи солдат может десяток храбрецов с кучей камней и стрел. Ни в том, ни в другом недостатка у нас никогда не было.

— А в храбрецах? — вспомнив слова короля, сказанные утром, уточнила царевна.

Гуго опустил глаза и неопределенно пожал плечами.

— Прятаться за скалами и кидать на головы беззащитных солдат булыжники много храбрости не надо, — презрительно покривил губы конунг, опередив проводника с ответом.

Багинотец жалко кивнул, признавая нелицеприятную истину сказанного.

— А Эльгард, почуяв лакомый кусок, упущенный соседом, тоже долго не раздумывал? — оставила скользкий вопрос личной доблести аборигенов и вернулась к внешней политике Сенька.

— Их ждала участь лотранцев, — встрепенулся, вспомнил школьный урок истории и выспренно объявил проводник, словно век с копейками назад сам стоял с каменюкой в одной руке и стрелой — в другой на скалах спорного перевала. — Так захудалая деревушка стала богатейшим королевством.

— А откуда появилось ее теперешнее название? — полюбопытствовал Иванушка.

— Его предложил Бруно Багинотский. Конечно, тогда он еще Багинотским не был…

— А твой прадед? Наверное, он снова получил какой-нибудь важный пост при дворе?

Паренек снова загрустил.

— Он погиб, защищая перевал Молчальника от эльгардской кавалерии… его стали так называть с тех пор, как святой человек появился там… перевал, я имею в виду…

— Ну, а его дети?

— Мой дед?.. Да… он… получил… придворную должность…

— Советника?

— Генерала?

— Летописца?

Гуго вздохнул и опустил глаза.

— Что-то вроде этого…

— А что случилось с молчальником? Нашел он себе другого приятеля для разговоров? — спросил Иван.

— Нет, не нашел, — охотно перешел к другой теме паренек. — Больше он ни с кем и никогда не разговаривал. Наверное, он так сильно привязался к моему прадеду… А через семь лет после установления независимости случилось сильное землетрясение, и он вовсе перестал появляться. Наверное, погиб в своем подземелье… или где он там жил…

— Так вы даже не знаете?..

— Многие пробовали тогда найти его обитель, думали, ему можно еще помочь, если стихия не убила его на месте, но все было завалено так, что едва удалось расчистить сам перевал… Скалы вокруг было не узнать, говорят… А от входа в его дом… пещеру… катакомбы… или нору… никто не нашел и следа. Скалы возлюбленного им Багинота стали ему надгробным монументом, как пели барды. А тогдашний государь приказал возвести на том месте арку Приветствия, украшенную шестью пятиметровыми статуями Великого Отшельника, и с которой было бы удобно сбрасывать на головы наступающего врага камни… После этого перевал Молчальника стал считаться западной оконечностью королевства…

Кони внезапно остановились.

— Оно? — вскинулся, схватился за оба топора и принялся яростно принюхиваться Олаф.

— Нет. Дорога кончилась, — поспешил успокоить (Или разочаровать?) его Гуго. — Вы же сами сказали, чтобы я вас туда же, на объездную вывел…

— Ну, сказал, — нахмурился волшебник.

— Куда сейчас? — обратил Иванушка на него взгляд.

— Миграционные закономерности и территориальные предпочтения теней тумана, особенно в рамках локализованного пребывания, варьируются в пределах уникальности индивидуальной особи, — поглаживая бороду, авторитетно проговорил Адалет и многозначительно умолк.

— Что это значит? — благоговейно моргая, наклонился и шепнул на ухо Сеньке конунг.

Та приподнялась на стременах и прошептала в ответ:

— Это значит, что он не имеет об этом ни малейшего представления.

— И… что теперь? — театральный шепот не слишком поверившего царевне юного воина разнесся по долине, волнами колыша туман и выбивая из него капельки мутной серой влаги.

— Инкрементная рандомизация трассирующих алгоритмов, базирующаяся на эвристическом подходе — стандартно-оптимальное решение подобных задач, — принял на свой счет гулкий шепоток и отчего-то обиделся маг.

Охотники задумчиво принюхались.

Потом огляделись.

Туман сгущался, тщательно огораживая людей от невидимого внешнего мира плотной пепельной стеной из незримых, но до отвращения холодных и липких частиц.

— Может, мы уже это… того… — зябко поеживаясь, предложила Серафима. — Рандомно трассировать начнем? Для оптимизации стандартов, так сказать? Или будем стоять и ждать, пока она сама нас… не оптимизирует?

Чародей недовольно поморщился, поднял горизонтально посох и разжал пальцы.

Произведение искусства неизвестного резчика по кости осталось неподвижным, словно его положили на полку, а не на три миллиона висящих в воздухе крошечных капель.

— Наложить типовое заклинание на поиск живого существа — дело одной минуты для меня, — несколько брюзгливо косясь на Сеньку, проговорил маг-хранитель, — но я не уверен, что в отношении твари тумана оно сработает. Думать, что жизнь есть форма существования исключительно белковых тел — прерогатива тупоголовых белых магов, дальше своего носа не видящих даже в очках и через лупы… Конечно, хорошее заклятье всегда можно модифицировать… определенным образом… и я даже предполагаю, что знаю каким… Ведь есть только один способ проверить… проверить… проверить…

И окружающее их мглистое пространство моментально заполнилось выразительным бормотанием, случайными искрами и вспышками, сопровождающимися страстными пассами.

Посох дрогнул, словно стрелка ярославниного иваноискателя, сделал несколько нерешительных оборотов вокруг своей оси, будто тоже принюхивался, и решительно указал набалдашником на юг.

Адалет торжествующе усмехнулся, будто игрок, застукавший шулера за подменой пешек ферзями из рукава, и победно ткнул пухлым пальцем в противоположную сторону.

— Что у вас там, э-э-э-э… парень?

— Б-большая д-дорога, — нервно перебирая пальцами на луке седла, прозаикался багинотец. — Д-до нее п-пастбище… П-после — п-поле…

— Ну, что ж… — многозначительно усмехнулся чародей. — Поле — так поле. Для моего замысла это даже лучше, чем горы или ферма. Вперед!..

Гнилостный смрад пудовым кулаком супертяжа ударил в нос людям даже через маски, едва те прорвались сквозь корявую придорожную поросль и оказались на окраине обещанного поля.

— Стоять!!! Ни шагу дальше!!! — властно гаркнул Адалет, предупреждающе вскидывая руку с посохом.

Но ни кони, ни люди в советах подобного рода не нуждались: уже через секунду всадникам пришлось напрягать всю силу и волю, чтобы удержать своих словно взбесившихся лошадей от повального дезертирства (Гуго довелось потрудиться в два раза больше остальных: кроме коня, ему приходилось удерживать от повального дезертирства еще и самого себя).

— Ко мне!!! Быстро!!! Скорее!!!.. — сквозь стиснутые зубы рычал чародей, выделывая на спине бешено крутящегося как волчок и кусающегося как волк мерина фигуры высшего джигитского пилотажа.

— За-а-му-ле-та-ми?.. — умудрился выкрикнуть через плечо отряг, подскакивающий на крупе исступленно лягающегося и рвущегося на свободу ломовика, как теннисный мячик.

— СНИМИТЕ МЕНЯ ОТСЮДА!!! — завопил волшебник так, что мерин, оглушенный и ошарашенный, остановился как вкопанный, с вытаращенными глазами и растопыренными копытами, и растерянно замотал враз загудевшей башкой.

Иванушка не сказал ничего. Если бы он попытался выговорить единственную грустную мысль, порожденную крошечным отдаленным участком его мозга, не занятым тотальной проблемой выживания, она же — высиживания: «Кабы бы травы и магия не сработали, лошадь стояла сейчас как вкопанная…», он лишился бы языка.

Полминуты назад Сенька не поверила бы, что такое возможно, но зловоние вдруг стало нарастать и усиливаться, словно гигантское разлагающееся болото где-то вдалеке внезапно встало и неспешно зашагало в их направлении.

Хотя цвет тумана и оставался пока неизменным, означать это могло лишь одно…

— Бросаем их к бабаю якорному, ребята!!!.. — перекрывая звеневший еще у всех в ушах вопль Адалета, заорала она, и первая соскочила со своего обезумевшего иноходца.

Коротко перекатившись по мокрой белесой траве, она подлетела к еще не пришедшему в себя оглушенному и контуженому мерину мага и со всей мочи дернула панически вцепившегося в седло старика за рукав. — СЛАЗЬ!!!

Специально или нет Адалет не стал тратить силы на такую хлопотную процедуру, как спешивание, она понять не успела, потому что сипящий нечто неразборчивое оцепеневший от только что пережитой вольтижировки служитель оккульта внезапно подался и мягко, но споро повалился в ее неподготовленные объятия.

Чтобы не сказать, ей на голову.

Не успей она увернуться — и сто двадцать килограммов волшебника придавили бы ее к сырой земле-матушке и обездвижили почище любой туманной твари.

Неожиданно освободившийся от седока мерин визгливо вздохнул, истерично дернул чалой башкой, встал на дыбы, поиграл пару секунд свежеподкованными копытами над их головами, но в последний момент перескочил через беспомощно отпрянувших в стороны людей и рванулся прочь.

— Сеня!.. Адалет!.. — встревожено бросились к нему Иван и Олаф, голоса приглушенно-тревожные из-под съехавших наперекосяк масок.

— Амулет… — прохрипел старик, исступленно шаря по смятой и изорванной копытами траве руками.

— Что?!.. — как испуганная кошка подскочила Серафима.

— Амулеты остались у седла!!! — прорезался голос у мага.

— ЧТО?!

Лукоморцы и конунг обернулись в сторону уносящегося топота копыт дорвавшегося до свободы волеизъявлений и перемещений табуна.

— К-кабуча-а-а… — схватился за голову дрожащими от напряжения — прошлого и будущего — руками и тоскливо просипел чародей. — А вот это — кабуча полная… и безоговорочная…

— А без них?.. — догадываясь об ответе, всё же быстро задала больной вопрос Серафима.

Олаф наклонился и бережно, но проворно поставил растерянного старика на ноги.

— Без них всё будет как вчера… — как заведенный качая головой, словно не в силах поверить в обрушившуюся на них катастрофу, тихо и обреченно прохрипел волшебник. — Надо ноги уносить… пока не поздно…

— И ноги тоже… — тонко подметила Серафима и развернулась в направлении предстоящего маневра.

— Погодите!!! Мы же забыли про Гуго!!! — в поисках пятого члена их экспедиции оглянулся назад и зашарил встревоженным взором по придорожному кустарнику и измятой траве Иванушка. — Да где же он?..

— Где-где… — быстро проделала ту же операцию и презрительно фыркнула Сенька. — Дома уже, вот где…

— Дома?.. — с трудом, будто выговаривая незнакомое слово, переспросил Иван. — Но этого не может быть!

— На что спорим? — усмехнулся презрительно Олаф. — Сколько труса ни корми…

— Он просто не успел слезть, его конь понес!..

— Нас бы кто понес…

— Тихо!.. — напрягся Адалет. — Оно… сюда летит!..

Настороженно вглядываясь в потемневший вдруг слева туман, царевна сделала шаг назад, бросила в ножны бесполезный меч, секундой ранее рефлекторно оказавшийся у нее в руке, и дернула за рукав вцепившегося в свои топоры и застывшего, как лев перед броском, отряга.

— Не выдумывай, отступаем!.. К городу — туда, направо!

— А, по-моему, туда, — неуверенно махнул Иванушка в сторону отходящей от развилки другой дороги, не спуская нервного взгляда с постепенно наливающегося чернилами края молочной мглы.

— Нет, туда! Точно! Я знак видела! «Бруно Багинотский» и стрелка!.. Быстрей, пока она нас не почуяла!.. За мной!.. — выкрикнула Серафима и первая рванулась сквозь переломанные их дезертировавшими скакунами кусты.

Не раздумывая больше и не пререкаясь, Иван подобрал полы плаща, Олаф — возмущенно возопившего Адалета, и все бросились бежать.

Кусты, придорожные знаки, указатели, щиты, расписывающие прелести развлекательно-завлекательных заведений в городе, то и дело начинали материализовываться из тумана с пугающей неожиданностью, и, не успев толком затвердеть, так же быстро таяли в густых клубах холодной обволакивающей водяной взвеси.

Объятый туманом, ландшафт приобретал призрачно-потусторонний вид, словно из другой вселенной, загробного мира или чьего-то кошмара вырезали кусок и нахлобучили им на головы.

«Может, вовсе мы никуда не бежим, а просто стоим на месте, а все эти живущие своей жизнью предметы выскакивают на нас поглазеть, или проносятся мимо в своей оголтелой гонке, даже не замечая пришельцев?..» — отстраненно подумал Иван, и тут же споткнулся, коротко наподдав коленками по мостовой, вскочил и бросился во весь дух за смутно маячащими впереди спинами.

В ушах свистел влажный промозглый ветер.

Под ногами глухо звенела почти невидимая мостовая.

Свистит — значит бежим…

Звенит — значит не сбились…

Минут через пять спурта ведущая гонку Серафима резко остановилась.

— Ото…рвались?.. — сравнялся с ней, выронил мага и переломился пополам, задыхаясь под бесчисленными слоями плотной ткани и местной мумифицированной растительности, огромный воин.

— Н-нет… — неохотно процедила царевна, перестав на минуту хватать пропитанный духовитыми стариковыми травами воздух ртом под флюидо-, миазмо-, а заодно и воздухонепроницаемой маской. — Дорога…

— Кончилась? — сдвинул свою маску с облюбованного ей левого глаза и встревожился Иванушка.

— Нет… Пока… Но она… какая-то не такая… стала… Неровная… грязная…

— Свернули не туда? — предположил маг.

— Никуда мы не сворачивали.

— Значит?..

— Но ты же говорила!.. — выпрямился и возмущенно упер руки в боки отряг.

— Там написано было!.. — яростно принялась оправдываться царевна. — «Бруно Багинотский»!.. Наш постоялый двор!.. И стрелка — «идите туда»!..

— Какая же это всё-таки обуза — уметь читать… — смягчился вдруг и сочувствующе качнул патлатой головой Олаф.

— Ничего, ничего, молодые люди, — заботливо протирая руками посох от налипшей грязи и травы, примирительно проговорил Адалет. — Главное — оно осталось позади. А мы сейчас сориентируемся по карте, срежем угол, если надо, и через считанные минуты… сто двадцать — сто восемьдесят, не больше, будем… будем…

Оставив в покое посох, волшебник захлопал себя по карманам, но, не обнаружив желаемого, вопросительно оглянул спутников.

— Кстати, у меня карты нет. У кого?..

— У моего коня, — нехотя признался Иван.

— Хм… — только и смог проговорить отряг.

— Я так понимаю, что просвещенное человечество снова смотрит в мою сторону в поисках руководства? — не скрывая маленького, но ощутимого самодовольства, усмехнулся чародей. — Что бы вы без меня делали, молодежь… Ума не приложу. Ну, да ничего. Сейчас организу… ем… ком…пас…

Туман вокруг них заколыхался внезапно, завертел клубами, и стал медленно наполняться ядовитым холодом.

Люди вскинулись, бесполезная сталь наготове, и закрутились лихорадочно по сторонам, бесплодно силясь пронзить настороженным взором непроницаемую белую мглу.

— Она где-то здесь!..

— Догнала, гада…

— Как успела?..

— Куда бежать?

— Вперед?

— Как бы не к ней в лапы…

— В щупальца.

— Еще лучше…

— К-кабуча… — скрипнул зубами Адалет, забормотал что-то торопливо, взмахнул посохом, как косой…

Окружающий их туман отпрянул на несколько мгновений, обнажая выщербленную мостовую, разросшиеся вольготно придорожные кусты с проклевывающимися острыми зелеными листиками, покосившийся указатель «Бруно Багинотский — сто метров», гладкие отвесные скалы справа, и черное, будто воплощение полночи, громадное аморфное пятно метрах в тридцати к северу, неторопливо скользящее вдоль дороги в их сторону.

— БЕЖИМ!!!

Впрочем, на этот раз Сенькиной команды не понадобилось — не дожидаясь выстрела стартового лука, и стар и млад сорвался с места и кинулся прочь с дороги, с оглушительным треском и комментариями ломясь через неуступчивую растительность.

Опомнившись, что его больше ничто не удерживает, туман влажно вздохнул за их спинами и с облегчением сомкнулся, скрывая следы.

— Держимся вместе!!! — проорал отряг. — Голос подавайте!!! Волхв со мной!!!

— Рядом!!!.. — выкрикнула царевна.

— Здесь!!!.. — отозвался Иван.

— Тут мы!!!.. — гаркнул Олаф.

— Рядом!..

— Здесь!..

— Тут мы!..

— Рядом!..

— Зде…

ПЛЮХ!!!!!!!!

— …Якорный бабай!!! Здесь вода!!!..

— Тут… что?!

— Сеня, ты где?! Я не вижу никакой воды!!!

— Я тоже не вижу!!!

— Опять, наверное, этот хелов ручей?!

— Да где?!..

— ЗДЕСЬ!!!

И вдруг туман как по мановению невидимой руки — или щупальца, что скорее — рассеялся, образуя жидкую мутноватую проплешину, и Иванушка, перед тем, как опустить занесенную ногу, успел увидеть невысокий обрыв, грязно-бурую холодную воду под ним, и пытающуюся бежать по скользкому донному илу в зарослях прошлогоднего камыша супругу, по грудь в воде.

— Ай!!!.. — только и успел сказать Иван, прежде чем с оглушительным плеском составил ей компанию.

— СЗАДИ!!! — проревел откуда-то справа и издалека Олаф, и на том месте, где только что стоял царевич, зависла, алчно шевеля мириадами дрожащих мерзких нитевидных отростков, словно ощупывая запахи, бесформенная черная масса.

Уловив, наконец, что-то, доступное только ей, тень тумана удовлетворенно заколыхалась и вальяжно стала снижаться вдоль глинистого склона обрыва.

— К-кабуча!!!.. — взвыл Адалет, и из посоха его огненной кометой вырвался и устремился в одуловатое смоляное брюхо ужасный, но бесполезный комок пламени.

— Ныряй!!!..

Вложив в отчаянное стремление достигнуть вперед монстра выскочившего со дна поплавком Иванушки все силы, Серафима оттолкнулась ногами от податливых стеблей рогоза и щукой устремилась к нему.

— Ныряй!!!

Отчаянно сдвинув прилипшую маску обратно на глаза, царевич едва успел глотнуть напоенного гнилостными миазмами воздуха, как над его головой уже зависли и сладострастно заколыхались в предвкушении пиршества гибкие черные нити.

Яростно вопя что-то отчаянное и неразборчивое, Сенька врезалась в него, повалила обратно в воду с чудовищным фонтаном из грязи и брызг, и поволокла по дну прочь от страшного места.

Монстр вздрогнул всей тушей, словно в него плеснули раскаленной лавой, подскочил метров на пять, исступленно тряся щупальцами, которых коснулась вода, и завис, будто непосильно озадаченный, недоуменно ощупывая полупрозрачный воздух своими чуткими датчиками в поисках следов внезапно и необъяснимо ускользнувшей добычи.

— А получи тварюга в глотку!!!

— Хель и преисподняя!!!..

Второй, третий, четвертый горящие шары один за другим врезались и прошили насквозь грузную тушу засомневавшейся тени, и она дрогнула.

Тяжко вздохнув, тварь поджала гибкие нити и медлительно, словно неохотно заскользила вдоль покрытого чахлой майской растительностью берега по направлению к обидчикам.

Те не стали дожидаться справедливого возмездия.

Взвалив не прекращающего прицельный беглый огонь волшебника на плечо и выхватив топор номер семь, отряг бросился в туман как в омут, не разбирая дороги и преград.

Низкий неуклюжий заборчик был втоптан в грязь и даже не замечен. Оставленная хозяином растяпа-тачка отлетела в грядки клубники от просвистевшего у самых ручек сапога. Куча зазевавшихся корзин были сметены с пути в мгновение ока. Грузный стог сена, не успевший отпрыгнуть, был немилосердно сворочен и опрокинут на рыхлый бок. Замешкавшаяся телега срочно перевернулась на днище и подняла вверх все четыре колеса, показывая, что сдается. Ошметки влажной земли и травы вылетали из-под сапог конунга как из-под копыт.

Черная разбухшая тварь, поджав щупальца, скользила за ними по воздуху как по льду — бесшумно, неумолимо и не отставая.

— Быстрее, быстрее, быстрее!!!.. — то и дело выкрикивал чародей, колотя необъятную спину одной рукой и вводя поправки на скорость, неровности местности и меридианные флуктуации оккультного континиума другой, прежде чем выпустить в преследователя очередной комок жидкого пламени.

Еще один поверженный стог, а за ним и соседний дровяник вспыхнули багровым огнем от снаряда импровизированной тачанки, и монстр испуганно шарахнулся вбок и вверх, на мгновение теряя ход и ориентацию.

От жара гигантского костра ли, от близости ли твари туман чуть рассеялся, и Олаф, радостно подпрыгнув, отчаянно рванул вперед.

— Там… дом!.. — хрипло выдохнул он сквозь удушающе-душную маску и утроил скорость, выкладываясь до последней калории энергии, запасенной за почти восемнадцать лет суровой северной жизни.

Маленький неказистый домишко пастуха выступил из белесой мути и показался теряющим силы и надежду беглецам неприступной крепостью.

В мгновение ока влетел рыжий воин во двор, вихрем вознесся по неровным каменным ступенькам на затоптанное крыльцо и, согнувшись едва не вдвое, нырнул в открытую настежь дверь.

Адалет ошеломленным мячиком отлетел на кушетку, топор — к печке, а сам отряг легким манием руки грохнул дверью, припер ее ногой, и лихорадочно зашарил вокруг в поисках засова.

Посох мага высверкнул голубым, и все ставни и рамы захлопнулись одновременно с резким стуком, как створки испуганного моллюска.

С протяжным грохотом поднимаемого крепостного моста в скобы вошел засов.

— Ну… вот мы… и в безопасности… — ухмыляясь во весь рот, как тыква на Хэллоуин, опустился конунг на корточки и в изнеможении привалился к стене. — Пойди-ка… возьми нас теперь… хелово отродье…

В приютивших их стенах воцарилась полная тьма, изредка лишь нарушаемая сторожко пробегающими по набалдашнику посоха юркими синими огоньками.

— Пойдет и возьмет, помяни мое слово, дай только время… — кислый взгляд чародея загасил вспыхнувший было костер радости отряга, как ведро воды. — Если раньше тут с голоду не преставимся…

— Да ты чего, волхв! — снова сделал попытку приободриться юный конунг. — Тут же люди жили, ведь ели же они чего-то! Сейчас поищем… Посвети-ка!

С легкостью, будто и не было бесконечного кросса в противогазах по пересеченной местности, Олаф вскочил на ноги и при неохотно засиявшем тускло-желтом свете посоха сунул нос сначала в буфет, потом в ларь.

Доклад последовал скоро.

— Да тут еды всякой — на неделю хватит! Если экономить — на две! — довольно сообщил он, поворачивая к магу-хранителю удовлетворенно жующую физиономию.

— А потом? — ядовито полюбопытствовал старик.

— Потом?..

Физиономия застыла на полужевке и стала медленно вытягиваться.

— В смысле — потом?.. Как это — потом?..

— Потом — это через две недели, — услужливо сообщил Аладет.

Олаф попробовал проглотить недожеванное, не сумел, и с отвращением выплюнул в печку-плиту, подняв тучу золы.

Брезгливо поморщившись, маг щелкнул пальцами, и дверца плиты захлопнулась с укоризненным чугунным лязгом.

Воин сего демарша, казалось, не заметил.

— А разве… ты ничего не можешь придумать? — облизав сухие губы пересохшим языком, через несколько минут проговорил он.

Адалет возмущенно приосанился, выпятил пухлую грудь и вздернул торчащую из-под маски встрепанную бороду к утонувшему во тьме потолку.

— Естественно, могу! Что за нелепый вопрос! Могу!!!

— Ну, так что же тогда?!..

— А то, вьюноша бледный, — язвительно прищурился волшебник, — что всё, что я могу придумать, делится на две категории. Первая — то, что нужно реализовывать вчетвером как минимум. Я имею в виду систему амулетов. И вторая — то, на что у меня не хватает подручных материалов или инструментов. Еще вопросы есть?

Олаф, не будучи сильным ни в риторике, ни в экзистенционализме (Это только Иван на его месте сперва уточнил бы: «Это вопрос экзистенциальный или риторический?».), честно задумался.

— А, может, она повисит там — повисит, проголодается, и уйдет? — выдал еще один вариант развития событий он.

— Выглядывай, поглядывай, — раздраженно дернул плечом маг.

Рыжий парень снова серьезно обдумал сказанное, и от предложения отказался.

Нахмурившись и напряженно поджав губы, он вернул на место топор, со вздохом опустился на голые доски кушетки, подпер квадратный подбородок ладонью размером с пирожковую тарелку и погрузился в невеселое раздумье.

Взяв с готовностью отозвавшийся на прикосновение хозяина лиловым светом посох за середину обеими руками, Адалет медленно обошел по периметру их убогое убежище.

— Теперь мы узнаем немедленно, если оно попытается проникнуть сквозь щели, — угрюмо промолвил волшебник, утомленно присаживаясь рядом с конунгом.

— И это радует, — кивнул тот.

Старик подозрительно покосился на товарища по заключению, но, не обнаружив насмешки, слегка расслабился, тяжело навалился на прикрытую блеклым домотканым ковриком холодную каменную стену и прикрыл глаза.

Две недели пошли.

— А как мы узнаем, что оно всё еще снаружи? — помолчав минут десять из отпущенных двадцати тысяч ста шестидесяти, сформулировал, в конце концов, по-новому не дававший покоя старый вопрос Олаф.

Чародей сердито фыркнул из-под маски.

— Хорошо, специально для маловерных. Показываю.

Он недовольно поднялся, положил посох на воздух — трюк старый, но не перестающий изумлять и восхищать не избалованного лицезрением магии и магов отряга больше, чем любые иные чудеса волшебства вместе взятые — и сделал руками несколько несложных пассов.

— Посох будет перемещаться по комнате вокруг печки в поисках твари за стеной. Обнаружив, остановится. Набалдашник укажет на нее. Смотри, — ворчливо буркнул он, и с видом профессора, принимающего в пятнадцатый раз один и тот же зачет у двоечника, скрестил на груди пухлые ручки и демонстративно-рассеянно отвернулся.

Деликатное покашливание привлекло его внимание и заставило скосить глаза на молодого воина.

— А…Адалет… По-моему, ты… э-э-э… опять перепутал набалдашник с наконечником.

— Что?! — возмущенно взвился маг. — Опять?! Что значит — опять?!..

— Ну… в прошлый раз… ты…

— То было в прошлый! А это — сейчас! За кого ты меня принимаешь?! За старого, выжившего из ума склеротика?!

Простодушный Олаф хотел было ответить, но поглядел внимательно на чародея и вовремя прикусил язык.

Вместо этого он примирительно пожал плечами и ткнул пальцем в посох с таким видом, будто указывал на первоисточник всех бед на Белом Свете.

Посох уверенно висел в воздухе.

И набалдашник его не менее, а то и более уверенно, показывал на печь.

Забыв обижаться, волшебник открыл рот и вытаращил глаза.

— Эт-то еще что за ерун…

В комнатке вдруг резко повеяло холодом, погребом, и пахнУло гнилью.

Из щелей дверцы потянулись-полились, принюхиваясь и поглаживая воздух, тонкие черные гибкие струйки.

Сантиметровый чугун дрогнул и стал покрываться трещинами.

— БЕЖИМ!!! — взревели оба человека в голос.

Топор отряга и огненный заряд мага ударили в дверь одновременно.

Снося обугленные дымящиеся останки дубовых досок плечами, Олаф выскочил на улицу первым, за ним, отставая всего на шаг — чародей.

— Отойди подальше!!! — взревел Адалет, направил в сторону исковерканных обломков злосчастной двери свое оружие, и огненный мячик кометой вылетел из набалдашника, словно только этого и ждал.

— В сторону!!! — снова проорал старик, сместил прицел, и второй сгусток яростно плюющегося пламени ударил в крытую серой соломой крышу.

— Думаешь, поможет? — презрев все рекомендации — как мага, так и здравого смысла, зловеще поигрывая желваками и топорами и буровя синим, как все ледники его родины, взором занявшийся интерьер, рядом с Адалетом встал Олаф.

— Бежим, идиот!!!.. — рявкнул волшебник, вцепился в рукав отряга, надеясь увлечь его отсюда, но было поздно.

Словно в не изобретенной пока замедленной съемке пылающая крыша домика плавно приподнялась метров на десять, и вихрем разлетелась на огненную пыль и мириады искр.

Вслед за ней в разные стороны брызнули алеющими булыжниками стены.

— Ложись!!!..

Так и не разобравшись, кто первым выкрикнул сей полезный, но несколько запоздалый совет, оба человека бросились лицом на землю, прикрыли руками самое дорогое (Адалет — посох, Олаф — топоры), и замерли в неуютном ожидании прилета раскаленной каменюки по голове.

Жар от горящего дома, вернее, того, что от него еще оставалось, заставил их скрипнуть зубами, сбить дымок с тлеющих волос на макушках и задом-задом начать отползание, быстро переросшее в более традиционное отступление, а потом и отбегание.

— Гори-гори ясно, чтобы не погасло, — размазывая рукавом ровным слоем грязь по лбу и волосам над маской, еще не уверенно, но уже почти весело пропел Адалет.

— Кто к нам из печки придет, от печки и погибнет, — сурово приговорил юный конунг и бережно принялся рассовывать топоры по чехлам. — Ишь, как палит-то… Даже туман разогнало.

— Скоро туман разгонится сам, — оглядывая разрушения и повреждения, причиненные его новому балахону валянием в грязи под дождем из горящего мусора и добродушно похмыкивая, проговорил маг-хранитель. — Это существо — прелюбопытное, согласись, с точки зрения монстрологии и связанных с ней наук — вырабатывало его. Не будет твари тумана — хорошая погода установится над… э-э-э-э… э-этой страной, не успеешь и глазом моргнуть.

— Это она, дура, удачно в печку залезла, — растягивая отвыкшие губы в кривоватой ухмылке, проговорил отряг.

— Вот тебе, заодно, и ответ на вопрос, что она будет делать, когда проголодается, — хитро прищурился маг.

— Не знаю, что там ваша… мастрология… говорит про ее начинку, а только мозгов у нее нет, это теперь веслу понятно, — подытожил Олаф с видом ведущего туманного твареведа Белого Света и решительно отвернулся. — Пойдем. Надо лукоморцев искать. Поди, уже в гостинице сидят, сушатся, мясо с картошкой жареной наворачивают…

— Пойдем, — при мысли о мясе с жареной картошкой моментально согласился Адалет.

Кострище за их спинами стремительно догорало — камень, что ни говори, материал не горючий, а скудной пастушеской обстановки и на минуту хорошего фейерверка было маловато.

Оглушительно пощелкивая, будто пастушескими бичами, быстро остывали чудом оставшиеся на месте закопченные булыжники фундамента.

Черно-алым одиноким перстом вопиющего в пустыне в мутное небо вздымалась громоздкая и грузная печная труба.

— Гляди-ка ты, уцелела, — оглянувшись, рассеянно заметил отряг. — Хороший мастер клал… на хорошее дело. Ни дна ей, ни покрышки.

Имея в виду сейчас, конечно, не трубу, а то, что в ней сдохло, Олаф сосредоточенно сорвал и выбросил маску, сплюнул себе под ноги, сдвинул шлем на затылок и зашагал прочь.

— Хороший… — меланхолично согласился маг, вспомнил про картошку, ускорил шаг, и вдруг остановился, словно наткнувшись на другую хорошо сложенную печку.

— Что случилось? — с недоумением оглянулся на старика конунг.

— Вероятность, конечно, ничтожна, но если… — медленно обернулся и начал было говорить чародей, как вдруг печь задрожала, камни ее посыпались, будто не скрепленные надежным раствором, а сложенные как попало друг на друга, и на месте выстоявшей в горячем хеле магического пламени печки не осталось ничего…

Ничего, кроме неспешно расширяющегося и обрастающего черными гибкими нитями сгустка мутноватой тьмы.

— К-кабуча… Кабуча бука мача чучундло…

Маг лихорадочно оглянулся в поисках какой-нибудь еще неприступной избушки поблизости, но кроме догорающего дровяника и кривоватого навеса для сена других строений бедный пастух завести не успел.

— Бежим!!! — выкрикнул маг.

Отряг всё понял правильно, подхватил чародея подмышки, закинул на плечо, отмахал в мгновение ока несколько метров… и встал.

— Маска!!!..

— Сейчас!!!.. — вскинул посох Адалет и левитировал в свою вытянутую руку отброшенный минуту назад в куст прошлогодней лебеды ставший вдруг жизненно необходимым кусок черной ткани.

Вернее, в то место, где только что его вытянутая рука находилась.

Потому что, не расслышав или недопоняв своего седока, ражий воин яростно выкрикнул: «Успеем!..» и развернулся, чтобы забрать повязку самостоятельно.

Первое, что бросилось ему в глаза, был тот самый кусок грязной прожженной материи.

От неожиданности конунг выпустил Адалета, схватился за топор, покачнулся, оступился, нога его угодила в выбоину на дорожке…

Когда секунду спустя Олаф вскочил на ноги, воинственно скаля зубы и размахивая топором, туманная тварь была уже метрах в пятнадцати от них.

Не спуская кровожадно горящего взгляда с надвигающейся тени, отряг наугад выбросил руку в сторону волшебника, схватил его за шкирку…

И тут запах гнилого болота и промозглого холода ударил ему в ноздри.

— Ада…

Окончание имени мага и звон и грохот падающего тяжеловооруженного тела слились в один звук.

— Проклятье!!!.. — взревел чародей, вскинул посох и принялся неистово посылать в рыхлое колышущееся брюхо цвета сажи один пылающий заряд за другим.

Чудовище передернулось, словно от отвращения или раздражения, слегка замедлило ход, но не остановилось: похоже, огонь, даже волшебный, мешал ей не больше, чем пауты человеку.

Но что тогда?!..

И вдруг чародей ахнул.

Вода!!!

Как оно шарахнулось от воды, когда лукоморцы свалились в ручей!!!..

— К-кабуча!.. — отчаянно выкрикнул маг и вскочил, рыча сквозь зубы слова древнего заклинания четырех стихий — единственного, содержащего воду и пришедшего на ум в такой миг.

Посох послушно отозвался мощной и точной струей огня, потом воды, затем — к отчаянию мага — воздуха, песка, и снова огня и воды. Чудовище вздрогнуло, будто от боли, взмахнуло панически щупальцами, словно пытаясь защититься, попятилось назад…

— Ага, получи, кабу…

И вдруг туманный монстр с нежданным проворством метнулся вбок, с легкостью обходя торжествующего почти победу чародея с его импровизированным пескоструйным огнеметным водометом, свирепо вытянул щупальца, как копья, и бросился в атаку.

— А-а-а-а-а!!!.. — подскочил маг, хлещущий песком посох наперевес, заслоняя собой неподвижно глядящего в затянутое туманом небо рыжего парня. — К-кабуча!!!!!..

И тут…

— ЛОВИ!!!!!!

И под ногами, пригвоздив разодранный и обвисший подол балахона, в грязь вонзилась стрела.

К которой был накрепко привязан амулет.

Его амулет.

Не разбираясь в тонкостях доставки и ассортимента, чародей как безумный схватил трясущимися пальцами наделенный магической силой камень вместе со снарядом, вскинул над головой и хриплым срывающимся голосом исступленно проорал ключевые слова заготовленного вчера ночью заклинания.

— …Тамам!!!!!!!.. — выкрикнул он в то мгновение, когда черные струящиеся нити коснулись его груди, и ослепительно-белая невесомая огненная сеть неожиданно вспыхнула в воздухе, прочерчивая в тумане снежно-жгучие линии, протянулась от его засиявшего алым амулета направо и налево, к другим таким же волшебным камням, и обрушилась гильотиной на замершую в испуге и недоумении обрюзгшую смрадную тучу, рассекая ее, дробя, деля на мелкие кусочки, на осколки, на черную, мерзкую зловонную пыль.

— Ур-ра-а-а-а-а-а-а!!! — грянул из-за оседающего черного облака громовой клич победы, и Адалет сквозь прищуренные, слезящиеся от вони и гари глаза увидел Ивана, неугомонную супругу его, и…

— А этого-то друга ситного вы откуда взяли?!

Осторожно обходя отвратительное черное пятно на так и не успевшей отрасти весенней траве, к чародею и неподвижному отрягу быстро стали пробираться с трех разных сторон — как он и учил утром — лукоморцы и их проводник.

— Это не мы его, это он нас… взял, — улыбаясь, как сто вамаяссьских дипломатов, Иванушка обнял смущенного и заробевшего багинотца.

— Вылезли мы из воды, глядим — горит что-то в тумане. Мы, естественно, сразу туда. И тут слышим — за спиной вроде копыта стучат по земле. Оборачиваемся — витязь наш багинотский во весь опор как на пожар несется, — подхватила историю Сенька.

— Да я не «как»… я на пожар и несся… Думал, это вы там чего подожгли… Иначе как бы я вас в такой мгле отыскал…

— Правильно думал, — одобрительно кивнул чародей, на минуту отрываясь от осмотра недвижимой, но всё понимающей двухметровой фигуры у самой границы смрадного пятна. — Видимых мне повреждений нет, в сознании… Замечательно. Вывезем на чистый воздух, и всё пройдет за десять минут. Держись, парень, не дрейфь.

Олаф с трудом поднял и снова опустил потемневшие от отравы и напряжения веки, охотно соглашаясь не дрейфить и держаться.

Лукоморцы возрадовались.

Удовлетворенный, Адалет снова перевел взгляд на Гуго.

— А куда ты, мил человек, от нас тогда подевался? Мы уж подумали… чего не того?..

Проводник покраснел и потупился.

— Я… меня лошадь понесла… А потом… потом я нечаянно оказался рядом с мерином его премудрия… и увидел, что мешочек с амулетами остался у седла… и… и…

— И он подумал, что его нужно немедленно доставить нам, — почти с родительской гордостью закончил, сияя, за окончательно стушевавшегося паренька Иван.

— А чего ж ты его вместе с конем-то приволок? Отвязал бы, и дело с концом, — заметив у навеса привязанного рядом с лошадью Гуго мерина, подивился маг.

Воцарилась неожиданная тишина.

Наконец, багинотец еле слышно выдавил:

— У меня… р-руки… т-тряслись…

— Ну, герой!..

Дружный гогот огласил окрестности пастушьего дворика.

И громче всех хохотал сам проводник.

Отсмеявшись всласть, словно переплавив, перетопив всё нервное напряжение и страхи утра, люди стали собираться в обратный путь.

Кони были отвязаны, и беглому мерину, как самому крепкому из двоих, к его вящему неудовольствию, был доверен всё еще неподвижный, но уже вовсю ухмыляющийся и моргающий конунг.

На лошадь багинотца были навьючены топоры, мечи и плащи, и мирная флегматичная кобыла сразу обрела вид воинственный и пугающий.

— Ну, двинулись, ребятушки, — снимая, наконец, с лица надоевшую маску, удовлетворенно проговорил волшебник. — Дивиденды получим, переоденемся, пообедаем — и вперед. Что-то мы с вами подзадержались тут, не находите?

Ребятушки находили, и хоть после переодевания и обеда в глубине души они не возражали бы и против отдыха, но спорить с магом-хранителем никто не стал.

Время не ждало.

Осторожно ступая по изрытой огненными мячами земле, кони и люди двинулись на северо-восток под чутким руководством улыбающегося как отсутствующее сейчас солнышко багинотца.

— Это вы на самый дальний выгон попали, в хозяйство дядюшки Бруно, — с удовольствием принялся объяснять победителям тени тумана оживший проводник.

— Багинотского? — рефлекторно уточнила Серафима.

— Нет, что вы! — рассмеялся Гуго. — Дядюшки Бруно — пастуха. Он весельчак у нас. Не поленился, сам указателей наделал, стрелок — «К Бруно Багинотскому». Чинуши, конечно, визжали по этому поводу как поросята недорезанные, но ведь не поспоришь! Бруно — его имя, живет он в Багиноте, значит, куда ни кинь — везде Бруно Багинотский выходит! Единственное, на что они смогли его убедить — это поставить кавычки.

— Я бы таких весельчаков… — почти шутливо пробормотала царевна, но тут же сочувственно хмыкнула. — Знал бы он, что накликанные его вывеской гости сделают с его же избушкой, зарекся бы шутить.

— Он-то? — долговязый паренек покачал головой. — Не-а. Он не зарекся бы. Он у нас такой.

Иван улыбнулся благодушно — то ли настойчивости неизвестного пастуха, то ли своим мыслям, поглазел по сторонам, задрал голову и принялся придирчиво изучать потолок из молочной мути над головой.

— Что там? — полюбопытствовала Сенька и, не дожидаясь ответа, подключилась к созерцанию невидимого неба.

— Смотрю, не пропадает ли уже туман, — не опуская головы, гордо пояснил супруг.

— Не думаю, что это случится так скоро, — как бы дивясь нетерпению молодежи, качнул растрепанной седой головой ветеран оккультных наук. — Туман обязательно рассеется, но как обычное явление природы, то есть, под напором естественных факторов, таких, как солнечный свет, дождь, ветер…

— А, по-моему, — увлеклась выглядыванием перемен в погоде Западного Багинота и Серафима, — он уже стал чуть пореже. Вон там, справа.

— И слева! — радостно присоединился к самозваным метеорологам Гуго.

— И сзади!.. — с радостным удивлением подметил Иванушка.

Недовольный таким фривольным поведением местной погоды, Адалет критически оглядел упомянутые направления и был вынужден согласиться.

— Хм… — сурово сдвинул лохматые брови и сдержанно проговорил он. — Сдается мне, что на этот раз вы не ошибаетесь.

— И весной снова запахло! — упоенно потянул носом и развел руками багинотец, словно собираясь заключить в восторженные объятья всех и всё вокруг.

— Землей!..

— Травой!..

— Болотом!..

— Что?..

— Б-болотом…

— Еще один шутник?!

— Н-нет, что вы!..

— А, может, тут поблизости?..

— В Б-багиноте… н-нет… б-болот.

Вся веселость отряда пропала вмиг. Багинотские выпасы, милые и дружелюбные еще секунду назад, в один момент превратились в укрепрайон, занятый превосходящими силами смертельно опасного противника. Толща как будто редеющего тумана — в неприступные крепостные стены. Безобидные запахи — в предвестники беды.

Руки сами по себе потянулись к маскам и оружию, ноги прибавили шаг, головы закрутились как волчки, силясь пронзить молочно-белую пелену настороженными взглядами…

Но всё было тихо.

— Болотом! — не выдержал, наконец, и гневно фыркнул Адалет, с опаской опуская посох. — Болотом!.. Надо же такое придумать!

— Ох уж этот мне… храбрец-удалец… — глухо просипел со своего скакуна Олаф. — Тени своей боится…

— И не своей, а туманной… И не придумал это я, а мне так показалось!.. — смущенно принялся оправдываться нескладный паренек.

— Мне тоже так показалось. Вроде бы, — лояльно заявил Иванушка, тем не менее не спуская ока с замершей, будто в ожидании чего-то, стены тумана.

— Я… обратила внимание… — поборов сомнения, проговорила Сенька, — что перед появлением твари туман как будто редеет…

— Но мы же ее!.. — воскликнул было Иван, но тут же оглянулся на волшебника. — Мы же ее?..

— Совершенно точно, — авторитетно кивнул тот. — Точнее быть не может. Сеть Агграндара — заклинание в борьбе с ними безотказное.

— А, может, мы ее не?.. — постоянно и нервно оглядываясь через левое плечо, словно ожидая, что по какой-то неведомой причине именно оттуда вот-вот появится нечто неопределенно-немыслимое и туманно-жуткое, задал вопрос Гуго.

— Мы ее да, — за чародея ответила Сенька.

— А, кстати, кто такой Агграндар? — тут же поинтересовался царевич, искренне считающий, что при пополнении запаса знаний нет такого понятия, как «не время».

Глаза старого мага увлажнились.

— Агграндар, ребятки, это единственный человек, побывавший на острове Тумана, родине теней, описавший их повадки и среду существования, и вернувшийся живым. Великий был путешественник и исследователь, Юлиаус Агграндар… великий ученый… великий маг…

Серафима забыла выглядывать призрачную угрозу, споткнулась и прикусила язык.

Если Адалет кого-то, кроме себя, называет великим магом, это значит… это значит…

Что это могло бы значить такого эпохального, головокружительного и невероятного, измыслить она не успела, потому что ее супруг, или придумавший такое значение раньше ее, или полностью проигнорировавший сей любопытный момент, уже дотошно продолжал допрос.

— А почему «был»? Разве он умер?

Старик задумался.

— Может, и умер. Может, нет. Может, в своих путешествиях он обнаружил какое-нибудь место, воплощение его представления о парадизе на земле, и остался там… Но следы его из нашего тесного мирка теряются лет… э-э-э-э-э… много лет назад, ребятки. А жаль. Знавал я его. Башковитый был чародей… башковитый…

— А, может, она… ну, тень то есть… размножилась?.. — не унимался изобретательный на гипотетические несчастья багинотец.

Маг торжествующе усмехнулся.

— Чтобы ей размножиться хотя бы надвое, надо год как минимум. Дальше идет банальная математическая прогрессия. Правило Агграндара. А ваш туман вы в первый раз когда заметили?

Проводник примолк на несколько секунд, сравнивая так и сяк предложенные промежутки времени.

Икс равен игреку никак не получался.

— Так выходит, ваше п-премудрие, что второй болот… то есть, туманной твари в Багиноте абсолютно точно, точно-преточно, точно-точно-преточно быть не может? — на всякий случай, всё же уточнил он.

— Ох, нелегкая это работа — из болота тащить Багинота… — закатила глаза и мученически вздохнула Серафима. — Тебе ж сказали — нетути! Сдохла! Скопытилась! Сыграла в ящик! Закрючилась! Тютю ляля, бяки съели!.. Ну, как тебе еще объяснить? Кого, по-твоему, на ваших фермах разводили — свиней, баранов или туманных тварей? Угадай с трех раз!

— Т-тв… то есть, свиней и баранов, конечно… — не веря самому себе, всё же выдавил их проводник.

— Ну, вот, видишь! — с демонстративным облегчением выдохнула Серафима. — Ну, уж эти мне витязи багинотские…

Гуго сделал слабую попытку улыбнуться, не смог, виновато пожал плечами, опустил глаза и пристыженно ускорил шаг.

— Сень, ну зачем ты так с ним… — укоризненно склонился к ушку супруги Иван. — Сама-то давно ли за меч от слова «болото» хваталась?

— Схватишься тут… когда пугают всякие… — скривилась и неохотно признала правоту мужа она. — И вообще. Надоел мне этот Багинот хуже перловой каши. Жду-не дождусь, когда уже дальше отправимся. Погода, вроде, с утра налаживаться начала, может, Масдай согласится из своей парусины вылезти… Вернемся, гонорар сострижем, и в путь.

— А успеем… до вечера-то… вылететь?.. — с трудом повернул в их сторону голову и тут же принялся беспокоиться Олаф.

— А куда денемся? — включился в планирование старик. — По всем моим вычислениям пробыть мы тут дольше четырех часов не могли. Три часа… сорок семь минут… тридцать одну… тридцать две… тридцать три и так далее секунды. До вечера как раз…

— Три часа?.. — недоверчиво нахмурился отряг. — А, по-моему, больше… Темнеет, вон… уже…

— Темнеет?! — задетый за живое — свою способность мага чувствовать время — надулся Адалет. — Да какое это такое «темнеет»?! К твоему сведению, мы еще до обеда не до…

— Запад…

Раздраженно надувая щеки, волшебник дернул головой в указанном направлении и замер.

С запада, как и заметил Олаф, сквозь стремительно редеющий туман на них надвигалась ночь.

Продавцы наспех вылепленных фигурок великолепной четверки, шариков из бычьих пузырей, раскрашенных патриотично в цвета багинотского стяга, флажков, раскрашенных под цвет шаров, деревянных мечей и витых из прутьев посохов, надувных топоров, значков с пугающими бандитскими физиономиями героев, еле теплых пирожков, подтаявшего мороженого и горячих прохладительных напитков (Для холодных прохладительных напитков погода была несколько несоответствующей. А для примитивной заменой их горячительными не было одобрения его строгого величества) сновали по толпе, собравшейся для торжественной встречи победителей как окуни меж камышин.

Фигурки бойко расходились по одному кронеру, атрибуты героев — по два, еда — по пол-кронера за два пирожок, по столько же — за одно маленькое мороженое.

Предприимчивые предприниматели, предпринявшие предприятие, преприятно прищурившись, просчитывали предсказанные прибыли (Старинная багинотская скороговорка).

— Едут, едут!!!..

Особо глазастый мальчишка в переднем ряду ожидающих восторженно подскочил, словно пытаясь выпрыгнуть из собственных коротеньких штанишек, заполошно тыкая пальцем в заклубившийся вдруг, как пар над кастрюлей, туман.

Труппа музыкантов багинотского цирка, доселе мирно травившая анекдоты под навесом на пригорке, как один заняла положение по штатному расписанию и вскинула инструменты наизготовку.

— Едут!.. — легкой волнительной рябью прокатилось по морю не столько благодарных, сколько любопытных и падких до зрелищ и сувениров багинотцев.

— Едут! — приподнялся на своем походном раскладном троне, водруженном на компактный переносной помост Август Второй, вытягивая тонкую, закутанную в кружева, шею.

Другой команды музыкантам не потребовалось.

Краснощекий дирижер взмахнул величаво пальмообразным бунчуком со страусовыми перьями, и загрохотали, зазвенели наперебой дробной россыпью полные грома ударные, радостно заголосили трубы, взлетела певучим кружевом к пасмурному небу витая мелодия струнных…

Король торопливо выхватил из кармана скомканную шпаргалку, дунул в золотой рупор, пробормотал «раз-раз-раз» и, перекрывая плещущий задором и весельем оркестр, помпезно объявил:

— Внимание, речь!!!

Толпа погомонила еще с полминуты и неохотно притихла.

Монарх удовлетворено кивнул.

— Возлюбленный мной народ Багинота! Верные подданные мои! Сейчас вы станете свидетелями эпохального события — узреете триумфальное возвращение со славной победой над мерзким порождением тумана наших дорогих наемных воинов, могучих героев, обошедшихся нам в умопомрачительную сумму, бесстрашных и хорошо оплачиваемых защитников и спасителей багинотского образа жизни!.. Как изрек однажды по такому поводу наша ум, честь и совесть, наша гордость и отвага, короче, наше всё — Бруно Багинотский…

Увы, что имел заметить на эту тему фонтанирующий изречениями на все случаи жизни великий молчальник — кумир очень маленькой, но денежной страны, осталось неизвестным широкой публике, потому что именно в этот момент из как будто поредевшей пелены тумана сносящим с ног галопом вылетел сначала мерин Адалета с притороченным к седлу, но медленно соскальзывающим конунгом наперевес, потом сам Адалет, а за ними — Серафима и Иван. Замыкала колонну запыхавшаяся, ощетинившаяся всем арсеналом отряда кобыла с проводником, прилипшим подобно осьминогому осьмируку к ее взмыленной шее.

Глаза его были плотно закрыты.

Возлюбленные подданные ахнули и откатились предусмотрительной волной с дороги несущейся как горный обвал конно-пешей кавалькады, оставляя после себя шапки, мороженое, собак и детей.

Его же величество — в силу ли убежденной веры во всемогущество иноземцев, или по причине наследственной болезни всех монархов — инерции мышления и восприятия окружающей действительности — упрямо пытался продолжить приветственный спич.

— …Как я сказал, то есть, не я, а наш уникальный Бруно Баги…

И тут стена тумана лопнула еще раз — черной кипенью, затхлым холодом и гнилостным смрадом — и на свет божий вымахнуло нечто, по форме и консистенции больше всего напоминающее облитую смолой сахарную вату, а по размеру — дворцовый каретный сарай.

Оркестр сбился с «парада-алле» и принялся играть «какофония до-минор-галоп». Зеваки от ленивого отступления в одно мгновенье перешли к бодрому спринту (Собаки и дети — впереди с большим отрывом). Король откусил и почти успешно попробовал проглотить раструб рупора. Кабинет министров в полном составе забился под помост размером с просторную собачью будку и тут же возмущенно загомонил, пытаясь разобраться, кто чьей ногой наступил кому на чье дворянское достоинство…

— Бегите, Хель вас раздери!!!.. — долетело с мерина давно запоздалое предупреждение, не нашедшее ни единого адресата (Народ был уже далеко, министры — те, кто услышал — посчитали себя убежавшими и спасшимися, а король счел ниже своего положения прислушиваться к кому-то, висящему вверх ногами с беспородного рыжего мерина), и черная смоляная туча, трепеща плотоядно длинными щупальцами, как черная комета понеслась к месту несостоявшегося торжества, золотому помосту, жалкому, беспомощному замершему в попытке спрятаться за надкусанным рупором монарху…

Не увидев — спинами почуяв неладное, Адалет, Иван и Сенька затормозили у оркестрового навеса, оставляя глубокие борозды в утоптанной земле, развернулись и опрометью кинулись на выручку недальновидному самовлюбленному и очень глупому королю.

Усталый маг споткнулся на ходу о брошенный кем-то костыль, потерял равновесие, в последний момент был подхвачен Иванушкой, и неожиданно ощутил — сразу и всё — как долго он скакал, бродил, носился и воевал этим утром, а также сколько ему лет, и как давно он не был в отпуске, настоящем, славном, хорошем отпуске длиной лет в сто-двести…

— Быстрей!!! — яростно и непререкаемо рванула его за рукав Сенька, и старый волшебник со стоном встрепенулся, мучительно собрал в пухлый кулачок остатки воли, магии и упрямства, и вскинул посох, выпуская наугад огненный шар…

Нет, не шар.

Бледно-розовый, едва теплый клубок размером с дешевое яблоко.

Нежно свистя, сморщенный комочек цвета молодого поросенка дотянул до помоста, на излете ударился в спинку трона, повалил его и рассыпался безвредными искрами.

Дрожащие в предвкушении королевской трапезы нити сконфуженно наткнулись на позолоченное дерево, раздраженно отдернулись, и зашарили сердито в поисках пропавшего обеда.

Лукоморцы ахнули и удвоили прыть, волоча за обе руки почти не сопротивляющегося чародея к месту последнего противостояния.

— Успеем!

— Не успеем!

— Успеем!

Трон отлетел в сторону, как оторванная половинка раковины устрицы, и к бездвижному бледному венценосцу ласково протянулись тонкие щупальца.

— Не успеем!!!..

Адалет жалобно замычал, зажмурился, посох в его руках завибрировал, вспыхнул слепящим белым светом…

Дунул ветер.

Застигнутые врасплох облака на небе метнулись в разные стороны, выпуская из своего пушистого плена заскучавшее солнце…

И вдруг тварь над королем визгливо вздохнула, надулась, задрожала, стала разъезжаться на клочья, как сгнившая тряпка и, наконец, взорвалась зловонным вихрем рваных сажных хлопьев.

Замершая в отдаленной безопасности толпа вскипела овациями и, несвязно, но весело вопя, ринулась назад.

— Ура чародею!!!..

— Ура колдуну!!!..

— Ура героям!!!..

— А им-то за что?!..

— За компанию!!!..

— Да здравствует!!!..

— Победа!!!..

— Мы ее одолели!!!..

— Нет, мы!!!..

— Сам дурак!!!..

— Холодные пирожки!!!..

— Горячее мороженое!!!..

— Фигурки мага!!! Настоящие фигурки мага!!! Даром!!! За так!!! За спасибо!!! Всего за десять кронеров!!!..

И только четверка бледных от пережитого героев заметила, что белесая стена тумана в том месте, откуда выскочила и попала под солнечные лучи вторая тварь, снова необъяснимо потемнела и стала мутно-серой.

Маг-хранитель, заложив одну руку за спину и сжимая во второй подаренный каким-то торговцем от чистого сердца пирожок со сливовым повидлом (Рекламный щит с сообщением о сем бескорыстном деянии через два часа уже красовался над входом в кондитерскую: «Боевой маг-хранитель Адалет, непобедимый победитель туманных тварей, предпочитает исключительно наши сладости!»), гневно метался по опочивальне его величества, звонко топоча подкованными сапожками по мраморным плитам пола даже сквозь ковер.

Сенька, Иван и Олаф сидели у окна за накрытым столиком с золотыми гербами по белому лакированному фону и за обе щеки дегустировали дворцовую кухню (Специальное гостевое меню. Салат из весенней зелени — одуванчиков, крапивы, щавеля; жидкий вегетарианский супчик; перловая каша с пахнущей мясом сарделькой и прозрачный и бледный, как слеза ребенка, вишневый компот. За поеданием второго блюда неотрывным умильным взглядом наблюдал любимый песик короля, судя по гастрономическим предпочтениям — сардель-терьер), стараясь не смотреть в расположившееся напротив них зеркало в человеческий рост, дабы лицезрением своих замурзанных личностей не портить самим себе же аппетит.

Сам Август Второй, наряженный в шелковую ночную сорочку цвета растаявшего мороженого и такой же колпак, отлеживался от пережитого ужаса и временного паралича, в изнеможении откинувшись на взбитые, как сливки на клубнике, подушки.

— …А я говорю тебе, твое бестолковое величество, что кроме этой твари и той, что мы убили в тумане, есть еще!!! — яростно взмахнул стиснутым кулачком чародей, и повидло из надкушенной макушки испуганно брызнуло на голубой балдахин монаршьего ложа.

— Но это… но зачем… но как… но откуда они там могут взяться… — не отпуская бледную руку от сердца, смог только с четвертой попытки сформулировать вопрос правитель Багинота, — если ты всего пять минут назад говорил, что чтобы размножиться, ей нужен год?!..

— Не знаю!!! — остановился на половине шага и взъярился Адалет. — Не знаю!!! На это могут иметься тысячи причин!!!

— Назови хоть одну! — плаксиво потребовал король.

— Да хоть… хоть две!!! Во-первых, условия в вашей долине могут благоприятствовать ускоренному периоду отпочкования!!!..

— А во-вторых? — не унимался король.

— А во-вторых, их там с самого начала могло быть больше одной!

— Что?..

— Да! Именно! Потому что по универсальному закону Белого Света, где одна неприятность — там жди еще десяток!

— Так их там десять? — тупо уточнил монарх.

— Если тебе это так любопытно, сходи и посчитай, — откусил и принялся недовольно жевать оставшуюся без самого вкусного оболочку давешнего угощения волшебник. — А мы свою работу выполнили. На двести процентов. Ты просил нас уничтожить туманную тварь — получай их две…

— Но…

— …Но из нашего нечеловеческого гуманизма мы согласны взять с тебя как за одну, — закончил речь чародей, деловито затолкал остатки пирожка в рот и, остановившись оценивающим взглядом на испорченном балдахине, всё же скромно вытер руки о свой балахон.

— Но…

— День расчета — сейчас. Нам некогда. Мы торопимся.

— Но!?..

— Ну, хорошо. Может статься, на обратном пути, если ваша держава всё еще будет здесь… — быстро смилостивился под напором запачканной не только повидлом совести маг.

И хотя Адалет сказал, что надеется застать Багинот на этом же месте, совсем по иной причине, с тенями тумана ничего общего не имеющими, Август подскочил на своем одре болезни, словно вместо подушки под ним внезапно материализовалась туманная тварь, воздел трясущиеся руки горе, и жалостливо возопил:

— Да как ты можешь, лукавый чаровник?!.. В то время как… в то время где… в то время когда…

— Успокойтесь, ваше величество, премудрый Адалет так пошутил.

— Что?.. — неуклюже застыл в позе Ярославны, рыдающей на крепостной стене, и недоверчиво скосил на Ивана глаза несчастный король.

— Что?! — подавился недожеванным пирожком сам шутник.

— Я заявляю, и уверен, что моя любезная супруга и мой друг меня поддержат, что пока мы не избавим вашу страну от заразы теней тумана, мы ее не покинем, — решительно выпрямился на стуле и твердо заявил Иванушка.

— Так и скажи, что хочешь остаться здесь жить, — хмыкнула любезная супруга.

Но возражать не стала.

— Тем более что у меня теперь к ним свои счеты, — мрачно процедил Олаф, потирая расшибленный при падении с кобылы рог помятого шлема.

— Да вы что?! Мухоморов объелись?!..

Маг ускоренно прокашлялся и дал знать, что настала его очередь возмущаться.

— Вы тут с ума все посходили?! — с апломбом и пафосом, достойными лучшего применения, продолжил он. — Да?! Так так и признайтесь!!! Как вы собираетесь от них избавляться, о умопомрачительное сборище юных идиотов и идеалистов, что, впрочем, одно и то же, скажите мне, соблаговолите, сделайте милость!!!..

— Так же, как и от первой, — невозмутимо сделал запрошенную милость юный идиот-идеалист, конунг по совместительству.

— От первой?! Да нам повезло, что в то время не подоспела вторая!!! А если их было не три, а больше?! Например, четыре?!

— А в чем проблема? — недоуменно уставился на старика царевич, святая вера которого в математику и физиологию теней тумана не позволяла ему всерьез принимать гипотезу старика о более чем трех тварях, оккупировавших Багинот. — Вместо четырех амулетов вы сделаете восемь. А мы их используем как надо. Квадратом. Мы всё поняли и запомнили. Находим. Окружаем. Применяем. Это ж недолго!

— Да стоит нам один раз встать не квадратом, и амулетов не понадобится уже нисколько!!!.. — исступленно стиснул кулачки и взвился Адалет, сыпля искрами, и словно бы стал больше, угрюмей и страшнее.

В комнате на миг потемнело, мигнули свечи, пыхнул и погас камин, посыпалась штукатурка с потолка…

— …А забывать, какова наша истинная цель, вы вообще не имеете морального права! По сравнению с тем, кто нас ждет в конце пути, эти монстры — слепые котята!!!

— Ой… — король, исчерпавший еще до обеда все отпущенные на его безмятежную монаршью жизнь лимиты на страсти-мордасти, нервозно попытался спрятаться за краем натянутого одеяла.

— Успокойся, — удовлетворенный произведенным эффектом, благодушно махнул рукой волшебник. — Это от вас далеко. А когда станет близко, то всё равно понять вы ничего не успеете.

— Д-да?.. Д-да, к-конечно… Я с-спокоен… я с-совершенно сп-покоен… — как сквозь сон выдавил Август, сомнабулой опустился на подушки и могучим усилием воли снова остановил руки с одеялом на уровне подбородка. — А ч-чего мне в-волноваться… Всё п-прекрасно… всё в-великолепно… всё под к-контролем… Если эта ваша цель тут появится, то туманная тварь беспокоить нас уже не будет… Если тебя раздражает заноза, сунь руку в кипяток…

— Бруно Багинотский? — узнал руку мастера Иван.

— Он самый…

Адалет фыркнул, недовольно подхватил прислоненный к королевскому туалетному столику скипетр и сердито устремился к выходу, словно намеревался пробить вставшие на его пути двери (Впрочем, «словно» в данной ситуации можно и опустить. Если бы проворные лакеи — хранители королевской двери — не распахнули бы обе створки настежь за пять метров до его приближения, то оставаться бы им без работы до окончания восстановления дверей, косяков и стены).

— Э-э-э?.. А-а-а?.. — простер к нему руки король, жалобно протягивая вслед позабытый у прикроватной тумбочки посох.

— Но ваше премудрие… Адалет… я не понимаю… — Иванушка, даже перемещаясь почти вприпрыжку, едва успевал держаться вровень с гневно несущимся вперед по широкой багинотской улице чародеем.

— Он не понимает… Ха!.. Он не понимает!!!.. — было ему ответом.

— Я не понимаю, — не сдавался царевич, — почему бы вам не раздвинуть тучи над этим туманом, и тогда оставшаяся тварь сама превратится…

— А над островом, где они водятся, по-твоему, солнца нет?!

Иван задумался и сбился с шага.

— Есть? — ответил за него Олаф.

— Естественно!!! Но туман, выделяемый тенями, имеет магические свойства, и поэтому простым солнечным деньком его не рассеешь!!! Тем более что жди его, этого солнца, еще Гаурдак знает сколько!!!

— Ну-ну, не скромничай, — знающе усмехнулась Сенька. — Мы же все видели.

— Что вы там опять видели? — хмуро зыркнул в ее сторону Адалет.

— Как ты махнул посохом, подул ветер, и тучи раскрылись, — улыбаясь, словно выпущенное на волю солнышко, доложил рыжий парень.

— Что?..

Иван налетел на внезапно остановившегося волшебника и чуть не сбил его с ног.

— Сеня права. Мы все это видели. И весь город видел тоже, — слегка смущенно, будто сообщал о чем-то нелицеприятном, подсмотренном тайком, подтвердил Иванушка.

— Но это… это… это же было простое…

По лицу чародея прокатилась локальная война противоречивых чувств и соображений, окончившаяся, впрочем, очень быстро.

— Ах, вы об э-этом… — высокомерно задрал бороду и протянул он. — Я говорю, что если вам показалось, что это — очень простое заклинание, подумайте еще раз. Вы стали свидетелями настоящего управления стихиями, что есть узкоспециальный, остроспецифичный и жуткотрудный раздел магии. Доступен не каждому. Но, впрочем, мы сейчас про «каждого» речь и не ведем… если вы понимаете, на кого я намекаю…

Убедившись, что все совершенно точно и без единой возможности двоетолков поняли предмет его тонкого намека, старик важно продолжил:

— В любом случае, если вы предварительно не выманите туманную тварь из ее прибежища на открытое пространство, от такого трюка проку немного.

Признавая истину сказанного, друзья примолкли и приуныли.

— Значит, придется искать ее по старинке, на ощупь? — подытожила результаты их раздумий Серафима.

— Ее… — вздохнул Адалет. — Оптимистка ты, девочка…

— Откуда Серафима знает, самка там летает или самец? — обиделся за боевую подругу конунг. — Его, ее… какая в Хел горячий разница?

Чародей снова остановился, уже у самых ворот «Бруно Багинотского», и мрачно оглядел свой отряд.

— Да не его, и не ее… Их, ребятки мои… Их. Боюсь, их там осталась еще пара.

— А почему не трое, к примеру? — дотошно поинтересовалась царевна.

— Потому, — многозначительно и таинственно ответил маг. — По арифметической прогрессии.

— А-а, — понимая, что ровным счетом ничего не понимает, протянула Сенька и, философски пожав плечами, доверилась опыту чародея.

— Представляю физиономию нашего багинотскиго витязя, когда он узнает, что их там еще две штуки, и что всё надо начинать с начала, — насмешливо, но не без ноты сочувствия покривил в усмешке губы Олаф.

— А если… — осветилось вдруг идеей лицо Иванушки.

— Что?

— Сейчас дождя ведь нет. Так я подумал, а если попросить Масдая полетать над туманом? Ведь мы могли заметить третью тень сквозь его толщу сбоку. Так почему бы нам не засечь, где она… то есть, они… если вы действительно так думаете… — быстрый взгляд со слабой надеждой отрицательного ответа в сторону чародея, — засечь, где они пасутся, сверху? И мы могли бы спуститься и уничтожить ее… их.

— Да?.. — острый воодушевленный взгляд высверкнул из-под нависших седых бровей. — А я за пару-тройку часов смог бы приготовить новые амулеты… Теперь, когда я вспомнил, как это делается, вы и глазом моргнуть не успеете!.. Сделаю восемь… или даже двенадцать… Разложить по разным мешочкам… чтоб заряды не перемешивались и не перевозбуждались… Хотя, что ни говорите, я полагаю, что столько понадобится, если только мы потеряем первые четыре. Кто-нибудь из вас сходит к моему другу мастеру Хайнрику за новыми масками — про проводника не забудьте! — и часам к пяти-четырем можно будет вылетать! По-быстрому отыщем их с воздуха, нейтрализуем, и тогда до вечера…

— До вечера ни одной заразы не останется на земле этого скупердяйского государства, и мы сможем двигаться дальше! — радостно закончил за мага предложение отряг, салаты, супы и каши не переносивший принципиально.

— Так чего же мы ждем?!

Вдохновленные, вооруженные и горящие желанием поскорей разделаться с терроризирующей целую страну парой мерзких кровососов лукоморцы, конунг, Адалет и Гуго под изумленно-восхищенные взоры случившихся на ту пору во дворе багинотцев водрузились на беспрестанно ворчащего Масдая около пяти.

— Бом, бом, бом, бом, бом, бом!!! — разнесся по центру города и менее престижным его окраинам чей-то одышливый металлизированный голос.

— Шесть? — удивился Адалет не столько говорящим часам, сколько их мнению о текущем состоянии временнОго континуума. — А я был убежден…

В чем конкретно был убежден маг-хранитель, узнать не удалось, потому что часы звучно откашлялись и проорали еще раз:

— То есть, бом, бом, бом, бом, бом!!! Пять раз!!! — и добавили чуть тише, но искренне: — Раскудрявь тебя кобыла…

Тут вытаращил глаза и чародей.

— Что это за странная магия…

Гуго рассмеялся.

— Это не магия. Это Руперт-часовщик. Он обещал нашему королю закончить механизм курантов на Часовой башне к прошлому Новому году, и не успел. Так Август Второй заставил его самолично выкликать каждый час, пока тот не выполнит своего обязательства.

— А он у вас шутник, — одобрительно хмыкнул Олаф.

— Только дурак, — критически заметила Сенька.

Багинотец патриотично надулся.

— Как же он закончит этот механизм, если каждый час будет бегать из мастерской на башню? — поспешила объяснить царевна.

Проводник подумал и нехотя согласился.

— Н-да… Наверное, Бруно Багинотский изобрел бы что-нибудь получше… Только королю об этом не говорите, ладно?

— Он у вас такой обидчивый? — сочувственно полюбопытствовал Иван.

— Ага, обидчивый, — обрадованный нежданному пониманию с полуслова, энергично закивал паренек. — Если узнает, что про него кто-то что не так сказал, так обидит, так обидит — мало не покажется…

— Эй, вы там, наверху! Дальше куда?

Ковер завис над окраиной города, с набранной предусмотрительно высоты казавшегося искусной моделью дотошного архитектора, и теперь раздраженно шевелил кистями, сторожко прислушиваясь к нисходящим и восходящим воздушным потокам в поисках предвестий дождя.

— Надо лететь сначала направо… потом по кругу… облетим весь запад долины… и крест-накрест… а потом поглядим на горной дороге… и на перевале… — дрожа и едва не заикаясь от ошеломительной монументальности момента — он, простой скотник, отдает приказания говорящему ковру-самолету — Гуго богато и старательно проиллюстрировал сказанное языком мимики и жеста.

Сеньке в голову пришла тревожная мысль.

— А если туманные твари расползлись не только по эту сторону от перевала, но и в Эльгарде?

— За отдельную плату, — тут же буркнул маг и требовательно постучал Масдая по пыльной спине: — Вперед давай, не мешкай!

— Разберусь, — не остался в долгу не забывший и не простивший водное издевательство в Бюргербрюге ковер, и наперекор команде неспешно, словно тяжелая ладья по равнинной реке, тронулся по описанному маршруту.

Люди торопливо нацепили маски, рассредоточились по краям ковра, упали на животы и свесили головы вниз, буравя испытующими взорами распределенные сектора обзора.

— Выискиваем любое подозрительное пятно, тень, уплотнение, — без нужды напомнил в — надцатый раз Адалет и напряженно вперился близорукими глазами в проплывающий далеко внизу пейзаж.

Проглоченный серой мутью чуть ближе к городу, чем ему показалось в последний раз.

— Туман пошел! — возбужденно выкрикнул проводник, словно сей знаменательный факт каким-то невероятным образом мог ускользнуть от внимания остального отряда.

— Не отвлекайся, — сурово буркнул волшебник, и паренек сконфуженно примолк и сосредоточенно уставился вниз, силясь пронзить белесые клубы ищущим взглядом.

Первого монстра обнаружила Серафима.

— Вон, вон оно! — азартно выкрикнула царевна, тыкая пальцем едва ли не в самые скалы.

Иванушка присмотрелся: точно.

Там, где тошнотворные блеклые волны тумана обнимали навороченную беспорядочно груду скал, темнело и медленно перемещалось неясное расплывчатое пятно.

— Ага, одна есть! — довольно прищурился Адалет.

— Ищем вторую, или сначала займемся этой? — не оставляя сомнений по поводу своих предпочтений, нетерпеливо покосился не столько на мага, сколько на его мешочек с амулетами отряг.

— Этой сейчас не займемся, — с немалой долей сожаления остудил его пыл волшебник. — Слишком близко к камням прижалась. Не обойти. Запомним, где видели — и дальше.

Послушный полетному плану, Масдай плавно заскользил вперед.

Через три минуты Гуго предпринял попытку с него свалиться.

— Вон!!! Вон вторая!!! — заорал проводник так, что если бы у тени тумана были уши, то она непременно бы оглохла.

В ушах охотников на монстров звенеть, по крайней мере, будет еще долго.

— Ага, вижу!!! — радостно отозвался Иванушка, как бы случайно прочищая ближнее к багинотцу ухо. — Вон там, вперед от меня и чуть влево, метрах в двадцати!..

— Да вы чего, ваше высочество?! — изумился проводник. — Не влево, а вправо!

— Вправо?..

Царевич на мгновение задумался, не перешла ли к нему хроническая болезнь его супруги, выражавшаяся в стабильном перепутывании права и лева, но тут же отмахнулся от такой нелепой мысли.

— Да нет же, Гуго, влево! Гляди!

— Да чего мне глядеть? Вон же я вижу, справа…

— Что за шум, а драки нет? — перемещаясь на пятой точке по мягкой шерсти, к ним приблизилась Серафима. — Пока вы тут пререкаетесь, Олаф вторую углядел. Сейчас снижаться будем, сначала с ней пообщаемся.

— Что?!..

Юноши озадаченно переглянулись.

— Но я же абсолютно ясно видел…

— Но я же совершенно точно уверен…

— Это у вас от напряжения в глазах круги пошли, — авторитетно разъяснила Сенька, и поползла назад. — Вторая тоже наша…

И встретилась с возбужденным взглядом конунга.

— Там!.. Еще одна!!!..

— Что?.. Адалет, эй, Адалет! Ты сколько амулетов подготовил?

— Три по четыре, как планировал, — еле слышно донеслось из-за края Масдая. — А что?

— Да мы тут, вроде, еще двух насчитали…

— К-кабуча…

Голова волшебника, кряхтя, вынырнула из тумана и сердито обвела глазами молодежь.

— Та, первая… Ваших двое… Да моя… четвертая…

— Что?!

— И я тоже видел, честное слово!!! — ожил и встрепенулся, ободренный новой математикой, багинотец.

— И я! И вовсе мне не показалось! — поддержал его Иванушка.

— Так это сколько ж их получается?..

Видимая из-под маски часть лица волшебника побледнела и нахмурилась.

— Четверо… плюс две…

— Да что вы ерундой занимаетесь, как дети малые, право! Раз-два-три-четыре-пять! Я иду тебя искать! — раздраженно фыркнул Масдай, резко сменил курс, ускорился, и через несколько минут завис над серединой поглощенной плотной, грузно ворочающейся мутью долины. — Если вам так приспичило уж провести урок арифметики на природе по такой погоде на ночь глядя, то считайте их тут!

Непонимающе морща лбы, люди недоуменно выглянули за края ковра и ахнули (Если не печатать непечатные выражения, больше они не издали ни звука).

На сколько хватало глаз, предвечерняя пепельная серость тумана внизу была испещрена бесформенными грязными пятнами.

Угрюмое пораженческое настроение, как тазик перца по бочке компота, распространилось от великолепной шестерки по всему городу за полчаса.

С вытянутыми лицами зачехляли свои инструменты трактирные музыканты. Торжественный пир по случаю полной победы над порождениями тумана на ходу переквалифицировался в легкий ужин без излишеств. Горожане и фермеры, с пяти часов набившиеся в общий зал, чтобы послушать отчет о последней битве, остались без рассказчиков и, ворча и брюзжа, принялись кто медленно расходиться, кто так же неспешно напиваться. Единственный придворный художник-баталист-портретист-маринист-анималист-пейзажист-натюрмортист разочаровано сложил свой мольберт, краски и кисти, и после недолгого раздумья присоединился ко вторым.

Сенька и Иванушка, скрытно выскользнув через задний ход, отправились в гости к молодой чете Шепелявых — познакомиться с девушкой, одна мысль о которой толкает вполне вменяемого ранее человека в щупальца монстра-людоеда, а заодно посмотреть на наследство Гуго — книги, привезенные когда-то прадедушкой из Эльгарда.

Олаф инкогнито (Оставив за спиной лишь один топор и надвинув рогатый шлем на глаза) отправился в город в надежде развеяться и прогнать хандру, то есть, с кем-нибудь подраться.

Адалет единственный из отряда остался в своей комнате — кипеть, рвать, метать и костерить на чем Белый Свет стоит безответственного дилетанта, шарлатана и раздолбая Юлиауса Агграндара, сообщившего всему просвещенному миру, что тени тумана размножаются со скоростью одна особь в один год.

Когда маг-хранитель в своем славословии дошел до пятнадцатого колена рода злосчастного мага-исследователя, в дверь постучали.

— Какого лешего?! — сбился с поминальной литании и гостеприимно проревел старик.

— Мастер Адалет? Можно я войду? — донесся из коридора приглушенный мужской голос.

— Убирайся в Хел!!! — рявкнул чародей.

То ли не расслышав подробности адреса, куда его только что отправили, то ли настырно проигнорировав переадресацию, визитер аккуратно приоткрыл дверь и осторожно просунул в комнату чародея нос.

— Мастер Адалет? Добрый вечер! Вы меня помните?

— Кабуча!!! Он еще издевается!!! — уперев руки в боки, набросился волшебник на видимую из щели часть гостя.

— Что вы, что вы! — испуганно затараторил посетитель. — Конечно, вы меня помните! Я так спросил только чтобы завязать раз…

— Добрый вечер!!! Добрый вечер!!! ДОБРЫЙ ВЕЧЕР!!! — не слыша сдавленных оправданий незнакомца, ревел маг. — И это он называет добрым вечером!!!..

— Мастер Адалет! Простите, я не подумал! Я всё знаю, это ужасно, в прямом смысле слова ужасно, и я пришел, чтобы помочь вам!

— Что?.. — подавился формирующимся на языке проклятием старик. — Что ты сказал?..

— Я пришел, чтобы помочь…

— Да кто ты такой, наглый выскочка, чтобы предлагать помощь мне, древнейшему и мудрейшему магу-хранителю, и где?.. Там, где я не справился, и не имею ни малейшего представления, с чего начать!!!..

— Я…

Дверь приоткрылась еще больше — не полностью, но достаточно, чтобы пропустить внутрь высокого худого бородатого мужчину неопределенных лет и рода занятий.

— Вы… вспомнили меня?

— Тебя?..

Застигнутый врасплох непосильной задачей, словно его попросили за пять минут очистить от кровожадных тварей не только землю Багинота, но и сам остров Тумана, старик настороженно подошел к незваному гостю, прищурился и принялся разглядывать его так и эдак, будто статую на выставке.

Наконец он с облегчением вздохнул, улыбнулся и покровительственно похлопал посетителя по плечу.

— Мирча… маленький оболтус Мирча… как ты вырос… как… оброс… Как твои дела? Как ящур?

Гость растерянно замигал и отступил на с таким трудом отвоеванный шаг почти к самому порогу.

— К-какой ящер?

— Не придуривайся, шалун, — погрозил ему пухлым пальцем чародей. — У твоего отца был ящур. Вернее, не у него самого, конечно, а у его коров. Я еще давал ему лекарство… много раз… а потом адрес знахаря в городе…

— Но у моего отца нет и никогда не было никаких коров, не говоря уже о ящерах или ящурах!

— Не притворяй… что? Как это — не было? — в подозрении подвоха тоже отступил на шаг, склонил голову набок и насупился Адалет. — А разве ты не сын моего молочника Михая… Михаила… Михни… Мишеля… Вермишеля… ну, ты сам знаешь?

— Нет, конечно нет! — с явным облегчением от того, что наконец-то всё прояснилось, расплылся в улыбке визитер. — Я не сын вашего молочника! Я — Огмет! Помните меня?

— Кто?..

Знакомое имя словно задело какие-то дальние, давно покрывшиеся пылью струны и зазвенело — тихо и настойчиво.

— Кто-кто ты? — переспросил маг и шагнул вперед, усиленно щурясь и жадно ощупывая близоруким взглядом лицо вечернего гостя. — Назовись еще раз?..

— Огмет, — послушно повторил человек. — Ваш ученик.

— Огмет?.. — старый чародей наморщил лоб и принялся шевелить губами, методично воскрешая забытые и растаявшие в памяти имена. — Андал… Николай… Галуза… Эчпечмек… Жулио… большего жулио я не видел за всю свою почти тысячу лет, надо отметить… Натан… Юнь Минь… его прищур постоянно сбивал меня с панталыку — то ли хитрит чего, то ли насмешничает… Ясь… Хрольф… Мехмет… а Огмет… Огмет… Огмета… я… Вспомнил!!! Ты — тот самый парень, который сбежал от меня лет… лет… э-э-э…

— Сорок лет назад, — зарделся и потупился блудный студент.

— Да, может быть, может быть… как давно это было, как давно… Послушай, Омлет…

— Огмет, — несколько обиженно поправил второй маг.

— Ну, да, я и говорю… какая разница… А ведь я начинаю тебя вспоминать… Тощий, длинный… надо сказать, ты совсем не поправился и не уменьшился с тех пор… Вечный правдоискатель… любитель добра и справедливости… раздавал свои обеды и ужины нищим… и завтраки бы отдавал, но нищие утром еще спали… Неплохие способности, но прилежания маловато для настоящего величия… Голова, полная идей… Это ты, мой мальчик?..

— Я, — пристыжено, словно старик только что перечислил его самые тяжкие грехи молодости, признался бородач.

— Как я рад тебя видеть, малыш Адмет! Как я рад! Что ты так своевременно появился в моем более чем скромном обиталище! Так ты говоришь, что всё уже знаешь?

— Да, — поморщившись на «Адмета», словно лимон откусил, кивнул гость.

— И даже знаешь, как можно помочь этому злосчастному королевству? — с нескрываемой даже ради приличия долей иронии продолжил допрос Адалет.

— Да, — опустив черные глаза и коротко раздув крылья носа, подтвердил задетый визитер.

— И как же? — скептически сложив руки на пухлой груди, иронично улыбнулся старый волшебник.

— Сеть Агграндара, — лаконично проронил Огмет.

Старик вытаращил глаза, развел руки и издевательски затряс головой.

— Сеть Агграндара? Да? Да что ты говоришь?! Какая новость! Какой пассаж! Сопливый беглец знает что-то, чего не ведомо самому магу-хранителю! Сеть Агграндара! Вы только поразмыслите!!! Ах-ах!!! Сам Агграндар не мог придумать лучше!!!

И тут же, бросив ерничать, воткнул руки в упругие бока и пошел в наступление на гостя, растрепанный и взъерошенный, словно маленький рассерженный котишко:

— Он сбегает от меня после того, как я в него силы и душу вкладывал восемьдесят лет, оставив после себя кучу долгов и скандал размером с Лукоморье, а теперь заявляется из ниоткуда с таким видом, как будто я прыгать должен при виде него от счастья, и брякает такую несуразную банальность, что тупому первокурснику каких-нибудь занюханных ВыШиМыШи стало бы стыдно!!! А ты подумал, бестолковый самонадеянный мальчишка, что отлавливать всю эту сотню, или сколько их там, по одной, даже двум магам — дело для самоубийц?!..

Визитер побледнел и отступил к стене, пряча стиснутые кулаки в широкие рукава куртки. Но сжатые в ниточку белые губы, играющие желваки и горящий гневом черный взгляд выдавали Огмета с головой.

— …А ты пораскинул мозгами, самовлюбленный правдоборец, сколько времени понадобится, чтобы сотворить такое количество амулетов?! — не взирая на закипающую ярость собеседника, от всей измученной души рычал на него волшебник. — А тебе приходило в голову, безответственный лоботряс, что это — мартышкин труд, и что они могут размножаться быстрее, чем мы их будем сжигать?!

— Один год — это срок…

— Иди в туман, умник, и расскажи это им!!! Один год!!! Если бы ты потрудился собрать все факты, как я тебя учил сто тысяч раз, ты бы знал, что со дня появления тумана в этой треклятой стране не прошло и месяца! А их там уже орды! Какой-то криптофактор служит катализатором и ускоряет их развитие и размножение на данной локации с сумасшедшей скоростью, клянусь своим посохом, это и тупому идиоту понятно, и вообще всем, кроме тебя!!! А что произойдет тут через полгода, год, три, посчитай, если у тебя такая уж ума палата!!!..

Набранный в легкие воздух неожиданно закончился, вместе с ним и запал, и старый маг в изнеможении опустился на кровать, сложил руки на коленях и повесил голову.

— Хочешь правду, мальчик? — не двигаясь, тихо проговорил он. — Я не знаю, что мне делать. Надо спешить в Гвент. И надо избавить эту дурацкую странишку от туманной напасти. Конечно, можно плюнуть на всё и мчаться дальше, какое мне дело до этой скуповатой державы с ее прижимистым выжигой-королем… Но… знаешь что…

Огмет не ответил, но в наэлектризованном воздухе комнаты повис его невысказанный вопрос: «что?».

Адалет всё уловил и угрюмо кивнул.

— Кто-кто, а ты-то знаешь… Я не смогу после этого жить в мире. С собой, я имею в виду. Ведь всё, что я делаю, чему посвятил свою не такую уж ненужную и никчемную жизнь, делается исключительно ради людей. В том числе таких, как эти высокомерные короли, трусоватые проводники, алчные трактирщики… Ты будешь смеяться, парень… но я… Хотя, может быть, именно ты и не будешь…

— Один маг тут ничего не сможет поделать, учитель, — мягко опустился рядом со стариком на колени и нежно заглянул ему в глаза Огмет. — И два тоже. Но восемь — да. Они могут накинуть сеть Агграндара на всю долину и на все горы, до самого перевала, сразу. Ведь тени не дошли до Эльгарда, остановились на полпути в горах. Основная их масса пошла в Багинот, если слухи не врут, так?..

Но Адалет как будто не слышал.

Расширив глаза, он вытянул шею и впился безумным, вспыхнувшим вмиг как все костры горячего Хела взором в лицо ученика.

— Восемь?!.. Ты сказал — восемь?! Восемь магов?!

— Да, учитель. Восемь. В городе остались шесть моих друзей. Плюс вы.

Чародей вскинулся, уязвленная гордынюшка распухала и воспалялась на глазах.

— Нет, это я плюс шесть твоих друзей и ты! Знай свое место, малый! Но чего же ты раньше молчал про своих приятелей, дорогой мой пацаненок?!..

Дорогой пацаненок буркнул в бороду:

— Если б вы мне раньше дали хоть слово вставить…

— Ты всегда искал не решения, а оправдания, малыш, — снисходительно хмыкнул волшебник, вскочил с кровати, энергично потирая вспотевшие от возбуждения и предвкушения головоломной работы ладошки, и с задорной ухмылкой глянул на Огмета.

— Ты еще не забыл, как делаются амулеты для сети Агграндара, парень? А ну-ка, живо, навскидку, формула зависимости величины и векторности заряда от количества владеющих магией среди охотников! И не забывай постоянную Агграндара для стопроцентного количества магов!..

Почти к утру восемь амулетов, призванных опутать жгучей сетью весь затянутый туманом район и уничтожить в нем в один миг всё живое, были готовы (Насчет всего живого чародей мук совести не испытывали: на захваченной туманными тварями территории ничего живого, кроме них самих, не оставалось очень скоро).

Разноцветные дымы, сгустки плазмы и остаточные искровые вихри еще слабо блуждали по комнате, становясь бледнее и жиже с каждой минутой.

Излишние или ненужные компоненты амулетов лежали беспорядочными кучами на столе, стуле, табуретке и полу, благодушно испуская сладковато-горький смрад и мирно проедая друг друга и добротные толстые доски под собой.

Несколько часов назад оставили бесплодную задачу достучаться до постояльцев нехорошей комнатки сначала обеспокоенные лукоморцы и конунг, потом пришедшие в тихий, а затем и громкий ужас от разносящихся по гостинице и ее окрестностям запахов, звуков и световым эффектов мастер Карл с супругой и наследниками.

Потрескивая бело-голубыми разрядами, алые как кровь шары лежали каждый в отдельном мешочке, остывая перед тем, как быть упакованными в дополнительный слой шерстяной ткани и усыпленными до самого последнего момента.

— У нас получилось!..

— Мы успели!..

— Хотел бы я поглядеть, как все профессора ВыШиМыШи пытаются проделать такой трюк за ночь!..

— Клянусь вашим посохом, я бы удивился, если бы у них вышло хотя бы через год!..

Вымотанные до предела, но светящиеся радостью и гордостью волшебники опустились рядом на кровать, откинулись на стену и утомленно вытянули ноги.

— Мы еще не обговорили средства доставки, — спохватился вдруг и повернул седую голову к сидящему с закрытыми глазами и как будто заснувшему ученику Адалет.

— У вас есть ковер, — не меняя положения, ответил тот. — Мы недавно научились накладывать заклинание полета на всё, что угодно. Но, желательно, чтобы на этом было удобно сидеть.

— Поздно, но серьезно… — не поясняя афоризма, пробормотал старик. — Значит, каждый из вас полетит на персональном диване на свою, определенную по карте точку?

Огмет хрюкнул, смачно стукнувшись о камень головой, и вопросительно приоткрыл глаза.

— Почему диване?

— А на чем еще удобнее сидеть? Хотя, в принципе, хорошее эргономичное кресло-качалка — тоже неплохо…

Ученик ухмыльнулся сквозь усталость.

— Мы об этом как-то не подумали. Двери, секция забора, ворота, оконная решетка, плот один раз — дальше этого наши эксперименты не шли…

— Я всегда тебя переоценивал, парень, — покровительственно хмыкнул в белые усы Адалет.

Огмет пробурчал что-то неразборчивое и обиженно примолк, но через минуту снова обратился к учителю.

— Мастер Адалет?

— Да?.. — теперь уже маг-хранитель не спешил открывать на вопрос глаза.

— Чем вы сейчас занимаетесь? Как ваши дела?

Старый чародей покривил губы.

— А ты как думаешь, чем? Как всегда. Спасаю Белый Свет от неслыханного зла. Или ты забыл, зачем поступал ко мне в учение?

— Не забыл…

Несостоявшийся ученик снова замолчал.

И снова ненадолго.

— Мастер Адалет?

— М-м-м?..

— Эти молодые люди с вами… они ведь наследники Пяти Родов?

— Уг-гу… оба… кроме язвительной, но до неприличия сообразительной девицы… Она жена одного из них… Увязалась за нами…

— И на какое место указали ваши гадания в этом году?

— Красная горная страна… Плато Смерти…

— Подходящее название…

Показалось Адалету, или голос молодого волшебника дрогнул?..

— Подходящее место…

— И вы уверены, что в этом году?..

Если бы старик был не так утомлен, он бы вскочил и начал сыпать проклятиями как грозовая туча — градом.

Сейчас же дерзновенный отрок отделался вялым пинком под косточку и оплеухой.

— Простите, мастер Адалет, простите… Я не хотел… я не имел в виду… то есть, я не это имел в виду…

— А что? — сухо, как кнутом щелкнул, оборвал его маг.

— Я… после того, как ушел от вас…

— Убежал. Называй явления и вещи своими именами… еще один не усвоенный тобой урок, мальчик.

Губы Огмета снова стиснулись и побелели, но голова его кротко кивнула, очи долу.

— После того, как я убежал от вас… я много думал над делом всей вашей жизни, как вы его именуете… а однажды в самом центре какого-то жаркого и зловонного города Бхайпура наткнулся на человека…

— Всего одного? — язвительно уточнил старик. — В городе свирепствовала чума, или все они разбежались при одной вести о твоем приближении?

Молодой волшебник напрягся, закусил губу, проглатывая еще одну незаслуженную колкость со стороны бывшего учителя, долго выдохнул, собирая душевное равновесие в кулак, и ровным голосом продолжил.

— Этот человек умирал от голода и болезней в долговой яме на площади. Но, как будто этого было мало, его забрасывали гнилью и нечистотами прохожие. Они издевались над ним, называли безумцем и проклятым… Я выкупил его. Отнес на свой постоялый двор. Отмыл. Поделился последней лепешкой. Но… всё оказалось напрасным. Он умер у меня на руках.

— Печальная история, — посерьезнел и нахмурился Адалет. — Но при чем тут я? Надеюсь, ты не принял его за меня?

— Нет, что вы, учитель… Но дело в том… что этот человек… он был не сумасшедшим. Он был пророком.

— Не вижу разницы, — криво усмехнулся старик.

— Может, ее и нет, — сдался без спора гость. — Но в голове моей засело, как зазубренный наконечник копья, его прорицание, сделанное на последнем дыхании. Он сказал, что это — его подарок. И берег он его специально для меня.

— Да? — заинтересовано принял вертикальное положение маг-хранитель. — Точные слова вспомнить сможешь?

— Я не забывал их ни на миг, — тяжело, с расстановкой, настоянной на сдерживаемых годами чувствах, проговорил визитер.

— И чего же касался твой презент? — любознательно прищурился Адалет.

— Возвращения Гаурдака.

— Что?!..

Будто не слыша потрясенного восклицания учителя, Огмет продолжал:

— Нищий пророк, как это ни странно, говорил стихами… и, конечно, на своем языке… но я перевел их. Если хотите — я их прочту вам.

— Нет!!! — как ужаленный подскочил волшебник. — Нет!!! Ни за что!!!

— Но?!.. — изумление и шок гостя были почти материальными.

— Нет, милый мой мальчик, нет… — Адалет умоляюще заглянул в расширившиеся от удивления глаза ученика. — Что угодно… только не это… Я помню твои юношеские вирши… даже мой прогрессирующий склероз в этом мне не спасение… поэтому ради всего святого прошу тебя… Читай подстрочник.

Пылая щеками от стыда и обиды, Огмет втянул голову в плечи, собрался с духом и начал речитатив глухим безэмоциональным голосом, словно проговаривал эти строки вслух и про себя уже многие тысячи раз:

— Восстанет Гаурдак, пожиратель душ, в том году, когда волк взлетит, чтобы лягушка смогла взять меч, когда молния поразит змею, и морской орел станет клевать пшено, когда…

— А дальше? — старик нетерпеливо поторопил драматично умолкшего на половине предложения посетителя.

— Дальше он умер, — ссутулился и бесцветным голосом проговорил Огмет. — И не успел закончить. Не то, чтобы я понимал хоть слово, хоть полслова из того, что он сказать успел…

— Ну, это-то как раз элементарно, — Адалет встал и, торжествующе потирая руки, пружинистой походкой, словно не было позади суматошного дня и бессонной, выматывающей ночи, триумфатором прошелся по комнате.

— Элементарно? — недоверчиво взглянул на него ученик.

— Конечно! Зная некоторые подробности родословной своих подопечных, и принимая участие в определенных событиях, расшифровать абракадабру твоего покойного бхайпурца даже не просто, а очень просто!

— Вы это серьезно?.. — как завороженный, как кролик за взглядом удава, как нитка за иголкой Огмет поднялся с измятой кровати и потянулся глазами к Адлету. — Вы это… вправду серьезно?!

— Ну, естественно, о мой скептичный, недоверчивый студент, — снисходительно усмехнулся старик. — Слушай и запоминай, если негде записывать. Свой блокнот я тебе не дам. Тем более что, кажется, опять его где-то посеял. Ну, ничего. Осенью взойдет!

— Да?.. — затаив дыхание, прошептал Огмет.

— Волк — это родовое имя супруги Ивана Лукоморского, — величественно принялся загибать пальцы чародей. — Когда я превратил его в лягушку чтобы украсть из дворца, она на ковре-самолете догнала нас и помогла снять все недоразумения. Это про летающего волка и лягушку с мечом. Теперь змея и молния. Змея — это отряжский бог Падрэг, хитростью узурпировавший власть среди богов. Молния — символ наследника их старого верховного бога Мьёлнира. Который, естественно, подлеца победил. Морской орел с пшеном — это еще проще. После восхождения Мьёлнира на престол в Хеймдалле — стране богов — воинственные прежде отряги — их герб — морской орел — перешли на торговлю, рыболовство и исследования дальних земель. Вот и всё!

— Всё?.. — недоверчиво проговорил Огмет и распрямился, улыбаясь и как будто начиная наполняться ликующим внутренним светом. — И его предсказание значит, что этот год… в этом году… и вправду…

— А я что говорил!!! — с предельно самодовольным видом, хоть и не без труда, Адалет заложил коротенькие ручки за спину и, пританцовывая, продефилировал от окна к двери и обратно. — А вы не верили!!!

Ученик опустился перед магом-хранителем на одно колено.

— Я всегда вам верил, учитель.

— Ну, пОлно, пОлно… — растроганный, старый чародей смущенно похлопал молодого коллегу по плечу. — Нечего мне тут изображать… возвращение блудного попугая… Вставай, парень, и иди будить своих товарищей. После завтрака, если ты помнишь, у нас по плану развлечения!

Адалет немного ошибся в этот раз — развлечения у них начались сразу, как только они открыли заблокированную на ночь заклинанием дверь.

Во первых рядах, с умоляюще заломленными руками и двумя десятками вооруженной до зубов стражи за спиной их встретил Август Второй и потребовал поклясться не полученным еще гонораром, что они не планируют сбежать и оставить Багинот на растерзание черным кровопийцам.

Вторым эшелоном расположился мастер Карл с супругою и выводком отчаянно голосящих наследников и наследниц и призвал в помощники совесть его премудрия, потому что после неведомых ночных оккультных экспериментов в комнате тринадцать половина кухонной утвари превратилась в сороконожек, столы и скамьи в общем зале — в каучуковых собачек, зайчиков и белочек, зеркало у стойки — в вертикальный пруд с перманентым штормом, продукты принялись играть в салочки в кладовой, сбивая с ног поваров, а оставшаяся половина котлов, половников и мисок просто разбежалась от такого шума и гама, попряталась, дрожа, по углам и подвалам, и теперь их не могут выманить даже на молоко и вчерашние пирожки.

Третью линию занимали дальние соседи «Бруно Багинотского». Выбрав шорника Хайнца представлять их интересы, они всё же не дали сказать ему ни слова, и на разные голоса и выражения стали жаловаться на свето-представление с шумовым аккомпанементом, разыгравшееся этой ночью в окрестностях «Бруно». Почему это они, исправные налогоплательщики и прилежные верноподданные своего короля, должны выскакивать среди ночи из своих постелей, одеваться наспех и бежать неизвестно куда голову сломя, в то время как точно такие же налогоплательщики и верноподданные, ничем не лучше их, могут спокойно любоваться таким редкостным ошеломляющим явлением непосредственно из своих окон?!

Но старик сегодня был в ударе. За три минуты он убедил короля, что совершить сегодня они намереваются прямо противоположное тому, что он о них имел наглость подумать. Мимоходом посоветовал трактирщику выманивать беглые кастрюли смесью меда и кагора, сыр и масло ловить сачком, а после поимки открыть магазин каучуковых игрушек и зоосад живых сковородок и провианта, и таким образом заработать на новую утварь и обстановку. Весело пообещал недовольным горожанам закатить сегодня вечером в городе такой тарарам с прибабахом, что их внукам будет до пенсии икаться и подпрыгиваться…

И, подхватив под белы рученьки расположившихся во дворе у колодца друзей, отправился завтракать в соседний трактир, где посуда и продовольствие вели себя в соответствии с должностной инструкцией.

На то, чтобы описать план действий на утро, многих слов ему не понадобилось.

— Объявился мой бывший ученик, — самодовольно, как будто в этом была исключительно его заслуга, сквозь набитый в кредит рот сообщил волшебник. — С ним — шестеро друзей, все маги. Мы сделали особые амулеты, на восьмерых. Разлетаемся равномерным… равнобедренным… равноугольным… восьмиугольником…

— Равносторонним, — дотошно поправил Иван, но чародей, проигнорировав поправку, уже важно продолжал:

— …и набрасываем сеть Агграндара на весь пораженный тварями район.

— Так просто? — искренне удивился Олаф.

— Так своевременно? — не настолько бесхитростно задалась вопросом Сенька.

— Своевременнее быть не может, — удовлетворенно кивнул старик. — Эти гадины размножаются, как выяснилось, с нечеловеческой скоростью. И чем быстрее мы их прижмем к ногтю, тем лучше для всех.

— Я имела в виду ученика, — задумчиво помотала головой царевна. — Откуда он тут взялся, в такой момент тем более, когда в Багинот из прохожих и проезжих одни дурни наивные попадают вроде нас?

— Во! — поднял обрадованно к прокопченному потолку толстенький палец волшебник. — Золотые слова! А я-то вчера весь вечер подбирал правильное наименование… Дурень наивный! Это про него!

— Так он чего — того? — с тонким намеком на толстые обстоятельства покрутил пальцем у шлема отряг.

— Того?.. — непонимающе переспросил Адалет, но тут же рассмеялся. — Нет, что ты! Он не того, он хуже… Он — этого. А, точнее, всегда был не от этого. Мира, то бишь. Странных идей в голове больше, чем у дворняги блох. Но, в общем, паренек безобидный. И грозится вырасти в неплохого мага лет через двести-триста, как я успел понять за эту ночь. Если раньше не забьет себе мозги всякой блажью, естественно. Поднатаскался за сорок лет-то… поднатаскался… молодец, мальчишка. Ну, что ж… тем лучше для него. Ну, и для нас, в конечном счете.

И, размашисто расписавшись на столешнице: «Я, маг-хранитель Адалет, должен сей почтенной забегаловке четыре кронера за завтрак», едва не подпрыгивая от нетерпения, стремительно выскочил на улицу.

Троица последовала за ним.

На столе, под благоговейными взглядами хозяина и его жены, осталась играть-переливаться всеми цветами синего спектра долговая расписка главного твареборца.

Владельцы трактира переглянулись, не сговариваясь, и в один голос обреченно проговорили:

— Меньше половины кронера за право есть за этим столом брать ну абсолютно невозможно…

Когда Масдай с великолепной четверкой поднялся в воздух, семеро магов на подручных летающих средствах уже поджидали их в воздухе.

Легкий ветерок нерешительно колыхал широкие плащи и низко опущенные капюшоны шестерых.

Седьмой при виде старика капюшон откинул, сдержанно улыбнулся и скупо помахал рукой.

— Я амулеты уже раздал! — крикнул он со своего зависшего в опасной близости над памятником Бруно Багинотскому куска забора.

— Проинструктировал?.. — нетерпеливо уточнил Адалет.

— Да! — тут же отозвался Огмет. — Теперь всё пойдет как по маслу, я уверен!..

— Хорошо, вылетаем на точки!.. Без моей команды амулеты не доставать и не активировать!.. — с таким выражением лица, как будто семеро магов только что заявили о намерении срочно сделать именно это, потребовал старик.

— Мы в курсе! — слегка раздраженно отозвался Огмет.

— Масдай, вперед, — игнорируя и ученика, и его раздражение, постучал по мохеровой спине чародей, устраиваясь по-тамамски, с амулетом в одной руке и придерживая другой посох поперек коленей.

Но, прежде чем ковер успел выполнить приказ, по густой шерсти, выбивая пыль и задохнувшуюся моль, захлопал Иван.

— Масдай, по дороге заскочим еще в во-о-о-о-он тот домик, ладно?

— Это еще зачем? — сердито поинтересовался не ковер, но волшебник.

— За Гуго, — умоляюще глянул на старика царевич. — Я ему вчера обещал, что если снова соберемся охотиться на тварей тумана, то его возьмем обязательно.

— И зачем надо было заставлять мальчика?..

— Я не заставлял, — испуганно вскинул ресницы Иванушка. — Он сам захотел!

— А перед Эльмой он, по-твоему, должен был сказать, что если мы снова когда-нибудь соберемся поохотиться на тварей тумана, то его имя и адрес должны выкинуть из памяти тут же? — усмехнулась Серафима, но спорить не стала, и Масдай легким осенним листком ловко спланировал прямо в крошечный дворик юной четы.

Не успевшего опомниться Гуго Олаф одной левой сгреб на ковер вместе с прикрытым крышкой ведром, ковер мигом взмыл в голубое весеннее небо и помчался догонять Огмета и его команду.

На назначенную планом Адалета точку — самую ближнюю к городу — они прибыли уже минут через двадцать.

Маг-хранитель сидел спокойно и бесстрастно, закрыв глаза и словно медитируя.

Лукоморцы и конунг стояли во весь рост и пытались разглядеть в туманном далёко других истребителей теней.

Гуго, бледный и взъерошенный, сидел крепко обнявшись со своим ведром и не сводил взгляда с почти не видимого в утренней дымке, добротно приправленной всепогодной волшебной мглой, родного города.

Далеко под ногами пульсировал нечистыми клубами мутный туман, словно предчувствуя скорую кончину. Где-то глубоко сквозь него то и дело проплывали, огибая друг друга, бесформенные черные пятна разной величины, одно больше другого.

— До сих пор не пойму, как мы напоролись только на трех… — дивясь, будто секретам мирозданья, оторвал взор от спрятавшегося за горами горизонта и покачал лохматой рыжей головой конунг.

Остальные, не находя рационального ответа, лишь согласно кивнули.

Выражение лица мага-хранителя к громким и длительным беседам (Громче самого тихого шепота и длиннее одного слова), мягко говоря, не располагало, и едва начавшийся разговор быстро скончался естественной смертью.

Через час сосредоточенно уставившийся куда-то в глубину то ли души, то ли сознания, безмолвный и грозный волшебник встрепенулся и сам себе что-то буркнул под нос.

— Маски… наде-вай!.. — прошептала, опасаясь потревожить концентрацию старика, Серафима, первая последовала своей команде, и с замиранием сердца уставилась на чародея: что будет дальше?..

А дальше было всё просто и неинтересно.

Адалет внезапно поднялся, выпрямился гордо во весь рост, нацепил висевшую наготове на груди черную материю, пропитанную травами и заклинаниями, проворно извлек мгновенно вспыхнувший переливчатым сине-багровым светом амулет из защищавшей его напоённой магией ткани и высоко поднял над головой.

Заключительные слова заготовленного ночью заклинания вылетели в лазурное небо Багинота на одном дыхании, и в мгновение ока амулет выстрелил свои и поймал чужие нити ворвавшейся в мир из оккультных планов волшебной, неодолимой сети, нити ослепительные, тонкие и прочные, как раскаленная вольфрамовая паутина.

Сети Агграндара.

С тихим шипением напрягшееся, напружинившееся мгновенно огненное кружево отделилось от камня Адалета и амулетов невидимых отсюда волшебников и молчаливым призрачным возмездием опустилось на ожесточенно-отчаянно взметнувшуюся к ковру мглу, методично и бесстрастно разрезая ее, рассекая, расчленяя на мелкие частички и кусочки. И там, где оно опускалось, взлетали, выплескивались к испуганно отпрянувшему голубому небу клочья и вихри черных, как душа предателя и таких же смрадных хлопьев, смешанных с гниющей грязной мутью тумана.

Жуткие тени панически метались в разлагающейся мгле меж пламенеющих нитей, стараясь увернуться, вырваться, спастись, но, куда бы они ни кинулись, везде натыкались или на новые нити, испепеляющие их на месте, или на безжалостно сжигающие раздутые черные туши солнечные лучи.

И там, где последние обреченные твари распадались на сажу и зловоние, туман начинал редеть и рассеиваться на глазах, обнажая испещренные черными, словно выгоревшими пятнами, как какой-то немыслимой паршой, болезненно-бледные поля и пастбища спасенного Багинота.

В полчаса всё было кончено.

Выдохнув в изнеможении и выронив потухший и потерявший блеск и цвет амулет на нервно вздрогнувшую спину Масдая, Адалет устало опустился, почти упал на колени и обессиленно склонил седую голову на грудь.

— Ваше премудрие?.. Адалет?.. — обеспокоенно бросился к нему Иванушка. — Вам плохо?..

— Тихо… пройдет… помолчите… минут двадцать… — с усилием выдавил маг, не меняя позы.

— Возвращаемся? — еле слышным шерстяным шепотом предложил Масдай.

— Нет… ждем их здесь… — слабо выдохнул старик и снова застыл.

— Тогда…

— Тс-с-с-с!!! — грозно сверкнул очами отряг, и на полчаса в небе Багинота воцарилось почтительное молчание.

— Невероятно… — первым осмелился нарушить воцарившееся благоговейное молчание Иванушка через тридцать минут, кивком головы указывая на быстро расчищающийся под ногами ландшафт.

— Сама не видела — не поверила бы… — уважительным шепотом сообщила Серафима.

— Снова убеждаюсь, что магия — страшная сила, — горячо поддержал их Олаф. — Почти как топор номер двенадцать…

— Ты бы своим топором пошел бы да нарубил бы… этих… — неожиданно произнес не проронивший ни звука с момента похищения с порога родного дома проводник. — Настоящий волшебник на Белом Свете себе равных не имеет. Кроме богов, конечно. Только боги далеко, а Адалет — вот он. Если он с нами, то кто устоит?

Отряг недовольно фыркнул и презрительно задрал нос, но не нашел, что возразить.

Старый чародей зашевелился, кряхтя попытался подняться, но не успел — Иван, Олаф, Сенька и даже упорно не расстающийся со своим ведром Гуго метнулись ему на помощь и едва не уронили героя дня окончательно.

— Эко вам, торопыгам… только мешки таскать… — тщательно скрывая, что он польщен, проворчал волшебник, неуклюже выпутываясь из импровизированной кучи-малы самостоятельно. — Слоны в хороводе, а не помощники…

Выпрямившись и потирая кулаком поясницу, Адалет сначала с удовольствием оглядел дело своей магии, недоверчиво похмыкивая при виде испещренной темными кляксами травы и земли. Затем вспомнил что-то, нахмурился и принялся цепко ощупывать ищущим взглядом изрезанную горами линию горизонта, изредка недоуменно посматривая на своих подопечных.

— Они что — уже вернулись? Не останавливаясь? — наконец, озвучил свои сомнения он.

— Они?.. — непонимающе наморщил под шлемом лоб конунг.

Царевна оказалась сообразительней.

— Муха мимо не пролетала, — четко доложила она.

— Это потому, что все мухи у нас тут передохли до нас, — брюзгливо буркнул чародей и снова принялся изучать чистое, как совесть младенца, небо. — А вот куда подевались эти школяры-недоучки вместе с моим перехваленным двоечником?..

— Почему недоучки? — заинтересовался Олаф.

— Почему двоечник? — подержал его Иван.

— Потому что всю энергию на обеспечение сети пришлось отдавать мне, вот почему!!! — свирепо рявкнул старик, будто нашел, в конце концов, виновника своего истощения. — Приличные во всех аспектах маги так не поступают!!! С таким же успехом я мог разложить амулеты по орлиным гнездам, крышам и скальным карнизам!!!

— Правда? — поразился Иванушка.

Маг сцепил зубы, свирепо зыркнул из-под кустистых бровей на лукоморца и прорычал:

— Какое тебе дело!!!.. Нет, конечно… Но близко к тому!!!

— А вы договаривались о встрече? — зная характер старика и его непоколебимую уверенность, что все его желания должны не произноситься, а телепатически считываться окружающими непосредственно с мозга в момент их зарождения, уточнила Сенька.

— Да, — сердито поигрывая пальцами на посохе, обиженно изрек и надменно задрал бороду маг.

— А, может, с ними что-то случилось? — нерешительно предположил багинотец.

— Что такого может случиться с орлиными гнездами, крышами и скальными карнизами! — презрительно хмыкнул кипящий возмущением Адалет, но гнев свой слегка поумерил. — Хотя, если принимать во внимание уровень их подготовки и готовности — всё, что угодно. Не удивлюсь, если при завершении заклинания они все до единого забыли поставить щиты, и поэтому попадали в обмороки и посыпались с неба со своими летающими дровами, как сонные куры с насестов! Сеть Агграндара дилетантства не прощает, это вам не фокусы на базарах показывать! А десяток сбитых вместе досок и немудреное заклятье, которое надо постоянно поддерживать — это не настоящий ковер-самолет!..

— Ну, так что: ждем дальше, или… — горделиво шевеля кистями, предложил ковер-самолет настоящий.

— Или Масдай. Или, — обреченно вздохнул Адалет, осторожно опустился на шершавую теплую спину их воздушного судна и похлопал пухлой ручкой по густому ворсу: — Давай вперед, да побыстрее. Если у них и впрямь произошло отключение сознания, и они сверзились с такой высоты, помочь им может только волшебство.

— Но ты же боевой маг, а не… — недоуменно начала было Сенька.

— Так я тебе про это и толкую!!! — возмущенно взмахнул руками старик. — Их надо как можно скорее доставить к мастеру Хайнрику! И не отвлекайтесь, глядите по сторонам, молодежь! Будем надеяться, что мы прибудем не слишком поздно…

Первым собравшихся вокруг безжизненно распростертой фигуры угрюмых людей в плащах увидел Олаф.

Горная дорога, усеянная мрачными остатками разгульного пиршества туманных тварей, в этом месте делала крюк, огибая особенно крутобокую скалу, резко взбиралась вверх, и после затяжного марш-броска выравнивалась под изогнутой аркой, сложенной из серого нетесаного природного камня. Вычурные беломраморные буквы вдоль ее плавного изгиба радушно гласили: «Добро пожаловать».

— Арка Приветствия… — вырвалось у багинотца.

— Вон они, почти под аркой!.. — взволновано вскричал рыжий воин и для убедительности ткнул в указываемом направлении пальцем. — Кажется, один точно свалился!..

— Кто? Кто упал, ты видишь? — вскочил, словно не было утомительной бессонной ночи и изматывающей охоты, Адалет.

— Мужик… вроде… смуглый… бородатый… длинный… — вытянув шею и прищурившись, с расстановкой доложила Серафима.

— Огмет!!!.. Масдай, скорей!!!.. Почему они ничего не делают?!.. Они ведь ничего не делают?..

— Может, он…

— Нет!!! Огмет, мальчик мой, Огмет, прости меня, прости старого капризного болвана, прости, малыш, тебя так долго не было, и я чего только не передумал, я обидел тебя, посмеялся над тобой, а ведь ты мне всегда был как сын, Огмет, Огмет…

Ковер мастерски обогнул зазубренную вершину и коршуном стал пикировать к месту беды.

— Огмет, Огмет, Огмет… — причитал, как выкликая заклинание, заламывая короткие пухлые ручки, старый волшебник, и слезы, сбиваемые встречным ветром, катились по вискам и терялись в седых волосах.

— Это ученик нашего волхва… — невпопад сообщил проводнику траурным голосом Олаф. — Он погиб как воин…

— Огмет, Огмет…

— Мужайтесь, ваше премудрие… — обнял старика за плечи Иванушка. — Он вписал свое имя в книгу вечности золотыми буквами.

Другую руку дрожащего от горя чародея сочувственно и безмолвно сжала Сенька.

Шесть неподвижных фигур стояли, понурив головы и закрыв лица капюшонами, будто окружающий мир перестал для них существовать в момент последнего полета их друга. Сколоченные доски — средства их передвижения по воздуху — были небрежно разбросаны вокруг.

Одно из них, поодаль, разбито в щепы.

— Огмет…

— Мне очень жаль, ваше премудрие… — прошептал Гуго, и лицо его страдальчески исказилось, словно это его любимый ученик рухнул на скалы в мгновения наивысшего торжества. — Мне… правда… очень жаль…

До арки оставалось уже не больше пары десятков метров, когда наглый порыв ветра налетел откуда-то из-за дальнего поворота, обдал придорожной пылью застывших людей, цинично взметнул полы серых плащей и откинул на спину капюшон одного из них.

Обнажая прекрасное лицо с огромным безобразным багровым шрамом.

Отряг схватился за топоры.

— Ведьма из конюшни!!!..

— Проклятый хам!!! — яростно ощерилась разоблаченная колдунья, вскинула руки, словно желая вцепиться ему в горло, и в сторону готового рвать и кромсать Олафа полетели два огненных мяча.

Скорее рефлекторно, чем осознано, убитый горем Адалет вскинул посох, злобно свистящие шары испуганно шарахнулись в разные стороны и впились в окрестные камни.

— Прекра…

Но не успел он договорить, как лежавший на дороге человек вскочил — живее всех живых — и вместе с отборными проклятьями в адрес вздорной бабы еще два горящих шара устремились к пассажирам ковра, а за ними еще десяток…

— Измена!!! — исступленно проревел Масдай, дернулся было вбок, но маневрировать было поздно: сгустки сыплющего искрами пламени, без устали вылетающие из распростертых рук обратившейся против них семерки, взяли его в клещи справа и слева.

Сверху засвистели ледяные заряды, и люди на ковре, спасаясь, попадали лицом в теплую шерсть.

Путь обратно в небо был отрезан.

— Держите-е-е-е-е-есь!!!.. — отчаянно прокричал срывающийся мохеровый голос, и на бреющем полете со скоростью стрелы ковер врезался на уровне грудей в не ожидавший такого маневра отряд ренегатов.

Только поднявшийся с земли Огмет был сбит уже по-честному, и кубарем полетел в густой терновник, скромно притулившийся у опор арки.

Черноволосая ведьма была отброшена в бок ближайшего соратника по оружию, уронив того мягким до сего печального события местом на разбитый, ощетинившийся ломаными досками поддон.

Лысоватый грузноватый мужичок, вскользь задетый каблуком сапога отряга, как бочка со смещенным центром тяжести покатился под ноги друзьям — и с тем же эффектом.

Остальные, устоявшие пока на ногах, рассыпались по пыльной дороге, будто отработка команды «Воздух!!!» входила в курс обучения мага-отличника на протяжении пяти курсов и сдавалась государственным экзаменом.

Едва не встретившись с неровной серой скалой прямо по курсу, Масдай в последний момент вышел из пике и ласточкой взмыл ввысь, лавируя на лету на случай непредвиденных сюрпризов, посланных им вослед коварным предприимчивым противником. Но предприимчивость тех после головоломного трюка ковра на несколько секунд стала обратно пропорциональна их коварству, и пассажиры, почувствовав себя на ровном участке траектории, смогли, наконец, недоверчиво перевести дух и разжать сведенные до судороги пальцы.

Первым опамятовался уязвленный в самых лучших чувствах маг-хранитель.

— Ах, ты так, друг любезный!!!.. — прорычал он сквозь так и не снятую маску и приподнялся на одно колено. — Ах, ты так со мной, мерзавец, негодяй, кабуча!!!..

Витой белоснежный посох сам собой лег на его плечо подобно базуке.

— Ну, держись, подлец!!!

Из набалдашника посоха вырвалось зеленое пламя и со звуком раздираемой стадом диких кошек ткани ударилось в арку.

Ренегатам повезло, что прытью они не отличались, и подняться полностью на ноги не успел никто: шедевр неизвестного багинотского архитектора прекратил свое существование в буре каменных осколков, оставив лишь одну живописно раскуроченную опору высотой с колодезный сруб ближе к краю пропасти.

Прильнувшие к дороге фигурки пропали из вида под слоем крупной пыли и щебня.

— Не нравится!!! — злым и очень оскорбленным гением расхохотался старый чародей.

Ковер с почти ощутимым удовольствием заложил вираж и стал заходить на цель еще раз.

— Живыми будем брать гадов!!! — загрохотал с небес гневный голос Адалета.

Гады, как будто почуяв это намерение скорее, чем услышав, в тот же миг вскочили и обратили горящие ненавистью очи и тлеющие неиспользованными заклинаниями пальцы к штурмующему их Масдаю.

— Берегись!.. — тревожно выкрикнула Сенька, но ветерану не одного воздушного боя напоминать об осторожности не приходилось: дождавшись, пока сотканные заклятья покинут авторов и устремятся к нему, став неуправляемыми, старый самодовольный ковер-самолет с презрительной легкостью увернулся от всего свето-шумо-дымового арсенала нападавших и зашел на них с тыла.

Ослепительная вспышка зеленого света — и огромный фрагмент скалы покинул насиженное место и обрушился в пропасть из-под ног еле успевшего уцепиться за спасительный терновник Огмета.

— Помогите!!!.. — только и успел выкрикнуть он, прежде чем повиснуть, держась руками и зубами за опасно обвисшую над обрывом ветку.

Кто-то из его друзей крикнул: «Прикройте!», снова вскочил и метнулся к медленно сползавшему к далекому уровню еще более далекого гипотетического моря вместе с терновником соратнику, хватая того за руку, но, будучи в одной со спасаемым весовой категории, сумел лишь замедлить неумолимое движение вниз.

— Повиси-ка, малыш, — злорадно хихикнул Адалет, переключая хищное внимание на оставшуюся когорту.

Которая тоже не дремала.

Пятерка магов спешно образовала плотное кольцо, обняв друг друга за плечи левыми руками и соединив над головами правые.

Образовавшийся супер-кулак быстро направился на Масдая и вдруг выстрелил тугой струей алых искр.

— Осторожно! — в тревоге выкрикнул Гуго.

Ковер сманеврировал.

Струя повернула за ним.

— Э-э-э-э-эй?!.. — нервно возопил Масдай, и вопль его справедливо был обращен не столько к импровизированному ПВО противника, сколько к распустившему его старику.

— Спак-койна!!! — яростно оскалился старый волшебник и выбросил посох поперек, преграждая дорогу исступленно шипящим и обретающим с каждым преодоленным метром подозрительную плоть и массу искрам.

Будто наткнувшись на невидимый барьер, брызжущий огнем поток под восторженные крики пассажиров ковра рассыпался на мириады безобидных огоньков…

И, обогнув препятствие, собрался снова и рванул с утроенной скоростью, словно подпитавшись энергией обойденной препоны.

— Ах, вот мы чего умеем!.. — не без абсолютно неуместного одобрения (С точки зрения Масдая) воскликнул старик и стремительно вырисовал свободной рукой в воздухе замысловатую фигуру — сплошь углы, петли да изгибы. — А вот против этого вы что будете делать, малышня, а?

Против такого макраме малышня поделать ничего не смогла.

Под торжествующие клики летчиков струя запуталась в воздушном лабиринте, закрутилась, как сумасшедшая белка в колесе, поймала свой собственный хвост и взорвалась лиловой пылью.

— Ага, съели!!! — торжествующе прокричал маг и взмахнул посохом, как дикарь над поверженным гиперпотамом — копьем.

С земли донесся коллективный выдох отчаяния.

— Что, идеи кончились? — презрительно прорычал старик и направил посох на показавшуюся из-за поворота растерянную группку. — А у меня только начинаются!

Серые плащи — уже снова в полном составе — как бы для того, чтобы доказать ошибочность Адалетова мнения о них, снова вскинули стиснутые кулаки, и вмиг окутались вибрирующим желтым облаком. Но маг-хранитель не стал дожидаться, пока сформируется заклинание. Мощеная дорога вокруг ренегатов без объявления войны внезапно брызнула булыжником, камни взвились на уровень груди и закружились каруселью, сжимая круги с каждым мгновением.

Семерка опять рухнула наземь.

Обрывки несостоявшегося заклятья, сгустившись, срикошетили от каменной круговерти и отлетели в сторону Масдая. Тот шарахнулся влево, сбивая Адалета с прицела, и брусчатка посыпалась на головы, спины и прочие чувствительные части тел обороняющихся.

Послужило ли это последней каплей в чаше, последней соломинкой на спине или последней каменюкой по затылку — вопрос исключительно академический, потому что едва рукотворный камнепад приземлился, все семеро как по команде вскочили и кинулись врассыпную.

— Отсекай!!!.. — азартно потрясая посохом, загоготал старый волшебник, и на пути убегающей в Эльгард тройки выросла стена голубого пламени.

— Детские страшилки! — пренебрежительно фыркнула черноволосая колдунья со шрамом и рванулась на прорыв, но более осторожный ее товарищ опередил ее, ловким пинком отправив на ту сторону вперед себя серый камень.

Вынырнувший на другой стороне стены синей льдинкой.

— К-кабуча!!! — проревел маг, схватил вскинувшуюся было в яростном негодовании ведьму за руку, и бросился, спотыкаясь и сыпля волшебническими проклятьями, по раскуроченной чародейным обстрелом дороге в сторону Багинота.

Второй их спутник без комментариев и уговоров вприпрыжку последовал за ними.

Четверку, направившуюся в другую сторону, ждала та же незавидная участь, хоть и после короткой свирепой борьбы — голубое пламя было едва не погашено черным ветром, но старик в последний миг сумел восстановить непроходимую преграду, и изменники отступили, решив, что до Эльгарда, в сущности, не так уж и далеко.

Обе группы встретились под развалинами арки, в мгновение ока прочитали по лицам друг друга результаты попыток к бегству, и заняли круговую оборону.

Терять им было больше нечего.

Вкруг них, неуверенно шевельнув пыль и расшвырянные ветки придорожных кустов, поднялся как бы невзначай серый ветер и заходил по кругу, не приближаясь и не отдаляясь от сбившихся в потерянную, но оттого еще более опасную кучу семерых чародеев.

— Адалет, иди сюда!!! — бешено выкрикнул высокий смуглый волшебник, взмахнув кулаком с зажатой молнией, и карие глаза его налились отчаянием и ненавистью. — Иди и забери мою жизнь, если сможешь, старый лжец!!!

— Огмет, Огмет…

К какому бы заклинанию ни был готов посох Адалета, при этих словах он дрогнул словно сам по себе и опустился.

— Я презираю тебя, лукавый лицемер!!! — не унимаясь, неистовствовал ренегат, пригоршнями швыряя оскорбления в лицо невидимому победителю. — Я плюю на тебя и смеюсь над тобой!!!

— Огмет…

Чувствуя внезапно вернувшуюся немощь старика, Масдай без расспросов развернулся и завис за поворотом вне досягаемости заклинаний противника, под защитой бьющей холодом голубой стены и нагретой солнцем каменной.

— Адалет? — тревожно схватил за руку отряг обессиленно опустившегося на одно колено мага-хранителя, и старик невольно, но с явным облегчением привалился к его стальному плечу.

— Ерунда… — слабо скривив под забытой на лице маской побелевшие от напряжения и усталости губы, проронил чародей. — Этот бестолковый мальчишка… никаких нервов не хватит, чтобы иметь с ним дело… Но ничего… разберемся… Не давайте им теперь сбежать, самое главное… Ох, где мои сто сорок лет…

— Как мы их удержим? — сразу перешла к делу практичная царевна.

— Они и сами никуда не денутся… — одышливо прошептал старик. — Им теперь одна дорога — в пропасть… а там стена почти отвесная… костей не соберешь… если, конечно, они снова не объединят усилия и не прорвут мою стенку… Я бы на их месте так и поступил… Но ведь это же я…

— А они могут ее прорвать?

— Могут… они не так уж и плохи… для их уровня, конечно… и при условии, что возьмутся за дело вместе… Если бы Олаф не признал свою ведьмовку и мы не спутали бы им все карты… да если бы Масдай не выделывал тут такие кренделя, что Гаурдаку стало бы тошно… в пропасти свои кости могли сейчас искать мы, а не они…

— И что мы с ними будем делать дальше?

— Для начала закуем в дымовые кандалы Олливьера — просто и практично… — хмуро, будто через силу, сообщил старый маг. — Для этого приближаться к ним необязательно, в чем несомненный плюс в нашей ситуации. А там будем посмотреть. Я всё еще не понимаю причину… по которой…

Он замолк, не закончив фразы, и сердито отвернулся, глотая злые слезы с обидой пополам.

Пассажиры Масдая тактично потупили взоры.

Даже равнодушным и бесчувственным окрестным скалам было видно, что предательство ученика не прошло для старикова сердца даром.

— А если они полетят? — бросил случайный взгляд на небо и встревожился от новой мысли Иван.

— Это не так просто, как ты думаешь, — стиснув зубы, стряхнул усталость, величаво вскинул голову и снисходительно хмыкнул Адалет. — Чтобы раскочегарить это заклинание, им пяти минут недостаточно.

Памятуя полеты с Ярославной, Серафима всё же принялась настороженно изучать небо и окрестные скалы, но тревога была напрасной.

— Кстати, о пяти минутах, — поднялся на ноги и недобро усмехнулся чародей, старые сантименты и афронт позабыты или отброшены в дальний угол долгой памяти. — Хватит мучить беззащитных детей неизвестностью. Я уже отдохнул. Масдай, двигай к ним. Поглядим, на месте ли еще мои стенки.

Стенки, вопреки почти девяностопроцентной уверенности Серафимы, были на месте.

На месте были неприветливые скалы, так и просящиеся на полотно пейзажиста руины арки, жалкие обрывки кустарника и беспорядочная россыпь камней…

Не было на месте только предательской семерки.

Растерянно оглядел маг-хранитель отсеченный голубым огнем кусок дороги, послал Масдая вниз, дабы убедиться, что бредовая мысль о групповом суициде перед фактом пленения так и осталась бредом, заглянул за обломок арки и в жидкие выжившие чудом кустики…

Никого.

Свирепым взмахом посоха перед собой старик, не глядя, снес обе бесполезные стены, тут же рассыпавшиеся на золотые искорки, вперил руки в боки и принялся яростно крутить головой по сторонам.

— А, может, они стали невидимыми? — озвучивая невысказанный вопрос всего отряда, предположил Олаф.

— Чушь! Сказок начитался! — сердито фыркнул Адалет.

— Я не умею читать, — обиженно насупился отряг.

— Тогда где же они? — озадаченно принялся оглядывать хитро умолкшие горы Иванушка.

— Вон! Вон там что-то мелькнуло!..

Сенька ткнула пальцем в нагромождение камней, неряшливой, но неприступной стеной ограничивающее дорогу слева.

— Где?!

Все, включая Масдая, напряженно уставились в указанном направлении, обшаривая глазами (И, в случае ковра, неизвестными современной магии чувствами) каждый клочок бугрящейся валунами и глыбами кручи.

Всё было тихо и неподвижно, как вчера, как завтра, как еще плюс-минус тысячу лет, лишь легкие облачка — предвестники неотвратимо грядущей хорошей погоды скользили по небу и нагретым камням ласковыми тенями.

— Показалось?.. — разочаровано отвел взгляд Гуго.

За ним последовали все остальные.

Все, кроме царевны, упорно не пожелавшей признаваться в том, что стала жертвой банального оптического обмана зрения.

Неуютно и нервно протянулась как час минута, поползла другая…

— Вон, вон они!!! — пугая и оглушая всех в радиусе семи километров (Горное эхо — презабавная штука), взорвалась Серафима торжествующим воплем.

— Опять? — кисло скосился Адалет, и замер.

На этот раз он совершено четко различил на склоне, проходимом, разве, только для горных коз и их супругов, смутный признак движения.

— Отвод глаз!!!.. — яростно взревел старик, едва не подпрыгнув от неожиданности и обиды. — Попался на детскую уловку!!!.. Ветхий болван!!!.. Масдай…

Но ковер, не дожидаясь команды, уже сорвался с места и устремился к отважно карабкающейся к вершине семерке — только серые плащи, покрытые серой пылью схватки, рваными серыми знаменами развевались на ветру.

— Серое на сером… пыль камней… — кусая губы от злости на самого несообразительного себя, безустанно бормотал Адалет, выцеливая склоненным вперед посохом то одну рвущуюся вверх фигуру, то другую.

— И чего их туда нелегкая понесла?.. — подозрительно поджала губы Сенька и с новым усердием принялась изучать заваленный разнокалиберными камнями бок горы, то склоняя голову, то привставая, то приседая так и эдак. — Чего они там такого углядели?..

До хитрых утеклецов оставалось не более полутора десятка метров, как внезапно все семеро пропали из виду, словно растворились в воздухе.

— А-а-а?.. — завис от неожиданности Масдай, и преследователи, как поверженные костяшки домино, посыпались друг на друга.

— Дыра!!! Дыра в горе!!! — подскочил первым Олаф и принялся тыкать пальцем в сторону чернеющего на сером фоне хода. — Там, где они исчезли!!!

— Дважды болван!!! — уже без тени злости, но с печальным отчаянием простонал чародей и схватился за голову. — Два раза за один день наступить на те же грабли!!! Да что за день — за пять минут!!!..

— Отвод глаз? — с видом знатока поинтересовался Гуго, и тут же, перехватив пылающий всеми страстями земными взор волшебника, торопливо отвел и на всякий случай спрятал глаза свои.

— Масдай…

— Уже там, — недовольно буркнул ковер и плавно пошел на посадку перед зияющим холодной зловонной тьмой входом в пещеру.

Не дожидаясь, пока Масдай полностью соприкоснется с камнями, волшебник прицелился и отправил сноп желтых искр в зияющий зев пещеры.

Проход озарился теплым домашним светом, и стены моментально покрылись переливающейся золотистой пыльцой.

— Стой!!! — еле успел ухватить он за пояс рыжего конунга, радостно рванувшегося навстречу подвигам, славе и раннему некрологу. — Дай искрам осесть на пол!

— А то что? — хмуро сдвинул брови, но послушно остался стоять там, где его поймали, как заколдованный монумент самому себе, отряг.

— А то они отстирываются плохо, — хмыкнула в рукав Сенька.

— Да? — перевел обиженный взгляд на старика Олаф и насуплено сделал шаг вперед.

— Цыц тебе! — сердито гаркнул на царевну маг, обвел суровым взором остальных и принялся за инструктаж. — Держаться за мной! Глупых вопросов не задавать! Глупых ответов не выкрикивать! Вперед не вылазить! Руками ничего не трогать! На подозрительные предметы, явления и трещины не наступать! Без разрешения ничего не предпринимать! Если что — падать на пол или бежать назад!.. Не то, чтобы это помогло, в конечном счете… Кхм. По уму-то, конечно, вас вообще с собой брать не следует…

— Я согласен! — радостно закивал багинотец.

— Но, с другой стороны, если они обойдут нас там и, горя жаждой мести, выскочат тут или еще где поблизости…

— Я согласен пойти вместе со всеми! — быстро уточнил покрасневший как заря-заряница Гуго.

— Ну, раз согласен…

— Искры осели, — деловито взяв наизготовку меч, сообщил Иван и сторожко прищурился в недружелюбную, в клочьях последнего тумана темноту в поисках подозрительных предметов, явлений и трещин.

— Тогда вперед, — неохотно скомандовал маг-хранитель.

— Вперед!!! — нетерпеливо рванул в проем юный конунг, едва не снося Адалета с ног.

— Эй, ты куда?!.. — только ахнул старик.

Ловкая Серафимина подножка приземлила воинственного конунга у самого входа в пещеру.

— Олаф, прихвати Масдая, будь кисой?

Вытаращив на шкодно хихикнувшую царевну глаза как ошарашенный кот, и так же не находя ни подходящих, ни неподходящих слов, отряг тем не менее кинулся назад, проворно свернул ковер, взвалил на могутное плечико шириной с хорошую каминную полку, и сделал третью попытку возглавить авангард.

Надо ли говорить, что попытка тут же наткнулась на спины Серафимы, Ивана и даже нервозно подрагивающего при каждом стуке и бряке багинотца.

Пространство для обходного маневра ограничивали неуступчивые неровные каменные стены пещеры.

Бормоча что-то нелестное про хитрых южных девчонок, Олаф, скрипя зубами, смирился, вытянул из-за плеча топор номер семь и принялся изо всех сил надеяться, что злокозненные предатели наскребут по сусекам своих крошечных черных душонок еще хоть капельку коварства и нападут сзади.

Но желательно без применения магии.

Яркий полуденный свет скоро пропал за спиной воина (За спинами всех остальных он пропал сразу же, как гигантская фигура конунга втиснулась в и без того не слишком широкий проход), и единственным источником освещения в ощетинившемся мраком подземном ходу остался яркий белый сверкающий шарик над головой Адалета.

Маг ступал по наклонному полу пещеры не спеша, внимательно приглядываясь, прислушиваясь и даже, казалось, принюхиваясь к оставленным беглецами следам.

— Похоже, твари тумана и сюда забрались… — нервно озираясь по сторонам, тихо проговорил Гуго, намертво сжав в объятьях, как единственного спасителя и защитника, неразлучное ведро, с которым он был похищен с родного порога.

— Скорее, не забрались сюда, а выбрались отсюда, — хмуро бросил через плечо чародей, не замедляя шага.

— Неужели и впрямь от нас до острова Тумана есть прямой подземный ход?!.. — ужаснулся багинотец.

— Может, и есть… — не слыша и не вникая более в страхи долговязого паренька, пробормотал маг и снова уткнулся в убегающие прочь в потревоженной пыли следы человеческих ног.

— Если после того, как мы уйдем, твари появятся снова, значит, есть такой ход, — не смогла удержаться и загробным голосом предрекла царевна.

Гуго споткнулся.

Олаф в арьергарде безнадежно поморщился: «сколько труса ни корми… или как там сказал местный святой?..».

— Маски надеть! — через плечо приказал чародей, на ходу неуклюже напяливая одной рукой собственную, ни на мгновение не выпуская из другой поблескивающего готовым сорваться заклинанием посоха.

— Мудрое решение, — пробормотал Иван и сноровисто последовал примеру старика.

Мученически покривившись при одном воспоминании о букете запахов, источаемых совместными произведениями Хайнрика и Адалета, трое замыкающих отряд мстителей всё же потянулись по карманам за своими средствами индивидуальной защиты.

Если уж им представилась возможность выбора между сногсшибательным амбре маски и смрадом тени тумана, они единогласно (И даже почти без сомнений) выбрали первое.

К болезненно-мутной мгле в воздухе добавилась удушающая стесненность дыхания.

Других положительных моментов пока не случилось.

— Да нет тут никаких тварей больше, чего зазря эту заразу нюхать?.. — басовито забубнил за царевниной спиной недовольный отряг, когда через полторы минуты после надевания маски тени тумана так и не выскочили им навстречу.

Гуго шумно вздыхал, то ли соглашаясь, то ли нет, и время от времени приглушено, по-кошачьи почихивал, прочувствовано сопровождая каждый чих новым стильным иностранным словом «кабуча».

Серафима старалась дышать не слишком глубоко, и уже подумывала, как бы противный предмет ненароком стянуть, пока не видят бдительные очи супруга, как вдруг волшебник остановился.

— Развилка! — тревожно воскликнул он.

— Следы?.. — забеспокоился от имени всех идущих сзади Иван.

— Видны, — утешил их в его лице маг. — Сейчас погляжу хорошенько… ага… угу… Есть. Налево… Напоминаю: не высовываться, не вылазить и не выеживаться! И всем молчать! А то мигом назад отправлю!

И хотя ни один человек из экспедиции, включая самого Адалета, не представлял, какими методами и способами он мог бы развернуть и отослать обратно на поверхность четверых активно возражающих против этого людей, но углубляться в подробности никто не стал (В основном, из-за нежелания подрывать авторитет лидера. Но в некоторой степени и из-за опасения выяснить, что такие средства всё же существуют).

— Направо, — было следующим произнесенным словом метров через шестьсот, и еще один боковой ход остался позади.

Прямой как стрела коридор стремительно бежал вниз, с каждым шагом приближая их к моменту истины.

— Интересно, мы до уровня долины уже спустились?.. — на грани слышимости пробормотал Иван.

— Если произойдет обвал, мы тут как в склепе будем… похоронены… — представил, где долина, а где он, и еле слышно пискнул и чихнул Гуго.

— Не самый плохой вариант, — пожала плечами Сенька. — Я знаю не меньше полусотни людей, которые за такой склеп жизнь отдали бы! Прохладно, спокойно, просторно, величественно, я бы даже сказала, зеваки не досаждают, праздношатающиеся не праздношатаются…

— А я бы сказал… — прорычал из-за плеча болтунам Адалет, и внезапно встал, словно налетев на скалу. — Я сказал… я сказал…

— Следы пропали!!! — вытянул шею над плечом старика и трагическим шепотом сообщил всем заинтересованным лицам причину нежданной остановки Иванушка.

— Что?!..

— Тут снова развилка, ходы идут направо и налево, как штанины, — начал объяснение тревожно завозившимся за спиной друзьям царевич. — В одном завал едва не до потолка, а другой — коридор, вроде, нормальный. Так следы доходят как раз до середины, и…

Остаток предложения заглушил яростный рев.

— Они меня провели!!! Как последнего болвана!!! Как сопливого первокурсника!!! Как какого-нибудь балаганного фокусника!!! К-кабуча!!! Кабуча габата апача дрендец!!!!!!!..

— В смысле? — дотошно уточнил Олаф.

Гуго под маской быстро зашевелил губами, старательно запоминая новый активный вокабуляр.

— В смысле следы доходят как раз до середины, — терпеливо вклиниваясь в промежуток между разъяренными воплями мага-хранителя, продолжил прямой репортаж с места событий Иванушка, — потом поднимаются по стене, заходят на потолок…

— И идут туда, откуда мы только что притопали! — с нервным восторгом воскликнула Сенька, задирая голову. — Во дают, бродяги!!!

Гуго оборвал себя на полуслове и боязливо расширил глаза.

— Они сделались невидимыми и пошли по потолку над нами?!..

— Бесшумно ступая, наверное, могли бы проскочить… — с сомнением пожал плечами лукоморец.

Конунг наморщил лоб, вытянул руку и с любопытством потрогал кончиками пальцев ясно пропечатавшийся след подкованного ботинка у себя над головой.

— Не-а, вряд ли, — пришел он к выводу. — Я бы об кого-нибудь рогами да стукнулся.

— А они могли на корточках. Или ползком, — тут же предположила Серафима.

— Ползком по потолку?.. — усомнился еще более ее супруг.

— А чем это ползком по потолку хуже, чем в полный рост по потолку?! — азартно встала на защиту своей версии царевна.

— А тем, что…

— Я — напыщенный, самовлюбленный индюк… — прозвучало вдруг обреченно на человеческом языке голосом Адалета в пропитанном застарелым вонючим туманом и пылью воздухе пещеры, и дискуссия как по команде свернулась.

— Интересно, он сам это понял, или ему кто подсказал?.. — как бы рассматривая вверху отпечатки ног, пробормотала себе под нос Серафима.

— Они надули нас!!! — грозно гремя, по нарастающей продолжил чародей.

— Вас, — машинально и так же тихо уточнила царевна, но маг услышал, и подскочил, выбросив из гневно вскинутого посоха в истоптанный фальшивыми следами потолок фонтан лилового дыма.

— Какая разница! Вас, нас, их, еще кого!.. Ишь, разговорчивая нашлась! А вы чего встали! За ними, быстро! Жулье! Мошенники! Ловчилы! Увильнули от нового сражения! Хитрят! Бегут! Запутывают следы! Они… они… — свежая мысль поразила Адалета, и он на секунду умолк и замер с полуоткрытым ртом. — Да они же меня боятся!!! Ага, трусы! Шакалы! Предатели! Ну, я вам задам!.. За ними, скорей, вперед!!! То есть, назад!!! Да пропустите же вы меня, увальни деревенские, пропустите!!!..

Но в сузившемся проходе, где плечи Ивана скребли о стены, а плечи Олафа почти безнадежно застряли метрах в пяти от сутулившихся плеч багинотца, вырваться во главу колонны не позволило бы развоевавшемуся старику даже его волшебство.

— Ну не стойте же вы там, вперед, бегите быстрей, дайте мне выбраться из этой крысиной норы!!! — снова взорвался негодованием и искрами маг, и рыжий конунг хмуро попятился, задом-задом выбрался на широкое пространство, развернулся, и дыхание его перехватило от счастья.

Метрах в пятидесяти от них, не на потолке, а на полу, из пропущенного ими бокового хода выскочили люди, закутанные в длинные плащи, и опрометью метнулись вверх, к выходу, по прямому, как натура Ивана, коридору.

Мгновенно расплывшись в блаженной улыбке, отряг перехватил поудобнее топор, и с громовым «Мьёлнир, Мьёлнир!!!..» очертя голову ринулся в погоню за так ловко и нагло ускользнувшими было беглецами, с Масдаем наперевес, как с очень мягким и очень перепуганным таранным бревном.

Бежавший последним человек оглянулся, вытянул руку и, не целясь, отчаянным жестом швырнул за спину чахлый бледный огненный шарик, видом и размером больше напоминавший уцененное яблоко.

Отряг чуть сбавил ход, напрягся, готовый броситься на пол или отпрыгнуть в сторону, пожирая глазами мчащийся снаряд… и неожиданно с изумлением увидел, как серебристый слиток пламени ринулся не к нему, а в только что оставленный ренегатами боковой тоннель, до которого ему оставалось еще метров двадцать.

— Что за… — не успел сформулировать он и начало вопроса, как вдруг тьма в том проходе сгустилась, пахнула промозглым холодом, вскипела плотной мглой и выстрелила навстречу ему мириадами тончайших черных нитей, привязанных к налитой смоляным мраком грузной туче.

Исступленный вой «ЛОЖИСЬ!!!» и огненный метеор донеслись сзади до ушей юного конунга практически одновременно.

— Что…

Ударная волна просвистевшего мимо заряда отшвырнула кубарем к стене оторопевшего северянина, а ревущий как взбешенный Адалет шар прошил насквозь вздрогнувшую всеми щупальцами тушу и с утробным воем понесся дальше.

Еще одно паническое «ложись!» прозвучало из гущи отряда беглецов весьма вовремя.

Секунда — и огненное заклятье, свирепо отплевываясь шипящими искрами и раскаленными брызгами, пронеслось над их головами и разъяренно врезалось во вставшую на его пути стену.

Раненая скала тяжко дрогнула, испуганно завибрировала, стремительно покрылась сеточкой змеистых трещин, и вдруг зарокотала утробно и осыпалась раскатистым камнепадом, надежно перекрывая беглецам, преследователям и твари тумана единственный выход на Белый Свет.

— Ур-ра!!! — радостно выкрикнул Гуго. — Попались!!!

— Тварь жива!!! Отступаем!!! — свирепым рыком перекрыл его ликование Адалет. — Олаф!!! Назад!!! Берегись!!!

Отряг оглянулся, и в этот же миг новый шар вылетел из набалдашника и устремился к оправившейся от шока и нетерпеливо подавшейся вперед тени, ударил ее в подбрюшье, прожег насквозь, вылетел с другой стороны…

И врезался в потолок.

— Не-е-е-е-ет!!!..

Отчаянный, беспомощный и бесполезный крик Сеньки потонул в оглушительном грохоте, словно вся гора подскочила от боли и неожиданности. Коридор затрясся, как погремушка капризного младенца. Пригоршни, кучки, кучи и маленькие горки, грозящие перерасти в большие горы камней посыпались на головы, руки, плечи и спины оставшихся с Адалетом людей…

Кусок потолка размером с избу обрушился на туманную тварь, впечатывая ее в пол перед самым носом отряга, лихорадочно и бесплодно силящегося вскочить на непослушные, выбитые из-под него нежданным скалотрясением ноги.

На голову его и прочие, более чувствительные части тела, градом полетели осколки и обломки того, что еще пару секунд назад казалось незыблемым скальным потолком.

— Олаф, держись!.. — выкрикнул Иванушка, метнулся было к нему, но в эту минуту магический посох вырвался из рук хозяина, и их единственный источник света мгновенно погас.

— К-кабуча!!! — дружно вырвалось одновременно из пяти забитых пылью глоток.

Старик метнулся в поисках посоха, Сенька зашарила по карманам, отыскивая кольцо, Иван — по коридору, нащупывая Сеньку, Гуго торопливо попятился назад, наступил на кого-то, робко пискнул «Серафима, извини»…

И тут зажегся волшебников свет.

Багинотец ахнул, и всё поплыло у него перед глазами.

У самых его ног, прибитый каменным дождем, лежал на Масдае и тупо мотал окровавленной головой рыжий конунг.

А из груды камней, как дым из небрежно заваленного дровами костра, как демон мщения из подземного царства, вытягивалась к ним и на глазах наливалась смоляной тьмой черная туча.

Гуго в ужасе взвизгнул, отпрянул… и исступленно метнул в тварь первое, что попалось ему под руку.

Точнее, под обе руки.

А еще точнее — то, что он из них не выпускал с того момента, как покинул отчий дом.

Деревянное ведро с плотно подогнанной крышкой.

От столкновения с острыми камнями ветхая посудина разлетелась в щепки, щедро орошая застигнутую врасплох тень своим содержимым, и тут произошло то, чего меньше всего на свете ожидал не только контуженый отряг и мчащийся на помощь отряд ликвидаторов, но и сама туманная тварь.

Она взорвалась.

Крупные жирные хлопья, чернее черных чернил, брызнули во все стороны, облепляя стены, потолок, людей и их оружие.

— Отой… — начал было по инерции Адалет, и не закончил.

Остальные не успели и начать.

Ошалелыми взглядами проследили они, как последний жалкий клочок так бесславно павшего кровопийцы осел на шлеме изумленного конунга, и только тогда к магу вернулся дар речи.

А вместе с ним — блокнот из кармана и удесятеренный талант задавать вопросы с удвадцатиренной скоростью.

— Что ты в нее швырнул? Что было в ведре? Откуда ты его взял? На сколько процентов высунулась тварь? Куда попало ведро? Щепки куда разлетелись? Из древесины какой породы оно было сделано? Щупальца были видны? Сколько выдерживалась жидкость? Однокомпонентная, многокомпонентная? Процентный состав? Травы? Минералы? Магия? Органика? Неорганика? Иное? Что конкретно было в… а, это я уже спросил… Ну, так что в нем было? Да что ты всё время молчишь, как воды в рот набрал, отвечай же, говори!!!

Получивший первый шанс за три минуты вставить слово, Гуго не стал растекаться мыслью по древу неизвестной породы доблестно погибшего ведра.

— Помои там были. Трехдневной давности, — сконфуженно потупился он, покраснел и снова замолчал.

Серафима сняла маску, потянула носом, состроила жуткую гримасу и глубокомысленно изрекла:

— Если бы меня этим облили, я бы тоже на месте концы отдала.

Следующие пять минут ни слова вымолвить не мог даже Адалет.

Нервное веселье быстро улетучилось, когда маг-хранитель, после десятка настолько же разнообразных, насколько бесплодных попыток утомленно обвис на плече Серафимы и глухо объявил, что разобрать преграду, отделяющую их от внешнего мира, он сейчас не может, не скоро сможет, и вряд ли бы смог, даже если бы за его тысячелетними как минимум плечами не было ночного колдовства и утреннего уничтожения хищников, за которым последовал горячий воздушный бой.

— И что нам теперь делать? — размазывая кулаком слезы недавнего смеха и грязь подземелья по лицу ровным слоем, подавленно спросил багинотец.

— Искать другой выход, — стоически ответил волшебник. — У нас за спиной осталось как минимум два хода, которые наверняка идут не просто так, а куда-то.

— В тупик?.. — оптимистично предположила Сенька.

— Да хоть бы и в тупик, лишь бы этих… — Гуго с отвращением покосился на облепленные сажей камни, — больше не было.

— Хотя, наверное, если идти достаточно долго… — задумчиво поджала губы царевна, рисуя в уме знакомую со школы карту полушарий.

— То мы наверняка точно выясним, куда он всё-таки ведет, — не дав разыграться фантазии супруги и привести таинственный ход к самому острову Тумана, поспешно проговорил Иванушка.

Все согласились.

Думать про запертую похожим образом на той стороне каменой баррикады семерку враждебно настроенных колдунов, у которых тоже оставался в запасе один подземный коридор в неизвестность, про потревоженные обвалами скалы, про оставшийся где-то в другой жизни Белый Свет и про появляющихся в самый неподходящий момент (Не то, чтобы для появления туманных тварей когда-либо настал момент подходящий) невесть откуда туманных тварей никому не хотелось.

Масдай, наскоро почищенный и заново свернутый, перекочевал на плечо вынужденного убрать меч в ножны Ивана. Олаф, всё еще с трудом понимающий, где у данной конкретной части Белого Света верх, где низ, и не осталась ли случайно его голова в куче камней позади, попал под опеку притихшего проводника. Адалет, тяжело опираясь одной рукой на царевну, другой — на посох, снова возглавил авангард.

Тускло светящийся и конвульсивно мигающий, как первая лампочка Ильича, шар на три шага опережал их, то взмывая под потолок, то опускаясь едва не до пола, нехотя повинуясь обмякшей воле волшебника.

Не снимая масок, не опуская оружия и бесполезного, почти разряженного посоха, отряд осторожно тронулся в новом порядке навстречу судьбе.

В правом тоннеле судьбы не оказалось: кроме кучи раздробленных камней и скальной стены предсказанного Сенькой тупика там не оказалось вообще ничего.

Оставался один путь.

Разобрать руками старый завал и молиться, чтобы за ним их не встретил еще один тупик.

После часа каторжного труда пространство под потолком было расширено настолько, что в него можно было протиснуть не только Олафа, но и Адалета.

И на этот раз им повезло.

Темный затхлый проход тек свободно, привольно и ровно.

Но вниз.

Равнодушный извилистый коридор неспешно, но целенаправленно спускался под уклон, оставляя, один за другим, засыпанные давно ли, недавно ли боковые тоннели и простые тупики за их спиной.

В попытках исследовать их и отыскать путь наверх порядком подуставший и погрустневший отряд потерял много утомительных часов, килограммов нервных клеток, килокалорий энергии, но еще больше оптимизма.

Первый боковой ход закончился глухим тупиком через пяток километров ровного скучного подъема.

Второй и четвертый привели их к узкой расселине с гремящим в непроницаемой тьме бешеным потоком и сплошной стеной вместо противоположного берега.

Третий, безжалостно протащив людей по полосе препятствий из террас и завалов, издевательски вывел обратно в главный коридор в семи метрах от того места, где они его покинули двумя часами раньше.

— Пятый… — еле слышно вздохнул Гуго, когда еще одна несбывшаяся надежда если не на спасение, то на перемену ландшафта проплыла мимо, и каменный язык осыпи, дразня и издеваясь, лизнул противоположную стену главного хода.

— Интересно, если идти всё время вниз, то можно выйти с нижней стороны нашего Правого полушария? — задумался вслух упавший духом, но всё такой же любознательный Иванушка.

— Можно, — мрачно провещал чародей. — В открытый космос вверх ногами.

— А разве там нет воздуха? — удивился лукоморец.

— Подумай сам. Воздух — такое же физическое тело, как и всё остальное, — поучительно приподнял посох к потолку и тоном лектора за кафедрой какого-нибудь ВыШиМыШи сообщил Адалет. — А значит, подвержен всеобщим законам мирозданья. Включая закон притяжения.

— То есть, он там есть? — тупо уточнил Иван.

— То есть, если даже после Большого Эксперимента он там был, то уже давно весь отвалился и упал!!! Потому что все материальные, жидкостные и газообразные субстанции всегда падают вниз, под притяжением сверхтяжкого центра Вселенной, который, к нашему счастью, находится у нас под ногами!!! — как на бестолкового студента, раздраженно прикрикнул старик сквозь пропитанную насквозь теперь уже не только травами и магией, но еще и пылью маску, и снова угрюмо замолчал.

Остальные спелеологи поневоле к праздным разговорам тоже расположены не были (И еще меньше — к непраздным. Потому что тоскливых перспектив им хватало и в своих головах, без того, чтобы прибавлять к ним еще и кошмары товарищей по несчастью), и дальнейший спуск в неизвестность продолжился в дружном унылом безмолвии.

Зал материализовался вокруг ничего не подозревающих путников внезапно.

Одну секунду тесный серый коридор давил и сжимал их в своих скупых каменных объятьях, а в другую волшебник с Сенькой остановились, ахнув, и едва не были сбиты с ног громоздким и почти неуправляемым тандемом Олаф-Гуго (Который больше всего напоминал танкер, ведомый двухвесельной шлюпкой), на который Масдаем вперед к тому времени уже налетел Иванушка.

— Вот это да!.. — благоговейно ахнул из арьергарда царевич.

— С дуба падали листья ясеня… — изумленно поддержала его супруга, покачивая головой.

Ставшие до боли (В полученных по неосторожности и неуклюжести синяках, ссадинах и шишках) привычными, если не родными, стены без малейшего предупреждения и намека раздвинулись, и перед съежившимися от внезапного приступа агорафобии исследователями багинотских подземелий открылась просторная пещера с потолком и стенами, растворенными в непробиваемой скромным адалетовым светильником мраке.

Но не это заставило остановиться идущих впереди.

Как и лукоморца, никакие законы мирозданья или полное их отсутствие не могли заставить Адалета ходить по книгам.

— Смотрите, смотрите, тут жили люди! — восторженно воскликнул проводник, тыкая пальцем в распростершуюся у их ног библиотеку областного масштаба, будто никто, кроме него, к такому выводу прийти еще не додумался, и сделал попытку протиснуть Олафа мимо застывшего в нерешительности волшебника. — Или даже… может… один человек! Не исключено, что это обитель… самого… Бруно Багинотского!..

— Бруно?.. — словно очнулся ото сна Адалет, не опуская тревожно взятого наизготовку посоха. — Оч-чень даж-же мож-жет бы-ыть… Почему бы и нет?

— Подумать только, мой прадед бывал, наверное, здесь, и под этими гостеприимными сводами они за чашкой травяного чая вели долгие беседы о мироустройстве и государственности, философии и искусстве!.. Вернее, конечно, святой отшельник говорил, а прадед записывал за ним мудрые мысли, — быстро поправился и сконфузился собственному немыслимому кощунству паренек.

— Вполне возможно, вполне… — рассеянно пробормотал маг-хранитель, осторожно приподнял маску и опасливо потянул носом. — Тварями тумана, вроде, не пахнет… В смысле, не больше, чем повсюду кругом…

— Можно, мы пройдем?.. — извернулся из подмышки Олафа и жалобно заглянул в лицо стоящему к нему спиной старику Гуго.

— …Соберем книги, — не терпящим отлагательств тоном развил недозрелую мысль товарища в своем направлении Иванушка.

— Книги?.. Да, конечно… — кивнул волшебник, но ни уходить с дороги, ни опускать почти бесполезный посох не спешил.

— Думаешь, тут может быть еще несколько ходов? — напряженно прощупывая глазами непроницаемую тьму, угадала мысли старика и задала вопрос Серафима.

— Несколько… — хмыкнул Адалет. — Одного будет вполне достаточно. Если они попали сюда вперед нас…

При новом напоминании о бродящих где-то в темноте да не в обиде ренегатах, лица спелеологов вытянулись.

— Если бы они были здесь, они бы уже выдали себя светом, — попытался успокоить друзей Иван.

— М-м-м-м… — задумался старик.

— Или шумом.

— Хм-м-м-м…

— Да я уверен, что там никого нет!

В нетерпении поглядеть, что за книжки валяются на глубине нескольких десятков метров под уровнем моря, он был готов отмахиваться от реальных и мнимых опасностей как от надоедливых мух.

Волшебник пожевал безмолвно и неодобрительно губами, подумал над сказанным, прислушался к своим ощущениям и чувствам, и нехотя сдался.

— Надеюсь, ты прав… Потому что другого способа выяснить, одни мы здесь или не слишком, я не вижу. Придется положиться на визуальную инспекцию объекта. Что ж… Пойдем, посмотрим. Тут надо всё внимательно прозондировать…

Он неожиданно ловко вывернулся из цепкой поддержки Серафимы, сделал шаг вперед, покачнулся…

Не подхвати его вовремя самозваная опекунша, застигнутый врасплох головокружением усталости чародей рухнул бы как подкошенный.

— Сядь, — строго посоветовала ему напуганная не на шутку Сенька и лихорадочно зашарила глазами в поисках поблизости если не табуретки, то какого-нибудь подходящего уступа или выступа.

Как назло, не было ни того, ни другого, а с другой мебелью, кроме книг, у неизвестных жителей пещеры, похоже, вообще была напряженка.

— Сидя я не смогу, если что… — свирепо зыркнул сначала на нее, потом в темноту маг, демонстративно не замечая ее усилий.

— Хорошо, не садись, — уступчиво согласилась царевна. — Обопрись на меня. Сейчас наши витязи расчистят дорогу, убедятся, что мы здесь первые посетители за сто лет, и мы поищем… поищем мы… короче, чего-нибудь поищем. Хорошего. Желательно с четырьмя ножками и спинкой.

Раздраженный нежданной слабостью волшебник недовольно выпятил нижнюю губу, но возразить не нашелся, и поэтому лишь вздохнул, выставил в ожидании сюрпризов посох на прямую наводку, и оперся грузно на надежное Сенькино плечо.

— С книгами там поосторожнее, — лишь выговорил он.

И это была не просьба, но полноценный приказ.

Светящийся шарик завис над россыпью печатных и рукописных изданий сгинувшего в веках отшельника, и операция началась.

Иван положил на землю Масдая, Гуго прислонил к стене тут же схватившегося за голову и осевшего отряга, и оба книгоборца совместными усилиями начали пробивать путь себе и другим.

Они выбирали меж кусков разбитых каменных полок, стеллажей и потолка и бережно растаскивали по сторонам одетые в деревянные корочки массивные, весом и размером похожие, скорее, на камни крепостной стены, фолианты, хрупкие на вид, как прошлогодние осенние листья, пергаменты, смахивающие на скалки лукоморских домохозяек свитки и маленькие и черные, как ржаные буханки, инкунабулы. Иванушка складывал библиотеку неизвестного подземного жителя у треснутого зеркала в рост человека слева, Гуго — в неглубокую боковую пещерку справа, оба стараясь так, словно неизвестный хозяин наблюдал за ними строгим взглядом, многозначительно поглаживая увесистую клюку.

Одновременно с генеральной книжной уборкой, не проводившейся в данном подземелье не менее сотни лет, они старательно читали вслух потемневшее от времени тиснение заголовков, багинотец — с нарастающим восторгом, а Иванушка с пропорционально увеличивающимся разочарованием.

— «Непредсказуемая девиация климатических условий северо-западного Забугорья от среднетысячелетнего уровня»…

— «Бахромчатые лишайники и мигрирующие мхи как неразумная форма жизни с инстинктами самообороны»!

— «Двоякодышащие, двоякослышащие, двояковидящие, двоякодумающие и прочие гадоподобные южных асфальтовых болот»…

— «Костоправное дело в применении к соловым лошадям»!!!

— «Медведеведение. Косолапие и плоскоглазие у аборигенов Глухомани: дистинктивный признак эндемии или эпидемии?»…

— «Семь цветов радуги: лихорадки по цветовому признаку»!!!

— «Роза ветров Красной горной страны как триггерный фактор сезонной миграции змеев»…

— Иван, ваше высочество, ваше премудрие, вы понимаете, что это значит?! — не в силах сдерживать более грозящего разорвать его на клочки восторга, прижал к груди очередной том вместо того, чтобы отнести его в общую кучу, раскрасневшийся и возбужденный Гуго.

— Что? — подозрительно изучая объятую багинотцем книжку, отозвалась за всех царевна, всё еще не решаясь выпустить локоть Адалета.

— А то, что человек, который здесь жил, наверняка был ученым целителем, травником и знахарем!!! — радостно выпалил Гуго.

— И звали его Бруно Багинотский? — усмехнулся Адалет.

— Вот именно!!! — просиял как взрывающаяся сверхновая проводник.

Если бы восхищением такой силы можно было управлять, окружающие Багинот горы разлетелись бы в открытый космос мелкими кусочками.

— Значит, ты станешь первым багинотцем, который нашел последнее пристанище своего национального героя? — спросил Иванушка.

— Да!!!

— И будешь теперь водить сюда экскурсии соотечественников за соответствующее вознаграждение? — быстро перешла к практической части Серафима.

— Да!!!.. — довольно воскликнул проводник, но тут же прикусил губу, втянул голову в плечи и зазаикался. — Т-то есть… т-то есть… н-нет… я хотел с-сказать… к-конечно… нет…

Расставаясь с готовыми было обрушиться на его чернявую голову небывалыми прибылями, долговязый парнишка погрустнел и вздохнул, но не сдался.

— Нет. Не буду.

— Почему? Король не разрешит?

— Не знаю… — слабо пожал плечами Гуго, всё еще прижимая к груди толстенный том, повествующий про маршруты осенней миграции воробьиных жужелиц Шантони. — Может, и разрешил бы… Но это ведь — наша святыня… Ее должны видеть все, есть у них лишние деньги или нет… И, кроме того, брать деньги за то, чтобы другие смогли посетить настоящее жилище Бруно Багинотского… это… это… это как требовать плату за воздух, за солнце, за воду из ручья!.. Это… неправильно.

— А что сказал бы твой знаменитый предок, если бы узнал, что его отпрыск, живя с женой в нищете, отказывается от легких денег? — Сенька-искусительница так просто отступать не привыкла.

— Что сказал?.. — задумался Гуго. — Не знаю, что он сказал бы… Дед рассказывал, что в те моменты, когда прадед Антонио не записывал слова отшельника и не передавал их другим, он был сквернословом редким… особенно, когда напьется… да еще в кости проиграется… В Багиноте даже до сих пор говорят: «напился как Шепелявый»… И стащить норовил по пьяни, что плохо лежит… А еще поддатый драться сразу лез, что не по нем… даже с родителями всех девушек дрался…

— Каких девушек? — заинтересовался Олаф.

— Н-ну… — долговязый парнишка, откровенно сожалея о своем длинном языке, на этот раз не только покраснел, но и пошел багровыми пятнами. — Девушек… с которыми он… в тайне… встречался… а они потом… а их родители… а он… Его на моей прабабушке Тильде под острием вил ведь женили… всей деревней ловили… Эту историю до сих пор у нас в городе рассказывают… Вот… Но деньги с людей за такое я всё равно брать не стал бы, хоть кто хоть что говори!

— Ну, что ж. Хозяин — барин, — не стала препираться Сенька и тихонько подтолкнула Адалета вперед, туда, где из-под насыпанных забытым катаклизмом книг проглянул, наконец, серый скальный пол пещеры. — Путь свободен. Музей незабвенного Бруно Багинотского готов принять первых почетных посетителей. Посмотрите направо, посмотрите налево, посмотрите под ноги…

Пещера, несмотря на высокие, достойные любого храма или дворца своды, была длинной и относительно узкой, не более десятка метров в ширину. И в боках ее, неровных и покатых, темнели черными пятнами три боковых хода.

Отнорочки, как ласково назвала их царевна.

Окинув испытующим взглядом обитель святого молчальника, отряд решил разделиться: оставив Адалета, Масдая и медленно приходящего в себя Олафа отдыхать на диване из аккуратно сложенной библиотеки отшельника, Гуго, Иван и Сенька отправились на разведку.

Чародей повесил над головами юношей по серебристому светящемуся мячику, наказал руками не трогать, если что — кричать громче, чтоб он знал, куда бежать (Самое разумное — в сторону, противоположную источнику крика обожженного волшебным огнем), и экспедиция незамедлительно тронулась изведывать неизведанное, познавать непознанное, открывать неоткрытое и доставать недостатое.

Ибо, что бы ни говорил волшебник, что бы ни думали и не утверждали его спутники, цель осмотра загадочного жилища была одна, сугубо утилитарная: найти выход, ход, проход, лазейку, лаз, пролаз, тоннель, коридор — что угодно, лишь бы не пришлось возвращаться и бросать иссякшие силы Адалета на разбор чудовищного завала, в одно мгновение отделившего их от всех планов и надежд.

Не успело напутственное Серафимино «…А во лбу звезда горит…» затихнуть среди стен, как в общем зале не осталось никого, кроме посаженных на скамейку запасных.

Отнорочек, в который зашел Иванушка с мечом в руке и пышущим не столько светом, сколько жаром адалетовым светильником в трех сантиметрах от макушки, с точки зрения проходимости являлся тупиком. Но по назначению был больше всего похож на рабочий кабинет знахаря.

Дальнюю половину неглубокой пещерки занимал вырубленный из скальной стены обширный стол, уставленный каменными ступками, чашками, горшками, кувшинами родом из соседней деревни, и прочими простыми и полезными атрибутами знахарского ремесла, предназначенными для дробления, смешивания, перетирания, разрезания, нарезания и иных операций над живой и неживой природой несуществующего тогда Багинота. Под потолком с протянутых веревок беспорядочно свисали невесомые связки давно выдохшихся трав. В высеченных нишах аккуратными кучками, ощетинившимися кожистыми крыльями, когтистыми лапками и длинными голыми хвостами лежали неопознаваемые останки багинотской фауны. Над столом новогодними гирляндами растянулись махровые, словно боа, сиреневатые ленты. На столе на странной блестящей серебром бумаге, покрытые толстым слоем пыли, были разложены мелкие изумрудные полупрозрачные кристаллы.

Заинтересованный лукоморец осторожно подошел поближе, потрогал пальцем салатовые пирамидки и бережно прикоснулся ладонью к пушистой лиане. Та закачалась, осыпая на стол мелкие частички своих мохнушек. В воздухе поплыл тонкий аромат лаванды и мяты.

Царевич недоверчиво потянул носом, улыбнулся, качнув головой любопытному свойству неведомого растения, и потянулся к дальнему концу стола, чтобы разглядеть получше пузатый бутылек забавной формы в виде сидящего поросенка…

Перед носом его на разделочную доску упали какие-то черные хлопья.

Что было дальше, он помнил плохо.

Беззвучный холодный взрыв вынес бедного лукоморца вверх тормашками из устья пещерки и швырнул на колени задремавшему Адалету.

Тот шмякнулся о спину Олафа. Отряг рефлекторно среагировал на нападение, попытавшись как можно скорее вскочить на ноги, и задел чародея локтем. Так и не проснувшийся толком маг тут же отлетел как мячик от лаптовой биты и с точностью поражения сто процентов накрыл своими мягкими, но увесистыми ста двадцатью килограммами оглушенного Ивана и поверг его в еще большее изумление, а, заодно, и на пол.

— Вы тут чего, в салочки игра…

Вся отшельникова обитель, от самого глухого закоулочка на полу до самого темного уголка под потолком озарилась ярчайшей зелено-сиреневой вспышкой, но не прошло и пары секунд, как все пропало бесследно, лишь оставив в ослепленных глазах суматошную карусель разноцветных пятен.

— Что это было?.. — с трудом выглядывая из-под придавившего его чародея, ошарашено выдавил Иванушка.

— Ты что-нибудь там трогал? — не успев подняться на ноги, накинулся на потрясенного царевича старик. — Что-нибудь брал в руки? Наступал? Ронял?

— Т-трогал… н-но всё было тихо… пока… пока…

Лукоморца осенило.

— Всё было тихо, пока мой… то есть, ваш огонек не поджег сиреневые перья.

— Перья?..

— Которые потом упали на зеленые кристаллы.

— Кристаллы?..

— Которые лежали на серебряной бумаге.

— Бумаге?..

— Которая была расстелена на столе.

— На столе. Хм. Кристаллы, перья, бумага, молния-призрак… Этот коновал, похоже, занимался еще и алхимией, — как какой-то забавной шутке усмехнулся в бороду Адалет. — Если бы багинотская деревенщина узрела что-нибудь подобное при его жизни, глядишь, бедного Бруно еще бы и за настоящего мага приняли. Или за бога. С них бы сталось, с темноты некультурной. И стояли бы ему по всему городишку не памятники, а храмы…

Разглагольствования старика прервал Олаф.

Не говоря ни слова — каждый произнесенный звук всё еще отдавался в его голове надтреснутым набатом — он поднялся и почти уверенной поступью проворно направился вглубь зала.

— Эй, ты куда? — оборвал себя на полуфразе маг-хранитель.

— Там… человек… был… — проговорил он, не оглядываясь.

— Где?!

В одно мгновение посох и меч были в руках своих хозяев и готовы к бою.

— Там… где завал впереди… Придавленный…

— Живой?.. — встревожился Иван.

— Сейчас погляжу… — пробурчал конунг и перешел на бег.

Адалет пошатываясь, Иван прихрамывая — старый и новый член подземной инвалидной команды — бросились за ним.

У распростертой на холодном скальном полу половины фигуры отряг был первым.

Вторая половина терялась под погруженным во мрак обвалом, бывшим когда-то дальней стеной отшельниковой пещеры, и ставшим теперь его могилой.

Настороженно склонившись в почти полной тьме над неподвижным человеком, Олаф положил широкую, как блюдо ладонь на покрытую капюшоном голову и тут же отдернул, будто обжегшись.

Под прикосновением ткань плаща рассыпалась в прах, обнажив покрытый реденькими длинными волосенками череп.

— Живой?!.. — подбежал Иванушка, его волшебный огонек еле успевая за ним, и бросился на колени перед телом.

— Ага, живой… лет сто назад был… — скупо хмыкнул рыжий воин. — Похоже, хозяин хором нашелся.

— Так вот он какой — Бруно Багинотский… — поняв всё с первого взгляда, печально покачал головой Иван. — Так жил… и так погиб… Его надо откопать. Помоги мне, пожалуйст… а!!!!!!!!!!..

В темноте под рукой царевича с сухим щелчком вдруг проскочила колючая искра, и Иванушка молниеносно отдернул руку и принялся неистово трясти кистью в воздухе, будто играл на бис тремоло на балалайке.

И по физиономии его было видно, что слух окружающих от красочных междометий и радужных фразеологизмов спасало из последних сил исключительно его интеллигентное воспитание.

— Что там?

Топор номер пять превентивно навис над неподвижной и равнодушной мумией хозяина — на случай, если ей вздумается пересмотреть своё отношение к нежданным гостям.

— Искра-а-а-а… ка-а-а-к обожжет!.. до костей-й-й-й-й-й!.. — отбросил, наконец, просящийся на язык шеститомный словарь табуированной лексики, страницу за страницей, и жалобно просипел лукоморец.

— Что трогал? — спешно подковылял и тут же выпалил ставший привычным вопрос Адалет.

— Ничего! Я только хотел достать его палку!..

— Палку?

Старик вытянул шею, бросил один взгляд на уличенный в немотивированном иваноненавистничестве кусок дерева, и едва вернувшаяся из эвакуации тишина пещеры снова панически юркнула в дальнюю щель.

— Святой человек!!! Целитель!!! Ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха!!! — давясь смехом, чародей ревел, ухал, охал, подпрыгивал и неистово хлопал себя по пухлым, покрытым пылью и синяками бокам как перелетная курица. — Бестолковые суеверные крестьяне, багинотцы, были, есть, и останетесь такими!!! Не могут отличить полного мага, заслужившего свой посох, от полоумного шептуна-травника!!!.. Профаны!!!.. Темнота!!!.. Невежество!!!.. Полное, абсолютное и ужасающее бескультурье глубинки!!!.. Не перестает меня восхищать!!!.. Ох, насмешили!!!.. Ох, уморили, пейзане!!!..

Испуганно поначалу взиравшая на внезапный приступ буйного помешательства их мага-хранителя молодежь по ходу надгробной речи вытаращивала очи, поднимала брови, открывала рты и недружно и не в такт качала звенящими от разносящегося под сводами пещеры веселого эха головами.

— …Лекарь-пекарь-аптекарь!!!.. Коновал!!!.. — не унимался Адалет, и выбиваемая его заполошными руками пыль поднималась из самых глубин его кафтана и висела в воздухе вокруг своего недавнего владельца как мутная серая аура. — Ай, да багинотские свинопасы!!!.. Ай, да старина Бруно!!!.. Ай, шутник!!!.. Ай, охальник!!!.. Ха-ха-ха!!!..

— Так значит… Бруно Багинотский был… волшебником?.. — растерянно переводя взгляд с усопшего мага на живого, изумленно проговорил осторожно подоспевший на шум и крики Гуго.

— Да, мой мальчик, да, и еще тысячу раз да!!! — перестал хохотать, утер рукавом глаза и самодовольно, словно это не почивший век назад Бруно, а он сам сыграл такую шутку над целой страной, подтвердил старик. — И теперь я начинаю верить и в эту странную историю про советы по управлению государством, и в истинность авторства ваших любимых изречений! Настоящий маг с посохом может сотворить еще не такое, уж это вы мне поверьте!

— А раньше вы что — не верили в Бруно Багинотского?! — тихо ужаснулся немыслимому святотатству курчавый паренек.

Чародей снисходительно хмыкнул.

— Если бы ты знал, хлопец мой, сколько на Белом Свете проходимцев и самозванцев, падких до чужой славы!

— Наверное, много… — Гуго немного подумал, покорно кивнул и с жалостью и благоговением воззрился на погибшего мага, словно пытаясь впитать печальную картину в кровь, в костный мозг, в самые отдаленные уголки души своей. — Но Бруно Багинотский может быть только один…

— Что с дедушкой делать будем? — деловито выглянула из-за его плеча Серафима. — По-хорошему, надо бы откопать и похоронить по-человечески.

Багинотец тут же вернулся из мира грез и спал с лица.

— Мы тут сами похоро… Кто бы нас отко… — начал было он, но тут же стыдливо осекся, прикусив губу.

— Не трусь, малыш, прорвемся, — с легким презрением похлопал его по спине отряг так, что тот едва устоял на ногах. — А старика вашего… старика вашего… старика…

— Бруно Багинотского можно положить пока на стол в его лаборатории, — нашелся Иван. — Мне кажется… если бы у него был выбор… он бы предпочел умереть там.

Возражать никто не стал, и три пары рук осторожно, чтобы не обрушить весь завал себе на головы и не присоединиться к извлекаемому, принялись за работу.

Через час иссохшее тело в рассыпающейся от малейшего прикосновения одежде было вызволено из векового каменного плена, бережно перемещено в лабораторию, расчищенную от бьющихся, падающих и взрывающихся предметов Серафимой, но, главным образом, Адалетом, и торжественно возложено на ровную глыбу стола.

Утирая с глаз нежданные слезы, Гуго накрыл легенду, гордость и славу страны своим плащом.

— Спи спокойно, мудрый Бруно… Мы… за тобой еще вернемся… правда… — почти беззвучно прошептал он, склонив голову и преклонив колено. — Мы… тебя никогда не забудем… и не забывали… никогда… всё, что ты сделал…

Иванушка взял супругу за руку, Олафа — за плечо, и они незаметно и бесшумно оставили багинотца наедине со своим кумиром.

— А где его посох? — убедившись, что не мешает погруженному в свои мысли проводнику, вполголоса задал вопрос в главной пещере маг.

— Там, — исчерпывающе сообщил отряг.

— Его где попало оставлять тоже не годится, — осуждающе покачал седой головой чародей, словно укорял беззаботных мальчишек за глупое невнимание к живому существу, попавшему в беду.

— А что с ним делать?

— Положим со стариной Бруно, а там разберемся.

И, не говоря больше ни слова, маг решительно заковылял к подрытому завалу.

Чтобы полностью освободить знак отличия и могущества мертвого волшебника, потребовалось еще с полчаса.

Когда матово-серая палка предстала, наконец, перед гостями во всей своей двухметровой красе, Адалет жестом отогнал от нее помощников, сосредоточился, посерьезнел, взмахнул руками, сурово бормоча что-то себе под нос, и пространство над оставшимся без хозяина посохом в мгновение ока опутало мелкое светящееся кружево. С каждым словом и пассом оно становилось всё ярче и ярче и сжималось всё быстрее и быстрее, пока с заключительным «тамам» не вспыхнуло ослепительно и не впиталось в его безжизненно-мутную поверхность.

Наблюдатели ахнули.

В тот миг, когда кружево пропало, посох отшельника вспыхнул и засиял ровным синим светом — сразу и по всей длине — и будто ожил, очнулся ото сна и задышал, легко разгоняя замшелую душную тьму вокруг себя и собравшихся рядом людей.

Подождав несколько секунд, волшебник удовлетворенно кивнул, присел на корточки и заботливо, почти ласково прикоснулся к гладкой светящейся голубизне.

— Посмотрим-посмотрим, как тут жил-поживал твой хозяин… Давай знакомиться… — скорее для себя, чем для застывших справа и слева юношей и Серафимы прошептал старик, закрыл глаза, прислушиваясь к одному ему известным голосам и вдруг отдернул руку, будто обжегшись, и вскрикнул тонко и хрипло. — Что???!!!..

Перемена, произошедшая в лице мага, заставила его друзей отшатнуться и схватиться за оружие.

— Что?..

— Что такое?..

— Что случилось?..

— Что у вас происходит, ваши высочества?..

Но чародей словно оглох.

Будто полоумный, он раскачивался, болезненно обхватив голову обеими руками и зажмурившись, и монотонно твердил: «Не может быть, не может быть, не может быть…».

Спустя несколько минут маг-хранитель пришел в себя и в окружающий его многогрешный мир, приоткрыл глаза, и отрешенно взглянул на беспокойно — в такт его чувствам — переливающийся подобно северному сиянию посох отшельника.

Вид у старика был такой, точно он только что оббежал еще раз все пройденные ими тоннели.

Доверху набитые тенями тумана и ренегатами.

— Ваше премудрие?.. — заботливо прикоснулся к пухлому плечу волшебника Иванушка. — Давайте мы проводим вас до… до книг… и вы отдохнете…

— А… что?.. — встрепенулся чародей и с усилием сфокусировал слезящиеся глаза на встревоженном лице лукоморца. — Ты что-то сказал, Иван?

— Я говорю, если вам плохо…

— Нет, всё в порядке, мой мальчик… мне… х-хорошо… всё… в порядке…

— Всё в порядке, кроме?.. — прищурилась по-прокурорски и дотошно уточнила Сенька.

— Кроме?..

Адалет коротко подумал, пришел к очевидному выводу, что отвязаться от бесцеремонной Ивановой супруги у него нет никаких шансов, и тяжело вздохнул.

— Кроме того, что… оказывается… я знал этого старого перечника… — хрипло, не поднимая глаз на друзей, проговорил он. — Это был мой друг… единственный… Хоть и не виделись мы уже Бог знает, сколько веков…

— Вы были знакомы с Бруно Багинотским?!

Если бы все боги Белого Света спустились вдруг на землю, бедный Гуго не был бы так потрясен и восхищен.

— Что?.. Да, конечно, я был с ним знаком… — печально усмехнулся волшебник, как бы невзначай утирая грязным рукавом глаза. — Только его настоящее имя не Бруно. И, тем более, не какой-то там Багинотский.

— Но?..

— Его звали… — Адалет сглотнул невесть откуда взявшийся в горле ком и тихо продолжил. — Его звали Юлиаус Агграндар.

— Что?!..

— Тот самый?!..

— Который сеть?!..

— Но?..

— Но почему он скрыл свое имя?..

— И что он делал в этой дыре, если он такой знаменитый путешественник и первооткрыватель?

— Наш Багинот не такая уж и дыра! И его открыли задолго до него!

— Я имею в виду, что он делал не в доме, а в холодной глубокой норе…

— Прячась от людей…

— И, к тому же, играя в молчальника?..

— Может, он был немой?

— И раздавал советы направо и налево?

— Тогда, может, он устал путешествовать?..

— Захотел осесть где-нибудь по-домашнему, так сказать?..

— Ага, тут кругом — уют и красота…

— М-да…

— Но что тогда?..

— Но почему?..

— Но зачем?..

— Но для чего?..

— Погодите, не верещите, от ваших вопросов не только у меня — у старины Агграндара голова разболится скоро!!! — рявкнул чародей, сердито пристукнув кулачком по земле.

Любопытные неохотно смолкли.

— Помолчите чуток, ладно? — смягчился старик. — Я попробую снова поговорить с его посохом…

После того, как рука с символа магической силы покойного волшебника была убрана, голубой переливчатый свет посоха словно задремал и потух, а в пещере за их спинами снова поселились непроглядная тьма и призрачная тишина, Адалет долго молчал, глядя куда-то в себя — то ли позабыв про компаньонов, то ли собираясь с мыслями.

— Ну?.. — первой не выдержала и прошептала Серафима. — Что он… сказал?..

Старик словно ждал этого вопроса.

Он крякнул, нахмурился, строго уставился на отшатнувшегося под его сверлящим взглядом багинотца и, словно взвешивая каждое слово, медленно, с расстановкой проговорил:

— Ну, рассказывай, друг ситный, где твой предок вольнодумческих идей нахватался.

— Ч…что?..

— Я говорю, откуда твой задира и пьянчужка прадед мог всё так складно придумать насчет независимости и прочих прибауток, — нетерпеливо пояснил Адалет.

— Он?.. Придумать?..

Ошарашенный паренек таращился на мага-хранителя с таким видом, будто тот внезапно заговорил на вамаяссьском языке и требовал от него, бедного простого багинотца, резвого ответа на нем же.

— Пра Тони?.. Придумать?..

— Ну что тут непонятного, мальчик?! — нетерпеливо фыркнул старик. — Как твой прадед — отставной придворный, или кто он там у вас был, мог до всего этого дойти?

— Я… не понимаю… — виновато улыбаясь, пожал плечами проводник. — Единственный человек, у которого он мог этих идей… нахвататься… был Бруно Ба… То есть, волшебник Агграндар…

— Ха! У старины Юлиауса он мог нахвататься разве что вшей, если бы они у него были! — мрачно буркнул Адалет.

— Но почему вы так решили?!

Чародей раздраженно скривился.

— Потому что этот старый пень наложил на себя заклинание вечной немоты сто пятьдесят с лишним лет назад, вот почему!

— Что?..

— Заклинание немоты?!

— Вечной?!..

— Но зачем?!

— Что — вы, по-моему, прекрасно слышали и в первый раз. Зачем — вопрос другой… Ответ на который, боюсь, знал только один человек. Спрашивать которого сейчас уже бесполезно.

— Но откуда тогда… и в самом деле…

— Погодите, погодите, — вскинул предупреждающе ладони как два маленьких щита и нахмурился сосредоточенно, будто учил таблицу умножения, Олаф. — Тут надо разобраться. Ты же говорил, парень, что твой прадед был придворным какого-то эрзац-герцога, так?

Гуго слабо ухмыльнулся.

— Почти так.

— Так, может, он был каким-нибудь придворным советником?

— Н-нет…

— Канцлером? — подхватил игру в угадайку Иван.

— Нет.

— Генералом? — предположила Серфима.

— Нет… — еле слышно прошептал багинотец.

— Тогда кем? — нетерпеливо прервал начало второго тура Адалет.

— Он был… придворным… — длинный паренек завял, потупился и втянул голову в плечи, — придворным шутом.

— Шутом?! — пренебрежительно оттопырил нижнюю губу рыжий конунг.

Иванушка ожег друга осуждающим взглядом.

Гуго залился багрянцем и опустил голову на грудь.

— Шутом… И мой дед… тоже был шутом… но уже при дворе багинотского короля… И мой отец… после него…

— И ты? — стараясь не показывать лицом, что перед ним находится нечто выползшее из-под сырого камня в лесу, нейтральным тоном поинтересовался Олаф.

— Нет. Я отказался. Я просил его величество разрешить мне поступить в ученики где-нибудь в городе… или взять меня на службу библиотекарем… или писарем… или счетоводом… или ключником… я ведь не вор, я честный, и считать умею хорошо, хоть и не слишком отважен, но ведь от счетовода этого и не требуется… Я все книги прочел, что прадед с собой привез, они в целости на чердаке лежали всё это время, кроме меня их со дня смерти пра Тони никто в руки не брал… я не хотел идти по стопам моих предков… я — не мешок для тычков и насмешек… я — такой же человек, как и они все!.. И я… я… — Гуго жалко ссутулился и прикрыл от стыда глаза.

И не увидел постепенно теплеющего одобрительного взгляда рыжего конунга.

— Ну?.. Что ты? Рассказывай, — ободряюще взял багинотца за руку Иванушка.

— Это не важно… — слабо сделал попытку улыбнуться их проводник. — И его величество тоже сказал… что это не важно. Или я иду к нему шутом… или… Но я всё равно отказался. У меня с чувством юмора… плохо… и кувыркаться я так и не научился… сказал я ему… а еще у меня на торты с кремом аллергия, и красно-желтое мне не идет…

— А он? — уже с искренним сочувствием задал вопрос отряг.

— Он пожал плечами и больше не проронил ни слова… А после этого… я нигде не мог найти другую работу. Только на ферме мастера Гюнтера, скотником… Так что, видите… Мой пра не мог ничего такого придумать. Потому что… он… был… шут…

— Ну, и что, что шут! — упрямо воскликнул Иван, сжимая кулаки, готовый биться до смерти на словесной дуэли с каждым, кто попробует утверждать обратное. — Да хоть золотарь! Хоть мясник! Шут — не значит дурак!

— Нет… В Багиноте шут не значит дурак… Шут значит изгой… Ему место со свиньями в хлеву… — отрешенно качнул головой багинотец и замер, сжавшись, словно ожидал пинка или зуботычины, как поколения его заключенных в домино и обреченно позвякивающих бубенчиками предков.

— Тогда пусть ваш Багинот убирается в горячий Хел вместе со своими обычаями!!! — гневно рассек воздух пудовым кулаком и прорычал отряг. — Ты — наш друг, хоть и воин из тебя — как из лепешки щит (О происхождении лепешки конунг тактично умолчал), и даже крестьянин ты… никакой, но я разрублю от макушки до копчика одним махом любого, кто еще хоть раз скажет что-то против багинотских шутов!

— Или скотников! — пламенно поддержал его Иван.

И тут вмешалась странно молчавшая до сих пор Серафима.

— Как, ты сказал, звали твоего прадеда, Гуго?

— Тони… Ш-шепелявый… — автоматически проговорил ей в ответ пораженный проводник, всё еще не в силах поверить своим ушам.

— Нет, полностью. Антонио?..

— Антонио Гааб, — изумленный теперь уже необъяснимым интересом лукоморской царевны к его шальному предку, озадаченно сообщил багинотец. — А что?

— Антонио Гааб… Хм. Гааб. Антонио. Сейчас узнаешь, — заговорщицки подмигнула Серафима, развернулась и была такова — только быстрый топоток прострочил темную тишину за их спинами.

— Куда это она? — не понял волшебник и испытующе уставился на ведущего эксперта по вопросам ее лесогорско-лукоморского высочества.

— Вернется — объяснит, — философски повел плечами Иванушка.

Ждать ни того, ни другого долго не пришлось: меньше чем через минуту запыхавшаяся и довольная, как слон после купания, Сенька примчалась обратно, желтый пергамент в весело поднятой руке как знамя победы, как грамота, дарующая всем присутствующим по благоустроенному континенту в личное пользование.

— Вот, читайте! — торжествующе протянула она добычу на всеобщее обозрение под большой светильник.

Иван послушно начал читать.

— Мазь от ревматизма. Лавочник из Грязного тупика — три горшочка. Староста — три горшочка. Шорник Ганс — один горшочек. Жена сборщика налогов Юхана Лысого — четыре горшочка. Трактирщик — семь горшочков. Подпись: Тони Гааб.

— И это всё? — после того, как лукоморец с чувством выполненного долга умолк, недоуменно поинтересовался Адалет.

— Всё.

— Похоже на список какой-то, — озадачено наморщил лоб под шлемом Олаф и медленно обвел друзей глазами, заручаясь их поддержкой во мнении, что больше всех по голове каменюкой сегодня, всё-таки, досталось жене Ивана. — Наверное, Агграндар эти мази делал, а твой прадед приносил заказы и уносил готовое. Только какое это значе…

— Ну, как же вы все не видите!!! — воздела мученически руки к сводам пещеры и возопила горестно царевна. — Это же в глаза бросается!!! Даже мне!!!

— Что бросается? — недовольно насупил брови маг и на всякий случай прищурился.

— Что бросается, Сеня? — заботливо приобнял ее Иванушка и потянулся ко лбу померить губами температуру.

— Это!!! Имя!!! — едва не подпрыгнула рассерженная царевна. — Прочитайте его наоборот!!!

— Инот Бааг? — оставил так и не начавшуюся медпрактику и тупо уточнил царевич, снова заглянув в только что оглашенный текст.

— Нет, совсем полностью, с конца!!!

— Бааг Инот?.. Багинот???!!!

— Да, Багинот, Багинот!!! Этот пергамент лежал поверх книжек, которые ты собирал, у разбитого зеркала, и подпись там отражалась, и, когда я мимо проходила, что-то глаз зацепило, но как бы мельком, и я даже не поняла, что, а потом не до этого было, и только когда Гуго назвал имя своего прадеда несколько раз так и эдак, меня осенило!!! Тони Гааб — Багинот!!! Какие доказательства вам еще нужны?! Всю свистопляску с независимостью и все эти… офонаризмы…

— Афоризмы, — педантично подсказал Иванушка.

— Я и говорю!.. — нетерпеливо отмахнулась супруга и пылко затараторила дальше, размахивая руками как дирижер блошиного парада. — Всё это придумал твой прадед, Гуго! Тони Гааб! Какой дурак станет называть страну в честь не поймешь кого?! Чуешь? Давай рассуждать дальше! Кто послушал бы даже самые распрекрасные и распремудрые советы, если они исходили от пьяницы, бабника, игрока, воришки и шута в отставке, прости, Гуго? НИКТО!!! А кто послушал те же самые советы от святого человека, молчальника, лекаря, отшельника? ВСЕ!!! Вот тебе и вся загадка! Но твой прадед, хоть и спрятался за спину Агграндара, которого он почему-то назвал Бруно, всё равно хотел, чтобы от него хоть что-то осталось в поколениях, и поэтому придумал трюк с именем-перевертышем! Может, в надежде, что кто-нибудь когда-нибудь дотумкает прочитать его наоборот и сравнить с именем его!!! Всё! Вопросы есть?!

Если бы Бруно Багинотский, Юлиаус Агграндар и Антонио Гааб, взявшись за руки, вышли бы сию секунду к долговязому пареньку из темноты, отплясывая сиртаки, он не был бы так смятен и ошарашен.

— Но… но… это выходит… что мой прадед — Бруно Багинотский?.. То есть, Бруно Багинотский… это мой прадед… То есть…

— То есть, об этом должны узнать все, — решительно и бесповоротно промолвил Иван, и Гуго смолк. — Вековая несправедливость должна быть исправлена. Люди имеют право знать, кто их настоящие герои.

— Но…

— Первым делом, как мы отсюда выберемся, — так убежденно изрек царевич, что впервые за полчаса даже Гуго распрямил узкие плечи и поднял подбородок, — мы сделаем так, чтобы каждый житель вашей страны был поставлен в известность, кто на самом деле вывел их деревню в люди!

— Но?..

— Мы соберем всех на площади и во всеуслышание объявим о своей находке!

— Они не поверят…

— Мы поклянемся! Все вместе!

— Они не захотят…

— Кто их спрашивает!

— Но Бруно Багинотский…

— Настоящий Бруно Багинотский — твой прадед!

— Но волшебник Агграндар…

— Лечил людей и зверей, и за это ему почет и уважение. Но повлиял на судьбу твоей страны именно Тони Гааб!

— Слушай, парень! Неужели после стольких лет унижения тебе не хочется оказаться на гребне волны? — воинственно скрестил руки на груди отряг. — Поглядеть, как те, кто издевался над тобой и твоими родичами, буду вас же славословить?

Гуго зарделся.

— Хочется, — довольно констатировала факт Серафима.

— Неужели тебе не хочется восстановить доброе имя твоего старика? — сердито, но вопрошающе склонил набок голову маг. — Что, бабник и любитель выпить — не человек? Ты бы видел меня в молодости, мальчик!..

— Хочется… — прошептал проводник. — Но тот Бруно, который есть у нас сейчас, святой отшельник…

— Фикция и сказка! — победоносно договорила за него Сенька.

— Но он — это всё, чем гордится страна!..

— Будет гордиться твоим прадедом, — заверил Иванушка.

— Но мой прадед был развратником, вором и алкоголиком!..

— Историю не изменишь! — воскликнула Серафима.

— Но он был хромым и лысым, со сколиозом и дефектом речи!..

— Какая разница, я не понимаю! Хоть шестиногим семируком! Это правда жизни, малыш! Правда жизни! И она важнее всяких выдумок! — потряс указательным пальцем перед своим носом Адалет. — Старик Агграндар мне друг, но истина — дороже!

— Но мы ведь чтим не волшебника Агграндара, а Бруно Багинотского!..

— Человека, которого никогда не было!

— Но… но… но…

— Вот и решили! — Олаф радостно огрел по плечу багинотца — только кости затрещали. — Выбираемся из этой норы — и сразу за восстановление исторической правды жизни! Они у нас еще попляшут!..

Возражений с багинотской стороны больше не последовало.

— Адалет?.. — позвала мага Серафима. — Возвращаемся?

— Зачем? Куда? — вернулся мыслями с отмщения попранной справедливости и испуганно сморгнул тот.

— Разбирать завал, конечно. Ты ж хотел попробовать еще раз. Когда отдохнешь.

Глазки чародея предательски заметались и стрельнули под ноги.

— Я… еще недостаточно отдохнул. Чтобы не сказать, что я вообще еще ни мгновения не отдыхал!.. Сначала мы таскались по этим крысиным ходам, потом всякие юные идиоты, не будем тыкать посохом, смешивают жженый бахромчатый лишайник с огурцовыми кристаллами на платиновой фольге…

— Премудрый Адалет прав, — развел руками сконфуженный юный идиот. — Чтобы действовать наверняка, то есть, чтобы отдых подействовал, я хотел сказать, ему нужно посидеть.

— А лучше полежать, — сварливо буркнул маг.

— И пожевать бы не помешало, — сглотнул голодную слюну Олаф. — Заодно.

— Я видел в той пещерке налево продукты! — радостно встрепенулся Гуго. — Картошку! И родничок! И котелок! Там у него вроде кладовки!

— Так чего же ты молчал?!

— У вас в роду все такие?

— Пойдем, притащим!

— Не знал, что сорванная картошка живет так долго, — неуверенно удивился Иван, с картофельной валеологией не знакомый даже понаслышке.

— Если она покрыта заклинанием стасиса, то пролежит хоть триста лет! — авторитетно сообщил Адалет, потирая грязные ладошки в предвкушении сказочного пиршества. — Так я не понял, кто у нас ушел за продуктами?..

— Мы!!! — подняли руки Гуго и отряг и, бурча оживившимися при поступивших из мозга разведданных о грядущем ужине желудками, бодрым шагом направились на кухню старого Агграндара.

— …куда ты набираешь столько картошки? Такая куча не поместится в такой маленький котелок!..

— …не волнуйтесь, ваше величество!.. Я так почищу, что поместится!..

— …воду наберем сюда…

— …очистки наверное, надо складывать в этот ушат…

— …жалко, что кроме картошки и воды у него ничего нет…

— …прямо как у нас дома!..

— …хоть кто-то чувствует себя в этой дыре как дома, Хель и преисподняя…

— …ничего, ваше величество…

— …не называй меня этим дурацким величеством, парень. Для тебя я просто Олаф…

— …спасибо… я говорю, что недолго нам осталось тут куковать, Олаф…

— …что?!.. опять ты за старое?!..

— …нет, что вы, что вы… Олаф… то есть… я имел в виду… Я имел в виду, что когда волшебник Адалет отдохнет, мы вернемся к большому завалу, и он разнесет его в пух и прах!..

— …а-а… ты про это… Эт я с тобой согласен… Волхв Адалет — это сила… Оклемается, пальцем ткнет — и камушки только брызнут, поминай, как звали!..

Волхв Адалет, до ушей которого периодически доносились обрывки разговора двух шеф-поваров, заслышав такой прогноз на завтра, только крякнул, рыкнул себе под нос, скрипнул зубами и яростно покраснел.

Если бы он был всем и мог всё, что думали про него простые смертные, в магии не искушенные, Гаурдак прятался бы от него в соседней Вселенной.

Под столом.

Камушки брызнут…

И поминай, как звали…

Бедный наивный Олаф…

Бедный наивный багинотец… как там его… я же записывал… где мой блокнот?..

Бедный всезнающий я…

После отдыха — и чем дольше, тем лучше — бедный старый Адалет поведет доверившихся ему мальчишек и девочку не к первому завалу, а к боковым ходам, и попробует разведать, что находится в гремящих ущельях и куда они ведут…

И лучше бы им куда-нибудь вести.

Потому что тот камень с дороги наверх мне не сдвинуть никак и никогда…

Пока Олаф и Гуго делали в кладовой приготовления к званому ужину, Адалет угрюмо разводил костер из кучки преображенных в хворост камней (С двенадцатой попытки. Под яростное ворчание «Я вам, между прочим, боевой маг, а не домработница какая-нибудь», бедные минералы побывали фетровыми гладиолусами, дохлыми змеями, перезрелыми огурцами, мотком колючей проволоки и еще множеством самых неожиданных, удивительных и порой пугающих предметов и явлений), Иванушка с Сенькой в обследованной ей ранее пещерке-спальне оборудовали место для отдыха всей команды. Они очистили единственную деревянную мебель во всей пещере — лежанку — от груды почти истлевших овечьих шкур, распадающихся в пыль лоскутков простынь и ветхих мешков с пылью — подушек, подумали недолго, критически изучая корявые, плохо струганные доски вперемежку с откровенным горбылем… и постелили Масдая.

Жизнь в подземелье начинала налаживаться.

Куда — это был вопрос второй.

Последняя вареная картошка без соли, но в остатках мундира, погон, аксельбантов и прочих атрибутов овоща, слишком долго проведшего в обществе мага с научно-исследовательским складом ума, была сметена с деревянного блюда лишь на два минуты позже первой, и тихий час — или два часа, или три, или восемь — смотря сколько понадобится на восстановление потраченных сил, как туманно сообщил маг-хранитель — начался.

Часовым автоматически был назначен Иван.

С тоскливой завистью поглядывая на завалившихся спать товарищей по переделке, усталый, но ничуть не сонный лукоморец поправил на мизинце Сенькино любимое колечко-кошку, вынул из ножен и положил рядом меч, и уселся на краю широкого ложа с книжкой (Постояв несколько минут над ассортиментом из «Медведеведения», «Лоселогии», «Грифографии» и прочих «Зайцезнаний», грустный перед открывающейся перспективой напрасно потерянной ночи лукоморец, надеясь на читательскую удачу, выбрал некую «Батрахомиомахию» — хоть непонятно так уж сразу, про что, и есть надежда…).

— Если что — буди… если успеешь… — сомнабулически пробормотал Адалет, щелчком пальцев потушил последний светильник, сжал покрепче в пухлом кулачке голубовато-серый посох, с которым так и не смог пока расстаться, и отправился в царство грез скорее, чем успел закрыть глаза.

Иванушка задумался немного, было ли предупреждение мага-хранителя последней шуткой бодрствования или первой реалией сновидения, но пожал плечами, махнул рукой, бдительно поморгал в темноту и углубился в чтение.

Оказалось, с древнестеллийского на общечеловеческий название новенького томика со сложновыговариваемым даже на неусталую голову названием переводилось предельно просто: «Война мышей и лягушек», и являло собой старую сказку, написанную пугающе-тяжеловесным, как Олаф в полном боевом снаряжении, ямбом. Но, в любом случае, живописание боевых маневров земноводных когорт и легионов грызунов было для скучающего караульщика гораздо интереснее, чем описание внутреннего устройства и органов жизнедеятельности тех же противников, и царевич, подперев рукой щеку, плавно погрузился в мир лягушачьего блицкрига.

Добравшись до сто семнадцатой страницы, Иван обнаружил, что сказка кончилась. Утомленно вздохнув, он с сожалением подумал, что впервые за неделю с копейками был восхитительно близок к настоящему засыпанию, и что если бы не его сторожевые обязанности, непременно принялся бы читать труд непревзойденного Диадента с самого начала, и не один раз, если бы потребовалось.

Но, как говорил один претендент на руку, сердце и страну проживания его разлюбезной Серафимы, «ой, ноблесс, ноблесс…» и, скрепя сердце, лукоморец мужественно поднялся на ноги и отправился к сваленной ими по обеим сторонам от входа библиотеке Агграндара — вернуть книгу не позже неуказанного срока.

Аккуратно пристроив фолиант в общую кучу, Иванушка развернулся, чтобы идти назад, и застыл.

Где-то далеко, в темной глубине пещеры, под самым потолком висело светящееся копье.

Или посох?..

Или прореха в соединительной ткани параллельных миров?..

А, может, это ход наверх, где, что бы ни утверждал чародей про двадцать два — сорок пять, уже наступило утро?..

Или…

Осознание простой истины бросило царевича сначала в холодный пот, потом в жар.

Потому что загадочное явление среди черной ночи было ни чем иным, как узкой полоской света, пробивающегося в не замеченную ими ранее щель между потолком пещеры и обвалом.

Который в прошлой жизни был вовсе не дальней стеной, а потолком над центром длинной-предлинной пещеры.

В отгороженном конце которой сейчас находились люди.

И, опасался Иванушка, что при всей своей непрозорливой прозорливости с первой попытки он даже сможет отгадать, кто именно.

Хранитель всеобщего ночного спокойствия набрал полную грудь воздуха — поднять тревогу и друзей — но одной новой мысли оказалось достаточно, чтобы язык его присох к нёбу.

А если его услышат и там?..

Надо бежать и потихоньку растолкать народ!..

Но когда рука лукоморца уже зависла над обнявшимся с обоими посохами магом-хранителем, буйну голову ненавязчиво, но вполне своевременно посетила еще одна мысль.

А если там, за осыпью, вовсе нет кровожадных ренегатов, а всего лишь какой-нибудь блуждающий огонек, или фосфоресцирующие камни, или… или… В конце концов, в пещере, в которой пятьдесят или сколько там лет жил маг, отмеченный посохом, могло происходить всё, что угодно — и при его жизни, и, тем более, после его смерти!.. И, не исключено, что срочно будить усталых друзей нет никакой экстренной неотложности?..

Вот если бы как-нибудь аккуратненько поглядеть хоть одним глазком, что там, за обвалом, происходит, а потом уж, в зависимости от плодов рекогносцировки…

Поистине, сегодня для Иванушки был вечер светлых идей.

— Масдай… — еле слышно прошептал он в густой жесткий ворс. — Эй, Масдай!.. Ты спишь?..

— Спал… — спустя несколько секунд вздохнул и брюзгливо пробормотал ковер. — Пока не будем тыкать кистями кто не заявился, вместо того, чтобы бдить караульные обязанности, и не принялся орать как оглашенный в самое ухо…

— Извини… — смутился Иван. — Я бдил. Поэтому и пришел к тебе. Ты сможешь тихонечко, чтобы наших не перебудить, подлететь к… к тому большому завалу поперек пещеры?

— Поперек? — недоуменно шевельнул крайними кистями ковер. — А разве это не стена?..

— В том-то и дело, что нет! Там щель под самым потолком, а из щели — свет! Так вот я хочу проверить, откуда он, и стоит ли…

— Понял, понял, — уже не сонно, а деловито прервал его Масдай. — Садись. Воздушная карета подана.

— Только умоляю тебя, тихонько!..

— Понял, не глухой… — буркнул ковер. — Показывай.

И, едва Иванушка со своим мечом наизготовку занял место автопилота, мягко, как взлетающий осенний лист, поднялся с корявого жесткого лежака и призрачной тенью заскользил сначала по спальной пещерке, а затем и по главной — туда, где под самым потолком, метрах в десяти от пола, в полном мраке по-прежнему светилась неяркая, но от этого не менее жуткая полоска белого света.

Добравшись до завала, Масдай, не говоря ни слова, завис в полуметре от потолка и замер, словно фанера над Шантонью.

Царевич намек понял: настал его черед действовать.

Осторожно опустившись на живот, он прополз на локтях метр пыли и шатт-аль-шейхского ворса, отделяющих его от светящегося просвета, поморгал, позволяя глазам привыкнуть, и прильнул к нему, как к амбразуре.

Открывшаяся перед слегка слезящимися, несмотря на предосторожности и подготовительные мигания глазами картина маслом по колбасе оправдала его самые худшие ожидания.

Оставшийся на той стороне завала кусок пещеры был ничуть не меньше того, что был выдан случаем и действиями разбушевавшегося Адалета в их распоряжение — тоже с отнорочками, сложенными в аккуратные кучи библиотекой и в кучи неаккуратные — разнообразными неопознанными предметами. Точно так же у самого дальнего хода — ведущего наружу, предположительно — стояло высокое зеркало, только целое. Точно так же висел в паре метров над полом светящийся шар величиной с арбуз — люстра подземелий. Точно так же кипела на тошнотворного вида дровах (У Адалета гораздо лучше они получились, не без гордости отметил Иванушка. Хоть и пытались расползтись при каждом удобном случае) в мятом котелке мутноватая вода, только распространяя слабый запах не успевших рассыпаться под прикосновением человека собранных сто лет назад трав.

Единственным отличием было количество людей, собравшихся вокруг импровизированного чайника.

Его окружили плотным кольцом семеро колдунов с кружками наперевес.

Капюшоны их плащей были откинуты.

— Тополь Выхухоль… — удивленно ахнул лукоморец, узнав одного из них. — То есть, Попой Вухо… нет, Пополь Вух?.. Но?.. И он тоже?..

Вода со всеми примесями в этот момент, судя по всему, дошла до кондиции, потому что тот, кого Адалет называл Огметом, бережно снял с палки котелок и, поводя руками, заставил его облететь всю компанию, оделяя каждого порцией дымящегося подозрительного варева.

— Сейчас попьют чай и лягут спать, — решил про себя лукоморец. — А в это время я тихонько разбужу друзей, и…

Олаф застонал во сне, всхлипнул, дернулся, повернулся на другой бок, потом на живот, потом снова на бок…

И в этот самый момент кончился Масдай.

А, учитывая, что лежанка так и не началась…

— Чтоб тебя моль поела!!!.. — отчаянно рявкнул ковер и, позабыв и про путь взлетающего листа, и про конспирацию, рванул вниз на перехват катящемуся кубарем по камням очумелому конунгу.

Остальных сладко почивающих о том, что их мирное ложе в данную конкретную секунду сорвется с места и понесется прочь в неизвестном направлении, естественно, никто предупредить не потрудился…

Пробовал ли многоуважаемый и многоопытный читатель сего сочинения когда-нибудь выдергивать скатерть из-под расставленного в боевом порядке на столе вамаяссьского сервиза?

Если нет — поверьте на слово: занятие это хлопотное, шумное и неблагодарное.

Потому что в лучшем случае перевернутая посуда, кучка сахара и лужи чая и сливок останутся на новой полировке стола.

В худшем то же самое плюс груду черепков вам придется убирать с шатт-аль-шейского ковра или лотранского ламината.

А теперь наделите подопытные чайник, молочник и сахарницу даром красноречия и магии, представьте, что после того, как скатерть была выдернута, стол внезапно оказался поднятым на угол в сорок пять градусов, и вообразите разразившиеся последствия…

Иванушка приземлился на изрыгающий проклятья ворох тел последним.

К этому времени разбуженные немягкой посадкой пытались: Гуго сбежать от вцепившегося в него монстра (Олафа), Сенька — максимально дорого запросить за свою жизнь у старающегося раздавить ее амбала (Адалета), Адалет — отбиться на кулачках от того, кто коварно напал на него посередь ночи (Масдая), и все вместе — дать отпор единым фронтом свалившемуся на их головы противнику (Иванушке).

— Стойте!!!.. Подождите!!!..

— Хель и преисподняя!!!..

— К-кабуча крамаранда!!!..

— Тише!!!..

— Олаф, помоги мне!!!..

— Я здесь, парень, ты где?!..

— Нога!!!.. Мне ломают ногу!!!..

— Ч…что?..

— Ай!!!..

— В-вот эту? Вот так?

— У-у-у-у-у!!!!!..

— Кхм. Извини, Гуго. Я думал, что это кто-то другой.

— Тихо!!!..

— Чем пытаться изуродовать друг друга… помогли бы лучше… избавиться… от…

— Адалет?!..

— Се… Серафима?!.. Прекрати… н-немедленно… лупить… меня… по уху!..

— ОЙ.

— А, что?..

— Ой, говорю… это ты…

— Тише, пожалуйста, ОНИ ТАМ!!!

Запрашиваемая тишина установилась внезапно.

— Они — это кто? — брюзгливо уточнил откуда-то из района правой Ивановой коленки голос Адалета.

— А мы — это где? — язвительно полюбопытствовал из подмышки голос царевны.

— Сейчас расскажу… — зашипел лукоморец.

— Сейчас покажу… — вздохнул маг.

— Нет, не надо!..

Но было поздно.

Адалет щелкнул пальцами, и над головами, руками, спинами и боками кучи-малы взвился и завис яркий желтый шарик света.

— Адалет, убери его, скорей, пожалуйста!!!

— У тебя чего, светобоязнь развилась, пока мы спали? — недовольно буркнул маг, но светильник погасил.

— Да!.. То есть, нет!.. — торопливо зашептал высвободившийся из-под складок отчаянно ругающегося Масдая лукоморец. — То есть, когда я пошел относить книжку… в смысле, патрулировать вверенный под мою охрану лагерь, хотел я сказать… так вот, над этой осыпью горел свет!.. И мы с Масдаем решили…

— Естественно, это была его идея, — кисло заметила Сенька, потирая зашибленный при падении локоть.

— Да!.. То есть, нет!.. То есть, я имею в виду, что мы поднялись под самый потолок, и я увидел, что там — вторая половина пещеры, такая же большая! И люди вокруг костра! Все семеро ренегатов!

— Что?!

— Я говорю…

— Слушай, Иван… А кто такие рени?

— Что?..

— Рени, я спрашиваю, кто такие. Потому что кто такие гады — я сам знаю.

— А…

— Он потом объяснит, Олаф. Дальше что было? — нетерпеливо притопнул ножкой чародей.

— Я… — Иванушка смутился, — не успел разглядеть… во всех подробностях…

— Хорошо, давай без подробностей.

— Они пили чай.

— А дальше?

— Дальше… дальше… дальше мы оказались здесь…

— Они что дальше делали?!

— Не знаю…

— Весьма информативное донесение, — ворчливо дернул бородой и раздраженно фыркнул волшебник. — Они тебя видели?

— Нет.

— Слышали?

— Меня — нет, — не удержался лукоморец.

— Да если бы не твоя самодеятельность!..

— Спокойно, Серафима, спокойно. Будем действовать по обстоятельствам, — категорично, но очень тихо проговорил волшебник. — Если бы они нас слышали, то были бы уже у нас над головами с громами и молниями. Значит, всё обошлось.

— Кроме моей ноги…

— О голове своей лучше подумай, — строго прикрикнул на беспомощно осевшего на пол багинотца чародей, и тот покорно смолк.

— Лучшая защита — это нападение, — удовлетворенный наступившей тишиной, азартным шепотом продолжил речь старик. — А внезапное нападение — это еще и наш единственный шанс…

— Раз… два… раз-два-три-четыре!..

Вспышка.

Взрыв.

Огонь.

Камни, образующие верх завала, брызжут во все стороны, осыпая шрапнелью оккупированную противником половину пещеры.

Гроздья синих и белых молний со скрежетом разрываемого листа железа рассекают замершее испуганно пространство.

Ревущий вихрь врывается в нетронутый веками воздух и вмиг скручивает его в тугую веревку, сметая все на своем пути.

— Ур-р-р-а-а-а-а-а-а!!!!!

Это тяжело вооруженная пехота — все четыре человека — после артподготовки полезла в наступление, размахивая всеми подручными колюще-режущими средствами нанесения тяжких телесных повреждений (И, в случае Гуго, поскакала на одной ноге, опираясь на них).

Поддерживая наступательную операцию с воздуха, лежа животом на Масдае, ощетинившемся двумя изрыгающими огненные струи посохами, из пролома под потолком ангелом разрухи и мщения вылетел Адалет.

Боевые кличи элитных воинов пяти королевств заставили содрогнуться пыль на древних стенах разгромленного убежища Агграндара.

— Мьёлнир, Мьёлнир!!!..

— Урррааааа!!!..

— Кабуча!!!..

— Провались земля и небо!!!..

— Ой, моя нога!!!..

Глазомер, быстрота и натиск — что еще нужно для верной победы отважным героям, как сказал однажды главный суперархигенералиссимус Грановитый…

— Враг?

— Что?..

— Я говорю, враг где?

Свирепо пронесшийся по всей пещере из конца в конец четыре раза не хуже адалетова урагана конунг разочаровано остановился посредине и недовольно опустил топоры.

— Враг?..

— Да. Где эти… гады?

— А что ты на меня смотришь так, будто это я их куда-то спрятал? — обиделся Иванушка (Он неправильно истолковал взгляд отряга. На самом деле тот смотрел на него так, словно Иванушка один из вредности расправился со всеми противниками, не оставив ему ни одного, самого завалящего).

— В боковых ходах их нет! — доложила обстановку запыхавшаяся и раскрасневшаяся Сенька.

— А в тот, по которому пришли, они вряд ли снова пойдут… — подал голос из ведущего в глубины горы тоннеля багинотец. — По-крайней мере, их здесь не видно и не слышно…

— Не понял…

Адалет, хмурый как стадо грозовых туч, дал круг по пещере на ковре, потом спешился и проделал то же самое повторно, на этот раз дотошно заглядывая под каждый валун, в каждую трещинку и выбоину, в каждый книжный развал и в каждую странную головоломную конструкцию неясного, но не иначе, как волшебного назначения.

— Ну, как?.. — поигрывая топорами, нетерпеливо поинтересовался Олаф.

— К-кабуча… — было ему единственным ответом.

Иван сник.

— Но я правда их видел!.. — принялся оправдываться он под градом невысказанных, но очень хорошо читаемых на лицах друзей обвинений. — Я лежал на Масдае там. Они стояли, собравшись в круг здесь, вокруг костра. Над огнем висел котелок. В нем — чай. Он вскипел, они разлили его по кружкам… Ну не приснилось же мне всё это!!!..

Последний аргумент, кажется, всех убедил.

— Вот и кострище здесь… было… пока в котелок молния не угодила… и огненным шаром сверху не накрыло… — слабо ткнул пальцем лукоморец в воронку глубиной с полметра, на дне которой из жалкой лужицы оплавленных останков оловянной посудины торчала как насмешка плетеная из лозы дужка.

— Будем искать… — сумрачный, будто ноябрьский полдень, маг-хранитель оперся на посохи как воскресный физкультурник на лыжной прогулке, и задумался. — Куда же они могли подеваться, куда же они могли… Чтоб им провалиться!!!..

— А, может, тут есть подземный ход? — озарило Гуго.

— А мы, по-твоему, где находимся? — кисло усмехнулась Сенька. — Еще немного подземнее, чем уже есть — и мы вывалимся с обратной стороны полушария в открытый космос вверх ногами, как обещал Адалет.

— М-да… — нехотя признал правоту царевны проводник.

— М-да… — расстроенно почесали в пульсирующих нерастраченным адреналином затылках воины.

— А, может, это ты их, Адалет, так… в пух и прах… развеял?.. — пришло в голову Серафиме.

— Я?.. Кхм…

Такая идея польстила чародею безмерно, но перед лицом неизвестно куда пропавшей опасности нужно было быть честным.

— Заклинание демолекулезирующей пульверизации Томандера относится к классу «Д», подгруппе «Ё», то есть, требующих материальных составляющих вдобавок к силовым, пассовым и инкантационным…

Поймав озадаченно-остекленевший взгляд внимающей его лекции по основам категоризации заклинаний аудитории, маг-хранитель спохватился и коротко и быстро перевел сказанное на общечеловеческий язык.

— Нет, не я.

— Но куда тогда?.. — рассерженный Олаф снова задал вопрос, возглавляющий уже семь минут верхнюю строчку шорт-листа самых задаваемых.

— Надо осмотреть всё вокруг самым внимательным образом, — не находя иного ответа и чувствуя, что ситуация мягко но уверенно уходит из-под контроля и прямо в соседнее измерение, многозначительно провещал волшебник.

— Мысль, поражающая своей новизной… — буркнула Сенька, но выполнять указание отправилась без задержки.

Хуже внезапно пропавших врагов могли быть только враги, внезапно появляющиеся.

Не сговариваясь и не мешкая, остальные тоже разбежались в поисках хоть каких-то зацепок, улик, намеков, а лучше — записок с подробным объяснением необъяснимого пока феномена и адресом, по которому выбыли семь анти-адалетовски настроенных магов.

Первая интересная находка принадлежала Гуго.

Когда блещущие мечами, топорами и готовыми сорваться с посохов молниями соратники прибежали на возмущенные крики долговязого багинотца, первое, что бросилось им в глаза было смятое и исковерканное, но всё еще распознаваемое подобие аквариума, окруженное давно разбитым, покрытым пылью стеклом.

— Рыбок жалко, — флегматично констатировала факт Сенька.

— Интересно, селедку он держал, или треску? — заинтересованно принялся изучать пол в поисках останков злосчастных агграндаровых подопечных Олаф.

— Гуппи, наверное… Или вуалехвостов, — предположил Иванушка.

— Ну, и что в нем такого? — гневно пылая очами и щеками, изгнал атмосферно-магические электрические разряды с глаз долой подоспевший последним Адалет. — Стоило из-за этого поднимать такой крик, будто на тебя вся семерка с потолка свалилась?! Я мимо него уже раз десять проходил, абсолютно безобидная…

— Вот, читайте!!! — не в силах объяснять свой эмоциональный всплеск, проводник только ткнул пальцем в маленькую медную табличку под нижним ребром сосуда.

Иван присел на корточки, прищурился, протер пальцами тусклый зеленоватый прямоугольник и зачитал во всеуслышание, с чувством, с толком, с расстановкой:

— «Тень тумана… половозрелая особь… вывезена с места обитания… в год апельсинового скарабея… При поимке использовано модифицированное заклинание „сеть“… названное мною „ловчая сеть“…».

— КАБУЧА!!!!!!!!

Воздух и стены пещеры потряс раскат грома, сшибающий с ног и сносящий шапки.

— Кабуча каррабда коррында дрендец!!!!!!!!!

Молнии прыснули из обеих посохов, оставляя подпалины на потолке и ожоги сетчатки — на глазах.

— Этот старый олух, этот трухлявый пень, эта библиотечная крыса, этот книжный червь… У этого треклятого коррынды хватило ума притащить с собой в качестве сувенира дальних странствий туманную тварь!!!!!!!.. — бешено проревел Адалет, припоминая в один миг все перипетии их трехдневного сафари по полям и долам Багинота — во всех смачных и откровенных подробностях. — Безмозглый идиот, дурацкий болван, выживший из ума гамадрил, кретин, с пика Недоступности головой вниз мамочкой уроненный!!!!!!..

— Вы хотите сказать, что это волшебник Агграндар привез с собой в Багинот тень тумана?..

— Только у него могло хватить на это умственных способностей, э-э-э… как там тебя… неважно… парень… словно это не самая мерзкая в мире тварь, а морская свинка или хомячок!

И на этот раз в голосе Адалета сквозило плохо скрываемое восхищение.

— Ах, Агграндар, Агграндар… дуралеем ты был, им и помер…

Умственные способности Серафимы при слове «помер» начали работать с утроенной скоростью.

— Так значит, при землетрясении век назад обвал разбил террариум, и тварь тумана — половозрелая, отметьте! — выбралась на волю и принялась размножаться, сколько ей влезет… Но наружу они проникнуть не могли… потому что всё было надежно завалено… А последнее землетрясение открыло им проход…

Адалет вдруг побледнел и спал с лица, пальцы его впились в посохи и, казалось, еще немного усилий — и они будут раздавлены как детские пластилиновые поделки.

— Землетрясение разбило террариум… А если обвал не убил этого дурня, а лишь ранил… — не соображая, что говорит вслух, лихорадочно забормотал маг. — И со временем он смог бы выбраться и излечить себя — ведь его посох был под рукой, дотронься и действуй!.. Но тварь… тварь из разбитой посудины выбралась первой, и… и… и… Бедняга Юлиаус… Бедный, бедный, глупый гениальный ученый… бедный, бедный мой друг… глупый мальчишка… любопытный, своевольный, твердолобый мальчишка, каким всегда он был… до самой… самой… какая жуткая смерть… быть до конца в сознании… видеть… чувствовать… понимать… как тебя… заживо…

— Нет, ваше премудрие, нет… — мягко приобнял и прижал к себе потрясенного, вздрагивающего на грани слез старика Иванушка. — Это невозможно, поверьте мне… Он ничего не видел и не чувствовал. Когда его завалило… у него был болевой шок… я читал в медицинской книге… на позапрошлом постоялом дворе… ничего другого у хозяина не было… и он потерял сознание… и не слышал… не мог слышать… и чувствовать тоже…

— Нет, нет, нет…

— Да, Адалетик, миленький, да, слушай Ванечку, он правду говорит, я тоже читала, и слышала тоже, от Ярославны, от нашего знахаря, да от целой толпы ученых травников и шептунов слышала точно такое же, слово в слово!..

— И я тоже слышал. Точно. Такое же. В слово.

— И я, ваше премудрие волшебник Адалет, я тоже, это всем известно…

— Да? Нет…

Недоверчиво и упрямо, будто его юные товарищи утверждали, что Агграндар жив, постаревший на глазах лет на двести маг отрешенно покачал головой.

— Нет, дорогие вы мои… нет… Я ведь знаю, когда вы врете всей толпой и как выглядят жертвы нападения туманной твари… Я знаю… Я знаю… Но… спасибо вам, миленькие вы мои… славные… добрые… Спасибо… Юлиаус был бы благодарен вам тоже… за меня… Уж он-то точно не хотел бы увидеть меня в таком виде… мумия… ни капли крови внутри… мерзость…

Иван исподтишка кивнул друзьям, и те аккуратно, как антикварную вамаяссьскую вазу подхватили потрясенного волшебника под руки и повели к куче разметанных магическим ураганом книг у стены — других диванов у покойного не было и на этой стороне жилища.

Без слов поняв намек, Гуго выбежал вперед и принялся быстро сооружать из библиотеки Агграндара мебель: кресло, спинку, подставку для ног…

— Похоже, они собирали и складывали книги с пола как мы… — запыхавшийся багинотец кивнул походя на осколки каменного кружева разбитых старым катаклизмом полок, разбросанные по всему полу вдоль стен.

Иванушка бережно опустил старика на сиденье из десятитомника «Хрестоматии беспассовых инкантаций» и из книголюбского любопытства попытался разобрать другие заголовки.

— Всё по магии… — пришел он к выводу после десятого фолианта. — Получается, мы попали в медицинскую половину пещеры Агграндара, а они — в волшебническую.

— Похоже, что так… — хмуро согласился медленно приходящий в себя Адалет. — Боюсь даже подумать, что такого мог натащить с собой обалдуй Юлиаус, чего не следует знать кому попало…

— А, по-моему, они и так довольно… компетентные чародеи, — осмотрительно, чтобы не вызвать волну гнева или расстройства старика, проговорил Иван.

— Так может думать только человек, с магией знакомый по сказкам, — язвительно, но незлобно фыркнул волшебник. — Пускать пыль в глаза и искры — еще не быть боевым магом. Это может и безмозглый ветер…

Из бокового хода выбежала Сенька и стремглав понеслась прямиком к ним.

— Адалет, погляди, что я у него в лаборатории обнаружила! Поди, еще одна какая-нибудь?.. — и она опасливо протянула двумя пальчиками запаянную колбу магу на рассмотрение.

Юноши невольно отступили на шаг, но потом снова мужественно сдвинули ряды и вытянули шеи.

Внутри колбы размером со среднее яблоко клубился-переливался густой радужный дым.

— По-моему, совсем не страшно, — пожал плечами конунг, будто это его попросили вынести экспертное заключение.

Адалет ухмыльнулся.

— Естественно, Олаф. Потому что это — детская игрушка. Для самых маленьких. Если ее потрясти, зазвенят колокольчики. Попробуйте!

Царевна послушно тряхнула погремушку, потом раз, и еще, но звуков никаких из нее не вытрясла.

— Магия рассеялась, — слабо улыбаясь чему-то своему, с сожалением проговорил чародей. — Но она и так красивая.

— Давать стекло детям? — подозрительно взял из рук супруги находку лукоморец и поднес к глазам.

— Она не бьется, — небрежно махнул рукой Адалет. — Если бы волшебники давали своим отпрыскам бьющиеся игрушки, они бы уже давно вымерли как динозавры. Подложите-ка мне лучше чего-нибудь под спину, ребятки… Стена — как лед… Ревматизма мне для полного счастья еще не хватало…

— Вот, это подойдет?

Олаф вытянул из-под террариума закинутую туда адалетовой бурей книжицу и продемонстрировал магу.

— Подойдет, спасибо… — рассеянно кивнул тот и, словно спохватившись, полюбопытствовал: — Как называется?

Рыжий воин поглядел на старика так, словно тот спросил, не хочет ли он завести себе в качестве домашней зверушки туманную тварь, и безмолвно протянул ему книжку.

— Ну-ка, ну-ка… что там мой дружок на сон грядущий почитывал…

Маг-хранитель взял из огромной конунговой лапищи томик, повертел в поисках заглавия, не нашел, и с недоумением открыл на первой странице, оказавшейся последней, причем чистой.

Тогда чародей перевернул олафов трофей вверх ногами и справа налево и повторил попытку, на это раз ровно посредине.

— Дневник!!! Боги всемилостивые… это дневник Юлика!..

Адалет растрогано ахнул, сжал в пухлых ручках книжицу, будто кто-то собирался ее у него отнять, и жадно забегал глазами по неровным, полинялым рукописным строчкам:

«Шестое ноября. Сегодня снова почти весь день посвятил поискам философского камня. Нашел только вечером, под террариумом с Дымкой…».

— К-кабуча, Агграндар!!!.. — бросив чтение, чародей с душой хлопнул себя по толстой коленке и расхохотался. — Ты даже дал ей имя!.. Узнаю старого сумасшедшего, узнаю, чтоб мне провалиться… Ничто тебя не могло изменить, ничто на этом полоумном Белом Свете!.. Нет, дневник старины Юлиауса надо читать с самого начала. Интересно, первый это том, или?..

Быстро отлистав плотные пергаментные страницы назад, Адалет снова уткнулся носом в косые строчки. Товарищи его по отряду примостились вокруг, подложив под зады толстенные трехтомники и шеститомники, а обнаженное оружие — на колени.

Не предугадаешь, кто и когда захочет присоединиться к такому знаменательному культурному событию столетия, как подземные Агграндаровские чтения.

— «Я начинаю сей дневник в год прозрачного ворона, месяц май, число тринадцатое, на новом месте, под сими гостеприимными сводами. Места здесь оказалось гораздо больше, чем я предполагал и надеялся, и два источника чистой воды тоже были подарком для меня, но с глубиной залегания моих почти царских апартаментов надо будет что-то делать…».

Голос старика дрогнул и оборвался, и рука потянулась к глазам.

— Ах, Юлик, Юлик… И какая нелегкая тебя сюда вообще затащила…

— Дальше сказано? — с тактичностью нападающего буйвола предположила расположившаяся рядышком с чтецом, как в первом ряду театра, Сенька.

— Надеюсь… — меланхолично вздохнул маг и продолжил.

— «Со дня необратимого моего поступка прошла неделя, и я, которого старина Адалет дразнил „сорокой“ и „Тарахтелло“, с трудом привыкаю к вечной немоте. Первое и главное неудобство — пришлось расстаться с привычкой беседовать сам с собой, и завести дневник. Буду теперь разговаривать с ним, хоть посредством чернил и пера, но лучше так, чем вообще ничего… Неудобство второе — вынужденный отказ от использования заклинаний с вербальной составляющей. Пришлось экстренно пересматривать свой стандартный набор и срочно вспоминать новые, которые, как известно, есть всего лишь хорошо забытые старые. Но зато, с моей теперешней вечной неразговорчивостью и удаленным от всех путей человеческих местожительством, могу быть уверен, что унесу страшное свое открытие с собой в могилу…».

— Знал бы, что это оно его унесет, — мрачно заметила Серафима. — И несколько десятков, если не сотен человек заодно… Нет, с ответственностью ученых перед обществом надо что-то менять.

— Тс-с-с-с, — укоризненно состроил страшные глаза супруге Иванушка, не согласный с ней лишь по форме, но не по содержанию замечания.

Но чародей словно их и не слышал.

— «Если бы дружище Адалет узнал, что я натворил, влекомый извечным исследовательским зудом, он бы задушил меня своими руками. Он бы поразил меня молнией в самое сердце, он бы заставил меня вариться в собственном соку на медленном огне, он бы… Откровенно говоря, я даже затрудняюсь сказать, что бы такого не сделал бы со мной мой старый друг… Всё остальное бы сделал. Много раз. И со всё возрастающим удовольствием…».

— Волхв Адалет?.. Это он действительно про тебя пишет, не про какого-нибудь однофамильца? — с новым уважением взглянул на старика воинственный отряг.

— Хммм?.. — оторвался от дневника старик. — Сам удивляюсь… За кого он меня принимает, старый пень? Видать, слишком давно мы с ним не виделись, или у него начался полный маразм личности, раз он считает, что из-за какой-то карманной тучи я способен сотворить с ним такое… Ну, долбанул бы молнией по башке тупой раз десять… Ну, подвесил бы за ноги к потолку над баком с пираньями… Ну, перерезал бы веревку и закрыл крышку… Но подумать про меня такое!.. Агграндар, я в обиде.

— Давай дальше, — нетерпеливо попросила царевна.

Волшебник строго зыркнул на нее, но снова уткнул палец в строчки, откашлялся, и насмешливо интонируя следующее за казнями узамбарскими описание проступка друга, продолжил:

— «…Потому что собрать из ничего заклинание и ритуал, дающие в руки любому магу власть разбудить Гаурдака в любое время в год, со стопроцентной точностью определенный как год его восстания из иного мира, и при точно определенном месте его пробуждения, способен только такой ненормальный, как я…».

— Что?..

— Что?!..

— ЧТО???!!!..

Адалет вскочил, уронил с колен дневник, коршуном кинулся его подбирать, уронил посохи, бросился за ними, уронил Гуго…

— Держите, пожалуйста, — бледный, с напряженным лицом протянул Иванушка магу беглую книжку. — И… последнее предложение… я не расслышал, кажется, что-то?.. Или недопонял?..

Не говоря ни слова, волшебник вырвал из рук лукоморца растрепанную книжицу, бешено залистал страницы, нашел нужную и впился глазами в текст.

— ИДИОТ!!!!!!!!!!!

Исступленному реву чародея с тоской несбыточной мечты позавидовал бы сам гиперпотам.

— Дубина, клоун, осел, остолоп, телепень, фалалей, фофан!!!.. И этого человека я называл своим другом!!! Его смерть я оплакивал, как собственную!!! Надо иметь в башке мякину вместо мозгов, чтобы хотя бы додуматься до такого, не говоря уже, чтобы осуществить это на практике!!!..

Остановить или хотя бы приблизиться к бушующему магу-хранителю не осмеливался никто.

Если в этот момент в пещере объявилась пропавшая семерка, они были бы демолекулизированы и пульверизированы без малейшей помощи произведения неизвестного чародея Томандера — одной силой ярости, гнева и обиды.

— …И это ничтожество, этот скоморох в балахоне волшебника еще смел описывать свои подвиги в своей жалкой грязной книжонке!!!..

Дневник вспугнутой куропаткой взлетел вверх, и если бы не отчаянный прыжок Серафимы, струя раскаленных искр ударила бы ему под самый корешок.

— Отдай!!! — прорычал Адалет, и грозно выпрямился — плечи шириной с пять Олафов, голова упирается в потолок. — Отдай, дура!!!

— Сам дурак, — не без дрожи в голосе, но от этого не менее нахально проинформировала его царевна и спрятала беззащитный томик за спиной у мужа. — Успокойся и сядь. Подумаешь, исследовал! Подумаешь, обнаружил! Подумаешь, открыл!!! Да человека после этого совесть пень знает сколько лет мучила! Человек добровольно в ссылку ушел, на каторгу, в рудники, языка себя лишил, сколько лет единственной живой душой для общения у него тварь туманная была, а ты — «фалалей»! «Телефофан!» «Клоун с дубиной»! Да сможешь ты когда-нибудь сначала разобраться, а после уже — кидаться на людей! И волшебников! И книжки!..

— С огнем играешь, девчонка… — прошипел сквозь стиснутые зубы чародей, но в размерах уменьшился, и на «Хрестоматию» восседать вернулся. — Дай сюда.

— А волшебное слово? — Сенька еле удержалась, чтобы не показать ему язык.

— А молнией?

— Фофан, — обиженно надулась она, но книжку из рук выпустила, и та сразу прилетела Адалету в повелительно протянутую руку.

— «Понимая свою неизбывную вину и наложив на себя суровое наказание, я всё же не смог уничтожить плоды пятидесятилетних трудов своих, ибо красота выведенной мною формулы настолько совершенна, а решение ритуала так остроумно, что посох мой, заносимый неоднократно над грехом зрелости моей каждый раз останавливался и опускался, так и не повредив алой книге моего триумфа — и моего бесславья. Всего пять магов и месяц кропотливой подготовки — и невозможное может случиться (тьфу-тьфу-тьфу три раза через левое плечо)! И ни капли крови Выживших! Изящное, неожиданное решение — жаль, что о нем не узнает никто и никогда. Хвала Создателю что о нем не узнает никто и никогда… И сейчас, расставив библиотеку свою по полкам сего одинокого пристанища злосчастного гения, хожу я мимо книги судьбы моей по двадцать раз на дню, и редко удерживаюсь от постыдно-любовного взгляда на нее. Произведения искусства такого уровня — а, тем паче, искусства магического — не должны уничтожаться при жизни их демиурга, каким бы ужасным способом ни могли они повлиять на жизнь и фатумы Белого Света. Шедевры не горят…».

Волшебник прервал чтение на половине, молниеносно окинул хищным взором пещеру и постарался заглянуть себе под зад.

— Где???!!! — прорычал он только одно слово.

Что «где», его подопечным объяснять было не нужно.

Через пять минут лихорадочный поисков злополучный том был разыскан в темном углу хозяйского кабинета и со всеми почестями доставлен прямо в руки загоревшегося радостью и облегчением мага-хранителя.

— Вот теперь я смогу сказать тебе, бродяга Юлиаус: «Упокойся с миром», — не пряча веселья, но всё еще несколько нервозно проговорил чародей. — В том, что это именно такой распрекрасный шедевр, как ты описал, я не сомневаюсь. Если ты сказал, что это так, значит, так оно и есть. Уж в чем — в чем, а в шедеврах ты разбираешься, чтоб тебе провалиться, старый паразит… Шедевры не должны уничтожаться при жизни их создателя — но ты, старик, мертв. И только это спасло тебя сейчас от описанных тобой последствий твоего открытия. Но не спасло твою книжку. Так что, воля твоя посмертная особо не нарушена. Прости, приятель.

Довольно ухмыляющийся в усы маг открыл алую обложку, цепко пробежал глазами пару строк…

— К-кабуча!!!.. Это книжка не та!!!..

— Но других красных книжек здесь не было! — оправдываясь, развел руками Олаф.

— Может, за столько лет она потемнела? — неуверенно предположила Сенька. — Выцвела? Упала в чай? Ей поменяли переплет?..

Чтобы пролистать все до единого полторы тысячи томов библиотеки покойного, потребовалось два часа пятнадцать минут сорок шесть секунд, как угрюмо сообщил Адалет обескураженной юной братии, когда последние книжки в их руках оказались «Прикладной василискологией», «Регистром изменений к заклинаниям подгруппы „Б“» и «Применением невербальных заклинаний в засолке огурцов».

«Применения каких бы то ни было заклинаний при экстренном вызове Гаурдака» им обнаружить так и не удалось.

— Но куда она могла подеваться? — рассеяно, под колюще-режуще-прижигающим взглядом Адалета, отряг сгреб ногой в кучу просмотренные фолианты и устало приземлился на них. — Не забрали же ее эти… гады… с собой? Если они действительно тут были?

Иванушка хотел возмутиться, но лишь утомленно вздохнул, и опустился рядом с другом.

— Были, — упрямо проговорил он.

— Зачем она им? — не найдя более подходящего места, пристроилась мужу на колени Серафима. — Они же не собираются будить этого вашего полудемона? На кой пень он им сдался?

Но взгляд ее на чародея, брошенный в поисках горячей поддержки и пренебрежительного осмеяния рожденной сонным разумом идеи, остановился и застыл.

Потому что Адалет сейчас никак не походил на человека, собирающегося поддерживать или осмеивать что бы то ни было.

И меньше всего — ее предположение.

— Адалет?.. — первой почуяла неладное царевна. — Что ты знаешь, чего не знаем мы?

— Это дело магов, — прожег ее свирепым взглядом из-под нависших бровей старик.

— Тогда, может, мы выбираемся отсюда и отправляемся по домам? — сладенько улыбнулась Сенька. — Раз это дело магов?

— К-кабуча… — прошипел волшебник, скрипнул зубами, но сопротивление было бессмысленно и бесполезно. — Подумать только… я… старый идиот… своими руками сообщил ему, где и когда… пустоголовый индюк…

— Но вы же не знали! Это ведь был ваш ученик! — попытался защитить чародея от самого себя Иванушка.

— Вот именно!!! — подскочил старик, и облако черных искр закружилось у него над головой, посверкивая лиловыми молниями. — Вот именно!!! Учителю, который не знает, чем дышит его ученик, место на бойне!!!..

— Ну, зачем уж так сразу-то…

— Туши разделывать!!! — свирепо кольнул царевну горящим взором маг и продолжил мысли вслух: — Пока мы летели, всё было спокойно. Но стоило нам остановиться на пару дней — и они появились… Случайность? Ха! Бьюсь об заклад, они следовали за нами… следили… но не могли догнать… А тут — подарок судьбы какой-то прямо… будь проклят этот дождь!..

— Но зачем им за нами следить? — непонимающе склонил голову набок конунг.

— Чтобы узнать, куда мы направляемся, конечно!

— Они могли бы просто спросить, наверное? — нерешительно выговорил Гуго.

— Погодите, ваше премудрие! — встрепенулся Иван. — Я забыл сразу упомянуть… Среди тех семерых я узнал одного! Пополь Вух, как он представился. Он приходил к нам с Серафимой в комнату вечером первого дня, и долго выспрашивал, куда мы направляемся!

— И та швабра в конюшне! — глаза Олафа загорелись застарелым негодованием и обидой. — В тот же день! Она тоже выведывала, куда и когда! И она тоже была с ними!

— Мальчишки, простые дети не выдали тайны!.. А я… я… как деревенский лопух… не подшитый валенок… чурбан неотесанный… — тоскливо схватился за голову старик. — Выложил всё… дорогому студенту… как будто немало проблем он мне создал еще тогда… Не понимаю, как такая светлая голова может быть одновременно такой тупой (К чьей светло-тупой голове конкретно относилось сие замечание, Адалет не уточнил)!..

— По этому поводу тот длинный бородач… Огмет?.. обозвал тебя лицемером и лжецом?

Адалет хотел ответить, но захлопнул рот.

— Недоспоренные споры… недобеседованные беседы… — неопределенно, настороженно взвешивая, вымеряя и оценивая каждое слово и жест, проговорил он, наконец. — Но, главным образом, юношеский максимализм… вперемешку со всевозрастной дурью.

Иван успокаивающе положил руку на нервно стиснутый кулачок мага.

— Если вам больно об этом говорить — не надо.

— Потом расскажете, — благосклонно дополнила царевна.

— Делать что теперь будем? — угрюмо пробурчал Олаф, пасмурно покосившись на почти семейную идиллию.

— Искать выход? — предположил Гуго.

— А потом?

— Надо мчать за ними вдогонку, — решительно заявил лукоморец. — Допустить, чтобы они воспользовались книгой Агграндара, нельзя.

— Потеряем время, — возразил маг.

— Зато перехватим их! — пылко поддержал друга отряг, резко взмахнув громадным кулаком, будто иллюстрируя, что он собирается делать с перехваченными ренегадами.

— Ну, перехватим, — мрачно выдавил волшебник. — Но если пятеро наследников Выживших не соберутся на месте пробуждения в назначенный срок, это всё равно, что самим вытащить его в наш мир!

— Но если мы продолжим их собирать, то ренегаты прибудут на это место первыми и без помех сделают всё, что им нужно!.. — потеряно перевел взгляд с Адалета на Олафа Иванушка.

— Запутались, как в сети… — уныло подытожил отряг.

— Влипли… — почесал в затылке и резюмировал царевич.

— Вляпались, — мрачно, но точно откорректировала терминологию Серафима.

Тяжелое молчание, вступившее в лигу с чернильной липкой тьмой, бетонным одеялом опустилось на притихший отряд. Даже светильник мага, казалось, померк и сжался.

Это был тупик.

— Треклятый Агграндар… — вздохнул старик и тяжело поднялся на ноги, опираясь на оба посоха. — Что ты натворил, Юлик… Что ты натворил… чтобы ты перевернулся в гробу, которого у тебя нет… Чтоб ты со стола свалился, раздолбай несчастный… Был бы ты жив… так бы я тебя по кумполу треснул, так отходил… Дурнем ты при жизни был, дурнем и помер, да будет скала тебе пухом…

Выпалив очередную порцию наболевшего, старик, утомленно ступая по битому камню и осколкам посуды и мебели и угрюмо опустив голову, медленно двинулся к дальнему концу пещеры.

Молодежь повскакивала с нагретых насиженных мест и поспешила было за ним, но вдруг Адалет остановился, развернулся, нашел суровым взглядом меж них Сеньку и протянул ей голубой посох.

— На. Возьми его.

Это был первый раз за очень долгий промежуток времени, когда царевна, кроме ошеломленно вытаращенных очей, не смогла ответить на вызов ничем.

— Держи, не бойся. Он к вам уже привык. И я с ним поговорил. Он будет себя хорошо вести.

— А…

— Вы с Масдаем немного измените маршрут, — не обращая внимания на неудавшийся спич царевны, продолжил Адалет. — Завернете в Шантонь. Найдете там их хваленые ВыШиМыШи. Хоть там нет ни одного стоящего чародея — ни один из них не заработал настоящий посох мага, ребята, ни один — то, с чем они ходят — костыли!!!.. Но выбирать нам не приходится. Возьмете самого способного, компетентного и опытного. Отдадите посох ему. Он будет защищать вас.

— А ты?!..

— А я наложу старое доброе заклинание полета на что-нибудь удобное, с четырьмя ножками, подлокотниками и спинкой, и пущусь вдогонку за нашей семеркой. Они не должны попасть на место пробуждения раньше вас. Кроме того, Агграндар подарил нам месяц, необходимый на подготовку ритуала. Зная скромного пройдоху Юлиауса, я твердо могу быть уверен, что это — месяца полтора как минимум для обычного мага, и даже для круга из семерых.

— Но от кого нас защищать?!

Адалет задумался.

— Может, и не от кого, — медленно проговорил, в конце концов, он, и снова пошел, тяжело ступая, вдоль зазвеневшей под гулкими шагами пещеры.

Его подопечные, как ниточка за иголочкой, двинулись за ним.

— Но Агграндар написал, что для вызова Гаурдака достаточно пятерых магов. Это оставляет свободными двух. И, если бы я был на месте Огмета, я бы не захотел рисковать тем, что вся пятерка наследников заявится на место воскресения до того, как у них всё будет готово.

— Да пусть хоть полсотни на нас нападут! — воинственно прищурился и оскалил зубы отряг.

Волшебник грустно усмехнулся.

— Если бы это были полсотни простых головорезов или даже наемников — я был бы спокоен, как море в безветрие. Но чтобы наследников Выживших стало на двое меньше, вполне достаточно и одного волшебника. Пока посох будет с вами, до Шантони он вас защитит. Я об этом позабочусь. Но дальше мой заряд кончится, и пользы от него — без мага — будет не больше, чем от простой палки. Поэтому, ребятки… давайте от прожектов перейдем к конструктивно-продуктивной деятельности.

— К чему?..

— К поискам выхода, Олаф. К поискам выхода. Там, где семеро дилетантов нашли его за полдня, один маг-хранитель должен найти его за пять минут.

Адалет переоценил свои возможности.

Чтобы отыскать использованный ренегатами выход, времени у него ушло в два раза больше.

— То-то я думал, чтО это старик Агграндар о себе вообразил под старость лет!..

Довольно потирая короткие ручки, волшебник с торжествующей улыбкой разглядывал свою потрепанную, но не побежденную персону в парадном зеркале.

— Ваше премудрие? — неуверенно заглянула в рамку голова багинотца. — Вы хотели искать выход? Нам пойти вперед по внешнему тоннелю? На… разведку?..

— Пойти? — театрально поднял брови домиком старик. — На разведку? Никуда не надо ходить, малый. Мы уже пришли.

— За этим зеркалом есть еще один ход?

Волшебник по-отечески усмехнулся и сделал широкий приглашающий жест свободной от посоха рукой.

— Добро пожаловать, юная поросль — перед вами находится самый обыкновенный телепорт! Для быстрого перемещения в пространстве, кто еще не догадался. Помните, Юлиаус писал, что надо что-то делать с удаленностью его обители? Так вот — это и есть тот выход. Из положения и, заодно, из пещеры. Никто не заметил у входа наверху осколков зеркала?

— Я! — просиял Иванушка. — Но подумал, что показалось, или слюда, или камень так обломился, или они что-то уронили…

— Это, и в начале той половины зала были ответные части одной системы телепортации. Оч-чень, оч-чень хитро придумано… Агграндар, ты — всё то, что я про тебя сказал, но плюс ко всему, ты еще и гений, как ни крути…

— Но если эти зеркала теперь разбиты, то куда?.. — с сомнением наморщил лоб конунг.

— В гостиницу, — кратко ответил Адалет.

— Куда-а?!..

— Они, скорее всего, телепортировались в гостиницу, где жили, я говорю. Слегка модифицировав заклинание. После той работы, что проделал Агграндар, это было несложно. Даже для них. А у нас выбора такого нет… если только мастер как-его-там испорченное ночным выбросом паразитной магии зеркало уже не заменил.

— Проверим?

— Ну, уж нет, Серафима, — лукаво ухмыльнувшись, отказался чародей. — Риск должен быть оправданным, а не идиотским. Мы используем запасной вариант.

Август Второй проводил глазами министра финансов, пока тот не кивнул в последний раз «спокойной ночи» и не прикрыл за собой дверь, кинул взгляд в непроглядную тьму за окном — надо что-то решать с уличным освещением, но начать хотя бы с дворцового двора, поправил бумажный беспорядок на туалетном столике — после неурочных визитов главного кошелька державы расписки, балансы и прочие дебеты-кредиты расползались по королевской спальне как тараканы — и подошел к зеркалу поправить заворот вывернувшегося ворота ночной сорочки.

Чего он не ожидал, так это того, что у его сорочки не только вывернулся ворот, но еще и появилось несколько прорех, цвет сменился на серовато-грязный, а переднюю полочку вместо кружевных рюшей украшала…

— Боже правый!!!.. — ахнуло его величество и обеими ладошками схватилось за щеки, словно они только что попытались отвалиться. — Борода!..

— Ну, и что тут такого? — сурово ответило ему отражение, протянуло руку и не терпящим возражений жестом отодвинуло ошарашенного монарха в сторону. — Разрешите пройти, так сказать.

— А… но… — пересохшим горлом пискнул король и с размаху плюхнулся на подвернувшийся при отступлении под ноги пуфик. — С…стража?..

Кричать сие спасительное слово громче, знал Август, никакого смысла не имело, потому что стража — или пара лакеев — смотря, кто был на данный момент свободен — у его апартаментов выставлялись начальником караула только по случаю приема иноземных гостей, а в остальное время все вместе сидели внизу на кухне и гоняли казенные чаи.

К превеликому теперь королевскому сожалению, министр финансов не только не являлся иностранным гостем, но и за всю свою жизнь дальше арки Приветствия из Багинота не выезжал.

И поэтому теперь с внезапным немотивированным приступом сумасшествия справляться приходилось ему одному.

— С…скора…я?.. — шепнул король.

— Скоро ты, скоро ты, — успокаивающе подмигнуло ему отражение и, окончательно обнаглев, перекинуло через раму ногу и поставило ее на паркет.

За ногой последовала большая палка.

За ней — нога вторая.

«Оказывается, изображение в зеркале объемное…» — успел вяло подумать Август, перед тем, как вслед за первым отражением в его опочивальню веселой гурьбой посыпались остальные.

— Два… три… четыре… пять.

— Все прошли? — оглянулось отражение первое и, получив дружный положительный ответ, воздело к потолку свою дубину и зычно прокричало несколько гортанных слогов.

Зеркало его величества вспыхнуло бирюзовым светом, по стеклу прошла рябь как по потревоженной ветерком луже, и всё пропало — рама, зеркало, туалетный столик под ним, бумаги, перья, чернила вместе с двойной чернильницей, семьдесят кронеров за пару…

Всё, кроме самозваных визитеров.

— Кхм… извиняюсь… кажется, реверс самопроизвольно активизировался… — несколько смущенно обвел взглядом осиротевшую стену с темным пятном на обоях по форме исчезнувшей мебели первый посетитель и сделал шаг вперед, в зону освещения ночника.

Король ахнул.

— В-волшебник Адалет?!..

— Уг-гу, — словно озвучивая сам собой разумеющийся ответ на сам собой разумеющийся вопрос, кивнул маг, будто выходил по ночам из королевских зеркал по двадцать раз на дню. — Ничего мы вам не помешали?

— Н-нет… Т-то есть, д-да… н-на столике у меня фискальные документы… лежали…

Олаф оглянулся.

— На каком столике?

Король еще раз пощупал глазами прощальное пятно спального трюмо и слабо махнул рукой.

— Уже ни на каком…

Рыжий конунг одарил тогда Августа Второго взглядом, говорящим «Так чего ж ты тогда к прохожим пристаешь?» и степенно направился к выходу.

— Ну, мы пойдем? — чуть виновато улыбнулся Иванушка. — Спокойной ночи?

— З-заходите… если что… — нервно кивнул правитель Багинота и попятился к постели. — С-стоимость пропавшей мебели, канцелярских принадлежностей и деловых бумаг мы вычтем завтра из вашего гонорара.

— Ну, ваше величество… — дивясь, покачала Серафима лохматой запыленной головой. — С таким отношением к глобальному тебе только булавками на блошиных рынках торговать…

— И тебе до свидания, — суше, чем рассчитывал, кивнул король.

— До свидания… ваше величество…

Монарх подпрыгнул.

— А это убожище что тут делает?!

— Это — наш друг Гуго Гааб, — строго провещал Иванушка из-за Серафиминой спины. — И он вместе с нами сражался с тенями тумана и…

Быстро подумав, стОит ли посвящать багинотского правителя в их дела, он решил против этого.

— …и победил их, — лаконично договорил лукоморец.

— Победил? Он? — ледяная волна брезгливости и неприязни окатила прихрамывающего паренька как бочка помоев. — Ладно, пусть убирается… пока я добрый.

— Кстати, о доброте, — уже взявшийся за дверную ручку отряг отпустил ее и в несколько шагов оказался напротив моментально съежившегося короля. — Как величество величеству. Завтра утром мой друг Гуго собирался на площади кое-что сказать всему народу. Так я хочу, чтобы его внимательно выслушали и не перебивали.

— Сказать? Что сказать? Он сказать? Оно еще и говорить умеет? — непроизвольная вспышка презрения заглушила его первобытный страх перед человеком в полтора раза его выше, в четыре — шире, и раз в двадцать лучше вооруженному.

— Попрошу пока по-хорошему с нашим приятелем так не обращаться, — подтянулась к основным, спонтанно перегруппирующимся силам и Сенька.

— С приятелем?! — изумленно выкрикнул король и истерично расхохотался. — Да вы знаете, кто он?! Вы знаете, кто были его предки?!

— Знаем, — негромко, но веско проговорил маг, и все другие голоса враз смолкли. — Он — правнук человека, который дал свободу вашей маленькой скупердяйской неблагодарной стране.

— Что?..

Никто не ответил на нечаянно вырвавшийся вопрос, потому что все взгляды были прикованы к королевскому лицу.

И даже тяжелодуму Олафу, даже пугливому Гуго было понятно без пояснений, что…

— Ты знал, — первым нарушил молчание Адалет, и слова его свинцовыми гирями упали на ломкую стеклянную тишину. — Ты знал, что его предок… как его там… и ваш святой молчальник…

— Вы… знали?.. Знали?.. ваше величество?..

— Да, я знал… — опустил плечи и неуклюже сел на край кровати король. — В нашем роду это знают все…

Он оперся локтями о колени, сцепил пальцы в замок перед собой, уставился на них, не отводя глаз, словно на них было записано всё, что накопилось в его родовой истории за сотню с небольшим лет, и заговорил — еле различимо, словно рассказывал что-то себе, а не собравшимся вокруг него с самыми разными намерениями людям.

— Суверенность… Сладкое слово «свобода»… Выбросим иноземных оккупантов из нашей долины… Багинот — для багинотцев… Сейчас легко и просто кричать об этом на каждом углу. Но сто с лишним лет назад люди были не такие… Темные… нищие… забитые… запуганные… покорные… Поднять глаза на проезжающего лотранского чиновника считали дерзостью… Не они считали — мы!.. Лотранцы обирали нас до медного кронинга, а мы лишь кивали кротко в ответ и говорили: «Да, да, забирайте всё, только оставьте нас в покое, спасибо, приходите еще»… Независимость… Ха! Независимость в головах у людей, а не в паспорте, как сказал… Кхм. Да. Он так говорил. Но если бы призыв к независимости прозвучал не от святого отшельника Бруно, а от моего предка — сборщика налогов Юхана Лысого, или сержанта расквартированной здесь лотранской гвардии — трех человек, или даже от старосты деревни — они бы лишь покрутили пальцами у висков, в лучшем случае… или пошли бы и рассказали про вольнодумца той же самой лотранской страже… Три года потребовалось нам, три года, чтобы в умах пастухов и каменотесов, которым было нечего терять, загорелось и не погасло желание лучшей жизни!.. Даже когда мы заняли перевалы и победы стали приходить одна за другой, народ сомневался: а стоило ли вообще сбрасывать власть лотранского короля? А не будет ли им от этого хуже? Вы слышите — хуже!!! Им, живущим в грязи, жрущим отбросы и дохнущим от голода и болезней в сорок лет — хуже!!! Нет, они, вкусив торжество, не говорили это вслух, но в глазах их, интонациях, жестах, мыслях, мозге и крови сидел один маленький подленький вопросик: а не стоит ли, пока не поздно, бросить оружие и пойти с повинной? Повинную голову ведь меч не сечет!.. Но верховоды восстания — мой прадед, сержант Клаус Шестопер, староста Микель Ван Гросс и… да, и малопочтенный предок этого юнца, исключительно как рупор святого старца — держали людей в руках, постоянно подбадривая и обещая светлое будущее не им, так их детям, потому что куда эти иностранцы денутся, тратить две недели вместо нескольких дней на дорогу из-за принципов не станет ни один торговец или путешественник, повоют, помашут кулаками, и перестанут, и будет нам счастье… И всё шло хорошо, чтобы не сказать замечательно… Но однажды господин эльгардский шут в отставке подошел к моему прадеду, когда они отмечали очередную победу в трактире в деревне — и всё рассказал. В ту ночь он был пьян, как сто Шепелявых. Но в его глазах было что-то, что пра Юхан ему поверил мгновенно. А еще Гааб заявил, что сейчас расскажет всё людям. Что ему надоело презрение и насмешки. Что он — не почтовая птица голубь, которая только и способна, что таскать записочки туда-сюда, но такой же человек, как и все мы, хоть и вор, алкоголик и развратник. И что ему тоже хочется уважения и почестей, как старику в горах, который для этого палец о палец не ударил. Пра Юхан убеждал его не делать этого. Уговаривал подождать хотя бы до окончательной победы. Умолял обдумать всё хорошенько. Но Гааб согласился лишь отложить до утра. А утром прискакал часовой с западного перевала с вестью о новом наступлении эльгардцев. Все побежали туда. Мой пра оказался рядом с Гаабом. Тот подмигнул ему и сказал, что хоть и нализался вчера, но всё помнит, и от намерения своего не отказывается, подождите только до вечера, сыну своему он уже всё рассказал…

Август смолк, и несколько секунд глядел остановившимся взглядом на свои стиснутые добела пальцы.

Гости, застывшие, словно каменные изваяния по углам монаршьего ложа, молчали.

Ломко хрустнув пальцами, король испустил глубокий вздох и так же, не поднимая глаз, продолжил.

— В тот день старый Гааб был единственной потерей нашего войска. Очень несчастное стечение обстоятельств… или счастливое…

— Счастливое?!.. Счастливое?!..

Долговязый багинотец задохнулся от возмущения, рванулся и, если бы не стальная рука Олафа, своевременно возникшая поперек его траектории, набросился бы на короля и совершил если не цареубийство, то царетрясение, цареколочение и цареочкоразбивательство тяжкой тяжести.

Пытаясь вырваться из твердокаменных объятий друга, курчавый паренек бился, как помешанный, руками и ногами, выплевывая беспощадные, яростные, злые слова вперемежку со слезами прямо в побледневшее узкое лицо короля.

— Это твой прадед убил моего!!! Чтобы все сливки снять в одиночку!!! Пра Тони был нехорош для вас, да?! Вор, да?! Алкаш, да?! Буян, да?! А что это была его идея, его и только его, не какого-то Бруно, не Лысого, не Шестопера, не Гросса — это для вас всех ерунда?! Это не он вор!!! Это вы все — воры!!! Вы украли его славу, его заслуги, его идеи, вы украли у моей семьи годы нормальной сытой жизни!!! Три поколения моих предков пресмыкались перед твоими как цепные псы!!! Из-за чего?! За что?! Вы нам мстили, да?! Мерзавцы!!! Подлецы!!! Ничтожества!!! Да, мой пра был вором!!! Но не убийцей!!! И ты не имеешь никакого права гнобить меня, унижать меня, командовать мной и моими детьми, которые будут, и внуками, которые тоже обязательно будут, и правнуками, которые тоже будут — назло вам всем!!! Потому что настоящий преступник и шут — это ты, ты, ты!!! Ты и твои благочестивые предки, от которых так и несет зловонием зависти, лицемерия и ханжества!!! Вы убили нас, вы лишили нас всего — и из-за чего?! Пустого тщеславия!!! Гнилого самолюбия!!! Дурацких предрассудков!!! Завтра… Да, завтра я расскажу всё на площади народу, всё, что знаю — я был сегодня там, был в пещере Бруно, который вовсе даже не Бруно, он достойный человек, если не считать, что моральный урод, но даже он лучше вас всех вместе взятых, всех четырех поколений трусов и лжецов!!! И вы все старого ботинка моего пра не стоите, все вместе, всем своим скопом!!! И если я вдруг до завтрашнего утра не доживу, то знайте, что мои друзья всё равно расскажут всё — прирезать их всех даже у тебя кишка тонка, Август Двуличный!!! Потому что люди должны знать правду, какой бы отвратительной она не казалась!!! Потому что пра Тони должен быть отмщен!!! Хоть сейчас!!! Хоть через сто лет!!!..

— Отмщен?! — подскочил теперь уже король, и нос к носу встретился со своим беснующимся обличителем. — Вот именно!!! Месть!!! Месть — это то, что двигало всеми твоими драгоценными предками!!! Я про Гааба говорю, слышишь ты, щенок?! Про него!!! Про шута, который служил лотранскому королю, но был выпорот и выгнан с позором за кражу столового серебра!!! Который веселил эльгардского эрцгерцога, но был вышвырнут за то же преступление плюс безудержное пьянство!!! Который мстил всем и всегда!!! Мстил лавочникам, потому что они не давали ему в долг! Мстил стражникам, потому что они сажали его в кутузку, когда он пьяный начинал дебоширить! Мстил трактирщику, потому что тот не наливал ему без денег! Мстил женщинам, которые смеялись над его сутулой спиной! И этого человека ты предлагаешь восславить своему народу?! Тони Шепелявый — гений чистоты и справедливости!.. Тони Шепелявый — рыцарь без страха и упрека! Тони Шепелявый — национальный символ Багинота!!! Ах, ах, ах!!!..

Гуго замер, смертельно бледный и дрожащий, и холодные капли бисеринками усеяли его грязный расцарапанный лоб.

— Люди должны знать правду, — тщательно выговаривая каждое слово, выдавил, наконец, он тихо сквозь сведенные зубы, впервые за двадцать минут смирился с ограничивающей его свободу перемещений и нанесения тяжких телесных повреждений рукой, и словно без сил обвис на ней всем своим тощим немытым телом. — Что ты там думаешь, Август — это дело твое… А завтра на площади я расскажу всё. Прощай.

Фанфары, набат и заполошные выкрики главных курантов страны окончательно разбудили в восемь утра Багинот, сладко позевывавший и размышляющий, не стоит ли по поводу воскресного дня перевернуться на другой бок и поспать еще секунд сто двадцать.

В восемь двадцать девять вся страна была уже на площади.

Оставшийся со вчерашнего дня в ожидании исчезнувших бесследно героев помост был пока пуст, но вынесенный на красное сукно трон и сбившиеся в заспанную кучу на заднем плане возле окованных массивных сундуков музыканты вперемежку с охраной тонко намекали, что с минуты на минуту…

— Восемь тридцать утра… на работу пора… — апокалиптически прохрипели над головами собравшихся часы, ворота дворца распахнулись и, важно вышагивая, белая как сметана пара меринов плавно выкатила зеркальную карету прямо под ноги гранитному Бруно Багинотскиму, предусмотрительно занявшего место в первом ряду еще сорок лет назад.

Мрачный и бледный как позавчерашний туман, из экипажа без помощи и без лесенки выбрался багинотский монарх, оставив лакеев не у дел, и ступая так, будто направлялся на эшафот, а не к месту всенародного ликования, медленно взошел на помост.

Министры, советники, секретари и советники секретарей, советников и министров — вся багинотская знать, с древностью рода никак не меньше сотни лет, дружной гурьбой высыпали из дворцовых ворот, справедливо полагая, что двадцать пять метров быстрее пройти пешком.

Все были в сборе.

Или почти все?

Народ, недоумение и нетерпение которого росло прямо пропорционально всплывающим в головах списков дел на сегодня, активно закрутил головами.

Заказчик прибыл на место расплаты вовремя.

Как насчет?..

— Летят, летят!!!..

Прямоугольная тень накрыла добрых верноподданных багинотской короны, и у подножия седобородого монумента опустилось чудо из чудес, правда, успевшее за последние два дня несколько примелькаться. И под исступленные аплодисменты, местами переходящие в неистовые овации, на красную суконную дорожку ступил дородный старичок в нелепой шляпе, огромный воин в жутком рогатом шлеме с умопомрачительным количеством топоров, юная интеллигентная пара благородной крови, и…

— А Шепелявый-то что здесь делает?..

— Да еще со своей девчонкой?..

— Нашел, куда приволочь…

— Бедняжка…

— Да уж, свалилось на сироту шшастье…

Чета Гаабов, то ли не слыша, то ли не желая слышать услужливо доносимые легкомысленным ветром ремарки, молча поднялась на помост, неотрывно глядя под ноги, и встала рядом с королем.

— Кворум есть, пора начинать, — бросив деловито взгляд на часы, открыл торжественный митинг премьер-министр.

— Дорогие мои багинотцы, — замогильным голосом провозгласил король, видом своим и сам сегодня больше напоминающий забытого в подвале призрака. — Я собрал вас, чтобы сообщить пренеприятнейшее известие…

— Кто-то умер?

— В Багиноте произошла революция?

— Кронер упал?

— К нам едет ревизор?

— …Шутки здесь неуместны.

Холодный безжизненный тон их общительного и жизнерадостного обычно монарха произвел на собравшихся эффект ливня среди зимнего неба.

— …И слово предоставляется разнорабочему постоялого двора «Бруно Багинотский» Гуго… — Август Второй словно споткнулся о слово, которое должно было следовать дальше, пошевелил губами несколько секунд, бросил полный бессильной ненависти взгляд на замершего как натянутая струна долговязого парнишку и медленно проговорил, словно прожевывая пригоршню чеснока:

— …Гуго Шепелявому.

Коллективный выдох «что?!..», сопровождаемый обертонами народного фольклора, заглушил первые слова нового оратора, но быстро установившаяся мертвая тишина позволила расслышать их продолжение всем и сразу.

— …мы побывали там, попасть куда было мечтой каждого жителя… нашей страны… вот уже более ста лет. В пещере, где жил и окончил свои дни человек, называемый Бруно Багинотским.

Подавшись всем телом вперед, Гуго положил руки на ограждение, стиснул гладко оструганные перилла так, будто собирался внести новое слово в дактилоскопию и впился слегка расфокусированным взором в добродушного гранитного старичка с лукаво-мудрыми глазами.

— Несколько поколений наших предков и мы сами выросли на изречениях, приписываемых старому отшельнику, на его идеях и ценностях, — хрипло продолжил он. — И ни одна… — короткий взгляд на короля, — живая душа не знала всей правды. Правды о том, кто на самом деле был этот святой старик, кто реально стоял за непонятным именем, откуда он взялся, как жил и чем дышал — не по пыльным трескучим легендам, а на самом деле.

Волна возмущения прокатилась по толпе как цунами по пляжу, но Гуго упрямо дождался, пока страсти утихнут, и продолжил.

Голос его звенел и срывался, белое, как мел лицо покрылось багровыми пятнами, но он говорил, и говорил, будто рубил с плеча, будто с последним его словом кончался весь Белый Свет, будто никогда не было и не будет больше ни его самого, ни Багинота, ни его ускользающего таинственного кумира.

— …И теперь я хочу, чтобы безликий и непостижимый псевдогерой нашего прошлого обрел свое настоящее лицо. Ведь он был живым человеком, со своими слабостями, причудами и недостатками! Зная теперь не понаслышке его величие, разве не сможем мы простить ему его мелкие несовершенства? Ведь его знали наши предки, потому что он жил среди нас!!! И его настоящее имя…

Маленькая рука накрыла большую…

Дрожь…

Пауза…

Взгляд…

Огромные глаза…

Стиснутые в ниточку белые губы…

Сжатая рука…

Покачивание головы…

Мольба…

Рваный вздох…

— Его настоящее имя — Бруно Багинотский!!! — неестественно-звонко выпалил Гуго, разорвав накрывшую площадь и, казалось, целую страну тишину, и тут же продолжил, давясь и захлебываясь словами в схватившемся горле.

— Мы видели его тело своими глазами… и отдали ему последние почести… Он погиб во время старого землетрясения… нелепо, случайно, непредсказуемо… и место его упокоения осталось в тайне для тех, кто восхищался им… и преклонялся перед ним… Открывшись на краткие дни после недавнего катаклизма и допустив лишь несколько человек… нас… оно снова было закрыто капризом судьбы… от людского внимания. Но как единственный багинотец… попавший… попавший… Я видел его, это правда!!!.. Он… такой, как здесь!!!..

Парнишка ожесточенно мотнул головой, не в силах более выдавить ни единого звука сквозь стиснутые зубы, вырвал свою руку из-под накрывшей его ладони жены, перемахнул через ограждение помоста и, очертя голову, бросился в толпу.

Эльма сбежала по ступенькам за ним.

Но пройти ее мужу не дали.

— Гуго!!!

— Качай Гуго!!!

— Да здравствует Шепелявый!!!

— Сам такой!!!

— Гуго Гааб!!!

— Победитель туманных тварей!!!

— Да здравствует Гааб!!!

— Да здравствует Бруно Багинотский!!!

— Ур-р-р-р-а-а-а-а!!!..

Если многоуважаемый читатель видел когда-нибудь замороженный и оттаянный после гриб, он без лишних трудов и напряжения воображения сможет получить представление о состоянии багинотского монарха.

Аморфной массой обвис он безвольно на периллах, но незамедлительно был взят под белые рученьки и препоручен заботам придворного травника и радостно встрепенувшихся при неожиданной перспективе показать свою полезность лакеев.

Церемонию награждения героев продолжил первый министр Гогенцолль.

— Как была оговорена договором договоренность об оплате услуг наших беззаветных твареборцев, — неохотно начал он, заново вспоминая, по-видимому, в каком конкретно размере сия договоренная оговоренность на балансе страны отражалась, — кроме бесплатного проживания и прокормления на постоялом дворе «Бруно Багинотский», а также безвозмездного прокормления лошадей — что, заметьте, само по себе немало — овес нынче дорог — наши победители туманных вампиров получают в золотом эквиваленте багинотского кронера…

— Стойте!!!

— Что?..

— Я говорю — стойте, — сурово скрестив руки на груди, проговорил Олаф. — Мы передумали.

На этот раз простое недоуменное «что» стало не только ошеломленным, но и коллективным.

— Кто это — мы?!

— Когда мы передумали?

— Ты ничего нам не говорил… вроде?..

— Погодите… Я потом вам всё объясню.

С видом махрового с кисточками заговорщика, таким же естественным на бесхитростной физиономии отряга, как змея на велосипеде, рыжий воин подмигнул ошарашено открывшим рты друзьям сначала правым глазом, потом — для верности — левым два раза, и снова правым, столько раз, что Иванушка стал опасаться, не начался ли у конунга ни с того ни с сего нервный тик.

— Нет, ты сейчас объясни! — не унималась в упор не понимавшая намеков такого рода Сенька. — Это кто тут чего без нас передумал?!

— Тс-с-с-с!!! — басом прошипел Олаф и, уверенный, что на этот-то раз все всё точно поняли, строго продолжил: — Мы отказываемся от предлагаемой вами суммы местных денег и просим… в смысле, требуем отдать нам вместо этого сокровище Багинота!

— Что?!

Теперь к коллективу вопрошающих присоединилась и багинотская аристократия.

Но громче и выразительнее всех, словно он тренировался несколько дней подряд без отдыха и перерывов на файф-о-клок, «что» получилось у министра финансов.

Кинув торжествующий взор на друзей, Олаф подбоченился, как бы невзначай положив руку на рукоять меча, и громко и ясно повторил, тщательно проговаривая каждую буковку и знак препинания.

— Мы. Требуем. Немедленно. Отдать. Нам. Сокровище. Багинота. Точка.

— С-сокровище Б-багинота?.. — словно до сих пор сомневаясь в профессиональной состоятельности своего слухового аппарата, переспросил министр путей и дорог.

— Именно! И спорить с нами бесполезно!

Чиновники с вытянутыми лицами переглянулись беспомощно, пожали плечами, развели руками…

— А в-вы… уверены? — с непонятной надеждой уточнил Гогенцолль.

Победоносное «ха!!!» было ему ответом.

До неприличия быстро все десять сундуков забрались на плечи охранников и понеслись во дворец.

На смену им был представлен лишь один — аккуратный, обитый крокодиловой кожей, с блестящими золотом уголками и резным висячим замком на кружевных кованых петлях с торчащим из скважины игрушечным с виду серебряным ключиком.

Полностью с трудом, но умещавшийся на вытянутых руках министра финансов, ухмыляющегося загадочно, как пьяный сфинкс.

На виду у всего честного народа ящик перекочевал на ручки к премьер-министру да там и упокоился.

— Вы не передумали?..

— Нет!!! — радостно выпалил Олаф.

— Хорошо, — прикрыв веками глаза, промолвил Гогенцолль. — Мы… согласны на ваше требование. Сделка с этого момента считается заключенной, расчет полным, а претензии незаконными. Да?

— Да!!!

— Примите от нас в таком случае на вечную память… — министр прослезился, — сокровище Багинота.

С величавым достоинством принял с рук на руки произведение сундукового искусства наш гордый отряг и протянул Адалету.

— Открывай, волхв.

Странно покосившись на лопающегося от важности конунга, чародей повернул ключ в замке и откинул крышку.

— Что это?.. — недоуменно уставилась вовнутрь Серафима.

Иванушка обрадовался.

— Книга!!!

— С заклинаниями? — подозрительно вытянул шею и протянул руку волшебник.

— Нет!!! — со счастливой улыбкой молодожена сообщил Гогенцолль. — Это — сокровище Багинота! Почти прижизненное издание изречений и афоризмов Бруно Багинотского! Всего тысяча экземпляров! По тогдашнему количеству жителей! Включая стариков и младенцев!

То не туча грозная закрыла солнце красное. То Олаф — отряжский воин хмурит брови, топор тянет. Не иначе, замыслил что-то.

— Где?!.. — прорычал он, пронзая шарахнувшуюся от одного его взора толпу придворных в поисках главного злодея. — Где это порождение Хель и Гуннигапа?! Где этот собачий выкормыш?!.. Где этот…

Но предусмотрительный выкормыш финансовой системы Багинота, довольный сработавшей схемой ухода от незапланированных бюджетных трат, был уже вне досягаемости, видимости и даже слышимости разъяренного конунга.

— А как же деньги? — честно заглянув на всякий случай в сундучок, недоуменно полюбопытствовала у первого министра Серафима.

— Денег нет, — любезно сообщил тот, и для наглядности развел руками. — Ваш представитель при вашем присутствии потребовал заменить утвержденный гонорар на бартер. Ничем не можем помочь.

— Нифинта себе!!!!!

Иванушка сконфужено дернул супругу за рукав.

— Да ладно, Сень… Я же говорил — зачем нам столько денег… Сундучок продадим…

— Книжку… — язвительно вступил Адалет.

— Н-нет… Книжку оставим… Пока.

— Но нам ведь вправду нужны деньги!

— Сень, да ладно…

— Ладно?!.. Ладно?!.. Ладно???!!!

И тут лицо ее озарилось.

— Ладно. Ты прав. Ой, Олаф, послушай, перестань орать хоть на минутку!!!

Изумленный отряг нехотя закрыл рот, и царевна задумчиво продолжила.

— Тут такое положение, господин первый министр… Нам очень нужны деньги на дорогу. За сокровище ваше много не выручишь. Особенно за границей. Поэтому как насчет того, что вы у нас кое-то купите?

— Лошадей? — пренебрежительная улыбка тронула губы Гогенцолля.

— А, хорошо, что напомнили! И лошадей тоже. Но я не их имела в виду.

— А что же?

— Вот это.

И рассеяно-небрежным жестом лукоморская царевна извлекла из-за пазухи небольшую запаянную колбу.

Внутри которой клубился серо-черный дымок.

— Тварь тумана. Половозрелая. Что между нами, взрослыми, значит, готовая к размножению. Последняя. Пойманная величайшим магом нашего времени, не будем тыкать пальцем. Что я хочу от вас услышать, господин первый министр, так это сколько вы мне заплатите, чтобы я не швырнула ее сейчас на камни?

И, сладенько улыбаясь, она занесла руку с колбой в бросательном жесте над периллами.

— Хочу напомнить, что единственный способ ее убить — заклинание «сеть Агграндара». Знаком ли с ним ваш изобретательный министр финансов? А вы лично? Или, может статься, его сообразительное величество преуспело на магическом поприще?

Гогенцолль хрипло охнул.

— Начнем выслушивать ваши предложения с десяти сундуков, полных золота, — благосклонно разрешила Сенька. — Ну, десять-двадцать-тридцать… Начали?..

Торги продолжались недолго.

Через пять минут стороны сошлись на сорока сундуках.

Еще через двадцать минут вся сумма была доставлена из подвалов и сложена у помоста.

Жестом приказав откинуть крышки, Серафима медленно прошлась вдоль сияющего под утренним солнцем и печальными взорами министров сокровища Багинота.

— Гут, — резюмировала она результат осмотра. — Вань, Олаф, Адалет, подойдите на пять сек?

Не дожидаясь подхода подкрепления, она выудила из кармана издохший несколько дней назад от хронического недоедания кошелек, и зачерпнула пригоршню монет.

После того, как царевна шепнула им на ухо пару слов, друзья ее поступили точно так же.

— Ну, что? Адалет у мебельщика выбирает себе летающий диван, и трогаем в путь? — подмигнула она Масдаю.

— А это всё?.. — угрюмо уточнил ковер. — Моя грузоподъемность…

— Не пострадает, — весело договорила за него Сенька.

— Гуго, эй, Гуго, иди сюда!!! — взревел сиреной над притихшей толпой отряг. — Да найдите же его!!!

Люди быстро оглядели свои ряды и дружно вытолкали на средину обескураженную чету Гаабов, к добру ли, или не очень.

— Желаем вам счастья, детей и… — начал Иванушка.

— И внуков! — расплылся в улыбке чародей.

— А это — наш подарок вам на обзаведение, — мотнул головой веселый конунг.

— Нет, не надо, что вы!.. — в ужасе вытаращил глаза кучерявый паренек.

— Надо, Гуго. Надо.

— Тратьте его с умом и пользой, — посоветовал маг, — для родной страны.

— И чтобы Багинот никогда не пожалел о вашем выборе, — лукаво подмигнула Серафима.

— Нет, нет… это не наше…

— Мы это не заработали!..

— Это аванс. А уж как им распорядитесь — ваше решение, и ваша совесть, — усмехнулся чародей.

— Спасибо…

— Это вам спасибо. За Бруно Багинотского…

— Ваше величество?!..

Приведенный в чувства и проинформированный о ходе финансовой кампании, Август Второй появился из толпы придворных неожиданно.

— Я… не думал, что всё так обернется…

— Я тоже, — кривовато хмыкнул Гуго и прижался щекой к покрытой белым чепцом макушке жены. — Это не мне спасибо, а ей…

— Но выбор был и твой тоже, милый…

— Но если бы не ты…

Сенька хихикнула и подхватила под локти мужа и конунга.

— Кажется, мы тут лишние.

Коротко простившись у ног всепонимающе улыбающегося гранитного старца, расколотый надвое отряд уже был готов отправиться к своим целям, как вдруг из толпы вывернулись двое отчаянно спорящих мальчишек лет пяти и подбежали прямиком к Адалету.

— А я говорю, что я не сумасшедший, и всё это взаправду видел!

— А вот и врешь!!! Не могут кресла-качалки летать, не могут! Только ковры! Вот и дяденька волшебник подтвердит!

— Нет, могут!!! Они клином летели, домой, наверное, на север!!! Может, там у них гнездо!!!

— Ага, парочка деревянных птичек!!!

— А вот и не парочка, вот и не парочка! Их пять было, пять!..

Адалет побледнел.

Часть четвертая. ПОСОХ АГАФОНА.

Невеселое предсказание Адалета о том, что отставшие от основной группы ренегаты постараются расправиться с Наследниками не мешкая, чтобы как можно скорее присоединиться к покинутым товарищам, оправдалось сразу, как только зеленая долина славного Багинота скрылась из глаз занявшей круговую оборону троицы.

Крупная точка, похожая на страдающего последней степенью ожирения стервятника, не так уж неожиданно отделилась от склона ближайшей горы и споро направилась им наперерез.

— Хель и преисподняя… — процедил сквозь стиснутые зубы отряг, поднимаясь во весь рост с самым огромным топором наперевес.

Иван занял позицию рядом, черный меч наготове, на челе — сумрачная решительность драться до последнего (Желательно — до последнего ренегата).

Сенька с ровно сияющим темно-голубым светом посохом на коленях осталась сидеть позади.

— Ты помнишь, что надо делать? — более чем слегка нервно полюбопытствовал через плечо ее супруг.

— Помню, — сосредоточенно отозвалась царевна. — Ничего. Просто держать его крепче, и всё.

— И никаких заклинаний?..

— Ты меня за кого принимаешь? — усмехнулась она и тут же проворчала: — И не маячьте вы перед глазами со своим арсеналом — все равно от него тут не будет никакой пользы, только картину загораживаете.

— Не картину, а тебя, — хмуро буркнул Олаф.

— С-спасибо… — растерялась Серафима, но не надолго. — Только без толку это всё, ребята. Заклинание Адалета или подействует, или нет. И если оно подействует, тогда магическими способами они нам причинить вред не смогут…

Обтянутый домотканым половиком деревянный щит шагов пять на семь приблизился к Масдаю десятка на три метров и замедлился, пропуская летящий во весь опор ковер мимо.

— Как тигр в засаде… — пробормотал напряженно Иван.

— Смотрят, с нами ли Адалет… — впился ледяными от бессильной ярости глазами в самодовольно ухмыляющиеся физиономии ренегатов рыжий конунг. — Увидели, что нет… Зубы скалят… варговы дети…

— Был бы с нами Адалет — они бы так нахально не глазели, — сурово сдвинул брови Иванушка.

— Вот, заладили: «Адалет, Адалет»… Вытащил с родного шкафа, облил, натравил половину колдунов Белого Света и бросил на произвол судьбы, ваш Адалет… Безответственный, выживший из ума старикан, вот он кто… — тихо, но истово забубнил Масдай, но его не расслышали.

— Они еще и руками машут!.. — в эту минуту возмущенно ахнул отряг. — Издеваются, реньи гады!

— А ты им в ответ помаши, — сумрачно хмыкнула Серафима.

Олаф послушался совета, но наполовину.

Сенька фыркнула.

Иванушка хоть и порозовел слегка, но дипломатично сделал вид, что комбинации из двух рук, записанных в регистре международных жестов и сигналов под номером один, не опознал.

Масдай одобрительно качнул краями и попытался на лету сотворить нечто похожее из всех трех сотен задних кистей.

С вражеского летающего объекта донеслись разъяренные, неподвластные цензуре вопли, перемежаемые обещаниями скорой болезненной кончины всей четверки.

— Сейчас начнется… — оптимистично предрек ковер и ускорил ход.

Сообразив, что пока они самозабвенно, но непродуктивно предаются сквернословию и хуле, их добыча успешно улепетывает, ренегаты спохватились. Высокий маг с длинными черными распущенными волосами вскинул ладони по направлению к уносящему что есть мочи кисти, ворс, основу, а, заодно, и пассажиров, Масдаю, и губы его зашевелились, беззвучно и мстительно выговаривая что-то, что должно было положить быстрый конец едва начавшейся охоте.

Вокруг его поднятых рук стремительно начало формироваться небольшое фиолетовое облако.

— …А если заклинание Адалета не подействует… — продолжила не оконченную ранее речь Серафима бесцветным потусторонним голосом.

Облако оттолкнулось от ладоней чародея, сжалось в плотный, почти черный комок и резво понеслось вслед их воздушному судну.

— Масдай, сзади!.. — отчаянно выкрикнула царевна, и ковер ласточкой нырнул к зияющему под ними ущелью.

Олаф повалился на Сеньку, Иванушка — на мешки с припасами, а налитый лиловой тьмой шар просвистел над самыми их головами и с глухим звоном чугунного мяча врезался в скалу.

— П-пронесло… — с дрожью в голосе выдавил Масдай и выровнял полет.

В месте встречи комка мрака с камнем торопливо расплывалось тошнотворно поблескивающее черное пятно.

— Интересно, что это было?.. — проговорила растрепанная Сенькина голова из-под торопливо поднимающегося на четвереньки сконфуженного конунга.

— Вернуться, поглядеть? — ядовито полюбопытствовал ковер.

Точка, замершая было неподвижно там, где встретилась с Масдаем, снова пришла в движение.

— Нет, не надо… Сейчас сами повторят… на бис… — кисло поморщилась царевна.

— Интересно, это заклинание Адалета сейчас помогло, или?.. — неуверенно проговорил Иван, неохотно вкладывая бесполезный меч в ножны и с болезненной неуверенностью вглядываясь в равнодушно-голубой посох Агграндара, почти заваленный теперь их вещами и ничем не отличающийся от любой другой хорошо обструганной и отшлифованной палки на всем Белом Свете, кроме эффектной подсветки.

— Тот, кто еще раз упомянет в моем присутствии имя этого старого оболтуса, до Шантони пойдет пешком!!! — рявкнул ковер, ускоряясь до предела и, Иванушка мог бы поклясться, оглядываясь через несуществующее плечо.

Сенька быстро коснулась посоха…

Ничего.

— Он должен потеплеть? Замигать? Стрелять молниями? — с надеждой устремил отчаянный взгляд на супругу лукоморец.

— Не знаю… — неохотно выдавила та. — Но пока не замечен ни в том, ни в другом, ни в третьем…

— Защитничек… — прорычал ковер. — Что тот был… кудесник… что эта… клюка…

Щит со сторонниками Гаурдака увеличивался в размерах медленно, но непреклонно.

— Почему они быстрее нас летят?.. — незаметно от юношей сравнивая предыдущий замер с новым (Раньше был один ноготь мизинчика, потом — полтора, сейчас — две фаланги), отчаянно пробормотала Серафима.

— Потому что их двое, — сквозь нити основы процедил хриплым шершавым голосом ковер.

— Всего на одного меньше, чем нас, — недоуменно заметил Олаф.

— Если не учитывать, что ты вместе со всем своим снаряжением весишь больше, чем пять нормальных человек! — сипя от натуги, рыкнул Масдай.

Если бы он был хоть одним нормальным человеком, с болью подумал Иванушка, то сейчас бы дышал, хрипел и спотыкался, как загнанная лошадь в пене.

— Так что ж мне, худеть прямо сейчас начинать?! — обиженно насупился конунг, положил руку на рукоять топора номер семь, и демонстративно сосредоточил всё внимание на преследователях.

— Приближаются… — с бурей эмоций в груди озвучил царевич и без того очевидный факт. — Высокий опять руку поднял… Подлетят поближе, чтоб наверняка, и…

— К-кабуча… — процедила Серафима и вдруг хлопнула себя по лбу.

Посохом.

И мгновенно сунула его мужу в руки.

— Вань, держи!!!

— Ты чего? — опешил Иванушка.

— У меня же лук со стрелами в багаже! Щас мы им поприближаемся… Давненько не брала я в руки шашек… и сабель… а мечей тем более…

Не имея в запасе лучшего варианта, царевич стоически стиснул в побелевших пальцах единственную их магическую защиту и стал ждать, во что же выльется Сенькина авантюра.

Насторожившийся как боевой конь при зове полкового рога отряг был срочно призван позагораживать всё, что у него получится, еще немного, и под защитой его мощного торса царевна быстро натянула на лук тетиву, выглянула боком из-за плеча Олафа, прицелилась и пустила стрелу.

Литое лиловое облако и легкая стрелка встретились и разминулись на полпути.

— Сзади!.. — успел объявить воздушную тревогу Олаф и впечатался лицом в теплый пыльный ворс.

Лукоморцы рухнули рядом, улучшая по мере возможностей аэродинамику и маневренность, и Масдай моментально нырнул вниз и скользнул вправо, как бы невзначай стряхивая на извивающуюся под ними дорогу топор номер шесть.

Ренегаты на адекватный, но неэквивалентный ответ преследуемых так ловко среагировать не успели, и в то мгновение, когда второй потерявший цель шар сделал попытку пробить нагретую солнцем скалу, со щита донесся короткий вскрик.

— Есть!!! — радостно подпрыгнула Сенька, ткнув кулаком в подбрюшье весело синеющего майского неба.

— Убит?.. — астматически прохрипел ковер.

— Надеюсь… — пытаясь разглядеть, что там происходит, пробормотала царевна из-под козырька ладони.

Преследующий их щит качнулся, словно невзначай, рыскнул, сбавил ход и остановился.

— Похоже, готов душегуб… — шумно выдохнул с облегчением и тоном знатока изрек Масдай.

— Почему ты так решил? — удивился Иванушка и прищурился с новой силой, бесплодно пытаясь разглядеть, что происходит в стане противника.

— Потому что на этих… дровах недопиленных… прости Господи… просто так не полетаешь. И надо или творить заклятья, или управлять ими. В лучшем случае, они могут висеть не падая, когда маг делает свои волшебные дела. А раз этот растопочный материал остановился, значит, оставшийся ренегат переключил внимание на подстреленного. И ему теперь не до нас и не до полетов. Пока.

— А ты откуда всё это знаешь? — уважительно округлил глаза отряг.

— Покопти-ка небо с моё, — самодовольно усмехнулся Масдай и слегка замедлился. — Не всё то роза, что пахнет, и не всё то ковер-самолет, что летает… Вот отдышусь маленько, и дальше — на крейсерской скорости, бодрым шагом… Так, глядишь, из этих проклятых гор и выберемся…

Но отдышаться ему не пришлось.

Медленно-медленно поначалу, но с каждой минутой все быстрее и быстрее зависшая было неподвижно точка снова принялась увеличиваться в размерах, пока не стало отчетливо видно выпрямившегося во весь рост высокого человека в сером плаще, и рядом — другого, опустившегося на одно колено, ссутулившегося и держащегося за правое плечо, но живого и готового к бою.

— К-кабуча… — простонал Масдай, и снова рванул вперед, что было сил, будто не было давешнего спринта, закладывая вираж вокруг вставшего на их пути крутого бока скалы.

И, естественно, только зловредный порыв попутного ветра был виноват в потере двух топоров поменьше, для ювелирной работы, как рекламировал их сам выковавший их отряжский оружейник.

Но Олаф этого не заметил.

Не отрывая взгляда, он, как и двое его друзей, смотрел на то, как высокий патлатый маг переменил позу, растопырил пальцы, будто готовился к игре в ручной мяч, и стал на глазах окутываться мерцающей золотыми звездочками вуалью.

— А если еще раз попробовать?.. — вопросительно глянул отряг на Сеньку. — Давай, загорожу.

Ту упрашивать долго не пришлось.

Нырнув за широкую спину живой ширмы она споро проделала операции заряжания и прицеливания и торопливо пустила стрелу.

Коснувшись золотой вуали, стрела вспыхнула красным светом, словно раскаленная, и рассыпалась в прах.

Показалось им, или нет, но высокий колдун неприятно улыбнулся.

— А вот это — кабуча, габата, апача и полный дрендец на холодец… — тихо произнесла Серафима, и имела в виду каждое слово, что бы оно ни значило.

Новая вспышка заставила друзей вздрогнуть и пригнуться: из скрюченных пальцев их преследователя вырвались две лиловые молнии, и с треском раздираемого сукна метнулись к неистово рванувшему вперед и вверх Масдаю.

Мимо, мимо…

Еще две…

Мимо, снова мимо…

Щит приблизился настолько, что отталкивающая торжествующая ухмылка длинного ренегата из воображаемой превратилась в ясно различимую, и больше уже не нужно было гадать, показалось им, или нет, и по губам вполне ясно читалось холодно-летальное «не уйдете, не уйдете, не уйдете…».

Двойные молнии следовали одна за другой, и интервал между ними сокращался с каждой парой пусть на долю секунды, но постепенно и непреклонно, как и дистанция между безумно финтящим и крутящимся Масдаем и идущим ровно летательным аппаратом ренегатов.

Беззащитный перед оскаленной пастью магии отряд уже пытался не противостоять, а просто удержаться на ковре, сохранив при этом свои нехитрые пожитки и самое главное сокровище, с каждым мгновением теряющее в их глазах ценность все больше и больше.

Посох Агграндара.

Удар молний.

Финт.

Еще удар.

Уход влево.

Удар.

Вираж.

Удар.

Нырок.

Удар…

Масдай хотел метнуться вправо, но перед самым носом его, откуда ни возьмись, возник скальный карниз.

В последний миг сумел он вывернуть, едва не стряхнув пассажиров, и тут случилось то, что должно было случиться этим утром рано или поздно.

Очередной удар парных молний накрыл его сверху и снизу.

Грохот ослепительной лиловой вспышки, окрасившейся на краткий миг золотом, заглушили торжествующие выкрики двух волшебников со стремительно несущегося за жертвами щита.

— Ага, достали!!! — радостно проревел высокий, пьяный адреналином боя, и в порыве ликования бросился обнимать раненого товарища. — Кабуча, кабуча, кабуча!!!..

И поэтому они не успели ни увидеть, ни понять, что произошло, когда сдвоенные фиолетовые молнии ударили сверху и снизу в их воздушный корабль.

— Не видать…

Иван снова и снова обозревал безмятежно-чистый горизонт на востоке, прикрыв глаза от распалившегося-раскочегарившегося полуденного солнца, и упрямо не веря в случившееся.

— Что это было?.. — слабо простонал утомленный Масдай, плетущийся уже даже не на крейсерской скорости, а на скорости прогулочной одновесельной лодчонки.

— Не знаю, — честно ответил Олаф, с тихим изумлением и страданием разглядывая оплавленные кончики рогов любимого головного убора. — Ты отвернул от скалы, молния грохнула над головой — как молотом по кумполу… Я будто оглох и ослеп… думал, всё, отлетался, понеслась душа в Хеймдалл… А как в голове чуток звенеть перестало, гляжу — вроде и не отлетался… Только шлем жалко… А три топора так и вовсе расплавились без остатка… кто бы мог подумать… хеловы волхвы…

— Кель кошмар… — неопределенно промычал ковер.

— Сень, может, ты чего видела?.. — бросил исследовать пустое небо и обратил мутный взор на супругу Иванушка.

— Да ты что, Вань, молнией по голове получил? — просипела Серафима. — У меня до сих пор искры из глаз сыплются, а в голове — соревнования звонарей в полном разгаре… Откуда мне знать, куда они провалились… чтоб они провалились…

— А, может, это посох Ада… Агграндара?.. — взгляд Олафа упал на мирно лежащий под их пожитками знак магического отличия покойного волшебника.

Масдай презрительно фыркнул пылью, давая понять, что он думает о такой нелепой идее, но вербально возразить не сумел: других объяснений их чудесному выживанию и не менее загадочному исчезновению преследовавших их колдунов не было даже у него.

Пропали их враги окончательно, или сделали перерыв на обед, искушать судьбу четверка переживших магическую атаку не стала, и ковер снизил высоту полета до предела, чтобы заметить его издалека между вершин было невозможно.

Теперь они летели всего в паре метров над дорогой, почти касаясь брезентовых крыш редких пока возов и бодро колышущихся перьев странствующих рыцарей, растянувшись плашмя, головами в разные стороны, настороже.

Иногда любопытные до новостей из Багинота и Лотрании путники выкликали приветствия и вопросы.

Иногда Масдай им отвечал.

В ста процентах случаев повторных попыток заговорить больше не следовало.

— Это не отношение… Это сегрегация, дискриминация и обструкция по шерстяному признаку в одном лице… и лицо это — моё… если бы оно еще у меня и было… Но его у меня нет… а сегрегация, дискриминация и обструкция всё равно есть… и это — еще одна вселенская несправедливость… — довольный в глубине своей мохеровой души производимым на невинных путешественников эффектом, воодушевленно брюзжал ковер. — Почему когда какая-нибудь глупая птица несет вызубренную чушь, все умиляются и ахают? Почему когда поет аляповато раскрашенная деревянная коробочка, все улыбаются? И почему, когда то же самое слышат от уважаемого и рассудительного ковра, старше и мудрее их всех вместе взятых…

— Так ты еще и петь умеешь? — искренне удивилась Серафима, тактично пропустив момент с «вызубренной чушью».

— Вот видите!!!.. — мученически простонал Масдай, заставляя шарахнуться проходившую под его животом артель каменщиков.

— Если хочешь, можешь нам что-нибудь исполнить, — вежливо предложил Иванушка. — Мы с удовольствием послушаем.

— Ненавижу пение, — буркнул Масдай.

— Так чего же ты?.. — удивился Олаф, тем не менее, не стараясь скрыть облегчение.

— Но ведь мог бы и любить!.. И тогда кто мог бы представить себе мои всепоглощающие моральные терзания, мучения душевных страданий, можно даже выразиться, если бы…

Что было условием страданий терзаний старого ковра, узнать людям так и не удалось, потому что лопоухий мальчишка, с комфортом расположившийся на тащившейся в Багинот телеге, груженной горшками и тарелками, тщательно переложенными прошлогодней соломой, вдруг задрал голову, ткнул вверх пальцем и во всеуслышание произнес:

— Бать, гляди-ка!.. А вон еще один летит!..

— Где?!

Недоверчивый голос гончара был полностью продублирован и заглушен дружным квартетом с неба.

— Вон там, из-за той горы только что показывался! — довольный привлеченным вниманием, сообщил мальчик, усердно указывая в район предполагаемого появления вражеской авиации.

— К-кабуча…

Яркий день мгновенно потерял свои краски и свет.

В ушах засвистел холодный ветер.

— Масдай, давай от дороги уйдем, — просительно положил на густой теплый ворс вспотевшую ладонь Иванушка. — Не собьемся ведь с пути?..

— Как собьемся, так обратно набьемся, — хмуро буркнул ковер, уже сворачивая и теряясь среди серых крутых каменных боков скал. — Если живы будем…

Пассажиры, даже не доставая из ножен и чехлов бесполезного оружия, просто присели на корточки, спина к спине, и молча уставились в изрезанное рваными вершинами чистое небо.

Единственной их надеждой на спасение на этот раз был шанс вовремя заметить преследователей и попытаться затеряться на фоне бескрайнего горного ландшафта.

До боли, до рези в слезящихся глазах вглядывались беглецы в каждую подозрительную точку, попадавшуюся то и дело в поле их зрения, вздрагивая каждый раз, когда она слишком быстро росла или направлялась в их сторону.

Птица…

Птица…

Снова птица…

Опять…

Устав от их нервных выкликов, Масдай, тихо радуясь, что специфика анатомии не позволяла ему слечь с сердечным приступом, уже не обращал на них внимание, а угрюмо сосредоточился на скрупулезном следовании рельефу Багинотской горной гряды. Он уже не летел, а крался вдоль шершавых круч цвета старого шифера, касаясь их то одним краем, то другим. Он то спускался почти до самого дна глубоких расселин, то следовал до мельчайшего капризного изгиба руслу горной реки, то поднимался и опускался вдоль неведомых людям недоступных перевалов, скребя животом по камням и прильнув боком к отвесным стенам…

— Скоро вечер… — облизав пересохшие от волнения и давно забытой жажды губы, хрипло прошептала Серафима, автоматически поглаживая пальцами упругий изгиб дуги любимого лука. — До темноты продержаться, а там где-нибудь на ночь приткнемся…

— Я и ночью могу лететь, — еле слышно прошелестел ковер. — Если звезды будут. Вы привал сделаете минут на несколько, и вперед. Повезет — за ночь оторвемся и потеряемся. Ренегаты тоже люди, и кушать и спать хотят не меньше вашего. А отдохну я днем. Найдем где-нибудь славную теплую печку или каминную полку…

— Хорошо, — почти беззвучно прошептал Олаф. — Согласен со всем… кроме того, что они тоже люди… Если бы не Серафима… я бы сказал, кто они есть на самом деле…

— А ты скажи, — посоветовала Сенька. — Я глаза закрою.

Отряг ухмыльнулся, но на провокацию не поддался.

— А сколько еще до этого вашего… Мильпардона?.. — вместо этого спросил он.

— Еще дня полтора лету, — не без труда отыскав на огромной карте маленький городок, приютивший всемирно известные ВыШиМыШи, сообщил Иванушка.

— Долго…

— Прорвемся, — решительно нахмурилась царевна.

— Если не порвемся… — невесело хмыкнул Масдай. — Вы за воздухом-то глядеть не забывайте, оптимисты…

— Да мы не забыва…

Они не сразу поняли, что вынырнувший из-за ближайшей скалы загадочный черный плоский предмет неправильной формы и непонятного происхождения и две съежившиеся на нем фигуры, покрытые редкими клочьями обгоревшей одежды, и есть те грозные преследователи, от кого они так успешно скрывались почти весь день.

— …не забыва…

— Вот они!!!

На этот раз спастись у застигнутого врасплох, давно оставшегося без защиты волшебника отряда не было ни единого шанса.

Сенька схватилась за лук, Олаф — за топоры, Иван — за меч, Масдай затормозил и включил реверс…

Но слишком поздно.

Отклоненная пренебрежительным взмахом руки одного из чародеев, стрела прошла мимо.

Торжествующе смеясь, высокий чумазый маг с единственным жидким подпаленным клочком шевелюры на вымазанном сажей темечке — территории выжженных волос — упруго выпрямился во весь рост. Он стремительно выбросил руки перед собой, и с почти физически ощутимым в радиусе ста километров удовольствием выплюнул два заключительных слога заготовленного заранее смертоносного заклинания в застывшие от внезапного осознания своей судьбы лица загнанных жертв.

Из скрюченных пальцев колдуна вылетели десять изломанных черных молний и, в миг преодолев разделявшие их два десятка метров, почти одновременно накрыли трескучей сетью ковер и его пассажиров.

Свист отклоненной снова стрелы…

Отчаянные вскрики…

Ослепительная черная вспышка, подернутая золотом…

Ликующий смех…

Оборвавшийся вдруг пронзительным двойным воплем.

Потому что совершенно непонятно и необъяснимо молнии, словно спружинив от на мгновение раньше окутавшего беглецов золотого облака, как выполнившие команду верные псы, радостно устремились к ничего не подозревающему хозяину и его партнеру, набросились, сжали в горячих объятьях…

Обугленные останки щита полетели, кувыркаясь, в оголтело бушующий внизу горный поток.

Остановился ковер только через полчаса, зависнув над неведомым ущельем, и только потому, что пролететь еще хотя бы сантиметр он уже не смог бы и под страхом быть навечно погруженным в кипящую под ними на перекатах речку.

— Х-хель и преисподняя… — простонал сквозь зубы едва пришедший в себя отряг, с усилием отдирая гудящую как набат голову от пахнущего горелой шерстью и почему-то жженым волосом ворса Масдая. — В-второй раз за день…

— Т-тенденция, однако… — слабо усмехнулась в ответ Серафима и осторожно разлепила глаза. — Бог т-троицу… любит…

— Чур тебе на язык… — сердито прошуршал Масдай и снова утомленно умолк.

Иванушка смахнул с покрасневшего от ожога лба подпаленную челку, непроизвольно охнул, и слегка осоловелым взглядом воззрился на чистое майское небо, накрывшее их своим куполом.

Так…

Глаза сверху…

Значит, спина снизу.

Мысли бродят…

Значит, мозг на месте.

По-крайней мере, головной…

Олаф справа.

Значит, Сеня… Сеня…

Как называется это направление, которое сверху, но когда ты лежишь?.. То есть, если бы стоял, оно было бы сверху, но вот ты лег, и оно стало… сбоку?.. с торца?.. с торса?.. с тороса?.. с торшера?.. Нет, это вообще не то…

— Где посох? — просипел справа хриплый голос отряга.

— Подо мной где-то… — туманно сообщил и закашлялся голос супруги с неидентифицированного направления в районе Ивановой макушки.

Послышался шорох мешков с припасами, отделяемых от заваленной ими Сеньки, и в поле зрения Иванушки появилась родная растрепанная голова. Обгорелые закопченные пряди разной длины весело торчали в разные стороны, делая любимую жену похожей на инструмент для чистки труб и дымоходов и его владельца одновременно. Измазанная копотью физиономия заботливо заглянула ему в лицо, тронула кончиками пальцев лоб и сочувственно сморщилась.

— Больно?..

— Нет, ерунда… В Шатт-аль-Шейхе на солнце хуже обгорал… — храбро улыбнулся Иван и сделал почти успешную попытку сесть.

Небо и горы испуганно метнулись в разные стороны, в голове взорвался годовой запас вамаяссьских фейерверков, и он снова обрушился на всевыносящую спину надежного Масдая.

— Ничего, полежи, приди в себя… — успокаивающе проговорила Серафима. — Кстати, ты в курсе, что у тебя не только солнечный ожог, но и солнечный удар?

— Ч-что?..

— Я говорю, что мне всегда было любопытно, как ты будешь выглядеть в старости…

— Ч-то?!..

— Лысый череп тебя нисколько не портит, вот я на что намекаю, — уже почти сердито сообщила супруга. — Почти. По-крайней мере, не настолько, чтобы прямо сегодня подавать на развод.

Иван схватился за голову…

Она была покрыта редкими островками жженых волос и с готовностью отозвалась такой же нудной тупой болью ожога первой степени, как и лоб.

От резкого движения куртка и рубаха на его плечах осыпались на спину Масдая плотным черным пеплом, и тут же были унесены порывом легкомысленного ветерка.

— Ничего себе… — забыв про головную боль и нудящие ожоги, прошептал Иванушка.

— Зато шапка целая, — весело сообщила Сенька, выудила у него из-под спины отряжский летний малахай из шкуры варга — подарок Фригг — и услужливо вложила ему в руки.

— Репка недожаренная… — с жалостью погладила ощетинившуюся обгорелой шевелюрой мужнину голову царевна. — Хотя… могло быть и хуже.

— Это как? — испугался Иван.

— На твоем месте могла быть я.

Олаф фыркнул в кулак.

— А посох… тоже целый?.. — смутился лукоморец и поспешил перевести разговор на что-нибудь более нейтральное и конструктивное.

— Щас поглядим… — пробормотала Серафима и извлекла на всеобщее обозрение из груды погибшего багажа гениальное творение Агграндара.

Посох был цел — ни подпалины, ни выщерблины, ни трещины, только…

Показалось им, или нет, но светиться он стал как будто слабее?..

— А где… эти? — спохватился вдруг Иванушка и снова попытался вскочить.

— Опять пропали, — поспешил рассеять его опасения ковер. — Молнии как ударили, у меня все перед глазами завертелось, полыхнуло, посыпалось… а только рассеялось — я тут же такого ходу дал, как в жизни не летал, даже в детстве, когда мы с братьями в салочки играли… Едва гору не снес с перепугу… А, может, и снес… Но их к тому времени в поле зрения уже и духу не было… вроде. По-крайней мере, не гнались. И после я их не видел.

— Может, с ними что-нибудь случилось? — резонно предположил Иванушка.

— Вот только не надо намекать, что я должен был отправиться на их поиски, чтобы помочь в случае чего, Иван Симеонович! — едва не дымясь теперь еще и от благородного возмущения, горячо фыркнул ковер.

— Да нет, я вовсе это и не имел в виду… — смутился отчего-то лукоморец.

Отряг оторвался от задумчивого изучения обугленных остатков своей рубахи под слегка оплавившейся кольчугой на целом и невредимом правом боку, и снова уставился на посох.

— А Ада… волхв с именем на «А»… — благоразумно-вовремя вспомнил он угрозу ковра, — не говорил, как именно посох Агграндара будет нас защищать?

— Нет, не до этого было… — с сожалением покачала головой царевна. — Просто сунул в руки на бегу, наказал держать покрепче и далеко от него не отходить, и был таков…

— По-моему, это был очень хороший совет, — переглянувшись, в один голос постановили все.

Помывшись в горной речке и избавившись на берегу от всего, что двойное попадание молний не пережило — половины одежды, пары мешков, недельного запаса обугленной до состояния кокса провизии, чашек, кружек и котелка, от которого остались только ободок и донышко, соединенные друг с другом приварившейся ручкой, а также того, что когда-то было Сенькиным луком со стрелами, отряд утомленно присел на бережку и, меланхолично бурча пустыми животами, задумался о месте ночлега.

Шерстяная спина летящего Масдая, конечно, хороша, но после сегодняшних кульбитов и потрясений отдых был нужен даже ей.

А им — хотя бы ужин, не говоря уже о такой декадентской роскоши, как ночевка под крышей, обильный завтрак и горячий травяной чай.

Иванушка, пугая и смеша супругу новой прической одновременно, снова расстелил карту, смахнул с глаз одинокую челку, и принялся изучать заросли Багинотских гор, изображенных неизвестным картографом на желтом пергаменте как плотная череда кротовых куч.

Никаких рек, речушек и даже ручьев к западу от нарисованной Багинотской долины не было и в помине, и посему на пытливый ум троицы автоматически напрашивались два вывода. Либо они, сбивая преследователей с толку, заодно сбили с него и себя и невзначай очутились там, где ближайшая река протекала — непосредственно в пригороде Мильпардона, либо жизнерадостно бегущая мимо вода коварно вырвалась из-под спуда гор уже после начертания адалетовой карты.

Даже не подвергаясь обсуждению, оба варианта получили саркастическое «Ха!» от всех троих, а исследователи этой территории — неведомые труженики линейки и теодолита — еще и персональное «шарлатаны и мошенники хеловы» от отряга.

Прояснению их текущего положения в пространстве это помогло мало, но души мятущиеся облегчило, и на здравую мысль натолкнуло.

На скору руку почистив устало растянувшегося в безопасном удалении от воды Масдая, троица погрузила на слегка подпаленную мохеровую спину оставшиеся скудные пожитки, состоявшие, главным образом, из последнего запасного Олафова топора, «сокровища Багинота» и Агграндарова посоха, и снова поднялась в воздух, выглядывая в шесть глаз на этот раз не столько угрозу с неба, сколько ровное сухое место, где можно было бы хотя бы разложить костерок и разлечься самим, если уж это было всё, что оставила им по части удовольствий и развлечений на сегодняшний вечер и ночь капризная судьбинушка.

Но то ли забыла про них, наконец-то, злодейка-судьба, то ли решила, что наигралась достаточно, но вдруг Масдай радостно ахнул, резко заложил вираж влево, огибая отвесную скальную стену, и нетерпеливо спикировал, как кот на сметану.

— Дом!!! — вырвалось синхронно-восхищенное из всех трех глоток, будто строение, представшее их истомленным взорам, являлось если и не сказочным дворцом с вывеской «Обслуживание путешественников круглосуточно», то пятизвездочным постоялым двором с большой кухней и теплой печкой.

Мягко приземлившись на еле видной тропинке у самой калитки, Масдай с чувством выполненного долга вытянул кисти и обмяк.

— Конечная… — в изнеможении сипло выдохнул он. — Выходим, граждане, согласно купленным билетам… Ковер дальше не идет.

Граждан долго уговаривать не пришлось: подхватив оставшийся багаж и проворно скатав Масдая, заметно повеселевший отряд дружно промаршировал через неприкрытую калитку прямиком к крыльцу.

Называя обнаруженное в добрый час их воздушным кораблем строение «домом», при ближайшем рассмотрении постановили друзья, они явно поторопились.

Ибо чем ближе подходили они, тем быстрее стрелка их встроенного домометра соскальзывала с отметки «дом» до «избушка». Метрах в пяти от цели она съехала до «хижины», в трех, дернувшись, сползла на «лачуга» и, у самого порога, отчаянно дрогнув, свалилась к «халупе», да там и застряла, потому что ниже делений уже не было.

Но на безизбии и халупа — дворец, и Иванушка, как самый дипломатически подкованный и вызывающий доверие (После отчаянного шипа супруги «Шапку надень!!!») из всех троих, постучал учтиво в косяк.

Первым и единственным вызванным эффектом был локальный обвал строительного мусора из-под стрехи на весьма своевременно нахлобученную Сенькой на свежеподжаренную голову варговую шапку.

— Стучи еще, — решительно посоветовал конунг. — Или, может, высадить эту доску гнилую к варговой бабушке? Вместе со стеной?

— Ты что?! — ужаснулся Иван. — Мы же в гости пришли!

— А, может, дома никого нет! И будем мы тут стоять, пока небо не упадет на землю! — хмуро буркнул отряг, но от действий, направленных на повреждение чужой собственности временно воздержался. — А так зайдем, поглядим. Если хозяева дома, мы все снова выйдем на двор и дальше стучать станем. Я же культурный человек, за кого вы меня принимаете!

Пока его друг не прибег к своему плану действий или не заставил всё-таки объяснить, за кого они его принимают, что было бы во много раз хуже, царевич торопливо постучал еще раз.

И еще.

И снова.

— А и кхто энто там? — через полминуты после этого недовольно проскрипел изнутри слабый старушечий голос.

Дверь приоткрылась на три сантиметра, в лучах заходящего солнца блеснул серый, по-стариковски мутный глаз, и тут же снова захлопнулась.

С той стороны послышался шум, имеющий только одно объяснение.

В дверную ручку торопливо засовывалась щетка.

— А вот сейчас я на вас, стукунов, собак-то спущу, спущу!.. — грозно пообещала ушедшая в глухую оборону бабка.

— А у вас есть собаки? — удивился Иван, оглядывая быстро погружающийся в сумерки двор в поисках если не нагло манкирующей своими должностными обязанностями стаи, то хотя бы ее резиденции.

— А вот и есть! — голос хозяйки неуловимо дрогнул. — Они, наверное, с мужиком моим и сыном барана ушли искать. Но вот как вернутся, как вернутся — будете знать, как бедную женщину ночами пугать! Они у меня ох и свирепушшие, сама боюсь!

— Кто? Муж и сын? — дотошно уточнил Олаф, и глаза его озарились надеждой не только на кров и еду, но и на славшую драчку.

— И муж и сын тоже! — воинственно объявила старушка. — И нечего мне тут зуб заговаривать!

— В смысле, зубы? — вежливо уточнил Иванушка.

— Чего есть, того и говорю! — строго отрезала бабуся. — Чужих зубов мне не надо, но и свой никому в обиду не дам!

— Так бабушка, мы ж вас не обижать пришли! — приникла к щели, пробежавшей вдоль косяка, Серафима. — Мы — путешественники, с дороги сбились. Нам нужно поесть бы чего-нибудь, хоть крошечку малую, и поспать…

— А потом снова поесть, — с готовностью договорил за нее отряг.

— Ха! Рассказывайте мне сказки! — презрительно фыркнула из-за двери старушка. — С дороги они сбились! Да от дороги сюда по горам три дня пешком ползти, если шею раньше не сломите! Чтобы так заблудиться, десять лет тренироваться надо!

— А мы способные, — обиженно пробубнил с плеча конунга Масдай.

— Мы вам заплатим, бабушка! Золотой кронер! С каждого! — отчаянно воззвал лукоморец вслед ускользающему ужину, непромокаемой крыше и ставшему уж совсем эфемерным завтраку.

— С каждого! — саркастически повторила за ним хозяйка. — Да что вы мне тут мозги полощете! Если платить нечем — так так и скажите… А то — «по мешку золота за миску похлебки, по сундуку за каравай»!.. Ох, молодежь, молодежь…

— Нет, так мы ведь это… мы ведь не того… — не нашел контраргументов отряг. — То есть, что ж нам тогда?.. Идти, что ли?..

— Да ладно, куда вы на ночь глядя пойдете, балаболы… — послышался вздох из неглубоких недр домишки. — Что с вами уж делать, раз приперлись… Если спать негде, ступайте на сеновал, это за домом, двери граблями беззубыми подперты… Да козу с козушками не беспокойте — а то молоко высохнет.

— А поесть?.. — жалобно протянула царевна.

— Да принесу я вам, принесу… — ворчливо проговорила старушка. — Кашки вот пшенной сварю на молочке, и принесу. Только в дом ко мне не ходите. А то разгуливают тут всякие, а потом ложки пропадают…

— Спасибо! — заулыбалась команда и маленькой, но воодушевленной толпой повалила в поисках ворот обещанного рая на земле, припертых сломанными граблями.

После божественного вкуса каши на концентрированном козьем молоке и котелка обжигающего кипрейного чая на сон потянуло даже Масдая.

Иванушка, с тихой завистью глянув на товарищей, в один миг унесшихся в царство снов и сновидений в обнимку с ковром, боком пристроился у слухового оконца, надвинул на мизинец женино кольцо-кошку, раскрыл на первой странице самую дорогую на Белом Свете книжку и принялся за чтение, не забывая прислушиваться сторожко к шороху плавно подползающей ночи.

На улице меж тем стало совсем темно.

Погасло бабкино окошко.

Зажглись мелкие несортовые звезды и кривоватый осколок луны.

Ночь опустилась на багинотские горы, щедро и надежно укутав до утра перевалы и вершины роскошным черным бархатным покрывалом.

Еще одна ночная вахта пошла своим чередом…

Дочитав до конца третьей главы, лукоморец оторвал взгляд от мутно сереющей в ночи страницы, поискал и не нашел на старом месте тонкий месяц, и потер тыльной стороной ладоней уставшие глаза.

Интересно, сколько времени прошло?..

Вернулись ли уже старушкины муж и сын? Нашелся ли глупый баран? Наверное, если бы вернулись, собаки бы лаяли? Или нет?..

Скоро ли утро?

Пытаясь определить, в какой стороне находится восток, царевич высунул голову в оконце и покрутил ей во все стороны. Но то ли до рассвета еще было далеко, то ли восток этой ночью расположился в направлении прямо противоположном их апартаментам, но никаких признаков восхода Иванушке отыскать не удалось, и он с легким вздохом втянул приятно охлаждаемую ночным ветерком оголенную горячую голову обратно в сарай.

И замер.

Показалось ему, или нет, но под оконцем как будто скользнули две тени…

Дед и сын?

Или…

Осторожно, словно крался по лежбищу спящих крокодилов, Иван снова высунул голову наружу и прислушался.

Трещала наперебой, взяв в окружение бабуськину усадьбу, дивизия цикад.

Ухала где-то удивленно ночная птица.

Рассеянно шелестел листьями старых вишен вокруг сарая сонный ветерок.

Вздыхала и шуршала внизу, в сарайке, неугомонная козья семья.

А шаги…

Шаги…

Шаги…

Иванушка покачал головой.

Никаких шагов слышно не было.

И голосов тоже.

Показалось…

Или и вправду проходили хозяйкины домашние, поглядели, все у них спокойно, обошли и вернулись другим путем.

Но всё равно надо быть настороже.

Решив так, лукоморец снова втянул всё, что могло протиснуться через окошко в сарай, пристроился на старом корыте и взял в руки упавшую в сено книгу.

До утра еще, видать, долго.

Перевернув страницу на начало главы четвертой, он обвел внимательным взглядом их молчаливую мансарду, неровные горы сена, безмятежно спящих спутников…

Всё тихо и спокойно.

Только посох Агграндара мирно освещал ровным, но сильным золотистым светом непроглядную тьму сеновала.

Утро настало исподволь.

Одну минуту Иванушка изучал взгляды Антонио Гааба на экономическое устройство нового королевства, перемежаемые афоризмами и остротами, заставившими себя цитировать уже второй век после его смерти, при помощи Серафиминого кольца. А другую — почти неуловимо — лист фолианта осветила розовая заря.

Почти радостно лукоморец захлопнул книжку и растолкал покойно почивающих бок о бок жену и друга.

— Чеготакого?.. — сонно пробормотал из-под них Масдай.

— Кукареку! — бодро ответствовала Сенька. — Пять утра — в ВыШиМыШи пора!

— А, может, вы как-нибудь без меня?.. А я вас потом догоню?..

— Ага, — с готовностью отозвалась царевна. — Пешком. На кистях. Тыгыдыч-тыгыдыч.

Не углубляясь в уговоры, отряг нахлобучил любимый шлем, закинул за спину топоры, сноровисто скатал ковер и водрузил его на плечо.

— Ну, что? Всё спокойно было? — словно спохватившись, повернул он голову к Ивану. — А то я, кажется, так дрых, что хоть тут гром будь, хоть молния, хоть мировой пожар — не проснулся бы.

— Д-да нет, всё спокойно, — пожал плечами их штатный ночной дозорный.

— Посох! — воскликнула за их спинами Сенька.

— Что?! — подскочили юноши.

— Гораздо мутнее стал… если мне не кажется…

Но ей не казалось.

— Заряд кончается? — предположил Масдай.

— Так быстро?

Лица путников вытянулись.

— Наверное, кончается… — неохотно признал за всех Олаф. — Надо торопиться в Шантонь.

— Надо, — согласились его спутники и охотно заторопились.

К избушке-развалюшке за утренней кашей.

Расплатившись с ошеломленной хозяйкой четырьмя золотыми багинотскими кронерами — по одному за постояльца, как обещали — путешественники водрузились на ковер и первым утренним рейсом выбыли в сторону Эльгарда.

Следуя старушкиным указаниям, ковер быстро нашел дорогу, сориентировался, и бодро помчался к цели, показательно игнорируя восторженные и изумленные восклицания пеших и конных странников с серой каменной ленты внизу.

— А муж с сыном ее так где-то в горах и заночевали, видать… — рассеянно проговорил Олаф несколько часов спустя, когда впереди горы стали расти уже не вверх, а вниз, что было верным признаком приближающейся равнины.

— Если они у нее вообще есть, — не отрывая напряженного взгляда от небосклона у них в арьергарде, сказала царевна.

— Почему ты так решила? — оторвался от созерцания своего сектора ответственности и удивился Иван.

— А ты при свете дня ее хозяйство видел? — оглянулась на него жена. — Сарай косой, дровяник кривой, дом раненый на все углы, крыша поехала…

Юноши задумались над ее словами.

Но первым молчание нарушил Иван.

— А кто же тогда, пока вы спали?.. — обращаясь, скорее, сам к себе, нежели к спутникам, недоуменно сдвинул он брови и тут же болезненно поморщился от потревоженного ожога.

— Что?! — подскочили все трое, включая Масдая.

— Да нет, ничего, ничего, всё ведь мирно было!.. — отпрянул от них лукоморец и успокаивающе вскинул ладони. — Просто среди ночи мне показалось, будто два человека тихонечко прошли мимо нашего сарая… и я подумал, может, это хозяин и сын… но если их вообще в природе не существует — значит, просто померещилось… ведь если бы это были ренегаты, мы бы до утра… до утра…

— Что? — снова подалась вперед вся троица.

— Посох, — плоским голосом выдавил лукоморец. — Он же голубой. А ночью светился золотом. А утром стал тусклее…

— И что это значит? — тупо уточнил Масдай.

— Это значит, — Серафима одарила мужа взглядом, приберегаемым до сего момента, вообще-то, специально для про-Гаурдаковской коалиции, — что у таких часовых… такими часовыми… таким часовым… растаким… и разэтаким… часовым…

Иванушка покраснел и пристыженно втянул повинную голову в плечи.

— … таких часовых книжек надо пожизненно лишать!!! — безжалостно договорила она. — Без права переписки!

Приговоренный к высшей мере наказания и сознавая всю ее справедливость до последней буквы, царевич развел руками, пробормотал сбивчивые слова раскаяния и прощения и, готовый искупить вину чем получится, с удвоенном рвением уставился в пустое синее небо на юге.

А с запада на них надвигалась гроза.

Первые капли дождя застигли их ближе к вечеру на подлете к большому и веселому городу на самой границе Эльгарда и Шантони.

— «Добро пожаловать на весеннюю моринельскую ярмарку», — прочел Иванушка красные буквы на желтой растяжке над дорогой, ведущей в город.

— Ярмарку? — оживился Олаф.

— Ярмарку?.. — скис Масдай.

— Ты что-то имеешь против весенних моринельских ярмарок? — удивилась довольно воодушевившаяся при этом праздничном слове Сенька.

— Против ярмарок — нет, — недовольно пробурчал ковер, брезгливо подергивая кистями, смахивая первые крошечные теплые капельки. — Чего я не люблю, так это переполненных постоялых дворов, гостиниц и прочих таверн, где приличной печки и целой крыши не найти и с городской стражей. И вообще — не знаю, как вы, а я приземляюсь. Погода нелетная.

В таких вопросах спорить со старым ковром было бесполезно, и уже через три минуты в город, не без удовольствия разминая затекшие за день ноги, вступили трое пеших путников и одно средство передвижения, прикидывающееся обыкновенным предметом роскоши.

Первым горожанином, попавшимся им навстречу, оказался подвыпивший сухощавый усатый мужчина в соломенной шляпе и со связкой кур подмышкой, не слишком успешно пытавшийся открыть калитку собственного домика.

— Скажите, пожалуйста, где находится ближайший постоялый двор? — обратился к нему Иван.

— И весенняя моринельская ярмарка, — нетерпеливо присоединился к опросу свидетеля отряг.

Мужичок при виде увешанной сталью и закованной в сталь рыжей рогатой громады значительно протрезвел, нервно сглотнул, прижал кур к себе и быстро ткнул дрожащим пальцем в ту сторону, откуда пришел.

— Там.

— Что из вышеперечисленного? — учтиво уточнила царевна.

— Всё, — коротко сообщил куровладелец и юркнул во двор, хлопнув неуступчивой калиткой так, что отвалилась и упала в пыль медная ручка.

— А вам с какой целью? С набегом? — высунулась из-за соседнего забора грузная чернявая тетка в синем с белыми лилиями чепце и таком же платье, одним взглядом оценила род занятий одного гостя Моринеля и заподозрила темное прошлое, мутное настоящее и туманное будущее второго за спиной любопытного мальчишки. — Так вы опоздали. Там еще вчера всё раскупили-разобрали, одни карусели да выставки остались. Кто ж на ярмарку в воскресенье вечером ходит?

Главного специалиста по набегам, к удивлению пухлой эльгардки, новость сия отчего-то не огорчила.

— Карусели — это… — на мгновение вспыхнули его глаза как у мальчишки, но тут же кодекс поведения бывалых отрягов — скитальцев морей взял свое, и он степенно, как бы нехотя, продолжил. — Это мы, наверное, поглядим… если время останется… и желание будет.

— А как насчет постоялого двора? — напомнила Серафима.

— А как вы на Южный поселок, где ярмарка на окраине, пойдете по этой вот улице, налево, никуда не сворачивая, так у вас по дороге их штук пять будет, не меньше. Хоть в одном-то местечко, поди, отыщется, — посоветовала женщина, махнула то ли им, то ли на них рукой, и поспешила к натянутой поперек маленького дворика веревке — спасать от надвигающегося дождя высохшее за день белье.

— Большое спасибо, — выкрикнул ей вслед Иван, и маленький отряд торопливым шагом направился в указанную сторону.

Постоялых дворов в действительности по пути было десять — больших и маленьких, в стороне от улицы, по которой они шли и совсем близко, приличных и не очень, но всех их роднило одно: комнат внаем даже на одну ночь не было ни на одном из них.

Вернее, именно на эту ночь их и не было: приглашений приходить завтра утром, когда гости, покупатели и продавцы разъедутся по домам, и арендовать едва ли не все комнаты, вместе взятые даже на год вперед, было хоть отбавляй.

— Благодарим, мы обязательно так и сделаем, — любезно раскланялся Иванушка в последней гостинице и задом-задом, потому что места, чтобы полноценно развернуться в набитом веселыми гуляками общем зале не было, вышел на улицу. Там под фонарем и мелкими, редкими, лениво падающими на мостовую каплями его ждали голодные и усталые спутники.

По грустной физиономии царевича они всё поняли и без слов.

— Может, попроситься к кому-нибудь из местных на постой на ночь? — предложил отряг.

Масдай хмыкнул.

— Если бы ты был на месте этих местных, ты бы на ночь под одну крышу с собой самого себя пустил?

— А почему нет? — обиделся конунг, склонил упрямо голову, набычившись и выставив вперед рога. — Что я, такой страшный?

— Их мебель на тебя не рассчитана, — кинув быстрый укоряющий взгляд на слегка сконфузившийся ковер, подсказал Иван.

— Я бы заплатил за новую! — с готовностью щелкнул по висящему у пояса пузатому кошельку Олаф.

— Ну, если бы заплатил бы…

Супруги переглянулись и пожали плечами.

В конце концов, хуже, чем ночевка на камнях мостовой под открытым протекающим небом, придумать что-то было сложно. Даже реакция робких горожан на ломящегося в их дом огромного рогатого воина, увешанного топорами и, несомненно, отобранным у купцов ковром, не шла с этим ни в какое сравнение.

Приют на ночь, к немалому, хоть и тихому изумлению трех четвертей их маленького отряда найти удалось.

На самой окраине города, временно превратившейся в форпост, отделяющий его от гуляющей во все тяжкие и куралесящей каруселями и циркачами ярмарки, в самом крайнем домике их пустили, даже не дослушав до половины их слезную мольбу.

— Конечно, конечно заходите, мальчики!..

Улыбаясь почти беззубым ртом, отчаянно-близоруко щурясь поверх тяжелых, как лупы телескопа очков в роговой оправе, высокий худой человек лет шестидесяти в длинном черном потертом до состояния марли сюртуке гостеприимно распахнул перед ними дверь своего домика.

— Вы, наверное, издалека? На нашу ярмарку пришли? — дружелюбно кивая при каждом слове, заговорил хозяин. — А родители ваши знают, что вы здесь? Вы их предупредили? Они не станут беспокоиться из-за вашего отсутствия дома такой темной ночью?

На «мальчиков» истребители гаурдаков среагировали почти достойно.

Но неожиданное, как яблоко на голову, «беспокойство родителей» пробило зияющую брешь в их не успевшей оформиться обороне.

— Мои родители умерли, — хмуро буркнул Олаф.

— Ах, ах… — сочувственно заохал хозяин. — Прости меня, малыш… прости… Но, надеюсь, у тебя остались родственники, которые позаботились бы о тебе?

Все четверо вспомнили Хлодвига Сутулого, тот факт, что единственное, что лукавого жреца заботило — благоденствие его племянника, и трое из них твердо кивнули.

— Остались.

— Вот и славно, вот и хорошо… — снова и совершенно искренне заулыбался домовладелец и учтиво протянул руку, приглашая гостей войти. — Располагайтесь, милые. Хоть жилище мое и невелико, но места на полу у камина вам хватит. Извините, что не предлагаю вам свою кровать…

— Что вы, что вы!!! — замахал руками Иванушка. — Нам у камина будет очень хорошо!!!

— Нам, ты хотел сказать, — тихо прошупшал ковер.

— …Ну, вот и славно, — не расслышав или не поняв ремарку отряга, ободряюще похлопал по плечу не расстающуюся с посохом Сеньку хозяин. — Давайте тогда познакомимся, ребята-пастушата. Меня зовут мастер Мэрхенвальд. Я преподаю естественные науки в моринельской благотворительной школе имени Юлиауса Агграндара. Это был самый выдающийся исследователь, естествоиспытатель и ученый всех времен, ребятки! К сожалению моему, увы и ах, это замечательное имя в последнее время стало забываться — время идет, появляются новые герои, или старые просто выпадают из памяти легкомысленных потомков — но это имя забытым быть не должно никогда.

— Не будет, — со стапятидесятисемипроцентной уверенностью подтвердили путники.

— Вот и славно, ребятишки, вот и хорошо, — довольно кивнул мастер Мэрхенвальд и тут же махнул рукой себе по лбу.

— Да чего же я стою, детей на дожде держу, старый лопух! Проходите, малыши, проходите… Сейчас поставлю на огонь чайник, похлебка капустная с ужина еще осталась — троим мальчикам вашего возраста должно хватить, чтобы спокойно проспать ночь, хоть я и представляю, сколько в вашем возрасте обыкновенно требуется еды…

Путешественники переступили через порог маленького жилища старого учителя, и первое, что бросилось им в глаза, было отсутствие стен.

— Книги!!!.. — восхищенно выдохнул Иванушка. — Сколько книг!!!..

Если бы мастер Мэрхенвальд придумал способ пристроить книжные полки на потолок, или разместить их на поверхности пола так, чтобы не наступать на них, он бы это сделал, не откладывая ни на минуту. А пока середину единственной комнатки занимал пестрый в далекой молодости домотканый половик, а под потолком висели, раскачиваемые прогуливающимся по дому ночным ветерком, три чучела невиданных зверюшек размером с небольшую собаку, повышенной лохматости, когтистости и зубастости, хоть и с забавными рылами.

— Ты любишь читать, постреленок? — заулыбался хозяин Ивану, почуяв родственную душу.

— Больше всего на Белом Свете, — гордо сообщила за него Сенька.

— Молодец, малыш! Молодец! Это значит, из тебя выйдет толк! — убежденно похлопал по плечу лукоморца старик.

— Я надеюсь, — скромно хмыкнула его супруга.

— Мастер… Мэрхенвальд, — первое и единственное внимание конунга привлекли отнюдь не книжки. — А этих… зверей… вы сами убили?

— Зверей?.. — учитель поднял голову и заулыбался. — Нет, что ты, милый, что ты! Это — школьные наглядные пособия. Накосень, выкусень и покусень. Редкие виды, эндемики. Встречаются только в Шоколадных горах. Эх, чего бы я только не отдал, чтобы подобно непревзойденному Агграндару увидеть хоть одним глазком их или хоть каких-нибудь других так называемых монстров живьем, в их родной среде обитания!.. Да только отдать-то у меня и сейчас нечего, а раньше, пока был еще молодой, и подавно не было… Но вы только поглядите, ребята, какая грация, какой напор, какая сила дышала в этих красавцах!.. Убить таких животных!.. У меня бы рука на такую прелесть не поднялась никогда. Но если уж кто-то решился на подобное кощунство до меня…

Губы хозяина осуждающе поджались, и Серафима подумала, что если бы этот «кто-то» в недобрый час попался на пути старого учителя с хладными тушками этих зверюшек, то вполне мог бы к ним присоединиться.

— …Они куплены на деньги меценатов — покровителей школы, и там и находятся, в моем кабинете, — охотно продолжал тем временем повествование старик. — Я просто перенес их домой на время праздничных каникул. Это очень редкие экземпляры, боюсь, как бы с ними чего не вышло — нравятся они не одному тебе, мальчуган, хотя, откровенно говоря, не представляю, чтобы какая-нибудь мать согласилась жить с такими… нетрадиционными украшениями под одной крышей. Но самые восхитительные экземпляры — и самые разнообразные — выставлены на ярмарке, в шатре с горгульями, его отсюда можно видеть… Пятьдесят единиц экспонатов! Шестиногий семирук, дракон и камнеежка, правда, маленькие, каменный скорпион, восьмихват, жаборонок, щупальцерот, рукоеды большой и малый, гиперпотам…

— Гиперпотам?! — вспыхнули глаза отряга. — Где?!

— Так вы обошли всю ярмарку и проскочили мимо самого большого павильона?! — не поверил своим ушам старик. — Идите скорее! Может, они еще не закрылись! Деньги на вход у вас есть? Они довольно дорого просят!..

— Есть!!! — радостно выкрикнул отряг уже с порога.

— Мы только поглядим, и сразу вернемся, — вежливо сообщил не только хозяину, но и уже вольготно расположившемуся у пылающего камина Масдаю Иванушка.

— И чего-нибудь купим по дороге к вашей похлебке, — практично добавила царевна.

Оказывается, капустная похлебка для трех буйно растущих организмов и одного давно уже выросшего — пища вполне питательная и полезная, если ее ненавязчиво, но вовремя усилить и сопроводить двумя десятками пирожков, жареным бараньим боком, фаршированным сомом и гусем с яблоками.

Мастер Мэрхенвальд, впервые после благотворительного новогоднего пира в школе отведавший таких деликатесов, озадаченно улыбаясь забавным поворотам судьбы, улегся спать на единственную незанятую книгами поверхность на четырех ножках. Олаф и Сенька, помыв на скору руку на кухне посуду, последовали его примеру, стараясь не разбудить давно досматривающего десятый сон Масдая.

Иванушка, горестно вздохнув в направлении готовящихся ко сну, сел за стол, положил на видное место поверх устилавших его манускриптов еле-голубой посох и раскрыл перед собой «Чудный животный мир северо-западного Бхайпура» в поисках заинтересовавшего на выставке монстров горилловидного слона.

— Надо же… гиперпотам… — сонно дивясь своим мыслям, улыбнулся и хмыкнул рыжий отряг. — Я его таким и представлял… Где, ты там прочитала, он водится?

— В южном Узамбаре, — зевнула царевна.

— А это нам не по дороге?

— Не-а…

— Жаль… У Аос на стене в спальне его четыре башки неплохо бы смотрелись… Она бы на рога платье вешала… чтоб не мялось… а на клыки… на клыки…

Олаф задумался.

Опыта с тем, чтО богини любви и красоты вешают в спальне обычно хоть на что-нибудь, не говоря уже о восьми саблевидных клыках гиперпотамов, у него имелось отчаянно мало, чтобы не сказать, что не имелось вовсе.

— Тапочки… — сонно предположила Серафима, переворачиваясь лицом к огню. — С помпонами… И пакет с зефиром…

— Зачем? — вытаращил едва не растерявшие весь сон очи юный конунг. — Злых духов отгонять?

— Угу… их самых… — нечленораздельно подтвердила она, на ночь глядя не решившись начинать лекцию на тему «на что женщине можно глядеть по утрам без того, чтобы не свалиться со страха с кровати». — Спокойной ночи…

А ночью Олафу приснился сон, будто попал он волшебным образом в южный Узамбар, чтобы поохотиться на гиперпотамов. Солнышко сверху припекает, снизу от прогретой до самого донышка земли жаром несет, сбоку горячий ветер обдувает — ни убежать, ни спрятаться бедному отрягу. Но делать нечего, назвался истребителем гиперпотамов — полезай в саванну. Взял он тут поудобнее два самых больших топора, и пошел на охоту. Идет, идет — не видать не то, что гиперпотама, а и выкусня малого. Даже птички, уж на что вне сферы его трофейных интересов, а и те попрятались куда-то меж ветвей, и свиристят на разные заполошные голоса оттуда ему на голову. И только подумал разочарованный конунг, что не худо было бы спросить у кого-нибудь, а водятся ли тут вообще гиперпотамы как класс, как земля под его ногами задрожала, как будто он не на камнях с глиной, а на барабане стоял. Но не успел он и это обдумать как следует, как вдруг большое разлапистое растопыристое дерево на него кааааак рухнет, кааааак огреет по плечам, потом другое, третье, а четвертое кааааак заорет дурным, но знакомым отчего-то человеческим голосом, хоть и знакомых говорящих деревьев у него отродясь не было не только в южном Узамбаре, но и дома: «Вставай скорее!!!». «Да как же я тебе встану, если ты на меня завалилось?!» — хотел было ответить возмущенный охотник, как пятое дерево осыпало его кучей большущих жестких угластых плодов, один из которых пребольно угодил ему в глаз…

— Вставай, быстрей!!!

И тут он понял, что голос это — Ивана.

— Чевототакое?!..

В следующую секунду он был уже на ногах, топоры наготове — не в видении, а наяву, замутненные сном очи дико обшаривают комнатушку приютившего их старика в поисках страдающего бессонницей и бессовестницей противника.

— Что, посох?.. — рядом с ним с мечом в руке ту же самую операцию проделывала Сенька.

— Нет, посох голубой… — беспомощно пожал плечами Иван, не опуская своего меча. — Но все книжные стеллажи отчего-то вдруг попадали… и мне показалось, будто снаружи кто-то…

— Что это?.. Землетрясение?.. — донесся слабый голос мастера Мэрхенвальда с погребенной под сошедшей лавиной фолиантов кровати у дальней стены. — Ребятки, бегите на улицу!..

— …или что-то…

Смачный треск сворачиваемого забора ворвался в открытое окно вместе с утробным ревом нескольких луженых глоток.

— Гиперпотам?!..

Дальше на очереди была стена с запертой на засов дверью.

Дрогнув, как картонная, она осыпалась градом камней, словно складывавшие ее каменщики слова «раствор» не знали и знать не могли даже теоретически.

И сквозь образовавшуюся пустоту — слова «дыра», «отверстие» и даже «пролом» не подходили сюда по габаритам — просунулись четыре ощеренные пасти.

Промеж клыков, как зубочистки, торчали щепки безвинно и безвременно павшего забора.

Сенька истерично прыснула и едва не выронила меч.

На шее крайней башки слева болталась широкая медная табличка «Руками не трогать».

Медленно обозрев место предстоящего сражения, чудище сделало шаг вперед, снося плечом правый угол и часть смежной стены.

Лишившиеся опоры балки испуганно затрещали.

— Хель и преисподняя!!! — радостно взревел отряг и, вращая топорами как диковинная гиперпотамокосилка, накинулся на незваного гостя. — Мьёлнир, Мьёлнир, Мьёлнир!!!..

Лезвия топоров врезались в оскаленные пасти, рубя и кромсая, монстр отпрянул, едва не снося устоявшую ранее стену… но в изумлении отскочил и Олаф.

Вместо зубов, рогов и прочей гиперанатомии на него полетела какая-то труха и опилки.

— Что за?!..

Крыша над их головами опасно заскрипела.

— Сеня, Масдая выноси!!! Олаф, дедушку!!!

— Он ненастоящий!!! — обиженно взвыл рыжий воин, и крепящийся пока крепеж крыши ломко хрустнул над его головой.

— Мастер Мэрхенвальд?! — на мгновение отвлекся от изрубания чудовища на куски и вытаращил глаза Иванушка.

— Гиперпотам!!!

— Он из балагана!!! У него табличка!!! — звонко выкрикнула, заглушая грохот и шум царевна, и бросилась спасать посох из-под раздавленного камнем стола.

— Что происходит, ребятки?!..

Не беря на себя роль комментатора, конунг молча схватил кровать вместе с хозяином и засыпавшей его библиотекой и с размаху грохнул на Масдая.

— Летите отсюда!!! — громовым голосом рявкнул он.

— Садись тоже! — ухватила его за рукав Серафима.

Но это было всё равно, что пытаться остановить бегущего гиперпотама, потянув его за один из четырех хвостов.

— Ну, уж нет!!! — азартно прорычал отряг, и весело бросился на обезглавленное Иваном, но всё еще размахивающее когтистыми лапищами, больше похожими на двухсотлитровые бочонки, чудовище.

Глаза его разгорались давно и долго подавляемой жаждой битвы, как костер, который пытались тушить керосином.

— Не дождутся, гады реньи!!! Мьёлнир, Мьёлнир!!!..

— Детский сад… — сквозь стиснутые зубы прошипела Серафима, шлепнула Масдая по спине, и тот, не нуждаясь в дальнейших уговорах, ласточкой выскользнул наружу между нависшим краем оставшейся без опоры крыши и добиваемым монстром.

При наборе высоты под потоками встречного ветра книги с кровати осыпались на его мохеровую спину вместе с мастером Мэрхенвальдом.

Привстав на четвереньки, старик надвинул дрожащими руками на переносицу очки вверх тормашками, подполз к краю воздушного судна и замер, не зная, бежать ли ему дальше, прятаться или сдаваться на милость хоть кого-нибудь.

— Что проис… — повернул он было голову в сторону Сеньки, но странный шум внизу оборвал его на полуслове, заставил упасть на живот, свесить голову и лихорадочно отыскать его источник.

Разглядев по мере сил и возможностей то, что находилось под масдаевым брюхом, старик онемел.

И всю озвучку за них двоих пришлось делать царевне.

— К-кабуча!!!!!!!!.. Кабуча габата апача дрендец!!!!!!!! — исступленно воззвала она к почти беззвездным небесам.

Потому что с высоты даже в семь метров и даже в почти непроглядную тьму, лениво подсвечиваемую худосочным месяцем было видно, как от балагана к бывшему домику учителя, низко рыча и подвывая, несется темный живой поток, отблескивающий под кривобоким осколком луны шерстью, чешуей и слизистыми шкурами, снося все на своем пути, шлепая, стуча и скрежеща по мостовой щупальцами, когтями и копытами.

— Какая прелесть!!!.. — умильно всплеснул сухонькими ручками старичок. — Какой восторг!!!.. Оказывается, они все там были живые!!!.. А по ночам их выпускают гулять!.. Дети, дети, поглядите! Мальчик, не отвлекайся! Это же медвежья сороконожка! А там — бхайпурская кровососущая корова! О-о-о, броненосный клюворыл! Дракон обыкновенный огнеопасный!!! Какая грация, какой напор, какая стать!!!.. О, боги справедливые!!! Я увидел их, увидел, увидел!!!..

— Еще один псих!.. — успела жалобно провыть царевна перед тем, как сбить с ног восторженно хлопающего себя по тощим бокам Мэрхенвальда.

Воздух над их головами взорвался со свистом и обдал распластавшихся людей обжигающим духом ненависти и формалина: это дракон обыкновенный огнеопасно пикирующий промахнулся и стал заходить на второй круг.

С посохом в одной руке и мечом в другой, Серафима отважно выступила навстречу быстро набирающему скорость дракончику, намереваясь сначала звездануть ему по морде первым и после ткнуть куда-нибудь в мягкое место вторым, а там будь что будет…

— Он понял, что я его с первого раза толком не разглядел!.. — нежно умилился учитель и торопливо поднялся на ноги, держась одной рукой за кровать, а другой — лихорадочно устанавливая на переносице треснувшую под его неуклюжим локтем седелку очков.

— Глазами надо было разглядывать, а не толком… — ядовито прошипело у него под ногами.

Естественно, это был Масдай.

И, еще более естественно, старик этого не знал.

От резкого вопля уже зашедший на цель дракон икнул, прикусил язык, сбился с такта, закувыркался, и заполошно замолотил крыльями как выпавший из гнезда цыпленок, яростно клацая зубами, будто стараясь зацепиться за воздух если не крыльями, то клыками.

Не дожидаясь окончания аэродинамических экспериментов застигнутого психической атакой врасплох звереныша, ковер вильнул влево, сделал горку, шарахнулся в сторону и свалился в правый вираж.

Сенька оглянулась по сторонам, не поднимаясь с карачек.

— Не видно… — пробормотала она.

Чего ей не было видно — разбушевавшегося дракошки, земли, луны или конца и края, она не уточнила, но Масдай этой ночью предпочел быть оптимистом.

— Еще бы… Врезался, поди, в свой вонючий балаган, и теперь там догорает. Кто к нам с драконом придет…

— Балаган!!! — осенило вдруг царевну. — Срочно ищи балаган!!!

— Зачем это? — хмуро поинтересовался ковер, но приказ выполнил, бубнить недовольно, тем не менее, не переставая. — Что там, еще одного дракона забыли? Что может быть хорошего в этом рассаднике гадов и уродов? Унесли кисти — и радоваться должны, так нет, еще куда-то несет темной ноченькой, глаз выколи, кисти оторви — верх от низа со второй попытки только отличишь, так нет, никого кроме меня это интересовать и не думает… Вон ваш вертеп, забирайте…

— Где?.. — растерянно закрутила головой Сенька в бесплодных поисках самого большого и высокого купола ярмарки.

— Да вон же, белое пятно на камнях! — раздраженно буркнул ковер.

И верно.

Чуть впереди и метрах в пяти ниже на ста квадратных метрах мощеной зеленоватым булыжником площади колыхался и метался как живой поверженный шатер выставки монстров. Время от времени, обнаружив выход, из-под его краев выползали, выскакивали, выбегали или вылетали жуткие исковерканные фигуры и устремлялись в одном, слишком хорошо известном Серафиме направлении.

Персонал выставки носился вокруг бесславно павшего рабочего места, кишевшего взбесившимися экспонатами, заламывая руки (Набежавшим поживиться уцелевшим среди разгрома имуществом местным маргиналам, мальчишкам и натуралистам), но приближаясь к рычащему, свистящему и клекочущему полотнищу исключительно на расстояние, обратно пропорциональное сумме в зарплатной ведомости.

А притаившись за будкой кассира, присели на корточки, соприкоснувшись лбами, две темные фигуры — одна с перевязанным плечом, другая — лысая, с малолукоморским чубом на маковке скальпа. Один маг что-то увлеченно чертил мелом на дощечке с веселой разноцветной надписью «Дети до одного месяца — бесплатно, если идут без сопровождения взрослых». Другой энергично водил над колдовским народным творчеством руками, словно лепил из воздуха ком.

Сенька прищурилась, мгновенно просчитывая варианты.

Прыгнуть на них сверху, порубить, что под руку попадет, а там разберемся?

Посадить на них Масдая?

Уронить будку?

Натравить работников культуры и просвещения?

Новое чудовище вырвалось из-под ходящего волнами белого блина балагана и, прихрамывая на все шесть ног и плотоядно потирая семь длинных жилистых и кривых когтистых ручек, торопливо заковыляло к руинам домика Мэрхенвальда.

Наверное, это ужасно — быть растерзанным чучелом шестиногого семирука…

А-а-а-а, провались земля и небо!..

Сенька сгруппировалась, сжимая меч и посох, прицелилась…

От отчаянного прыжка на головы увлеченно колдующим ренегатам ее отделяло одно лишь коротенькое мгновение, когда старый учитель, наконец-то, поднялся на трясущиеся ноги, оперся дрожащими руками на кровать…

И та поддалась.

Старик охнул, растягиваясь во всю длину на усеянном книжками Масдае, а почтенное ложе его, коротко скрипнув колесиками, отправилось сначала в первую в своей скучной деревянной жизни самостоятельную поездку, плавно перешедшую в самостоятельный полет, быстро закончившийся не менее самостоятельным приземлением.

Рядом с подскочившими и моментально забывшими все слова, кроме нецензурных, колдунами.

Реакция чубастого оказалась быстрее всех.

С изощренным проклятием он вскинул голову, в долю секунды увидел и понял ситуацию, и тут же остервенело вскинул готовые к сотворению нового заклинания руки.

Темно-лиловое облако вспыхнуло, заставив померкнуть мрак ночи, и в мгновение ока объяло застывших в неподвижной нерешительности ковер и его пассажиров.

Но в ту же секунду золотое сияние безмолвно высверкнуло во тьме подобно молнии, ослепляя всех неосторожно направивших свои взоры в ту сторону. Под брюхом Масдая раздались и вдруг пропали разъяренные вопли двух хриплых голосов…

Когда светомузыка в Серафиминых очах немного улеглась, и нормальное зрение стало ей доступно вновь, она, стискивая в побелевших от напряжения пальцах угасающий на глазах посох, свесила голову и интенсивно уставилась вниз.

Если они до сих пор целы и живы, это значит, что из игры выбыла противная сторона (Чрезвычайно противная, добавил бы Масдай, если бы кто-нибудь сейчас поинтересовался его мнением).

А если она выбыла, то, по идее, на булыжниках около кассы должно было остаться что-то, недвусмысленно на это указывающее — кучка пепла, дымящиеся ботинки, прощальная надпись кровью или мелом…

Слева восторженно ахнул мастер Мэрхенвальд.

— Какое чудо!.. Какой восторг!..

— Что?..

— Смотри, мальчик, смотри! Там, у ограды за кассой!.. — и он нетерпеливо ткнул тонким сухим пальцем в указываемом направлении.

Царевна выгнула шею и недоуменно наморщила лоб.

— Выхухоль и по… то есть, на…

— Выкусень и покусень!!! Выкусень и покусень, мальчик мой!!! Настоящие, живые, невероятно!!! Откуда они только тут взялись?! Многоуважаемый ковер! Будьте так любезны, не соблаговолите ли вы, пожалуйста, спуститься, чтобы я смог забрать этих милых зверушек, пока с ними не приключилось чего-нибудь ужасного?..

И учитель бросил сторожкий взгляд в сторону шатра выставки, затихшего вместе с анимировавшей экспонаты магией.

— Но это не вы… то есть, не на… и не по… в смысле, никакие это не звери!.. — недоуменно шевельнул кистями Масдай. — Это, если я вообще чего-нибудь понимаю в магии… а с некоторых пор понимаю я в этом немало… это…

— Пусть забирает, Масдайчик, — шепнула в теплый пыльный ворс Серафима. — Что нам с ними делать?

— Например, чучела, — мстительно припомнил полет над багинотскими горами ковер.

Сенька задумалась.

Попадись они ей под горячую руку или в бою — не осталось бы от них ничего даже на талисман вроде кроличьей лапки. Но подойти к беззащитным симпатичным зверюшкам… хорошо, пусть даже к небеззащитным и весьма антипатичным… и в твердом уме и ясной памяти отправить их к скорняку или чучельнику?..

— Забирайте их, мастер Мэрхенвальд, — махнула рукой царевна. — Кроме школьной выставки откроете вдобавок живой уголок. Хоть кому-то от них будет польза.

— Но для начала я заберу их домой и накормлю маринованными червями!..

Но, как очень часто бывает в таких случаях, вышло, что сказать было гораздо проще, чем сделать, ибо дома у почтенного преподавателя естественных наук-то и не было.

Уже минут пять.

Заваленный горами разрубленных и не успевших еще попасть под меч и топор осажденных истребителей Гаурдака чудищ заморских, стариковский коттедж вздымал к черному звездному небу обломки стен, наспех прикрытые провалившейся крышей.

Сжимая подмышками несопротивляющихся выкусеня и покусеня, мастер Мэрхенвальд окидывал недоверчивым взглядом открывшуюся с высоты картину домашнего побоища.

В районе поверженной трубы стояли с видом провинившихся учеников и беспомощно разводили руками Иванушка и Олаф.

— Мы не хотели…

— Это всё они…

— А мы наоборот…

— Не виноватые мы…

— Э-э-э-э… дедушка?.. — деликатно тронула за локоть учителя царевна. — Вы только не расстраивайтесь, хорошо?

— Что?.. — спохватился старик. — Не расстраиваться?.. Не расстраиваться?! Да ты с ума спятил, мальчик!!! Тут не расстраиваться!!! Тут радоваться надо!!! Ты погляди только, сколько замечательных экземпляров с доставкой на дом!!! Я знаю, почти никто из моих учеников на ту выставку не сходил — денег не было на входной билет, они дерут столько, как будто и впрямь кормят свои чучела три раза в день!.. А тут утром я накажу моему соседу малышу Робу оббежать всех детей — пусть поглядят! Это ж сколько радости-то будет!!! Да я и сам не против еще раз взглянуть на них при свете дня!

— Серафима… ты его с ковра, часом, головой вниз не роняла? — подозрительно покосился на царевну и прошипел из уголка рта отряг.

— По-моему, надо было… пару раз… — безнадежно качнула взлохмаченной шевелюрой Сенька.

— Вы только не переживайте, мастер Мэрхенвальд, — успокаивающе протянул к нему ладони Иван, метнув снайперски между делом укоризненный взор на обоих. — Всё будет хорошо. Мы вам купим новый дом, или заплатим за ремонт этого…

Сенька болезненно поморщилась, представляя, во сколько такое удовольствие им обойдется…

— Эй, они все здесь!!! — раздался незнакомый голос снизу и сзади. — Скорей сюда!!!

Царевна перебежала на задний край Масдая и глянула под ноги.

От растерзанного балагана вдоль цепочки из недвижимых фигур не добежавших до домика монстров вприпрыжку несся толстяк в красной шелковой ночной рубашке.

За ним, следуя зову, словно отряд светляков, чрезвычайно медленно тянулась на почтительном расстоянии от следа бригада служителей выставки с факелами, лампами, веревками, палками и носилками.

— Давайте, забирайте наших деточек, — растянул рыхлые щеки в улыбке хозяин. — Вот они, хорошие…

— А они… это… не того?.. опять?.. — нерешительно остановились в паре метров от главного завала работники.

Хозяин хотел выдать что-нибудь уничижительное, но вспомнил события пятиминутной давности и поперхнулся.

— Ничего не того… — хмуро буркнул он в ответ, на всякий случай отодвинувшись от ближайшего чудища с утыканной рогами лягушачьей мордой и крыльями размахом в полтора метра — жаборонка. — Забирайте и уносите. Да не мешкайте, раззявы… Работы много, сами видите.

— А если они опять… того?.. — не унимался персонал. — Это они сейчас не того, а вдруг ни с того, ни сего — и этого… значит… того?..

— Не нравится работа — проваливайте! — сурово рыкнул хозяин. — А остальные могут начинать возиться! И заодно приступаем к упаковке — завтра уезжаем!

— Постойте-постойте, — донесся с небес отнюдь не ангельский голосок, и перед носом испуганно отпрянувшей команды переносчиков монстров и побледневшего толстяка опустился ковер. — А кто будет платить за порчу частного домовладения в виде жилища доброму жителю славного Моринеля?

— А ты кто такой?! — при слове «платить» с вектором в его направлении хозяин встрепенулся скорее, чем от ведра нашатыря, воткнул руки в боки и пошел в контрнаступление. — А ну дуй отсюда, сопляк!!!

— Чего-чего ты ей сказал? — вышагнула из темноты и нависла над хозяином выставки двухметровая фигура.

Рядом с ней — вторая, поменьше, но настроенная также решительно против оскорблений пассажира летающего ковра.

— А-а-а-а… т-ты… к-кто… т-т-такой?.. — пискнул и отступил на несколько шагов хозяин.

— Адвокат, — любезно сообщил Олаф, поигрывая топором номер двенадцать. — Так сколько ты хотел отдать нашему деду за членовредительство собственности и аморальный ущерб личности?

— И нам за наши посреднические усилия? — вкрадчиво вступила как партнер давно и профессионально отрепетированного дуэта царевна.

— Сеня, Олаф, можно вас на минутку, пожалуйста? — прервал выступление вежливый, но непреклонный голос.

— Ваааааааньша… опять ты со своими принципами… — сморщившись, будто надкусила персик со вкусом лайма, сквозь зубы простонала Серафима.

Масдай сдал назад и завис в районе Ивановой головы.

— А при чем тут Ивановы принципы? Их звери раздолбали дом бедного старика. И теперь они должны ему заплатить. Вот и все принципы, — нехотя присоединился к совету и недовольно повел крутым бронированным плечом конунг.

— Олаф, но ведь это же из-за нас!..

— Мы в ответе за тех, кого приручили, — важно сообщил отряг. — Лучше надо за скотиной глядеть.

— Так что, Вань, изыди, — завершила дуэт на торжествующе-победной ноте царевна, и вполголоса добавила: — И, прежде чем сорить нашими общими деньгами, не забывай, что второй раз нам столько честным путем не заработать.

— Ну, уж нет.

Светлые брови съехали к переносице, руки сложились на груди, а сам Иванушка загородил подступы к онемевшему от вихря чувств странствующему демонстратору живых когда-то (Время от времени) диковин Белого Света.

— Мы не можем так поступить!

— Можем.

— Это неправильно!

— Правильно.

— Это — несправедливо!

— По отношению к нам или старику?

— К хозяину выставки!

— Какое тебе до него дело! Он — жмот, который не пускает бедных маленьких детей расширять кругозор и вырезать свои имена на боках каких-то уродов! У него куча денег!

— У нас тоже.

— Но если мы купим дом, то у нас этой кучи уже не будет!

— И не надо. Того, что останется — хватит.

— А если бы у нас денег не было?!

— Но ведь они у нас есть.

— Мы не можем так поступить!

— Можем.

— Это неправильно!

— Правильно.

— Это — несправедливо (Чувство справедливости отряжского конунга в финансовых вопросах было сродни Серафиминому)!

— Несправедливо — это заставлять других платить за свои поступки, — твердо заявил лукоморец.

Олаф картинно набрал полную грудь воздуха и испустил тихий рык умирающего гиперпотама.

— Серафима… я не понимаю, как после почти года брака с тобой этот человек еще жив?

То не ветер ветку клонит, не гиперпотам шумит — то Серафима Евстигнеевна, почувствовавшая жуликоватой своей, но безошибочной интуицией поражение еще на старте, вздыхает и выражается с иллюстрациями.

— Да я и сама этого иногда не понимаю…

Иванушка ласково глянул на супругу.

— Сеня, ты ведь вовсе не такая, какой зачем-то хочешь казаться. Ты — добрая, щедрая, отзывчивая, чуткая…

— И незачем раззванивать о своих измышлениях всему Белому Свету, — ворчливо пробурчала царевна, скроила сердитую физиономию и недовольно сложила руки на груди.

— Ну, так что? — сочувственно заглянул в насупленный лик боевой подруге рыжий воин. — За чей счет банкет?

— И ты туда же… — вполголоса прорычала на ни в чем не повинного парня Сенька, мотнула головой, отгоняя пасмурные мысли о текущем состоянии рынка недвижимости Моринеля и предполагаемой цены на квадратный метр, и отважно выступила вперед.

— Сенюшка, прости. Я не хотел тебя обидеть, я понимаю, что ты отвечаешь за наши общие деньги, и очень ценю твои усилия, но… — извиняясь, смущенно начал было Иван, но супруга его приложила палец к губам мужа, подмигнула шкодно, и с видом возвращающейся в родную стихию летучей рыбы с головой бросилась в переговоры.

Первый же раунд завершился к обоюдному удовлетворению сторон.

Оплату разрушенного жилья взяла на себя страховая компания «Масдай и пассажиры», и даже забрать монстров целых и восстановлению подлежащих разрешили успокоенным монстровладельцам абсолютно бесплатно, но при двух обязательных условиях. Первое — оставить невосстановимые части беглых экспонатов школьному кабинету естествознания. А второе…

— Но ведь это немыслимо!.. — простонал синьор Скаринелли, как звали хозяина балагана и всех его обитателей — живых и неживых. — Так… не делается!!! Я же бизнесмен!!!.. Надо мной… люди смеяться станут!!!..

— Но, согласитесь, милый Марио, всего три дня бесплатного входа для всех желающих — цена за наведенный вашими зверушками кавардак небольшая, — вкрадчиво проговорила царевна и проникновенно заглянула тарабарцу в глаза. — Конечно, если вы предпочитаете купить мастеру Мэрхенвальду новый дом…

И тот сдался.

Впрочем, наблюдать за соблюдением договора, искать сбежавших ночью выкусня и покусня и прицениваться к новым апартаментам мастер Мэрхенвальд остался самостоятельно, с небольшой помощью своей замужней сестры, ее супруга, детей и целого выводка счастливых разнообразием представившихся возможностей внуков.

Потому что с наступлением утра великолепная четверка снова тронулась в путь (Но не раньше, чем синьор Скаринелли отыскал Иванушку и, как главному своему финансовому благодетелю, торжественно вручил на долгую память маленький презент от фирмы — обшарпанный томик в обложке неразличимого цвета — «Всё равно валяется у меня по сундукам где попало, место занимает, а вы, я вижу, любите читать, такой образованный и справедливый молодой человек, не приведи Бог, у меня сын вырастет таким…».).

До славного шантоньского града Мильпардона, древней столицы магии, искусства и просвещения всего Забугорья, маленький отряд добрался ближе к полудню.

Здесь, не как в других населенных пунктах, попадавшихся им на пути, прибытие через воздушные ворота города летающего предмета роскоши с тремя пассажирами на борту не вызвало ажиотажа: лишь прикрыв глаза от солнца козырьками ладоней, двое школяров за трехногим столиком маленькой пивнушки под открытым небом вяло прокомментировали:

— Низко летит…

— К дождю, наверное…

Чтобы найти нужное учебное заведение, им пришлось постараться.

Первый попавшийся комплекс из нескольких трехэтажных зданий в стиле умопомрачительного готического рококо, десятка подсобных строений и грустного лысоватого огорода на задворках конюшни оказался колледжем бардов.

Второй — вторым колледжем бардов.

Третий — третьим.

Четвертый — четвертым.

И когда Иванушка уже было усомнился, что они вообще прибыли по адресу, и нет ли поблизости какого-нибудь другого Мильпардона, ориентированного не на подготовку бардов в промышленных масштабах, что само по себе изумительно и восхитительно, а отведенного хотя бы под нужды художников, музыкантов или летописцев и жизнеописателей — просто, для разнообразия — выбранный Масдаем наугад пятиэтажный дом площадью со среднюю лукоморскую деревню почти на окраине города оказался целью их путешествия.

— Высшая… школа… магии…

Дочитать до конца вычурные переливающиеся буквы на отблескивающей сразу всеми драгоценными металлами Белого Света доске у ворот заведения Сеньке не дали.

— Приехали, похоже, — удовлетворенно изрек ковер, сгоняя кистями с себя толстую розовую муху с шестью крыльями и рачьими глазами на стебельках. — Конечная. Слазьте.

Путники совету последовали.

Олаф привычными движениями проворно скатал Масдая и водрузил себе на плечо. Иван собрал немудрящий багаж. Серафима, нетерпеливо постукивая пальцами по посоху и выглядывая между решетками и ограждавшими школу кустами сирени хоть какое-то движение, принялась исследовать поверхность ворот и калитки на предмет предмета вызова швейцара — кнопки звонка, шнура колокольчика, тумблера сирены…

Единственным подходящим для этой цели средством оказался треснувший деревянный дверной молоток на цепочке, уныло висящий поверх привинченной к каменному столбу побитой оловянной дощечки.

Царевна окинула его скептическим взором, прикидывая, как же это надо будет колотить, чтобы их стук услышал хоть кто-то дальше десятка метров, и не привлечь ли к этому почетному занятию отряга, но, прежде чем так бесславно капитулировать перед первой же трудностью, всё же решила попробовать собственноручно.

Осторожно, чтобы ее потом не обвинили в порче школьного имущества, она сжала в пальцах почти располовиненную длинной трещиной рукоятку молотка, прицелилась и из всех сил шарахнула в центр белесой пластины.

Произведенный эффект заставил пальцы царевны непроизвольно разжаться, а руку — отдернуться и спрятаться за спину.

Едва головка молотка коснулась олова, как олово на пластине вскипело, вспучилось, стянулось в пухлые губы размером с кулебяку, над резной аркой ворот грозно загудел бестелесный голос.

— Кто стучится в дверь моя?!..

— Наша стучится, однако, — отчего-то с таким же акцентом с готовностью отозвалась Сенька, невинными глазками взирая вверх на проплывающие мимо облачка, коршунов и осваивающих левитацию аспирантов.

— …И зачто так колотить? Не глухой моя нигде! — брюзгливо поджались губы, не обращая внимания на исчерпывающее представление гостей.

— А мы и не колотили, — с видом оскорбленной невинности уставилась царевна на молоток, стараясь при этом на экспрессивные оловянные уста не смотреть.

— Если бы мы колотили… — многозначительно усмехнулся и прищурился ничуть не оробевший конунг, помолчал пару секунд, давая всему множеству значений осесть и впитаться, и повелительно мотнул головой: — А теперь закрой свой рот и открой ворота. Не видишь, что ли — люди ждут.

— Сообщи, зачем пришла, — снова нахально проигнорировали адресованные ему слова губы.

Пока Сенька думала, относятся ли сии слова к ней, или к пробелам в грамматике металлического ротового аппарата, отряг положил свободную от Масдая руку на рукоять любимого топора, набычился и прорычал:

— Это что у вас за варварский обычай — гостей у порога держать?! Или ты немедленно открываешь калитку без своих дурацких вопросов, или…

— …Нам придется поискать другой вход, — вежливо, но очень быстро договорил за друга Иван.

— А вам — другие ворота, — настырно подытожила Серафима.

— Да?.. — обиженно надулись губы и исподволь рассосались.

А на их месте также плавно сформировался оловянный глаз.

Он помигал, словно вымаргивая раздражающую соринку, прищурился близоруко и скоро перетек обратно в рот.

— Вы кого хотеть пришли? — задал он вопрос делений на семь повежливее по пятидесятибалльной шкале Этикета Семьдесят Пятого и даже попытался изобразить улыбку.

Улыбка получилась какой-то оловянной, но, как всегда говорил Иванушка, дорог не результат, а намерения.

— Нам срочно нужно видеть ректора, — сообщил лукоморец.

— Так бы сразу и сказать, — чуточку ворчливее, чем одобрил бы старик Этикет, произнесли губы.

Оловянная пластина снова выровнялась, и на ее поверхности из царапин и выщерблин сложилось изображение грузного плечистого старика в остроконечном колпаке, усыпанном полумесяцами и звездами, и с посохом. Он сидел в удобном кресле, откинувшись на спинку, и внимательно изучал толстенный фолиант, раскрытый у него на коленях.

Отряд терпеливо застыл в ожидании продолжения.

— Сейчас он тоже будет говорить, — вполголоса предположила Серафима.

— Дикие люди… — проворчал отряг. — Держат гостей на улице уже десять минут… Обед, поди, тоже на дорогу вынесут?

— Наверное, они просто очень заняты, — Иванушка попробовал найти оправдание такому вопиющему нарушению отряжского, а заодно и лукоморского, лесогорского и еще нескольких сотен протоколов приема гостей. — Представьте, сколько там студентов, все сейчас чему-то учатся, и всех надо проконтролировать, направить, охватить вниманием и заботой…

— На одного нашего Агафона сколько ее уходит — страшно подумать, — не выдержала и фыркнула в кулак царевна.

— Агафона? — с любопытством оторвал выжидательный взгляд от равнодушно-неподвижной картинки конунг. — Это ваш знакомый ученик южных волхвов?

— Ага, — кивнул Иванушка, расплываясь в теплой улыбке при одной мысли о совместно пережитых в прошлом году приключениях. — Самый способный, самый старательный, самый трудолюбивый и самый потрясающий ученик во всей школе!

— Это волхвы так про него говорят? — с уважением склонил голову набок Олаф.

— Это он сам про себя в письмах так пишет, — гордо проинформировала друга Серафима.

— Хм.

— И половина из этого — чистая правда.

— Которая половина?

— Про способного и потрясающего, конечно, — усмехнулась она. — Моя троюродная бабушка Ярославна, баба-яга, рассказывала, какое он тут землетрясение устроил по заказу на празднование Нового Года…

— Странные у этих шантоньцев обычаи, — озадаченно покачал головой отряг.

— Правда, ему поручили организовать фейерверк, а не землетрясение, — хихикая уже едва не в полный голос, продолжила царевна. — Но все говорят, что при этом искры по снегу бегали просто изумительные, залюбуешься!..

— Это хорошо, — апробировал Олаф.

— …И любовались бы в промежутках между толчками — всё равно полгорода на улицы от столов повыскакивало — если бы не начались еще и взрывы…

Иванушка прыснул, припоминая теперь и эту историю.

— Но он же хотел, как лучше! — согнав в лица усилием воли улыбку от уха до уха, принялся оправдывать друга он. — Денег магистрат выделил всего на три десятка бхайпурских огней, а требования выдвинули — как за три мешка золота, и профессора отказались делать праздничный салют сами, а передали заказ студентам. Вернее, тому студенту, который меньше всех запросил…

— Да ладно, ладно… — ухмыльнулся Олаф в непроходимые заросли первой рыжей бороды на физиономии. — Понял я уже все про вашего… Агафона…

— Что это ты про него понял? — насторожился Иван, готовый стоять за честь его премудрия насмерть.

— Что парень он — что надо, — одобрительно хмыкнул конунг. — И что Новый Год лучше праздновать с ним в разных городах. А еще лучше — в разных странах. Для надежности.

Лукоморец расслабился.

— А долго нам еще стоять? — задала резонный вопрос Серафима, которой созерцание величественной фигуры неизвестного чародея стало слегка надоедать.

— А в самом деле? — нахмурился Иванушка. — Кхм… извините… уважаемая… э-э-э… оловянная табличка…

Картинка, стертая металлическими губами, выгнувшимися в недовольную дугу, пропала.

— Твоя тут еще? Чего твоя говорить еще опять надо?

— Моя говорить еще опять надо, когда ректора сможем увидеть? — повторила на «бис» Сенька.

Изгиб из брюзгливого быстро превратился в удивленный.

— Твоя на него уже пять минут глазом смотреть, однако. Не насмотрелась, что ли? Не слепая? Еще показать?

И губы исчезли снова, освобождая место для изображения той же бородатой фигуры, но на этот раз уже в обществе проволочной модели Вселенной и подзорной трубы на треноге.

Олаф в оттенках эмоций оловянных уст разбираться не стал.

— Ты это издеваешься, что ли, варгов сын?!

Топор номер пять прыгнул в его кулак как по волшебству.

— Ах, ты…

Царевна и Иван отшвырнули багаж и дружно повисли у него на руках.

— Не порти чужое имущество!!! Мы в гостях!!!

— Давай лучше найдем того придурка, который эту штукуёвину придумал!!!

— Так это вам придется чуть не до Караканского ханства топать, — раздался сзади сочувственный голос.

Лезвие топора дрогнуло, и вместо того, чтобы разрубить оловянного привратника пополам, откололо от него лишь уголок и со звоном отскочило.

— Чего твоя говорить?.. — уточнил отряг, занося топор для нового удара.

— Это — дипломная работа Мамеда Шаман-оглы, — еще раз любезно пояснил тот же голос. — Значит, вам надо его искать. Если он всё еще жив, конечно.

— А что, у нас была большая конкуренция? — кровожадно ухмыльнулась Серафима.

— Кого-кого нам надо искать?..

Заинтересованный помимо воли, рыжий воин оставил на время свои кровожадные намерения по отношению к оловянному научному проекту неведомого студента и повернулся к говорящему.

Лукоморцы свисали с его предплечий как елочные игрушки.

— Добрый день, — вежливо склонил голову Иванушка и выпустил из рук стальную лапу Олафа.

— Здравствуйте, молодые люди.

Перед ними стоял высокий упитанный бородатый человек средних лет, судя по балахону и колпаку с фрагментом карты звездного неба — волшебник. Подмышкой он зажимал удочку, сачок и телескоп.

— Извините, пожалуйста, если помешал вашему благородному занятию, — галантно проговорил чародей. — Но дело в том, что эта… штукуёвина… как изволила абсолютно точно выразиться юная мадемуазель — диплом некоего Мамеда. И был выполнен лет триста пятьдесят назад, если не ошибаюсь. Тогдашнему ректору она показалась настолько забавной, что он приказал и впрямь повесить ее на воротах школы.

— Вы этого Мамеда знали?

— Нет, что вы. Просто его имя написано на обороте этой дощечки. Когда ее время от времени снимают для ремонта или восстановления…

— Ага, не я один такой! — мстительно обрадовался Олаф.

— …То на обратной стороне это имя еще можно разобрать. На самом деле вход в школу свободный.

— Свободный?.. — недоверчиво переспросила Сенька. — А если к вам сюда будет ходить кто попало с непонятно какой целью чего-нибудь стырить, например, пока никто не видит?

Незнакомый волшебник задумался.

— Нет, не будет. Местные, по крайней мере. Трех-четырех перманентных корпоральных трансформаций от паразитной магии хватило добрым жителям Мильпардона, чтобы навсегда запомнить и детям своим передать, что дело это не стоящее, гораздо безопаснее залезть в военный колледж или в гимназию укротителей хищников. И, кстати, когда в регистр наказаний города была внесена передача преступников в нашу школу для проведения студентами опытов нелетального характера, преступность в Мильпардоне упала практически до нуля самым неожиданным образом…

Голос толстощекого волшебника искренне звучал обижено.

— …А ведь на это ушло столько заседаний ученого совета, столько волшебнико-часов было потрачено на согласования с магистратом, разработку поправок, обсуждение возможных прецедентов, определение размера выплат компенсаций семьям на случай непредвиденных осложнений при эксперименте, стоимость пожизненного содержания в школьном тератобестиарии…

— Не понимаю, чего испугались? — невольно ухмыльнулась царевна.

— И мы тоже никак не поймем! — обрадованный неожиданной поддержкой, воодушевленно взмахнул удилищем чародей.

— А как к вам попасть иногородним и иностранным посетителям? — деликатно подвел итог вводной ознакомительной лекции и задал вопрос Иван.

— А вы хотели к нам попасть? — рассеянно вскинул брови маг. — Тогда просто толкните калитку и проходите, куда вам надо. Кстати, а куда вам надо?..

— …Нет, нет, и еще раз нет!

Плечистый тучный чародей в остроконечном колпаке, вышитом серебряными звездами и магическими символами грозно стукнул посохом в шатт-аль-шейхский ковер у себя под ногами (Масдай, даже свернутый, сочувственно вздрогнул и сжал кисти) и сердито повернулся к тревожно подобравшейся на стульях у окна троице.

— Не знаю, что за идиотскую шутку кто надоумил вас сыграть со мной, но дальше я не стану выслушивать ни единого вашего слова, — сумрачно сдвинув седые в подпалинах брови, ректор Высшей Школы Магии Шантони Уллокрафт заложил руки за спину и принялся гневно мерить свой роскошный кабинет широкими размашистыми шагами.

Почти невесомые чучела неведомых зверушек и ведомых монстров на шпагатах под потолком (Хотя, если приглядеться, на шпагатах сидели не все: некоторые крутили сальто, кувыркались или ходили колесом) заколыхались заполошно, потревоженные его прохождением.

— Но это не шутка, ваше премудрие, мы действительно… — попытался возразить Иванушка, но продолжить ему главный маг школы не дал.

— Не шутка, вьюноша?! — возмущенно остановился он у письменного стола, грузно развернулся лицом к посетителям и обдал их штормовой волной сарказма. — То есть, вы хотите сказать, что все эти ваши россказни про Гаурдака, мифологического мага-хранителя, каких-то выживших-недоживших-переживших наследников, толпы сумасшедших колдунов, якобы охотящихся за вами, чтобы помешать вам… чего они там хотят вам помешать?.. не важно!.. — не детские страшилки на ночь?! И что вы оторвали меня от дел первостепенной важности, злоупотребили почти десятью минутами моего драгоценного времени не только для того, чтобы удовлетворить ваше больное чувство юмора? Да сбрендили вы все на этой почве, что ли?! Три века назад, начитавшись таких вот побасенок, у нас спятил с ума и сбежал среди ночи самый выдающийся ученик! Насколько он был подающим надежды — вы можете судить по тому, что сей факт всё еще передается из уст в уста ректорами нашей школы как величайшая потеря того века, да и пары следующих — тоже!.. Двести лет назад, рассказывают, один наш наиопытнейший и наиталантливейший профессор, знаменитый исследователь, путешественник и натуралист, светлая голова, если поймет, чего хочет, но это неважно… короче, он вбил себе в свою бестолковую башку, что может извлечь этого вашего Гаурдака из-под земли единолично!.. А потом тоже скрылся без следа, и никто о нем ничего больше не слышал! Не иначе, как ваш ужасный богодемон опередил его, и первым утянул бедного безумца к себе. Кхм. Наверное, он это заслужил, но потеря для школы была ошеломительной… Пришлось нанимать вместо одного него пять преподавателей, со всеми вытекающими финансовыми последствиями! И вы после всего этого…

— Но мы правду говорим, волхв ректор!

Хмурого, поигрывающего желваками и бицепсами отряга, украшенного оплавленной семейной кольчугой и шикарным черным синяком на пол-лица было сложно заподозрить не только в больном, но и в очень здоровом чувстве юмора, но волхва ректора это не убедило ничуть.

— Если вы думаете, что говорите правду, значит, вы тоже головой страдаете, и вам не сюда надо обратиться, а в лицей целителей и травников. Это ближе к центру города, улица Клистирная, дом номер ноль один. Всё. До свидания. А лучше — прощайте, и не морочьте мне голову.

— Но откуда у нас тогда этот посох, по-вашему?! — возмущенно подскочила Серафима и еще раз продемонстрировала мученически закатившему глаза ректору прощальный дар Адалета. — Уж в его-то существовании вы не сомневаетесь, надеюсь?!

Уллокрафт терпеливо вздохнул и по-отечески покачал головой.

— Читай на ночь меньше сказок, девочка. Тебя обманули. Это — простая палка. Отдай ее какому-нибудь пастуху.

— Нет, это…

— Во-первых, не перебивай старших! — гневно прикрикнул ректор, и рыхлые щеки его побагровели. — А во-вторых, неужели ты думаешь, что я, маг первого круга, прошедший инициацию во все тайны и таинства Белого Света, и впрямь не отличу волшебный посох от неволшебной дубины?! Хотя, я допускаю, тебе эту разницу не понять… Так вот, гляди же и запоминай!

Насмешливо поклонившись царевне, он выпрямился, выкатил груди и живот колесом, звучно и с выражением продекламировал короткое заклинание, взмахнул несколько раз своим красновато-желтым посохом, словно дирижировал на параде оркестром, и тут же на месте резного деревянного набалдашника расцвела белая роза.

— Ну, как оно?.. — горделиво продемонстрировал результат волшебник. — А теперь — твоя очередь! Давай-ка, сотвори-ка такую же, ну!

И, довольный собственной шуткой, Уллокрафт расхохотался.

— Во-первых, я не маг. А во-вторых, он разряжен, — кисло сообщила Сенька.

— Естественно! Разряжен, поврежден, не настроен, не сфокусирован, не вернулся с ремонта, а это — модель… — кипя и пенясь сарказмом, принялся и тут же бросил загибать сарделькообразные пальцы волшебник. — Всё, молодежь! Хватит молоть чепуху! Время моё истекло, и терпение — тоже. Проща…

Дверь, ведущая в приемную, с грохотом распахнулась, вызвав обрушение с полок с десятка волшебных атрибутов и парочки самых нервных или плохо привязанных чучел под потолком, и в кабинет ректора Уллокрафта влетела разъяренная тень тумана — непроницаемое смоляное облако, из которого выбивались и плотоядно шевелились в поисках жертвы тонкие черные нити.

На то, что она была не просто недовольна или раздражена, но охвачена всепоглощающей яростью, указывали испускаемые ей пронзительные вопли.

Руки юношей автоматически метнулись к стали.

Руки Серафимы — к оконному шпингалету.

И даже уверенно-снисходительный Уллокрафт неуловимо изменился в лице и попятился, выставив посох перед собой.

— Я требую справедливости!!! — громогласно взывала тень ко всем заинтересованным лицам. — Верните мне мои деньги!!! Верните мне мои волосы!!!

— К-кто вы? — тыл мага уперся, наконец, в передний край стола и дальнейшее отступление стало невозможным.

— Мастер Уллокрафт!.. — остановило продвижение и горестно всхлипнуло чудовище. — Это же я!.. я, Жюли!..

— Ч-что?..

Других слов у ректора не нашлось, и Сенька его не винила.

— Да не что, а кто! — обиженно швыркнула невидимым носом, если он у нее был, Жюли. — Старшая прачка нашей школы!..

— Ж-ж-ж-ж-ж?.. Ж-ж-жюли?..

— Да, это я! И я требую немедленного восстановления моей красоты и получения компенсации вреда морального ущерба! И наказания этого монстра!

— Какого… монстра? — ректор опасливо поискал глазами, но, кроме существа, именующего себя старшей прачкой, других монстров в кабинете своем не нашел.

— Вот этого!!! — визгливо выкрикнула прячущаяся под жуткой личиной женщина, дернулась, словно вытаскивала из воды большущую рыбину, и из приемной вылетел и предстал перед ошарашенным ректором светловолосый молодой человек с почти воздушной нечесаной бороденкой — близняшкой Олафовой, буйной шевелюрой до плеч и в мешковатом поношенном балахоне школяра.

Оказавшись в центре нежеланного внимания, он сразу принял позу оскорбленной невинности в изгнании — руки скрещены на груди, голова склонена на бок, борода вздернута к потолку, нижняя губа выпячена как щит.

— Я все сделал, как она сама хотела!!! — не дожидаясь формального обвинения и прочих ласковых слов, начавших формироваться на уме и языке Уллокрафта сразу, как только он узнал обвиняемого, выпалил припертый к животу ректора студент.

— Ах ты, обалдуй!!!.. — возопила Жюли.

— Профанка! Невежа!.. — не остался в долгу школяр.

— Двоечник!!!

— Темнота некультурная!!! Сама не знаешь, чего хочешь!

— Балбес бестолковый!!!

— Нет, вы только поглядите на нее, господин ректор: сначала она требует с меня, чтобы у нее волосы были живые, густые и объемные, а потом, когда всё получила, как заказывала, сама же еще и недовольна! Ну, вот что они, по-твоему, не густые? Не объемные? Не живые?!

— Живые!!! — взвыла прачка. — И шевелятся!!!

— Так и должно быть!

— Неумеха безрукая!!!..

— Да если хочешь знать, я десять дней возился с этим зельем как проклятый, все штаны в библиотеке просидел, охрип, пока заклинание как надо вытвердил, а от крапивы сам крапивницей покрылся, вот!..

И, то ли в качестве свидетельства своей умелости рукастой, или для выдавливания слезы у кого-нибудь случайно оказавшегося здесь сердобольного (На сердобольность прачки и ректора не рассчитывал даже он), студент закатал левый рукав и предъявил на всеобщее обозрение крошечное красное пятнышко в районе локтя.

— И вообще!.. Я — боевой маг!!! Явление… сущность… то есть, существо… уникальное… как личность… в профессиональном аспекте!.. А она… — драматический жест в сторону пострадавшей, — захотела всего за десять медных кронингов…

— Так ты с нее за это еще и деньги взял? — голос Уллокрафта в наступившей внезапно тишине прозвучал как щелчок отпускаемого предохранителя арбалета.

— Я… я…

Выдавший сам себя с головой школяр прикусил язык, быстро втянул голову в плечи, опустил очи долу, будто стремясь разглядеть что-то чрезвычайно интересное и важное двумя этажами ниже в подвале, но было поздно.

Если на случайные жертвы неуклюжих школярских заклинаний и зелий педсостав школы еще смотрел сквозь пальцы, то на попытки учеников заработать на этих жертвах хотя бы медную монетку закрывать глаза никто не собирался (Чтобы не поощрять студентов заниматься умножением пациентов лекарского факультета школы и несанкционированным пополнением тератобестиария, а так же не составлять конкуренцию магам, обучение уже закончившим и открывшим практику в Мильпардоне и его окрестностях. Впрочем, невиданная дешевизна всегда и во все времена провоцировала любителей халявы еще и не на такое).

— Ты с нее взял деньги?! — арбалет выстрелил.

Разъяренный ректор, казалось, вырос на полметра и с видом гиперпотама перед кроликом навис над съежившимся в нафаршированный дурными предчувствиями комочек школяром.

— Взял, ваше премудрие, взял!!! — фурией подскочила к своему мучителю Жюли.

— Ну, всё, друг любезный… — выпустил сквозь стиснутые зубы пар Уллокрафт. — Терпение мое истекло. С сегодняшнего дня. Ты. Отправляешься. В подсобное хозяйство. В Малые Кошаки. На сельхозработы. На полтора месяца!!!

— Но учеба?.. Сессия?.. — слабо и безнадежно пискнул любезный друг.

— Вместо летних каникул!!!

— Но…

— Или ты предпочитаешь, чтобы тебя сразу отчислили? — вкрадчиво поинтересовался маг.

Школяр странно вздрогнул и поспешил спрятать изменившееся выражение лица за спутанной занавесью волос.

Уллокрафт фыркнул, рыкнул, грохнул посохом об ковер, и разъяренно отвернулся.

— Палочку волшебную сдать!

Без дальнейших дискуссий и возражений провинившийся извлек из-за пояса заткнутое на манер кинжала оружие студента и молча протянул ректору.

— Свободен! Выбываешь через полчаса!

— А обед?!..

— Сухим пайком!

— А компо…

— Что-о-о?!

— Понял… Компот вреден для здоровья зубов… — кисло пробормотал школяр, развернулся и, бросив на прощанье из-под приопущенных ресниц оскорбленный взгляд на рыдающую на мягкой ректоровой груди почти не видимую из-под шевелюры своей мечты старшую прачку, уныло потащился в приемную.

— И вы тоже до свиданья! — раздраженно махнул рукой Уллокрафт. — Аудиенция окончена!

Поняли, наконец, ликвидаторы Гаурдака после третьего предложения тонкий намек главного школьного чародея и устыдились своей несообразительности, или по какой-либо иной причине, но Сенька вскочила на ноги, подхватила в одну руку непризнанный светилом магической науки посох Агграндара, в другую — локоть Олафа, и стрелой рванула из кабинета. Иванушка — следом.

Сказать, что настроение убито влачившего ноги студиозуса улучшилось, когда из-за угла на него налетели двое оголтело орущих незнакомцев, впечатали его физиономией в стену и принялись колошматить по чему попало, значит было покривить душой.

— Пстить… пстите… — не пытаясь убежать и лишь закрывая макушку, тихо пыхтел школяр. — Я вас первый раз вижу… я вам, правда, ничего не сделал!.. Только не ногами!.. Только не по голове!..

— Агафон!!!

— Агафонюшка!!!

— Какая встреча!!!

— Мельников ты сын!!!

— Как я рад!!!

— Мы твои письма всем знакомым по два раза читали, а Масдаю — целых четыре!!!..

— ИВАН?! СЕРАФИМА?!

— Ага, узнал, наконец-то, балда криворукая!!! Или как она там тебя припечатала?!

— Она сама виновата!.. — встал было автоматически в оборонительную позицию юный маг, но тут же расслабился и расхохотался. — Я не знал, что так получится! Как она меня напугала, когда с претензиями пришла!.. Я в спальне сидел, никого не трогал, готовил доклад из «Монстрологии седьмого уровня» про тварей тумана, картинки разглядывал, а тут двери открываются… Представляете?! Да я чуть с кровати не грохнулся!!! Хотя, откуда вам, простым смертным, знать, что такое настоящая туманная тварь!..

— А вот это ты зря, волхв, — набатом прогудело над их головами, и Агафон вздрогнул и поднял глаза на то, что вдруг нависло над ним подобно скальному карнизу.

— А это еще тут кто?! — выпрямился и воинственно подбоченился его премудрие, отважно устремив дерзкий взгляд почти под потолок. — Кто посмел помешать встрече боевых товарищей и самого выдающегося мага всех времен и народов Агафоника Великого?!

— Это Олаф, конунг Отрягии, знакомьтесь! — расцвел Иванушка. — Олаф, это — тот самый Агафон!

За «того самого» заалевший от блаженства как утренняя заря внук деда Зимаря был готов простить всё.

— Приятная встреча, — благожелательно улыбаясь, протянул он руку отрягу.

— Мой каррак — твой каррак, — согласно этикету родной земли проговорил рыжий воин, и предложенную руку с удовольствием стиснул своими обеими, а потом облапил юного мага за плечи, как равного.

Через полминуты, когда Агафон уже начинал думать, что глаза его выскочат из орбит, раздавленную руку придется ампутировать, а остатки жизни провести в гипсовом корсете, Олаф нового знакомого из объятий выпустил.

— С-с-спасибо… — с шипением вышли из стиснутой груди остатки воздуха.

— Да чего там, — смущенно хмыкнул отряг.

— Уж-же н-ничего… — жадно хватанул ртом новую порцию кислорода студент.

— Откровенно говоря, мы не думали, что встретим тебя так скоро и при таких обстоятельствах, — покачал головой царевич.

— А вы-то тут чем занимаетесь? — спохватился вдруг чародей, слегка отдышавшись. — В гости ко мне специально приехали, наверное? Так не вовремя вы ребята, извините, конечно. Меня как самого достойного и способного наш ректор Уллокрафт отправляет в строго секретное магическое путешествие на полтора месяца по казенной надобности. Отбыть надо было через полчаса. Теперь уже минут через двадцать. Промедление — смерти подобно, не мне вам объяснять. У нас, профессиональных магов, время — фактор первостепенной важности.

— Да ладно тебе, строго казенное… — отмахнулась от напыщенной речи старого знакомца Сенька как от надоевшей мухи. — Мы в кабинете у вашего ректора только что были и все видели и слышали.

— Д-да?.. — вытянулась физиономия школяра.

— Да, да, — радостно подтвердил Иван. — Поэтому нам надо срочно поговорить. Где мы сможем побеседовать без помех?

— По дороге в Малые Кошаки?.. — уныло предположил Агафон.

Новые и старые знакомые сидели тесным кружком, поджав по-тамамски ноги, а под ними быстро проплывали дороги и поля западной Шантони.

— …и его премудрие ректор Уллокрафт наотрез отказался не только присоединиться к нам, но и отправить с нами хоть кого-нибудь из преподавателей вашей школы, — закончил на минорном аккорде Иванушка, и грустно подпер щеку кулаком.

— А посох… — загорелись глаза Агафона (А, если быть точным, то и не потухали ни на мгновение с той секунды, когда злосчастный студиозус впервые услышал о нем). — Посох Агграндара… это вот это?..

— Угу, — подтвердила Сенька. — Он самый. Только пользы от него нет теперь никакой.

— Волхв Адалет так и предупреждал, что до Шантони заряда хватит, а потом…

— Потом кто-нибудь из опытных магов должен был присоединиться к нам и зарядить его своей силой… А, еще лучше, защищать нас от вражеского колдовства самостоятельно, — проговорил Иван.

Его премудрие расцвел в самодовольной улыбке.

— Ну, так вам повезло, — с доверительным видом склонился он к Иванушке, окинул быстрым взглядом остальных и, понизив голос по-заговорщицки, уверенно продолжил. — Эти напыщенные собиратели чужих знаний, наша профессура, знает немало, спорить не стану, но по части опыта — настоящего, боевого, я имею в виду! — во всей школе адекватен эталону разыскиваемого вами идеала лишь один человек.

— И где нам его искать? — живо заинтересовался Олаф.

И заработал высокомерный холодный взгляд юного служителя оккульта.

— В ближайшие полтора месяца он абсолютно свободен, и может лететь куда угодно и с кем угодно, — словно не расслышав вопроса отряга, заносчиво продолжил школяр.

— Но, Агафон, ты не можешь этого сделать! — обеспокоенно вытаращил глаза царевич, которому не пришлось объяснять, какого великого практика боевой магии имеет в виду его старый друг. — Если ты не объявишься в вашей подшефной деревне, тебя точно исключат, и Ярославна не поможет!

— Иван, — с чувством превосходства взрослого над малышом вздохнул и покачал головой адепт магических наук. — Твоя узость мышления меня иногда поражает в самый крупный ганглий нервной системы! Если Гаурдак действительно прорвется в наш мир, то исключение из ВыШиМыШи станет моей самой мелкой проблемой, недостойной даже этого гордого звания! А если я еще и буду знать, что ваша преждевременная мученическая кончина на моей совести, то вообще похудею и потеряю сон!

— Он прав, — внимательно глянула на зардевшегося супруга и пожала плечами Серафима. — Особенно по второму пункту. Если он похудеет еще хоть на килограмм, его придется привязывать к Олафу, чтобы не унесло ветром.

Олаф тоже подумал над сказанным и кивнул.

— Он прав. По всем… пунктам. По-моему, Серафима, ты и вправду должна отдать посох Агграндара ему.

Солидный, снисходительный взрослый вспыхнул и испарился легким дымком прямо на глазах у друзей, а на его месте остался растрепанный двадцатидвухлетний мальчишка, радостно кусающий губы и подскакивающий от нетерпения.

— Давай же его скорее сюда, Серафима, давай!..

— Н-ну, Адалет, вообще-то, говорил, что нужно сначала с ним познакомиться?.. — неуверенно проговорил Иванушка.

— Вот засунем Гаурдака куда следует, тогда и познакомимся, — отмахнулся Агафон и дрожащими от возбуждения пальцами потянулся коснуться желанного трофея.

«Да не с Адалетом познакомиться!» и «АЙЙЙЙЙУУУУУАААУАУУААУА!!!!..» прозвучали над мохеровой спиной Масдая практически одновременно.

— Кабуча, кабуча, кабуча, кабуча!!!!!!!.. — стонал и взвывал чародей, размахивая в воздухе обожженной кистью руки так, словно искренне рассчитывал, что когда-нибудь она наконец-то оторвется и улетит куда подальше от всего остального Агафона.

— Кабуча габата апача дрендец, — Сенька услужливо подсказала слова то ли забытые, то ли невыученные дальше раненым в самое больное место (В самолюбие) магом.

— Че-го?.. — застыли на половине траектории на глазах краснеющие и покрывающиеся волдырями пальцы.

Царевна любезно повторила.

Агафон покраснел.

— Э… это вам… это вы… откуда знаешь?..

— От Адалета слышали, — как само собой разумеющемуся факту повела плечом Серафима.

— К-какой… — школяр недоверчиво повел головой. — К-какой класс!.. Надо запомнить. А что это значит, он не сказал?

— Н-нет, — пришла пора краснеть и заикаться Сеньке. — А что?..

— Не знаю, — с сожалением скривил физиономию маг.

— Увидишь — спросишь, — резонно предложил отряг, невозмутимо наблюдавший за экспресс-наказанием греха гордыни и нетерпения.

— Пожалуй, — легко согласился Агафон, мужественно сунул обожженную руку подмышку и исподволь скосил глаза на предмет своего вожделения. — А… насчет посоха… познакомиться там сначала и всё такое… Адалет что, вы говорите, говорил?..

Трое друзей неуверенно переглянулись.

— Никаких подробностей, — ответила за всех Серафима.

— Может, с ним просто побеседовать надо? Представиться? Спросить у него, как дела? — не слишком уверенно предположил Иванушка.

— А дальше о чем? — начинающий волшебник жалобно заглянул ему в глаза как единственному в радиусе нескольких сотен километров эксперту по вопросам знакомства с чужими посохами.

— О погоде? — выдвинул еще одну смелую догадку лукоморец.

— Расскажи ему про свою школу волхвов. Про волосы. Про землетрясение под Новый Год, — посоветовал конунг, которого вся ситуация, похоже, премного забавляла.

— Так вы ему про это рассказали?! — на мгновение позабыл про посох и обиженно воззрился на лукоморцев Агафон.

— А что тут такого? — в защиту себя и мужа оскорблено захлопала ресницами царевна. — Очень смешная история.

— Смешная, — исподлобья зыркнул на нее маг. — Если еще учесть, что после этого мне в Малых Кошаках пришлось все новогодние каникулы провести…

— Из-за денег? — сочувственно полюбопытствовал Иванушка.

— Да нет… в тот раз всё было официально, через деканат… — поморщился волшебник. — Просто в доме бургомистра, когда толчки начались, елка перевернулась…

— И из-за какой-то елки?!..

— Да нет… Она еще и на стол упала…

— И из-за скатерти?..

— Да нет же… На столе бумажные украшения были… и символы новогоднего преуспеяния из сена, соломы, ваты, венки там опять же хвойные… а от свечек на скатерти пожар начался… а поскольку вся прислуга разбежалась… от землетрясения… то тушить его пришлось гостям… А они шнапсом его стали заливать, висками и водкой… оставшейся… потому что воду какой же идиот на новогодний стол ставит… Тогда бургомистр попросил ректора Уллокрафта… он почетным гостем у него был, как всегда… потушить огонь посредством магии… А всё тряслось кругом и подпрыгивало… и он с перепугу… или с перепою… перепутал заклинания… и весь дом через пять минут залило водой… под самую крышу… все три этажа… и она из окон открытых не выливалась, и не замерзала… так что, пока ее через трубу вычерпали… вместе с рыбами… водорослями… песком… галькой… илом… корягами… ну, и водяным, конечно… Оказалось, он ее из нашей реки телепортировал… сам не понял, как… Водяной с ним до сих пор не разговаривает… И бургомистр тоже. К-кабуча… Классное заклинание, мне бы такое выучить!..

— Опасный ты человек, волхв Агафон, — с самым серьезным выражением лица сообщил конунг, и тут его знаменитая отряжская выдержка кончилась.

Всхлипнув, он спешно закрыл лицо руками, и Масдай содрогнулся от его богатырского хохота.

— По третий этаж!.. с рыбами!.. через трубу!.. водяной!.. не разговаривает!.. Ох, чудеса!.. Ну, ты, парень, кудесник! Рядом с тобой Гаурдак отдыхает!..

Приняв последнее высказывание за изысканнейшей формы комплемент, Агафон порозовел от удовольствия и окончательно согласился с правом огромного отряга присутствовать в их тесном коллективе.

— Так… чего бы ему еще рассказать?.. — устремил специалист по волшебным наукам горящий жаждой обладания взор на посох.

— Биографию?

— Анекдот?

— Доклад по монстрологии?

— Я его так и не доучил…

— А, может, он тебя уже и так… запомнил? — с сомнением предположил Олаф.

Агафон ухватился за эту возможность как утопающий за винт проходящего корабля, с готовностью протянул руку, сжал пальцы…

Крестьянин внизу выронил ведро с картошкой себе на ноги, привязанная коза вырвала из земли воротный столб и юркнула в воронье гнездо на ближайшем тополе, коровы подоились кефиром, а собаки попрятались по будкам и завыли в тон и лад доносящимся с небес руладам, перемежаемым разнообразными и кучерявыми, как облака над их головами, магическими проклятьями.

— Не запомнил, — сочувственно вздохнул Иванушка.

Высказав всем заинтересованным, заинтересованным не очень и не заинтересованным вовсе лицам всё, что наболело и прожгло, студиозус уныло опустился на шершавую спину Масдая и с видом ребенка, которому пообещали и не дали любимую игрушку, уныло уставился в глубину своего внутреннего мира.

Поскольку идеи на предмет как примирить посох с его новым хозяином у остального отряда кончились тоже, над пригородами Мильпардона воцарилась кислая тишина с привкусом горького поражения и соленой обиды.

— Агафон?.. — тактично покашляв, позвал мага минут десять спустя Масдай.

— М-м-м?.. — ответствовал тот.

— А вот насчет золотого сияния я не очень понял, — задумчиво проговорил ковер. — Что оно означало?

— М-м-м?.. — недоуменно свел над переносицей брови юный чародей, но тут же сообразил, о чем речь, и авторитетно приосанился. — А-а-а-а… Так это поле защитное было. И, кроме того, из вашего свидетельства я уразумел, что это было не простое заклинание обороны, а зеркальное. Высший пилотаж.

— То есть, все их молнии к ним же и возвращались? — удивленно моргнул Иванушка.

— Да, абсолютно точно, — с видом профессора магических наук, читающего лекцию коллегам на кафедре ВыШиМыШи, изрек студент, как бы невзначай искоса глянув на посох. — А ночью, как становится очевидно по всем параметрам и гипотезам, они использовали против вас сонное заклятье.

— Которое их же и усыпило? — ухмыльнулся Олаф.

— Да, именно, — важно кивнул волшебник и скосился на вожделенный предмет еще сильнее.

— А ночью на ярмарке?.. — припомнила царевна.

— Заклинание трансформации третьего уровня, подгруппа «Ж», судя по всему. То есть, если бы этот замечательный посох, творение искусства, практически шедевр магии, вершина мастерства, плод гения многоуважаемого и досточтимого Юлиауса Агграндара, имя которого не может быть забыто благодарными и благоговеющими потомками и преклоняющимися перед истинным талантом подающими недюжинные надежды адептами волшебной науки, про которых однажды даже сам ректор Уллокрафт сказал… сказал… что…

Степень косоглазия Агафоника Великого увеличивалась и увеличивалась прямо на глазах, пока данный конкретный подающий благоговейные надежды адепт волшебной науки не стал больше похож на медитирующего над труднодоступным тазиком сметаны кота.

— О чем это… я… а… э… кхм… — потерял чародей нить мысли, но тут же исправил положение. — Ах, да. Я хотел сказать… что… э-э-э-э…это…

— Про ярмарку, — срочно опустив лукавые очи, чтобы не выдать рвущийся наружу смех, подсказала Сенька.

— Да. Так вот. На ярмарке, если бы не почтеннейший и высокочтимый посох, то в выхухоль и похухоль…

— Выкусня и покусня, — методично, но неосмотрительно исправил его Иван, чем заработал от мага полный жгучего упрека взгляд.

— Да. Именно это я и хотел сказать, — сухо сообщил студент. — Что в этих милых зверьков были превращены бы Серафима с учителем.

— Приятная перспектива, — усмехнулась царевна. — И на сколько?..

При таком вопросе Агафон бросил полный мольбы и паники взор сначала на Сеньку, потом на посох, потом срочно сунул руку в рукав и проворно вытянул знаменитую шпаргалку.

Что-то торопливо прошептав ей в лицевую сторону, он быстро пробежал глазами по появившимся в ответ за запрос строчкам, сглотнул сухим горлом и торжественно отчеканил:

— Продолжительность эффекта трансформации в результате наложения заклинания подгруппы «Ж» третьего уровня зависит скобка открывается от личного коэффициента магической силы накладывающего заклинание волшебника плюс количество брюнетов в радиусе семнадцати метров сорока трех сантиметров скобка закрывается, помноженного на время подпитки энергией заклинания и деленное на постоянную Подкорытина-Цысса, возведенную в степень, равную градусам Скорпиона в секторе Луны!

Глубокое сосредоточенное созерцательное молчание окутало едва не сбившийся с курса ковер.

Первым не выдержал отряг.

— А сколько это будет в часах и минутах?

— А лучше — в месяцах и годах, — подкорректировала царевна.

— Ну, если ты, конечно, не можешь это сосчитать, то и не надо… — успокаивающе поспешил промолвить Иван.

Глаза чародея метнулись испуганно и жалобно на посох, потом на шпаргалку, физиономия вытянулась… но тут же расплылась в хитрой улыбке.

— Скажите мне градусы Скорпиона в Луне на момент наложения заклинания, количество брюнетов, их личный коэффициент, время подпитки, и я все с легкостью вычислю. И да устыдятся маловерные!

— И вправду… — покачал головой Иванушка, словно удивляясь, что сам раньше не мог до такого простого объяснения полной невозможности данной калькуляции додуматься.

— Ха!

Пальцы Агафона возбуждено побарабанили по Агафоновой же коленке, как бы невзначай подбираясь к наследию Агграндара, потанцевали чечетку на голенище сапога, но дотронуться всё же не решились и нервно спрятались в кулак.

— Сколько нам осталось до Гвента, Масдай? — привлекая внимание, постучал по мохеровой спине ковра конунг.

— В часах и минутах?

— В днях сойдет, — прищурил в подозрении непонятного подвоха не заплывший синяком глаз Олаф.

— Дня три. Если очень поспешить — два с половиной. Но в случае непогоды…

— Не будем о непогоде, — быстро отсек неприятную возможность при одной только мысли о верховой езде отряг.

— …или неприятельского вмешательства…

— И о ренегатах не будем, — нахмурилась царевна. — Надеюсь, синьор Скаринелли их вовремя поймает и присовокупит к своей пожидевшей по их же вине коллекции.

— Если бы мы могли с ними поговорить… — с сожалением вздохнул Иванушка, — то наверняка убедили бы их в том, что они поступают неправильно. В глубине души они ведь неплохие люди, я уверен, просто не понимают в полном объеме того, что творят и всех последствий, но если бы они только задумались…

— Вань… — Серафима нежно положила на ладонь мужа пальцы и слегка их сжала, — ты конечно, у меня оптимист и гуманоид… в смысле, гуманитарий… но, по-моему, нам скорее бы удалось убедить туманную тварь стать вегетарианкой. Так что, давай просто надеяться, что наши с ними дорожки разошлись. Навсегда.

Несмотря на дурные предчувствия, самые безрадужные ожидания и слезящиеся от напряженного и постоянного вглядывания в покрытое редкими облачками небо, глаза первый день полета без защиты посоха, но зато с почти настоящим магом прошел нормально.

На ночь друзья, коротко посовещавшись, останавливаться не стали. Вместо этого перед закатом был сделан привал на маленьком хуторке, случившемся вопреки мнению карты на их пути. После ужина на деньги, оставшиеся от покупки дома, обстановки и оплаты раскопок на руинах старого коттеджика мастера Мэрхенвальда с последующей транспортировкой артефактов по новому адресу, они купили у довольной донельзя крестьянской семьи недельный запас провизии, новую посуду, сумки и кое-какую одежду с одеялами, и снова поспешно тронулись в путь.

Спать на мчащемся ковре, рискуя свалиться с крейсерской высоты в двадцать пять метров, чувствовали они, было гораздо безопаснее, нежели долгое время оставаться на одном месте, рискуя остаться на этом самом месте чрезмерно долго (До Страшного Суда). И даже его премудрие Агафоник Великий не слишком упорно и продолжительно отговаривал их от сего решения (Если дословно, разговор звучал так: «Значит, вы точно решили не останавливаться на ночевку?» «Да». «Угу»).

Ночной отдых прошел для тех, кто мог им воспользоваться, незаметно: недобрые сны не давали им спокойно заснуть, а добрый Иванушка — спокойно свалиться, и поэтому, если бы коварные и вездесущие ренегаты выбрали бы для нападения именно это время, их приближение осталось бы незамеченным до самого критического момента.

Первые лучи солнца были восприняты измученными кошмарами путниками как долгожданное благо, и после короткого утреннего привала наблюдение за воздухом в четыре пары глаз было возобновлено с учетверенной бдительностью.

Но две почти бессонных ночи даром не проходят и для самых выносливых и терпеливых героев, и поэтому к наступлению следующего вечера половина отряда уже находилась в почти невменяемом измотанно-сонном состоянии.

Еще одна четверть молча страдала от новых ожогов на руках и безжалостно втоптанной в мохеровый ворс Масдая профессиональной гордости мага.

Переглянувшись устало в оранжевом свете подернутого пухлыми облачками заката, путешественники единогласно постановили, что эту ночь они проведут на земле.

Высмотрев подходящую для вечернего пикника полянку в лесу неподалеку от прозрачного говорливого ручья, ковер пошел на снижение, и через полчаса в новом котелке уже варилась овощная похлебка с вяленым мясом, нарезался подсохший за сутки каравай и разливался по кружкам обжигающий травяной чай.

Еще через полчаса последние остатки ужина были уничтожены с особой тщательностью, посуда помыта (жребий выпал Олафу), а одеяла разложены вокруг утомленно притихшего костра.

— Спокойной ночи? — рассеянно полу-пожелал, полу-вопросил Агафон и тяжело опустился на свое смягченное лапником ложе.

— Да? — вежливо удивились все, включая Масдая.

— Д-да… — недоуменно приподнял голову и нахмурился студиозус. — А что? Вы что-то забыли?

Теперь пришла пора удивляться остальным.

— Мы забыли?.. — опешил рыжий отряг.

— Мы забыли?! — поддержала его Серафима.

— Нет, мил человек Агафон, — недовольно прошуршал Масдай. — Это не мы забыли. Это вы забыли.

— Я забыл?!..

— Ты, — согласно кивнула царевна.

Волшебник сел, обхватив руками коленки, и закрутил головою по сторонам, испытующе заглядывая под каждый кустик, мешок и кучу хвороста.

— Да, вроде, ничего не забыл… — непонимающе уставился он в конце концов на друзей. — Или это шутка такая?

— Шутка?! — вытаращил глаза Иванушка.

Физиономия чародея просветлела озарением.

— А-а-а-а, я понял!!! — весело воскликнул он. — Это меня так в детстве матушка приемная учила «спасибо» говорить!!!.. Ребята, спасибо! Всё было очень вкусно, кроме похлебки, каравая и чая, и посуда была помыта замечательно, та, которая не раздавлена и не покорежена, потому что не отмывалась! А теперь — спокой…

По выражению лиц окруживших его спутников студент быстро понял, что сказал что-то не то и не так.

И, самое главное, не про то.

— Агафон, — строго уперла руки в бока Сенька. — Ты что, вправду ничего не понимаешь, или прикидываешься?

— Прики… то, есть, не понимаю, — в кои-то веки честно признался волшебник.

— Непонимание не освобождает от наложения защитных чар вокруг лагеря на ночь! — строго выговорил конунг, требовательно сверля его не подбитым книжкой глазом.

— А посох?

— Заряд его сел еще ночью на ярмарке, — напомнила царевна.

— А ты откуда знаешь? — ревниво прищурился маг.

— Раньше он голубым светился, а сейчас — нет.

— Не хочет — вот и не светится… Из вредности встроенной. Заряд у него сел… ага, как же… двадцать раз… — неожиданно как для себя, так и для всех остальных от всей души выпалил студент, вытряхивая перед равнодушно-серым наследием Агграндара весь ворох недавних, но уже успевших порядком подмариноваться, забродить и прокиснуть обид. — Так я и поверил ему… Держи карман шире… Ищи дурака за четыре сольдо… Как меня по рукам шарахнуть четырнадцать раз на дню так, что искры из глаз — на это у него заряд есть, эт вы не извольте беспокоиться, а как на что полезное — так нет! Что перед ним такие люди на нитки шелковые выкручиваются — ему наплевать! Что другие люди из-за него могут не проснуться завтра — ему тоже по барабану! Изгаляешься перед ним, как на экзамене, всё уже показал ему и рассказал, даже чего не знал, а ему — хоть бы пень по деревне!!! На руках уже места живого нет!!! Лицемер! Недотрога! Ханжа! Пусть он нас и защищает сам тогда, если такой самостоятельный и никто ему не нужен!..

— То есть, волшебника мы в ВыШиМыШи так и не получили, я поняла, — скорбно поджала губы Сенька.

— Что?..

— Вообще-то, я много волхвов не знаю… — оценивающе склонил голову и медленно проговорил конунг, — но глядя на Адалета я понял, что настоящий волхв — это тот, кто сначала бросается решать проблемы при помощи своей магии, и только потом думает, по силам ли это ему, и не проще ли было заставить это сделать кого-нибудь просто помоложе, посильнее или половчее, чем он. А еще я запомнил, что настоящий волхв никогда не станет валить свое неумение или нежелание колдовать на какую-то палку (Олаф не успел договорить, что настоящий волхв в состоянии мгновенно изобрести с полсотни причин получше и поубедительнее)…

— Что?!

Агафон подскочил, как ужаленный.

— Что ты сказал?!.. Это не какая-то палка!!! Это — посох самого Агграндара!!! Вершина, шедевр, артефакт, апогей, кульминация, зенит и венец!!!.. А еще, если вам всем угодно знать, то наложить защитное заклинание хоть на полянку, хоть на деревню, хоть на сам Мильпардон… да хоть на всю Шантонь мне раз плюнуть! С закрытыми глазами! Левой рукой! Даже зеркальное!!! Даже с усилением!!! Даже с углублением!!! И с коэффициентом!!! Такому магу как я, это — десять минут вокруг лагеря прогуляться! Пять! Три! Две с половиною!!!.. И да устыдятся маловерные!!! И не нужна мне для этого никакая ваша дурацкая палка!!!..

Кипя, бурля и брызжа благородным негодованием, его премудрие выхватило на ходу из рукава шпаргалку и едва не вприскочку рвануло в кусты.

Две темных фигуры — высокая, почти лысая, с длинным, свисающим до плеч одиноким клоком волос, и приземистая, придерживающая болезненно правую руку левой, притаились в овраге, сливаясь с предзакатным лесом, и как голодные волки на овечье стадо, в безмолвном ожидании уставились в направлении зарослей шиповника метрах в пятнадцати от них.

Говорить больше было не о чем — всё было обсуждено еще полдня назад. Те, кого они преследовали с самого Багинота, были на этот раз обречены, и никакие зеркальные защитные чары им не помогут.

От падающих на голову столетних деревьев, обращенных в камни, их не защит не то что жалкая палка, будь она хоть стократ подлинным посохом древнего мага, а и целый навес из ей подобных.

Оставалось дождаться, пока все уснут, чтобы действовать быстро и наверняка.

Хотелось есть.

Из-за кустов, за которыми сделали привал их жертвы, головокружительно тянуло хлебом и подгоревшим супом. Конечно, можно было развязать свои мешки и тоже перекусить, но осторожность советовала им этого лучше не делать…

До тех пор, пока вопрос с ненужными наследниками Выживших не будет решен окончательно и бесповоротно.

Вдруг высокий вздрогнул: к ароматам ужина внезапно присоединились звуки ссоры, и не успел он выразить удивление хотя бы жестом или взглядом, как сквозь кусты, ломясь как ошпаренный лось, выскочил длинный худой юнец в поношенном балахоне студента школы магии.

Причем значительная часть этого балахона, и без того давно уже печально наблюдавшего закат своей тряпичной жизни, осталась на ветках и шипах живой изгороди.

Пробежав по инерции несколько метров, студент остановился, уставился в бумажку, зажатую в пальцах левой руки, и принялся быстро и неразборчиво что-то бормотать.

Коротышка презрительно хмыкнул.

— Это они что, вместо Адалета себе в ВыШиМыШи приобрели? — свистящим шепотом прошептал он напарнику в ухо. — Кудесника малолетнего?

— Похоже, — снисходительно усмехнулся высокий. — Только не приобрели, похоже, а им всучили того, кого выгнать не успели. Чтобы отвязались и не рассказывали сказки.

— Почему ты так решил?

— Если бы им поверили, с ними был бы преподаватель. Или прошедший инициацию маг. И, может, не один.

— А, может, он отличник-вундеркинд, который дюжину ректоров за пояс заткнет и не заметит?

— Со шпаргалкой? Не смеши меня.

Собеседник недолго подумал над словами приятеля, и смешить его больше не стал.

— Как ты думаешь, что мальчик собирается делать? — вместо этого полюбопытствовал он.

— Какая разница… Если мы вдвоем не сможем отмахнуться от любого его заклинания как от назойливой мухи, грош нам самим цена.

— Это ты верно заметил… Утопающий хватается за двоечника… — почти умиротворенно пробормотал коротышка и с блуждающей снисходительной ухмылкой присел на корточки, привалившись спиной к склону их убежища.

— Поглядим-поглядим, на что способен наш великолепный вундеркиндер… — обращаясь больше к себе самому, чем к присевшему передохнуть раненому приятелю, прошептал высокий, пристроился поудобнее под прикрытием уже почти утонувшей в наползающих вечерних сумерках густой травы, прищурился иронично, и принялся наблюдать.

Присоединился он к дремлющему вполглаза соратнику спустя десять минут.

— Ну, что там? — не поворачивая головы, полюбопытствовал тот.

— Что и следовало доказать… — криво усмехнулся высокий. — Полное убожество и ничтожество. Таких не выгонять — таких надо заточать в тератобестиарий и показывать за деньги. Хотел сначала наложить защитные зеркальные чары…

Коротышка страдальчески поморщился.

— …но наговорил такого, что самому смешно стало, — не заметив, продолжил высокий. — Махнул рукой и перешел к защитным с коэффициентом усиления. Не вышло тоже. Всё ушло в землю метрах в двух от него. Потом попытался сделать предупредительный круг Мерриуэзера. Не получилось. После — купол непрозрачности Саффля…

— Зачем? — удивился второй.

— Спроси у него. Ты знаешь… — не удержался и хихикнул высокий, — я за всю свою жизнь не видел ни разу, чтобы купол непрозрачности Саффля сползал и растекался, как блинное тесто с мячика!..

— Блины — это хорошо… — одобрительно пробормотал коротышка.

— Рагу из баранины лучше… — мечтательно вздохнул высокий, облизнулся смачно, и продолжил.

— Вслед за куполом это позорище рода волшебного попробовало поставить непреодолимую ледяную стену Айсса.

— В мае-то месяце?! — фыркнул в кулак коротыш.

— Уг-гу… — гыгыкнул высокий. — Естественно, таять она начала сразу, едва появилась, потому что толщина ее была, не дай соврать… миллиметров несколько. Непреодолимости чрезвычайной стена была бы… если б не утекла.

— А дальше? — уже почти нетерпеливо, в предвкушении искусно придерживаемой другом кульминации, вопросил раненый.

— Огненная стена Пиромани, — широко, хоть и незаметно в темноте, улыбнулся рассказчик. — Это на сырой-то от растаявшего льда земле.

— Ну, и?..

— Даже пшикнуть не успела, бедная.

Коротышка презрительно фыркнул.

— Сдается мне, что окончив сегодня ночью его карьеру, мы сделаем всему роду человеческому огромное одолжение.

— И в этом я с тобой соглашусь. А теперь — тс-с-с-с-с-с… Подождем до полуночи…

Две неподвижные безмолвные фигуры, прильнувшие к склону оврага, внезапно ожили и зашевелились: незримые биологические часы ренегатов пробили полночь.

— Ты знаешь… это пОшло — совершать деяния подобного рода в двенадцать часов ночи… — еле различимо, одними губами на ухо товарищу прошептал коротышка. — Остается еще начать хохотать зловеще и наложить на себя заклинание красного глаза…

Высокий хмыкнул.

— Что ж… давай подождем еще минут десять. Если мы совершим запланированное в двенадцать десять, а не в полночь, даже ты не сможешь нас обвинить в низменных пристрастиях к дешевым эффектам.

Коротышка кивнул.

— Десять минут… двадцать… какая теперь разница.

— Какая теперь нам всем разница, — усмехнулся в поднятый воротник рубахи высокий.

Они снова заняли покинутые было пригретые места и сторожко прислушались к прохладным звукам опутавшей землю тьмы.

Обычные напевы ночного леса ажурным покрывалом случайных шорохов, шелеста, плеска и пересвиста окружали притаившихся людей со всех сторон, скрывая без следа само их существование на этом свете.

В лагере противника было тихо.

— Спят… — странно поеживаясь, проговорил сам себе коротышка.

— Спят, — твердо сказал как отрезал высокий. — Не думай про это. Так надо.

— Да, я знаю… Так надо. Иногда, чтобы достичь большего, надо пожертвовать меньшим…

— Да. Такова жизнь.

— Такова жизнь… — эхом повторил раненый и снова прислушался.

Через десять минут оба ренегата как по звонку неслышимого будильника встрепенулись, зябко передернули плечами, не говоря больше ни слова, оторвались от почти остывшей после дневного тепла земли и двинулись в направлении своих ничего не подозревающих беззащитных жертв.

Проснулась царевна оттого, что ее осторожно тронули за плечо.

— Сеня, тихо…

— Где? — не издав больше ни звука, Серафима одним плавным движением оказалась на ногах, меч наготове.

— Прислушайся… — ткнулись ей в ухо губы супруга. — По-моему, кто-то рядом есть. Может, зверь, конечно… А я пока Агафона разбужу.

— И Олафа тоже.

— Зачем?

— Обидится.

Недолго подумав над сказанным, Иванушка вынужден был признать его справедливость, и на цыпочках отправился будить обоих, но чародея всё же первым.

— Что случилось? — хмуро буркнул в ответ на легкое прикосновение разобиженный еще с вечера на весь Белый Свет студиозус. — Война? Пожар? Посох заговорил?

— Послушай…

Не скрывая кислой мины, оскорбленный маг прислушался.

Метрах в десяти от полянки кто-то ходил взад-вперед, ломко продираясь сквозь кустарник, но, почему-то, не к ним, и не от них, а вокруг. Хруст ломаемых массивным телом — или телами? — веток то затихал, уходя к дальнему концу поляны, то вновь приближался — но уже с другой стороны.

— Кто там может быть? — беззвучно присоединился к не спящим в шиповнике отряг.

— Зверь какой-нибудь? — неуверенно предположил Иван. — Если бы люди были, так уже бы на огонек пришли.

— А если эти… гады?

— Так зачем им кругами ходить, да еще с таким треском? Они не только нас — пол-леса перебудили, наверное.

— А, может, это ежики какие-нибудь? Лисы? Рыси? — предположила Сенька.

— И чего им надо? — уставился на нее конунг.

— Пожрать?

Олаф недоуменно поджал губы, выудил из мешка с провизией сухую горбушку, прицелился на звук, и с силой запустил ей в кусты.

Прокомментировать такое ежелюбие никто не успел, потому что секундой позже из кустов со свистом вылетело нечто небольших размеров и по форме напоминающее перекормленный бумеранг, с приглушенным звоном ударило рыжего парня в защищенный неразлучным шлемом лоб и, отскочив, с чувством выполненного долга нырнуло в траву в метре от него.

— Э-э-э-э-эй!.. — возмущенно прошипел отряг, быстро нагнулся, словно поразивший его предмет собирался улизнуть, и крепко сжал его мощными пальцами.

— Что это? — нетерпеливо вытянули шеи ошеломленные свидетели происшедшего.

Конунг сделал шаг вбок и поднес добычу к красноватому неяркому свету тлеющего головешками костра.

Лицо его изумленно вытянулось.

— Хлеб?..

— Я так и думал, что рыси хлеб не едят… — прошептал Иванушка.

— Ну, а кидаться-то зачем?! — возмущенно воззрился на него словно на главного виновника Олаф.

— Кидаться? Кидаться?

Не стряхнувшее еще сон сознание волшебника наконец-то прояснилось, и он спешно закрыл лицо руками, тихо прихрюкивая и дрожа от смеха всей худосочной фигурой.

— И чего я такого развеселого сказал, волхв? — сдвинулись над переносицей как два разводных моста брови отряга.

— Про «кидаться», конечно! — лукаво и странно гордо выглянул из-за частокола пальцев Агафон. — Никто в тебя ничем не кидал! Это моё поле защитное сработало! Зеркальное, между прочим! С коэффициентом усиления… я… я… я…

— Что такое? — моментально встревожились все.

— А… а… а…

— А еще конкретней? — нетерпеливо намекнула Сенька.

— Оно… Я не знал…

— Чего?

— Я не думал… что оно будет отбрасывать и предметы, направленные на него изнутри… Оно должно… наоборот… по идее…

— То есть, ты хочешь сказать, что снаружи в твое якобы защитное как бы поле может попасть кто угодно? — строго уставилась не него царевна.

— Н-нет… в-вроде… — неуверенно пробормотал озадаченный чародей, и принялся старательно загибать пальцы, перечисляя. — Я же накладывал поле во-первых, защитное… во-вторых, зеркальное… в-третьих, с коэффициентом усиления… я… я… я…

— Что опять?

— К-кабуча… — чародей издал звук продырявленного мячика, из которого ногой извлекают последние миллилитры воздуха. — Модуль… А защитное должно быть с векторной зеркальностью… с отрицательной, если быть точным… а не с модульной… Или я просто опять перепутал вектора?..

— И что ты этим хочешь сказать, волхв? Что нас кроме этого… твоего… вывернутого наизнанку поля… больше ничто не защищает?

— Что?.. — встрепенулся и оторвался от натужного осмысления глобальных проблем теоретической магии студент. — А, нет, конечно, защищает! Я ведь как чувствовал — наложил на всякий пожарный случай еще несколько презабавных заклятий…

Над полянкой весенним ветерком пронесся всеобщий вздох облегчения.

— …которые придумал сам, прямо там, на месте!

Ветерок замер.

— Да вы не бойтесь, они все сработают! — с радостной улыбкой освистанного на детском утреннике фокусника сообщил чародей.

Ответить или даже невербально усомниться не успел никто.

Лес вокруг них зашумел гулко и страшно, застучал жутким стаккато над головой, раскатился треском разрываемого пополам камня…

Испуганно сгрудившиеся вокруг сонного костра люди вскинули головы и оружие в поисках призрачной угрозы, и вдруг склонившиеся в нездоровом любопытстве над ними деревья, подсвеченные робким сиянием вынырнувшего из-за облаков месяца, рассыпались у них на глазах на бесформенные куски, и на головы им устремился ревущий камнепад.

Сенька попыталась нырнуть в кусты, Иван — прикрыть собой Сеньку, Олаф — отбить нежданный обвал топорами, Агафон…

Пока его премудрие раздумывало, какой из трех маневров лучше предпринять, с каменной напастью произошло что-то необъяснимое: будто коснувшись невидимой резиновой крыши у них над головами, обломки леса отскочили и упругим каменным фонтаном брызнули в разные стороны, сталкиваясь на пути и сбивая с траектории запоздавших собратьев, зазевавшихся комаров и вампиров.

Не прошло и нескольких секунд, как все снова стихло, словно и не бывало.

— Модульное… — было первым словом, прозвучавшим из дрожащих уст чародея. — Корень квадратный константа Делара плюс частота колебания магического континуума в третьей степени, умноженный…

— Тебя сильно зашибло? — водворил топоры на место и заботливо обернулся к нему отряг.

— Что это было? — вытащила из-под куста запутавшегося слегка супруга Серафима и настороженно уставилась на мага.

— Град? — высказал единственное рациональное предположение Масдай.

— Каменный?! — фыркнула царевна.

— Агафон, ты не мог бы нам объяснить?.. — обратился за разъяснениями к самому авторитетному среди них источнику информации по волшебным вопросам Иванушка.

— Вы хотите, чтобы я вам представил теорию защитных полей, — с видом единоличного победителя всех Гаурдаков вместе взятых снисходительно вопросил чародей, складывая солидно руки на груди и выставляя вперед ногу в прожженном алхимией и магией сапоге, — или спонтанной и индуцированной флористической петродендротрансформации?

— А, по-моему, это снова… гады… реньи… выползли… — осенило вдруг отряга и, повинуясь безотчетному импульсу, он тут же яростно схватился за топоры.

— Скорее всего… — скроила кислую мину Сенька, усиленно, но безуспешно прощупывая взглядом непроницаемый мрак за окружившими их полянку кустами.

— Ренегаты?.. Значит, они сбросили звериный облик и догнали нас?.. — со смешанными в пропорции пятьдесят на пятьдесят облегчением и сожалением проговорил Иван.

— Ч…что?.. — раздался справа слабый писк.

Лукоморцы и отряг изумленно оглянулись, и не сразу поняли, что единственным источником этого загадочного звука мог быть только один человек в их компании.

— Агафон?..

Белая как березовая кора физиономия начинающего мага выделялась на темном фоне пугающе-бледным пятном.

— Агафон?..

— Что с тобой?

— Что случилось?..

— Р-рррррр…

— Что?..

— Р-ррренегаты?..

— Да, а что?..

— Н-настоящие?..

— Ну, да!

— Мы ж тебе все рассказали?..

— Т-так вы не п-пошутили?.. Н-не придумали?..

— Пошутили? Пошутили?! Да ты в своем уме, волхв?! Ничего себе в Хел горячий шуточки!!!

Но потрясенный до глубины души своей юный волшебник его возмущенного призыва не слышал.

— Ренегаты… двое… сторонники Гаурдака… и я один… ничего себе оборотик… Ну, спасибо, друзья… затащили… втянули… невинного…

— Ну, да, да! — нетерпеливо подтвердила царевна. — Втащили и затянули! А чего ты так удивляешься-то? Мы ж тебе всё рассказали с самого начала! Если они тебе так не нравятся, зачем ты с нами полетел? Сидел бы сейчас спокойно в своих Кошаках, полол морковку…

— Дурак был… — позабыв про имидж, подавленно и чистосердечно признался студент. — И посох увидел… захотел… ректору Уллокрафту нос утереть… чтоб не думал, что я — недоразумение без палочки, и что… что…

Лесная тьма слева от них озарилась стеной ревущего пламени и огласилась воплями ярости и страха практически одновременно.

— Ага, сработало, сработало!!! — воспрянул как феникс и засиял Агафон, и даже сделал неплохую попытку подпрыгнуть и ткнуть ошарашенную ночь в брюхо кулаком, словно не было ранее трех минут раскаяния и малодушия. — Непреодолимая ледяная стена Айсса и огненная стена Пиромани! Только я их переплел и разлил! По-своему! А кто-то их активировал!..

— И этот «кто-то» сейчас об этом очень жалеет, — ухмыльнулась Серафима и подхватила с земли посох. — А мы тут, кажется, слишком задержались. Не люблю шумные компании.

Остальных долго уговаривать было не надо.

Побросав багаж на сыплющего мохеровыми проклятьями в адрес назойливых колдунов Масдая, друзья прыгнули за ним вслед, и ковер тут же пошел на взлет строго вертикально, с опаской косясь на бушующую и сыплющую крупными искрами в десятке метров от него огненную стену жидкого пламени.

От ревущего как зверь огня защитный купол переливался и мерцал, как мыльный пузырь, но жара от нее не чувствовалось абсолютно.

— Хорошая защита, чародей… — с немалым облегчением признал, наконец, Масдай.

— Молодец, Агафон! — бодро поддержала его Серафима.

— Ловко ты с ними разделался, волхв! — удовлетворенно кивнул отряг.

— Не хуже настоящего мага-хранителя! — улыбнулся Иванушка.

— Ну, еще бы! Я же — настоящий боевой маг! — торжествующе усмехнулся специалист по волшебным наукам и горделиво закинул голову. — Таких на весь Белый Свет — я да Адалет остались!

— Надеюсь, это был послед…

В следующую секунду неведомая страшная сила сбила пассажиров с ног на высоте пяти метров, швырнула подобно соломенным куклам на шершавую спину ковра и распластала, словно бабочек под предметным стеклом микроскопа.

Ковер вздрогнул, беспомощно дернулся вправо, влево, назад, вперед…

И медленно, будто лишившись последних сил, опустился обратно на землю.

— Приехали, — сквозь стиснутые нити прорычал он. — Кто тут трезвонил про защитное поле во все стороны? А ну, снимай его быстро!!!

— Так это было твое поле, Агафон?! — простонал Иван, потирая взбухающую на глазах шишку на самой макушке.

— Убирай его к бабаю якорному!!!

— К-кабуча… з-забыл… с-сейчас с-сниму… — страдальчески ощупывая шишак на лбу — брата-близнеца Иванового — слабо простонал студиозус и потянулся руками к загороженному невидимым щитом темнеющему ночью небу.

И тут же, следом — в рукав за шпаргалкой.

— К-кабуча… кабуча габата апача дрендец… Я же его тоже изменил, это заклинание… думал, так надежнее будет… а удаление дано для стандартного…

— Насчет надежности — очень хорошо у тебя получилось, — ободряюще похлопал друга по плечу Иван. — Надежнее не бывает. А теперь всё, что осталось — это только снять твой щит.

— Хорошо, что сказал… — сварливо пробурчал маг и спешно уткнулся длинным носом в шпаргалку.

С каждой прочитанной строчкой лицо его вытягивалось и серело.

— Кабуча, кабуча, кабуча, кабуча… — как новое всемогущее заклинание шептал он, со всё возрастающей паникой торопливо дочитывая неровный корявый текст до конца. — Кабуууууучаааааа…

Наконец, руки его опустились, безвольно повиснув вдоль туловища, но, вдруг, словно спохватившись, вскинулись и ухватились за украшенную шишкой первой категории буйну головушку.

— К-кабуча… — с интонацией умирающего лебедя провыл чародей и со стоном закрыл глаза.

— Ну? — первым не выдержал Масдай.

— Ну… — чахлым заморенным эхом вяло отозвался Агафон и снова умолк.

Путники молча застыли рядом, мрачно переваривая открывшиеся — а вернее, закрывшиеся защитным куполом Агафона перспективы.

Пламя бушевало слева, не прекращая, и теперь было видно, как на его фоне, черные на красном, метались исступленно в поисках выхода две знакомые фигуры.

— Они… — меланхолично проговорил Олаф, даже не пытаясь достать топор.

— Страшно… Если бы могли им хоть как-то помочь… — болезненно поморщился и отвел глаза Иванушка.

— Добить, чтоб не мучались, — мстительно пробормотал Масдай, припоминая воздушные бои над Багинотскими горами.

— Жарковато стало, вам не кажется? — обмахнулась ладошкой царевна, в порыве диалектизма готовая согласиться с обеими сторонами.

— Жарковато?! — очи мага мгновенно распахнулись и вспыхнули сверхновой надеждой. — Жарковато!.. Это ж поле! Поле!!! Оно исчезает там, где стена Пиромани-Айсса касается его!!!

Друзья вперились жадными взглядами в пляшущее узамбарским шаманом на фоне переливающегося купола пламя и увидели, что там, где огонь задевал поле, и впрямь мерцание его уменьшалось или пропадало вовсе.

Злосчастной парочки не было видно уже и следа.

— Масдай, проскочим?.. — азартно повернулась к ковру Сенька.

— Очумели?! — визгливо возмутился тот и непроизвольно-судорожно поджал кисти. — Я вам что — тигр в балагане, через костер прыгать?! Саламандру нашли!!! Щаз!!! Психи!!!

— Масдай, мы должны попытаться!!!

— Мы не можем оставаться здесь до конца жизни!!!

— Масдай, пожалуйста!!!..

Но прежде, чем истерично дрожащий при одном только виде огня ковер дал ответ, защитная стена, прожженная жидким пламенем, неожиданно расступилась, словно раздвинутая могучей рукой невидимого великана, и извергла в относительную безопасность купола двух ренегатов, крепко держащихся за руки и окруженных дрожащим золотистым сиянием.

Свободными руками они неистово колотили по энергично тлеющей одежде.

— А-а-а-а-а!!! — яростно взревел Олаф, и топор номер семь, будто по волшебству оказавшийся в его кулаке, стальной стрекозой метнулся к пришельцам.

И взорвался облаком ослепительной пыли в полуметре от них.

Ответный удар не заставил себя ждать: лиловые стрелы сорвались с пальцев врагов и устремились к их добыче.

— К-кабуча!!!.. — всхлипнул Агафон, взмахнул руками, и стрелы рассыпались, наткнувшись на неровную кирпичную стену.

Фиолетовая молния ударила в непрошенную преграду, и она испарилась, оставив после себя тонкий насыщенный аромат жженой резины.

Студент, задыхаясь от страха и бормоча под нос бешеную скороговорку, выбросил руки вперед, и только своевременное падение ренегатов спасло их от короткого в майскую ночь будущего в виде ледяных скульптур.

Любимый трюк Агафона на сей раз достиг лишь одного полезного эффекта: колдуны расцепили руки.

— Ах, ты так!!!.. — взревел длинный, и трава под ногами прижавшихся к самым кустам беззащитных перед буйством магии людей вспыхнула синим пламенем.

— К-кабуча!!!..

Моментальный порыв вырвавшегося из кустов ветра подхватил огонь и перекинул его на незваных гостей.

Те отклонили его резкими взмахами рук, но потеряли на этом драгоценные секунды, потому что напуганный до полусмерти студиозус перешел в контрнаступление, очертя голову поливая неприятеля градом маленьких молний из раскаленного металла.

Первые три стрелки достигли цели, но ренегаты, сцепив зубы, снова схватились за руки, и вся ярость юного мага с бессильным шипением ушла в землю.

— Ну, ты нам надоел, щенок… — прорычал коротышка.

Длинный презрительным быстрым жестом обратил в пыль на подлете еще один олафов топор и Сенькин нож, стремительно поднял свою и раненую руку товарища, и с омерзительной ухмылкой выкрикнул что-то неразборчивое.

Воздух перед ними моментально сгустился, и словно чугунный шар в гигантском кегельбане покатился к застывшим в растерянности людям, подминая и давя в лепешку всё на своем пути.

— Габата апача дрендец!!!..

В замершем от напряжения воздухе сверкнула золотая молния, и незримый шар раскололся и с истошным звоном на десятки кусков.

Осколки брызнули в разные стороны.

— Ложись!!! — взвыл Агафон, первым показывая пример, будто грудью собирался продавить утоптанную траву полянки до самого донышка полушария, но было поздно.

Отраженные с утроенной силой и скоростью от стен защитного купола фрагменты шара как взбесившиеся молекулы заметались по огороженному полем пространству, снося с ног и оглушая всех на своем пути.

Первой их жертвой пал Олаф. Потом — Иван. За ним — Сенька и низкорослый ренегат…

Когда свист и стук, наконец, умолкли, Агафон, тоже не избежавший пары точечных ударов по спине и макушке, осмелился поднять голову.

И первое, что он увидел — склонившееся над ним в гадкой усмешке лицо длинного.

Между его пальцами жужжали как стая рассерженных шершней готовые сорваться в любую секунду лиловые звезды.

— Ну, что, студент… отпрыгался… — болезненно покривил он разбитые губы в жутковатом оскале. — Ты был неплохим противником… но…

Дослушивать комплимент, который, к тому же, был явно с гнильцой, чародей не собирался.

Стиснув зубы, он молча бросил тело вбок, и ренегат рефлекторно метнул заготовленную смерть ему в голову.

Поставленный в последнее мгновение щит рассыпал звездочки в черный дым перед самым его лицом.

А ноги Агафона, оказавшиеся чудом в нужном месте и в нужное время, лишили не успевшего ничего понять колдуна опоры.

— К-кабуча… — прошипел студент и, повинуясь не кличу магии, но зову сердца, разъяренно навалился на противника всем своим шестидесятикилограммовым весом, попытался схватить за шею…

И внезапно обнаружил, что тот его гораздо сильней.

— Ты хочешь так, щенок? — ощерился в щербатой улыбке непонятно как оказавшийся сверху длинный, сдавливая его горло всё сильнее и сильнее. — Как мужчина с мужчиной?..

Агафон всхрипнул, забился, пытаясь вырваться, но тело его словно попало в тиски.

— …Или как мужчина с мальчишкой? — приблизил суженные в ненависти глаза к белеющему лицу студента ренегат. — С глупым, самонадеянным мальчишкой?..

Перед глазами юного волшебника всё помутилось, он засипел, зашарил вокруг свободной рукой в поисках чего-нибудь ухватистого, тяжелого, массивного, но неожиданно пальцы его сомкнулись на палке.

Не в силах более даже просипеть что-нибудь героическое, или хотя бы обидное, теряющий сознание студент из последних сил опустил тяжелый сук на голову противника. Но сил этих оставалось так немного, так до обидного скудно, так ничтожно мало, что удар его не мог бы убить и муравья.

С обреченной тоской он понял это задыхающимся от гипоксии мозгом и даже почти смирился…

Как вдруг истошный вопль прорезал притихший было ночной воздух и барабанные Агафоновы перепонки.

А в следующую секунду чародей почувствовал, что давящая на него масса злобы и мускулов превратилась в безжизненный вес и мягко сползла на землю.

Опираясь на сук, волшебник вскочил, сипя и держась другой рукой за горящее раздавленное горло, но готовый к продолжению военных действий в случае военной хитрости со стоны врага…

И едва не свалился снова.

Потому что палка, на которую он так самонадеянно навалился, оказалась ни чем иным, как посохом Агграндара.

— Вот теперь заряд у него точно сел… — прохрипел сдавленно Агафон и, не в силах более уделять внимание сразу двум врагам, настороженно склонился над неподвижным ренегатом.

Из губ того вырывалось прерывистое свистящее дыхание, но глаза были закрыты, а тело неподвижно.

— Жив, кабуча… И чего мне теперь с ним делать?.. — беспомощно оглянулся по сторонам маг.

Но совета нигде не нашел: тут и там, куда бы ни падал его мутный измученный взгляд, он натыкался на недвижимые тела.

— Иван?.. Серафима?.. — маг почувствовал, как сердце его болезненно екнуло, сжалось и пропустило удар. — О…

— Быстрее, дурак!!!

— О?.. Масдай?!

— Быстрее!!! Стена огня спадает, а твой купол еще не зарос!!! Успеем проскочить!!! — отчаянно прошелестел отброшенный разгулом магии под изломанный куст малины верный ковер.

— Но они…

— Клади их на меня — потом разберетесь!!!

«Клади» очень скоро вылилось в «перетяни», «перетащи» и «перекати», но задача была выполнена в рекордные сроки. Торопливо покидав пожитки на ковер вперемешку с друзьями, студиозус запрыгнул на его спину сам, и Масдай прямоугольной мохеровой молнией рванулся в закрывающуюся на глазах прореху в защитной стене.

Чиркнув брюхом по быстро оседающим языкам утомленного пламени, ковер взмыл вверх и понесся очертя голову подальше от поля недавнего боя.

Прежде, чем роковая поляна скрылась из глаз, чародей успел бросить на нее последний взгляд.

Огонь почти угас, и в его неверном свете две фигуры, едва различимые сквозь пропадающее мерцание восстановившегося защитного поля, бестолково возились, впустую силясь подняться на ноги.

На шершавой спине Масдая кто-то зашевелился тоже — Олаф… и Сенька… и Иванушка…

Все живы, с захлестнувшей внезапно, как волна цунами, радостью разглядел друзей юный волшебник при ласковом голубоватом свете, слабо запульсировавшем по всей длине всё еще зажатого в руке посоха.

Посоха Агафона.

Часть пятая. НЕВЕСТА МОРХОЛЬТА.

В Большом зале пиров королевского замка Гвента приглушенный неровный гул голосов смешивался с едким дымом священных трав, убойным ароматом подгоревшей вепрятины, слабым, почти теряющимся в оранжево-желтых отблесках многочисленных факелов светом закопченной хрустальной люстры под таким же закопченным потолком, и создавал атмосферу настороженности, выжидания и стыдливой неловкости.

Приглашенные на прощальный пир эрлы, герцоги, графы и знатные воины сидели, уткнувшись носами и бородами в свои ломти хлеба, служащие им блюдцами, тарелками и скатертями одновременно, и с немногословной сосредоточенностью раздирали покрытыми жиром руками наваленные перед ними куски мяса, безрадостно прихлебывая потин из бронзовых кубков.

Там, где в иное время звучала бы похвальба, шутки и дружеская перепалка, местами переходящая в дружескую потасовку с дружеским мордобоем, не менее дружеским членовредительством и исключительно дружеским нанесением тяжких телесных повреждений, время от времени перекатывался лишь тусклый звон кубков о глиняные бутыли с потином да выдавленные через силу комментарии в адрес меню, чтобы хоть как-то заполнить гнетущую, наполненную чуждыми, пустыми звуками, тишину.

Хотя, если присмотреться, то было еще одно занятие, выполняемое гостями через силу.

Собрав всю волю в кулак, пирующая знать демонстративно не смотрела в одну сторону.

В сторону единственного пустого места во главе переполненного стола.

Пустого места, зиявшего для всех пришедших этим вечером подобно провалу в ткани реальности, подобно проходу в иной мир, подобно несмываемому пятну на коллективной совести Гвента.

Пятну позора.

По правую руку от незанятого трона прислуга перед началом пиршества принесла широкую длинную скамью, постелила свежего сена, накрыла его медвежьей шкурой, набросала подушки, и теперь на этом месте полусидел-полулежал молодой человек лет двадцати пяти. Глаза его были закрыты. По бледному лицу то и дело пробегали волны боли — физической ли, душевной — нескромному наблюдателю оставалось лишь гадать. Бескровная рука кронпринца слабо сжимала ножку наполовину пустого серебряного кубка. Самые соблазнительные кусочки мяса медленно остывали перед ним нетронутыми с начала пира.

По левую руку от пустующего трона сидел — пока вдруг не поднялся с места — длинный жилистый старик с гривой седых, тщательно уложенных в творческом беспорядке волос и искусно взлохмаченной бородой.

— Тишины прошу! — надтреснутым, но звучным голосом прокашлялся он, и теплящаяся еще в вечеринке жизнь замерла окончательно.

— Провожая нашу милую Эссельте в последний путь, — сурово окидывая пронзительным взором притихшую, как мыши перед кошкой, аудиторию, — мне хочется сказать ей в напутствие несколько ласковых слов мудрости.

Слуга в зеленой с желтыми рукавами ливрее подскочил к отгороженному тяжелой пурпурной портьерой проему и торопливо отдернул ее в сторону.

— Его премудрие архидруид Огрин хочет сказать ее высочеству принцессе Эссельте пару ласковых! — добросовестно передал он в открывшуюся перед косыми сконфуженными взглядами гостей женскую половину зала пиров.

Стройная женская фигурка неспешно отделилась от общего стола в глубине малого зала и так же медлительно, будто во сне, подплыла к самому порогу.

— Я… готова выслушать… старого Огрина… — еле слышно пролепетала девушка.

— Ее высочество принцесса Эссельте горит нетерпеливым желанием припасть к бездонному живительному источнику мудрости наших предков, имя которому — архидруид Огрин! — без запинки отрапортовал в большой зал слуга.

Старик покачал головой, трубно высморкался, уселся на место и принялся тереть рукавом увлажнившиеся внезапно глаза.

— Какая почтительность… какое воспитание… какие манеры… И всё это будет потеряно… растоптано… брошено в навозную кучу перед этим животным… Морхольтом… Какая жалость… Нет, я не могу говорить… не могу… Такой момент… такой момент… Бедная девочка… Кириан, спой нам лучше пока что-нибудь… на злобу дня… А я попозже… скажу…

За дальним концом стола упитанный светловолосый человек, увешанный арфами, лютнями, лирами, дутарами и гуслями как новогодняя елка — фонариками, закашлялся, щедро обдавая расположившийся перед ним ломоть хлеба с обглоданными костями алкогольным спреем, торопливо отставил в сторону почти опорожненный оловянный кубок и с готовностью вскочил на ноги — энергично, но не слишком твердо.

— Щас спою, — убедительно пообещал бард, походкой моряка, впервые сошедшего на берег после трехмесячного плавания, прошествовал на середину зала, куда услужливый лакей уже притащил табуретку, и с нескрываемым облегчением опустился на горизонтальную твердую поверхность, правда, едва не промахнувшись.

Привычным жестом водрузил он на колени золоченую арфу, пробежался слегка дрожащими, но всё еще верными хозяину и годам практики пальцами по струнам, настраивая — «соль-мими, соль-мими, соль-фа-ми-ре-до…», наморщил упрямо так и норовящие нетрезво уползти под линию волос брови, и старательно объявил:

— В этот упахальный… то есть, опухальный… кхм… эпохальный, конечно же я имел в виду… день… в смысле, вечер… переходящий в ночь… если быть точным… тоже опухальную… я хотел бы исполнить только что сочиненную мной балду… то бишь, балладу… «Балладу об Уладе»!

— Валяй, бард!

— Давай!

— Порадуй!

— Хоть ты…

Кириан зарделся, откашлялся прилежно, склонил голову, будто собрался сперва часок вздремнуть, и вдруг взмахнул рукой, ударил по струнам и грянул во всё кирианово горло:

О Гвент! Священная держава Крестьян, купцов и рыбаков. Взгляни налево иль направо — Никто рифмованных двух слов Связать не может. Лишь Кирьян, Стихи строчит, когда не пьян. Итак, приступим. В славном Гвенте Конначта собирает рать, Войска растут по экспоненте, Соседей надо покарать. Соседи те — улады злые. Народец склочный и сварливый, Коварный, пакостный, драчливый, Жестоковыйный и спесивый. Пока гвентяне в сладкой неге Неспешно дни свои влачат, Улады буйные набеги Злоумышляют и творят. Грабители, придурки, гады, Невежи, психи, казнокрады, Козлы, бараны, быдло, стадо! Вот подлинный портрет Улада! Воистину, Улад — не Гвент, Он всех пороков абсорбент. И вот провозгласил Конначта: Вперед! За Гвент! Забьем Улад! Взвился штандарт на главной мачте, И двинулся вперед армад. Чего? Армада? Вот нахал, а? Певца осмелился прервать! Гоните умника из зала! Прогнали? Можно продолжать? Итак, армад, то есть армада — Корвет, два брига и фрегат, Достигла берегов Улада, И в страхе побежал Улад…

Зал притих — всем было любопытно услышать описание событий, свидетелями или участниками которых они почти все были, в таком виде, в каком они войдут в историю. Пусть летописцем Гвента сейчас был не какой-нибудь дотошный архивариус, пергаментно-чернильных дел мастер, а болтун и пьяница миннезингер, но именно при таком раскладе мемуаров, знали ушлые гвентяне, их легче всего редактировать на стадии зарождения (Путем строгого внушения их автору, с занесением под левый глаз в случае необходимости).

Пока всё шло, как было.

То есть, как не было.

Быстро глотнув безалкогольного меда с пилюлей для прочистки замутненных потином мозгов до состояния стеклышка, хотя бы матового, из заботливого поданного слугой кубка, Кириан крякнул, утер плечом военно-защитного цвета рот, размазывая по щеке то ли напиток, то ли некачественный краситель ткани («Сделано в Вондерланде. Красильня „Веселая радуга“»), и утробным голосом продолжил:

Уладья стража пограничья Сражалась с грацией девичьей, В один момент рассеял Гвент Сей смехотворный контингент. Да, сам фельдмаршал Карто-Бито Остался бы доволен битвой. Блицкригер, старый генерал, От восхищенья б зарыдал. Остатки жалких войск Улада, К столице шустро отойдя, В ней заперлись. Исчадья ада! Сыны коварства и вранья! На штурм войска повел Конначта Монарх великий, храбрый вождь. Он рубит, колет, режет смачно, Что для него смертельный дождь Из вражеских презренных стрел? Поползновения уладьи Тщетны. Конначта, как оладьи, Уладьев тех на завтрак ел. Мечом своим монарх махает — Уладьи головы слетают С уладьих плеч, и уж готов Холм из отрубленных голов! Монарх еще махать желает — Не может! Головы мешают! Такою хитростью порочной, Посредством вражеских голов, Конначта обездвижен прочно. Я плакать, я рыдать готов! Беда! Улады, торжествуя, Гурьбой Конначту в плен влекут Герольды их, победу чуя, Уже стишки свои плетут.

Искоса пробежавшись хитрым взглядом по физиономиям аудитории, Кириан самодовольно усмехнулся под нос: кажется, рыдать, вытискивая из-под шлема пучки волос и раздирая ногтями кольчугу на груди, готов был не только он.

Гости прощального пира приумолкли, меланхолично подперев вымазанными в жире и соусе ладонями небритые подбородки.

На нетрезвых глазах маячили мутные, как деревенский первач, слезы.

— Так оно всё и было, так и было… — растрогано высморкался в полу камзола соседа справа грузный краснолицый эрл.

— А я-то думал, что мы в сумерках и неразберихе после атаки уладов просто… ээээ… забыли короля… где-то… — брезгливо отбирая у сентиментального, но влиятельного эрла парчовую полУ ценой в полкоровы, смущенно пробормотал сосед.

— Дурень ты, Динан, хоть и герцог, — сердито зыркнул на него эрл и потянул полу на себя.

— А, может, ты получил могучий удар вражеским топором по голове, и поэтому всё позабыл? Ретроогородная анестезия памяти? — примирительно предположил бородатый маркиз слева, растроганный балдой Кириана и, ненавязчиво подавая пример хороших манер эрлу, элегантно вытер нос кулаком.

— Н-наверное… — быстро согласился дурень-герцог, и тут же придумал еще одну уважительную причину. — А, может, я просто пьяный был, не помню… Пивоварня-то уладская как специально была у той деревни построена, где мы высадились…

— Так специально, поди, и была… — с отвращением сморщился при воспоминании о вкусе недоваренного трофейного уладского пива эрл.

Все в пределах слышимости понимающе закивали: они тоже были там.

Они свидетели.

Против такого оправдания не выдерживало ни одно обвинение.

То, что улады — коварный народец, способный еще и не на такое, они знали и до этого.

После такого пива самый образцовый воин позабыл бы, где у него руки, а где меч.

— Вот видишь! Ты не помнишь, а Кириан тебе раз — и напомнил, — уже мягче заметил эрл.

— Так его ж с нами там не было! — недоуменно поднял брови Динан. — Вроде?..

— Таким как он в этом нет необходимости, — снисходительно усмехнулся лысый граф справа.

— Вот что значит — волшебная сила искусства… — уважительно покачал головой герцог, неровно хлопнул несколько раз в ладоши, опрокидывая попутно локтем почти полную кружку эля на галантного маркиза, и требовательно выкрикнул:

— Дальше давай, бард! Что там дальше было-то?..

— Дальше! Дальше! — с энтузиазмом подхватили клич пирующие.

— И пой помедленнее — я записываю… — ворчливо выкрикнул из самого дальнего и темного угла старший королевский хроникер.

Удовлетворенно кивнув, певец отхлебнул мед из дежурного кубка, тронул гибкими пальцами струны и, трагически нахмурившись, скорбно затянул:

…Тогда на штурм идут гвентяны, Чтоб короля освободить. Но их могучие тараны Не могут стены проломить. Три дня столицу штурмовали, Уладов много положили, Тараны все переломали, Монарха не освободили. И тут дотумкал умный кто-то Что надо пробивать ворота, Не стены! Ведь они же крепче! Сломать ворота будет легче! Но нечем пробивать ворота — Тараны все разбиты в щепки. Сказал же Врун[81] из Багинота: Не тем умом гвентяне крепки. Пришлось, набив добычей трюмы Поникнув гордой головой, Во власти смутных дум угрюмых Вернуться гвентарям домой. А вслед за ними уж поспешно Корвет уладьев мчится грешных. С послом уладским на борту. Немыт он, пахнет изо рту. Сей малоценный господин, Держа свой нос задратым, Из узких достает штанин Уладий ультиматум. «Согласны мы вернуть Конначту, Мир заключить, а надо только, Соединить союзом брачным Эссельте Гвентскую с Морхольтом. Ну и в торговле послабленья, Как дружбы знак и уваженья. А коль не согласитесь вы — Не снесть Конначте головы». Таков расклад. Таков Улад. Таков посол уладский. Гад. Таков Морхольтишка бесчестный, Таков уладий нрав злобесный. Будь трижды проклят ты, Улад, И трижды тридцать раз проклят…

* * *

Масдай утомленно замедлил ход, потом завис над самой кромкой поля, покрытого зелеными проростками, как небритые щеки земли, и неохотно шевельнул кистями, словно ощупывал налетевший теплый ветерок.

— Дальше куда? — устало прошуршал он, и задремавшие было на солнышке люди встрепенулись и закрутили головами.

— Если мы здесь… и нас не снесло ветром, предположим, сюда… или сюда… или, возможно, сюда… то тогда нам сейчас на запад… потом на север… после этого на юго-восток… — принялся добросовестно водить пальцем по старой желтой карте из Адалетовых запасников специалист по волшебным наукам.

— На запад… потом на север… после этого на юго-восток… — сосредоточенно бормотал Масдай, старательно аккомпанируя себе шершавым речитативом при выполнении агафоновых инструкций. — Хммм… Думаете, он знает лучше?

— Кто?..

— Что?..

— Где?..

— Юго-восток?

— При чем тут?..

— Вот он.

Три головы свесились с края ковра и уставились в четыре испуганные пары глаз.

Одна из них принадлежала отчаянно выгоняющему с потравленного поля телят толстопузому мужику в помятой войлочной шляпе, пожеванной кацавейке и с кнутом.

— Ох, не виноват я, не виноват, скотина глупая, молодая, сама ушла, с дороги сбилась, бестолковая, а я сразу как увидал, за ней кинулся, оне и потоптать ничего толком не успели… — запричитал слезливо застуканный с поличными пастырь, с каждым словом усердно пришлепывая рукояткой кнута по тощим коровьим крестцам.

— Врет, — с видом знатока приговорил Агафон — эксперт по дисциплинам не только магическим, но и сельскохозяйственным. — Заснул, каналья, вот все и разбрелись куда попало. Ох, будет ему от хозяина поля на орехи с медом, ох и будет…

Пастух перестал шпынять безрогих голенастых беглецов и тоскливо втянул голову в плечи.

— Пожалейте горемычного-несчастного… сирота я… живу бедно…

— Так работать будешь — вообще по миру пойдешь, — сурово постановил ковер.

Мужик шарахнулся — то ли от предсказания, выполненного нечеловеческим голосом, то ли от его источника — и загрустил совсем.

— Ладно, с хозяином они потом договорятся, — нетерпеливо махнула рукой Серафима. — Ты нам лучше скажи, пейзанин, где мы сейчас находимся и как скорее попасть в вашу столицу?

— А вы не расскажете старосте Марку… или эрлу Ривалу… что я… мы… они…

— Забот у нас других нет, — презрительно фыркнула царевна.

Мужичок повеселел.

— Находитесь вы рядом с деревней Ячменное Поле сиятельного эрла Ривала, да продлится его род и его дни до бесконечности, — радостно набрав полную грудь воздуха, затараторил энергично он. — А в столицу нашу вам попасть очень просто. Летите сейчас туда, прямо, до перекрестка, а после следуйте вдоль дороги на запад, никуда не сворачивая. Если погода будет летная, через полтора-два дня будете в Гвентстоне как миленькие! Эт только если пешком, так туда ажно неделю пилить, пока все ноги до шеи не сносишь, а на ковре-то вашем — вжик — и там! Живут же люди… Но если встретите по дороге старосту Марка или нашего блистательного эрла Ривала — уговор! — не говорите ему… пожалуйста… уж…

— Уж не скажем, — милостиво согласился Олаф, и ковер-самолет сорвался с места в указанном направлении, не дожидаясь официального уточнения курса со стороны их потерянно заметавшегося пальцем по карте штурмана.

Серафима отвела взгляд от пришедшего под ними в резвое движение пейзажа и осторожно склонилась над неподвижно лежащим слева от нее супругом.

Дыхание вырывалось его из груди ровное и глубокое, и выражение неописуемого блаженства светилось умиротворенно на ивановом осунувшемся от дорог и бессонницы лице. Под щекой его, шевеля длинными шерстинками на пролетающем мимо ветерке, покоился заботливо сложенный царевной в форме подушки варговый малахай.

— Спит? — шепотом, способным разбудить мертвого, деликатно полюбопытствовал из-за спины Олаф.

— Угу, — неопределенно кивнула через плечо царевна. — Третий день ведь уже… по-моему… с той самой ночи, когда ему осколком того шара по лбу прилетело…

— Так пригибаться надо было, я ж кричал!.. — в который раз попытался оправдаться там, где никто его не винил, чародей.

— Фригг говорила, что когда действие ее зелья кончится, проспит он не меньше нескольких дней, — с авторитетным видом одного авторитета, ссылающегося на авторитет другой, сообщил отряг.

— Так прошло уже несколько дней-то, — брюзгливо заметила царевна.

— Значит, это не то несколько прошло. А когда пройдет именно то, которое Фригг имела в виду, тогда и проснется. Если Фригг так сказала, значит, так тому и быть, — убежденно проговорил конунг.

— Ничего, пусть отдыхает. Намучался, бедный… — сочувственно проронил Масдай.

— Жалко… — меланхолично заметил Агафон.

— Да ну, теперь-то его чего жалеть, отоспится хоть за все недели…

— Да не его… нас жалко… Нам же теперь по ночам приходится в темноту глаза пялить… — зевнул уже успевший вкусить все прелести ночного бдения маг (При всей благодарности за спасение под защитным куполом, позволить Агафону установить еще хоть раз что-нибудь подобное язык не поворачивался ни у кого. Включая Масдая, у которого язык отсутствовал как анатомическая подробность).

— Если не нравится, можешь отправляться обратно в школу, — сварливее, чем хотела, парировала Сенька.

— И пропустить самое интересное?! — едва не выпустив на волю ветра карту, воинственно скрестил на груди руки и возмущенно вскинул брови студент. — Теперь, когда ренегаты больше не докучают, и вообще ничто нам не угрожает? Бросить в самом начале бесплатный круиз по Забугорью и прочему Белому Свету, на который я столько безуспешно копил?!.. Не дождетесь! Тем более что меня, наверное, в Малых Кошаках уже хватились, наябедничали ректору, подняли суетню, беготню, болтовню, личное дело, расстрельную команду… Так что, избавить меня от исключения может теперь исключительно Гаурдак, и никто иной. Поэтому забираем этого Конначту, или кого он там пошлет вместо себя — и вперед, спасать мир! Ну, и меня, конечно…

* * *

— …Бери, бери, не спи на ходу!..

— Туда тащи, туда, чтоб тебя акулы съели, тупица, чего посреди сходней вытаращился, как рак морской!..

— Это сюда, это сюда, это личный багаж прынцессы, осторожно!..

— Да не сюда, болваны, под навес несите!..

— А лучше в трюм!..

— Сюда, туда, сами не знают, чего хотят…

— Поболтай еще мне, языкатый! Язык-то укорочу!..

— А это приданое, это тоже в трюм!..

— Куда?..

— Оглохли вы, что ли?! Сказали же — в трюм!!!..

— Сказали, сказали…

— Много тут чего уже наговорили…

— Не разговаривай, неси, куда сказано!..

— Куда нести?..

— Куда сказано?..

— Под навес неси, дурень!..

— Под навес, под ненавес…

— Капитан Гильдас, капитан Гильдас!!!

— Чего еще?!

— Картёж, капитан, картёж!!!..

— У-у-у-убью бездельников!!! Где картёж, Фраган?

— Вон, вон там!!! Королевский картёж едет!!!

— Что?!.. У-у-у-у, дурак!.. Сколько раз тебе говорить — не картёж, а кортэж!

— Да хучь кортешь, хучь картёж — а всё одно ить едут!

— Принцессу везут, принцессу!!!

— Рты позакрывали!!! Бери больше, тащи, тащи бегом — за что тебе только деньги платят, моржу толстомордому!.. И дорогу, дорогу картёжу… тьфу, рак тебя за ногу, кортэжу освобождайте!!! Фраган, не спи!

— Ач-чистить подъезды!!! Позакрывать рты!!! Бери больше, кидай дальше!!! Дорогу королевскому картоэжу!!!..

Суета и суматоха в порту Гвентстона, подобно волне-убийце, взметнулась неистово, захлестнула без разбору правых и виноватых, достигла своего разрушительного апогея и схлынула, оставляя после себя перевернутые бочонки, ящики, корзины и растерянно хватающих пропитанный солью и гниющей рыбой воздух докеров и моряков, шарахнувшихся в разные стороны от причала борта номер один.

Из-за приземистых деревянных складов, опоясывающих холм, на котором вольготно расположилась славная столица Гвента, лихо выскочило с десяток свирепого вида бородатых воинов на разномастных скакунах, а за ними, дребезжа по выщербленной разбитой мостовой, влекомая четверкой белых лошадей, выкатилась покрытая золотым лаком карета класса «лимузин».

Яростно рыкнув на замешкавшихся поблизости от трапа работников, воины закончили начатое капитаном Гильдасом и его верным боцманом дело, спешились у трапа и застыли в почтительном ожидании.

Парой секунд позже, едва не переехав почтительно выскочившего навстречу капитана, экипаж мягко затормозил рядом со своим зверовидным почетным эскортом.

Кучер быстро намотал поводья на ручной тормоз, резво соскочил с козел и метнулся открывать пассажирам дверь.

Первым по откинутой лесенке спустился высокий суровый костистый старик с таким же высоким и узловатым, как он сам, посохом, с жидкой, элегантно спутанной рукой тупейных дел мастера белой бородой до скрытых коричневым холщовым балахоном колен, и в широкополой фетровой шляпе, украшенной ветками омелы.

— Архидруид, архидруид!.. — прокатился благоговейный шепоток по толпе зевак.

— Огрин!..

— Мастер Огрин!..

— Неужто он нас покинет?..

— А кто будет предсказывать восходы?..

— И закаты?..

— И говорить, когда в каменном круге и в какую арку каким прищуренным глазом будет видно солнце?

— Его и так видно, между нами, моряками, во все арки, если оно вообще на небе есть, и всеми глазами сразу…

— Но без него его видно просто так, а с ним — по науке! А на это недели вычислений, поди, уходят!

— Прямо таки недели?!

— Ага!

— А откуда ты знаешь?

— Друиды сами так говорят!

— А еще они гороскопы составляют! Я, например — дуб!

— Оно и видно…

Не подавая виду, что слуха его коснулось что-то еще, кроме плеска прибоя и визга чаек, архидруид хмуро, но с достоинством отступил в сторону, давая выйти следующему пассажиру.

Им оказался приземистый толстый гладко выбритый желтоволосый мужчина лет сорока-сорока пяти, одетый в серую шелковую тунику, украшенную на груди и плечах тонкими серебряными кольцами, сплетенными в подобие кольчуги. В руке его была стиснута позолоченная арфа. Подмышкой зажат тамбурин. Из-за голенища сапога угрожающе торчала флейта. На толстом ремне за спиной, на котором солдаты носят мечи, в колчане цвета хаки покоился тяжелый саксофон.

На пухлой надменной физиономии человека-оркестра застыло кислое, глубоко неодобрительное выражение, относящееся то ли к текущей ситуации в частности, то ли ко всему Белому Свету вообще.

Вокруг него витали сногсшибательные сивушные пары вчерашнего прощального пира.

— Кириан, глядите!..

— Неужто сам придворный бард поплывет к уладам с прынцессой?!

— Он будет им там играть и петь свои баллады!

— Так им и надо, крапивному семени.

Вслед за бардом, кипя и покрываясь багровыми пятнами от возмущения нахальством похмельного песнопевца, посмевшего выскочить из кареты задолго до своей протоколом определенной очереди, на мостовую грузно вышагнул не менее похмельный эрл Ривал — двоюродный дядя принцессы по матери.

Памятуя эрлов крутой нрав и видя его настроение, а, вернее, полное отсутствие оного, легкомысленным комментариям, щедро отпускаемым по адресу каждого нового прибывшего, народ предпочел немного побезмолвствовать и подождать следующего пассажира королевского экипажа.

Это была принцесса.

Из полумрака роскошно-пыльных каретных внутренностей показалась и осторожно ступила на перекладинку откидной лесенки крошечная ножка в синей атласной туфельке. Потом протянулась белая, как молоко, ручка, полуприкрытая свисающим едва не до земли рукавом из голубого пенного кружева, медленно, как во сне, опустилась на торопливо протянутую дядюшкой загорелую и загрубелую ручищу, и замерла.

Толпа сочувственно охнула.

— Бедняжка…

— Не хочет ехать в уладово королевство взамуж…

— А ты б на ее месте хотел бы?

— Что я, баба?

— А бабой был бы, так хотел бы?

— Да провались они все к сиххё со своим Морхольтом, дикари чокнутые!

— Во-во…

— Я и говорю — бедняга…

Из кареты донесся тихий вздох, слышимый, разве что равномерно-багровому теперь под цвет своего кафтана Ривалу. Нежная ручка дрогнула, тонкие пальцы, унизанные многочисленными кольцами, судорожно сжались, и взорам притихших грустно зевак предстал сначала голубой парчовый колокол юбки, потом — лазоревая кружевная шляпа, утопавшая в буйстве перьев, фруктов, птичек и увенчанная дотошно выполненной моделью каравеллы с наполненными ветром накрахмаленными парусами (С этикеткой на внутренней части тульи «Маде ин Вондерланд»), и только после всего этого — сама принцесса.

Лицо ее, и без того белое от природы и присыпанное тщательно рисовой пудрой по последней шантоньской моде, было осунувшимся, и на фоне вопиюще-алой помады казалось почти бескровным. Золотые локоны, свитые в замысловатые кольца и кудри и заботливо уложенные руками горничных, изящно обрамляли скорбный лик девушки, наводящий, скорее, на мысль о предстоящих похоронах, нежели свадьбе.

— Эссельте, пойдем, не задерживайся, — хмуро зыркнув на толпу из-под кустистых бровей, с плохо сдерживаемым нетерпением проговорил эрл. — Надо успеть отплыть с отливом. Капитан?..

— У нас есть еще полчаса, — услужливо подсказал Гильдас. — Не волнуйтесь, ваше сиятельство, я пересекал пролив Трехсот островов три тысячи раз, если не тридцать. Всё пройдет как по маслу.

— Перед смертью не надышишься, — к месту и ко времени торжественно процитировал Кириан, обдав зевак перегаром, и был одарен принцессой и ее дядей жгучими, как бхайпурский перец, взорами.

Дальнейшая выгрузка свиты прошла быстро и без происшествий.

Вдогон за Эссельте из бескрайних просторов кареты на щербатую мостовую выпорхнули три возбужденных предстоящей дальней дорогой в заморские края горничных, все в платьях серых, но замысловатого кроя. Процессию замыкал нервный худощавый молодой человек во всем черном. Его широкополая, как у архидруида, шляпа была надвинута низко на глаза. Обе руки последнего пассажира были заняты массивным деревянным сундуком с обитыми железом углами, на крышке и боках которого красовались нарисованные змеи, любовно обвивающие стоящего по стойке «ноги вместе, руки врозь» улыбающегося человека. (Святого Кирхиддина Уладского — покровителя гвентских целителей. По старинной гвентской легенде первое, что сделал святой отшельник Кирхиддин, сбежав из Гвента в Улад на ПМЖ триста лет назад — изгнал с территории своей новой родины всех змей. Естественно, в Гвент. Где раньше змей не было как класса. И теперь не самую малую часть своего дохода Гвент получал от продажи по всему Забугорью, в том числе и в Улад, лекарств на змеином яде, а его лекари, овладевшие тайнами клыков гремучников и гадюк, славились по всему Белому Свету).

— Мастер лекарь, девицы — сюда, проходите, Фраган покажет, где ваши места, — ненавязчиво перехватил застывших в неуверенности у трапа придворных принцессы капитан Гильдас и передал в надежные руки боцмана.

Эрл и архидруид, как бы невзначай, но безапелляционно и неумолимо взявшие под локотки принцессу угрюмо обожгли тяжелыми взглядами случившихся на причале провожающих и решительно ступили на трап, увлекая бедную жертву большой и неуклюжей гвентской политики за собой.

Из отбывающих на чужбину на твердой земле родного Гвента остался стоять лишь отрешено покачивающийся под утренним бризом с запахом перегара Кириан.

— Мастер бард? — вежливо окликнул, нарушив рассеянную медитацию человека искусства, капитан. — Свита ее высочества уже на борту в полном составе. «Морская дева» готовится отдать концы.

— Она была готова отдать концы сразу, как только услышала о решении ее брата, принца Горвенола, обменять ее на отца, — загробным голосом выдавил певец. — Бедная девочка, бедная, бедная и еще триста раз беднее того…

Гильдас неопределенно пожал плечами и поспешно опустил глаза, ссутулившейся спиной ощутив буравящий взор эрла Ривала с борта его судна.

Команда его и грузчики подались назад и некомфортно запереминались с ноги на ногу, задумчиво изучая портовый мусор на щелястых мостках.

— Трусы… трусы все… — страдальчески скривившись, прохрипел музыкант, покачнулся, устанавливая левую ногу на удачно подвернувшийся перевернутый бочонок, водрузил арфу на колено, закрыл глаза, спотыкаясь, прошелся пальцами по струнам и надрывно запел:

Я проснулся в слезах, Я рассолу хлебнул, я пришел на причал, Я остался в слезах, узрев, какие мы здесь. Гвент объяла печаль, Ведь принцессу прекрасную жаль, Вселенская скорбь, Эссельта-Морхольт, Странная смесь. Плыви, принцесса, плыви, Смелей, не робей, себя не жалей, Плыви над темной водой, под темной звездой, в темный Улад И добрую весть неси нам скорей, Что славный монарх, Отец гвентарей, Вернулся назад.

— Н-нууу, завыл, пьянчуга… — в воцарившейся ломкой больной тишине донесся с палубы «Морской девы» наполненный ядом горечи и злости тихий голос эрла. — Эй, Кириан! Если не хочешь проделать весь путь до Улада вплавь, кончай немедленно песнопения и неси свою проспиртованную утробу сюда! Да пошевеливайся, сикамбр, чтоб тебя сиххё утащили, отлив на носу!

— Трусы… Все трусы… все до единого… — пробормотал певец, поспешно закидывая арфу на ремне за плечо и устремляясь по шаткому трапу наверх. — А трусливей всех — я… Но это только судьбу битвы решают храбрецы… А судьбы держав решают трусы.

— Чего ты там еще бормочешь? — неприязненно прорычал Ривал, и удивился, когда его вопрос заставил внезапно похмельного барда остановиться посреди трапа, хлопнуть себя арфой по лбу, развернуться и броситься назад.

— Эй, ты куда?!

— Я это… сейчас… семнадцать мгновений — и я в ваших объятьях… — пообещал через плечо Кириан, выудил из-за пазухи круглую разукрашенную гербами коробочку размером с ладонь и торопливо наклонился, огрев себя по затылку съехавшим от такой акробатики с привычного места саксофоном.

— Чего это ты?.. — подозрительно прищурился эрл.

— Подарок… принцессе… на свадьбу… — натужно просипел музыкант, быстро работая пальцами свободной руки.

* * *

— …И сейчас моя сестра Эссельте Златокудрая плывет в Теймре, столицу Улада… чтобы выйти замуж за Морхольта… первого рыцаря короля Мугена… брата королевы Майренн… в обмен на свободу отца… и обещание не нападать на них… пока они ведут войну с эйтнами на севере… Ну, и некоторых торговых преференций…

Шепот раненного тихо сошел на нет, и Серафима некомфортно поежилась и обеспокоено вытянула шею, вглядываясь в бледное, как простыня, лицо и закрытые глаза кронпринца на предмет видимых еще признаков жизни.

— Всё, уходите, уходите, уходите, — почти беззвучно, но от этого не менее гневно обрушился на них, размахивая руками как на непослушных кур, суровый чернобородый старик в синем балахоне, расшитом серебряными алхимическими символами.

Он не покидал комнаты ни на минуту, неприязненно буравя мрачным взором затылки настырных иностранцев с того самого момента, когда полуживой Горвенол не понятно почему согласился их принять (Может быть, потому, что отказать в аудиенции четверке чрезвычайно настойчивых гостей, влетевших в его окно, было в его положении несколько затруднительно). И теперь, при первой же возможности, главный знахарь-алхимик королевского двора Гвента попытался как можно скорее избавиться от раздражающего его работодательное высочество фактора.

— Я, как личный лекарь принца, настаиваю, что волнение для него сейчас смерти подобно! — сердито зашипел он. — Не морочьте ему голову! Убирайтесь отсюда! Идите вы все к…

— Куда? — вежливо навис над ним Олаф.

— К… к… к… Идите к кастеляну Терноку, он определит вас на ночь и покормит, вас и ваших… вашего… ваш… — сбавивший слегка обороты старик украдкой метнул опасливый взгляд на Масдая, мурлычущего вполголоса на полу тягучую шатт-аль-шейхскую колыбельную под сладко посапывающим Иванушкой, — что он там у вас ест?.. или кого?.. Нечего вам больше тут делать, говорю, нечего! Или я позову стражу! Отправляйтесь отсюда…

— Куда? — ласково уточнил Агафон, и посох под его пальцами тревожно заиграл ало-золотыми искрами.

— …Отправляйтесь отдыхать!.. — нервно дернул щекой и отступил на шаг придворный лекарь (Отступить на два или более шага или просто выскочить опрометью из комнаты помешала стена за его спиной). — П-пожалуйста?..

Олаф, Агафон и Сенька переглянулись и пожали плечами.

Похоже было, что несмотря на форму высказанных пожеланий, по сущности лукавый медработник был прав.

Делать им тут было и впрямь больше нечего.

Пробормотав шепотом пожелания принцу скорейшего выздоровления, благополучия, процветания и прочих земных и неземных благ, маленький отряд уныло взгромоздился на ковер и, игнорируя любезно распахнутую прислугой дверь, покинул покои впавшего в забытье Горвенола тем же путем, каким в них попал.

В нескольких метрах от, как по-волшебству, захлопнувшегося окна спальни его болящего высочества Масдай завис и деловито поинтересовался:

— Ну, что? Куда теперь?

— Куда?..

Друзья задумались.

— Принц отпадает, — первым из отряда озвучил свой мыслительный процесс Олаф. — Других родичей, кроме короля Конначты, у него нет. Значит, придется ждать, пока тот вернется из плена.

— Ждать?! — подскочил Агафон. — Да это мы сколько прождем?! Если они вчера утром отплыли, так это значит, сказал Горвенол, что до Улада им только к вечеру сегодня добраться! В лучшем случае! А пока там свадьба, шуры-муры, трали-вали, сколько это еще времени пройдет?!

— Много, — подытожила за всех Серафима. — Мое предложение — лететь в эту их Тьмутаракань…

— Теймре, — услужливо подсказал ковер.

— Во-во, я и говорю, — нетерпеливо кивнула царевна. — И, не ожидая милости от природы, самим освободить короля.

— А как же свадьба? — не понял Агафон.

— Шуры-муры?.. — поддержал его Масдай.

— Трали-вали?.. — неопределенно взмахнул ручищами отряг.

— Ненападение и преференции? — рассудительно дополнил список юный чародей.

— Свадьбы не будет! — шкодно ухмыльнулась Сенька. — Свободу закрепощенным женщинам Гвента! Свободу Конначте!

— То есть… — сдвигая брови с мучительный усилием, которое иной человек затратил бы на то, чтобы хотя бы оторвать от земли топор номер двенадцать, конунг принялся высказывать озаривший его план кампании. — Мы прилетаем туда… быстро находим, где они держат короля… и просто перебиваем охрану?..

— Моя приемная матушка с детства учила меня, что перебивать некрасиво, — под разгорающимся жаждой риска и приключений взором отряга поежился неуютно Агафон.

— Если проблема только в этом… давайте перебьем красиво! — обрадовался Олаф.

— Ладно, долетим — сориентируемся! — жизнерадостно махнула рукой Сенька, в кои-то веки довольная, что ее спящий красавец не слышал предложение конунга.

Получасовой лекции на тему мира и дружбы между народами ни ее, ни Олафова буйные головушки, пропекшиеся под раскочегарившимся майским солнцем безветренным знойным днем, не перенесли бы.

— А если они доберутся до Улада вперед нас? — не переставал выискивать бреши в плане Серафимы осторожный чародей, до которого еще не дошло, что всё уже было только что решено на его глазах и без него.

— То со свадьбой и набегами им придется разбираться самим, а Конначту мы всё-таки заберем, — беспечно подытожил Олаф. — Это и будет наш тик-так. То есть, так-тик.

Бескрайняя синь моря, сливающаяся где-то далеко с такой же бесконечной лазурью неба — впереди, позади, слева, справа — слепила глаза, куда бы они не посмотрели, заставляя жмуриться, отворачиваться и тереть их руками до рези, до красноты, до слез.

В конце концов, опергруппа по спасению Конначты бросила болезненно-безнадежное дело разглядывания плавающих в туманной дымке далей и изучения безбожно бликующей карты, и в изнеможении улеглась на горячую спину Масдая рядом с Иванушкой.

— Эх, хорошо припекает… — блаженно пробормотал под ними ковер. — Прямо как дома…

Если он рассчитывал на поддержку — горячую, теплую или хотя бы слегка подогретую — то его не ждало ничего, кроме холодного разочарования.

— Жарынь жуткая… Мороженого бы… бананово-шоколадного… килограмма четыре… с половиною…

— Свариться можно… если сперва не зажаришься… Интересно, есть такое заклинание, которое всё это немножко охолонуло бы?.. Надо п-поглядеть… так-так-так…

— Точно, ребята… Хел горячий, а не Гвент… И как эти южане в таком пекле всю жизнь живут?..

Отвечать не только на риторические вопросы, но и на какие бы то ни было еще сил — ни моральных, ни иных — у спутников изнемогающего от зноя конунга не оставалось, и его последнее «Хоть шлем с кольчугой не снимай…» густой патокой зависло в прогретом не хуже шатт-аль-шейхского воздухе.

— Масдай… скоро там этот Улад?.. — через полчаса с трудом разлепил спекшиеся губы отряг.

— Не знаю… — неуверенно повел кистями ковер. — Если по вашей карте — то еще с полдня полета, не меньше. А ежели судить по визуальным впечатлениям…

— То что? — нетерпеливо приподняла голову Сенька.

— То вон он, на горизонте.

— Где?!

— Уже?!

— Наконец-то!!!

Три головы одновременно взметнулись вверх и наперебой принялись отыскивать обещанный горизонт, за которыми, наверняка, кишмя кишели тенистые купы, прохладные ручьи и килограммы бананово-шоколадного мороженого.

— Вон он!!! — первым узрел вожделенный берег Агафон.

— Надо проверить, хорошо ли наточены топоры… — забеспокоился отряг.

— Постойте… — с сомнением прищурилась и тут же отвела глаза царевна. — Может, это один из островов? Ведь и впрямь для Улада рановато?..

— Такой огромный? На весь горизонт? — снисходительно фыркнул Масдай в адрес маловерных. — Мы ж не в открытом море-окияне, тьфу-тьфу-тьфу, не приведи Господи. Откуда здесь такие острова? Видал я по дороге штуки три островов их — самый крупный не больше деревни лукоморской. А это — точно говорю вам! — самый натуральный У…

Ууууууууууууууууу!!!..

Налетевший порыв ветра сделал попытку одновременно развернуть на сто восемьдесят градусов ковер, сорвать с голов шлемы, а если получится, то и волосы, и сбросить в море как можно больше припасов экспедиции.

Одна из трех поставленных задач была выполнена на «отлично».

— К-кабуча!!!.. — в сердцах выкрикнул маг, когда после отчаянного броска пальцы его сомкнулись в десятке сантиметров от второго мешка с продуктами, стремительно удаляющегося вслед за первым в самостоятельный полет, очень скоро грозящий перейти в самостоятельное плавание. — Там была почти целая головка сыра!!!..

— Он всё равно давно испортился, — попытался утешить опечаленного студента отряг. — Зелень, плесень…

Агафон облизнулся.

— …поэтому я его выбросил еще утром. Собаке бродячей.

— Что?!.. — подскочил волшебник. — Да как ты мог!!!.. Это же элитный сорт, два золотых за головку!!!..

— Не расстраивайся так, Агафон, — присоединилась с добрым словом Сенька. — Собака его всё равно есть не стала. Откусила и выплюнула, я сама видела. Так что, на обратном пути подберем, если он уж тебе… так нравится.

— Его съедят!!!

— Ищи дураков… — буркнул конунг.

— Он испортится!!!

— В смысле, позеленеет и заплесневеет? — уточнила царевна.

— Да!!!.. То есть, нет… То есть, чего вы мне голову морочите? Оставили без десерта, и рады… тьфу…

Новый шквалистый порыв захлестнул ему волосы на лицо, и чародей, не договорив, принялся недовольно отплевываться, поправляя испорченную прическу.

— Что-то это мне не нравится… — мрачно предрек из-под них шерстяной голос. — Похоже это всё… похоже… похоже…

— На что? — встревожилась Серафима.

— На надвигающуюся бурю это похоже, вот на что! — яростно воскликнул отряг и грохнул кулаком по шерстяной спине. — Масдай, где ближайший остров? Идиот…

— От идиота слышу!

— Ой, извини… — вспыхнул алым поверх обгоревших белых щек рыжий конунг. — Это я про себя… растаял тут на солнышке, размяк… болван… Шторм проворонил!!!.. Моряк хелов… медуза безмозглая… Позорище рода Хильдебрантов!..

— Хорошо, что хоть земля близко… — побелел как первая отряжская красавица Агафон и до судороги в пальцах вцепился обеими руками в посох.

— Где?

— Да вон там же!..

— Какая земля?! — рявкнул злой как варг на свою тугодумность отряг. — Это не земля! Это штормовой фронт надвигается!!!

— Что?.. — если бы чародей побледнел еще больше, он стал бы прозрачным.

— И куда нам теперь? — потерянно закрутила головой по горизонту тоже не блистающая румяностью Сенька.

— Откуда я знаю…

Ковер затормозил, завис, поворачиваясь нерешительно то вправо, то влево, ища и не находя ни континента, ни архипелага, ни малого островка — ничего в пределах трехминутной досягаемости.

Кроме шторма.

— Откуда только эта буря тут взялась?.. — сквозь зубы прорычал рыжий воин.

И тут слева от него раздался писк.

— Простите меня… я не хотел… Раздел управления погодой — узкоспециализированная область магии… и исключительно для тех, кто имеет к этому врожденную склонность… но я подумал… что теперь… что с моим посохом… вы же сами все просили меня сделать что-нибудь с этой жарой!!!

— Кто просил?! — взвился Масдай.

— Кто-кто просил?! — в один голос воскликнули Сенька и Олаф, и в глазах их блеснуло убийство.

— Ну, не просили… — сдулся еще больше чародей. — Но ведь это, я понял, только потому, что такая простая и гениальная мысль не пришла вам в головы… только мне… и я подумал… что сделать доброе дело ближнему… пусть непрошено… мой долг как профессионального специалиста по волшебным наукам… Иван бы сказал то же самое!.. Но вы слишком многого от меня хотите, я ведь не метеоволшебник, я — боевой маг!..

— Боевой?!..

На этот раз дуэт превратился в трио.

— Ну, так сделай что-нибудь!!!

— Что?!..

— Сотвори остров!

— Ангар!

— Эллинг!

— Что угодно!!!

— Я…я…я… — зазаикался студиозус, и рука его метнулась в заветное потаенное местечко в рукаве.

— Остров… остров… остров… — лихорадочно забормотал он, и дрожащий немытый палец с обкусанным ногтем испуганным кроликом заметался по корявым чернильным строчкам. — Нет, это долго… Ангар… он же эллинг… в зависимости от степени намокания… Раз плюнуть!.. располагается на острове… К-кабууууууучааааа…

— Агафон, действуй!!!

— Сейчас, сейчас, сейчас, сейчас… Остров, остров, остров, остров… Для этого нужна земля… хоть чуть-чуть… от объема зависит продолжительность его существования… и площадь, конечно… Земля, земля, земля… Где-нибудь поблизости есть земля?!

— На дне, — загробным голосом ответил Масдай.

— А это глубоко?

— Скоро узнаем, — пожал плечами отряг.

— Вам бы всё шутить!!! — взвизгнул студиозус. — Как будто это мне надо!!! Одному, в смысле!!!..

— Нырять я не умею, — желчно прошипел ковер.

— Не надо нырять. Я… могу попытаться эту землю со дна достать… только…

— Что?

— Только вода — это еще один специализированный раздел магии… для врожденных талантов… — убито пробормотал волшебник, — там отражение идет страшнейшее… и дифракция интерференции… а у меня с объемами свыше трехсот литров что попало творится… мягко говоря… Как вы думаете, между нами и дном меньше трехсот литров или больше?..

Ветер, словно удесятерив силы за короткую передышку, налетел на них с новым остервенением, окружая клубящимися тучами, и люди пригнулись, почти касаясь лбами дрожащей, как кролик перед волком, спины Масдая, чтобы не быть сброшенными в море вслед за своими злополучными припасами.

— Литров, метров, градусов, гектаров!!!.. Делай уже хоть что-то, волхв!!! — отчаянно рявкнул из подмышки почти распластавшийся на Масдае отряг.

Словно для пущей убедительности, сверкнула развесистая молния под аккомпанемент оглушительного грома.

— Сейчас, сейчас, сейчас, сейчас… — втянул голову в плечи и виновато затараторил юный маг. — Я постараюсь призвать землю… погодите… сейчас…

И он впился всеми десятью пальцами в засиявший штормовой синевой посох, зажмурил глаза и, что было мочушки, беззвучно завопил, повторяя снова и снова, странное раскатистое слово на забытом языке.

* * *

Капитан Гильдас опустил подзорную трубу и почтительно повернулся к застывшему на баке как родственник корабельной носовой фигуры эрлу Ривалу, чтобы доложить то, что брату покойной королевы Гвента было уже видно и невооруженным глазом.

— Славно мы успели, ваше сиятельство. С востока грозовой фронт накатывается. Но беспокоиться не стоит — когда он подойдет, мы уже будем в тихой безопасной бухте…

— Видел, не слепой, — рявкнул, как разозленный бульдог, эрл. — Еще что?

— Прямо по курсу Улад, — не дрогнув на грубость и бровью, продолжил рапорт капитан. — Ветер попутный. Будем в Бриггсте через двадцать-тридцать минут, ваше сиятельство.

На красной физиономии дядюшки, обожающего племянницу и ненавидящего качку, на несколько секунд отразилась гражданская война противоречивых эмоций — радоваться ли благополучному окончанию морского круиза, или печалиться скорому расставанию с Эссельте.

Победили родственные чувства.

— Ну, будем и будем… — хмуро процедил он и отправился в каюту — сообщить сие двусмысленное известие также страдающей в одиночестве от морской болезни и перспектив семейной жизни принцессе.

Едва протянул он руку к ручке двери, как та распахнулась, не дожидаясь его прикосновения, и на палубу выскочил красный как помидор придворный лекарь, сжимающий в объятиях, будто самое драгоценное сокровище мира, свой сундук со снадобьями.

— Ей лучше? — остановил его взглядом Ривал.

— Д-да… лучше… — коротко сверкнул сапфировым взором из-под полей шляпы медик, и почти вызывающе добавил: — Насколько это может быть в ее положении.

— В положении?!.. — глаза эрла вытаращились из орбит и сделали его похожим на переваренного рака.

— Да, — угрюмо кивнул лекарь. — Перспектива провести всю жизнь в заложниках у кровожадных дикарей еще ни для чьего здоровья благоприятной не была. Ваша светлость.

— А-а-а-а… — отлегло от сердца дядюшки. — Ну, так чего ты мне голову морочишь! Иди, собирай свои примочки — через двадцать минут Бриггст. И Кириану скажи. Архидруида я сам оповещу… Горничные у Эссельте?

— Нет, — сухо качнул головой знахарь.

— Ну, так ступай и разыщи их… бестолковые девчонки…

Молодой человек молча кивнул и, в последний раз метнув в него странный холодный взгляд, заторопился прочь.

Принцесса всё поняла с первого взгляда и, спешно отняв от заплаканных глаз, нервно спрятала в рукав кружевной платочек.

— Улад?..

— Да, деточка…

Теперь Ривал не выглядел рассерженным бульдогом — просто старой больной несчастной собакой.

— Ты готова?..

Эссельте кивнула.

— Ты… плакала?..

Голова принцессы опустилась на грудь и замерла.

— Девочка… бедная моя девочка… если бы я мог что-то сделать… чем-то помочь… Но стране нужен мир… и нужен король. Особенно теперь, когда Горвенол…

Дядя вдруг вспыхнул и прикусил язык.

— Когда мастер-лекарь думает, что Горвенол… может не выжить?.. — почти беззвучно прошептала принцесса.

— Да ерунда всё это, ерунда ходячая, деточка, забудь ты про это, забудь! — торопливо замахал руками и виновато затарахтел Ривал. — Он обязательно, обязательно поправится! Раны-то у него пустяковые! Вот мой брат, да будет земля ему пухом, когда в уладскую кампанию сорок лет назад его бросили на поле боя, приняв за мертвого…

Дверь каюты без стука распахнулась со стуком, и порог ее переступил слегка взлохмаченный и более чем слегка нетрезвый работник гвентской культуры.

— Эссе… — начал было он и осекся, приложив ладонь к губам. — А-а, ваша светлость… И вы здесь…

— Чего тебе тут надо? — оскалился эрл. — Опять нажрался?! Убирайся отсюда вон!!! Если через десять минут ты не будешь похож на человека, то дальнейший путь проделаешь вплавь! До Улада или Гвента — уже на твой выбор!

— Уже ухожу, уже иду… — скроил сконфуженную мину певец. — Только… я тут подарочек принес нашему ее высочеству… на свадьбу держал… но дай, думаю, сейчас подарю… для поднятия духа, так сказать…

— Подарочек? — презрительно хмыкнул Ривал. — Какой еще подарочек?

— Вот, пожалуйста…

Кириан полез за пазуху и вытащил на всеобщее обозрение круглую деревянную коробочку размером с ладонь, расписанную по бокам гербами провинций Гвента. Крышку ее украшал вздыбившийся единорог в обнимку с присевшим гиперпотамом — символ гвентской государственности.

— Шкатулка? — пренебрежительно скривился эрл. — И что в ней?

— То, о чем никто другой не подумал.

Самодовольно улыбаясь, бард сделал шаг к принцессе, открыл крышку и замер, наслаждаясь произведенным эффектом.

— Ч-что э-это?..

— Грязь?!..

— К-кириан, это и вправду г-грязь?..

— Грязь!.. — оскорблено фыркнул бард. — Грязь!!! Это, к вашему драгоценному сведению, вовсе никакая не грязь!!!

— А… что же это, Кириан?.. — недоуменно захлопала густо накрашенными клеевой сажей ресницами Эссельте.

— Горсть родной земли! — гордо провозгласил песнопевец. — С самогО гвентского побережья! Исконная-посконная! Чтобы помнила на чужби…

Страшный толчок потряс корабль, повергая всех людей на пол в одну изумленную кучу-малу.

Стены, пол, потолок каюты будто мигнули, пропадая на долю секунды из виду, снова вернулись на свои места, и вдруг корвет подскочил, словно подброшенный могучей рукой морского бога.

Из открытого иллюминатора, секунду назад изливавшего на кровать принцессы ласковые солнечные лучи, на одеяло выплеснулось несколько десятков литров ледяной воды.

Вместо солнца снаружи сверкнула молния.

Раскатился валунами по железной небесной крыше гром.

— Что это?.. — потрясенно выдохнул Кириан.

— Что за… — начал было Ривал.

И тут принцесса завизжала.

Потому что дверь каюты распахнулась, и в нее, подсвечиваемое неистовствующими вспышками одичавших молний, ввалилось нечто громадное и рогатое.

На одном плече у него лежало истекающее водой бревно.

На другом — такой же мокрый и бездыханный человек.

— Я Ивана тут оставлю, — не терпящим пререканий тоном пробасило вошедшее чудовище и заботливо уложило ношу с правого плеча на сырую как Белолукоморское болото кровать принцессы. — Он спит, не будите.

— Т-ты… т-ты… — рука эрла потянулась к левому боку — то ли к сердцу, то ли к отсутствующему мечу.

— М-морской… м-монсрт… морнст… мронст… — зазаикался Кириан, и карманная лира в его трясущихся руках панически затенькала струнами в такт.

— Олаф Хильдебрант, — любезно представился мронст… то есть, монстр, и при следующей вспышке молнии и впрямь превратился в огромного человека в рогатом шлеме со скатанным ковром на плече.

Ковер тут же последовал за тем, кого чудище морское Олаф Хильдебрант назвал Иваном, устроившись на свободном и пока относительно сухом ложе справа.

Серебряная волна пробежала по струнам маленькой лиры, и чудесным образом протрезвевший певец дрожащим голосом слабо простонал:

Нечистая сила! Рогатый громила В каюту принцессы вплеснулся с водой. О демон пучины! Какая причина Сподвигла тебя на поступок такой?..

И, не успел последний аккорд затихнуть, обитателей каюты словно прорвало.

— Откуда вы взялись на нашем корабле?

— Ты — уладский соглядатай?

— А почему… Айвен… не просыпается?..

— Что случилось с погодой?

— Наверное, его заколдовала злая ведьма?..

— Вы потерпели кораблекрушение?

— Прятались в трюме?

— Вас прислал король Муген?

— Может, его должна поцеловать прекрасная принцесса?..

— Нас не выбросит волнами на берег?

— Мы не пойдем ко дну?

— Ладно, пусть выбрасывает!..

— Это кого ты целовать собралась, вертихвостка?!

— Я про такое в романе читала, дядюшка!..

Обеспокоенные вопросы и бестолковые ответы сыпались на голову будто свалившегося с неба гостя с частотой свирепствующего за стенами каюты ливня.

— Я — отряг, — сообщил визитер с достоинством, подразумевающим, что заподозрить его в принадлежности к иной национальности было так же нелепо, как подумать, что посреди почти открытого моря их могло выбросить на какой-нибудь берег.

А потом развернулся и выбежал из каюты.

Потому что почти одновременно с его представлением до изумленных гвентян донесся истошный вопль капитана.

— Свистать всех наверх!!! Полундра!!! Убрать паруса, чтоб вас всех демоны морские жрали!!! Нам все мачты переломает!!!

Но не успели они осознать всю опасность создавшегося момента, как дверь снова распахнулась, и исполосованная колючими молниями грозовая тьма панически проорала голосом боцмана:

— Все, все на палубу!!! Рубим грот-мачту!!! Мы не успеваем убрать паруса!!! А с ними нас разломает как картонную коробку!!!

— Вперед, сикамбр!!! — взревел Ривал, ухватил за шкирку почти не сопротивляющегося и почти протрезвевшего Кириана, и отважно выскочил на палубу в объятья бури.

Дверь за ним захлопнулась — не столько силой мускульной, сколько стихийной — и Эссельте осталась одна в погруженной во мрак и мечущейся, как грешная душа в загробной жизни, каюте, в обществе тревожно постанывающего во сне незнакомца и медленно и безмолвно промокающего ее кровать ковра.

Держась одной рукой за стену и всё, что было к ней приколочено, и отчаянно балансируя второй, странно чувствуя себя нетрезвым канатоходцем над пропастью, она медленно добралась до занятого ковром ложа, но тут же была брошена сверху дико рванувшимся влево кораблем. Испуганно ойкнув, принцесса вскочила, лихорадочно ощупывая мгновенно намокший вамаяссьский шелк платья, но переживать по этому поводу ей было суждено недолго: новый бросок корабля швырнул ее на пол, накрыл сверху мокрым ковром и щедро осыпал всем содержимым полок, подставок и шкафчиков. Секундой позже рядом с ней грохнулось что-то большое и тяжелое.

Недовольно буркнув, оно перевернулось на другой бок и безмятежно захрапело дальше.

* * *

— …Нас несет на камни!!!

— Это остров!!!

— Нет, наверное, это Улад!!!

— Нас не могло…

— Остров, Улад, Гвент, Узамбар — какая к демонам морским разница… — прошептал капитан, стискивая до боли мокрое просоленное дерево рулевого колеса.

Но говори он громче, кричи или вопи во всё горло — всё одно из-за грохота бури и отчаянного скрипа жестоко испытываемого на прочность корабельного дерева услышать его смогли бы только морские демоны, через слово поминаемые беспомощно вцепившейся в полуобломанные куски корабельной архитектуры командой.

Увлекаемый ревущей бурей, корабль несся на рифы с неминуемостью катящегося под гору бочонка. Даже если бы Гильдасу удалось повернуть обреченное судно влево или вправо, это стало бы всего лишь выбором места их гибели, но не способа.

Вцепившись в перила мечущегося под ними, как обезумевший мустанг, мостика, маленький отряд пытался высмотреть за стеной взбесившихся валов хоть малую лазейку, сквозь которую они бы могли надеяться проскочить, или быть пронесенными ураганом, но тщетно.

Черные скалы, покрытые мутной пеной разрывающихся о них волн, огораживали маячившую невдалеке спасительную землю как неуклюжий и неказистый, но очень эффективный частокол.

— Агафон, сделай что-нибудь!!! — не выдержала первой Сенька.

— Что?!.. — прокричал тот в ответ и едва не захлебнулся ошметками брошенной ему в лицо наскочившей волной пены.

— Что-нибудь!!! — проорала, еле слышная сквозь громыхание грозы, царевна. — Ты же маг!!!

— Нет, я имею в виду, что ты сказала?.. — выкрикнул чародей в ответ.

— Ты что, глухой?! Я тебе уже семь раз повторила…

— Нет, я хочу достоверно убедиться, что вы от меня хотите именно этого, и что на этот раз после того, как мое заклинание сработает, жалоб на меня не будет!

— Не будет, не будет!!! — яростно завопила царевна (Не исключая возможности, что их не будет по причине полного отсутствия жалобщиков). — Колдуй, кабуча ты сабрумайская!!!..

— Давай, волхв. Сотвори чудо. Хуже всё равно некуда, — не без труда перекрывая рев ветра и грохот шторма, скорбно поддержал ее отряг из-под съехавшего на брови шлема.

Чародей припечатал оскорбленным взором не дрогнувшего конунга, высокомерно выпятил нижнюю губу и закрыл глаза. Через пару секунд, напряженно прилепившись лбом к своему символу высшего магического отличия, он уже горячо шептал что-то скороговоркой, словно убеждая его в чем-то.

Посох мигнул синевой несколько раз в ответ, потом засветился ровно и сильно, и друзья торопливо отвернулись, чтобы нарастающая сила сияния не слепила привыкшие к грозовой полутьме глаза.

— Что это?.. — боязливо воскликнул матрос на палубе, оборачиваясь с риском быть смытым за борт и тыкая пальцем в сторону необычайного светового явления на мостике.

— Где?..

— Что?..

— Как?..

— Волшебство!!!.. — зачаровано выдохнул боцман, с изумлением наблюдая, как быстро и необъяснимо из палки патлатого носатого парня, свалившегося на них с неба, вырастает и раздувается полупрозрачный шар.

— Демоны морские!!!..

— Мы что, полетим на этом пузыре в Улад?.. — открыл рот, позабыв про штурвал Гильдас.

Погруженный в сотворение чуда Агафон не удостоил его ответа.

Вот шар размером всего с арбуз… с валун… с большой валун… с очень большой валун… с очень большой валун, способный занять весь мостик… полкорабля… весь корабль…

Молочно-голубая сфера прошла незаметно сквозь тела людей и коснулась воды.

И там, где она соприкасалась с бушующим, ревущим, встающим на дыбы морем, оно утихало, будто засыпая, и на глазах у пораженных зрителей неистовствующие волны в одно мгновение превращались в мирную дремотную рябь.

Десять метров спокойной воды… пятнадцать… двадцать… тридцать… сорок… сто… сто сорок… двести…

Спасительный колпак уперся в прибрежную линию, пару минут назад еще раздираемую исступленно яростным прибоем, а теперь больше напоминающую берег дворцового прудика, и замер.

— Чтоб меня демоны морские жрали!.. — восхищенно ахнул Фраган, выпустил канат из рук, спохватился мигом, вцепился в него снова, но тут же рассмеялся, отшвырнул его подальше, и радостно захлопал себя руками по мокрым, обтянутым рваной парусиной штанов ляжкам. — Штиль!.. Под нами теперь штиль!!! На сотни метров вокруг!!! Братушки!!!..

И команда, уже приготовившаяся к скорой и ужасной гибели, словно услышав приказ, взорвалась приветственными криками, показывая наперебой бессильно ломящемуся в стену безопасности урагану неприличные жесты.

— Уррааааа!!!

— К демонам шторм!!!

— К водяным бурю!!!

— Даёшь штиль!!!

— Даёшь друида!!!

— Качай друида!!!

— Качай!!!..

Побросав все, за что держались, моряки радостно вопящей толпой кинулись на мостик.

В это время корабль по инерции пронесся еще несколько метров вперед, и со скрежетом остановился.

— Не знала, что на гвентских каравеллах есть тормоза… — пораженно захлопала очами еле устоявшая на ногах Серафима.

Попадавшая на просоленные зады команда побледнела.

— Какой еще тормоз?! — отчаянно взвыл Гильдас. — Мы на риф наскочили!!!..

— Риф?!.. Но откуда?.. Основная гряда от нас метрах в сорока еще!.. — растерянно вытянул шею Ривал.

— Основная — да. А это — авангард, — кисло предположила царевна.

— Скорее, засада, — страдальчески скривился конунг от одной мысли о нелепой потере такого замечательного судна.

— Мы погибнем?.. — жалобно вытянулось лицо Агафона. — Столько изумительных нечеловеческих усилий — и всё галеону под руль?..

— Нечего расстраиваться, ваше премудрие! — утешительно просиял капитан, для которого после бури среди ясного неба и внезапно посаженного за забор шторма-убийцы не было больше ничего ни страшного, ни удивительного. — Сейчас мы спустим шлюпки, и все переберемся на берег! У нас же штиль!

— И ты даже не попытаешься заделать пробоину в королевском флагмане?! — побагровел от праведного возмущения эрл.

— С куском морского дна в трюме? — поглядел на него как на полоумного капитан, и звучно закричал в сложенные рупором ладони:

— Мы тонем!!! Без паники!!! Спустить шлюпки на воду!!! Перевозим ее высочество принцессу со свитой в первую очередь!!! Не торопитесь, собирайте всё!!! У нас много времени!!!

— Минут десять, — как бы между прочим добавил Агафон и плавно, но набирая скорость с каждым шагом двинулся к трапу, ведущему на палубу.

— Как — десять?..

Движение на корабле замерло.

— Как это десять?!.. — подскочил Ривал.

— Девять… — на бегу к двум последним не прибранным морем шлюпкам сообщил Агафон.

— А дальше что?.. — потерянно опустил руки Гильдас.

— Восемь, — для особо преуспевших в арифметике любезно подсказал Олаф, обогнул чародея и помчался к каюте, в которой они оставили Ивана и Масдая.

Сенька за ним.

Эрл охнул, метнулся следом, остановился, рванул к шлюпке, снова встал, и снова кинулся к шлюпке, и опять к каюте…

— Ты же волшебник!.. — страдальчески выкрикнул в бледную, слегка перекошенную физиономию их десятиминутного спасителя рябой матрос с юта. — Останови бурю насовсем!

— Я — боевой маг, а не водофил, — с таким видом, как будто сей факт объяснял все неясности Белого Света, студиозус проворно заскочил в шлюпку у левого борта и занял место на носу. — Когда отплываем?

Люк в палубе у мостика откинулся и, визжа, ахая и расталкивая друг друга, из каюты на нижней палубе стайкой Серых Шеек выпорхнули горничные принцессы с нехитрыми пожитками в дорожных сумках.

— Быстрее, уточки, быстрее, — торопил и подталкивал их снизу седой бородатый матрос. — Машите крылышками, пока бурю обратно не включили.

— Куда, куда, куда, куда?.. — растерянно заметались между двумя шлюпками перепуганные до полусмерти служанки.

— Тут места много, — ткнул в незанятую пока шестивесельную шлюпку старый моряк, и дрожащие от пережитого ужаса девушки неуклюже принялись карабкаться через дощатый борт.

— Фраган, помоги мне! — махнул рукой седой и ухватился за рукоятку лебедки. — Приспустим эту, потом левую!

— Погоди! Сейчас принцессу приведут! — мотнул замотанной в синий платок головой боцман.

— Спускайте шлюпку до уровня борта, принцессу так затолкаем!!! — раздраженно рявкнул с мостика Гильдас. — Время идет!!!

— Делай, как капитан сказал, Фраган! — сердито крикнул седой, и нервно озирающийся по сторонам боцман ухватился за рукоятку второй лебедки.

— Раз-два, пошли!.. — скомандовал, сбегая на палубу, Гильдас.

Лебедка заскрипела, и ее визг словно стал командой «свистать всех наверх»: дверь королевских покоев распахнулась, синхронно откинулся второй люк, ведущий на среднюю палубу, и почти одновременно на свежий воздух стали выбираться Огрин, Кириан, придворный знахарь и представители королевской фамилии, подпираемые сзади антиргаурдаковской коалицией.

— Куда бежим? Куда плывем? Куда сидим? — заметался между бортами бард, больше похожий сейчас на магазин музыкальных инструментов в эвакуации.

— Хоть куда садись! — раздраженно отмахнулся от одуревшего со страха трубадура эрл, освобождая дорогу принцессе, и Кириан, разрешившись от бремени принятия решения, взял на абордаж лодку, уже занятую Агафоном.

— За магом — как за каменной стеной… — бормотал он под нос, торопливо перекидывая через бортик свой капризно звеняще-бренчащий багаж. — Как раз, то, что нам надо над морской пучиной…

Сама собой переползшая на колени ему лютня невзначай зазвенела, бледные губы зашевелились в такт, пальцы тронули струны, и ода Агафонику Великому была уж тут как тут:

Когда корабль несло на рифы, Казалось нам — ко дну пойдем, Явился маг, словно из мифа, И защитил нас пузырем. Так улыбнулась нам фортуна, Так превратились мифы в быль. И здесь у нас в центре тайфуна Великий маг и полный штиль…

— Гребцы — на правую шлюпку на весла!!! — чуждый волшебному миру искусства, гаркнул Гильдас, и шестеро матросов резво скакнули в зависшую в нескольких метрах над впавшими в ступор волнами лодку.

— Эссельте, деточка, туда, скорей туда, — Огрин торопливо потянул за руку замешкавшуюся в дверях испуганно-бледную принцессу к полуспущенной шлюпке, и тут случилось непредсказуемое.

Агафон приосанился, принял героическую позу вершителя судеб человеческих в изгнании, многозначительно-томно оперся на посох, и послал потерянной и дрожащей принцессе сногсшибательный взгляд.

Та ойкнула и покачнулась.

— Не бойся, Эссельте! — с видом покорителя всех гаурдаков вместе взятых, дарующего прекрасной даме Белый Свет и шестивесельную шлюпку в придачу, взмахнул рукой студиозус. — Этот купол — потрясающе прочный, по-другому у меня получиться не могло! Но если тебе всё-таки страшно, то я могу увеличить покрываемую им площадь в полтора… нет, в два раза! Чтобы он доставал до тех скал на пляже! Гляди!

Не прекращая глупо ухмыляться от уха до уха, Агафон воздел к небу посох и протяжно выкрикнул несколько странных слов.

Эрл встревожился.

— Зачем это ты…

Но договорить ему не пришлось.

С последним звуком, вылетевшим изо рта специалиста по волшебным наукам, вибрирующий от натиска обезумевшей бури кокон спокойствия внезапно разорвался, как шарик, приземлившийся на кактусовую рощу, и огромная волна с накопившимся за несколько минут бездействия исступлением обрушилась на правый борт, подобно сокрушительному кулаку обезумевшего морского гиганта. Не успели люди и глазом моргнуть, как шлюпку с горничными и гребцами сорвало с крюков лебедки, будто осенний лист. Еще секунда — и лодка, разбрасывая доски, весла, матросов и пассажиров, с печальным треском приземлилась на песчаном берегу острова.

Каравелла не была так удачлива.

Удар неистового вала снял ее с рифа, словно невесомую пушинку, и отшвырнул не в безопасность берега, а в беснующуюся толчею волн.

Подхваченный радостно и хищно одной, другой, третьей, четвертой истерзанный корабль уже не сопротивлялся. Быстро теряя остатки снастей и плавучесть, он жалко метался по кипящему пеной и встающей на дыбы взбесившейся водой бескрайнему пространству, уносясь от берега, едва не ставшего его спасением, всё дальше и дальше…

Чьи-то сильные руки выдернули застывших от ужаса чародея и музыканта из шлюпки, протащили по скользким, буйно уходящим из-под ног доскам, и с захлестнувшей палубу волной они влились по ступенькам трапа через оставленный открытым люк прямо на нижнюю палубу.

Волшебник приземлился головой вниз.

Мгновение спустя сверху его приложил арфой и собственной грузной персоной Кириан.

Импровизированная куча-мала была припечатана к палубе их спасителем — Олафом.

Отплевываясь и хватая спертый воздух сипящими ртами (Причем агафонов сипел: «К-кабуча!.. Идиот!.. Болван!.. Дебил!.. Склеротичный кретин!.. Толщина, а, следовательно, эффективность защитного поля обратно пропорциональна общей защищаемой площади!.. Кабуча габата апача дрендец!!!..»), несостоявшиеся утопающие едва успели осознать, что произошло и возблагодарить высшие силы, как кто-то снова ухватил их за шкирки и рванул, бесцеремонно проталкивая в следующий люк.

— Быстрее!!! Все на помпы!!! У нас пробоина!!! Мы тонем!!! — истошно проорал незнакомый голос.

— Т-тонем?.. — панически хлюпнул остатками забортной воды трубадур и мягко погрузился в обморок.

— Т-тонем?! — подскочил, хватаясь за матроса в серой рубахе одной рукой, Агафон.

В другой он крепко-накрепко сжимал пульсирующий цветом морской волны посох.

На лбу его медленно вспухала шишка.

В глазах, всё еще слегка расфокусированных и изумленных, медленно гасли искры жесткой посадки и разгорались шальные зарницы великих дел.

— Т-тогда мой длолг… длог… длогл… как просисисифинального… просифисионального… фесинального… мага… спасти вас! — озарилось светом грядущих побед его лицо. — Я как раз з-знаю… одно подходящее… з-злаклинание…

— Нет!!! — вырвалось сразу из нескольких глоток.

— Не нужно благородностей! — едва не теряя равновесие, мотнул он головой и щедро оросил окружающих спреем холодной воды, сорвавшимся с волос. — Я бескорытен! Где ваша прибоина? Несите ее сюда!

— Не надо, не надо нас спасть, всё и так очень плохо, — попытался успокоить его матрос в синем платке, но его премудрие, почуявшее новое поле применения своих магических возможностей, было уже не остановить, как девятый в девятой степени вал.

Оттолкнув доброго моряка, он откачнулся по всем законам физики в другую сторону, срикошетил о кривозубого матроса, выпрямился, был отброшен качкой назад, отскочил от Олафа и, нацелившись на лету на уходящие круто вниз ступеньки, с криком «Спасайтесь, я иду!» бросился кувырком на борьбу с прибоиной.

Если бы не чья-то широкая мускулистая спина, приземление вдохновенного кудесника было бы гораздо более холодным и мокрым.

— К-кабуча!.. — выругался Агафон, и ловко вскочил на ноги — по колено в забортной воде.

Комментарии капитана, вынырнувшего парой секунд позже из ледяной грязной мути, литературному описанию не поддавались.

— Давай, шевелись! — гаркнул сверху матрос в серой рубахе, раздраженно отпихнул в сторону застывшего потерянно у подножия трапа чародея, снова невзначай роняя его на капитана. — Помпы под баком!

— Под баком, под кастрюлей, под сковородкой — ты не умничай, ты пальцем покажи! — возмущенно выпрямился Агафон, истекая теперь водопадами незваного балласта не хуже кипящего от злости Гильдаса.

— Это ТАМ!!! — прорычал капитан, и могучим тычком отправил едва не споткнувшегося о собственный посох волшебника налево. — Где все матросы!!!

При свете нескольких водонепроницаемых ламп из зеленоватого морского стекла единственное, что смог разглядеть чародей, были копошащиеся в почти полной тьме промеж плавающих ящиков и корзин мокрые фигуры (Которые, если дотошно отнестись к вопросу, могли бы вполне оказаться как упомянутыми матросами, откачивающими воду из трюма, так и не менее часто вспоминаемыми морскими демонами, воду в трюм нагоняющими).

— Никаких условий для эффективного труда… — угрюмо буркнул маг, хлюпнул посохом о скрытое под слоем воды и попавшейся в недобрый час коробкой с шантоньскими хрустальными статуэтками днище, и тусклые корабельные лампы вспыхнули ослепительным белым светом.

Застигнутые врасплох матросы выпустили из рук рукоятки насосов, капитан схватился за сердце и осел на самую нижнюю ступеньку трапа, моряк в серой рубахе вскинул ладони к глазам, ступил мимо лестницы, и со звучным плюхом загремел в воду.

Единственным, кто оценил по достоинству перемену уровня освещенности, стал Олаф.

— Вот так-то луч… — начал было он одобрительно с верхней части трапа, как вдруг все светильники разом взорвались со звонким грохотом, осыпая замершую внизу команду стеклянной пылью, будто исчерпав за минуту весь положенный им запас прочности.

— Кабуча габата апача дрендец!..

— АГАФОН!!!!!

— Серафима, я сейчас, я что-нибудь придумаю!..

— Не надо что-нибудь!!! Свет включи!!!

— А, ну да!..

Маг снова выругался — замысловато и кучеряво, выкрикнул нужное заклинание, и над головами растерянно бултыхающихся в угрожающе прибывающей воде гвентян засветился желтый шар размером с большой арбуз.

— Снова этот драный колдун!!! — скрывая лихорадочный испуг, прорычал кто-то из-за обрушенной россыпи ящиков.

— Всегда пожалуйста, — кисло скривился маг. — Вы были очень любезны. Обращайтесь еще.

— Помпы там, волхв.

Чародей почувствовал, как его потянули за рукав.

— Что? — возмущенно вытаращил он глаза на Олафа. — Помпа? При чем тут помпа? Вы что все думаете, что я пришел сюда руками из пустого в порожнее переливать?

— А чем? — тупо уставилась на него Серафима.

— Я — маг! И известно ли вам, что достаточно всего одного верного, правильно наложенного заклинания, чтобы вся команда через минуту пошла отдыхать и пить чай!

— Тогда спасенья точно нет, — обреченно изрек приведенный доброхотами в чувства Кириан сверху, из зева люка и минорно забормотал речитативом, словно читал отходную:

Этот маг с большою помпой Посадил корабль на мель. А теперь работать помпой Не желает он. Отсель Нам не выбраться вовеки, Здесь мы кончим жизни путь. А закроет наши веки Маг великий как-нибудь…

— И да умолкнут маловерные! — сурово отмахнулся от белого как молоко барда волшебник.

И, немного помолчав, добавил:

— Кто-нибудь может сказать, больше тут трехсот литров, или как?

— Триста литров?! — горестно возопил капитан. — Триста литров?!.. Да если бы здесь было триста литров, мы бы пили в каютах чай и без тебя! Триста!.. Да у нас тут скоро половина пролива окажется!!!

— Н-ну, не вижу предмета для волнения… — не особо убедительно пробормотал чародей, пропустил мимо себя новых операторов помпы — Сеньку, Олафа, Кириана и Гильдаса, присел на ступеньки трапа, чтобы не быть сброшенным сумасшедшей болтанкой в прибывающую воду, кишащую грузом, матросами и заблудившимися рыбами — и проворно полез в рукав.

— Это ничего… могло быть и хуже… значительно хуже… — успокоительно приговаривал он, дрожащей рукой разглаживая мятый пергамент на мокрой коленке.

— Как?.. — нервно замер на пути к астматически хрипящим и захлебывающимся в почти полном мраке насосам и с замиранием сердца выдавил музыкант.

Агафон оторвался от пляшущих вместе со швыряемым бурей кораблем неровных строчек шпаргалки, и поднял на любопытного миннезингера слегка расфокусированный взгляд.

— Пока не знаю. Но скоро выясним.

Юный волшебник был из породы тех людей, что твердо выполняют свои обещания (Если раньше не забывают о них. Но забывал свои посулы Агафон естественным путем, без задней мысли, и посему искренне считал себя человеком обязательным и верным слову). Поэтому далее события развивались феерично и по нарастающей.

Для начала главный специалист по волшебным наукам превратил всю воду в кефир.

Потом в кисель.

Затем в самогон.

Матросы вдохнули пары и заметно повеселели.

Некоторые попытались утопиться.

Если бы их безответственные собратья не отпили половину, им бы это даже удалось.

Помпы были позабыты и оставлены — но ненадолго: прибывающая сквозь пробоину вода быстро разбавила напиток неразборчивых богов до консистенции и вкуса просто вонючей мутной соленой жижи, и матросы, бормоча проклятья, снова бросились за работу.

После этого в хмельную от сивушных паров и одному ему понятных успехов голову чародея пришла на удивление разумная мысль, что бороться надо не с последствиями, а с причиной.

Размышления об осушении моря или, на худой конец, пролива, были скоро оставлены как не имеющие под собой научной почвы и экологически вредные.

Идея про перенесение каравеллы в какое-нибудь другое место, посуше и менее ветреное, тоже не прошла фейс-контроль как неблагонадежная: заряд посоха после первой телепортации убавился вчетверо, а не долететь и очутиться где-нибудь на рифах в зоне выведенного из себя штормом прибоя не рискнул даже вдохновенный волхв.

Попытка убрать воду из трюма окончилась быстро и бесславно: сначала вся вонючая жижа собралась в огромный шар, полный груза и корабельных крыс, посреди трюма. Потом перекатилась к корме. После — в нос. Затем прилипла к потолку, но ненадолго: через несколько секунд со смачным чавком отделилась она от перекрытия между палубами, прихватив на память несколько досок, и от души накрыла собой всех, включая неистово фонтанирующего магическими ругательствами Агафона.

Извлекши себя из-под кучи мусора, бывшего еще недавно вамаяссьским чайным сервизом на триста тридцать персон, волшебник задумался не на шутку. Но думай-не думай, а в природе оставалось всего одно-единственное последнее решение, самое очевидное, и посему самое скучное и оставляемое обуянным полетом творческого гения студентом на потом.

Заделать пробоину.

Поплевав на ладони, маг сжал покрепче посох, зажмурился и прошептал четко и ясно только что прочитанное с выручательного пергамента заклинание.

Всеобщий вздох изумления стал подтверждением того, что магия сработала.

Торжествующе ухмыльнувшись, специалист по волшебным наукам разлепил глаза и вдруг почувствовал, что нижняя палуба уходит у него из-под ног.

А, заодно, и у всех остальных.

— КАКОЙ ИДИОТ!!!!!!!!.. — проревел ему в ухо кто-то взбешенный голосом эрла, пролетая вверх тормашками мимо.

Естественно, Агафон не принял сии обидные слова на свой счет, и даже задумался ненадолго, нет ли среди его знакомых этого идиота, и если есть, то стОит ли ему при встрече сообщать, что про него думают люди… Но всё же отчего-то почуял неладное.

Посланный в сторону пробоины… вернее, того места, где он в последний раз видел пробоину, светящийся шар показал ошарашенному волшебнику фрагмент потолка, медленно смещающийся вниз.

А в том районе, где у всех нормальных кораблей, по его представлению, должно было быть дно, вольготно расположился злосчастный левый борт с пробоиной.

Заделанной.

Кирпичом.

В шесть слоев.

— К-кабуча!!!!! — было единственным, что смог проорать чародей, прежде чем на язык прыгнуло нужное «абра-кадабра-гейт!!!!» и, к потрясению самого чародея, тут же сработало.

Кирпич пропал, каравелла рывком, сбивающим всех и вся в кучу-малу, приняла вертикальное положение и с облегчением принялась тонуть дальше естественным манером.

Но Агафон никогда не искал легких путей.

Следующее заклинание заставило матросов, остервенело пытающихся заложить дыру в борту мешками с песком, отшатнуться: бурлящий ледяной водопад в оскалившемся рваными краями проеме мгновенно пропал, а вместо этого на них глянуло бездонным черным оком не менее холодное звездное небо.

Чиркнули по глазам и тут же пропали несколько шустрых комет.

Грузно проплыла мимо пузатая планета с комплектом хула-хупов вокруг талии.

Показала изогнутые гармошкой крылья нелепая громоздкая конструкция из белого железа, похожая на полотенцесушилку.

В ее круглых, похожих на морские, окошках замелькали ошалелые человеческие лица, сплошь вытаращенные глаза и разинутые рты.

Через верхний край заглянул, строя глазки, кто-то зеленый с головой, подозрительно смахивающей на недоевший удобрений огурец.

— Земля в иллюминаторе… — задумчиво пробормотал боцман.

Оттолкнувшись, он приподнялся на полметра над быстро покрывающейся тонкой корочкой льда водой и завороженно поплыл в коварно манящую бескрайнюю чернильную даль.

— Прекрати это!!! — нарушил всеобщую зачарованную тишину истошным ором капитан, хватая за ногу нахально дезертирующего Фрагана. — Немедленно!!!

«Абра-кадабра-гейт» было выпалено еще быстрее, чем в прошлый раз.

Звезды пропали, огуречноголовый исчез, а вода, словно обрадовавшись, что необъяснимо пропавшая ее жертва нашлась вновь, хлынула из зияющей дыры с удвоенной силой.

— Качайте, качайте!!! — взревел Олаф и первый кинулся к остановившимся и обезлюдевшим было насосам.

— Вахтенные к помпам, крабьи дети!!! Утоплю!!! — неистово поддержал его боцман. — Подвахтенные — заделывать дыру!!!

— К-кабуча… — прошипел маг, исступленно мечась диким взглядом по косым потекшим строчкам промокшей насквозь шпаргалки. — К-кабуча габата апача дрендец… Идиотизм… всего-то и надо… что заделать дыру, заделать дыру, заделать дыру… не то, не то, не то… Заделать дыру… Синоним… замуровать… заложить… заколотить… законопатить… замазать… не то, не то, не то… Зарастить!!!

— Отойдите все!!! — сипло прохрипел Агафон, не слишком рассчитывая, что будет услышан, но условный рефлекс и естественный отбор — великие учителя.

Команда рванула бы пешком прочь по дну морскому не по крику — по простому шепоту поймавшего кураж труженика оккульта.

Крик же — даже такой — подействовал на нее как на более продвинутых собратьев — вой сирены воздушной тревоги.

В считанные доли секунды пространство вокруг методично изрыгающей ледяную морскую воду пробоины очистилось в радиусе десяти метров.

Не спуская глаз с выисканного заклинания, волшебник сжал в правой руке посох и принялся водить левой по воздуху, в меру постепенно иссякающих сил, лишь слегка компенсируемых артистическими возможностями, изображая накарябанные на шпаргалке пассы.

Воздух вокруг дыры сгустился, замерцал, запульсировал, словно живой…

И тут люди ахнули.

Вокруг пробоины доски медленно стали превращаться в нечто склизкое, черное, тошнотворно блестящее в мерцающем свете волшебного огня кокетливыми розовыми искорками на фоне выпученных злобных лиловых очей.

И, как края раны, дыра в корабельном боку стала неспешно затягиваться прямо на глазах.

Если не считать вынырнувших вдруг из-под толщи набравшейся воды черных и блестящих как смоль щупальцев, дерзко ухвативших капитана за руку, и потрясающего, душувынимающего, мозгоразжижающего и желудконаизнанкувыворачивающего смрада, возникшего из ниоткуда, победа мирной магии была бы полной.

— Щас исправлю, щас исправлю, щас уберу… — скороговоркой затараторил чародей, но капитан не стал его дожидаться.

Он тонко взвизгнул, икнул и упал в обморок.

Щупальца стыдливо отдернулись и смущенно поползли к Серафиме.

Другая пара — с тяжелыми клешнями на концах — высунулась из-за груды мешков и тихой сапой стала подкрадываться к боцману.

Третья — с присосками размером с суповые тарелки — к группке замерших от ужаса у захлебнувшейся помпы матросов…

* * *

Забившись в угол кровати, неутомимо описывающей в пространстве замысловатые конволюции вместе с каравеллой, Эссельте поджала под себя ноги, обняла худенькие замерзшие плечики руками, бессильно опустила голову на грудь и замерла, с тоскливым напряжением прислушиваясь к то и дело поднимающейся к горлу тошноте.

За круглым морским окошком с таким же округлым, но упорно незапоминающимся заморским названием, буйствовали стихии, сверкали молнии, освещая кинжальными вспышками затянутое черными тучами небо, хищно вставали на дыбы и сшибались не на жизнь, а на смерть кроткие еще полчаса назад волны, готовые сейчас проглотить друг друга, и их раненное суденышко на закуску.

Под потолком в такт шторму — а, вернее, в полное его отсутствие — болтался тусклый желтый фонарь.

На соседней кровати безмятежно почивал зачарованный незнакомец в одежде северного варвара.

Если бы не он, в королевской каюте флагмана было бы совсем жутко и одиноко, и слезы давно бы уже лились водопадом, по сравнению с которым разыгравшаяся за окном буря была бы простым ручейком в пустыне.

С таинственным же Айвеном было не одиноко, и не жутко, а просто страшно, а плакать, хоть и хотелось отчаянно, но было никак, ни в коем случае нельзя: а вдруг он очнется, поглядит на меня, а у меня глаза красные, нос опухший, и вид такой, что демоны морские с перепугу разбегутся…

Под очередным ударом валов «Морская дева» накренилась, болезненно скрипя всеми шпангоутами и переборками, принцесса побледнела, и судорожно ухватилась за стойку балдахина.

Дверь в каюту распахнулась, резко ударившись о стену.

Девушка ойкнула испуганно, решив, что ветер сорвал ее с петель, но страх ее оказался преждевременным.

В дверном проеме, подсвеченная на миг вспышкой молнии, вырисовалась высокая фигура с развевающимися мокрыми черными волосами.

— Ваше высочество? Можно войти? Это я, ваш лекарь.

Дверь захлопнулась так же быстро, как и открылась, и вошедший нерешительно остановился у порога вне крошечного облака света, испускаемого умирающей лампой.

— Друстан?!.. — всхлипнула от радости принцесса, попыталась вскочить на ноги, но тут же была походя отброшена назад новой волной.

— Вы одна?..

— Друстан, я одна, совсем одна, если не считать отряга Айвена…

— Он проснулся? — моментально насторожился вошедший.

— Нет, милый, он спит, спит, будто летним днем на лугу под кленом, а не в этом ужасном, мокром, скачущем, как взбесившийся конь, корабле…

— Пусть спит, — суровее, чем хотелось, изрек юноша, в несколько шагов пересек каюту и опустился на колени перед королевским ложем.

— Друстан… — принцесса положила тонкие ручки ему на плечи и умоляюще заглянула в синие, как море, глаза. — Скажи мне… только правду. Ты был в трюме? Мы не утонем?.. Мне страшно…

— Нет, мы не утонем, — успокаивающе накрыл холодные дрожащие пальцы Эссельте лекарь. — Волшебник, свалившийся с неба, обещал наложить какое-нибудь заклятье, а когда он закончит, останется только откачать воду помпами, и мы все будем в безопасности… Если, конечно, ему не придет в голову улучшить свою работу. Тогда нас уже ничто не спасет.

Принцесса на мгновение позабыла свои боязни и слабо улыбнулась.

— Не будь к нему таким строгим… Сами небеса послали его нам в такой час. И он настоящий маг, без всяких сомнений, не как старый Огрин или его помощники.

Друстан пропустил мимо ушей похвалу горе-чародею, и, оглянувшись через плечо — не разделил ли кто-нибудь невзначай их компанию — торопливо прошептал:

— Эссельте. Капитан Гильдас говорил, что шторм через несколько часов должен ослабеть, и вскоре закончиться.

— Слава богам!.. — засветилась от радости принцесса, но тут же ойкнула и приложила ручку ко рту. — А что потом?..

— Потом они лягут в дрейф — до ближайшей земли. Поставят мачту. И направятся дальше. В Улад.

Озарившееся было на краткий миг светом радости лицо дочери плененного короля Гвента застыло в гримаске боли и отчаяния.

— Лучше бы мы утонули, — бесцветно прошептала она, медленно опуская наполнившиеся слезами очи долу. — Лучше бы я утонула…

— Милая, нет, ты не должна так говорить!!!

— Друстан… Друстан…

Принцесса, не договорив, уткнулась лицом в сомкнутые ладони и зарыдала.

— Эссельте, послушай меня, у меня есть план! — лекарь горячо ухватил за тонкие, украшенные ажурными золотыми браслетами запястья возлюбленную и, не дожидаясь ответа, торопливо заговорил, глотая слова и сбиваясь:

— Это добрые боги дали нам еще один, последний шанс, любовь моя! Потому что я молил их об этом дни и ночи, дни и ночи!!!.. И они услышали меня!.. Эссельте, бесценная моя, мужайся… Когда кончится шторм… наступит ночь… мы украдем шлюпку… и уплывем… до ближайшего острова… пока все спят… никто не будет знать, где искать нас!.. Мы станем жить в лесу, питаться кореньями и ягодами, пока нас не подберет какой-нибудь корабль… купец… мы скажем, что наше судно утонуло… назовемся новыми именами… уплываем куда угодно — Белый Свет велик!.. Мы начнем новую жизнь там, где нас никто и никогда не отыщет! Я открою аптеку, или стану ходить по домам, лечить людей… и всё будет замечательно, только ты и я, я и ты, и больше никого!.. Я хороший лекарь, так все говорят, и мой учитель тоже! Я буду много зарабатывать, у нас будет свой дом, и выезд, и слуги, и ты не узнаешь нужды ни в чем! А Улад и Морхольт забудутся, как страшный сон!.. И ничто не разлучит нас, Эссельте, ничто, ты слышишь меня, я клянусь! Никогда!!!.. Ну, что ты скажешь?..

— Друстан, Друстан…

Влюбленный еще не закончил речь, а принцесса уже качала головой, словно стоя над могилой и будучи не в силах поверить в необратимость произошедшего.

Над своей могилой.

— Друстан… милый мой… любимый… ненаглядный… драгоценный… ты самый лучший… самый добрый… самый заботливый… — голосом, срывающимся от слез, зашептала она, лихорадочно гладя холодными тонкими пальцами слипшиеся от соли спутанные локоны любимого.

— Ты согласна?! — задохнулся от счастья юноша.

Принцесса застыла, и короткое, фатальное слово прозвенело с неотвратимостью падающего ножа гильотины.

— Нет.

— Но…

— Нет, Друстан, нет, пожалуйста, нет… я не могу… не спрашивай… не убеждай… не уговаривай… я не стану… не буду…

— Ты разлюбила меня?.. — вспыхнул внезапной и несправедливой обидой юноша.

— Нет, Друстан, нет!!! Ни за что на свете!!! Скорее земля с небом поменяются местами, чем ты покинешь мое бедное сердце!

— Но тогда ты должна…

— Нет… Нет, Друстан… Я не могу…

— Но почему, Эссельте, почему?!

Холодные чуткие пальцы мягко прикрыли его обветренные губы.

— Ты правильно сказал… Я должна.

— Что ты должна?! Кому?! — возмущенно ухватил и сжал он в своей руке трепещущую ручку любимой.

— Своему брату… Отцу… Народу…

— Чушь!!! А если бы ты сегодня потонула, мы все бы потонули, что бы тогда все они стали без тебя делать? Что бы случилось? Да ничего!!!

— Но я жива. Прости меня за это…

— Эссельте, боги, Эссельте, любимая моя, что ты говоришь!..

— Нет, это я виновата перед тобой… Я дала тебе надежду… но я думала… если бы не этот проклятый богами и людьми рейд… я могла бы уговорить отца, чтобы он позволил… и он разрешил бы… он любит меня… но теперь…

Голос принцессы, и без того негромкий, оборвался тонким всхлипом.

— Теперь всё кончено для нас… Прости меня, милый мой… прости… прости… это моя вина… Если я не появлюсь в Уладе, они убьют отца…

— Они не посмеют!!!

— Король Муген и королева Майренн не посмели бы… но Морхольт… это чудище… Отец в его власти! А первый рыцарь уладской короны сам себе закон… никто ему не указ… даже король… и если он что-то решил — то ничто не остановит его на этом свете…

— Тем более!!! Вот видишь!!! Видишь!!! Из-за пустого чувства долга на что ты обрекаешь себя!!!

— Может, он не такой уж и злой… — словно пытаясь убедить не столько безутешного влюбленного, сколько себя, безжизненно, словно во сне, заговорила Эссельте. — Говорят, во время нашего рейда… давно… у него погибла семья… и поэтому… Может, если бы мы с покойной моей матушкой и Горвенолом сгинули бы в огне уладского рейда, и король Муген или Морхольт попался бы потом в руки моему отцу… Откровенно говоря, если бы он попался, и отец отпустил бы его на все четыре стороны, не знаю, как Горвенол, но я бы обиделась…

— Эссельте, о чем ты говоришь!!! При чем тут наш король! Морхольт — злобное тупое чудовище, не способное на человеческие чувства!!! Ты угаснешь в его гнусном мерзком замке, как лучинка на ветру!!!

— Я знаю, любовь моя… я знаю… — почти беззвучно выдавила бледная, как саван, девушка. — Извини… эта качка сводит меня с ума… Я не соображаю, что говорю…

— Эссельте, родная, если ты боишься сделать этот шаг, то давай я похищу тебя! Сразу, как только стихнет шторм, я свяжу тебя, брошу в лодку, и мы уплывем, куда течение унесет нас! И виноват буду я, только я, ты не сможешь себя винить ни в чем и никогда!

Принцесса провела ладонью по наполнившимся слезами глазам, слабо улыбнулась, и нежно взяла осунувшееся лицо Друстана в свои белые, дрожащие руки.

— Если бы ты мог такое сделать, ты уже не был бы самим собой, мой дорогой, мой единственный, мой неповторимый целитель и поэт… Тебе не идет быть героем… и я не смогла бы полюбить героя. Они вечно носятся по Белому Свету, совершая подвиги где-то далеко, когда нужны тебе рядом, здесь и сейчас… Ведь иногда самый мучительный подвиг — это остаться на месте и просто жить, жить изо дня в день, как все люди, без единого подвига…

— Милая… милая моя… любимая… прости меня… прости… прости… — уткнулся убитый огромностью их общего горя Друстан в холодные, пахнущие прозрачными заморскими духами пальцы Эссельте.

— Нет, это я виновата перед тобой… — печально проговорила она и безвольно опустила руки на постель. — Героини книг, которые я читаю, борются за свою любовь… Но мастер Огрин внушил мне… и я верю ему… что благополучие королевства важнее всего… даже меня… и даже тебя. Прости… Тебе меня не переубедить… Вернуть короля народу — мой долг… чего бы это мне не стоило. Прости меня, милый… прости меня, глупую, бедную, потерявшуюся девочку… Молись за меня, Друстан… и прости… Не забывай бедную Эссельте…

Короткие крылья носа лекаря на мгновение вздулись, голубые глаза сверкнули при вспышке молнии отчаянным жаром, но тут же стремительно опустились, и рука его, чуть дрогнув, полезла за отворот черного камзола.

— Что там у тебя, любимый мой? — печально улыбнулась принцесса. — Нож? Ты хочешь зарезать меня? Пожалуйста… сделай это… пока не поздно… добрый, добрый Друстан…

— Зарезать тебя? — странный огонь моментально сменился бесконечной нежностью. — Скорее я брошусь в эти ужасные волны… Как ты могла такое помыслить!..

— Я… я пошутила… — печально сконфузилась девушка.

— Я просто вспомнил, зачем приходил, — мягко договорил Друстан.

И на широкой ладони, вынырнувшей из внутреннего кармана, оказались два пузырька из черного стекла размером с крупный грецкий орех.

— Что это?

— Средство от морской болезни, — быстро ответил юноша. — Чрезвычайно действенное. Я приготовил его перед тем, как прийти к тебе.

— А я уж подумала — яд… — с гораздо большим сожалением, чем хотела показать, прошептала принцесса.

— Эссельте!..

— П-прости…

— Если честно… эта треклятая качка измотала и меня… — криво усмехнулся Друстан, — и я решил, что несколько капель чудодейственного средства от этой напасти нам не помешают.

— Спасибо…

— Где кубки?

— П-под столом, наверное… или под кроватями…

При тусклом мутном свете лампы под ложем принцессы, рядом с толстенным фолиантом с надписью золотом на корешке «Любовь и смерть на диком острове. Лючинда Карамелли» блеснули два перекатывающихся в такт метаниям корабля серебряных бока.

Лекарь моментально ухватил их, протер носовым платком и преподнес любимой.

— Держи… сейчас я разолью настой… — лихорадочно вспыхнув щеками, быстро заговорил он, сопровождая подробными комментариями каждое свое действие, — разбавим его водой из кувшина… хорошо, что он прикреплен к стене и неполон… а то бы воду пришлось собирать под дождем… предусмотрительные моряки… так… наполовину… хорошо… теперь второй… Вода кончилась. Но всё равно хватило… как раз… Теперь помешаем… так… Чудесно! Держи.

— Это действительно поможет?.. — принцесса с сомнением принюхалась к слабому аромату аниса и мяты, исходящему от разведенной, но не ставшей от этого менее темной жидкости в фамильных бокалах.

— Если это не поможет — не поможет ничто, — твердо проговорил Друстан.

— Спасибо…

— Счастлив протянуть тебе руку помощи… — ласково улыбнулся он. — А теперь давай мой кубок — и мы выпьем это вместе.

— Держ…

— Друстан!!! Лекарь Друстан!!!

С грохотом, перекрывающим раскаты отдаленного грома, дверь королевских апартаментов распахнулась, и внутрь влетел, расплескивая вокруг лужи воды и еще чего-то маслянистого и зловонного, Фраган.

— Чтоб тебя… — закатил глаза и яростно простонал юноша.

— Друстан!!! Скорей в трюм!!! Там капитану плохо!!!

— А мне — здесь! — прорычал сквозь стиснутые зубы молодой человек.

— Да давай же скорей!!! — не слыша слов пассажира, перевел дух и снова заорал Фраган так, что буря за стенами захлебнулась от изумления и на мгновение пристыжено притихла. — Прирос ты тут, что ли!!!

И, без дальнейших разговоров, громила-боцман ухватил худощавого лекаря за плечи, без церемоний поставил на ноги, сцапал за запястье и потащил за собой, как гиперпотам — кукольную тележку.

— Подождите меня, ваше высочество!!!.. — только и успел выкрикнуть Друстан перед тем, как скрылся в плюющейся молниями и ливнем темноте наступающей ночи.

* * *

Главный специалист по волшебным наукам окинул удовлетворенным взором плоды трудов своих, скривился непроизвольно от едкой вони, превращающей, казалось, легкие и мозги в драную губку, и устало кивнул.

— Теперь мы сможем добраться хоть до Улада, хоть до Шатт-аль-Шейха, хоть до Вамаяси!

— Не надо. Не надо до Вамаяси. И до Шатт-аль-Шейха не надо, — настороженно косясь на пульсирующее и поблескивающее кислотными огоньками во влажном полумраке трюма пятно на том месте, где еще недавно была простая и понятная пробоина, торопливо прогудел капитан из-под намотанного на лицо рукава камзола, пропитанного составленной на скорую медицинскую руку смесью зелий Друстана, отбивающих если не трюмную вонь, то, по крайней мере, обоняние.

Команда — та, что была на данный промежуток времени в сознании и на ногах — истово затрясла ассортиментом накрученных на физиономии ткацких изделий, подтверждая горячее и единодушное согласие.

На днище каравеллы, вокруг груза, помп и на остатках воды — если это еще можно было назвать водой — расплывались психоделические разноцветные пятна, вкрадчиво меняя очертания, окраску и запах (Но никогда — в сторону улучшения).

Некоторые из них собирались в жутковатого вида рожи, скалились и гадко подмигивали.

По маслянистой поверхности плавали, рассеяно почесываясь, отсеченные Сенькой и Олафом черные щупальца.

На ногах людей медленно дотлевали и расползались на ошметки недоеденные мерзкой жижей сапоги и ботинки.

— Дойдем до Бриггста, — покачал головой Фраган с таким видом, будто ожидал, что субстанция, закрывшая пробоину, с минут на минуту отделится оттуда и набросится на него, — Демонами морскими клянусь… даже такие свиньи, как уладцы, увидев этакое… светопереставление… сразу дадут нам коль не новую посудину, то все для полноценного ремонта нужное.

— А у меня что — неполноценный, что ли? — оскорбленно насупился Агафон, и в такт его покислевшему настроению по посоху зашмыгали трескучие черные искры.

Радужная муть под ногами плотоядно хлюпнула, разбрасывая липкие вонькие брызги.

Наверху, на средней палубе, что-то затопало, загрохало и застучало.

— Полноценный, полноценный!.. — испуганно вскинул ладони и поспешил заверить его капитан. — Самый полноценный из всех полноценных, когда-либо виденных на Белом Свете, и даже больше!

— Ну, и чего не нравится? — измотанный качкой, нервным напряжением, болью в месте стыковки головы с настилом палубы и приложенными недюжинными магическим усилиями волшебник хмуро прожег его неприязненным взглядом из-под белесых бровей.

— Агафон, угомонись, — умиротворяюще положила ему руку на плечо Серафима. — Он им не ненравится.

— А чего?.. — искренне удивился чародей.

— Оно их пугает, — прозорливо сообщила Серафима и, помолчав несколько секунд, добавила: — И не только их, откровенно говоря.

По забегавшим глазам команды было ясно, что Сенькино предположение попало в точку.

— Не нравится оно им… — горько фыркнул обиженный студиозус. — Пугает… Подумаешь… слабонервные… Нет, если пугает — так я ведь это и убрать могу!..

Слезящиеся от непрерывной рези глаза гвентян загорелись надеждой.

— …и сделать всё, как было — дыра, вода…

Надежда погасла.

Но не совсем.

— Или… — задумчиво продолжил вдохновенный кудесник, которого теперь так легко уже было не остановить, — если разобраться… можно ведь и по-другому извернуться… Как раз мне на ум только что пришло еще одно маленькое, но преполезненькое заклинаньице…

— НЕТ!!!

— НЕ НАДО!!!

— ТОЛЬКО НЕ ЭТО!!!

Агафон уязвлено моргнул, отвернулся и дернул плечом.

— Ну, как хотите…

Всеобщий вздох облегчения стал ему дополнительной порцией морской соли на ране.

— Двадцать два года живу — и все двадцать два года познаю, что нет предела человеческой неблагодарности… — пробормотал он с видом праведника на костре. — Не понимаю, почему говорят — «делай добро и бросай его в воду», когда…

— Эссельте?..

Недоуменный голос эрла Ривала донесся откуда-то сверху, из мутного квадрата люка, озаряющего трюм тусклым светом китового жира, сгорающего и отчаянно коптящего в неразбиваемой лампе из морского стекла.

— Что — Эссельте? — мгновенно оторвался от своих пациентов и нервно насторожился лекарь.

— Я спрашиваю, Эссельте тут нет? — недовольно прорычал эрл, малодушно и малозаметно покинувший поля боя с пробоиной еще минут двадцать назад.

— Ее высочества?! — как один, опешили и вытаращили глаза моряки. — Здесь?!

— Что ей тут делать? — вытянулась изумленно под импровизированным респиратором физиономия капитана, но, тем не менее, он дал знак матросам, и те бросились обшаривать темные закоулки сырого брюха каравеллы, предусмотрительно перепрыгивая с ящика на ящик и выкликая на разные голоса имя принцессы.

Как и ожидалось, результатами их усилия не увенчались.

— Ее высочества тут нет, ваше сиятельство! — доложил, подобострастно изогнув шею, боцман.

— Поищите ее в королевской каюте, — изобретательно посоветовал капитан.

— В каюте ее тоже нет, болван!!! — рявкнул Ривал, топнул в сердцах ногой, словно хотел пробить в настиле дыру, и бурно загрохотал недопереваренными прожорливой жижей сапогами по средней палубе, неистово хлопая всеми попадающимися по пути дверями.

Серафима поняла, что именно этот стук она слышала несколькими минутами раньше.

И означать сей факт мог только одно: что кипящий растерянностью и гневом эрл, прежде чем заглянуть в зловонный трюм в поисках принцессы, успел перевернуть всё судно вверх дном (К счастью, лишь в переносном смысле. Третье вмешательство Агафона в навигацию «Морская дева» пережила бы вряд ли).

— Эссельте пропала?.. — непонимающе наморщил лоб бард, и озадаченно пошевелил грязными пальцами ног, стыдливо выглядывающими из останков щегольских юфтевых сапожек. — Как человек может пропасть с корабля?

— Бросилась в море, — не мудрствуя лукаво, ответствовал Агафон.

— Смыло за борт? — осторожно допустил Фраган.

— Демоны морские украли? — предположил, и тут же заозирался в суеверном страхе широкоплечий рябой матросик.

— Какие демоны?!

Моряки шарахнулись, испуганные не на шутку, и из-за их спин вскочила и бросилась вверх по трапу гибкая худая фигура в черном камзоле.

Серафима и Олаф удивленно переглянулись, но буйный всплеск эмоций со стороны невозмутимого и почти не заметного доселе медработника озадачил, казалось, не только их.

Вслед стремительно удаляющемуся Друстану вытаращили глаза, позабыв про ядовитые миазмы, томно испаряющиеся с поверхности агафоновой воды, Огрин и Кириан.

— Ну, чего уставились? — сердито рявкнул Гильдас.

Друид с певцом тут же пристыжено втянули головы в плечи и одарили капитана возмущенными косыми взглядами.

Но тому было не до них.

— Все, кто в состоянии — руки в ноги взяли… или наоборот… кому как удобнее… после этакого смрада… и побежали искать ее высочество! — приложив сложенные рупором ладони к скрытому под бывшим рукавом рту, проорал Гильдас. — И быстро, быстро! На раз-два-три! Ишь, уши развесили, языки распустили! Огурцы морские, а не матросы!..

Через три минуты весь корабль был обшарен, обыскан, перетряхнут, и разве что не вывернут наизнанку силами команды и добровольцами антигаурдаковской интербригады.

Принцессы не было и следа.

А заодно, выяснилось походя, в необъявленном направлении исчез и капитанский ялик, любовно припрятанный от бурь и шаловливых ручек в канатном коробе на палубе.

— Ее высочество взяла лодку и уплыла?.. — тупо взирая на осиротевший эллинг, озвучил всеобщее недоумение Гильдас.

— Ты хочешь сказать, она перетащила ее к борту, спустила на воду, спрыгнула в нее и, налегая на весла, угребла подальше? — лениво уточнила Серафима, с наслаждением потягиваясь и впитывая всеми забитыми трюмной вонью и грязью порами робко зарождающийся соленый морской рассвет.

Предложенная поправка вогнала почтенную корабельную и сухопутную публику в состояние глубокого ступора: представить себе хрупкую принцессу не то, что азартно угребающей куда подальше, но и просто перетаскивающей тяжелую лодку по палубе, сбрасывающей ее в гуляющие нервически волны и спрыгивающей следом не мог не только старый морской волк Гильдас, но и такой профессиональный фантазер, как Кириан.

И вдруг багровая небритая физиономия оставшегося не у дел дядюшки перекосилась в лице.

— О, не-е-е-е-ет, — повернулся к Сеньке грузный эрл и недобро ощерился. — Почему это — «спустила», «утащила», «угребла»?.. Ты забываешь про своего приятеля, девица!

— Про Олафа? — царевна непонимающе перевела взгляд на огромного отряга — самого опытного моряка их отряда. — Олаф, признайся честно. Ты имеешь какое-ни…

— Не придуривайся!!! — подскочил и прорычал сквозь зубы опростоволосившийся королевский родич. — Ты прекрасно знаешь, о ком я веду речь!

Глаза Сеньки вытаращились до предела.

— АГАФОН?!

— При чем тут я?! — праведное возмущение студиозуса взметнулось выше неохотно поднимающегося солнца, шире пролива Трехсот островов.

— ПРИЧЕМ ТУТ ОН?! — раскатисто поддержал его эрл, и устоявшие во время бури мачты флагмана трусливо дрогнули.

— А при чем тут тогда кто? — заторможено мигая, выдавила озадаченная царевна.

— Ваш приятель!!! Который спал в каюте!!! Вот кто!!! — проорал эрл так, что матросы шарахнулись в разные стороны и попытались спрятаться друг за друга.

— Иван?

Серафима с облегчением расплылась в улыбке.

— Ну, насчет этого приятеля вы можете быть абсолютно спокойны. Некоторое время назад он выпил волшебного зелья, и спать еще будет несколько дней без передыху.

— Когда устанет — может быть, — тихим ядовитым голосом проговорил Ривал.

— В смысле?.. — бережно наклонился над алой лысиной готового взорваться эрла и удивленно наморщил лоб конунг.

— В том смысле, что, похоже, этот ваш спящий красавец умотал с корабля вместе с моей племянницей, вот в каком смысле!!! — задрал воинственно налитую кровью перекошенную физиономию и бешеным быком проревел эрл. — Он украл ее!!! Похитил!!! Умыкнул!!! Уворовал!!! Стянул!!! Спер!!! Стащил!!! Стибрил!!!..

— ЧТО?!?!?!?!?.. — слились в ошеломленный хор несколько голосов.

И голоса эти принадлежали Серафиме, Олафу, Агафону и лекарю.

Не дожидаясь ни дальнейших пояснений, ни последующих оскорблений, все четверо вихрем бросились в таинственно покинутую бедной Эссельте каюту. Эрл, бард, друид и капитан — за ними по пятам.

Дверь, не пережившая нового штурма, с прощальным грохотом плашмя хлопнулась на пол, и перед горящими взорами ворвавшихся предстали совершенно пустые апартаменты.

Ривал подскочил за плечом Олафа пару раз, но так и не сумел углядеть из-за могутной спинушки отряга ничегошеньки ни единым глазком.

Что, впрочем, не смогло удержать его от торжествующего восклицания.

— Ага!!! Я же говорил!!!..

— Иван?.. — недоверчиво позвал волшебник и, не получив ответа (Что, учитывая предполагаемое состояние лукоморца, было, скорее, предсказуемо, нежели удивительно), заглянул сперва в шкаф, потом под обе кровати.

Больше мест в королевских покоях, где бы смог схорониться даже профессиональный игрок в прятки, не было.

Полный гардероб пропавшей невесты, три недовольных паука, один засохший краб, одна бронзовая ночная ваза, одна книжка и два пустых серебряных кубка — вот и всё, что принес ему самый тщательный поиск.

При виде кубков лекарь почему-то охнул, спал с лица, кинулся на только что освобожденный Агафоном пол и принялся ползать по нему, ощупывая расстеленный посредине ковер руками и обнюхивая его, словно обезумев.

— Друстан?.. — присел на корточки рядом Кириан и заинтересованно заглянул, очевидно, внезапно лишившемуся рассудка медработнику в лицо. — Не знал, что у тебя имеются поисково-розыскные способности.

Тот прорычал в ответ нечто неразборчивое с таким видом, точно собирался укусить любопытного менестреля.

Певец намек понял.

— Хороший лекарь, хороший… — успокоительно пробормотал он, плавно принимая вертикальное положение и осторожно пятясь под защиту столпившихся у входа людей.

Оказавшись в безопасности, рука его сама потянулась к карманной арфе, а с языка полились спонтанные стихи:

Зачем ты ползаешь по полу, Неужли ты забыл о том, Что лекарь ты, а не кинолог, И нет собак вокруг притом. Вставай сейчас же, наш затейник, Четвероногий костоправ, А то Ривал тебе ошейник Наденет вдруг и будет прав…

— От лица своего бессловесного собрата я приношу тебе большую благодарность, молодой человек, потому что вследствие твоих поползновений он, без сомнения, стал значительно чище, особенно после сегодняшней ночи, когда по бедняге все кому не лень топтались в грязных сапожищах, — прошуршал неожиданно, прервав поток перенервничавшего сознания ворчливый мохеровый голос. — Но если бы ты просто спросил меня, куда подевались Иван с принцессой, я бы просто ответил.

Друстан замер.

Остальные гвентяне разинули рты и бешено закрутили головами в поисках заговорившего невидимки.

У маленького, и только что ставшего еще меньше отряда такой необходимости не было.

— Масдай!!!

— Где Иван?

— Куда он делся?

— Когда?..

— Часа три назад. С первыми лучами солнца, — спокойно и важно начал отвечать на сыпавшиеся градом вопросы ковер. — Они вышли на палубу вместе, судя по звукам, спустили на воду лодку, потом сели в нее и уплыли.

— Но зачем?

— Почему?

— Отчего?..

— Он оставил тебе записку, Серафима, — мягко прошелестел ковер. — Вон там, на столе. Под пресс-папье.

Сенька коршуном метнулась к столу, вырвала из-под танцующего на хвосте бронзового кита маленький листочек надушенной розовой бумаги, и жадно впилась глазами в неровные чернильные строчки, нацарапанные родным корявым почерком.

«Сеня, извини меня. Я срочно влюбился в девушку, которая находилась в этой каюте, когда я очнулся. А она так же внезапно полюбила меня. Кстати, надо как-нибудь деликатно узнать, как ее зовут. И теперь, когда друг без друга нам нет больше жизни, мы решили укр (зачеркнуто много раз) взять в краткосрочное пользование лодку и сбежать на край Белого Света. Просить выплатить стоимость лодки капитану этого судна было бы с моей стороны очень бестактно?.. Боюсь, что да… Извини меня еще раз… или два… или сколько получится… если получится вообще. Я сам ничего не понимаю. Прощай. Наша встреча была ошибкой, которую надо забыть как можно скорее. Искренне, твой любящий… раньше… муж — Иван».

Бледная как полотно царевна перечитала записку снова и снова, потом вслух, потом по предложению с расстановкой и выражениями, потом задом наперед, потом по диагонали…

Понятнее содержимое от этого, увы, не стало.

Ни ей, ни друзьям, ни гвентянам.

По крайней мере, всем, кроме одного.

Белый, словно все снега ее родины, знахарь испустил душераздирающий стон, схватился за голову и выскочил из каюты прочь.

Кроме отряга, его ухода никто не заметил. (Люди размера Олафа всегда замечают, когда люди размера Друстана едва не опрокидывают их на пол).

— Куда они уплыли, там не написано? — багровый и угрюмый, как грозовая туча, эрл отодвинул Огрина, протаранил Кириана, торопливо заглянул через плечо царевне в дрожащую в ее руках бумажку цвета буйствующего за иллюминатором восхода и хищно зашарил глазами по строчкам.

— Написано… — скривилась в деревянной усмешке Сенька. — Весьма точный адрес. Край света. Стучать три раза. Корреспонденцию оставлять под ковриком.

— Абсолютно рандомная сюрреальность темпорально-временного континуума… — потрясенно покачал патлатой головой Агафон, и в ответ на недоуменно-уважительные взгляды снисходительно перевел с научно-волшебного на нормально-общечеловеческий. — Дурдом, говорю, полнейший.

— Надо срочно ставить запасные паруса и плыть за ними!!! — близкий к апоплексическому удару Ривал обернулся к отпрянувшему от неожиданности капитану и попер на него пухлой грудью, как на новую пробоину. — Ну, чего?! Чего ты тут рот разинул?! Иди, командуй! Ставь все паруса! Давай полный ход!

— Матросы уже делают всё, от них зависящее, — почтительно опустил глаза и истово сцепил зубы Гильдас. — Но оставшиеся мачты повреждены. И если мы поднимем все паруса, то просто потеряем их.

— Тогда поднимай не все! Неужели даже одного паруса недостаточно, чтобы королевский флагман догнал какую-то паршивую гребную скорлупку?!

— Достаточно, — натужно кивнул капитан, но по лицу его было видно, что с языка рвались совсем другие слова.

Относящиеся к эпитету «паршивый» в применении к его любимому ялику.

А также к самому эрлу, его семье, его дальним и ближним родственникам, предкам, потомкам и прочим домашним животным, включая мышей, ужей, ежей и тараканов.

— Ну, так что же?! — гневно раздувая крылья короткого толстого носа, топнул ногой не подозревающий о призываемых на его больную голову катаклизмах Ривал.

— В каком направлении идти? — сухо вопросил Гильдас.

— Д-демоны морские… — моментально сдулся и простонал, обуреваемый бессильной яростью, эрл. — Кто-нибудь знает, где находится конец света?

— Где — не знаем. Но когда — сказать сможем, — угрюмо проговорил Олаф.

— Что?.. — недопонял Ривал.

— При чем тут?.. — презрительно выпятил нижнюю губу бард.

— И когда же? — перебил соотечественников и саркастично прищурился Огрин.

Гигантский воин невозмутимо пошевелил губами, загнул методично несколько пальцев и, удовлетворенный результатами, сообщил:

— Через полтора месяца.

— И откель такая точность? — язвительно усмехнулся эрл.

— Через полтора месяца восстанет Гаурдак, — мрачно произнес Агафон. — Известно наверняка. Увы.

А Сенька сумрачно добавила:

— И если представители пяти родов Выживших в этот момент рядом с ним не окажутся, то все ваши так называемые проблемы решатся автоматически. Хотя, может, это вас порадует.

— Порадует?! Порадует?! К сиххё такую радость!!! — схватился толстыми ручищами за область сердца, обоих легких, печени и желудка Ривал (С ладонями такой величины локализовать с первой попытки одно сердце у него не получалось никогда).

— А вы, кстати, кто у нас будете? — с новым любопытством оглядел свалившихся с грозового неба гостей миннезингер. — Вы ведь здесь не случайно, чует мое предынфарктное сердце-вещун?

— Единственный башковитый человек на этой калоше… — устало хмыкнул конунг.

— Вы — потомки выживших, — мутные после ночного бдения в смрадном трюме глаза песнопевца засветились сиянием охотника, напавшего на след долго ускользавшей добычи. — Ты — посланец холодной Отрягии… Пропавший Иван — сын лукоморского царя, судя по имени… Девушка?..

— Я тут так… за компанию, — пасмурно дернула плечом царевна.

— …жена лукоморца, — азартно продолжил перечислять сам себе Кириан. — Ну, а маг…

Бард озадаченно примолк на секунду и задумчиво скосил глаза на единственного не названного пока визитера.

— Откровенно говоря… и это не комплимент… это суровые будни правды… Я вас представлял себе несколько… э-э-э-э… постарше, что ли… премудрый Адалет.

Агафон усмехнулся.

— Старый маг-хранитель направился один к месту встречи, и поручил волшебную сторону обеспечения безопасности кворума решать теперь мне, как самому компетентному и могучему чародею современности, — скромно пояснил он суть вопроса.

— И вы прибыли в наши края… прибыли на… э-э-э-э?..

Кириан беспомощно воззрился на него в поисках намека на средство передвижения самого компетентного и могучего чародея современности, и тут же получил искомое.

— На мне они прибыли, на мне. Можно уже было бы догадаться, — брюзгливо пробурчал влажный шерстяной голос с левой кровати.

Хозяева впервые поняли, что за бестелесный голос раздавался доселе в королевских апартаментах, и ахнули.

— Разрешите представить — Масдай, разумный ковер-самолет, — важно кивнул в сторону ковра студиозус, донельзя довольный в кои-то веки своевременным вмешательством их ворчливого транспортного средства. — На нем и перемещаемся.

— П-понятно, — дружно кивнули гвентяне.

Иного для фигуры такой величины и полета, как само его премудрие Агафоник Великий, они и не ожидали.

— А что вы делали посреди пролива, осмелюсь полюбопытствовать? — осмелился и полюбопытствовал друид.

— Летели вытаскивать из плена Конначту, — мрачно ответствовал Олаф. — Горвенол нам всё рассказал.

В каюте на миг повисло невеселое молчание.

— А что будете делать теперь?

— А пень его зна… — угрюмо начала было царевна, но вдруг просветлела ликом, звучно шлепнула себя по лбу и, будто в следующей фигуре какого-то причудливого танца принялась энергично хлопать себя по груди и бокам.

— Иваноискатель!!!

Пары кратких слов пояснения хватило царевне, чтобы к ее оживленному возбуждению с энтузиазмом присоединились и все остальные.

— Капитан, поторопи там своих крабов кособоких с парусами! — довольно ухмыляясь во весь рот, махнул мясистой ручищей в предполагаемом направлении парусов Ривал. — Сразу, как можно будет поставить хоть один, выходим в погоню! Ох, и вздую же я энтого героя-любовника, ох и взгрею!.. Девка с пятнадцати лет ни про каких женихов слышать не желала, а тут — на тебе! Десять минут — и пешка в дамках! И когда!!!.. Ох, уж мне энти бабники заморские!..

Сенька не сразу поняла, что раззадорившийся эрл речь ведет не о каком-то абстрактном ходоке по женской части, а об ее Иванушке.

В иные времена сей факт стал бы ей поводом для веселья до конца недели.

— Всё равно ничего не понимаю, — снова насупилась и помрачнела она. — Ну, не мог он так вдруг влюбиться по уши в кого попало! У него бы только на одно знакомство три дня ушло!..

— А они не знакомясь — чтобы время не тратить, — убедившись предусмотрительно, что дядюшка принцессы его не слышит, гыгыкнул в рукав Кириан.

— В кого попало — это в кого, то бишь? — сурово насупился эрл, заподозривший в сказанном тонкий намек на что-то смутно известное.

— Любви все возрасты покорны, — авторитетно изрек друид, пригладив впервые по-настоящему растрепанную бороду, с видом человека, которому такая дурь не могла прийти в голову по определению.

И…

— Это моя вина.

— Что?..

Все оглянулись на оставшийся бездверным вход, откуда донесся отрешенно-потухший голос.

— Ты? — презрительно скривился эрл на придворного лекаря. — Проветрился, что ли? Или не совсем?

— Погоди, Ривал, — строго прикрикнул на королевского родича Огрин, быстро подошел к застывшему в дверном проеме знахарю, приобнял его тонкой костистой рукой за плечи и завел в каюту. — Ну-ка, иди к нам сюда, мальчик, иди-ка…

Друстан покорно шагнул на середину и остановился, повесив голову и ссутулив плечи, будто на суде.

— Что ты знаешь про исчезновение Эссельте, расскажи, — тихо и вкрадчиво, будто стилет, входящий в плоть, ласковым голосом проговорил верховный друид. — Всё расскажи, сын мой, всё…

И Друстан, глядя лишившимися жизни потухшими глазами куда-то в иные миры, рассказал всё. Про любовь, про отчаяние, про безумное решение, казавшееся тогда, бурной ночью, таким гениальным, про роковую случайность…

— Это верно, — шершаво подтвердил Масдай со своего ложа. — Иван очнулся, сказал, что его тошнит от качки, и добрая девушка дала ему выпить средство от морской болезни. И выпила сама.

Придушить опального знахаря на месте лишившемуся дара цензурной речи Ривалу не позволила только мгновенная реакция и стальная хватка Олафа. И окончание нехитрой истории потрясенного не менее остальных влюбленного лекаря кипящий на грани апоплексического криза эрл дослушивал, конвульсируя и сыпля проклятьями в надежных руках рыжего конунга.

— …я и сейчас уверен, что моё любовное зелье не могло повлиять на чувства, уже существовавшие между нами… мы любили друг друга давно… и нежно… и сильнее этой любви на этом свете быть не может ни на земле, ни под землей… Но оно подтолкнуло бы несчастную Эссельте избежать ужасного исхода… Но злая судьба… случай… погубили всё. И теперь я готов понести любое наказание. Потому что без Эссельте… без Эссельте… без нее… Нет смысла жить, — хриплый прерывистый шепот Друстана сошел на нет.

Одновременно вернулся голос к Ривалу.

— Повесить мерзавца на рее!!! Швырнуть в воду связанным!!! Шкуру…

Развить мысль впервые за шестьдесят два года поймавшего музу творческого вдохновения эрлу не дала царевна.

— Послушай, ты… гусь… — ласково стиснув зубы и кулаки, обратилась она к незадачливому влюбленному. — От твоего средства противоядие имеется?

— Противоя… отворотное зелье, то есть? — медленно моргнул юноша. — Да, конечно… Если бы Эссельте не сбежала… я бы мог приготовить его за полдня. Даже здесь, на корабле. Но сейчас… когда она навеки потеряна для тех, кто любит ее и был дорог ей…

— Для дядюшки? — не удержалась Сенька, и заработала яростную вспышку холодных сапфиров-глаз.

— Вот так-то лучше, лебедь умирающий, — довольно хмыкнула она. — А теперь кончай агонизировать и слушай меня. Сейчас мы закончим латать снасти и отправимся за беглецами.

— Но никто не знает, куда… — в противовес своим безнадежным словам радостно встрепенулся лекарь.

— Никто — не знает. Я знаю, — самодовольно усмехнулась она. — Когда мы их перехватим, ты сможешь приготовить свою отраву?

— Мои зелья — не отрава!

— От них очень большая польза, — усмехнулась царевна. — Ну, так сможешь?

— Да.

Эрл оживился и так энергично потер пухлые ладони, что если бы между ними были бы зажаты две деревяшки, из рук его уже вырывалось бы пламя высотой с отсутствующую грот-мачту.

— На веслах они не могли далеко уйти, если даже поймали течение! Через час-другой мы уже будем у них на хвосте! А вечером, голубь ты мой сизокрылый… — Ривал прищурился плотоядно, — когда моя племянница будет приведена в чувства… мы подумаем, что делать с тобой. А то ишь — мы его на помойке подобрали, а он нам…

— Капитан, капитан, беда!!!..

Едва не снеся на своем пути торжествующего эрла, снова впавшего в отчаяние Друстана и загадочно ухмыляющегося архидруида, в королевские покои снарядом из царь-катапульты влетел, беспорядочно размахивая руками и ошалело вращая глазами, запыхавшийся Фраган.

Дверь под его ногами тихо порадовалась своевременной отставке.

— Капитан!!!..

Щеки верного боцмана были покрыты малиновыми пятнами, челюсть отвисла, волосы стали дыбом и, похоже, пытались сняться с якоря и отправиться в поисках местечка поспокойнее.

— Я тут не при чем! — автоматически занял оборонительную позицию специалист по волшебным наукам, но на этот раз, как ни странно, противного никто и не утверждал.

— Что случилось? — побледнел и схватился за сердце Гильдас. — Пираты? Только не это, только не это…

— Не это, — поспешно успокоил капитана старый моряк. — Не пираты. Хуже пиратов.

Гвентяне быстро сложили два и два и побелели уже всей диаспорой.

— У…улады?.. — с бесплотно-бесплодной надеждой на отрицательный ответ выдавил Ривал.

— Они самые, чтоб их сиххё утащили… — непроизвольно перекосило боцмана. — Уладский флагман. По левому борту. С вымпелом самого Морхольта. Подняли сигнальные флажки — сообщают, что мы находимся в их территориальных водах, строго на восток от Бриггста, часах в двух пути. А еще они спрашивают, как у нас дела.

— Пусть лучше в подзорную трубу поглядят, как у нас дела!!! — на секунду позабыл о государственных проблемах и вскипел давно копившейся истерикой капитан. — Эту проклятую заплатку как раз должно быть видно из воды! Вместе со всеми щупальцами! И клешнями! И стрекалами! И глазками, если это можно так назвать!!!..

— Наверное, поглядели уже, — со страдальческой гримасой, будто у него заболели все зубы сразу, сообщил Фраган. — Потому что они еще спрашивают, как себя чувствует ее высочество и не хочет ли она перейти на их корабль.

В каюте воцарилась звенящая, дрожащая и вибрирующая на грани взрыва тишина.

Капитан молча осел на перевернутую банкетку, Огрин сделал шаг назад, споткнулся о собственную ногу и бухнулся на колени капитану, Друстан выронил шляпу прямо в лужу разлитых чернил, Кириан подавился поднятым украдкой минуту назад с ковра засахаренным инжиром…

Ривал выглядел так, словно боцман только что объявил день и час его похорон.

И до начала мероприятия оставалось не более двух часов.

— И что ты им ответил? — перехватила выпавшие из гвентянских ослабевших рук бразды правления чрезвычайной ситуаций Серафима.

— Ничего. Пока, — торопливо добавил боцман. — Но если уладский военный фрегат задает вопрос…

— Ха! Фрегат! Военный! — сипло и не слишком убедительно попытался изобразить воинственно-презрительный смешок капитан. — Калоша рваная, а не фрегат! Да если бы «Морская дева» не попала в этот треклятый шторм, не потеряла плавучесть и мореходные качества, и нам не пришлось бы сбросить все катапульты, мы бы от этого так называемого военного фрегата камня на камне… доски на доске… гвоздя на гвозде…

— Просигналь им, что у нас всё в порядке, — предоставив Гильдасу предаваться сладким грезам, деловито распорядилась царевна. — Скоро будем.

— Как скоро? — не уходил Фраган.

— Как только, так сразу, — исчерпывающе пояснила Сенька.

Моряк кинул вопросительный взгляд на вернувшегося в окружающую действительность капитана, угрюмо жующего пегий ус, получил подтверждение неохотным кивком, заторопился выполнять, но вдруг встал в самых дверях и размашисто и звучно хлопнул себя подзорной трубой по лбу.

— Ах, болван… Совсем забыл. Еще они говорят, что проводят нас до Бриггста. Чтобы не подвергать опасности жизнь невесты их драного Морхольта еще раз, — походя уложил на свежевырытую могилу эрла стотонную гранитную плиту хмурый боцман, смачно выругался и вприскочку помчался к сигнальной мачте.

— А вот это — дренцец, — проследив задумчивым взором, как косолапая коренастая фигура боцмана исчезла за углом, проникновенно и глубокомысленно выразила всеобщее настроение царевна. — И, не исключено, что на холодец.

— Но мы должны догнать Эссельте!

— Но мы не сможем оторваться от уладов!!

— Но мы не смеем рассказать всё Морхольту!!!..

— Почему? — вклинилось недоуменное олафово в слаженный гвентянскрий хор.

— Что — почему? — в унисон воскликнули эрл, Гильдас и Огрин, и прерванные гвентянские страдания неоконченной лебединой песней повисли в воздухе.

— Почему бы ему всё не рассказать? — повел крутыми плечами простодушный и прямолинейный, как выстрел в упор, конунг. — Он ведь жених. Он поможет их искать.

— Кто бы сомневался, — загробным голосом провозгласил Кириан. — Поможет. Найдет. А что потом? Воображаю счастливые выкрики уладских сплетников (В отличие от остального Белого Света, профессия сплетника в Уладе приносила лицам, ее выбравшим, не только чувство глубокого удовлетворения, но и хорошие прибыли. На городских улицах профессиональные сплетники выкрикивали заголовки своих сплетен. Джентльмен или леди, заинтересованные услышанным, подходили к разносчику известий, платили ему за выбранную новость, и он на ушко рассказывал им всё, что знал. И, заодно, всё, что не знал)! «Принцесса гвенянтская нагло сбежала из-под венца!» «Невеста Морхольта застукана разъяренным женихом наедине с брутальным незнакомцем в самый интересный момент!» «Эссельте Златокудрая опоена колдовским зельем вероломными гвентянами, чтобы обесчестить первого рыцаря короля!» «Побег принцессы накануне свадьбы — насмешка или издевательство над достоинством брата королевы?» «Срам самого Морхольта выставлен на всеобщее обозрение!» Как оно?

— По-моему, не очень. Особенно последние, — честно призналась Сенька, но бард, увлеченный и вдохновленный собственной речью, на ремарку царевны внимания демонстративно не обратил.

— …это же дипломатический скандал чистой воды! — с горящим в предвкушении новых тем для своих баллад взором вещал он. — А дальше что? Всеобщий позор? Кровная месть? Третья столетняя война? То, что бедолагу Конначту, да упокоится в мире его незадачливое величество, ни мы, ни вы после такого фортеля природы больше не увидите — я даже не упоминаю!..

— Что?! — подскочили в полном составе гости. — Как это — «не увидим»?! А ваш уговор по обмену?!

— Нарушенный нами же? С таким резонансом и последствиями? Не будьте детьми!

— Мы объясним им про Гаурдака!

— Да даже если бы сам Гаурдак явился, чтобы объяснить им про Гаурдака, ославленного на всё Забугорье Морхольта это бы не остановило!

— Он что — идиот?

— Он — Морхольт.

— Понятно. Гораздо хуже, — угрюмо вздохнула царевна.

— Угу, — неожиданно запрудил поток красноречия и уныло ссутулил пухлые плечи миннезингер. — Есть такие люди… И он — не то, чтобы один из них… Он из них — самый первый.

— Уразумели… — обменялись пасмурными взглядами бойцы маленького отряда. — И что теперь будем делать?

— Нам нужно догнать Эссельте!..

— Мы должны вернуть Ивана!..

— Снасти восстанавливать!..

— Конначту спасать!..

— Уладов на абордаж!..

Слаженное выступление спевшегося было хора вполне предсказуемо превратилось сначала в многоголосье, потом в какофонию, но через полминуты смолкла и она.

— А демоны морские его знают, чего нам теперь делать… — брюзгливо поджал губы и первым признался Гильдас.

— Тогда послушайте меня, — твердо объявила Серафима. — Главное — сначала выслушайте. Возражать будете после.

— Что умного может сказать девчонка — ровесница Эссельте? — пренебрежительно фыркнул Ривал из упрямого чувства противоречия.

— Реакционерам и шовинистам слова не давали, — задиристо выступил на защиту товарища по оружию волшебник, и эрл сконфужено закрыл рот (Не столько от смущения, сколько пытаясь понять, как его только что обозвали).

Сенька скользнула по красной насупленной физиономии принцессиного родича безмятежным кротким взглядом и ровно продолжила.

— Для начала даю общие положения. Краткое описание ситуации, так сказать. Или ситуёвины. Кому как субъективно ощущается. На настоящий момент нам нужно: а — вернуть Ивана и Эссельте, и б — выручить из плена Конначту. Если бы не доброхот Морхольт со своим фрегатом и катапультами, совместить обе задачи представлялось сложным, но возможным. Сейчас положение в корне изменилось. И если гвентяне наотрез отказываются рассказать всё, как есть, жениху…

— Отказываемся, — снова дружно и без подсказки грянул хор.

— …тогда и приоритеты с задачами меняются подобающим образом, — сосредоточенно обводя всех внимательным взглядом, продолжила Сенька. — Я предлагаю — по первому пункту — спустить на воду оставшуюся шлюпку и отправить Друстана с его аптечкой, иваноискателем и командой гребцов по следам сбежавших жертв человеконенавистнического химико-биологического эксперимента…

— Я протестую! — побагровел Ривал.

— Мы протестуем! — стукнул костлявым кулачком по подлокотнику кресла архидруид.

— После, ладно? — недовольная тем, что ее сбили с мысли, поморщилась царевна.

Гвентяне сердито загомонили было, но как только оба заводилы-запевалы были подняты Олафом нежно за шкирки и как бы невзначай, но бережно стукнуты макушками о потолок, несанкционированные демонстрации протеста моментально и сами по себе сошли на нет.

— Пожалуйста? — вежливо попросил отряг. — После.

Возражений больше не последовало, ноги Огрина и Ривала воссоединились с ковром, и царевна заговорила снова.

— Свадьба, похоже, всё-таки не состоится, и посему первой и единственной задачей партии, которая высадится в Уладе, будет спасение короля.

— Но без ее высочества эти свиньи нам на берег и шагу ступить не дадут!.. — страдальчески возгласил Гильдас, протянув к Сеньке руки как к истине в последней инстанции.

— А вот об этом и будет мой следующий разговор… — быстро потупила очи и поторопилась спрятать до поры-до времени шкодную ухмылку царевна.

Через пятнадцать минут последняя пережившая агафонову бурю шлюпка была спущена на воду, и экипаж из шести гребцов, Фрагана, Друстана и Огрина взял курс на северо-запад, вслед за уверенно напавшей на след стрелочкой хитрого ярославниного прибора.

— Несколько матросов смыло за борт волной у вашей береговой линии во время шторма, — в блестящий медный рупор проорал Гильдас в качестве объяснения уладскому капитану, заинтересованно следившему с мостика за приготовлениями потенциальных союзников-нейтралов-неприятелей. — Мы заметили место, где их выбросило, и мои ребята сейчас пойдут за ними. Помощь не требуется.

Капитан уладов при этих словах подавился гнусным смешком. Команда разразилась откровенным издевательским гоготом.

— Медузьи выкидыши… — зло прошипел Гильдас и, яростно сунув рупор в руки подвернувшемуся матросику, заорал в голос распоряжения и без того усердствующим на палубе и реях морякам.

А еще через два с половиной часа «Морская дева» в сопровождении уладского «Грома и молнии» бросила якорь в бухточке главного портового города страны Бриггста. И после долгих и тщательных сборов и приготовлений, как и полагалось по чину и званию единственной дочери гвентского монарха и невесте любимого брата уладской королевы, Эссельте Златокудрая в сопровождении свиты сошла по шатким сходням, покрытым красной домотканой дорожкой, на территорию предполагаемого противника.

Впереди принцессы, важно вышагивая и без устали теребя редеющий на глазах ус, шествовал ее дядя, краснолицый и вельможный эрл Ривал, с длиной палкой, чрезвычайно обильно и в такой же степени безвкусно украшенной бумажными цветами, фетровыми листочками, засахаренным инжиром и прошлогодними яблоками (Символом плодовитости и семейного счастья, согласно старинному гвентянскому обычаю, как чуть позже снисходительно объяснил Морхольту эрл).

По правую руку, увешанный музыкальными инструментами, как новогодняя елка в колледже бардов, гордо ступал широко известный в узких кругах придворный менестрель гвентской короны Кириан Златоуст.

Слева от нее, разинув рот и старательно вертя головой по сторонам, будто пытаясь обозреть, впитать и переварить за считанные минуты весь Улад вместе взятый, шла горничная в мешковатом сером платье, судя по поведению — еще недавно простая провинциалка.

Замыкал процессию свирепого вида огромный воин — телохранитель принцессы, в экзотическом тупорогом шлеме, с коллекцией топоров за спиной и багажом хозяйки в руках. С левого плеча его свисал, зевакам на удивление, самый большой из когда-либо виденных в Уладе шатт-аль-шейхский ковер, ослепительно-роскошный, хоть и немало подмоченный за время их бурного путешествия.

В самом же центре своего окружения, в скромном желто-кремовом парчовом платье до пят и под почти непрозрачной вуалью, как того требовал свадебный обычай Улада, неспешно плыла лебедушкой сама невеста.

На неровной дощатой пристани ее уже ждал Морхольт.

Громадный, черноволосый, заросший дикой бородой, сверкающий недобро из-под нависших смоляных бровей пронзительным синим взглядом воин мог напугать почти любого противника одним лишь своим видом.

Так мог бы выглядеть Олаф лет через тридцать, потрудись он к тому времени перекраситься и обменять топоры на равноценное собрание мечей.

Первый рыцарь короны шагнул поперек дороги гвентянской делегации, и процессия остановилась.

— Приветствую тебя, принцесса гвентская, на гостеприимной земле непобедимого Улада, — низким хриплым голосом проговорил он, сверля подневольную гостью холодным взором тяжелых синих глаз поверх отважно вскинутой головы дядюшки.

— И вам не хворать, — сделала почти изящный книксен девица и тут же, без подготовки и перехода, продолжила, словно заканчивая начатый давно и так же давно навязший в зубах разговор: — И теперь, когда моя семья выполнила твое условие, я требую немедленно отпустить моего батюшку домой.

Морхольт неспешно скрестил мощные руки на груди и насмешливо оскалил редкие, но крепкие зубы.

— Какая ты скорая… Всему свое время, Эссельте.

— Я так и думала, — капризно фыркнула, дернула плечиком и притопнула ножкой та. — Начнутся сейчас увертки-отговорки… Когда это в Уладе да что по-другому было…

— Принцесса!.. — опасно сощурился герцог.

— Я уже осьмнадцать лет принцесса, мужчина, — сердито вздернула подбородок Эссельте. — И не надо мне здесь глазки строить. Тем более, страшные. Все вы, улады, такие. Бедную девушку, без отцовской любви и ласки оставшуюся, сироту практическую, всяк утеснить-обидеть норовит…

— Я не хотел тебя обижать, — внезапно для самого себя стушевался брат королевы.

— Извинения принимаются, — великодушно кивнула гвентянка. — Но хоть повидаться-то с папиком можно? Мое нежное девичье сердце разрывается на тысячу корпускул от горя и терзаний при одной лишь мысли о тех тяготах и невзгодах, которые приходится переносить моему бедному родителю в уладских застенках!

— Нет…

— Ну, не будьте таким парвеню моветон, как говорят в лучших домах Шантони, герцог, — наставительно погрозила пальчиком в белой кружевной перчатке прикусившему от неожиданности язык рыцарю невеста. — Что значит, неотесанным и бескультурным валенком. Бедная девица перлась в такую даль по первому вашему слову, пережила такой шторм, что теперь меня будет еще год мутить даже при виде стакана воды, а вы походя отказываете ей, то бишь, мне, в простых радостях семейной жизни!

— Я хотел сказать, Эссельте… если бы ты мне хоть слово вставить дала… что нет его здесь. Он заточен в моем замке близ Теймре.

— Так вот будьте любезны, расточите и привезите, — своенравно фыркнула принцесса и ткнула кулаком опешившего дядюшку промеж лопаток. — А до тех пор нам с вами, дорогуша, не о чем разговаривать. И пока мой драгоценный папенька не будет на свободе, жениться можете сами на себе! Сколько угодно! Пойдемте же, дядя Ри, не стойте, как пень в апрельский день, разинув рот!

И, обойдя окаменевшего на мгновение первого рыцаря короны, как не к месту поставленную тумбу на площади, гвентяне гордо двинулись пешим строем в сторону апатично расползшегося по невысокому холму над зеленой бухтой Бриггста.

— Сиххё тебя раздери, наглая девчонка!!! — яростно прорычал герцог, взмахнул над головой рукой, словно рубил кому-то голову (Кому — не будем тыкать пикой), и от ближайшего пакгауза сорвалась, подкатила и остановилась в вихре пыли и мелких камушков большая карета, запряженная четверкой лошадей.

— Это для вас, — сквозь зубы процедил Морхольт и, не дожидаясь, пока кучер соскочит с козел, рывком распахнул дверку со своим гербом и откинул лесенку.

Руку убрать он не успел.

Чем и воспользовалась принцесса.

Она вцепилась в нее неожиданно крепкой хваткой, оперлась и царственно взошла по ступенькам в душные, пахнущие пылью и нафталином внутренности экипажа.

— Благодарю вас, герцог. Оказывается, ваш политес может быть прямо пропорционален вашей относительной массе, — кокетливо проворковала гордая гвентянка загадочный комплимент из глубины полумрака.

Она элегантно, бочком расположилась на мягком бархатном диване и принялась деловито поправлять многочисленные юбки и подъюбники, не забывая при этом как бы невзначай демонстрировать застывшему у входа уладу изящную ножку в новеньком сапожке сорокового размера, цвета банановой карамели.

Лишенный временно словарного запаса, Морхольт скованно поклонился и хотел было последовать за суженой, но не тут-то было.

Не дожидаясь отдельного приглашения, вслед за госпожой энергичной, но неорганизованной гурьбой поперла свита.

Последней зашла горничная, неуклюже примостилась на самый край дивана и развела руками:

— О… местов сидячих больше нетути… Пардоньте, ваше морхольтство… Придется следующую подождать.

Опешивший Морхольт, казалось, готов был стоять на пристани около захваченной гвентскими оккупантами кареты до вечера, если бы из-за гордо выпяченной груди телохранителя на противоположном диванчике не высунулась скрытая непроницаемой вуалью голова и не проговорила укоризненно:

— Ну, так что? Мы сегодня куда-нибудь едем, о великий воин?

— Д-да? — с трудом выдавил Морхольт.

— Тогда дверь за собой закройте с той стороны, не откажите даме в милости.

Последние слова своенравной гвентянки и первые, но, скорее всего, далеко не последние, самого Морхольта, потонули в грохоте захлопываемой яростно дверцы.

Не дожидаясь ни указаний, ни переадресации потока морхольтова красноречия в свой адрес, сообразительный оруженосец улада уже подвел ему такого же могучего и черного, как сам хозяин, жеребца, и первый рыцарь королевства, скрежеща зубами и сверкая глазами, в мгновение ока оказался в седле.

— Пошел, дурак!.. — раздраженно рявкнул он кучеру, вытянувшему тонкую шею в боязливом ожидании сигнала, и длинный гибкий кнут моментально свистнул над спинами четверки, отправляя ее с места вскачь по короткой, но извилистой дороге, ведущей из порта в город.

Если брат королевы надеялся по дороге заглянуть за задернутые занавески экипажа, то его ждало полнейшее разочарование: Белый Свет еще не видел так тщательно и качественно задернутых занавесок.

А заглянуть за них, наверное, всё-таки стоило бы.

Из чистого любопытства.

Потому что внутри в полном разгаре шел военный совет опергруппы по освобождению Конначты.

Откинувшись на мягкую спинку набитого пружинами и конским волосом дивана и нервно барабаня пальцами по коленке, лицо временно исполняющее обязанности дочери гвентского короля увлеченно тарахтело, глуповато подхихикивая при каждом слове:

— …По-моему, я произвела на него впечатление!.. Вы выдели, как он на меня смотрел? А как не отдернул руку? А эта странная фраза — «Это для вас»?.. По-моему, он принадлежит к самому распространенному типу мужчин, которым нравятся только те женщины, что заставляют себя завоевывать. Сдается мне, наш брак может оказаться не такой уж и мучительной формальностью, как мы боялись. Как вы считаете, дядюшка Ри?

Эрл побагровел, Кириан сдавлено заржал в кулак, и был почти без заминки поддержан отрягом.

Горничная скроила ханжески-оскандаленную мину, но тотчас надула смехом щеки и, не выдержав, тоже расхохоталась.

— Ну, всё, хватит! Пока мы одни, лучше выходи из роли, Агафон! Значит, так. Во время личного общения сегодня вечером тебе предстоит…

Пыля и стреляя из-под колес осколками щебенки, карета в угрюмом сопровождении первого рыцаря Улада и его не менее веселой вооруженной до зубов свиты резво неслась в Бриггст. А из опущенных окон ее, полностью исключая возможность подслушивания, доносилось яростное дребезжание вдрызг расстроенного и вхлюп подмоченного банджо и разухабистый вокал Кириана Златоуста:

Зеленою весной, у самых Бриггста стен, Эссельта с кавалером встречается, Он сделал ей поклон, она ему книксен, Большая здесь любовь намечается. Эссельта Морхольту отдана Как флейта, Душа ее нежна. Как-кап-кап, уж изо рта Морхольта Капает сладкая слюна…

Покои, отведенные усталым путникам в замке графа бриггстского, оказались просторными, уютными и, самое главное, действительно покойными. Никто не нарушал тихого уединения гвентянской партии. Даже обычно любопытная прислуга, натаскав в безбрежную керамическую ванну (Настолько безбрежную, что Агафон не удержался от ставшего за два дня традиционным вопроса: «А здесь больше трехсот литров или меньше?») горячей воды для принцессиного омовения с дороги, и та с безмолвной целеустремленностью проворно удалилась, стоило лишь Олафу задать им пару нейтральных вопросов (А именно: «И чего это вы тут всем базаром вылупились? По шеям давно не получали?»).

Через два часа вся экспедиция была отмыта, отчищена, побрита, и собралась в общем зале у камина, над которым, сладко вытянув кисти, дремал и сушился Масдай. Рядом стоял, медленно заряжаясь фоновой энергией магического континуума, старинный гвентянский символ плодовитости.

Но не успели они рассесться по креслам и перевести дух, как в дверь, ведущую в отданное под гостей крыло, постучали. И в руки конунга, добровольно выполняющего роль привратника, нервным лакеем в ливрее цветов хозяина палат была вручена свернутая вчетверо и запечатанная увесистой красной восковой лепешкой с гербом записка.

— От Морхольта, — с видом эксперта заявил Ривал, бросив один взгляд на выдавленные в теплом еще воске символы. — Его герб.

— Дрессированная собака, играющая в футбол? — озадаченно озвучила рисунок на печати Серафима.

Эрл хохотнул звучно, и не без сожаления внес коррективы:

— Вздыбленный медведь, попирающий клубок змей.

— Почти угадала, — легкомысленно повела плечом Сенька.

— Записка… Простая… — пренебрежительно усмехнулся Кириан и легко тронул струны неразлучной арфы. — Не труппа трубадуров на мостовой с серенадой, не акробат в окне с букетом и колье, не клоуны с уморительными мартышками и трюками под дверью… Лакей, чернила и пергамент. Пергамент, лакей и чернила. Чернила, пергамент и лакей. И бордовая блямба размером с тарелку… Полное отсутствие фантазии. Сирость. Убожество. Одним словом, Морхольт и еще морхольтнее. И что же его сиятельство желает поведать своей суженой таким банальным образом, интересно мне знать?

— Надеюсь, сообщает, во сколько у них тут ужин, — зябко кутаясь в голубой махровый пеньюар, пробурчала суженая в такт своему распевающему грустные песни желудку.

— Надеюсь, не слишком поздно, — донес до всех заинтересованных, очень заинтересованных и чрезвычайно заинтересованных лиц (Других в их тесной компании при волшебном слове «ужин» не осталось мгновенно) свои чаяния отряг.

— Надеюсь, не слишком рано, — встревоженно нахмурилась Серафима.

— Ужин не может быть слишком рано по определению! — негодующе вскинул мокрые кудри бард. — Кроме тех случаев, когда ужин вовремя, он отчаянно запаздывает! Как и завтрак с обедом, впрочем.

— Это тебе так кажется, — мрачно предрекла царевна и, не дожидаясь выброса на поверхность тучи горячих протестов, сопровождаемых излияниями дымящегося сарказма, продолжила: — До тех пор, пока товарищ Морхольт или его прихлебатели не подошли к нам с умным видом и не полюбопытствовали, кто этот мужик в женском платье, изображающий принцессу.

Кириан больно прикусил язык.

— Ты же говорила, что твой план непотопляем! — возмущенно, с обертонами зарождающейся паники, возвысил сиплый голос Ривал.

— Вот именно!!! — подскочил Агафон.

— Если успеем привести нашего специалиста по волшебным наукам в порядок — то да, — не стала отпираться от своих слов царевна.

— Так чего ты ждешь?!

— Щас посмотрим, сколько у нас есть времени… — разламывая воск и разворачивая послание, пробормотала Серафима и торопливо забегала глазами по крупным угловатым буквам. — Час… Хм. Ну, что ж, твое премудрие… За час мы еще успеем сделать из тебя невинную деву. Олаф, ты ножницы нигде поблизости не видел?

— Не надо!!!..

— Надо, Агафон. Надо. Ривал, неси сюда саквояж племянницы с косметикой и щипцами для завивки. Ты говорил, что знаешь, который. Олаф, найди ножницы где хочешь и тащи их нам. Что бы наш кудесник ни говорил, а челку надо чуток подравнять, чтобы она не выглядела так, будто ты ее стриг сам левой рукой перед разбитым зеркалом в полутьме…

— А ты откуда знаешь?!..

— …Кириан. Вытряхивай из эссельтиных сундуков всё, что там есть, и мы начнем это мерить.

— А чем плохо то платье, в котором я сюда пришел? — упрямо насупился чародей.

— Тем, что ты в нем сюда пришел, конечно, — снисходительно, как недогадливому, но капризному дитю пояснила Сенька, и без дальнейших дискуссий повлекла надувшегося волшебника в его апартаменты, где в бескрайнем шкафу от стены до стены заботливый (Или просто очень любящий жизнь) менестрель уже развешивал, бережно отряхивая от пыли и складок, многочисленные туалеты беглой невесты.

— Тэкс-тэкс-тэээээкс… — задумчиво сжала щепотью подбородок Серафима. — Чего ж нежный цветок гвентянских прерий сегодня вечером наденет?..

— В Гвенте нет прерий, — дотошно уточнил бард, оторвавшись от расправления кружевного воротничка на только что извлеченном из дорожного сундука многослойном и зеленом, как пожилая капуста, одеянии.

— А что у вас есть? — рассеяно поинтересовалась царевна.

— Леса. Поля. Холмы. Дольмены.

— По дольменам и по взгорьям… Среди дольмены ровныя… Скакал казак через дольмены… Ну, хорошо. Пусть будет дикая орхидея дольменов, — покладисто согласилась Сенька, подошла к череде нарядов и после беглого осмотра решительно вытянула на всеобщее обозрение за рукав нежно-розовое платье с белыми атласными розочками по подолу. — Пожалуй, нам подойдет вот это.

— Не подойдет, — недовольно заявил Агафон.

— Почему?

— Оно неконгруэнтное!

— Не…какое?.. — замер с косметичкой размером с чемодан в руках и озадаченно вытаращил глаза эрл, лично заплативший за это чудо лотранского кутюра неделю назад сто золотых.

— Дурацкое оно, говорю, — капризно фыркнул волшебник. — На шее — стойка, а рукава короткие!

— К нему перчатки прилагаются.

— Я в них упарюсь! И со стойкой этой тоже!

— С декольте хочешь? — язвительно прищурилась царевна.

— М-м-м-м-нет, — быстро подумал и сдал на попятную волшебник. — Декольте мне никогда не шло. Но розовый я ненавижу в принципе! Настоящие великие маги, как я, розовое обходят за три континента! Если на то дело пошло, давай лучше вон то, красное! Оно ведь тоже без выреза?..

— Если бы у меня был оттенок кожи, как у тебя, я бы это платье надела только под страхом смертной казни в извращенной форме.

— Д-да?.. Почему? — обиделся маг. — А мне оно нравится. Подумаешь — институт благородных девиц! Рюшечки под цвет вытачек!.. Для Улада и так сойдет!

— Ты будешь в нем выглядеть как чахоточный вампир! — уперлась Сенька. — Ни одна уважающая, и даже не уважающая себя принцесса такого бы сроду на себя не напялила! Тебя расколют в два счета!

Чародей надулся.

— Тогда давай то, зеленое.

— Оно слишком приталенное, и без кринолина или турнюра, — даже не раздумывая, приговорила царевна.

— Ты что хочешь сказать, что у меня нет талии? — оскорбленно воззрился на нее маг, благоразумно решив не поднимать вопрос об отсутствии загадочного второго и третьего пункта.

— Талия у тебя есть. У тебя нет того, что находится ниже нее.

— Чего это у меня там, по-твоему, нет? — подозрительно, в предчувствии подвоха, прищурился заранее уязвленный специалист по волшебным наукам.

— Нижнего бюста! — сердито выдала Серафима. — Как и верхнего, впрочем.

— Но с корабля-то я шел без него!

— С корабля ты шел в гвентянском народном балахоне, а не в платье! Его можно было повесить на твой посох, и никто не заметил бы разницы! А это — званый ужин в твою честь!

— Я польщен! Но в розовом…

— И вообще, я не поняла, что ты хочешь: спасти Конначту или охмурить Морхольта?

— Конначту!!! — перепугано вытаращился на Сеньку чародей. — Конечно Конначту! Морхольт не в моем вкусе.

— Тогда одевайся скорее, кабуча ты сабрумайская, время идет!!! Сейчас за нами придет Морхольт, а ты…

— Понял, пять сек!!!

И сабрумайская кабуча сорвала с вешалки шелковое платье цвета утренней зари в джунглях и споро юркнула за приоткрытую дверцу шкафа, сверкнув длинными тощими ногами в вырезе пеньюара.

Пока чародей возился с деталями конструкции своего вечернего туалета, пыхтя, кряхтя и проклиная сквозь зубы всех, кто придумал таким гнусным образом над бедными женщинами издеваться, Серафима соорудила из нескольких шарфиков вторую отсутствующую важную часть анатомии подсадной невесты и пошла спасать окончательно запутавшегося в лентах, кринолинах, кружевах, фижмах, шлейфах и корсетах жертву лотранской моды.

— Выдохни… еще больше… еще…

— Ай!..

— Й-есть! — одним рывком Сенька затянула шнуры корсета, упершись ловко и внезапно коленкой в поясницу волшебника, и принялась сноровисто оправлять выступающие и облегающие части изысканно-воздушного роброна.

— Кошмар… — простонал Агафон, с почти осязаемым отвращением разглядывая в первый раз свое отражение в зеркале. — Хорошо, что никто из знакомых меня не видит… Если бы я знал, что розовый не идет мне настолько… что лучше уж Гаурдак… я бы ни за что на твою авантюру не согласился, Сима…

— Кроме тебя всё равно было некому, — не без тени сочувствия похлопала по обтянутому драгоценным шелком мосластому плечу царевна. — Во-первых, ты с ней единственный одинакового роста. Во-вторых, за вуалью и прочими приспособлениями за даму ты сойдешь. Без них — нет. Даже за очень страшную. Поэтому в горничные ты не годишься. А если бы у принцессы не было прислуги, ее бы нам предложили здесь. И наш отказ вызвал бы…

— Олафа наряжала бы, — обреченно буркнул со всем согласный, но не смирившийся маг.

Бард хихикнул.

— Или Кириана.

Отряг заржал.

Волшебник скроил кислую мину себе, отчаянно-розовому в белых цветочках, и повернулся уходить.

— Постой, ты куда? — ухватила его за рукав царевна.

— Так ведь всё уже!..

— А подстричься? Завиться? Накраситься?

Чародей подскочил.

— Я не буду краситься!!!

— Ну, ладно, не будешь, не будешь, — успокаивающе погладила его по руке Сенька.

И когда успокоила, нежно добавила:

— Тебя накрашу я.

— Нет!!!

— А если будешь время попусту тратить, то постригу тебя я, — угрожающе клацнул у уха раздобытыми где-то в закоулках дворца овечьими ножницами конунг.

— Так нечестно… — скис маг перед угрозой применения холодного оружия, и покорно поплелся на подготовленный Ривалом стул у трюмо, заваленного щипчиками для формирования бровей и приклеивания накладных ресниц, пилами, пилками и пилочками для ногтей, маникюрными ножничками, ножичками, щеточками, лопаточками…

— Всё готово, — с мрачным удовольствием отрапортовал эрл.

И тут же усердно принялся выставлять по краям из следующего саквояжа целую орду разнокалиберных и разноцветных пузырьков, флакончиков, футляров, коробочек и прочих скляночек и баночек, наперебой благоухающих цветочными и ванильными отдушками и ароматизаторами.

— Вас больше… все на одного… авторитетом давите… ни сна, ни отдыха измученной душе… — уныло прогундосил Агафон, скривившись от вырывавшегося из косметических посудин агрессивного приторно-удушливого запаха, и с душераздирающим вздохом опустился в кресло перед зеркалом. — Тяжко всё-таки жить на Белом Свете нам, принцессам.

В камине на углях, подобно изощренному орудию пытки незадачливых специалистов по волшебным наукам, лежали и нагревались завивочные щипцы.

Из-за шкафа, заканчивая выставление экспозиции мировой моды, Кириан, лукаво ухмыляясь, бормотал себе под нос:

Морхольт, Эссельту поцелуй, И плюнь раз восемь ты на пол, Не смог, уладский обалдуй, Ты распознать невесты пол. В Уладе выкусень поет, А в Гвенте ржет гиперпотам Какой разборчивый Морхольт, Нет для него достойных дам Ни тут, ни там…

Проводив медленно удаляющегося и теряющегося среди настороженно примолкших гостей Агафона в сопровождении Ривала напряженным взглядом, полным задавленных, но не изничтоженных волнений и предчувствий, царевна отодвинулась на несколько шагов назад по коридору и вдруг почувствовала, как натолкнулась на что-то мягкое.

— Ой! — сказала нежданная преграда. — Ты мне на ногу наступила!

— Прости, я нечаянно, — извиняясь, обернулась и развела руками Сенька.

И встретилась глазами с румяной круглощекой девушкой в простом синем платье и голубом чепце.

Та дружелюбно улыбнулась.

— Ты горничная гвентянки?

— Ага, — кивнула Серафима. — А ты?

— А я — старшей дочки графа Бриггстского.

— Хозяина замка?

— Ну, да! Как тебе он?

— Граф?

— Да нет, замок! — весело рассмеялась девушка, и пухлые щеки украсились ямочками.

— Зал пиров у вас большой и красивый, — честно признала царевна. — Блестит как всё… ажно глаза слепит.

— Это только один зал тут такой, специяльно для королевских пиров обставленный, — авторитетно кивнула новая знакомая. — Старуха Брекк говорит, что по кантологу заморскому всю обстановку еще графиня покойная выписывала. Ажно целых три корабля заказ привозили! Два дня возили на десяти возах! Рисовальщиков, чтобы потолок разукрасили, из самой Тарабарщины выписывали! Стекла цветные с фигурами — из Шантони! Денег всё энто добро стоило — кучу аграменную!..

— Надо полагать, — сочувственно хмыкнула Сенька.

Ободренная поддержкой, горничная графини пылко продолжила:

— Так-то его сиятельство палаты эти на замок амбарный запирает — чтобы пол не потоптали, мебеля не поцарапали, занавески не замусолили. Сегодня, вон, перед прибытием гвентянкиным их только в обед открыли, чтобы помыть-протереть всё успеть. И снова до вечера заперли.

— А остальной замок, значит, похужее будет? — полюбопытствовала царевна.

— И вовсе нет! — горячо вскинулась девушка на защиту родных стен. — Вернее, конечно, он не так блестит-сверкает, как этот зал… то есть, вообще не блестит… и даже не сверкает… но зато он очень… поразительный. Я тут при молодой графине недавно, месяца три, и как в первый раз сюда попала после нашей-то деревни — так и ошалела! Столько этажей! Комнат! Переходов! Лестниц! Голова кругом поначалу шла! Ровно не дом каменный, а целый город! Раз двадцать, наверное, я тут терялась! А подземелья какие жуткие!.. Как-то я туда вместо погреба спустилась, не там свернула… брррр… Замок этот, старуха Брекк сказала, особенный! Заморским самым знаменитым артифектором построенный, не помню каким! Имя на «Н» начинается, что ли… или фамилия?..

— Так, поди, в вашем королевстве все замки такие, не только этот?

— Нет, не все! Все — простые, в них как в коровнике — и захочешь, да не заблудишься! Этот артифектор в Уладе только два замка поставил — наш, Бриггстов, и Руаданов.

— Кого-кого?.. — не поняла Сенька.

— Руаданов! Рода нашей королевы, говорю! — нетерпеливо махнула рукой новая знакомица. — Он сейчас ее брату, первому рыцарю, одному принадлежит — королеве-то его не надобно, у нее своих, то есть, короля, замков и без того хватает, за год все объехать не успевает, говорят! А еще сказывают, эти два замка, их и наш, точь-в-точь одинаковые, как два горошка на ложке!

— Вот это да!.. — загорелись искренним восхищением глаза Серафимы. — Ни в жисть бы не подумала!

Графская горничная упоенно расцвела от похвалы, словно замок, восторженно одобренный незнакомой девушкой, был ее собственностью.

И Сенькино «покажи мне его» прозвучало одновременно с уладкиным «хочешь, я тебе его покажу?».

* * *

Ступая по натертому фигурному паркету легкой непринужденный походкой механического солдатика, у которого вот-вот кончится завод, и отчаянно при каждом шаге потея, Агафоник Великий шел по залу пиров бриггстского замка как по минному полю на смертную казнь.

Сейчас отклеятся ресницы.

Отвяжется грудь.

Посыплются румяна.

Отвалятся ногти.

Лопнет корсет.

Сломается каблук.

Подвернется щиколотка.

Нога наступит на подъюбник, тот оторвется вместе с юбкой, и тогда…

Сердце чародея от таких мыслей пропустило такт, а в глазах потемнело.

И зачем, зачем я согласился на эту дурацкую затею Серафимы?!..

И как она только уболтала меня?!..

И отчего я был такой идиот, что позволил себя уболтать?..

А, может, пока не поздно, развернуться, разбежаться, и дать отсюда такого деру…

Болваном я был, болваном и помру…

К вечеру.

Гроздья свечей в золотых подсвечниках на стенах и на грандиозном колесе люстры жизнерадостно освещали огромный зал со стрельчатыми окнами, стекленными витражами на темы подвигов рода Бриггстов на боевом и любовном фронте.

Стены, выложенные резными дубовыми панелями, украшали развешанные в хронологическом порядке портреты предков хозяина замка — все в одинаково неестественных позах и с одинаково сердитыми лицами. Судя по самому раннему изображению, род Бриггстов был действительно древним. (Оно представляло из себя вырубленный из скалы и вставленный в позолоченную рамку плоский кусок камня с намалеванным на нем угольком огурцом с четырьмя отростками, увенчанном хэллоуиновской тыквой).

С изразцовой каминной полки громадного очага томно щурилась на них толстая полосатая кошка цвета октябрьского болота.

Разноцветная пестрая многоголосая толпа замолкала и расступалась при их с Ривалом приближении, и почти сразу же снова смыкалась за спинами подобно водам тихого омута.

Нервно поигрывая веером в обтянутых розовыми шелковыми перчатками пальцах, чародей на грани истерики зыркал из-под вуали по всем сторонам в поисках затаившегося противника. Но Морхольта не было видно нигде, и жгучее напряжение, сковывавшее стальной смирительной рубахой все движения и мысли смятенного мага, начинало понемногу отступать.

Агафон осторожно вздохнул, набирая все доступные ему теперь три миллилитра воздуха в стянутую корсетом грудь, и скосил с высоты своих метра восьмидесяти глаза на красного как караканский племенной арбуз эрла.

Его сейчас хватит удар.

Он упадет.

Я наклонюсь.

Грудь отвяжется.

Ресницы отклеятся.

Корсет лопнет.

Ногти отвалятся.

Румяна посыплются.

Каблук сломается.

Щиколотка подвернется.

Нога наступит на подъюбник, тот оторвется вместе с юбкой, и тогда…

— К-кабуча… кабуча габата апача дрендец…

Вдруг отчего-то вспомнились наставления Серафимы вести себя изящно и непринужденно. Нервически хихикнув, готовый биться в истерике волшебник повел плечами, исступленно воображая себя воплощением изящества и непринужденности на Белом Свете, почувствовал облегчение, когда самовнушение неожиданно удалось, попробовал улыбнуться…

Беда, как водится, пришла, откуда не ждали.

Из толпы расфуфыренной бриггстской знати вынырнули, как ниндзя из бамбука, три ангела мщения самоуверенным волшебникам, переодетые в разряженных в пух и перья девиц, и бросились им наперерез.

— Милая Эссельте!

— Сэр Ривал!

— Это ведь Эссельте и ее дядя?

— Больше некому быть, мы всех обошли!

— А если?..

— Не будь дурочкой! Платья такого покроя у нас еще не видели!

— Ишь, выпендрилась…

— И усы у нас так не носят!

— По-дурацки…

— Правда!..

— Значит, это точно они!

— Милая Эссельте!

— Сэр Ривал!

— Добрый вечер!

— Рады приветствовать вас в нашем замке!

— Батюшка с его сиятельством Морхольтом немного задерживаются…

— …у них беседа на государственные темы в кабинете батюшки…

— …и он просил нас позаботиться о том, чтобы ваше высочество и ваше сиятельство чувствовали себя как дома!

— С-спасиб-бо, — судорожно сглотнув сухим горлом, кивнул маг.

— С кем имеем честь? — сухо и настороженно прищурился Ривал, готовый подозревать подвох даже в том, как посмотрела на него кошка с каминной полки.

— Ах, мы же не представились, сестрички! — хлопнула об ладонь резным синим веером девушка в голубом. — Мы — дочери графа Бриггста. Я — Крида, это моя средняя сестра Ольвен, и младшая — Кев!

Девушки, хихикая и сверкая глазками, делали книксены, когда сестра называла их имена, поводили плечиками и игриво трясли кудряшками.

«Будь изящным. Будь непринужденным. Будь галантным», — снова всплыли в парализованном стрессом мозгу напутственные слова Сеньки, и чародей, не размышляя более ни секунды, рванулся к ним, как к путеводному маяку.

Изящно, непринужденно и галантно он взял ручку Криды и стал подносить ее к губам.

Эрловский тычок в бок и изумленное «Ваше высочество?!..» маленькой графини заставили застыть его на полпути.

— А-а-а-а… э-э-э-э…

Замершая рука старшей сестры выпала из разжавшихся пальцев как поверженное знамя.

— Эссельте?.. — обеспокоенно склонились над оцепеневшей в полупоклоне невестой первого рыцаря графские дочки. — Вам плохо?..

— Скорее лекаря!

— Подойдите к окошку!

— Надо расстегнуть корсет и освободить грудь!

— НЕ НАДО!!! — схватился за собственную грудь Ривал, как будто ее уже пронзил тяжелый меч выставленного на всемирное посмешище Морхольта.

— В-всё в порядке, всё хорошо! — выведенный из ступора перспективой быть разоблаченным на глазах у всех, мыслительный аппарат Агафона включился сразу на пятую передачу. — Я прекрасно себя чувствую! Просто я хотел…ла… хотела… посмотреть колечко… интересное… редкое… античное, наверное… стеллийский дизайн… камень чистой воды… тонкая работа…

— Колечко?..

Изумленная Крида уставилась на свое скромное кольцо с аквамариновым камушком величиной с недозрелую горошину акации — отцовский подарок на совершеннолетие.

До сего удивительного момента юная графинюшка пребывала в твердой уверенности, что подарок сей был куплен прижимистым, как устрица, графом в самой непритязательной ювелирной лавке, которую тот смог отыскать, не роняя при этом своего достоинства ниже заданного самому же себе минимума (Настолько непритязательной, что наряду с ювелирными изделиями она, не исключено, торговала изделиями скобяными, скорняжными, гончарными и, скорее всего, занималась перелицовкой старой одежды и приемом утильсырья).

— Вы такой знаток драгоценных камней? — восторженно округлили глаза ее сестры.

— Д-да. Конечно. Будучи дочерью короля, приходится кроме прочих дел входить в курс и таких повседневных мелочей, как караты, килокараты, мегакараты, граненка… то бишь, огранка… чистота первой воды, второй… седьмой на киселе… Канальи купцы — особенно иноземные — так и норовят надуть нашего брата… сестру, то бишь… стоит только отвернуться.

— У вас, наверное, большая практика в оценке бриллиантов, ваше высочество… — легкое облачко зависти покрыло чело Кев.

— И бриллиантов тоже, — сверкнул белозубой улыбкой за пронзительно-розовыми, как лепестки шиповника, губами Агафон. — Ноблесс оближ, понимаете ли… Что с иностранного переводится как «Что дозволено Диффенбахию, не дозволено гиперпотаму». В большой семье не щелкай клювом.

Девицы делано захихикали, прикрываясь раскрывшимися в их руках как цветы веерами.

На прикрытых частях их миленьких мордашек можно было прочитать и без увеличительного стекла: «Это она на кого намекает?!».

— Какая вы забавная, принцесса!.. Герцог Руадан с вами точно не соскучится! — с придыханием прощебетала Ольвен.

— Уж в этом-то я не сомневаюсь, — пробурчал в жабо Ривал, от сердца которого только-только начинало отлегать, и видения позорной кончины на городской площади Бриггста или от руки взбешенного брата королевы слегка померкли.

— А ваши туалеты вы тоже из-за границы выписываете? — восхищенно сверкнула глазами на розочки и ленты Крида.

— Да, естественно! — гордо тряхнул кудряшками маг, вздернул подбородок и выкатил грудь шестого размера, втиснутую в корсаж третьего. — Мой отец заказывал для меня наряды контейнерами! Бывало, целые корабли приходили из Шантони, Лотрании, Вондерланда, Зиккуры, Багинота с грузами платьев и тканей!..

— Каких тканей? — загорелись глаза графинь и исподволь окруживших их дам.

— Э-э-э-э… — хватанул воздух ртом волшебник. — Разных?..

Ривал снова схватился за сердце.

— А погодка нынче хорошая выдалась… — сипло прохрипел он, пытаясь спасти ситуацию.

Но уцепившихся за любимую тему аристократок Улада было уже не остановить.

— Шелка вамаяссьские?

— Парча дар-эс-салямская?

— Атлас узамбарский?

— Бархат шантоньский?

— Сатин тарабарский?

Агафон не к месту вспомнил, на что в мужских туалетах традиционно использовался сатин, и непроизвольно фыркнул.

— Вам не нравится сатин? — захлопала ресницами уязвленная старушка в напудренном парике с фальшивой канарейкой.

— Не тешит взор?

— Не тот колер?

— Низкое качество?

— Негигроскопичен?

— Э-э-э-э… первое, — отчаянно ухватился за соломинку волшебник. — Не чешет. Взор.

— А ты, деточка, это… ентиллегентка, — неодобрительно поджала сухие бескровные губы старушка.

— Эстетка, — кисло дополнила Кев, три четверти платьев которой (Три из четырех, если быть точным) были именно из этого материала.

— Образованная больно… — ядовито пробурчал другой женский голос откуда-то слева.

— Ноблесс оближ, — самодовольно улыбнулся Агафон, и услышал из окружения «выскочка, воображала и злюка».

Мысленно волшебник философски пожал плечами.

Иногда лучше прослыть выскочкой, воображалой и злюкой, чем интеллигентом и эстетом.

— А платье у вас просто… умопомрачительное! — желая загладить минутную неловкость, с искренним восхищением выдохнула Ольвен.

Агафон смутился.

Конечно, их в ВыШиМыШи учили многим вещам — причудливым, странным, дивным, а местами и просто ужасным, но как реагировать на комплименты, сказанные в адрес твоего балахона…

Краткий курс молодого бойца, наспех прочитанный Серафимой, тоже такого важного момента не включал.

И маг решил повиноваться своему здравому смыслу.

— Спасибо, — сладко улыбнулся он. — Мне тоже нравится. Оно… не такое, как у вас. Честно говоря, среди моих платьев, ни тут, ни дома, таких, как на вас здесь ни одного нет.

Если бы потолок зала вдруг разверзся и на головы гостям обрушилась снежная лавина, эффект был бы приблизительно таким же.

Но менее разрушительным.

Физиономии дам перекосились, потом вытянулись…

Волшебник ощутил, как пара килограмм льда сползает у него по спине за шиворотом, не тая.

— Я… э-э-э… что-то не то сказал…ла?.. — путем нехитрых умозаключений догадался он.

— Это было бестактно с вашей стороны, — холодно проговорила Крида и, демонстративно отвернувшись, с криогенным видом щелкнула веером и зашагала прочь.

— Э-э-э-эй, как тебя!.. Погоди! Я не хотел-ла!.. Я совсем другое имел…ла в виду!.. Слушайте, девочки, что я такого сказала?..

Хорошенькое личико Кев покраснело и стало сердитым.

— Если вы принцесса, и впереди Белого Света всего по моде, а мы тут — провинция и деревня, это не значит, что этим можно тыкать всем в нос! И можно было запомнить наши имена, когда мы представлялись!

И обиженная девушка рванулась вслед за сестрой.

— Кев, Крида, это невежливо, отец нас посадит на кислое вино, проквасившиеся сливки и черствые пирожные на неделю!.. — зашипела вслед дезертирующим с порученного им к обороне участка дипломатического фронта сестрам Ольвен, и они, услышав, даже остановились… но поздно.

Взявшая в окружение гостей толпа, загомонившая было после демарша графских дочек, снова притихла, расступилась, как торосы перед ледоколом с подогревом, и мгновенно расширившиеся очи Агафона встретились с безжалостным синим взглядом Морхольта.

Тянущиеся бесконечно несколько секунд он оглядывал заграничную невесту с ног до головы и, когда, начало казаться чародею, что интрига их вдребезги раскрыта, и выдали они себя с головами, ногами и даже руками, громадный рыцарь слегка опустил обжигающий холодом взор, чуть склонил голову и нехотя выдавил:

— Красивое… платье.

— Да я и сама ничего, — скривился волшебник, но не столько от нахальства, сколько от невыразимого облегчения.

Рядом, слышал он, шумно и нервно выпустил сквозь зубы воздух затаивший дыхание Ривал.

— Дочь своего отца, — скривив почти скрытые под седеющими усами губы, процедил Морхольт.

— Кстати, о папеньке, — не давая уладу опомниться или сменить тему, запрыгнул на старую добрую лошадку маг.

Заломив руки, он прижал их к самой выдающейся теперь части своего тела — упругим персям цвета «персик» — и горестно возопил, заставив подскочить кошку и схватиться за сердце не подготовленных к представлению античной трагедии под названием «Верните батю» гостей:

— Когда же, о когда, о жестокосердный рыцарь, я снова узрю помутневшим от дочернего горького горя и слез взором…

— Скоро, — нездорово поморщился герцог, словно отхлебнул лимонного сока пополам с рыбьим жиром. — Завтра мы переедем в мой замок, и встреча состоится. При любой погоде. Тебя это устроит… невестушка?

— Завтра?.. Как — завтра?.. Уже завтра?.. Ах, Боже мой… счастье-то какое… приперло… — одарил монаршьего брата надтреснутой деревянной улыбкой чародей.

И принялся лихорадочно прикидывать, высохнет ли к такому внезапному и скорому завтра Масдай, и если нет, то…

Недодуманную жуткую мысль озвучил за него гвентянин.

— А когда назначим свадьбу? — покрутил вислый жидкий ус и скрестил руки на груди эрл. — Нам бы хотелось обсудить этот вопрос, не затягивая.

— Всё уже обсуждено, — как о чем-то само собой разумеющемся пожал плечами Морхольт. — Послезавтра. В Теймре. Этим утром я уже разослал гонцов с приглашениями всем знатным родам Улада — и к субботе они как раз успеют прибыть.

— Послезавтра?!..

Слаженный дуэт Агафона и Ривала почти перекрыл гомон зала.

— Да. Нам нужно начинать подготовку к эйтнянской кампании. На это уйдет месяца два — мы должны их опередить — и мне некогда будет заниматься ерундой.

— Моя племянница не ерунда! — побагровел, выкатил свои пухлые перси и даже, казалось, стал стройнее и выше на несколько сантиметров возмущенный эрл.

Улад фыркнул.

— Я не ее имел в виду.

— А что же тогда?

— Переговоры с Гвентом, — нагло ухмыльнулся герцог Руадан, заложил большой палец левой руки за широкий ремень с кованой бронзовой бляхой в форме головы гиперпотама, и галантно подставил согнутую в локте правую исступленно кусающему губы вместе с быстро исчезающей помадой Агафону.

— Пойдем, моя дорогая. Я провожу тебя во главу стола. Сегодня мы — почетные гости графа, и этот пир — для нас.

— Н-не стоило так ради малознакомых людей тратиться, — пластмассово оскалился в том, что полагал за улыбку, чародей, и мгновенно заработал вечную симпатию со стороны незаметного хлипкого лысоватого коротышки за спиной герцога — хозяина замка.

— И еще, девица. Я считаю, что нам следует начать привыкать друг к другу всерьез, — роняя слова, будто камни на чашу весов судьбы, проговорил первый рыцарь Улада. — И поэтому всё время до свадьбы ты и твои приближенные проведут в моем замке, у меня в гостях.

— Я… тоже очень рада, — сипло сглотнул сухим горлом волшебник и снова попытался изобразить улыбку.

Если бы Морхольт в этот момент смотрел на него, он начал бы заикаться.

Робко, двумя дрожащими пальчиками, взялся бледный как подкисшее молоко Агафон за предложенный локоть, как будто это была ядовитая змея, и шаткой походкой, почти разбитый надетыми на его бесталанную головушку новостями, двинулся к лобному месту зала.

Последний удар убитому нежданным фортелем фортуны магу был нанесен уладским этикетом.

Вместо того чтобы быть втиснутым где-то между хозяином и дядюшкой, как Агафон втайне полагал и рассчитывал, он был с помпой усажен по левую руку от Морхольта.

Слева заняла место старшая дочь графа — Крида.

Мышеловка захлопнулась со звуком стальной решетки подземной темницы.

Запертый в ловушке, специалист по волшебным наукам замер и принялся в лихорадочной панике вспоминать уроки хорошего тона за столом, полученные еще на первом курсе родной школы.

Как назло, кроме «не пей суп из миски» и «не таскай котлеты с тарелки соседа», вколоченные поварешкой старшей кухарки в крепкие студенческие головы, на испуганно метавшийся и бившийся в истерике ум не приходило ничего.

Граф Бриггст взмахнул рукой, экспрессивно промолвил несколько приветственных слов, скандально забыв имя нареченной брата королевы, и разодетые в пух и перья разноцветные дамы со своими серо-буро-черными кавалерами, словно пестрые тропические птички на ночной насест, расселись по длинным скамьям, крытым медвежьими шкурами.

Пир начался.

По невидимому сигналу кастеляна боковые двери, еще пять минут назад задрапированные гобеленами, распахнулись, и из дохнувшей настоявшимися ароматами кухни полутьмы бойко выскочил караван лакеев, груженных блюдами с жареным мясом и птицей.

Первые двое, плавно семеня, подплыли к президиуму и с поклоном избавились от своей ноши, водрузив ее на стол перед владельцем замка и его почетными гостями.

— Сегодня днем егеря графа доставили пять оленей, — с претензией на галантность ткнул ножом в блюдо, установленное ближе к волшебнику, Морхольт. — Повара старого пройдохи Бриггста их неплохо готовят. Фазана не советую. Положить?

Если бы бедное парнокопытное восстало с блюда и спросило, чего хочется его премудрию — крылышка или ножки — он не был бы так ошеломлен.

— Э-э-э… В-вы чрезвычайно любезны… м-милый герцог, — натянуто улыбнулся из-под вуали побледневшими под остатками помады губами Агафон.

Чего он ко мне привязался?

Чего он добивается?

Ухаживает, что ли?!

Так, глядишь, еще поцеловать ручку попросит!..

Тьфу, гадость, не приведи Господь…

Волшебника передернуло.

Тем временем милый герцог нахмурился.

— Это было «да», или «нет», Эссельте?

— Д-да, — поспешно кивнул чародей, и для полной ясности добавил: — Положить. Только…

Не говоря больше ни слова, брат королевы отхватил огромный ломоть от шейки, нанизал его на острие ножа…

Убрать большой кусок хлеба со стола, видимо, нечаянно оказавшийся на пути у перемещаемого ломтя, маг успел лишь в последнюю секунду.

И обжигающая порция весом с полкило смачно шлепнулась на сияющую белую полировку стола, обдав всех и всё в радиусе метра прозрачным жирным соком, поехала-поскользила жареным лебедем, срикошетила, наткнувшись на не успевший отдернуться локоть застигнутого врасплох Ривала, и с грузным шмяком приземлилась у него на коленях.

Графиня, чудом избежавшая грустной судьбы принцессиного дядюшки, нервически взвизгнула.

Гости ахнули.

Эрл загнул трехэтажное с бельведером и мансардой ругательство.

Агафон подавился истерическим смешком.

Брови герцога изумленно взметнулись под линию волос, но тут же рухнули к переносице.

— Это что еще за шутки, принцесса?!

— Вы не дослушали… А я же хотела сказать… что положите… но только когда тарелку принесут… — робко пискнул маг, с холодом в районе пустого, но испуганно притихшего желудка понимая, что снова сделал что-то не то.

— А хлеб, по-твоему, что такое?!..

— Хлебобулочное изделие, — с рьяной готовностью исправить всё еще непостижимую пока для него оплошность, подсказал волшебник.

И тут же прикусил язык под обжигающе-ледяным взглядом суженого.

— Может, тебе еще и вилку подать? — издевательски ощерился Морхольт.

— Кстати, да! — обрадовался неожиданному пониманию чародей и немного оживился. — Странные у вас здесь обычаи, милый. Сначала подавать мясо, и только потом — тарелки, вилки, ложки, гарнир, салаты, канапе, со…усники…

Крида с осуждающим видом заносчиво качнула головой.

— Какие у вас, в Гвенте, нелепые традиции, оказывается. Живут как варвары, с черепенек ковырялками кривыми едят, а еще туда же… Сатин им не нравится…

— Почему это наши традиции нелепые? — вдруг всерьез обиделся за чужую, но ставшую за последние два дня почти родной страну Агафон. — Это вы тут как дикари существуете, канапе от раскладушки отличить не мо…

— Иногда лучше жевать, чем говорить, — гибко обвиваясь вокруг серебряного аккорда, неожиданно прозвенели над ухом растерянного, испуганного, возмущенного мага шелковые слова. — А иногда лучше петь, чем молчать.

— КИРИАН!!!

Забыв о своих принципах и ориентации, его премудрие готов был заключить в объятья и страстно расцеловать нежданное подкрепление.

— Кириан… Кириан… я как раз вспоминала тебя… — возбужденно-радостно затараторил чародей. — Кириан, спой нам скорей чего-нибудь, а?..

— Чего изволите, ваше умопомрачительное высочество? — с преувеличенной до абсурда покорностью поклонился агафоновой спине менестрель, нежно прижимая к груди любимую арфу.

— Песню! Спой нам песню!

— О чем прикажете? — куртуазно расшаркался поэт. — О войне, об охоте, о походах, о богах, о старых битвах и античных героях, о подвигах древних магов, о любви…

Агафон хотел выпалить «магов», но случайно перехватил вспыхнувший при последнем слове взгляд Криды, и впервые за весь вечер умудрился совершить правильный выбор.

— О любви, Кириан! Конечно, о любви!.. — закатив глазки, томно проворковал главный специалист по волшебным наукам и умоляюще сложил на груди руки. — В такой вечер — только о вечном!..

— Хорошо, ваше желание понял и исполняю, принцесса, — принял вертикальное положение и деловито кивнул миннезингер. — Песня о вечной любви. Точнее, баллада.

Неуклюже перескочив через полунакрытый стол, певец гордо прошествовал на средину зала, где проворный лакей по знаку графа уже притащил ему скамейку. Усевшись поудобнее, бард поставил на колено заботливо отполированную арфу, похожую на гордый одинокий парус на бескрайних просторах искусства стихо- и музыкосложения Гвента и Улада, и легко пробежался подвижными ловкими пальцами по серебряным струнам.

Зал завороженно затих.

Ныне спою я вам песнь о любви беспримерной, Той, что в веках остается и сердце тревожит Всем без разбора: и девам младым и мужам сребровласым, Рыцарям гордым и домохозяйкам прилежным, Знатным вельможам и простолюдинам и среднему классу; Той, что подобно светилам, с небес полыхающим ярко, Светит для смертных огнем своим неугасимым. Поют пастухи, что в селеньи одном, Кирианфе, Том, что находится в Стелле, любимой богами, Дева младая жила; ей подобных красавиц Не было в солнечной Стелле ни до и ни после. Статью статна, преблестяща глазами, длинна волосами, Бровями союзна и вся сногсшибательна видом. Губы ее же могли с помидором поспорить, Плодом заморским, кто цветом краснее и ярче, И помидор посрамлен был бы в то же мгновенье. Звали ее Сколопендра; она меж подруг выделялась, Как зонтик от солнца на пляже меж серых камней. Рядом совсем с Кирианфом другое селенье Располагалось, что Хвивами названо было, Юноша жил там могучий, и не было равных В силе, красе и отваге ему во всей Стелле. Звался же он Дихлофос; он спорстмен был заядлый, Всех побеждал Дихлофос несравненный в ристалищах буйных, Семь же высоких ворот, что прославили Хвивы, Мог Дихлофос перепрыгнуть, почти не вспотевши. Вышла однажды на берег морской Сколопендра, Взявши с собой корзинку; она собирала Устриц, медуз, каракатиц и прочую гадость, Ту, что обильно выносит на пляж Эгегейское море Вдруг подняла она очи и зрит в изумленьи: Юноша дивный, он камни в полцентнера весом, Над головой поднимает и с силою их опускает Прямо на голову, надвое их разбивая. Причина занятий столь странных проста как мычанье: Старец Артрит, почитаемый в Стелле, сказал Дихлофосу: В мышцах, о юноша, сила твоя, с головой же Ты явно не дружен, увы, на всю голову слаб ты. Выслушав речь мудреца, Дихлофос изумился, Тому, как легко отыскал его слабое место Немощный старец; и тут же на берег помчался, Голову начал свою развивать и крепить валунами. С великим усердием, как подобает спортсмену. За этим занятьем застала его Сколопендра, И потянулась душа ее к юноше сразу. Вздернувши нос и кормою призывно качая, Не замечая как будто совсем Дихлофоса, Продефилировала Сколопендра неспешно, Мимо него, валуны огибая изящно. Врезался сразу же мой Дихлофос в Сколопендру Втрескался, вмазался, втюрился, в общем, влюбился. Так свое счастье нашли Дихлофос богоравный, И Сколопендра младая, богиня средь женщин. Грустно сказать, но их счастие было недолгим, Мать Сколопендры, завидуя дочери втайне, Распорядилась ее заточить в цельнокаменной башне, Чтоб с Дихлофосом не смела гулять Сколопендра. И оправданье нашла перед дочерью сразу — Слишком умен для тебя Дихлофос, ей сказала. Ревом взревел Дихлофос и помчался немедля К башне, где в горькой тоске Сколопендра томилась И проклинала судьбу. Дихлофос, добежавши, Лбом в основание башни с разбега ударил Чтобы рассыпалась в прах та злосчастная башня И обрела бы свободу его Сколопендра. Тщетным, увы, оказалось его упованье. Крепок тот камень, из коего сделана башня, В коей томилась в тоске Сколопендра младая, Кою похитить желал Дихлофос твердолобый. Камень пробить он не смог даже с третьей попытки. А на четвертой не выдержал череп героя. Навзничь упал Дихлофос, и остался недвижим. Эту баталию юноши с башней, конечно, смотрела Через окно Сколопендра; в боленьи пристрастном, Хлопала громко в ладоши и песни фанатские пела, Шапочку с шарфом цветов Дихлофоса одевши. По окончании битвы, решив, что возлюбленный помер, Склянку достала она со смертельнейшим ядом, Ту, что купила на днях у аптекаря Автопроглота. Выпивши яд, бездыханною девица пала, Вынесли слуги из башни ее на носилках. На ноги юноша встал, он очухался быстро, Видит — лежит Сколопендра без признаков жизни, Склянка же с ядом руке; и в отчаяньи диком, Склянку поднявши, он вмиг выпил яда остатки, И зашатался, и пал рядом с милой своею, Со Сколопендрой своей ненаглядною рядом.

Когда бард на пару секунд примолк, чтобы под переборы серебряных струн глотнуть допинга из предложенного слугой кубка, по женской части приглашенных пробежала нервная волна.

— Как это грустно!..

— Как это печально!..

— Какая ужасная история!..

— Какая великая любовь!..

— Тс-с-с, тихо, я знаю, это еще не всё!

— Как — не всё?!..

— А разве?..

— Всё не так, как вы думаете!

— А как мы думаем?

— А мы думаем?..

И тут миннезингер крякнул, ударил по струнам с удвоенным пылом, прямо пропорциональным градусности предложенного напитка, и скорбно продолжил:

К счастью, а может, к нечастью, очнулась моя Сколопендра, Яд, что купила она, оказался паленым. Яд из негодных, просроченных трав изготовил аптекарь, Но продавал по цене настоящей отравы. Пару монет сэкономил прижимистый скряга, И преградил путь в Сабвэй Сколопендре злосчастной. Встала, шатаясь и морщась болезненно, дева, Гибель суля и отмщение Автопроглоту, И всей родне его вплоть до седьмого колена; Вдруг ее взгляд на лежащего пал Дихлофоса; Выхватив меч у слуги, что отсвечивал рядом, Сердце свое проколоть Сколопендра решила, Но, о клинок ненароком порезавши руку, Вся побелела при виде струящейся крови, В обморок грохнулась и неподвижна осталась. Выдохся слабенький яд, и восстал Дихлофосси, Недоуменно вращая окрест очесами. Видит — лежит вся в крови Сколопендра младая, Меч же в руке; и, решив, что мертва Сколопендра, Вмиг Дихлофос на высокую башню взобрался, И, от великого горя умом помутившись, Бросился, смерти желая себе, прямо с башни, И полетел, ускоряясь, к земле с оглушительным свистом, Воздух буравя своей головою могучей. Свист от паденья его исходил преизрядный, Гнул он дубы вековые и птиц заставлял разлетаться. В панике птицы метались, крича заполошно, И улететь поскорее оттуда стремились, Думая, будто уж звезды на грешную землю Падают, света конец неминучий собой знаменуя. Свист сей тотчас пробудил Сколопендру младую, Томные очи она разлепила небрежно, И увидала, как шмякнулся оземь любимый, И ощутила, как мелко земля задрожала. Встала с земли Сколопендра, кряхтя и шатаясь, Руки простерла любимому вслед, и, полшага Сделав нетвердой ногой, чувств лишилась, В обморочном состояньи на клумбу упала. Но не погиб в столкновеньи с землей Дихлофос боговидный. На деревянную крышу сарая свалившись, И разнеся ее в щепки главою могучей, Мягко упал он на грабли садовые, даже Не пострадав при паденьи телесно, всего лишь Пара царапин осталась на теле героя. На ноги встав и древесную пыль отряхнувши, И отчихавшись со вкусом, герой из сарая Вышел, и тут же на клумбу наткнулся, Где недвижима лежала его Сколопендра, Бледная вся, и змея не спеша выползала Злобно шипя, из-под стройного торса девицы. Вмиг ухватил Дихлофосси змею, и приставил Пасть смертоносную, полную яда, к груди своей страстной, К месту, где сердце горячее бьется, исправно Кровь перекачивая по всему организму. И укусила змея Дихлофоса, и пал он, Ибо не мыслил он жизни без Сколопендриты. Обморок быстро прошел, и очнулась девица. Очи отверзши и голову вбок повернувши, Рядом с собой Дихлофоса она увидала, Тут же на клумбе лежащего, а вокруг шеи, Плотно змея обвилась; и картина такая Ввергла в глухую тоску сколопендрину душу. Думая, что Дихлофоса змея укусила, И что покинул навеки возлюбленный землю, Резво помчалась к пруду изменившемся ликом Сколопендрита, в отчаяньи смутном надеясь Броситься в воду, чтоб волны сомкнулись над нею, Чтоб пузыри на поверхность прощальные всплыли, Булькнули, лопнули и моментально исчезли, Тихой и ровной навечно воды гладь оставив…

Когда последний аккорд сладкозвучных струн растаял в зачарованной тишине, женская половина аудитории взорвалась аплодисментами. И даже суровые мужи, украшенные боевыми шрамами, украдкой смахивали что-то с опущенных глаз рукавами кожаных камзолов.

— Какая неистовая любовь!.. — позабыв все обиды вечера, пылко взяла за руку чародея Крида. — Какая высокая страсть!.. Как жаль, что такое случается только в песнях!..

— Это… моя любимая баллада. Тоже, — осторожно выговорил маг и встревоженно уставился на соседку — не сказал ли он снова, не зная сам, чего-нибудь не то.

Но и на этот раз он угадал с ответом, и восторженная графинюшка пылко заключила его в горячие объятия и чмокнула в щечку.

— Ах, Эссельте!.. Я обожаю тебя!..

За весь вечер волшебник не замечал, что в зале пиров, оказывается, слишком сильно натоплено.

Руки Агафона помимо его же агафоновой воли сомкнулись вокруг талии девушки, а из уст вырвались искренние слова:

— Ты мне тоже нравишься, Крида!..

— Вот она — волшебная сила искусства! — поучительно поднял палец к покрытому росписью потолку граф Бриггстский из-за плеча герцога. — Красота спасет мир!.. А-а… Кхм. Неужели это я сказал? Хмммм… Надо же… Об этом надо пофилософствовать!..

— Чушь и ерунда, — угрюмо и тихо, словно удар кинжала, прозвучало вдруг справа, и чародей застыл, точно пронзенный ледяной иглой. — Если любишь того, кто погиб, надо не сопли размазывать, а хоронить и мстить. Хоронить и мстить. Но ни один пустоголовый скудоумный поэтишка никогда не поймет этого.

— Вы… о чем это, герцог? — неохотно вывернулся из смущенно разомкнувшихся нежных ручек Агафон.

— Когда-нибудь узнаешь, — отстраненно, как на чужую, глянул искоса на него Морхольт и медленно отвернулся.

«Надеюсь, что никогда», — кисло подумал маг и снова безответственно повернулся в сторону отмякшей и потеплевшей соседки слева.

— А скажите, милая Крида… — начал было он, но тут парадная дверь распахнулась, и почти бегом в зал ворвался человек в пропыленной черной кожаной куртке с гербом Руаданов на рукаве и груди.

Гости снова примолкли.

Под скрежет зубовный графа, гонец, топоча по натертому мастикой паркету подкованными сапогами, подбежал к первому рыцарю и опустился перед ним на колено. Эффектным и хорошо отрепетированным жестом он вырвал из-за пазухи тугой свиток и протянул своему господину.

— Донесение от начальника северного гарнизона, ваше сиятельство! — громко отчеканил курьер.

Метнув быстрый испытующий взгляд на бледное лицо посланника, Морхольт сломал печать и цепко забегал глазами по строчкам.

Потом снова строго уставился на гонца.

— Что-то светлые очи мои плохо видят, — сурово проговорил он. — Прочти сам, что тут написано.

Гонец побелел еще больше, втянул голову в плечи и виновато улыбнулся.

— Не ученый я рунам, ваше сиятельство…

— Кхм.

Казалось, неожиданное препятствие к получению, без сомнения, ценной информации, выбило Руадана из седла.

— Граф? Ты давеча похвалялся, что любые буквы разбирать можешь?

— Я… — тщедушный Бриггст нервно заерзал перед громадным герцогом. — Но я… очки… в кабинете… забыл.

— Пошли принести.

— К-кабинет… з-заперт.

— Дай ключ.

— П-потерял…

— Взломай дверь!

— Так без толку же… Очки-то я еще утром того… со стены уронил… на камни… Да еще лошадь на них наступила… и телега проехала… а с нее бочка упала… и прямо на…

— А записку мою принцессе кто тогда писал?!

— Писарь…

— Так кликни его!!!

— Да… в город я его отпустил… до завтра… за ненадобностью… — жалко развел руками граф.

Не без труда брат королевы проглотил рвущееся на язык проклятие.

— Есть кто здесь грамотный? — грозный взор заставил уладскую аристократию вжаться в свои костюмы.

— Что ж мы, герцог, штафирки какие тебе тут чернильные? — обиженно поджала губы старуха с канарейкой. — Будто у уладского дворянства дел других нет! Обидные твои слова, однако, Руадан.

И тут Агафон — может, из чувства противоречия, может, потеряв в объятьях пылкой графинюшки всяческую осторожность заодно со здравым смыслом, громко и отчетливо ляпнул:

— Ну, я грамотная. Давай сюда свою цидульку.

— Ты?!..

Если бы гвентянка взлетела, сплясала на потолке и превратилась после этого в жаборонка, реакция уладов была бы приблизительно такой же.

Но, горделиво презрев на глазах зарождающиеся кривотолки и сплетни, маг вынул из безвольно разжавшихся пальцев Морхольта так и норовивший скрутиться в трубочку кусок пергамента и с выражением продекламировал:

— «Наши лазутчики доносят, что эйтны стягивают свои отряды к Бараньему броду, в количестве тысячи пеших и пятисот конных. Два раза по столько еще на подходе из Миму, под командованием первого рыцаря Слейна. Ожидаются через три дня. Посему полагаю, что военные действия начнутся со дня на день. Прошу выслать подкрепление, а лучше скорей указать, куда организованно выравнивать линию фронта, потому что одинакового количества воинов нам за это время не набрать всё равно. Барон Донал. Писано рукой писарчука Ниалла.».

После этого пир сдулся и скомкался, как проколотый мячик.

Взволнованные гости быстро и без энтузиазма дожевали и допили угощение и стали расходиться, наспех бормоча слова то ли благодарности, то ли вечного прощания хозяину и Морхольту.

И потому прибытие второго гонца — лакея в забрызганной дорожной грязью ливрее Руаданов — прошло почти незамеченным.

Значение его появления опергруппа по освобождению Конначты поняла только следующим утром.

Когда всё уже было готово и упаковано для обещанного переезда к месту заточения злосчастного короля, дверь отведенных им покоев распахнулась и, решительно ступая, прерд главным специалистом по волшебным наукам и его приемным дядюшкой предстал Морхольт.

Черные брови его были озабоченно сведены к переносице, большие пальцы впились в ремень, на котором висел широкий короткий меч, подбитая кольчугой коричневая кожаная куртка косо свисала с одного плеча.

Покрасневшие от дыма факелов и бессонницы глаза придирчиво и строго изучали расположение каменных плит пола под ногами.

— Я… э-э-э-э… — сделал торопливый книксен Агафон, вспомнил, что у него не допудрен нос, пожалел, что в большой комнате нет зеркала, и одновременно порадовался, что нет и свечей (В замке Бриггстов считалось, что после восхода солнца свечи автоматически превращаются в роскошество и излишество, которое владелец не мог — а пуще не хотел — себе позволить). — Я почти готова.

— Не стоит торопиться, ваше высочество, — хмуро проговорил герцог.

— Это почему? — насторожился волшебник, моментально заподозрив неладное.

Впервые за всё время их знакомства грозный первый рыцарь Улада выглядел как не выучивший уроки школьник после родительского собрания.

— Вчера вечером ко мне прискакал вестник из моего замка, — начал он с видом человека, не знающего слово «околичности».

Но на свирепой в иные времена физиономии было ясно написано, что он отчаянно желал, чтобы ему было известно, что это такое.

— Я видела, — скупо кивнул волшебник, словно прильнув к прицелу арбалета.

— Ну, так он принес дурные вести про твоего отца, — категорично выдохнул брат королевы, словно рубил мосты.

— Что?! — хор из четырех потрясенных голосов поддержал оглушительное соло Агафона.

Морхольт невесело усмехнулся.

— Хотел бы я, чтобы мои подданные также реагировали на мои неприятности.

— Не уходите от ответа, тиран и чудовище! — подскочил к нему чародей, дерзко замахнулся веером и замолотил им по ладони другой руки, словно взбешенная кошка — хвостом. — Отвечайте по совести, если она у вас имеется: что вы сотворили над моим бедным родителем?! Вы его пытали?! Издевались?! Мучили?! Терзали?! Отвечайте, монстр!!!

Сконфуженный, но не застигнутый врасплох яростным натиском, герцог отступил на шаг, покривился и лаконично закончил.

— Конначта пал жертвой неизвестной болезни.

— Что?..

Великолепная пятерка ожидала чего угодно, но не этого.

— Вы его убили… — почти натурально покачнулся и побледнел Агафон. — Что ты наделал… что ты наделал, безмозглый тупой злобный баран…

— Выбирай слова, дура! — гневно рявкнул Руадан, и маг, приведенный в чувство, подскочил и отпрыгнул под защиту проворно вынырнувшего из глубин гостиной Олафа.

— Ты на кого орешь, чучело уладское? — не без радостного блеска в глазах в предвкушении славной драчки, грозно вперил кулаки в бока отряг. — Ты на женчину безответную рот свой разеваешь, деревенщина!

Оскорбленный Морхольт схватился было за рукоять меча, но при последних словах конунга недоуменно застыл, и взгляд его озадаченно устремился на скромно пристроившуюся у камина Сеньку.

— На… нее?.. Я?.. Когда?

— На… А… на госпожу мою! — рьяно уточнил Олаф, с разочарованием почувствовавший, как аромат грядущей потасовки стал медленно развеиваться в слегка спертом воздухе гостиной.

— Это Эссельте-то безответная?.. — ошалело выкатил глаза первый рыцарь, и вдруг ухватился за бока и громоподобно расхохотался. — Эссельте?!.. Такой славной шутки я не слышал давно!

— Бесчувственное бревно! — капризно, но не без тайного удовлетворения, выкрикнул из безопасности олафовой спины чародей.

Морхольт хмыкнул сердито и собирался что-то ответить, но тут, дрожа от негодования, возмущения и еще нескольких десятков эмоций менее благородных, на арену выступил Ривал.

Багровея лицом и топорщась усами, он положил руку на рукоять своего придворного кинжала и угрюмо процедил:

— Что ты сделал с телом, негодяй?

— С чьим? — бессмысленным взором уставился на него брат королевы.

В этот момент он вполне оправдывал характеристику тупого барана.

— Он еще и издевается! — возопил Агафоник Великий, драматично заламывая руки. — Моего бедного папеньки, конечно!!!

— Ах, это… Ах, тело… А разве я не сказал?..

Насупленная пасмурно физиономия герцога просветлела.

— Конечно, я не сказал. Потому что одна вздорная крикливая мегера не дала мне и слова вставить между своими воплями, претензиями и обвинениями.

— Кто бы это мог быть? — невинно округлил нахальные очи Агафон.

— Ты, — не стал играть в предложенную игру Морхольт. — И вообще. Хочу откровенно сказать тебе, принцесса, что, похоже, радости наш брак мне принесет мало.

Волшебник презрительно выпятил нижнюю губу.

— Сколько радости может принести обмен одного заложника на другого? На что ты рассчитывал, когда предлагал купить меня, как овцу на базаре? Что я брошусь тебе на шею и назову любимым? ЩАЗ! Да меня при одной мысли о нашем грядущем союзе — так и знай! — тошнит!

— А меня — еще больше, — неприязненно искривил губы герцог.

Одно дело, когда отвергающей и презирающей стороной являешься ты.

И совершенно другое, когда отвергают и презирают тебя.

Даже если этого отвержения и презирания ты еще минуту назад желал всей душой.

— Это почему тебя больше? — обиженно насупился маг, вызывающе скрестил руки под грудью (На той груди, которую сотворила ему Серафима, руки его не сходились, как ни пытался) и выставил ногу в облегающем парчовом сапожке.

Тугие шелковые перси мага заколыхались и демонстративно приподнялись.

Морхольт скрипнул зубами, отвел глаза и, делая колючую паузу почти после каждого слова, будто нарезая предложения на куски, хлестко заговорил.

— Потому что ты — испорченная, бестактная, сварливая и наглая грубиянка. Которая не имеет ни малейшего представления о поведении в приличном обществе. И за один вечер, не прилагая к этому никаких усилий, может настроить против себя полстраны. Может, у вас в Гвенте так принято. Но то, что допускается среди варваров, меж цивилизованных народов…

И чародею ничего не оставалось делать, как только оправдывать походя созданный имидж.

— Ах ты, мужлан неотесанный!!! Валенок уладский!!! Дундук деревенский!!! Боров недорезанный!!! — возопил Агафон, и пыль на карнизах содрогнулась — И ты еще смеешь…

Морхольт побелел и занес кулак, Олаф потянулся к топору, эрл — к кинжалу, менестрель — к арфе…

И тут чародей почувствовал, как кто-то сильными руками ухватил его за плечи, развернул и упер лицом в колючее дешевое сукно.

Синхронно в бок ему ткнулся кулак.

— Ай! — вырвалось искренне у него. — Мне ж больно!..

— Не страдайте так, моя госпожа… — он почти не узнал в елейно-плаксивом кудахтанье, зазвучавшем над его головой, голос Серафимы. — И вообще никак не страдайте… Ведь со смертью вашего благословенного папашеньки, да будет земля ему пухом, ваши обязательства перед уладским троном сошли в землю тоже. И вы вольны сейчас собрать свои манатки, и бежать вон из хатки. Вернуться к холостой жизни, так сказать.

— Убийца, убивец, душегуб, мучитель, палач, кат… — монотонно, но докучливо бубнил из своего угла Кириан, добросовестно внося посильную лепту в неразбериху и истеричность момента.

— ДА ПОГОДИТЕ ВЫ ВСЕ!!! — исступленно взревел Морхольт. — Можете вы помолчать хоть минуту?! Куда вернуться?! Какие манатки?! Кто убивец?! С чьей смертью, наконец?!?!?!

— А разве ты только что не сказал, что король Конначта?.. — изумленно выпустил кинжал и вытаращил бесцветные глаза в опушке коротких прямых ресниц Ривал.

— НЕТ!!! — мученически воздел руки к потолку герцог. — Не сказал!!! Потому что в этой буйнопомешаной семейке мне и рта раскрыть не дают!!! А ведь единственное, что я хотел сообщить — еще полчаса назад!!! — что Конначта подхватил какую-то заразу и лежит в постели!!! И посещать его в таком состоянии — не надо!!!

Волшебник вывернулся из объятий царевны, развернулся, перегруппировался и пошел в атаку — руки под грудью, подбородок вздернут, ножка в розовом сапожке выставлена на обозрение и оценку жениха.

— Ну, это вы, милейший Морхольт, так думаете…

Полукруглая дверь, похожая больше на амбарную, приотворилась, и перед жадным взором Агафона предстал спертый, пропитанный зловонными миазмами мазей и притираний полумрак, скупо скрывающий в своих сумрачных глубинах просторную комнату.

В правой ее стене пылал жарко камин, посылая ароматы медленно сжигаемых на внешних углях предположительно целебных трав к потерянному в темноте потолку. Целая армия горшочков, пузырьков, флаконов и прочих баночек, щеголяя наброшенными на горлышко тряпицами или их отсутствием, выстроилась на приземистом кривоногом столике в полуметре от огня и добавляла по мере сил и возможностей к общей какофонии запахов в покоях больного.

Если бы волшебнику не сообщили заранее, что так пахнут лекарства, призванные облегчить страдания злополучного короля, он бы подумал, что это какая-то извращенная уладская пытка, от которой свербит в носу так, словно там работает бригада горнопроходчиков, вытекают слезами глаза и дерет во рту, словно ржавым напильником, обмазанным смесью из перца, чеснока и гуталина.

Под закрытыми наглухо узкими ставнями в дальнем конце покоев стоял второй и последний предмет мебели — неширокая голенастая кровать с высокими резными спинками.

На ее устеленной соломой спине возлежал…

— Кто?.. Это?.. — чихнул Агафон и рефлекторно схватился за грудь — не отвалилась ли.

— Стоять!

Стражник выбросил поперек подхода пику, отрезая посетителя его болящего гвентянского величества от объекта посещения.

— Попробуй только переступи порог — и я прикажу запереть тебя на другом этаже до тех пор, пока мы не поженимся, — зло и холодно рыкнул Морхольт.

Самолюбие первого рыцаря, глубоко уязвленное поражением в битве при гостиной бриггстского замка, изнывало и страдало не хуже предъявленного на дочернее обозрение Конначты.

— Ну, мусипусик мой… — капризно проворковал главный специалист по волшебным наукам.

Но мусипусик был непреклонен.

— Мне не нужна эта зараза по всему замку, — яростно поджал губы он. — И так больны уже пятнадцать человек.

— Пятнадцать?.. — молниеносно побледневшим эхом повторил чародей. — Это так опасно?

— Да, — хмуро выдавил Руадан. — Пятнадцать заболевших и семь покойников. За два дня. Не считая собак и куриц.

Маг мгновенно распахнул веер и попытался зарыться в него лицом.

— А… это у вас не чума, часом? — малодушно попятился он и укрылся за спиной такого же огромного и угрюмого, как и хозяин, солдата гарнизона.

Громила смешно подергал носом и чихнул.

— Л-лекари говорят… что нет, — не особенно убедительно проговорил первый рыцарь.

— И это радует… — загробным голосом пробормотал маг, приподнялся на цыпочки, и из-за крутого плеча стражника попробовал разглядеть лежащего на кровати человека, не выставляя при этом на его обзор и дыхание моровой язвы себя.

Хотя, если признать по чести, разглядывать особенно было нечего: лицо, руки и даже шею страдальца покрывали обильно запачканные всеми цветами бурого бинты.

— Это… кровь?.. — нервно дернул подбородком в сторону неподвижно лежащего человека волшебник.

— Телесные жидкости, говорит знахарь. А, может, еще что… — брезгливо поморщился герцог. — Я в таких тонкостях не силен.

— Какая гадость… Бедный папочка, я хотела сказать! — спохватился Агафон.

— Ну, что? Ты удовлетворена? — сурово вопросил Морхольт, чихнул в рукав и крепко взял суженую за плечо. — Пойдем.

— Да! — радостно воскликнул волшебник, но пред внутренним взором его тут же предстала ехидная физиономия Серафимы, справедливо вопрошающей: «И ты даже не попытался прорваться? А ты уверен, что это был не труп? И не кукла?».

Какое это, оказывается, опасное занятие — быть принцессой…

— Нет.

— Что?.. — не понял герцог.

— Да нет, я говорю, — протискивая слова сквозь готовый вырваться стон ужаса, мужественно и почти обреченно повторил чародей. — Не удовлетворены мои дочерние инстинкты. Не отзывается душа песней.

— К нему я тебя не пущу! — стальная хватка сжала хрупкое волшебничье плечо и заставила ойкнуть.

— А я и не рвусь! — так искренне выпалил Агафон, что Морхольт тут же поверил и захват ослабил.

Но не отпустил.

— Я просто хотела… полюбопытствовать… — промямлил маг, экстренно стараясь отыскать безопасный курс между разящим сарказмом Серафимы и разящим дыханием неопознанной инфекции (И с каждой секундой склоняясь к инфекции как к более безопасному явлению). — Папенька… в сознании?.. С ним… можно поговорить?

— Нет, — отрезал Руадан. — Он не приходит в себя с того момента, как упал в обморок в своей камере. Знахарь говорит, что скорее, чем через пять дней…

Больной чихнул и выругался.

Морхольт выругался и чихнул.

Но этого уже никто не слышал, потому что просиявший как солнышко в полночь чародей, не теряя времени даром, приложил к физиономии скомканный подол верхней юбки, повис на руке солдата и заполошно заголосил:

— Свершилось чудо!!! Папочка, папочка, ты меня слышишь?! Это я, твоя дочечка Эссельте!!! Пока плыли сюда, мы чуть не потерпели кораблекрушение, и я охрипла от крика и простыла так, что развился катарсис верхних дыхательных путей, но ты за меня не беспокойся!!! Мне уже лучше!!! Но самое главное, что ты завтра будешь на свободе, папенька!!! Ты меня понял? Завтра! И даже скорее, чем ты думаешь!!! Потерпи еще денек, и скоро ты будешь волен мчаться куда угодно!!! Понимаешь?

Рука с единственным неприкрытым пальцем — указательным, с огромным бордовым фамильным рубином в стальной оправе, как его и описывал Ривал — шевельнулась еле, и с одра болезни донесся слабый хрип.

— Я… кажется… слышал… голоса?.. Или это пение сиххё, что пришли по мою душу?.. Прочь, окаянные… прочь… я не умру, пока не дождусь своей дочери…

— Твоя дочь — я! И я прилетела… то есть, приплыла к тебе… на крыльях любви… чтобы вызволить тебя из этой дыры!

— Ах, где же она… моя милая… э-э-э-э… Эзельта?..

Агафон возмутился.

— Слушай, батя, ты что — глухой? Во-первых, не Эзельта, а Эссельте. Это даже я запомнила. Во-вторых, это я и есть. А, в третьих, я принесла тебе добрую весть о том, что уже завтра ты будешь резвиться на свободе, потому что я приехала сюда… только ради тебя. Понял?

— Кто… здесь?..

Волшебник раздосадовано крякнул.

— Вы мне не говорили, что эта ваша зараза дает осложнение на уши, ваша светлость.

Морхольт покривил презрительно губы.

— Зато я говорил, что он не в себе. Он бредит.

— Бредит он… — пробурчал чародей. — Ты ради него на такие жертвы идешь, а он, видите ли вы, бредит…

И тут же снова приподнялся на цыпочки, оперся на преграждающую ему дорогу пику, и завопил:

— Папенька, папусик, папандопуло! Ты меня слышишь?!..

— Тихо… — одышливо пропыхтел больной.

— Ничего себе — тихо! Я ору, как оглашенная!!!

— Тихо стало… наверное, показалось… Один, один… всегда один…

— П-пень глухой… — скрипнул зубами маг, выдохнул устало, с чувством выполненного долга отступил в коридор, опустил смятую юбку и снова раскрыл свой противоинфекционный веер.

— Пойдемте, изверг. Я должна поведать дядюшке, до какого плачевного состояния вы довели некогда гордого монарха величайшей после Лукоморья державы Белого Света. И ужин, наверное, остывает?

— Если бы у меня была такая дочь, я бы удавился… — пробормотал Руадан вполголоса.

А погромче добавил:

— Идемте. Дорогая.

— К счастью, вас, дражайший герцог, ожидает нечто лучшее, чем такая дочь, как я, — не удержался и мстительно молвил волшебник.

— Что? — остановился и обернулся рыцарь.

— Такая жена, как я. Ну, не стойте же, милый. Перебирайте ногами, — обворожительно улыбнулся во всю помаду и прощебетал шелковым голоском Агафон. — Чума-чумой, как говорится, а обед по расписанию.

Брат королевы побагровел, резко повернулся и яростно загрохотал сапожищами по гулкому полу коридора, словно хотел вколотить их в серый холодный камень.

Удовлетворенный специалист по волшебным наукам показал спине брата королевы язык, подобрал юбки и вприпрыжку поскакал вслед.

В ожидании намеченного генштабом времени проведения спецоперации «Побег», ее участники собрались у неширокого стрельчатого окна, выходящего на высокую зубчатую стену с ее одиноким часовым, меланхолично взирающим на лениво перелаивающуюся собаками и перекликающуюся усталыми бабами деревушку, рассыпавшуюся по склону холма, будто раскиданные ребенком кубики.

Воздвигнутое за околицей в преддверии выходных гастролирующее шантоньское шапито соблазняло любопытных, но утомленных дневными полевыми работами селян выцветшими и облупившимися наполовину сценами из цирковой жизни на поношенном брезенте стен, хриплыми голосами невиданных зверей и бессвязными отрывками манежной музыки. Выводок детишек, от мала до велика, казалось, прописался на вечное жительство под его хлипкими стенами.

— Ярмарка у них завтра… — отрешенно проговорил Олаф. — Еще из пяти соседних деревень люди придут. А цирк вчера приехал… Говорят, в первый раз за всю историю Улада. Раньше их не пускали… закон даже такой был… дурацкий… А сейчас одумались, видать. Из замковой знати кто-то, солдаты сказывают, перекупил — они хотели на другую ярмарку свернуть. А теперь тут выступать будут. Вот бы поглядеть…

— Будет у нас сегодня ночью цирк, — кисло фыркнул Ривал. — Свой собственный. Бесплатный.

— Если не поймают, — оптимистично добавил Кириан.

— ЧуднЫе они, эти ваши соседи… — дивясь неожиданной мысли, покачал головой Агафон. — У них чума, а они цирк приглашают.

— Помирать — так с музыкой? — предположил отряг.

— Не понимаю, чего тут чуднОго, — пожал пухлыми плечами бард. — Деньги были заплачены. Обратно их никто не отдаст. Так пусть выступают.

— Цирк во время чумы… — пробормотала Сенька и снова погрузилась в молчаливую задумчивость — не иначе, как о своем, о женском…

Планы были составлены, маршруты сначала отхода, а затем и отлета, прописаны, роли распределены, ужин съеден, вылазка Агафона к одру внезапной хвори Конначты обсужена-обряжена не по разу, обширнейшая коллекция звериных голов, украшающих покои, осмотрена вдоль и поперек, а темнота, напуганная радужным майским вечером, порыкивающим дрессированными львами и позвякивающим оркестровыми тарелками, всё не наступала и не наступала.

И поэтому всё, что оставалось нетерпеливо рвущимся в дело отважным искателям приключений — это смирно стоять у окна и глядеть на отходящую ко сну природу Улада.

За деревней и шапито в неохотно подступающих майских сумерках виднелись бесконечные, как зеленые морские валы, холмы, покрытые веселой весенней травкой и редким кустарником — точно такие же, как тот, на котором знаменитый, но забытый архитектор с именем, а, может, и фамилией на «Н» поставил когда-то замок Руаданов. В низинах, собираясь неуклюжим белесым дымком, из дневного убежища понемногу появлялся туман.

— Скучноватый пейзажик… — рассеяно проговорила Серафима, равнодушно взирая на застывшее столетия назад земное море. — Скучноватый народ… Скучноватая страна…

— Совершенно точно! — истово закивал Ривал. — Нудное и маетное место. Гвент гораздо интереснее!

— Да? — вяло усомнилась царевна.

— Конечно! — горячо подтвердил приемный дядюшка Агафона. — Вот, к примеру, месяца не прошло, как дома праздник урожая справили!

— Чего-о?.. — забыла скучать и вытаращила глаза Сенька.

Ривал принялся добросовестно загибать пальцы.

— Овса, проса, ржи, гороха, чечевицы…

— Да нет же! Я хотела спросить, чего праздник? Или я не то расслышала?

— Ах, это! — хитро ухмыльнулся эрл. — Правильно-правильно!

— Но урожай… в апреле… пусть даже гороха?.. — как самый подкованный в области агротехники, волшебник сомнений своих упорно не оставлял.

— Может, озимых? — порылся в своем сельскохозяйственном багаже и выдвинул результат поисков на всеобщее обозрение Олаф.

— Нет-нет, что вы! Мы ж не в Тарабарской стране живем, откуда у нас озимой урожай в апреле, — снисходительно-добродушно усмехнулся Ривал. — Всё объясняется гораздо проще. Этот праздник — Первого Колоса, как мы его точнее называем — обманный.

— Уже и вправду интереснее, — заинтриговано склонила набок голову царевна.

— Наши далекие предки изобрели это торжество, чтобы надуть сиххё.

— Кого? — недопонял отряг.

— Сиххё. Но это уже другая история. Я расскажу ее после.

— До темноты как раз успеем, — подтвердил Кириан, тоскливым взором наблюдавший за неспешным сошествием усталого светила к месту ночного покоя. — Все истории перебрать, географии, алхимии, алфизики, алматематики и алприродоведения…

— Не будь таким трусом, сикамбр, — презрительно надул мясистые щеки Ривал. — Не позорься перед державами.

— Я не трус! — истерично дернул плечами музыкант. — В самом деле, чего тут бояться?! Подумаешь, чума! Подумаешь, фальшивая невеста-мужик! Подумаешь, похищение короля из-под носа первого рыцаря Улада!..

— Вот и подумай, — строго прицыкнул на распереживавшегося не на шутку музыканта эрл, откашлялся и продолжил:

— Праздник этот… Хотя, нет. Начну, всё-таки, лучше с самих сиххё — чтоб понятней было. Итак, много сотен лет назад первые люди пришли на земли Гвента, Улада и Эйтна. Но просторы эти бескрайние, для житья человеческого шибко пригодные, как водится по всемирному закону подлости, были немного заняты.

— Другими народами? — полюбопытствовал немного знакомый с упомянутыми законами маг.

Эрл помычал и замялся.

— Можно сказать и так. Но народ этот был не человеческого рода. Это были… Они сами называли себя «сиххё». Мы их поначалу — «демоны» или «духи». Хотя тела-то у них были. Но всё одно потом их самоназвание в нашем языке прижилось.

Ривал потер покрытый жесткой щетиной подбородок, поправил ус, крякнул и покачал головой.

— Сперва они смотрели на то, как наши предки осваивают их земли, сквозь пальцы. Фигурно выражаясь. Они не воспринимали нас всерьез, я так полагаю. Или им не было до людей особого дела. Ковыряется там кто-то в земле, вроде кротов или червей, и пусть себе… Но потом, когда число людей расширилось и увеличилось, и стали они распространяться по всем краям, куда их нога не ступала с начала времен, когда принялись они распахивать луга, вырубать леса, разрабатывать недра… Вот тогда-то сиххё от своего равнодушия и очнулись.

— И грянула война, — быстро ввернул Кириан.

В приподнятом настроении или опущенном, он физически не мог выносить, когда какая-то история рассказывалась без его участия.

Иванушка назвал бы это профессиональным заболеванием.

Эрл же, бесчувственный к страданиям поэта, одарил его убийственным взглядом и продолжил сам, как ни в чем не бывало.

— Силы у противников были равные. У людей — мечи, копья, конница, отвага. У сиххё — стрелы, хитрость и их вредоносная предательская натура. Двести лет шла война. Ни та, ни другая сторона перевеса не достигала ни на миг. Но вот однажды военачальник армии людей — его звали так же, как и теперешнего Руадана — Морхольт — встретился с тогдашним предводителем сиххё на поляне Совета, это где-то в южном Эйтне сейчас, и предложил поделить земли пополам. Тот раскинул мозгами — и согласился. И поклялись тогда они страшной клятвой, что обе стороны примут решение того, кто найдет самый точный способ разделить территорию раздора ровнехонько на две половины. Встретиться договорились через месяц.

Затянувшегося как петля молчания не вынесла душа поэта.

Отбросив страхи и недопитую кружку эля и призвав на помощь всё красноречие, в повествование незаметным ручейком речитатива влился Кириан.

— Ровно месяц сиххё во главе со своим вождем лазили по лесам и долам, полям и болотам, холмам и оврагам Гвента, Улада и Эйтна — размечали, рассчитывали, делили. Пальцев на руках и ногах у всего нелюдского племени уж не хватало, мозги закипали, в глазах от зелени да воды дрожало и рябило. А противники их за это время палец о палец не ударили. Правда, роптали людишки, веру в Морхольта Великого потеряв. Но тот и в ус не дул, если даже он у него и имелся. И вот, наконец, настал день и час встречи. На круглой поляне Совета сиххё землю вытоптали, выровняли, и карту огромную трех земель нарисовали. Стали палками тыкать, мол, это, что получше да покрасивее, наше, а это — буераки да овраги да болотины — всё ваше. Хорошим людям, дескать, ничего не жалко. Забирайте. И ведь не придерешься — всё ровнехонько поделили. Закручинились тут морхольтовы приближенные. Стали думать, как всё своим соплеменникам обскажут, чтобы те их хоть сразу на копья не подняли, или на суках не вздернули. А Морхольту всё смешно. Поглядел он на эту сиххову возню, и молвит таковы слова: «Как же это вы говорите, будто поровну разделили, ежели у вас тут холмы высокие, а у нас трясина ровная? У вас долины глубокие, а у нас буераки корявенькие? Ведь площадь поверхности конуса или призмы при равных основаниях по определению превышает аналогичные характеристики тела двухмерного, каковым вышеозначенная болотина по сущности и является!» Признали тут окаянные свое поражение. Но гонору не растеряли. А вы, скалятся, людишки ленивые, что за месяц ног своих на озерах не замочили, рук по лесам не исцарапали, одежды по оврагам не изорвали, и того предложить не можете! Значит, наше деление единственно верное есть, и выметайтесь-ка с наших лощин да в свои неудобья на два счета. А Морхольт тут снова похохатывает: «Ну, как говорит наша поговорка, отсутствие ума компенсируется ходьбой. Это только вам, сиххё скудоумным, нужда была ноги изнашивать да плащи драть. А люди — мозговитый народ, своим умом до всего дойдут, без помощи ботинок».

Кириан примолк и с самодовольным видом воззрился на гостей.

— И как вы полагаете, что он придумал?

— Я бы на его месте, пока ваши сиххё репу чесали, накинулся бы на их вождей да перебил бы к бабаю якорному, — убежденно предложил мудрое решение Олаф.

— Поддерживаю, — авторитетно кивнула Сенька.

— Ага, я вижу, он так и сделал! — заметил хитрое выражение бардовой физиономии и воскликнул волшебник.

— А вот и нет, — удовлетворенно изрек певец. — Воистину говорят, что Запад есть Запад, а Восток есть Восток, и мышление восточных народов в корне от нашего отличается.

— Ну, так что же он предложил, этот ваш премудрый Морхольт? — несколько уязвленно спросила царевна.

— А предложил он предельно простое решение. Как все предельно простые решения оказавшееся, естественно, заодно и предельно эффективным. Он предложил отдать людям поверхность оспариваемых земель, а сиххё — подземный мир. То бишь, точно такую же поверхность, но с другой стороны. Точнее раздела не придумаешь. И поднялся грохот тут великий и стон, и где стояли сиххё — там под землю и ушли. И этаким манером — по всей земле нашей. Через несколько минут ни одного нелюдя на поверхности не осталось.

Отряг хохотнул так, что задремавший — или погрузившийся в сладкие мечтания о завтрашней ярмарке караульный на стене вздрогнул и выронил пику.

— Не так делили! Вот это молодец! Закопали их всех без единого удара!

— И они не возражали? — недоверчиво расширились очи чародея.

— А куда деваться, — пожал плечами Ривал. — Клятва есть клятва. Будет им урок вперед — когда говоришь, что думаешь, думай, что говоришь.

— И с тех пор вы от них избавились? — спросила Серафима.

Вместо ответа на сей простой вопрос гвентяне переглянулись и кисло вздохнули.

— Если бы…

— Клятва клятвой, — продолжил эрл, — но хитрые демоны, видать, в память о той круглой поляне, обрели способность выходить по ночам на наш свет там, где предметы в круг собрались.

— Это как? — недоуменно моргнул отряг.

— Ну, к примеру, цветы выросли кружком. Или грибы. Или деревья. Или камни…

— Выросли? — уточнил волшебник.

— Умник, да? — скривился Ривал. — Не выросли. Они, крапивное семя, видишь, чего удумали: как унюхают, где чего полезным им манером вылезло, так выходят там по ночам и камнями то место огораживают. Цветы-то они что — сегодня есть, завтра нет. А камни — стоят, чего им делается…

— И выходили они через те демонские круги по ночам, и нападали на людей — путников ли запоздалых, пастухов ли, пьяниц ли загулявших… — снова присоединился Кириан. — И стали тогда люди такие круги отыскивать — что каменные, что из поганок, что из деревьев ли — и изничтожать. До сих пор в каждом королевстве есть охотники за сиххё, которые ничем другим не занимаются.

— Даже те круги, которые друиды наши сейчас для всякой чихни, не при Огрине будет сказано, вроде предсказания закатов-восходов используют, поначалу были построены гвентянами как ловушка для сиххё, — с гордостью проговорил Ривал. — Они чуют — круг, выходят, лапушки, а тут их наши молодцы из арбалетов ка-а-а-ак приветят!.. Это мой предок измыслил. Пра-пра-пра-пра-прадед глубокий Эссельте…

Невзначай молвив имя сбежавшей племянницы, эрл загрустил.

— Да найдется она, не переживай ты так, — сочувственно похлопал его по плечу отряг, и тут же эрлу и впрямь стало не до переживаний — принялся проверять, не сломано ли у него чего и не вывихнуто ли.

Серафима тоже поторопилась внести свою лепту в воодушевление гвентянина путем переключения предметов разговора.

— Так что там насчет праздника фальшивого, ты нам не досказал?

— Ах, праздника… — невольно ухмыльнулся Ривал. — А с ним все просто. Повадились одно время в Гвенте сиххё урожаи портить. Как осень — не успеешь ритуал первого колоса справить, как вылазиют, гады, пачками, и кругами все вытаптывают за ночь. Да еще иногда не просто так, а с узорчиком, кругами — глумятся, поганые. Вроде, вот вам, получайте за поляну Совета. И пришло в голову моему предку — тому же самому, и звали его как меня — Ривал — торжество первого колоса проводить весной. У них же под землей всё одно — зима, осень, лето — откуда им знать… Вот они слышат, что первый колос люди справили, вылезут — ан урожая-то нетути! Походят-поглядят, и возвращаются к себе несолоно хлебавши. Думают, опоздали, всё уже убрано. И до следующего праздника смирно ждут. А если и вылезут, то поодиночке, попакостить слегка, не посевы потравить.

— Хотя, если честно, то давненько уже про них слышно не было, — задумчиво проговорил Кириан. — По-крайней мере, у нас, в Гвенте. То ли привыкли на новом месте, то ли забыли про людей, то ли повымирали все…

— Туда им и дорога! — горячо воскликнул Ривал и трижды рьяно плюнул через левое плечо — прямо барду на сапоги.

— Избавляться вам от суеверий пора, ваше сиятельство, — брезгливо поморщился и потряс ногой тот.

Эрл смутился.

— Я нечаянно… не углядел…

И верно.

Пока древнейшая история трех единых некогда земель извлекалась на поверхность памяти на забаву иностранцам, наступила долгожданная тьма.

Частые, но мелкие, как маковые зернышки, звезды крошечными стразиками усыпали иссиня-черный бархат неба. Где-то слева, зацепившись толстым брюшком за шпиль башенки, обзирала, намечая маршрут на эту ночь, некрупная, но блестящая луна. Где-то высоко на крышах гнусавили свои романсы влюбленные коты. На заднем дворе исступленно выражали свое отношение к полуночному шоу сторожевые барбосы. Где-то недалеко свиристела-заливалась, захлебываясь чувствами, ночная птичка.

Замок, казалось, погрузился в непробудный сон.

— Ну, что?.. Пора?.. — с дрожью в голосе и чахлой надеждой на сугубо отрицательный ответ прошептал Кириан.

Главари заговорщиков переглянулись.

— Может, для надежности еще с полчасика погодим? Пока точно все заснут? — неуверенно вопросил Агафон. — А то наткнется на нас в коридоре какой-нибудь луноходец…

— Луноход, в смысле? — уточнил конунг.

— В смысле, сомнабула, — популярно объяснил специалист по волшебным наукам и зябко нахохлился — руки в широких двойных рукавах роброна цвета беззвездной ночи, голова покрыта подбитым лебяжьим пухом капюшоном синего плаща и втянута в плечи. — Не нравится мне всё это, ребята… Ох, как не нравится… Зараза эта… тащить его… еще, чего доброго, сам нахватаешься…

Серафима устало вздохнула.

— Но ты же сам сказал, что ученые маги ВыШиМыШи как раз придумали и искали, где бы опробовать новую защиту от чумы, и что почему бы нам…

— Лучше ничего, чем совсем ничего, — пессимистично буркнул маг. — Не помню, я вам уже говорил или нет, что это наш завкафедры заразологии и инфекцизнания Бздых с какого-то непонятного бодуна придумал гипотезу о том, будто чуму разносят маленькие живые существа. Ну, и действовать призывает соответственным образом.

Товарищи волшебника задумались над сказанным.

— А, по-моему, это ерунда, — изрек, наконец, юный конунг.

— Это почему — ерунда? — возмутился чародей, хотя минуту назад с горящими глазами доказывал всем то же самое.

— А потому что, если бы даже они были живые, то от заразы в первую очередь бы и померли сами. И ничего никому после этого не разносили.

Собравшиеся у окна снова задумались.

— А, может, они и померли? — глубокомысленно проговорил Кириан. — Вурдалаки ведь тоже не живые. А пакости от них…

Оба аргумента показались главному специалисту по волшебным наукам вполне убедительными, и так как и заразология, и инфекцизнание лежали вне поля компетентности его премудрия (Впрочем, если быть совсем честными, как и не один десяток прочих магических дисциплин. Несколько лет хронического безделья и отставания в полгода не ликвидируются и при всем желании ликвидатора), то спорить дальше он не стал, лишь пожал туманно плечами и, страдальчески скривившись, проговорил:

— Но видели бы вы его бинты, и вонь в комнате…

— Увидим, — коротко изрекла царевна.

— Самое главное, чтоб он не раскричался, пока мы его будем похищать, — Ривал озабоченно наморщил лоб.

— Не раскричится, — многообещающе поднял ладонь величиной со сковородку рыжий воин.

Больше говорить было не о чем, спасатели умолкли и разбрелись по креслам и кушеткам — ждать.

Кириан примостился боком на диванном валике рядом с Агафоном, слегка расстегнул ворот обшитой по рукавам и груди медными пластинами кожаной куртки модного стиля «гвентянское милитари», водрузил кружку предусмотрительно разбавленного Сенькой эля на секретер справа, арфу — на колено, покрутил шеей, откашлялся и негромко, но тоскливо затянул:

Ночь. Комната. Чума. Невеста. Морхольт за стенкой. Лай собак. Нет, я не жалуюсь. Я честно Понять не в силах. Гаурдак Разбужен будет иль не будет, А может, миф он? Иль не миф? Чума ль нам головы остудит, А может, не чума, а тиф? Или Морхольт, улад типичный, Уж притаился за углом, И предвкушает, как с поличным Возьмет нас всех, и вздернет лично На площади перед дворцом?..

При этих словах непрошенная влага оросила очи певца и потекла по щекам (Чихнул в поднесенную для питья кружку).

После этого почти весь остаток времени выжидания он провел в новом развлечении — в поисках в полной тьме наощупь носового платка или хоть какого-нибудь куска ткани, способного его заменить — пока его премудрие не сжалился над ним и над своими отдавленными не однажды ногами и не одолжил ему подол своего эссельтиного платья.

Когда Серафиме показалось, что прошло уже достаточно времени, чтобы всем, заслужившим ночной покой, кануть в блаженное царство снов, она поправила на пальце неразлучное кольцо-кошку и тихонько скомандовала подъем.

Миннезингер тихонько поднялся, как и было сказано, тихонько — в два маленьких глотка — допил их ночной запас эля, тихонько икнул, тихонько взобрался на кресло, не дождавшись, пока с него встанет Ривал, и так же тихонько продекламировал, тихо-тихо аккомпанируя себе на заботливо уложенной в чехол арфе — для поднятия боевого духа компаньонов, но главным образом — своего:

Зато таких спецопераций Клянусь своею арфой я, История двух наших наций Еще не знала. В путь, друзья!

Построиться в походном порядке и выдвинуться на марш было для радостно отбросивших тягучее ожидание неизвестности спасателей Конначты делом одной минуты. И под бодрые завершающие строфы песенки-шепталки маленький, но очень решительно настроенный отряд выступил в поход.

Вслед за невестою подложной Пройдем по замку осторожно, Спасти Конначту нам не сложно, Свинью Морхольту мы подложим. Пусть головы свои мы сложим, Но не склоним их перед ним, Улада рыцарем вторым…

— Вообще-то он первый рыцарь, — кисло пробурчал Ривал.

— Я его разжаловал, — показав язык высеченному в стене гербу Руаданов, самодовольно пояснил Кириан.

Первыми, как и запланировали, шли Агафон и Сенька — принцесса, страдающая бессонницей и ее горничная, вышедшие на променад по залитым луной коридорам.

За ними — в некотором отдалении — Ривал с Кирианом: строгий дядюшка и его приближенный, совмещающие приятное с полезным: ненавязчивое соблюдение чести и достоинства юной девы и шпионаж за ней же.

Замыкали походное построение еще метрах в десяти Олаф с Масдаем, посохом и тем минимумом багажа, который призван был продолжить путешествие в их компании.

Логического объяснения такому загадочному явлению, как телохранитель ее высочества, прогуливающийся среди ночи по переходам замка в обществе ковра, палки и мешка, отыскать было трудно, если не невозможно, и поэтому никто такой попытки делать и не стал.

А это без лишних слов подразумевало, что пестрая компания в арьергарде станет на эту ночь для слишком бдительных или слишком невезучих обитателей замка Руаданов плохой приметой: к насильственному и продолжительному сну и не менее продолжительной головной боли утром.

Двое часовых, выставленных у дверей покоев, отведенных гостям, уже могли это засвидетельствовать.

Подобрав до коленок подол темно-синего бархатного платья, расшитого черным, розовым и белым жемчугом — последнего подарка Конначты любимой дочке, и почти по балетному ступая на цыпочки подкованных студенческих сапог, его премудрие сторожко продвигался вперед, время от времени останавливаясь, прислушиваясь, приглядываясь, ощупывая стены и иногда, казалось царевне, даже принюхиваясь.

— Ты уверен, что мы правильно идем? — наконец, забеспокоилась Сенька, когда достигнув лестницы, маг направился вниз, а не вверх. — Ты же говорил, что он на пятом этаже!

— Угу, на пятом, — насуплено подтвердил Агафон. — Что я, по-твоему, пятый этаж от непятого отличить не могу? Только после него проклятый Морхольт потащил меня вниз, на ужин, а оттуда — через другой вход, кстати — к нам в апартаменты. Так что, и дорогу я запомнил через обеденный зал.

— Ты точно смерти нашей хочешь… — простонала Серафима и остановилась. — Тащить этот табор огородами через весь замок только для того, чтобы попасть на соседний этаж в другом крыле!..

— Если ты знаешь дорогу короче… — окончательно разобиделся чародей и скрестил руки на груди с видом оскорбленного Ивана Сусанина.

— Не знаю, — признала Сенька. — Но догадываюсь. Зря, что ли, пока ты там в Бриггсте глазками Морхольту стрелял, я все этажи и подвалы вдоль и поперек излазила, всю пыль с паутиной на себя смотала? Так что, давай рискнем, ваше высочество.

— От высочества слышу, — кисло скривился волшебник.

Но возражать против плана царевны не стал.

Тем более что, в какой из семи выходов сворачивать после того, как они окажутся в обеденном зале, он всё равно вспомнить не мог даже под страхом немедленного замужества.

Под предводительством Серафимы скорость отряда увеличилась.

Несколько раз авангарду казалось, что кто-то проходит по поперечному переходу, или скрипит дверью впереди, и тогда по быстрому резкому сигналу спасатели замирали, прижавшись к стенам и затаив дыхание. Но каждый раз, после напряженного до головокружения ожидания выяснялось, что тревога была ложной, и отряд снова пускался в путь.

Коридоры…

Переходы…

Галереи…

Пустынные залы…

Снова коридоры…

Вдруг Агафон вздрогнул и встал как вкопанный.

— Я тут раньше уже был!

— Минут десять назад? — донесся сзади ехидный шепот Кириана, опережаемый упругой взрывной волной хмельных паров массового поражения.

— Сам дурак, — через плечо огрызнулся волшебник и поморщился. — Днем был. С Морхольтом. Чуете, пахнет?

— В смысле, воняет? — дотошно уточнила Сенька, с отвращением потянув носом.

— Ага, — радостно согласился маг. — В нем. В смысле.

Певец сконфуженно прихлопнул рот ладонью.

— Это не я!.. — сдавленно, на вдохе, просипел он. — Честно!..

— Такого не выпить даже тебе, — быстро зарылся мясистым носом в рукав и ехидно ухмыльнулся эрл.

— Это точно конначтина темница! — радостно сообщил чародей, сдавленно чихнув три раза. — Пришли!

— Противозаразную защиту надеть! — скомандовала царевна, и первая подала пример.

Остальных уговаривать долго тоже было не надо, и уже через пару секунд слившийся в единый кулак отряд неслышно заскользил вдоль стены к долгожданной цели — полукруглой двери напротив последнего окна коридора перед задней лестницей.

На которой снова как будто промелькнула неясная тень.

— Кто там опять?.. — скорость, с какой цвет лица менестреля сменился с розового на белый, заставила бы покраснеть от стыда любого хамелеона.

— А-а-а, какая в пень корявый разница!.. — бесшабашно махнула рукой Серафима и, задрав юбку, азартно бросилась на преодоление последних десятков метров перед заветной дверью.

Перед приоткрытой заветной дверью, если быть точным.

Из которой торчали ноги, обутые в армейские сапоги.

— К-кабуча!.. — растерянно воскликнул Агафон, остановившись у распростертого навзничь тела.

— Караульный?.. — смутно предчувствуя, что все его предыдущие смутные предчувствия были лишь бледной тенью грядущих кошмаров, сипло выдавил Кириан.

— Где король?

Не теряя времени, Ривал ворвался в комнату — кинжал наготове, заново содрогнулся от запаха уладской медицины, и лихорадочно зашарил испуганными глазами по мебели и углам.

Окно комнаты было распахнуто настежь, но о том, что кто-то, кроме очень упитанной кошки, мог в него выбраться, думать было нечего.

Столик переместился от камина к кровати, избавился от аптечной экспозиции и обзавелся бутылкой вина, недоеденным цыпленком, пучком зеленого лука и караваем белого хлеба.

Сама кровать была пуста.

Набитый сеном матрас, рассыпав по полу внутренности, грузно свисал со спинки, в последнем броске отважно прикрывая от неведомых бед тощую холщовую подушку.

Одеяло…

— Одеяло было?

— Одеяло было.

Одеяла не было.

— Получается, Конначта избавился от охранника, завернулся в одеяло и пустился в бега? — недоуменно соорудил первую версию произошедшего Олаф.

— Так на лестнице мы видели его тень!!! — яростно хлопнула себя по бокам Сенька. — Скорее за ним!!!

— СТОЯТЬ!!!

Взревел торжествующие голос, в глаза резанул внезапный, показавшийся ослепительным свет от открытых рывком фонарей, и из покинутого только что коридора на отряд, готовый кинуться в погоню непонятно зачем и неизвестно как улизнувшему монарху, вывалились трое лакеев, вооруженных мясными ножами и топором. В шальных их очах уже плясал нездешний огонь славы и фантастического продвижения по служебной лестнице — и всего-то за то, что пробдили, выследили и скрутили в запретном месте двух баб, двух размазней-гвентян и одного их солдафона…

Чего они не ожидали, так это увидеть недвижимое тело стражника.

И человекообразное чудище с окровавленными клыками, огромными блестящими глазами на бесформенной роже, заросшей диким волосом, склонившееся над ним.

Еще четверо монстров — один отвратительнее другого — с заячьими ушами, оленьими рогами и свиными рылами вынырнули на их крики из мрака комнаты и ринулись к ним, растопырив лапы…

— Какие-то они здесь все слабонервные… — неодобрительно бурчал Агафон, помогая Олафу забрасывать еще три бесчувственных тела в комнату — подальше от глаз случайного прохожего.

— Точно, — отозвался отряг, бережно прикрывая за собой тяжелую дверь при свете трофейных фонарей. — Прямо не замок, а блинститут огородных девиц… или как его там…

В следующее мгновение пятерка уже неслась во всю прыть к погруженной во тьму лестнице, по которой ускользнул в ночь неуловимый Конначта.

— А ты не думаешь… что с отпугиванием переносчиков чумы… мы немножко перестарались?.. — с сомнением глянул на ходу в медное зеркало, вывешенное в проеме между окнами коридора Кириан.

— В этом деле… лучше перебдеть… чем недобдеть… — строго поднял к потолку палец маг, почесал под системой веревочек, надежно крепящих ветвистый олений рог к макушке, и прибавил скорости. — Не вздумай пока… снимать маску… опасная зона… еще не покинута…

— А когда… снимать?.. — пыхтя и отдуваясь, как паровой автомобиль, сдавленно прохрипел на бегу побагровевший и обливающийся потом под оскаленной личиной вепря эрл.

Развесистые лосиные рога его с сухим стуком невзначай задели давно догоревший и забытый в настенном кольце факел, предательски съехали в район ушей и принялись колотить его по плечам при каждом шаге, прыге и скоке.

— Сиххё вас раздери… — глухо прорычал Ривал, не дождавшись ответа на свой вопрос насущный, исподтишка оглянулся на чародея, всё еще не расстающегося с комплектом лицевых рогов и длинным изогнутым клювом жаборонка, и раздраженно сорвал противочумную защиту. — Я и без чумы всякой… скоро в этом… копыта откину…

— Куда… ведет… эта… лестница?.. — просипел громким голосом из тыла Кириан.

— На первый этаж, — коротко бросила Сенька под дробный перестук каблуков по изношенному древнему камню. — Выходит за кухней… Почти у двери во двор…

— Может, его окликнуть? Конначту? — подпирая приотставших гвентян подобно несущемуся с горы снегоочистителю без тормозов, гулким шепотом, перекрывающим топот их ног, предложил Олаф.

— Ладно, так догоним! — отмахнулась царевна и, завидя внизу за последним поворотом тусклый свет догорающего дежурного факела, азартно прошипела: — Первый этаж!!! Скорей!!! Пока он не налетел на кого-нибудь из уладов!!!..

Спасатели дружной запыхавшейся гурьбой вылетели сначала в коридор, тут же — по знаку Сеньки — свернули налево, и через несколько шагов наткнулись сначала на недвижимо распростертого на полу стражника, и почти сразу же — на полуоткрытую дверь.

— Опоздали, налетел… — пробормотал Кириан, звонко спотыкаясь о брошенную пику и хватаясь за плащ Агафона, чтобы не упасть.

— Тихо ты, гиперпотам!!! — приглушенно зарычал Ривал, гневно ткнул барда кулаком в спину, и с не меньшим грохотом и треском наступил на щит.

— От гиперпотама слышу, — буркнул обиженный певец под звон отфутболиваемого прямо в стену шлема.

— А этот Конначта парень не промах, — одобрительно хмыкнул себе под нос отряг, ловко перескочил через второй щит и выбежал замыкающим во двор.

— Туда!!! — Сенька метнулась было вправо, но слева, в свете серебристой вальяжной луны, успевшей выползти из-за башни и пристроиться передохнуть на гребне стены замка, мелькнула на секунду и пропала согнувшаяся, завернутая в плащ фигура, несущаяся опрометью в сторону сараев и конюшен. — Он там!!!

— Прыток парень… — легко переходя с места в карьер, усмехнулся в рыжие усы конунг. — Словно знает, куда бежит…

Подобная же мысль, казалось, пришла одновременно в голову и Серафиме, потому что недоумение в компании с тревогой появились и остались на ее лице.

— К-куда он несется, идиот… — сердито прошептала она, изо всех сил работая локтями. — Там же калитка… стража… конюхи, наконец…

Отряд вбежал в густую черную тень, улегшуюся между амбаром и конюшней, снес пару бочонков, растоптал кучу прошлогоднего сена, опрокинул тачку с навозом, раскидал корзины с остатками сморщенной прошлогодней картошки, вылетел на миг на свободное пространство, но тут же снова нырнул в тень другого сарая — со сходными разрушительными и звуковыми эффектами.

Слыша, как под подметками четырех пар сапог гибнут за ее спиной пустые клетки для кур, так ловко и своевременно перепрыгнутые ей секунду назад, царевна испустила тоскливый стон.

Дом сумасшедший на выезде…

Где это видано, чтобы спасатели за спасаемым гонялись, как волки за зайцем, по всему замку?!..

Дракон в лавке хлопушек и фейерверков наделал бы меньше шуму!..

Если пол-Улада еще не на ногах, значит, они все глухие…

Сзади донесся треск чего-то хрупкого и деревянного, громко прощающегося с жизнью под аккомпанемент отборных отряжских проклятий.

Сенька болезненно скривилась.

Мосты были сожжены, Рубикон перейден, осушен, забетонирован, и площади сданы в вечную аренду под гиперярмарку.

Объяснить подобный бег поверх препятствий не только Морхольту, но и самому последнему тупоумному караульному у ворот возможности у них не было никакой. Оставалась одна надежда — вовремя догнать мчащегося, словно одержимый, Конначту, пока тот не напоролся на ночных дозорных или очередную партию бдительных слуг, прыгнуть на Масдая и дуть отсюда почем зря, к условленному месту встречи с Огрином и компанией…

Скрытная операция, раскатай тебя гиперпотам!..

Топот, гром, треск, стук, бряк, собаки…

Впервые за весь пробег Серафима споткнулась едва ли не о собственные сапоги и чуть-чуть не растянулась под ногами у несущихся буйным горным потоком основных сил.

Сердце ее подскочило и застряло где-то в горле.

На лбу выступил холодный пот.

Собаки.

Огромные свирепые псы, которые к этому времени должны были заливаться как лукоморские соловьи, молчали!

Куда они подевались?

Что происходит?

И где этот треклятый Конначта?!..

За несколько секунд преодолев облитый серебристым светом открытый участок двора, группа преследователей нырнула в смоляную тень крепостной стены. Грохоча подкованными каблуками по булыжнику, они промчались еще несколько десятков метров, следуя как за маячком за белоснежным обрывком простыни, привязанным ранее к Сенькиному рукаву именно с этой целью, и вдруг, словно с размаху налетев на неприступный камень укреплений, остановились у калитки.

У распахнутой настежь калитки, если быть точным.

Рядом с которой валялись без признаков сознания трое солдат и пятеро лохматых волкодавов.

— К-кабуча… — царевна вздрогнула и сайгаком выпрыгнула из подозрительно темной лужи на неровном булыжнике двора.

— Н-никогда не подозревал… что его король… в смысле, наше величество… может… одних махом… — потрясенно прохрипел, согнувшись пополам от колики в боку, свистения в груди и заплетания в ногах менестрель.

— Чего… стоим?.. — обессилено повис на Олафе подоспевший Агафон.

— Где… король?.. — в изнеможении ухватился за него замыкающий процессию Ривал.

Метрах в сорока, среди уснувших домов деревеньки, утопающей в буйных цветущих кронах бесчисленных яблонь, мелькнула в свете луны на перекрестке улиц и пропала за углом крадущаяся тень.

— Король?

— Король?

— Король?..

Сенька подскочила, вытянула шею, вперилась напряженным взглядом во тьму…

И похолодела.

За первой тенью торопливо крались, воровато пригибаясь к земле, другая, третья, четвертая…

Пятая и шестая тащили в руках, кривясь и сутулясь, нечто большое, длинное и тяжелое.

До боли похожее на неподвижного человека.

Завернутого в одеяло.

— Это не король, — бесцветным голосом изрекла царевна, судорожно сжимая руку с кольцом-кошкой в кулак. — Король не это.

— А кто?! — со свистом всхлипнул вздымающейся как чрезвычайно сейсмоопасная зона грудью Ривал.

— Не знаю! — угрюмо бросила она, срываясь с места и запоздало срывая с себя маскировочную юбку, искусно намотанную поверх кожаных штанов. — Но мы должны их догнать!

— Кого это — «их»?.. — нервно икнул трубадур, замешкался у ворот, но был бесцеремонно подхвачен и сметен на дорогу мощной отяжской дланью.

— Давайте… развернем ковер… — жалобно просипел на бегу из темноты Агафон, маска съехала набок, прическа растрепалась, руки полны юбок и подъюбников.

— Мы потеряем их сверху среди этих кустов! — моментально отозвался Масдай с плеча конунга.

— Чародей!.. придумай… что-нибудь!.. — тоскливо прохрипел эрл, в последний раз бегавший наперегонки со своим кузеном, когда им было лет по десять.

— Фей…ер…верк?..

Легкоатлетические подвиги волшебника датировались приблизительно так же.

— Не надо фейерверк!!! — чудесным образом обрели второе дыхание и в один голос воскликнули моментально вспомнившие широко обсуждавшуюся новогоднюю шантоньскую историю спасатели.

— Быстрее, быстрее!.. — яростно прошипела царевна через плечо и, очертя голову, ринулась в затаившиеся на деревенской улице глубокие и вязкие, как асфальтовое озеро, тени.

Теперь, когда дорога шла под гору, ноги, казалось, сами несли опергруппу вперед, через уснувшую богатырским сном деревню, по улочкам узким, пыльным, пустым и таким извилистым, будто легкомысленный планировщик сего малонаселенного пункта поначалу хотел спроектировать лабиринт.

Повинуясь, скорее, инстинкту и ведомые более удачей, чем зрением — пусть даже и волшебным и ночным — освободители под аккомпанемент разрозненного тявканья потревоженных мосек преодолели, почти не сбавляя шага, путаницу деревенских проспектов и авеню, завернули за последний угол и оказались лицом к лицу со свободным пространством пологого холма. Дорога, смутно желтеющая серебристой в лунном свете пылью, скатывалась с него как размотавшаяся лента и убегала в ближнюю рощицу. Справа ярмарочная площадь, подготовленная и украшенная к завтрашнему празднеству, пугала своим великолепным безмолвием и неподвижностью. Слева, прикрывшись ночью как пуховым одеялом, сладко дремал заграничный цирк.

— Они в лес ушли!!! — отчаянно взвыл эрл и гневно повернулся к отрягу. — Давай ковер!

— Нет! Туда!!!..

Скорее почувствовав, чем увидев движение бегущих ног под днищами составленных квадратом цирковых фургонов, царевна снова бросилась вперед, увлекая за собой остальных.

И тут бездельница-луна, решив, очевидно, что на сегодняшнюю ночь она уж довольно старалась, зарылась в не видимые на иссиня-черном небе облака и пропала.

Влетев на всех парах в погруженный в полную и абсолютную тьму лагерь гастролеров, спасатели снова сбились в кучу, оружие наготове, и заозирались — кто нервно, кто воинственно — тщетно силясь пронзить чернильный мрак тревожными взорами.

Серафима бросилась влево вдоль периметра отгороженной территории в поисках ускользнувших на глазах похитителей чужих королей.

— Туда, сюда… сюда, туда… Куда сюда?.. — недовольно пробормотал певец, выставивший вместо оружия и щита любимую арфу.

Куда бы ни шагнул — везде он то натыкался на спину Ривала, то наступал на носки сапог конунгу, то тыкал себе в ухо Агафоновым рогом…

— Туда куда?..

— Умолкни, сикамбр! — сурово прошипел эрл.

Бард обиженно замер и прислушался.

В повозках-клетках и повозках-клетушках приглушенно вздыхали и тревожно ворочались во сне четвероногие и двуногие артисты шапито.

Неприступной монолитной горой возвышался прямо по курсу приземистый брезентовый шатер.

Откуда-то с той стороны теплый ночной ветерок донес волну промозглого холода и липкий запах мокрой земли.

Олаф стиснул в могучем кулаке самый большой топор и принялся воинственно обшаривать глазами враждебно затаившуюся тьму.

— Ох, не нравится мне всё это… — несчастно пробормотал Кириан, терзая в пальцах развязавшийся исподтишка чехол любимого инструмента.

— Темнота, как в банке с ваксой… К-кабуча… Глаз выколи… Ну, всё. Вы как хотите, а я сейчас сделаю светиль… — не дожидаясь Сенькиного возвращения, недовольно и немного истерично заворчал Агафон, сделал шаг вправо… и наступил на что-то мягкое.

Если бы не случайно оказавшаяся на его плече лапа Олафа, то его премудрие поставил бы рекорд Белого Света по прыжкам с места на фургоны.

А, может, и через.

— Цыц, — внушительно пробасил отряг, быстро нагнулся и протянул руку к земле.

Под пальцами его глухо звякнули бубенцы.

— Клоун… вроде…

— Ж-живой?

— А кто его…

— Олаф, они тут не проходили? — прорезал чуткую ночную тьму возбужденный голос Серафимы.

— Нет! — моментально принял боевую стойку и отозвался отряг. — А что?

— Агафон, давай свет!!! — азартно выкрикнула в ответ Сенька. — Значит, они внутрь зашли!!!

Маг радостно щелкнул пальцами, и из резанувшего по привыкшим к мраку глазам серебристого света, слева, дав полный круг как по манежу, выскочила царевна. Не задерживаясь ни на мгновение, она прикрыла глаза рукой, ухватила за руку отряга и рванула к слегка отогнутому над входом пологу шапито.

— За мной!!! И осторожно!

— Ну, изнутри-то они никуда не денутся… — попятился было как бы невзначай Кириан, но восторженно вскинувший топор номер двенадцать конунг походя дернул его за шиворот, и бард полетел головой вперед, словно соломенная кукла, от всей испуганной души сыпля в уладскую тьму аккордами и табуированной гвентянской лексикой.

Почти единой группой внеслись спасатели Конначты под обвисший, будто брюхо старой кобылы, купол шатра, готовые кто драться, кто бежать, но дружно недоумевая такому нелепому повороту погони…

И ахнув, застыли.

Они ожидали увидеть засыпанный опилом манеж, обнесенный барьером из перевернутых корзин, ряды разновеликих скамеек, хлипкий помостик для музыкантов и, если повезет, буфет, но то, что предстало в переливчатом сиянии агафоновой звезды пред их пораженными взорами, бросало вызов не только общепринятым стандартам оборудования учреждений массовой культуры, но и здравому уму.

Промозглый холод и липкий запах мокрой земли резко ударил им в ноздри, как мелкий дождь в большом количестве — по головам.

— Не п-понял?..

Вместо потертого зеленого купола над головами их материализовалось из ниоткуда низкое мутное серое небо. Вместо опилок манежа под ногами хрустнула мелкая галька вперемежку с ломкой сухой травой. Место барьера и скамеек заняли рассыпанные по широкой и бесцветной равнине поросшие бледным лишайником валуны. Вместо помоста — одинокий холм. Вместо буфета…

— Интересно, их едят? — задумчиво вопросил отряг, перехватив поудобнее топор номер семь и глядя куда-то поверх голов боевых товарищей и в другую сторону.

— Что?.. — очнулись от завораживающего изумления и подскочили все.

— Вот их, — кивнул Олаф.

Земля у них под ногами задрожала, трава затряслась, галька подпрыгнула…

— Гиперпотамы?!.. — растерянно воскликнул Ривал. — Они же вымерли!!!..

— Плохо вымерли, — резонно заметила Сенька.

— Целое стадо!.. — горестно охнул брад и звякнул арфой. — Бежим!!!

— Куда? — заполошно заметался Ривал. — Куда?

— Обратно!!! — предложил Кириан.

— Куда — обратно?! — яростно взревела царевна. — Куда?!?!?! Кругом погляди!!!

Близкий к истерике трубадур поспешно последовал рекомендации и тут же испустил душераздирающий стон.

Никакого «обратно» и в самом деле не было.

Насколько хватало глаз, кругом простирались блеклые, словно обесцвеченные просторы неведомой земли, подобно грязной вате покрытые клочками редких туманов и облитые холодным тусклым, то ли вечерним, то ли утренним, светом.

Такой родной, такой знакомой, теплой и безопасной ночи Улада следов вокруг не было и в помине.

А земля под ногами отряда уже не дрожала — она вибрировала, гудела и ходила ходуном, беспорядочно подбрасывая в воздух маленькие камушки и пыль: огромный табун четырехголовых буйволообразных бегемотов двигался в их сторону неуклюже, но неотвратимо, как горная лавина.

— На холм!!! — взмахнула рукой Сенька, и все, даже Олаф, не раздумывая, кинулись к спасительной возвышенности метрах в двадцати от них, слабо, но оптимистично кудрявившейся корявым кустарником как лысеющая макушка славного эрла.

Заблудшие заговорщики уже находились от вожделенного холма шагах в десяти — в пять раз ближе, чем сезонно мигрирующее или просто несущееся к далекому водопою или травокорму стадо за их спинами — когда под ухом Серафимы просвистела, чиркнув по волосам, первая стрела.

Не дожидаясь повторного намека, царевна тут же метнулась влево, вправо, перекатилась, собирая на себя в процессе все засохшие колючки репейника в радиусе трех метров, замерла на мгновение под массивным валуном у подножия холма, любезно отразившим вторую и третью стрелу, и со свирепым лукоморским «ура!!!», финтя и петляя, бросилась на штурм недружелюбной высоты.

Первое, что шевельнулось в поле ее зрения, в ту же секунду получило метательный нож из рукава. Следующий противник словил нож засапожный. Третий дернул к плечу тетиву, но разъяренной стальной стрекозой пронесшийся мимо ее виска топор положил конец открывшемуся было сезону охоты на Серафим.

Горячий ветер, жаркое дыхание и вонь множества несущихся напролом животных обдал достигших в последнюю секунду заветного холма гвентян. Задыхаясь от пережитого ужаса и дрожа, они обессилено приникли животами к неровной каменистой гряде, точно зачарованные наблюдая, как река бурых мощных тел покорно обтекает их такое своевременное убежище.

А над их головами тем временем кипело, в полном разгаре, сражение.

Последний нож Сеньки не нашел цель, бесполезно царапнув щеку одного из трех оставшихся стрелков, и град ответных стрел моментально заставил ее вжаться в неровную землю за кочкой размером с кошку и пожелать, чтобы сама она стала размером с мышь.

Второй топор отряга зарылся между валунами далеко за вражескими позициями, срезав под самый корешок перо на шапке неприятельского лучника. Стрела возмездия, впрочем, тоже безвредно оставив прочерк на шлеме юркнувшего за камень конунга, лишь пригвоздила на излете рукав вечернего наряда Агафона к стволу кривобокого деревца, под сенью которого распростертый плашмя маг тщетно пытался найти покой, мир и вселенскую гармонию.

Следующая чиркнула ему по шее, пробила кружевной стоячий воротник и прочно застряла в плотном ватном подплечнике платья.

Еще одна ударила в посох рядом с сомкнутыми на нем побелевшими от напряжения пальцами и отскочила, отколов крошечный кусочек с ноготок младенца.

И тут Агафон взорвался.

— Ах, вы так!!!.. Вы так!!!..

Стерпеть под вражеским обстрелом мелочный ущерб чужому платью и даже своей шкуре волшебник мог и желал.

Но повредить посох?!

Посох Агграндара?!

Посох его, Агафона?!

Доставшийся ему такой ценой?!..

— Ах, вот вы как?!..

Ответа на риторические вопросы нет и быть не может — этот непререкаемый факт неизвестным снайперам суждено было узнать в следующее мгновение.

С белесого мутного неба, откуда ни возьмись, сорвались три черные молнии, ударили в сухую, упрямо не желающую намокать под мелкой мерзкой моросью траву вокруг занявших оборону за большими валунами стрелков, выбили снопы белых искр и осыпали ими готовое к стрельбе оружие.

Изогнутые тугие луки взметнулись к серому небу в столбе зеленого пламени.

Не растерявшись, стрелки схватились за мечи и кинжалы.

Но что такое три коротких меча и три тонких кинжала против одного взбешенного трехминутным лежанием носом в пыль отряга?..

— Хелово отродье… — сквозь сведенные адреналином короткой схватки зубы процедил Олаф, с надеждой озирая угрюмые окрестности. — Почему их было так мало?..

— Я…в-в… в-впечатлен… — заикаясь и отряхивая ломкие травинки с наряда, пробормотал чародей, принимая вертикальное положение и с болезненной бледностью на физиономии оглядывая поле короткого боя.

Отряг вздрогнул, словно очнулся от гипноза, глянул под ноги, сконфузился и поспешно спрятал за спину топор.

— Если бы эти слюнтяи дрались как настоящие воины, я бы так не взбеленился… Ну, надавал бы по кочанам… как следует… Ну, в ухо звезданул… скулу там своротил… на затылок… Они сами виноваты! Лук — оружие трусов!.. — он бросил быстрый короткий взгляд на опасно набирающую воздух в грудь Серафиму, и поспешно добавил: —…и женщин.

Сенька умиротворенно сбавила обороты и спохватилась:

— А где же король?

— Величество?.. — позвал волшебник, осторожно раздвигая посохом кусты за прорванной линией неприятельской обороны. — Эй, уладский пленник?..

Из-за дальнего камня раздалось тягучее мычание.

— Конначта?!

Спасатели дружно бросились на стон, и метрах в пяти от поля боя, рядом с норкой какого-то любопытно посверкивающего из глубины пятью красными глазками зверька, обнаружили нечто человекообразное, плотно запеленутое в одеяло наподобие мумии ушедшего в лучший из миров узамбарского правителя.

Но, в отличие от мумии, пестрый сверток изо всех сил доказывал, слабо извиваясь и глухо кряхтя, что он никуда из этого мира уходить не собирается, а, скорее, наоборот.

— Конначта?..

Ухватить одеяло за край и поднять руку вверх было для конунга делом одной секунды, и на секунду следующую друзьям под ноги выкатился волчком и растянулся во всю длину замотанный в бурые бинты плюгавенький человечек самого некоролевского роста, но с королевским рубином на пальце.

Рука Агафона дернулась было за противочумной защитой, но кроме обвисших на ушах веревочек не нашлось ничего: сбитые шальной стрелой рога и копыта остались лежать под корявым деревом — последним убежищем мага.

Но каждый знает, что бывают в жизни вещи и поважнее личной безопасности.

И в приступе гражданского самосознания чародей сделал шаг вперед и отважно потыкал освобожденного концом посоха в бок.

— Эй, Конначта?

Коротышка схватился за опутавшие лицо бинты, выдохнул шумно, и жалобно уставился на маячившее над ним бледное носатое лицо, полузакрытое почти развившимися кудрями под сплюснутой шляпкой на фоне дырявого ворота, на кокетливо торчащую из плеча стрелу, на сжимаемый в руке посох…

— Э-э-э?.. Дочь моя?.. — наконец, сипло выдавил он. — Д-дочь…чурка?.. Как тебя?.. рад я… видеть… д-дитя м-моё…

Агафон открыл рот и довольно болезненно ткнул себя пальцем в грудину.

— Меня?..

— Д-да, к-конечно… — с трудом сел и неуверенно кивнул король. — Ты ведь моя… Э-э-э… наследница? Словами… не описать… как счастлив… лицезреть… родную мордашку… своей маленькой… Э-э-э… прелести…

— Краткосрочная аминазия памяти, — понимающе поджав губы, авторитетно поставил диагноз маг.

— Они ему по кумполу дали, наверное, когда крали, — сочувственно покачал головой отряг. — Стрясли мозг.

— Ну, тогда мозготрясение, значит, — не стал упорствовать и с готовностью сменил приговор не слишком разбирающийся в тонкостях медицины маг. — Всё равно. Ничем не лучше.

— А, ерунда, — рассеяно махнула рукой Серафима, со всё возрастающей тревогой и неприязнью оглядывающая странные окрестности и чужое небо. — В нашем деле мозги — не главное… Стряслись — утрясутся обратно… по дороге… Да еще дочь свою повстречает…

— Еще одну? — настороженно замер и вытаращил водянистые серые глаза Конначта. — Но их же, вроде, всего…

— Эссельте!!! Радость моя!!! Ты цела!!!

Спасатели и спасенный прикусили языки и дружно подскочили.

Ломая кусты, с противоположной стороны поляны на вершину холма выскочила маленькая щуплая фигурка в кольчужной безрукавке и в кожаных штанах с бронзовыми наколенниками, и с простертыми в недвусмысленном жесте руками кинулась к главному специалисту по волшебным наукам.

— Я увидел тебя ночью… во дворе… и узнал по платью! Деточка моя! Дай себя… тебя… обнять!..

— А вы, гражданин, кем этой девушке приходитесь, пардон? — первая пришедшей в себя, Серафима строго преградила путь экспрессивному незнакомцу к ошалело взирающему на приближающуюся персону волшебнику.

— Я ее отец, король Гвента! — остановился и вызывающе выпятил грудку колесиком неизвестный. — А вы кто такие?! Кто смеет мне перечить?!

— Еще один король? — как бы в ответ на последний вопрос, взял вновьприбывшего отца номер два тремя пальцами за плечико и тупо уставился на него Олаф.

— В смысле? — забыл задираться, замер и так же сообразительно заморгал в ответ претендент.

— В смысле, чего другого изобретите, товарищ, — сухо прищурилась царевна и скрестила руки на груди. — Король Гвента у нас уже есть.

— Король Гвента не может есть!.. не может не есть!.. не может быть! — взвился, как ужаленный гиперпотам, новоявленный претендент на гвентянскую корону. — Потому что я и есть… и есть… и пить…

Всё это время тщедушный незнакомец, моргая близоруко, изо всех сил пытался выглянуть из-за скалоподобного отряга на скромно ковыряющего землю носком сапога чародея, но вдруг шальной нетерпеливый взгляд его нечаянно упал на руку замотанной в бинты личности на заднем плане.

Замотанной в бинты и исподтишка на четвереньках в кусты ускользающей личности, если быть совсем точным.

И тут Конначту номер два будто ткнули раскаленным шилом в королевское достоинство.

— Стой!!! Отдай!!! Изменник!!! Вор!!! Надуватель!!!

Отшвырнув Сеньку в одну сторону и ловко обойдя отряга с другой, самозванец в несколько прыжков нагнал необъяснимо дезертирующего короля номер один, повалил и стал пытаться оторвать ему кисть.

— Отдай!!! Отдай кольцо!!! Уголовник!!! Выскочка!!! Самовыдвиженец!!!

— От такого и слышу… — отбивался гораздо энергичнее, чем оправдывался перевязанный король.

Но и номер два был не промах, и оба Конначты повалились на колючую ломкую траву, мутузя друг друга на чем Белый Свет стоит. Из яростно катающейся по вершине холма кучи-малы то и дело мелькали исступленно работающие коленки, кулаки, локти и сапоги, и доносились брызжущие старыми обидами оскорбления.

— Гад!

— Пес!

— Осёл!

— Козел!

— Баран!

— Свинья!

— Крокодил!

— Крыса!

— Слизняк!

— Жаба!

— Свинья!..

— Свинья уже было.

— Тогда… э-э-э…

— Хомячки.

Снисходительно усмехаясь себе под нос, отряг без малейших усилий ухватил обоих бойцов за шкирки, оторвал от земли и развел руки в стороны.

К его немалому изумлению, с переменой дислокации на ратоборцев накатило второе дыхание, и поле сражения окончательно превратилось в поле брани.

— Тать!

— Мужлан!

— Узурпатор!

— Ничтожество!

— Висельник!

— Бандит!

— Заморыш!

— Хиляк!..

Даже будучи подвешенными в воздухе в метре от земли, противники с завидным упорством пытались если не огреть, то лягнуть друг друга.

— Лжекороль!

— Смерд!

— Трепло!

— Плебей!

— Золотарь!

— Нищеброд!..

— Тихо вы! — не выдержал и, не дождавшись примирения, сердито гаркнул конунг, на которого падали все пинки и тычки, не долетающие до неприятеля по вполне понятным причинам, и от всей души тряхнул непримиримых поединщиков. — Рот закрыли и быстро признались, кто из вас настоящий…

От могучего рывка, положившего конец второму раунду, бинты с физиономии спасенного отрядом Конначты соскользнули…

— Бриггст?!?!?!..

Изумленно тараща глаза на худенькое остренькое личико приморского графа, Олаф на мгновение потерял бдительность, и второй король Гвента — как выяснилось теперь, он же первый и единственный — вывернулся из дрогнувших пальцев, грохнулся на землю, ухитрившись выхватить по пути из ножен отряга охотничий нож и, как разъяренный выкусень, бросился, вопя, на уличенного в очной ставке противника (Естественно, сам Конначта предпочел бы сравнение с геопардом, шестиногим семируком, щупальцеротом или, на худой конец, хотя бы с жаборонком).

Перепуганный самозванец взбрыкнул что было силушки, дал прочувствованного пинка в лоб атакующему королю, выпал из лишившегося остатков пуговиц камзола и кинулся наутек.

— Куда?!..

Скрежеща зубами и вращая глазами, Конначта ринулся за ним.

Сенька и Олаф — вслед, спасать обреченного графа, но оскорбленный король, подгоняемый жаждой справедливости и отмщения, всё же был проворней.

В почти тигрином прыжке сшиб он с ног несчастного хозяина самого крупного портового города Улада, придавил всей своей невеликой массой и энергично принялся за поиски на его отбивающейся и вопящей персоне чего-нибудь, подходящего для немедленного перерезания.

— Прекрати!!!..

— Нож отдай!!!..

Голоса царевны и отряга слились в один отчаянный дуэт…

К которому внезапно присоединился новый голос.

— Гвентянин, стой!!! Или я убью их!!!

— Что?..

Потревоженный в своем и без того неблагодарном занятии, король оторвал горящий обидой и мщением взгляд от побелевшей в ужасе физиономии Бриггста и гневно обратил его на источник новой помехи.

— Ты?..

— Ты?! — вторили ему обернувшиеся на нового участника боев без правил спасатели.

— Ты кто? — недовольно продолжил прерванный на полуслове король, близоруко щурясь так и эдак. — Голос знакомый… фигура здоровая…

— Пока здоровая, — многозначительно поправил его вполголоса Олаф, поигрывая оставшимся топором, и глаза его задорно блеснули.

Ибо изумленным взорам их, выкарабкиваясь из кустов с прижатыми под лезвием огромного меча гвентянами, предстал ни кто иной, как первый рыцарь Улада, брат королевы Майренн Руадан Морхольт.

— Отпусти Курнана, Конначта! Или я прикончу твоих прихвостней! — угрожающий рык герцога заставил короля разжать хватку, и освобожденный Бриггст белкой метнулся под прикрытие своего военачальника.

— М-морхольт?!.. — пораженно открыл рот король.

— Слабак!!! Неудачник!!! — граф мстительно показал ему язык, но тут же получил успокоительный пинок под косточку от своего спасителя.

— Заткнись, — гневно рявкнул Руадан, и Бриггст на сей раз благоразумно последовал совету.

— Послушайте, ваше… — вежливо и дипломатично сделала было шаг вперед Серафима, отчаянно жалея о неподобранных вовремя ножах, но первый рыцарь Улада не дал ей продолжить.

— Так-то вы отплатили за мое гостеприимство, вероломные гвентяне, — презрительно сощурились его глаза на царевну. — Хотели надуть меня.

— Кхм… — потупила скромно взор Сенька.

— За дурака принимали.

— А как ты догадался? — вытаращил невинные голубые очи Олаф.

Морхольт скрипнул зубами и обжигающе зыркнул на него исподлобья.

— С тобой я потом поговорю, по-особому. Хоть ты и простолюдин безродный…

— Почему это потом? — дерзко ощерился отряг, призывая огонь на себя. — А сейчас что, кишка тонка? Бросай этих олухов, поговорим, как воин с воином! Ну, давай, ты, боров! Признавайся, где тебя похоронить?

Но Руадан, словно не слыша наглого вызова, продолжал с закаменевшим лицом, не сводя теперь взгляда со скромно стушевавшегося на заднем плане Агафона.

— После твоего свидания с… с тем, кого вы приняли за Конначту… я сразу понял, что ваша цель — освободить его, и все ваши обещания брака и союза — брехня шелудивых двуличных гвентянских псов. И был начеку этой ночью.

Царевна развела руками и вздохнула.

— Ну, раз ты и так всё понял… Отпусти ребят и разойдемся с миром.

Морхольт нехорошо усмехнулся.

— Я не из тех людей, что позволяют безнаказанно водить себя за нос, девчонка. Будь я проклят, если хотя бы на миг желал этой треклятой свадьбы с вашей мымрой Эссельте! Если бы не предстоящая война с эйтнами, вы получили бы голову своего бесноватого короля в сундуке без разговоров!..

— Свою башку не прозевай, дуботол! И сам ты — мымр! Орясина! — оскорблено выкрикнул король, но брат королевы снова, скрипя зубами, проигнорировал брошенные ему в лицо подобно бронированной перчатке слова.

— …Но этот мир мне нужен как воздух, — тихо и яростно продолжил он. — И поэтому провалиться мне на сем месте, если я не женюсь на этой наглой гвентянке, как собирался, пусть и буду жалеть об этом всю оставшуюся жизнь!

— Я удивлюсь, если не будешь, — тихо гыгыкнул чародей.

— Моя дочь — дух добрый во плоти, ты, уладская свинья, дальше рыла своего не видящая! Немедленно отпусти моих людей и проваливай в свой хлев!.. — снова взвился, как кипящий гейзер, Конначта. — А не то я тобой!.. я тебя!.. я тебе!.. я тебю!..

Только молниеносная реакция Сеньки, вовремя обеспечившей подножку, и сила отряга спасла двух заложников от преждевременного посещения лучшего из миров.

— Вот-вот, так и держите, — презрительно усмехнулся брат королевы. — Жаль, цепи и ошейника тут нет. А ты, Эссельте, подойди сюда.

И Морхольт властно мотнул головой, показывая на лысый каменистый пятачок рядом с собой.

— Чего-куда?.. — ошеломленно вытаращил глаза волшебник, не ожидавший такого поворота сюжета. — Зачем?

— Можете забирать своего буйнопомешанного монарха куда хотите, если уж он вам так нужен, — стальным и холодным, словно гильотина, голосом проговорил Морхольт, буровя тяжелым синим взглядом застывших в ожидании развязки действа противников. — Но его дочь уйдет отсюда со мной.

— Кто?..

— Иди сюда, женщина, я сказал!!!

Стиснутые в мощных объятьях гвентяне ойкнули, когда длинный синеватый клинок надавил чуть сильнее, без малейшего труда оставляя в одежде на их груди аккуратные глубокие прорезы.

— Я не шучу. Судьба моего королевства выше жизней каких-то двух никчемных гвентянских клоунов. И если я решил, то слово мое — закон. И только двинься, ты, рыжий пентюх, и их головы покатятся тебе под ноги как яблоки!

Выронивший короля и дернувшийся было в атаку Олаф застыл, но не разжал стиснутых на рукояти топора пальцев.

— Невеста моя, сюда иди, — ровным голосом человека, готового на всё ради намеченной цели, и смирившегося с этим, повторил Морхольт.

Клинок его угрожающе дрогнул.

— Да какая я тебе… — возмущенно упер свободную от посоха руку в бок чародей.

— Иди, милочка, не перечь супругу, — шелковым смиренным голоском вдруг прощебетала Серафима с таким постным выражением шкодной физиономии, что на нем без труда можно было жарить картошку. — Ибо сказано: муж да жена — один сумасшедший дом. Ступай к повелителю своему, спаси двух идиотов, не способных пробежать как все десяти метров, не отставая, и живите с его первым рыцарством в мире, дружбе и гармони.

— Но?..

— И да благословит вас святой Агграндар.

Бросив на Сеньку вопросительный взгляд, Агафон словно прочитал вмиг по ханжески умильной мине ее мысли, быстро скрыл хулиганскую ухмылку за разметавшимися по глазам останками куафюра и, псевдопокорно склонив голову, послушно засеменил вперед.

— Благослови, батяня… на подвиг брачный… — тоскливым загробным голосом депрессивного привидения простонал он, не оборачиваясь. — Если не вернусь… считайте уладкой…

Это разбило сердце и терпение отца.

Повторно кинувшегося наперерез чародею Конначту конунг еле успел ухватить за ноги и затолкать подмышку.

— Погоди, не подпрыгивай, — терпеливо посоветовал он воинственному правителю Гвента, беснующемуся как лев в смирительной рубашке. — Что ни делается — всё к лучшему, как говорит моя невеста…

— Дворовая девка!!!..

— Богиня любви и красоты, — не очень обиделся отряг и несильно щелкнул правителя по лбу (Синяк сошел уже через месяц). — И ей лучше знать.

Конначта отчаянно взвыл, в полминуты растранжирив все многовековые запасы неподцензурной лексики своего народа.

Меж тем его премудрие — одухотворенное олицетворение смирения и кротости — почти поравнялся с герцогом и остановился в шаге от него, очи долу, руки покорно сложены на посохе.

Морхольт с превосходством усмехнулся, отпихнул сжавшихся и застывших в напряжении заложников, и они грузно и неуклюже повалились ничком на ломкую бесцветную траву вершины холма, наперебой хватая ртами сырой холодный воздух и выкашливая застоявшиеся в легких проклятия.

Следующим гладким отточенным движением бойца Морхольт, всё еще не выпуская меча, выбросил освободившуюся руку вперед и ухватил своенравную невесту за плечо.

Но совершенно случайно ли, или по чьему-то вредительскому намерению, в жестко сомкнувшихся пальцах его внезапно оказалась не костлявая анатомия главного специалиста по волшебным наукам, а нечто иное.

Тонкое, гладкое и обжигающе холодное, больше всего похожее на…

На посох Агграндара.

За всю историю сей неприглядной местности, от дня появления ее на карте Белого Света и до грядущего в туманном будущем дня Судного, вопль такой силы и ярости не оглашал ее тихо содрогнувшиеся холмы и равнины. Смертоносный клинок с глухим звоном повалился на землю, и первый рыцарь Улада заскакал-запрыгал вокруг него, исступленно рассекая воздух моментально опухшей и побагровевшей кистью левой руки, помогая ей из солидарности правой.

— М-мда. Пренеприятное ощущение, как специалист заявляю, — почти сочувственно покачал головой в адрес своего несостоявшегося жениха Агафон и машинально полез в рукав за шпаргалкой. — Думаю, дня два в образе какого-нибудь грача или ежа будут полезны для флуктуации его самооценки и…

Для чего еще может оказаться полезным пребывание в роли своего собственного меньшего брата для первого рыцаря Улада так и осталось неизвестным широкой публике, потому что в этот момент нечто длинное, тонкое и хлесткое выбросилось из кустов и ударило по ногам сначала Руадана, и тут же — мага.

— Ай!.. — вместо завершения лекции о пользе преобразований воскликнул волшебник, хлопаясь немедным тазом поверх своего уроненного воздыхателя.

Посох вылетел из его рук и откатился под покрытые зеленоватым лишаем лишайника камни метрах в десяти от них.

Через долю секунды с десяток новых тварей выбили ноги из-под Бриггста, свалили на каменную россыпь только поднявшегося Кириана, дали подножку Олафу, всё еще удерживающему Конначту, завалили Сеньку, и принялись усердно обматывать все, что попадалось под их склизкие объятия.

— К-кабуча!.. — только и успела воскликнуть царевна перед тем, как быть поверженной на вершину кучи-малы.

— Что это?!.. — позабыв стенать и выражаться, вскочил Ривал — одна рука на кинжале, другая готовая дать отмашку спринту к горизонту, но и эта пара ног была обвита невесть откуда вырвавшимся гладким блестящим змееподобным существом с присосками на брюхе и ловко выдернута из-под его сиятельства.

— Это сувенир!!! — радостно проорал ответ Олаф, одним взмахом топора перерубил застигшего его врасплох противника и бросился на выручку товарищам. — Это можно повесить ей на окнах!!! Для занавесок!!! Или раму для картины сделать!!! Или во дворе протянуть!!! Белье сушить!!! (Конечно, идея была неплоха, особенно если учесть, что присоски могли бы быть использованы вместо прищепок — но только при условии, что Аос согласилась бы лицезреть такой подарок каждый день).

При каждом махе грозного оружия от гибких черных тел, жарко обвивавших конечности и туловища злосчастных искателей и находителей приключений на свои ноги, куски летели во все стороны. Но с каждой новой секундой мощные гибкие твари всё прибывали и прибывали, прямо на глазах увеличиваясь в толщине и силе, и снова хватали и заваливали наземь освобожденных было людей.

Выпущенный удачным ударом Олафа Морхольт рванулся, подныривая под просвистевшую мимо живую лиану, выхватил свой меч из-под беспомощно барахтающейся в сжимающихся кольцах монстра туши эрла и мигом отсек смолянистый пульсирующий шланг. Вторым ударом герцог разрубил тварь, прижавшую к земле Бриггста, третьим — освободил Конначту, но в следующее мгновение сам был повален вырвавшейся из кустов плетью толщиной с бревно, ударный конец которого был скручен в огромный кулак.

— Агафон!!! Убери их!!! — жалко провыл голос барда из-под мерзкой живой шевелящейся осклизлой сети. — Помоги!!!..

— Их слишком много!!! — прохрипел маг, сдавленный по рукам и ногам как кукла в подарочной коробке. — И я двинуться не могу!!!..

— Оно одно!!! — проорала Сенька, ведущая отчаянную и, похоже, обреченную на поражение битву с тремя чересчур проворными шлангами. — Это не много тварей!!! Это щупальца!!! Одной, но большой!!!

— Хвала богам… — полузадушено просипел придавленный менестрель, отплевываясь от набившейся в рот травы и земли. — А я-то думал… их много…

— Я понял!!! Это же щупальцерот!!! — выкрикнул Конначта, безуспешно стараясь рассечь чудом сохраненным олафовым ножом заново обвившую его, пульсирующую зеленоватой жижей отрубленную Морхольтом плеть толщиной с ногу гиперпотама и приблизительно такой же мягкости.

— Таких огромных не быва… — начал было, но тут же был уткнут хлестким монстром физиономией в сухие лопухи Ривал.

— Он сидит где-то в тех кустах!!!.. Они все выскакивают только оттуда!!!.. — отчаянно выкрикнула Серафима перед тем, как пасть жертвой выметнувшегося из-за камней подкрепления.

— Агафон, сделай что-то!!! — проревел отряг, из последних сил отмахиваясь от наседающего со всех сторон врага. — Их не перебьешь!!!..

— Мне нужен посох!!! Он под валунами!!! И руки!!! Они подо мной!!! — не оставляя попыток вырваться, вывернуться, выкрутиться, выскользнуть или хотя бы просочиться из хватких склизких объятий, сипло и отчаянно провопил волшебник.

— Хель и преисподняя!!! — взревел конунг, махнул топором так, что сразу три щупальца отлетели, навеки покинув своего хозяина, и рванулся к обросшим лишайником камням по телам поверженных товарищей, погибших врагов и отсеченным и живым конечностям монстра.

Из-за кустов вылетело сжатое в кулак щупальце и с налету ударило точно между лопатками уносящейся жертве.

Отряг взмахнул руками, поскользнулся на измазанном зеленой кровью обрубке и, потеряв равновесие, растянулся во весь рост поверх Конначты.

— Я помогу!!! — надсадно проорал голос Морхольта откуда-то сзади. — Держись!!!

— Не надо!!! — вскочил Олаф, увернулся от того же черного кулака, поднырнул под другой, был повален проворно вернувшимся первым, но в падении успел перерубить второй, вертко устремившийся на добивание. — Освободи волхва!!!..

— Кого?..

— Эссельте, варги тебя задери!!! Эссельте!!!

Неистовым рывком Руадан выдернул руку с мечом из-под примотавшей ее к туловищу плети и принялся очертя голову кромсать и рубить всё вокруг, принадлежащее сейчас или когда-то взалкавшему человечинки щупальцероту, отыскивая таким нехитрым способом плеть, обмотавшую его ноги.

Высвободив вторую руку, он вырвал из-за спины короткий меч и обрушился на хищную тварь с удвоенной мощью, прорываясь к растянувшейся в пяти шагах от него обездвиженной цели.

Но и голодное чудище так просто от своего завтрака отказываться не собиралось, и всё новые и новые щупальца вылетали из его убежища, безжалостно сбивая, колотя и хватая посмевшего вырваться человека.

Удачный выпад чудовища сшиб герцога, и тот кубарем покатился, теряя ориентацию и мечи…

И обрушился всей массой мышц и военного снаряжения прямо на Агафона.

— К-кабуча!.. — сдавленно охнул тот. — Мало мне одного урода!..

— Молчи, дура… — прорычал сквозь стиснутые зубы Руадан, выхватил из-за голенища нож и с таким видом, словно он скорее проделал бы сию операцию на своей высокородной невесте, нежели на невинном проголодавшемся человекоядном монстре, принялся рассекать стискивающие чародея плети, пока через несколько мгновений разбушевавшаяся тварь снова не повалила и не пленила его самого…

Но было уже поздно.

— Сам дурак! — в виде «спасиба» выкрикнул волшебник, вскинул вверх освободившуюся руку, и Олаф, из-под груды придавливающих его щупалец, отчаянным, но точным пасом метнул извлеченный из-под камня посох прямо ему в пятерню.

— Кабуча габата апача дрендец!!! — торжествующе проорал Агафон, и гроздь черно-фиолетовых молний расколола белесое небо и устремилась к земле.

И наступил уже торжествующему победу над вкусным обедом щупальцероту полный дрендец.

Половина склона холма, покрытая непроходимым кустарником, облюбованным ранее чудовищем для засады, тихо вздохнула, содрогнулась всей поверхностью, и так же тихо, почти беззвучно, взлетела к ошарашенным блеклым небесам перевернутым дождем из камней, земли, травы, веток и разобранной на запчасти анатомии так и оставшегося голодным щупальцерота.

Еще через несколько мгновений вся эта масса обрушилась назад, аккуратно заполнив образовавшуюся было воронку и создав второй холм рядом с полпервым.

А еще через три минуты все люди, живые, хоть и некоторыми чувствительными местами не совсем здоровые, стали высвобождаться из-под обмякшего плена лишившихся хозяина и мотивации разнокалиберных щупалец и собираться в кучку над зияющим свежеобнаженной землей обрывом.

Кириан, со слегка расфокусированным взором и более чем слегка истеричной улыбкой поставил ногу на не захваченный холмотрясенимем обрубок толщиной с бревно, провел негнущимися пальцами по спрятанной за пазухой арфе и неровным, срывающимся то на писк, то на хрип голосом продекламировал:

Морхольт и Олаф! Действуйте организованно! Бессилен волхв, Щупальцами парализованный. Меча ударом Обрубки щупалец множь. Посох Агграндара Волхву даешь!..

— У меня бы и без них всё получилось, — недовольно зыркнул на пиита чародей и обиженно выпятил разбитую нижнюю губу. — Подумаешь, союз меча и рубила… озвученный оралом…

— Вот и подумай, — ворчливо посоветовал Ривал. — Если бы не воины, твоя магия перекочевала бы в брюхо щупальцерота вместе с тобой.

— От воина слышу… — буркнул рассчитывавший совсем на иной прием Агафоник Великий, скрестил руки на съехавшей в район пупка груди и насупился.

Впрочем, прочувствованные похвалы Сеньки и Олафа, сопровождающиеся такими же искренними похлопываниями по спине и плечам, несколько стерли кисловатый привкус феерической победы магии над дикой природой, и умиротворенный волшебник с чувством глубокого удовлетворения, как всегда в таких случаях, принялся проверять, не сломано ли у него чего и не перебито.

В отличие от щупальцерота, друзья сил на проявление чувств не жалели.

Тем временем за их спинами граф Курнан Бриггст трясущейся рукой стащил с пальца кольцо и, не глядя, протянул в направлении Конначты.

Тот, также не глядя, хватанул его с ладони недавнего противника и принялся сосредоточенно напяливать на указательный палец правой руки.

Один инцидент был исчерпан.

Но оставалось еще несколько, и чтобы вычерпать их, опасалась царевна, не достаточно было не то, что ладони, но и ведра.

Герцог Руадан подошел к обвалу позже всех, тщательно скрывая хромоту.

— Насколько я понял, ты — не та, за кого себя выдаешь, — было первыми словами усиленно растирающего сдавленное горло Морхольта в адрес снова притихшего и надувшегося волшебника.

— Наконец-то… — сипло выдохнула Сенька.

— Моя невеста — колдунья, — не обращая внимания на ремарку слева, осуждающе-сурово продолжил герцог.

— Правильно, — кивнул Олаф.

— Только наоборот, — уточнила Серафима.

— Во-первых, не твоя, а сам по себе. Во-вторых, не невеста, а жених, — слабо усмехнулся чародей, загибая дрожащие пальцы, вымазанные зеленой жижей. — А в-третьих, не колдунья, а колдун.

— Не понял?.. — блуждающий хмуро по унылым равнинам взгляд Морхольта остановился.

— То понял, то не понял… — брюзгливо проворчал Ривал, неуклюже массируя онемевшие от объятий чудища ноги онемевшими по той же причине руками. — Бестолочь уладская…

Оскорбленный Руадан хотел ответить, но слова его потонули в скорбном вопле.

— Моя дочь?.. Ты не моя дочь?.. Как это?.. А кто ты тогда?! И где Эссельте?! И что ты делаешь в ее платье?!.. Это ведь ее платье? Я лично отдал за него триста золотых!!!..

Кажется, в их увеличившемся отряде нашелся еще один человек, кровно заинтересованный в разгадке маскарада.

— Ты — не она?.. То есть, ты — это он?.. В смысле, ты — это ты?.. Но это же бесчестно! — возмущенно набычился брат королевы.

— А фальшивых Конначт людям подсовывать — не бесчестно? — пылко парировал волшебник.

— Кажется, мы друг друга стоим, — вздохнула царевна. — Ну, и кто начнет объяснения первыми?

— Вы, — угрожающе прищурился Руадан.

— Хорошо. Вы, так вы, — благосклонно согласилась Сенька, и застекленевшие на мгновение глаза первого рыцаря стали увеличиваться в размерах.

— Когда первый рыцарь Улада говорит…

— Да ладно, ладно… ладно-уладно, ваше морхольтство, — успокаивающе вскинула ладошки она. — Мы же не принципиально против, а по процедурному вопросу. У нас, похоже, история будет гораздо длиннее, поэтому начнем с самого простого. Итак?.. К чему ряженый? К чему чума? Ее же не было на самом деле, да?

Морхольт скрипнул зубами, дернул желваками, выдохнул гневно, и неохотно кивнул.

— Не было. Я придумал ее, чтобы не подпустить Эссельте близко к отцу. Который не отец. Я выбрал Бриггста, потому что он единственный, кто был под рукой в тот момент и мог заменить Конначту по размерам.

— А куда?.. — начал было Ривал, но осекся под угрюмым взглядом Морхольта.

— Он сбежал в тот день, когда Бриггст давал ужин в вашу честь, — неохотно признался брат королевы.

— А чего ты еще от меня ожидал, безмозглый громила? — торжествующе выкатил грудь король Гвента. — Естественно, я сбежал!

— Мои люди перевернули вверх дном все окрестности, но не нашли его.

— Потому что я не смог выбраться незаметно из замка и спрятался в сарае среди старых котлов! — гордо объявил король.

— В следующий раз буду знать, — скривился в кислой усмешке Морхольт, — под каким горшком прячутся писклявые коротышки.

— Да ты!!!..

— А сам?!..

— Ссору первым прекращает самый умный и сильный, — быстро вспомнив ивановы уроки, выпалила Серафима.

К ее изумлению противники, гневно рубанув друг друга взглядами, языки всё ж прикусили, и гордо уставились в разные стороны.

— Ну, теперь вам всё ясно? — обратился к Олафу, Агафону и Сеньке Морхольт, демонстративно игнорируя не только своего противника, но и гвентянскую диаспору в целом. — Вопросы есть?

— Намек понят, — со вздохом развела руками царевна и, пригласив жестом слушателей садиться, пустилась в пересказ такой недолгой, но такой запутанной истории, приведшей к их непостижимому появлению в этом странном холодном месте.

— …И единственное, остающееся недопонятым, это куда мы попали и как отсюда скорее выбраться, — хмуро завершила свой рассказ она.

Руадан и граф переглянулись сначала между собой, потом — невольно — с недавними противниками…

— Ну, это-то как раз… очень просто… — старательно не глядя на отрывающиеся их глазам просторы, подал осипший от крика голос Кириан.

Пальцы его нервно перебирали струны чудом уцелевшей арфы, извлеченной на свет серый, губы дрожали, глаз подергивался, и весь скорбный вид его выражал вселенскую тоску и обреченность на вечные муки.

— Ответ первый: мы у сиххё… Ответ второй: никак. По-крайней мере, фольклорное наследие Гвента не знает случаев, когда человек, попав к сиххё, возвращался обратно.

— У сиххё?!.. — подскочил, словно увидев нового щупальцерота, Бриггст. — Мы и вправду у сиххё?!.. Это не шутка?!.. Это не сон?!.. Но как?! Но почему?!.. Но этого не может…

— А вот это еще проще, — трубадур осторожно пожал отчаянно стонущими и жалующимися на жизнь едва ли не вслух плечами. — Врата сиххё в наш мир — поставленные в круг предметы… А что иное есть цирк, как не целая куча предметов, поставленных именно таким образом? Им оставалось только найти их… и воспользоваться.

— Проклятье… — выдавил Морхольт и изо всех сил ударил кулаком в ладонь другой руки. — Проклятье, проклятье, проклятье!!!..

— Так это сиххё похитили Бриггста? — недоуменно наморщил лоб Ривал и озадаченно заморгал водянистыми белесыми глазками. — А на кой морской пень он им понадобился?

— Кто их знает, этих нелюдей? — брезгливо поджал губы граф. — Мне их извращенную логику понимать претит! Главное то, что они снова смогли попасть в наш мир…

— Главное то, что мы из ихнего не можем пока выбраться, — мрачно поправил его Агафон, с неприязнью взирая на лишенные красок и жизни пространства перед ними.

— Но попробовать-то можно! — убежденно объявил Олаф и, не вступая в дискуссию, встал и отправился проводить предполетную подготовку Масдая.

— М-м-да… Мудрость предков — не пыль веков… Ее нельзя отряхнуть и забыть… — не обращая внимания на уход отряга, меланхолично пробормотал Бриггст, и тут же встрепенулся. — Неужели это я сказал?.. Кхм! Об этом нужно пофилософствовать!..

Сенька промолчала.

И по озабоченной нахмуренной ее физиономии было ясно видно, что мысли ее с места в карьер принялись за работу.

Так, не раскрывая рта и не разводя бровей, пролетела она над местом своего недавнего появления в негостеприимном мире сиххё. Найти их пункт въезда удалось проще, чем они полагали: невдалеке от полутора холмов, слегка порушенный промчавшимся стадом, располагался широкий круг, выложенный небольшими булыжниками. Не заметный с земли, с воздуха он будто лежал на ладони, приглашая заблудших путников попытать счастья.

Но просто так ли, или исключительно к прибытию людей, счастье в нем кончилось, и больше не начиналось.

Сколько ни кружил ковер над камнями, сколько ни бормотал Агафон заклинания, призывы и обереги, сколько ни бегали бледнеющие с каждой проходящей минутой улады и гвентяне вперед-назад — граница между мирами оставалась на замке.

* * *

Личный ялик капитана Гильдаса, направляемый неумелой, но трудолюбивой рукой Иванушки, мягко чиркнул днищем по прибрежному песку и уткнулся носом в пляж, на три метра от линии прибоя покрытый мелкой галькой всех цветов серого.

— Вот мы и прибыли! — торжествующе озвучил сей очевидный факт лукоморец, поднялся на ноги и гордо выпрямился во весь рост — левая рука с веслом на отлете, правая щедро указует на открывающееся сухопутное приволье.

Впрочем, героическая картина «Первопроходец Иван-царевич дарит даме своего сердца только что первопройденные им неведомые просторы» была более чем слегка подпорчена набежавшей не вовремя волной и возопившей не вовремя спиной, мгновенно заставившими Ивана немного сменить положение рук — левая держится за бортик на уровне коленок, правая упирается в поясницу.

Но даже такие прозаические факторы не сумели погасить лихорадочный огонь одержимости в его глазах.

— Любовь моя, это всё наше! — усиленно растирая кулаком спину, пылко кивнул лукоморец подбородком в сторону каменистого берега, россыпи массивных валунов поодаль, и редкого, но захламленного буреломом осинового перелеска за ней.

— Наше?.. — удивленно округлила глаза цвета утреннего неба Эссельте.

Царевич задумался над вопросом, быстро внес коррективы и, лучась безграничным восторгом, воскликнул:

— Нет!.. Это всё твоё!.. Только твоё! Твоё и для тебя! Я дарю их тебе!.. Я дарю тебе эти горы, эти кущи, эту траву и кусты, это небо… и море… и цветы тоже… я их вижу… вон там… только они маленькие… и если наклониться так… то их не заметно отсюда… из-за того пня… а если вот эдак… Они там честно есть!.. Кхм. Ну, значит… э-э-э… я дарю тебе это всё… вокруг… э-э-э… потому что… потому что… э-э-э…

Вопреки подозрениям Серафимы, Иванушка поэтом не был, и посему впарить бедной доверчивой девушке то, что ей отродясь не нужно, с помпой и фейерверком, убедив ее при этом, что ничего иного для полного счастья в жизни ей никогда более не понадобится, квалификации не имел.

— Потому что… — сконфуженно и отчаянно сделал вторую попытку Иван, — н-ну-у-у-у… Мне больше нечего тебе подарить… вот почему… Но если бы было — всё, что угодно бросил бы я к твоим ногам, не задумываясь ни секунды, о… э-э-э… о прекрасная из прекраснейших!..

Как в глубине своей пламенеющей души царевич и подозревал, в рейтинге объяснений в любви данный спич не вошел бы даже в список не вошедших в первые сто тысяч претендентов на триста последнее место…

Но разве в этом было сейчас дело!

Ведь девушка его была на данный момент не только бедной и доверчивой, но и безоглядно влюбленной в острой форме, и поэтому даже самое невразумительное мычание из уст своего кавалера показалось бы ей великолепнее самой изысканной баллады Кириана Златоуста.

Пораженная невиданным красноречием своего обожателя, Эссельте порозовела, всплеснула затянутыми в тонкие шелковые перчатки ручками, затаив дыхание, приложила их к груди и восторженно полуприкрыла глаза.

— Это всё мне?.. Мне?.. Ах, Айвен!.. Какая красота!.. И всё для меня! Как в рыцарском романе Лючинды Карамелли!.. Как это… романтично!.. Я так люблю тебя!.. Так люблю!.. Что будь на твоем месте даже сам Друстан, я не испытала бы большего восторга!..

Иванушка прикусил язык и подозрительно нахмурился.

— Будь на моем месте кто, дорогая?

— Друстан?.. — недоуменно повторила принцесса, наморщила лобик, словно пытаясь заглянуть себе в душу и искренне удивляясь увиденному. — Ах, да… Ты же не знаешь Друстана…

— Нет, не знаю, — дрожа от выскочившей неожиданно из засады черной человекоядной ревности, проговорил лукоморец. — Кто этот несчастный?

— Друстан? Он не несчастный. Он — ученик придворного лекаря. Очень хороший знахарь.

— Знахарь? Тебе нужно знахаря? Ты плохо себя чувствуешь, золотая? — мгновенно отбросил низменные инстинкты и встревожился Иванушка.

— Нет, что ты, зайчик! Очень хорошо! — замахала руками принцесса. — Когда я с тобой — я думать ни о ком другом не могу! А когда без тебя… Даже не могу представить, что еще вчера я тебя не знала, мой доблестный витязь! Как я жила?!..

— Как я жил?.. — розовым эхом повторил царевич, глупо улыбаясь во всё лицо, все опасения, недомолвки и подозрения отброшены в сторону, как пригоршня прошлогодних листьев.

— Рыцарь мой, сходим ли мы сегодня на берег? Или мы будем плавать в этом утлом осколке прошлой жизни до скончания веков? — вывела его из сладостных грез Эссельте, с обворожительной улыбкой легко дотронувшись до Иванового плеча. — Ты не мог бы мне помочь, мое солнышко?

— Да, милая!!! — просиял подобно взорвавшейся сверхновой Иванушка. — Конечно!!!

— Тогда… — кокетливо потупилась Эссельте и протянула к лукоморцу руки.

— Сейчас, сейчас, моя ласточка!!! — радостно воскликнул ее компаньон и, не обращая внимания на провокационный жест подлежащего транспортировке объекта, выпрыгнул из лодки в воду, щедро обдав принцессу фонтаном холодных прозрачных брызг.

Ручки гвентянки принялись срочно отряхивать стремительно покрывающийся темными пятнами нежно-малиновый шелк платья, а личико недоуменно вытянулось.

Сцену своего вынесения на пустынный брег галантным заморским рыцарем она представляла несколько иначе.

Но, может, брать на руки возлюбленных, стоя в воде, а не в лодке, удобнее?

И в традициях этой далекой дикой северной страны, как ее там?..

Кто этих иностранцев знает…

— Айвен, возьми меня… — начала было Эссельте, переступая на шаг ближе и вытягивая руки еще более выразительно и убедительно, но у Ивана, оказалось, был абсолютно другой план.

Сосредоточенно не поднимая глаз на девушку, он споро пристроился к корме, ухватился руками за борт, уперся в дно, глухо захрустевшее ракушками под его ногами, и принялся энергично проталкивать их крошечное суденышко оставшиеся три метра вперед, на сушу, пока под рулем не хрупнула сухая пляжная галька.

— Вот и всё! Берег подан! — довольно утирая пот и брызги воды со лба, довольно заявил зардевшийся от различного рода усилий царевич. — Можно выходить, моя рыбка!

— Айвен?.. — недоверчиво проговорила Эссельте, склонив очаровательную головку набок, отчего стала больше похожа не на рыбку, а на птичку. — А разве ты не возьмешь меня на руки? Наконец?

— Да тут ведь уже сухо! — радостно сообщил лукоморец, тяжело хлюпая налитыми до краев сапогами по пляжу. — Я специально вытолкал лодку далеко! Но если хочешь, я тебе помогу, моя зорька!

— Корова, что ли? — обиженно надула губки и пробормотала гвентянка, но покрытую свежими мозолями от весла ладонь приняла за неимением лучшего, юбки подобрала, и на неведомую землю почти самостоятельно ступила.

— Интересно, где мы очутились?.. — задумчиво проговорил лукоморец, с интересом оглядывая открывающийся перед ними пейзаж.

Эссельте зябко поежилась, кутаясь на прохладном морском ветерке в темно-алый плащ из тонкого сукна, и пожала плечиками.

— Может, на острове?

— На острове? — оживленно обернулся к ней Иван. — На необитаемом?

— Надеюсь, да… — со странной грустью вздохнула принцесса.

Васильковые глаза ее на мгновение подернулись тонким облачком печали о чем-то далеком, теплом, родном, но как-то неприметно утраченном. О чем-то, что раньше было важно и необходимо ей, как хлеб, как воздух, как сама жизнь, но о чем она, как ни силилась и не тщилась, вспомнить никак не могла. И это смутно тревожило ее, выводило из равновесия и вносило тонкий колющий диссонанс в их с галантным заграничным кавалером неминучую гармонию и счастье.

— Так это же восхитительно! — просиял царевич, оставаясь в неведении касательно мимолетных призраков прошлого своей дамы сердца.

— Отчего же, соколик мой? — удивленно расширились очи принцессы.

— Я в детстве читал замечательную книжку про освоение необитаемого острова!

— Значит, ты знаешь, что нам теперь надо делать? — повеселела чуток гвентянка (К слову сказать, она тоже читала замечательную книжку про необитаемый остров, причем не далее, как вчера, но про его освоение отчего-то там не было ни слова).

— Н-ну… это был рассказ одного матроса, которого выбросило бурей на первозданно нетронутый берег затерянного в южном море островка, — начал пересказ своего романа Иван.

— Можно сказать, что нас тоже выбросило сюда бурей, — слабая меланхоличная улыбка беглой тенью скользнула по губам Эссельте. — И ты ведь прав: необитаемый остров — это тоже так романтично!.. Так… свежо! Лючинда Карамелли про это тоже писала! Необитаемый остров — это новая беззаботная жизнь, полная любви, радостей, свободы и открытий!.. Так что же было дальше с тем моряком, мой храбрый ратоборец?

Иванушка стушевался.

— Дальше он, преодолевая трудности и опасности, ежесекундно рискуя жизнью и здоровьем, в полном одиночестве встал на борьбу с природой. Он поселился в пещере, стал приручать диких животных для получения молока и мяса, возделывать голыми руками девственные леса, изготавливать на коленке каменные орудия труда и быта…

Восторг на хорошеньком личике принцессы поубавился.

Каменные кастрюли, топоры, мотыги с риском для жизни, и мясо-молочные буйволы в ее представления о райской идиллии с милым на необитаемом острове как-то не входили, а, войдя, не хотели там спокойно сидеть.

— И чем же завершились эти жуткие испытания? — несколько капризнее, чем собиралась, поинтересовалась она.

— На следующий день после крушения на пляж выбросило его корабль. И там он нашел всё необходимое для жизни на ближайшие сорок лет, включая сборно-щитовой домик, ассортимент переезжавшего хозяйственного магазина, свиней с козами, семена полезных растений, и всю остальную команду, — с некоторым облегчением добрался до хэппи-энда лукоморец.

— На ближайшие сколько лет?! — в ужасе вытаращила глаза гвентянка, пропустив остальные подробности.

— С-сорок. Столько он там прожил, радость, — словно оправдывая свою собственную ошибку, развел руками Иванушка.

Эссельте оглянулась по сторонам, изучая придирчивым взглядом недружелюбные каменные россыпи, хмурые холмы и редкий кривоватый лесок с девственностью сомнительного качества, и уж точно не поддающийся какому бы то ни было возделыванию. Полное отсутствие даже самых захудалых пещер шарма их новому обиталищу не прибавляли. А мысль о том, что в ближайшие часы сюда может выбросить оставшийся где-то за горизонтом королевский флагман, просто приводила ее в безотчетную панику.

Нет.

Лючинда Карамелли в одном романе слова «кремниевая сковородка» и «возвышенная любовь» никогда не употребляла.

И она, Эссельте, дочь Конначты, не собиралась это делать.

Принцесса нервно нахмурилась, комкая в длинных тонких пальцах край плаща.

— Я не хочу оставаться здесь и сорока дней, котенок мой. Я желаю жить среди людей, а не свиней, пусть и полезных. Мне нужен теплый уютный дом, а не пещера и не сарай. Представив, что мой дядюшка или его приближенные найдут нас здесь, я вся дрожу! И я люблю кушать то, что приготовили мои кухарки, а не семена всяких там растений… Всё. Решено. Сразу же, как только тут появится первый попутный иностранный корабль, мы уезжаем, мой отважный воин.

— Да, конечно, рыбонька. Надолго мы не останемся. Мы… мы… мы что-нибудь придумаем, — робко договорил Иванушка, под расплывчатым «мы», вообще-то, имея в виду свою спутницу, потому что идеи по приманиваю попутных иностранных кораблей к потерянному на просторах пролива Трехсот Островов клочку суши в голову ему приходить упорно отказывались. — Мы можем сесть в нашу лодку и плыть дальше, наконец!

— «Дальше» для таких скорлупок в нашем проливе очень скоро оказывается «глубже», дорогой, — ворчливо вздохнула принцесса с видом бывалого шкипера. — Такое впечатление, что ты ни разу не ходил не только в открытое море, но и по проливу… Не понимаю, как я могла согласиться на твою авантюру с яликом? Что только слепая любовь ни делает с вменяемыми людьми…

— Ты меня больше не любишь? — болезненно встревожился Иван.

— Люблю, солнце моё!.. — лицо принцессы прояснилось, глаза же наоборот заволокло туманом. — Разве я могу тебя не любить?

— И я тебя, радуга моя!.. — успокоился и блаженно просиял лукоморец. — А давай обойдем наши владения по берегу? Может, всё не так плохо, как казалось? В первую очередь нам нужно отыскать приют на ночь и что-нибудь съедобное… Серафима подняла меня бы на смех, если бы узнала, что…

— Серафима? — бездонные очи Эссельте в один миг превратились в две мрачные бойницы. — Кто такая Серафима?

— Это… это…

Иван с озадаченным видом потряс головой, помигал, и вдруг хлопнул себя по лбу.

— Это же одна моя знакомая! Старая! Если я делал что-то не так, она всегда очень любила надо мной подшучивать, подсмеиваться… подкалывать… издеваться…

— Какой ужас! — всплеснула руками принцесса. — Какая неоправданная жестокость! Ну и знакомые у тебя, мой чирок! И как ты ее терпел?!

— Но ведь это было давно, и неправда, зайка, — широко, слишком широко улыбнулся царевич, словно пытаясь отогнать какую-то беспокояще-навязчивую, как оса под шапкой, мысль. — По-правде говоря, я уже почти не помню, кто такая эта… Серафима… и какая она… хорошая… Или нет?.. Нет… не может этого быть… Она ведь была… была…

— Была? — ревниво подсказала Эссельте.

— Она была, — медленно и недоумевающе договорил Иванушка. — А теперь ее со мной нет. И давай не будем о ней больше? Я не помню ее, правда. Давай лучше спокойно и рассудительно поглядим на доставшийся нам остров?

— А если это не остров? — осенило вдруг Эссельте.

— Тогда мы пойдем вперед, моя белочка, и рано или поздно наткнемся на человеческое жилье! — обрадовано подхватил идею Иван. — Там нас покормят, укажут дорогу…

— Куда? — сухо поджала губки принцесса. — Если это не остров, значит, это или Гвент, или Улад, или Эйтн.

— Гвент, или что, или что?.. — недоуменно моргнул царевич. — Что значат эти два последних названия?

Эссельте непроницаемо взглянула на него, вздохнула неуловимо и отвернулась к лесу.

— Ничего, милый. Потом расскажу.

— Ну, так пойдем, птичка моя?..

— Да, конечно, — рассеянно кивнула гвентянка. — Прости мои капризы, сладкий мой… Просто сердце не на месте… отчего-то… Но ты такой умный! Нам действительно надо найти убежище и еду. План Друстана был переждать на острове время, пока нас не перестанут искать, а потом… потом…

Личико гвентянки закрыло легкое облачко смутного беспокойства и недоумения.

— Что потом, любимая? — встревожился Иван. — Тебя что-то печалит?

— Н-не знаю, милый… — Эссельте неуверенно и зябко пожала укрытыми плащом плечиками. — Просто я упомянула сейчас это имя… опять… и вдруг снова почувствовала… что-то странное… Будто заноза стальная… где-то глубоко… кольнула…

— Он посмел тебя обидеть, солнышко? — воинственно выпрямился во весь рост Иванушка.

— Нет, что ты, милый! Никогда! Друстан был очень добрым, заботливым, нежным, веселым, находчивым, внимательным, храбрым…

С каждым эпитетом лик солнышка хмурился всё больше и больше, пока при «храбром» его окончательно не закрыла беспросветная дождевая туча.

— …только почему-то я выбрала тебя, утенок… — беспомощно договорила почти шепотом принцесса и в поисках ответа подняла на Ивана голубые глаза, наполненные слезами. — Наверное, потому, что я тебя люблю?.. и жить без тебя не могу?.. А этот Друстан… он… он… Ах, я вспомнила!!! Друстан! Так звали человека из моего вчерашнего сна! Я даже не помню, молодой он или старый, высокий или коротышка, красивый, как ты, или уродец… Просто имя запало в память отчего-то… И сон-то был какой-то нелепый, несуразный, про какого-то знахаря при каком-то королевском дворе, который хотел куда-то убежать… Невразумительный сон, как кошмар… сумятица, неразбериха, суета… Ночные глупости. Ты же знаешь, как это бывает… А люблю я и вправду только тебя! Только тебя!

— И я! — просиял Иванушка. — И я тоже, кисонька моя!!!.. Я тоже тебя люблю!.. Больше всех на Белом Свете!.. почему-то…

Спокойный и рассудительный осмотр своих новых владений их высочества продолжали недолго.

Случайно обернувшись с вершины холма, покрытого зарослями цветущего вереска, где скоропостижно влюбленные пытались соорудить венки друг для друга, потому что это романтично, и так делают все в их состоянии, Эссельте вскрикнула.

При звуке ее испуганного голоса Иванушка выронил свое творение, похожее больше на ершик для чистки бутылок, нежели на что-то, что хоть одна девушка в здравом уме согласится добровольно водрузить себе на голову, и выхватил меч.

— Что там? — зашарил он глазами по кустам, готовый не на жизнь, а насмерть рубиться с неведомым противником.

— Смотри! На море! — с выражением предельного отчаяния на лице принцесса ткнула унизанным колечками перстом в аквамариновые просторы.

— Корабль? — еще не видя цели, оптимистично предположил лукоморец.

— Шлюпка! Шлюпка с каравеллы моего отца!

— Это плохо?

— Это ужасно! Его люди схватят меня, и отвезут в Улад, чтобы выдать замуж за Морхольта!

— За… что?

— За уладское чудовище!!! Уходим скорее, пока они нас не заметили!..

Но, кажется, предосторожность несколько запоздала: не заметить на серо-зеленом склоне пологого холма метрах в пятидесяти от берега ярко-красное пятно эссельтиного плаща было невозможно, и люди в шлюпке побросали весла, повскакивали с мест и закричали что-то резко и отрывисто, указывая пальцами в их сторону. Потом, похоже, по команде кого-то в сером балахоне и с длинной бородой, снова бухнулись на банки и принялись грести с удвоенной энергией.

— Айвен, скорей, я тебя умоляю!..

Но лукоморца не надо было уговаривать.

Схватив предложенную Эссельте руку, он кинул меч в ножны, и они опрометью помчались с косогора вниз.

Путаясь в юбках, цепляясь ими за все попадающиеся на пути ветки и колючки, подворачивая ноги на каблуках, испуганная не на шутку гвентянка бежала рядом с возлюбленным. Но, непривычная к таким экзерсисам, задыхаясь и замедляясь с каждым метром все больше и больше, она, наконец, запнулась о камень и растянулась во весь рост на траве, уронив рядом за компанию и Ивана.

Тот мигом вскочил на ноги и нетерпеливо протянул даме сердца еще и руку.

— Быстрее, ласточка, бежим!

— Я… не могу… дальше… — судорожно хватая ртом напоенный ароматом цветущих трав воздух, в изнеможении простонала она. — Я… принцесса… а не скаковая лошадь… Если я сделаю… еще хоть шаг… мое сердце… разорвется… Теперь… всё в твоих… руках… воитель мой…

Иванушка на секунду задумался, но тут же физиономия его просветлела.

— Конечно, дорогая! Естественно, я могу с ними поговорить! Я объясню им всё про нашу роковую любовь, и они обязательно поймут…

— Айвен!!! — Эссельте подскочила, словно увидела Морхольта, недавняя слабость забыта и рассеяна. — Ты надо мной… издеваешься?!..

— Я?!.. — опешил царевич.

— Ты!!! Кто, по-твоему, вступает в переговоры со своими противниками?!

— Я?.. — нерешительно предположил Иван.

— О, боги милосердные!.. — гвентянка воздела к небесам дрожащие поцарапанные шиповником ручки. — Ты не разговаривать должен! Время действовать!

— А-а-а, прости, любовь моя!.. — хлопнул себя по лбу лукоморец. — Какой же я… несообразительный! Давай, я тебе помогу!

И, не говоря больше ни слова, опустился перед ней на колено и принялся усердно отрывать полосу от расшитого золотом подола.

— Что ты делаешь?! — взвизгнула принцесса, рванула раздираемую юбку на себя, и кусок оборки шириной сантиметров двадцать и длиной раза в три больше остался зажатым в ивановом кулаке.

— Но ты же сама сказала, что я должен действовать!.. — на бедного, потерянного Иванушку больно было смотреть. — А она мешала тебе бежать!

— Так уж начал бы тогда с каблуков!!! — гневно выкрикнула смертельно раненная в самое живое (Представления о рыцарской доблести и правилах поведений типовых рыцарей) Эссельте.

— Извини, я не подумал… — пробормотал Иван и потянулся за принцессиными туфлями.

— Не будь таким болваном, любимый!!! — резво отскочила гвентянка.

Лукоморец покраснел как рак и торопливо поднялся, втянув голову в плечи.

— Я… что-то не то делаю, дорогая?.. — еле слышно пробормотал он. — Мне почему-то так кажется…

— Да! В жизни своей я не встречала еще таких… рыцарей… как ты!.. Или ты никакой не рыцарь? — закралось в ее сердце страшное подозрение.

— Рыцарь, — без колебаний выпалил Иванушка. — Рыцарь!

— Тогда, как у честного рыцаря, у тебя сейчас есть только два выхода! — сердито уперла руки в бока принцесса. — Запиши или запомни! Ты должен или уносить меня на руках, пока мы не оторвемся от погони, или остаться здесь и сразиться с ними!

— До последней капли крови! — горячо воскликнул вдохновленный на подвиг царевич, не менее горячо желая, чтобы в карманах у него всё же оказалась и записная книжка с грифелем.

— Не бойся, мой рубака, — положила ручку на усаженное репьями плечо кавалера Эссельте и начала инструктаж. — Хоть их и много, но они все без оружия. А у тебя есть…

— Что?! — воскликнул царевич.

— Меч? — Эссельте нерешительно ткнула пальчиком в называемый предмет для наглядности.

— Нет, я хочу узнать, действительно ли ты призываешь меня убить беззащитных людей, дорогая, или я что-то не так понял? — требовательно задал вопрос лукоморец.

— Если ты не убьешь этих так называемых беззащитных, — воинственно уперла ручки в бока принцесса, — они разлучат нас навеки! А что они сделают с тобой, за то, что ты похитил меня, я боюсь даже помыслить!

— Н-но… я тебя не похищал… — недоуменно вытаращил глаза Иванушка. — Это была твоя идея… Ну, про ялик… и побег…

— Какая разница? — брюзгливо фыркнула гвентянка. — Если даже идея и принадлежала женщине, отвечать всегда приходится мужчине. Всемирный закон. Статья сто двадцать шестая.

— Я не стану убивать безоружных людей, мое солнышко, — голова Иванушки склонилась, губы упрямо выпятились, брови нахмурились. — Придумай что-нибудь другое.

— Тогда возьми меня, наконец, на руки, как поступают все нормальные рыцари во всех нормальных романах, и неси!!!

Поставленный перед таким выбором, царевич остановился на варианте втором, крякнув, подхватил на руки девушку ростом с него, сделал три шага, споткнулся о не замеченную вовремя корягу, грохнулся, вскочил, взвалил свою драгоценную ношу на плечо как мешок картошки, и, вихляя и петляя, словно нетрезвый прямоходящий бегемот, и отчаянно желая, чтобы рядом оказался Олаф, со скоростью галопирующей улитки устремился к ближайшему леску.

Кипящей от праведного возмущения Эссельте хватило нескольких метров, чтобы с горечью убедиться, что или не всё в романах соответствует правде жизни, или ей в силу какого-то родового проклятья достался кавалер, к поднятию тяжестей даже в положении стоя абсолютно не пригодный.

— Айвен, отпусти меня! Я всё прощу! — взмолилась она, когда в очередной раз ее ноги встретились с неопознанным, но чрезвычайно колючим кустом, оставляя на ветках клочки шелковых чулок, а на икрах — длинные царапины.

Иванушку долго уговаривать было не надо.

— Ты уже отдохнула, радость моя? — с облегчением выдохнул он, и бережно и мягко поставил принцессу на муравейник.

А в это время на верхушке покинутого ими в такой спешке холма, среди кустов, материализовалась сначала черноволосая голова, потом седая, а за ними еще с полдюжины — покрытых разноцветными платками. Седая задержалась на миг, покрутилась, но тут же выкрикнула нечто радостное. Через мгновение ее счастливый обладатель вынырнул из зарослей ежевики и, хватаясь попеременно то за грудь, то за бок, и опираясь на сучковатую длинную палку, пошкандыбал по широкому следу из изломанных веток и притоптанной травы, оставленному беглецами, к ярко-красному пятну, виднеющемуся сквозь ветви ближней рощи.

— Бежи-и-и-и-им!!! — задрав юбки и проворно ухватив туфли в руки, Эссельте помчалась так, что Иван за ней еле поспевал. — Это Огрин!.. Архидруид!.. Он прикажет… вернуть меня… на корабль!..

Иванушка оглянулся на бегу, рискуя встретиться в лобовом столкновении с одним из зеленых патриархов леса, его отпрыском, или огромным валуном, занесенным сюда когда-то эмигрирующим ледником, и отчаянно простонал сквозь зубы.

Преследователи были так близко!..

Убежать от них теперь было делом почти невероятным.

Уничтожить?

Вопрос так даже не стоял.

Спрятаться?..

Но какой смысл?

Их моментально най…

И тут царевича осенило.

Спрятаться, пропустить погоню мимо себя, вернуться, сесть обратно в свою лодку, прорубить дно в лодке чужой, и попытать счастья в другом месте, что бы его милая ни изрекала про риск и опасности коварного пролива.

— Дорогая… стой!!!.. — не без труда поравнявшись с принцессой, лукоморец схватил ее за руку, и едва снова не был повален наземь волшебной силой инерцией.

— Ты… будешь… драться?.. — остановилась, ловя ртом воздух, и оживилась гвентянка.

— Нет!.. — радостно мотнул головой Иван. — Мы укроемся!.. За теми камнями!.. Скорей!..

И, не говоря больше ни слова, он потянул ее назад, к исполинской каменной россыпи, поросшей редким, но настырным молодым подлеском, сумевшим отыскать скудные порции земли в их неровных боках и макушках. Издалека это неприступное сборище валунов казалось почти однородным массивом, но, пробегая мимо, лукоморец к радости своей и изумлению вдруг заметил, как в глубине широкой трещины мелькнул отголосок слабого солнечного света.

Значит, камни скрывают за своими громоздкими тушами пустоту!

А если в нее еще и можно пролезть…

Проверить весьма своевременную и чрезвычайно полезную гипотезу было недолго, и уже через несколько секунд царевич проталкивал недовольно пыхтящую гвентянку сквозь открывающийся меж глыбами узкий проход.

Оказавшись в безопасном и укромном месте, принцесса рухнула в изнеможении наземь, и замерла, прерывисто дыша. Иванушка облегченно вздохнул, и хотел было опуститься рядом, как вдруг вспомнил нечто важное, молниеносно оторвал от края плаща Эссельте лоскут, подобрал с земли камень и ужом на четвереньках выскочил обратно.

Пробежав, пригибаясь, несколько метров в противоположную от их убежища сторону, он изо всех сил метнул свой обернутый алым снаряд в глубь леса, и торопливо вернулся назад.

Эссельте, почти без сил, оперевшись на руки, полулежала на сырой земле, покрытой прошлогодними листьями, кое-где приподнятыми бледной чахлой травкой, и пыталась восстановить дыхание.

— Что… это… ты… сделал?.. — свистящим тихим шепотом проговорила она.

— Военную… хитрость… — гордо взглянул на нее Иван, так же судорожно заглатывая влажный холодный воздух вечной тени.

Казалось, в этот оплот каменных великанов не только не добралась еще толком весна, но даже солнце, пробиваясь неохотно сквозь переплетенные над их головами ветки худосочных деревцев, светило по-иному — бледно, серо и тускло.

— Какой… ты… умный!.. — старательно восхитилась принцесса.

— Не я… — вспыхнул горячей волной и скромно потупился лукоморец. — Это мне рассказывала… рассказывала…

Он растерянно умолк и принялся нервно тереть ладонью лоб, страдальчески морща нос и беззвучно шевеля при этом губами, словно пытаясь выговорить то, чего отродясь не знал и, наконец, сдался.

— Это мне кто-то рассказывал… давно. Как они тоже… убегали от врагов… и бросили в сторону… платочек… для отвода глаз… Это сбило неприятеля… со следа…

— Тс-с-с-с!.. — пугливо прошипела Эссельте ему в ухо, и Иван незамедлительно и послушно захлопнул рот. — Они близко!..

Царевич прислушался.

И верно.

Невдалеке, слегка приглушаемый окружившей их каменой стеной, послышался топот нескольких пар ног, направлявшихся в их сторону.

Беглая парочка отпрянула от узкого просвета и, затаив дыхание, прижалась к холодным гладким бокам исполинских валунов.

Пробегут?..

Остановятся?..

Разгадают?..

Не додумаются?..

Шаги промчались на несколько метров вперед, потом постепенно — одни за другими — остановились.

— Где… они?.. — сердито хрипя и свистя, словно порванные мехи гармошки, вопросил надтреснутый и запыхавшийся старческий голос почти рядом с каменным прибежищем влюбленных.

Его обладатель явно не претендовал на призовые места в кроссах по пересеченной местности.

— Не знаю… — растерянно отозвался другой — сиплый и грубый — похоже, из самого авангарда. — Не видать нигде…

— Надо… следы искать!.. — осенило третьего, недалеко от него.

— Ищи, — с готовностью согласился четвертый.

— Кхм, — сказал третий и умолк.

— А, может, вам… поглядеть… эту штуку?.. Она подска… — спешно начал было голос пятый, нервозно подкашливающий, но тут встрял шестой, дрожащий и сбивающийся от гиперпотамовой дозы адреналина и возбуждения погони.

— Туда!.. Они… побежали туда!.. Там… кусок плаща!.. Ее высочества!.. За ветки зацепился!.. Я нашел!..

— Молодец!!! — хрипло гаркнул старческий голос, и зондеркоманда Огрина, радостно галдя, сорвалась с места и помчалась в сторону, указанную находкой.

— Удалось!!!.. — почти беззвучно воскликнула гвентянка и прижала к груди измазанные грязью и остатками ломких прелых листьев ладони. — Я так волновалась!.. Так боялась!.. Просто сходила с ума!.. Но теперь они не вернутся… Ведь правда, Айвен?.. Они не вернутся?..

— Надо бежать к лодкам, — торопливо прошептал Иван, не столько нервно, сколько зябко подергивая плечами.

Весна, обойдя по списку местные края, определенно забыла заглянуть в этот отгороженный неприветливыми валунами уголок. И с каждой проведенной в их компании минутой здесь словно становилось всё холоднее и неуютнее.

— Зачем?.. — вытаращила на него испуганно глаза принцесса.

— Они скоро поймут, что их обманули, — с некоторым сожалением — то ли о том, что их преследователи раскроют обман, то ли оттого, что вообще пришлось идти на обман, прошептал он. — А мы поищем другое место, где нас не найдут.

— Но пролив…

— Лучше сгинуть в его соленых водах, чем быть разлученным с тобой, сердце мое! — пылко воскликнул Иванушка, и заработал полный обожания взгляд от предмета своей страсти.

И полный глубокого удовлетворения комментарий снаружи.

— Так вот они… где… Я же говорил!.. Мастер Огрин! Вставайте! Сюда, скорей! А то опять потом скажете…

Растерянно царевич вскочил на ноги, схватил Эссельте за руку и метнулся к противоположному, неисследованному концу их каменной цитадели, увлекая несопротивляющуюся девушку за собой.

Если бы там был еще один выход, проход, пролаз, щель…

Но узнать, было ли вожделенное спасение скрыто в противоположном конце, им так и не удалось.

Потому что совершенно неожиданно, как в дурном сне, сырой промозглый воздух с запахом сырой земли, старые листья под ногами и путаная сеть тонких веток над головой пропали в один миг, и вокруг них, откуда ни возьмись, раскинулась раскатанным ковром блеклая унылая степь, изредка вспучиваемая приземистыми холмами и накрытая сверху пепельно-серыми небесами, от века веков не знавшими солнца.

— Ай…вен?.. — севшим вмиг голосом прошептала принцесса и испуганно вцепилась в зардевшегося как лукоморский закат царевича. — Г-где… мы?..

Не менее недоуменно Иван принялся поворачиваться во все стороны, ощупывая ошарашенным взглядом в поисках разгадки пропавших валунов простирающиеся перед ним холмы, равнину, кустарник, дома…

Дома?!..

Длинная стрела с тупым ударом вонзилась у его ног в сухую землю, заставив гвентянку взвизгнуть и отскочить за его спину.

— Стоять, не двигаться, человеческие выродки! — резанул по ушам звенящий сталью голос, полный презрения и ненависти.

— Убей их сразу, Аед! Убей их!

— Тихо, Боанн. Минутой раньше, минутой позже…

— Они сбегут!..

— СИХХЁ!!! — дико вскрикнула Эссельте и в ужасе прихлопнула себе рот обеими руками — только вытаращенные панически огромные голубые глаза, стремительно наполнявшиеся слезами, глядели на Иванушку отчаянно и с надеждой.

«Выхвати меч, набросься на них, убей как можно больше, перед тем, как мы все найдем последний приют в этом отвратительном краю, умри с честью в сражении, мой отважный рыцарь, мой воитель, мой герой», — безмолвно умолял ее страстный взор…

Но герой ее надежд не оправдал.

Более того.

Он повернулся к странно одетой долговязой тройке существ явно нечеловеческого происхождения, один из которых, к тому же, задумчиво целил в него из лука, вежливо улыбнулся и дружелюбно проговорил:

— Добрый день. Извините, если мы потревожили покой вашей… — он быстро оглядел разбросанные метрах в ста за спинами тройки то ли маленькие хижины, то ли большие ульи, то ли огромные скворечники, — вашего… населенного пункта… но дело в том, что мы, кажется, нечаянно заблудились. И если вы будете так любезны, что покажете нам дорогу обратно в Гвент, мы вам будем чрезвычайно признательны.

— Что?.. — непроизвольно опустился к земле лук старика.

— Что?.. — возмущенно уперли руки в бока двое его спутников.

— Что?.. — принцесса никогда бы не подумала, что глаза ее способны увеличиваться до такого диаметра.

— Э-э-э… я хочу сказать… — смутился Иванушка подобной реакцией на свой спич. — Может, я не совсем ясно выразился… прошу прощения… Но я имел в виду… что мы не хотели вас беспокоить… и что если вы просто покажете нам, как пройти в Гвент… или не в Гвент… Может, вам знакомо место, с которого мы потерялись?.. Там еще такие камни… кругом стояли… большие… и деревья на них… маленькие… а вокруг побольше. А за холмом… э-э-э… море… было… И провожать нас не надо… не утруждайте себя… достаточно будет объяснить… показать руками… нарисовать схемку… Мы же понимаем, что у вас и без нас имеется великое множество…

Лук самого высокого и самого старого по виду сиххё стал снова подниматься.

— Убей их, Аед! Заткни им рты! — взорвались кипящей ненавистью существа рядом с высоким, с длинными медными кинжалами в руках.

— Ты еще издеваешься над нами, человек, — холодно, словно сосульки за воротник, упали с тонких губ слова старика. — Или хочешь казаться…

Под беспощадным взглядом прозрачных как летнее небо глаз Иванушка попятился.

Рука, натягивающая тетиву, уперлась в плечо стрелка. Пальцы дрогнули…

Два исступленных вопля, прозвучавшие почти одновременно, слились в один.

— Айвен!!!..

— Гайны!!!..

Услышав последний выкрик, длинный лучник, а с ним и его помощники, в мгновение ока развернулись на месте, позабыв мгновенно про Ивана и его спутницу, и со всех ног бросились в ту сторону, откуда он прозвучал.

В свою деревню.

Скорее сорвавшаяся, чем пущенная стрела чиркнула оперением Иванушку по неровному обгорелому ежику волос и унеслась в степь.

— Как ты думаешь, милая, они всё-таки решили показать нам путь таким странным образом, или у них что-то случилось? — озадаченно обратился лукоморец к висящей у него на руке в полуобморочном состоянии принцессе.

Ответ свой он получил уже через несколько секунд.

Где-то в глубине деревни, а, может, и в дальнем ее конце, вспыхнул сначала один ревущий и сыплющий искрами факел, потом другой, третий… Звон металла и многоголосые рваные выкрики — смесь ужаса и злости, торжества и тоски, радости и бешенства — донеслись до слуха насторожившегося царевича почти сразу же.

— На них… напали? — тревожно наморщив лоб, Иван вопросительно взглянул на гвентянку как на единственного в пределах досягаемости эксперта по местным вопросам.

— Надеюсь, что да! — пылко воскликнула та.

— Но кто это был?

— Сиххё! Это проклятое племя, нелюди, изгнанные предками с наших земель! — не дожидаясь вопроса следующего, гневно сверкая очами, проговорила принцесса. — Безжалостные убийцы и наглые воры! Если бы не смельчаки, набросившиеся на них сзади, они убили бы и нас!

Последняя ее ремарка сочилась ядом сарказма и презрения во вполне определенный адрес.

— А кто их враги, ласточка моя? — беспокойно пытаясь выглядеть сражающиеся стороны среди беспорядочно разбросанных по равнине домов, поинтересовался Иван, каустических принцессиных эмоций обеспокоенно не замечая.

— Их враги — наши друзья! — с апломбом, больше приставшим Шантоньской Девственнице, безапелляционно заявила Эссельте.

— Олаф, Агафон и Масдай? — тупо уставился на даму сердца царевич.

— Кто?.. — захлопала она глазами, и тут же нетерпеливо отмахнулась: — Не говори ерунду, зайчик! «Враг моего врага — мой друг»! Это всем известная мудрость, потому что так говорит мой отец, король Гвента Конначта!

— Кто-кто?..

Иванушка внезапно побледнел, словно увидел призрака, отступил на шаг, приложил тыльную сторону ладони ко лбу…

— Конначта?.. Король Конначта?..

— Да, котенок, да! — отбросила негодование и пафос, и игриво хихикнула гвентянка, кокетливо потупив глазки. — Неужели ты не догадывался, кто я такая?!.. Правда, не догадывался?! Ах!.. Какая прелесть!.. Прямо, как в романе!..

Но Иван ее будто не слышал.

— Конначта… Адалет… Олаф… Масдай… — словно в трансе, повторял он и повторял, нерешительно то кивая, то качая головой при каждом новом имени. — Агграндар… Огмет… Гаурдак!

Это имя, выскочившее само собой откуда-то из закоулков огорошенной памяти, подействовало на лукоморца подобно удару в лоб.

Он отступил на шаг, взмахнул руками и ухватился за голову, словно та вот-вот собиралась развалиться на куски.

— Гаурдак! — с загоревшимся новой страстью взором, через пару секунд воскликнул Иванушка. — Не дать подняться Гаурдаку! Остановить его! Это — наша задача! Мы должны торопиться! Ждать нельзя ни минуты!

— Гаурдак?.. — нервным эхом отозвалась Эссельте, и кокетство ее словно унесло напоенным горьким дымом ветром. — Ты тоже знаешь эту легенду?

— Я — ее часть… — хмуро пробормотал Иванушка и, рассеянно не замечая изумленного личика принцессы, озабоченно вытянул шею, прикрывая ладонью глаза от сполохов рвущихся в блеклое небо пожарищ. — Не нравится мне, солнышко моё, что там происходит… не нравится…

Среди горящих домов метались высокие и маленькие, наряженные в причудливые серые одежды фигуры сиххё с отблескивающими алым короткими мечами и кинжалами в руках. Между ними, словно щуки меж плотвы, хищно сновали фигуры другие — коренастые, как на подбор, черные, словно покрытые шерстью, в рогатых шлемах, с тяжелыми шипастыми палицами, короткими копьями и горящими факелами.

Серых было больше, неоспоримо больше, но сражались они, даже с точки зрения Ивана, неумело и бестолково, чтобы не сказать, глупо и беспомощно, как…

— Не нравится? — забеспокоилась и Эссельте. — Думаешь, они не проигрывают?

…как женщины и дети.

— Думаю, они разбиты… — угрюмо пробормотал Иванушка, выхватил меч из ножен и со всех ног, точно одержимый, рванул к деревне, возносящейся в столбах оранжевого пламени к небосводу.

— Айвен, стой!!! — встревоженно возопила принцесса, капризно стиснув кулачки и притопнув ножкой. — Их добьют и без тебя! А нам надо искать ход обратно, домой! Ты же сам сказал, что Гаурдак…

Но сие был глас вопиющего в равнине: теперь, если даже бы небо упало на землю, или прекрасная гвентянка заявила, что с сей секунды видеть его больше не желает, или Гаурдак лично явился бы, чтобы уточнить, идет ли Иван-царевич замыкать его в темнице подземной на очередную тысячу лет, или как, Иванушка бы отмел это с раздражением как назойливый пустяк.

Там — нет, не сражались — отбивались, как могли — женщины и дети проклятого племени, безжалостных убийц и наглых воров.

И им была нужна его помощь.

Громовое лукоморское «ура» заставило воюющих на окраине поселка остановиться на краткий миг и изумленно оглянуться.

Сиххё пришли в себя первыми, и с яростью, утроенной отчаянием, набросились на замешкавшихся врагов.

Те ответили воинственным ревом и новым натиском.

Двое отделились от общей мохнатой массы и лениво потрусили ему навстречу, многозначительно поигрывая дубинами.

На бегу Иван видел, как проворные красные клинки то и дело проскальзывали под небрежную защиту черных противников и отскакивали, почти ли, совсем ли не причинив им вреда, ибо неповоротливые, но настойчивые рогатые демоны лишь отшатывались от излишне рьяных нападающих, и тут же с оглушительным гоготом переходили в контратаку.

Несколько удачных взмахов палиц — и в деревенской пыли растянулись, как исковерканные куклы, выронив мягкую медь, еще с полдесятка серых худых фигур.

Черные не дерутся, осенило царевича.

Они играют.

Как кошки с мышами.

Перед тем, как убить.

— …а-а-а-а-а!!!!!.. — осколком боевого клича встретил он весело набегающую на него с двух сторон парочку.

Осколок этот оказался острым и зазубренным, потому что уже через несколько мгновений лишь один из троих мчался что было мочи к умирающей деревне — стиснув зубы, и с огнем справедливого возмездия в серых как грозовая туча очах.

Первый попавшийся лохматый налетчик, неосмотрительно проигнорировавший угрозу с востока, пал под неистовым взмахом отливающего синевой черного клинка. Рядом с ним незамедлительно последовал второй, оказавшийся в недобрую минуту под раззудевшейся рукой Ивана.

Что было дальше — он помнил плохо: события следующих десяти минут слились перед его глазами в одну бесконечную ало-черную карусель. Сквозь вспышки гнева и жалости позже урывками вспоминал он, как сначала, очертя голову, рубил рогатых, не ожидавших такого подкрепления неспешно вырезаемому противнику. Как потом те поняли реальность и более чем серьезный настрой новой угрозы, и, оставив свои почти беззащитные жертвы, переключились на него. Как сперва по одному — по двое, а после — и всем отрядом, всерьез размахивая тяжеленными палицами, одного точного удара которых хватило бы, чтобы к хаотической груде серых и черных тел на утоптанной земле присоединилось еще одно, в белой отряжской меховой куртке, накинулись они на лукоморца. Как метался он обезумевшим ураганом по кривым улочкам между горящими домами и мечущейся в безумной панике домашней живностью в поисках еще хотя бы одного мерзкого черного рыла, но всё, на что натыкался — догорающие пожарища, втоптанная в грязь разбитая утварь и безобразная смерть.

И как сумел остановиться и прийти в себя, лишь налетев на плотную стену из ощетинившихся остро отточенной бронзой серых разномастных фигур.

Стрела на единственном натянутом луке старого знакомца Аеда смотрела ему прямо в лоб.

Кроваво-огненная пелена безумия боя стала сползать с его глаз, и царевич сконфуженно опустил меч, отер с лица кровь — свою ли, чужую ли — кто ее теперь разберет — и нерешительно откашлялся.

— Н-ну… вроде, этих, черных… больше нет… Я не нашел… по крайней мере… И мне очень жаль… что всё так получилось… — сбивчиво и немного извиняющимся тоном заговорил он, чувствуя себя неуютно под пронзительными взглядами полутора десятков пар пепельно-светлых, почти прозрачных глаз. — Кто бы они ни были… и кто бы ни были вы… они не имели права так с вами поступать. Если я еще могу чем-то помочь… Но я не лекарь… к сожалению… Но если надо копать… или нести что-то… вы только скажите…

Рука Аеда дрогнула.

— Ты больше никого и не найдешь. Они сбежали. Те, которые могли…

Показалось ли стрелку, или нет, но при этих словах Иванушка как будто с облегчением выдохнул и расслабился.

И едва не пропустил окончание фразы.

— …А ты будешь первым человеком, которого я не убью, — хрипло договорил лучник, демонстративно-медленно опуская свое оружие.

— Аед?.. — неуверенно взглянула на него почти такая же высокая, как старик, и почти такая же пожилая женщина со спутанными волосами цвета старого олова с мечом и маленьким кожаным щитом в натруженных сильных руках.

— Но это же наш враг! — упрямо подняла широкий рыжий меч вторая женщина, слева от стрелка, которую еще раньше тот назвал Боанн.

— Он победил гайнов, мама! — немедленно схватил ее за руку мальчик с коротким мечом и буйной шевелюрой цвета начищенного серебра.

Если бы он был человеком, Иванушка дал бы ему лет тринадцать от силы.

— Сегодня гайнов, завтра нас… — неприязненно меря лукоморца взглядом мясника, прохрипела еще одна женщина, с витым медным обручем поверх опаленных и слипшихся от пота и крови серебряных волос. — Хитрое, предательское племя — людишки…

— Я никогда и никого не предавал, — решительно и твердо заявил Иван, демонстративно вкладывая меч в ножны. — И если у вас сложилось такое впечатление о нас… может, небезосновательное… мне очень жаль. Но нельзя судить обо всех людях лишь по одному-двум. Поверьте мне. Люди — отзывчивый народ, готовый прийти на помощь любому, и в любое время. Я правду говорю.

— Врун, — хмуро пробурчала без особого убеждения коренастая — для необычно высоких сиххё — девушка с двумя кривыми кинжалами. — Краснобай.

Иванушка поджал обиженно губы, но оставил выпад без ответа.

— Если я больше ничем не могу помочь вам, — вместо этого суше, чем собирался, проговорил он, — то извините, мне нужно идти.

— Куда? — впервые за все двадцать минут их знакомства, по бородатому лицу Аеда скользнула юркой ящеркой и тут же пропала невольная улыбка.

— Искать отсюда выход, — с подозрением покосился царевич на лучника. — И еще меня где-то там, за деревней, должна ждать моя любимая.

— Любимая, — фыркнула, передразнивая человека, мать мальчика — но незлобно, скорее, из врожденного чувства противоречия. — Выход они пойдут искать…

Сиххё заухмылялись.

— А что? — насупился Иван, уязвлено приняв всеобщее нежданное веселье на свой счет. — Я не собираюсь оставаться… То есть, мы не собираемся оставаться здесь всю жизнь!

Было ли это нервной реакцией после смертельной схватки, или сработало странное чувство сиххянского юмора — царевич так и не понял, но совершенно неожиданно эта простая фраза вызвала взрывной приступ гомерического хохота как среди его сторонников, так и среди недоброжелателей.

— Они не собираются оставаться здесь всю жизнь!..

— Он хочет искать выход!..

— Идти ему нужно!..

— Идти!..

— А то оставаться он не хочет!..

Вежливо подождав — и не дождавшись — пока хозяева этого странного мира успокоятся, Иванушка сухо пожал плечами и сделал шаг вперед, намереваясь обойти развеселившихся не в меру сиххё и отправиться для начала на поиск дамы сердца.

— Стой, человек, — немедленно посерьезнев, выкинул вперед ладонь Аед, и Иванушка, сделав еще два шага, остановился.

— Успокойся и остынь, — строго проговорил старик. — А вы, вместо того, чтобы зубы здесь скалить, поглядели бы, не остался ли кто живой. Ишь, раскудахтались… Курятник на выезде.

Приняв безоговорочно слова лучника за команду, ополченцы — а, точнее, главным образом, ополченки — послушно рассыпались по улицам догорающей деревеньки, отыскивая своих раненых и добивая чужих.

Впрочем, и та, и другая работа оказались не из благодарных: и страшные дубины, и волшебный меч огрехов после себя оставляли мало.

Меж тем, заметив, что баталия улеглась, что жуткие среброволосые нелюди по необъяснимой человеческой логикой причине отнюдь не пытаются прикончить ее рыцаря, а, мирно поговорив, разбрелись по своим делам, Эссельте поднялась из-за камня, послужившего ей прикрытием, и осторожно махнула Ивану ручкой.

— Милая моя, иди сюда! — углядев из-за дотлевающего пожарища робко маячащую вдалеке фигурку в красном, Иванушка заулыбался, как дурачок на пряник, и тоже призывно замахал — обеими руками. — Мы победили, бояться больше нечего!

— Идти куда?!.. К ним?!.. Самой?!.. Ты что, псих, душа моя?! — выкрикнула с безопасного расстояния и изобразила для доходчивости свое послание пальцем у виска принцесса. — Беги скорее! Спасайся! Это же сиххё! Живодеры! Бандиты! Головорезы!

— Они?.. — Иван опустил руки и с искренним непониманием уставился сначала на нее, потом на изучавшего их насмешливым взглядом старика, на разбредшихся по заваленным головешками и трупами улицам выживших женщин и детей…

И пришел к совершенно определенному выводу.

— Да нет же! Ты их с кем-то путаешь! — уверенно прокричал он в ответ. — Это славный и отважный народ, моя ласточка! И очень дружелюбный! И… мне очень жаль… что я вынужден это тебе говорить… но на твоем месте, не выяснив всего, я бы… постеснялся… называть незнакомых людей такими… неподобающими именами. И… я полагаю… прости меня, солнышко… но тебе нужно перед ними извиниться.

— Ты точно псих, зайка моя, — обреченно приговорила Эссельте, не дослушав до конца тираду лукоморца.

— Псих, псих, женщина человека. Тебе такой не нужен. Топай своей дорожкой кривыми ножками.

Девушка с двумя кинжалами незаметно подошла к царевичу сзади и, нахально подмигнув опешившей гвентянке, игриво положила руку ему на плечо.

Спустя несколько секунд принцесса уже стояла рядом со своим зайкой, горделиво вскинув голову с остатками изысканной прически под неприкрыто изучающе-оценивающими взглядами насмешливых женщин сиххё.

— Э-э-э… это Аед, старейшина деревни Рудной, — галантно представил темноволосого старого сиххё Иванушка, конфузясь и тщетно надеясь вывернуться из положения, когда имен половины представляемых он не знал. — Аед, это… э-э-э… моя дорогая… которая может представиться сама… потому что она самостоятельно эмансипированная современная дама… в смысле, без предрассудков… Кхм.

Дорогая одарила дорогого еще одним красноречивым взором, судя по всему, случайно завалявшимся с предыдущего шоу, дернула плечиком и напыщенно проговорила:

— Принцесса Гвента Эссельте Златокудрая!

— Красивое имя, — хором произнесли два голоса.

Обладатель одного из них при этом устремил очи долу и вспыхнул по самую макушку, как стог сена в сухую погоду.

— А тебя как зовут? — вопросительно уставилась на лукоморца суровая старая сиххё с кожаным щитом за плечами.

— Иван, — быстро ответил царевич.

— Сионаш моё имя, — с достоинством проговорила старуха. — Жена Аеда.

— Прошу прощения, Иван и Эссельте, что не приглашаю вас присесть… или войти в дом… — кривя губы в горькой усмешке, проговорил старик, — но придется нам говорить здесь, и стоя…

— Да, конечно, — с готовностью кивнул Иванушка.

— …хотя, откровенно говоря, говорить нам особенно не о чем, — не дрогнув ни единым мускулом, закончил Аед.

— Я о том же! — не замедлила оскорблено вздернуть подбородок принцесса.

— Ты меня не поняла, женщина человека, — устало отмахнулся старейшина. — Я не знаю, что бы вы сделали с одним из нас, попади он к вам в лапы, но по обычаям сиххё, если мы не убили своего врага сразу, то не убьем его никогда. А если приняли от него помощь… то наш враг становится нашим другом. Хотя, по чести говоря, твой человек особо и не спрашивал, нужна ли она нам… и принимаем ли мы ее. А друг сиххё — друг до смерти. Человек Иван — друг нашего рода. Ты — друг Ивана. Друг моего друга — мой друг. А это значит, что среди нас тебе ничего не угрожает.

Эссельте скользнула взглядом по устилавшим окраину черным мохнатым телам, по раздвоенным копытам на их ногах, по цепким кривым пальцам с толстыми обломанными когтями, по безобразным рылам — отвратительным пародиями на человеческие лица, вытянутым лысым головам, увенчанным жесткими заостренными торчащими ушами, принятым ими ранее за рогатые шлемы, и невольно передернула плечами.

— Кроме этих?.. — кривясь с омерзением и инстинктивно прячась за Иванушку, нервно пробормотала гвентянка. — Кто это?..

— Гайны, — коротко ответил Аед.

— Но кто они такие? — озабоченно нахмурился лукоморец. — И кто вы? И как мы…

— Как вы сюда попали и как вам отсюда выбраться? — снова усмехнулся старейшина. — Попали — через круг Морхольта. Другого пути к нам сюда от вас нет. Как выбраться? Никак.

И, предваряя готовый сорваться с ивановых губ возмущенный вопрос, быстро добавил:

— Если бы мы знали, как отсюда выбраться, думаешь, мы бы тут провели хоть пятнадцать минут лишних?

— Урожаи наши вытаптывать, путников ночных губить, дома наши жечь у вас очень хорошо выбираться получается! — выпалила в сердцах и тут же стыдливо вспыхнула от несвойственного ей воинственного неуважения к старшим дочь короля.

— Ах, ты про это, женщина человека Ивана… — дружелюбие Аеда заметно похолодало. — Да. Такое было. Раньше. Но теперь, когда нас осталось так мало, мы не тревожим вас больше. Вы это заметили. Наверное.

— Ну, заметили, — снова глянула гвентянка на старика, как на врага своего народа — сурово и непримиримо. — И что же, сиххё?

— А то, женщина Эссельте, — едва сам не потеряв самообладание, подался вперед, гневно щуря глаза старейшина деревни. — Что наши отважные мстители, выбиравшиеся в наш мир, из которого вы нас так предательски вышвырнули, были самоубийцами. Никто из них не вернулся назад. Ты слышишь — никто! Потому что обратного пути для ушедшего туда сиххё нет. А существовать мы там можем только ночью. С первыми лучами солнца мы просто погибаем! Рассыпаемся в пыль. В прах. В ничто!.. Сколько ночей может протянуть сиххё, прежде чем неосторожность, неудача, безразличие или отчаяние оставят его утром не в какой-нибудь норе или пещере, но на открытом месте? Меньше, чем вы думаете, люди. Гораздо меньше, чем вы думаете…

— Но… откуда вы тогда… об этом знаете?.. — слегка поумерив свой жар, всё ж упрямо не сдавалась принцесса. — Если они не возвращались?

— Наши ведуны об этом знали. Они могут чувствовать ушедших домой. И всегда предупреждали всех, — тоже будто смутившись своей несдержанности, опустил странные серебристые глаза старик. — Но молодо-зелено… Лишенного родины разве смерть может удержать от мести захватчику?

Над маленькой компанией повисло неловкое тревожное молчание.

— А сейчас?.. — через несколько тягучих секунд нарушила тишину, ломко переплела пальцы и отвела очи гвентянка.

— Еще дед нашего короля запретил это, — хмуро ответил старик. — Мы не можем рисковать будущим племени, потакая безумству горячих юнцов.

— Погодите, погодите… — растерянно затряс головой оставленный за бортом разговора лукоморец, более чем явственно ощущая, что что-то значимое и важное безвозвратно проплывает мимо него. — Я… ничего не понял. Кажется. Кто вы, сиххё? И как вы сюда попали?

— Ты не из Аэриу, человек Иван? — старейшина перевел на него взгляд и слегка удивленно склонил темноволосую, как старое серебро, голову на бок.

— Откуда?.. — непроизвольно повторил его движение Иванушка.

— Из тех благословенных краев, которые сейчас вы, люди, разорвали на три части и назвали Эйтн, Улад и Гвент, — неуловимо поморщился, как от застарелой боли, Аед.

— Вульгарные имена. Вульгарный народец, — брезгливо поморщилась остановившаяся как бы невзначай поодаль женщина с медным обручем на волосах.

Эссельте ожгла ее ядовитым взглядом с новым пылом:

— Саранча!

Сиххё хихикнула и, не дожидаясь попрека от посуровевшего Аеда, довольно зашагала по своим делам, волоча за собой на недоуздке упирающегося жеребенка.

— Нет, — покачал головой царевич, так и не заметив обмена любезностями между женщинами. — Я не из… Аэриу.

— Значит, тебе неведома наша история, — задумчиво поиграл пальцами на дуге своего лука старик, и медленно кивнул своим мыслям. — Ну, так я ее тебе расскажу.

Иван и Эссельте, повинуясь настойчивому жесту Аеда, опустились на закопченный, теплый еще от насытившегося и уснувшего огня каменный фундамент крайнего дома. Старейшина Рудной присел рядом с ними, не обращая внимания на сажу и угли, рассеянно отряхнул от черноты серо-бежевый подол балахона, прислонил к колену лук, снял с плеча почти пустой колчан со стрелами и, строг и серьезен, погрузился в глубину преданий древних лет.

— …и когда наш народ оказался в этом мире, где солнце никогда не заходит и никогда не встает, оставив на поругание коварным пришельцам наш родной мир, наш яркий, живой, сверкающий радугами и росами Аэриу, оказалось, что эти линялые бесцветные просторы были уже заняты, — не переводя дух и не отвлекаясь, через пятнадцать минут Аед добрался до конца печального сказания. — Полудикие кровожадные существа, гайны, как они называют себя сами, обитали здесь испокон веков. И наше появление отнюдь их не обрадовало… Они — злобные, тупые и агрессивные твари. Если бы это племя не жило разрозненно, как мы раньше, и не воевало промеж себя едва ли не чаще, чем с нами, история нашего народа закончилась бы еще пару сотен лет назад, Иван.

— Их было намного больше, чем вас?

— Ха! — фыркнула сзади Сионаш. — Представь себе, что ты бросил маленькую тарелку на пол комнаты. Так вот, то, что поместилось под ней — это наши земли. А всё остальное — владения гайнов.

— А поговорить вы с ними не пробовали? — озарила внезапно удачная идея лукоморца.

Люди даже и не подозревали, что глаза сиххё могут увеличиваться в один миг до таких размеров.

Сионаш в безмолвном ступоре в поисках объяснений глянула на гвентянку, потом на Ивана, потом на мужа…

— С… с кем? — первым пришел в себя Аед.

— С гайнами, конечно! — жизнерадостно улыбнулся Иванушка. — Я более чем уверен, что если бы только вы сели с ними за стол переговоров и спокойно обсудили все ваши проблемы…

— Да мы с ними не только за стол — на одно поле… — возмущенно начала было Сионаш, но старик опередил ее.

— У нас с ними один разговор. Как и у них с нами. Они скотине своего мира под стать.

— А кто тут у вас водится? — в искренних очах царевича пыл миротворческий мгновенно сменился естествоиспытательским.

— Гиперпотамы, щупальцероты, — принялся неспешно загибать пальцы старейшина селения, исподволь подозрительно бросая косые взгляды на гостя, — жаборонки, шестиногие семируки — не путать с семиногими шестируками, выдрокобры…

— Выдрокобры? — изумленно воскликнул Иванушка. — Никогда про таких не слышал! Вот бы поглядеть… А живого щупальцерота я мечтал увидеть всю жизнь! Я читал про него в книжке мастера Мэрхенвальда, все люди думают, что они вымерли много веков назад! Вам сказочно повезло, что они здесь еще сохранились!

Старуха снова невольно взглянула на Эссельте.

И во взгляде ее на этот раз было гораздо больше понимания и сочувствия, чем раньше.

Принцесса незаметно пожала плечами и кротко возвела глазки к небу.

— …Непрерывно сражаясь с местной природой и ее коренными обитателями, мы, переломив древние традиции, стали жить все вместе, родами, а не семьями и не поодиночке, как был обычай наших людей в Аэриу, — продолжал тем временем экскурс в новейшую историю сиххё Аед. — У нас появился король. Как у вас. Мы научились возделывать землю и выплавлять медь… совсем как вы. Мы стали приручать местных животных. Тоже как вы. Вместо детей природы мы превратились в ее нахлебников. Как вы, люди… Старики называли это дикостью и позором. Уже поколение моего деда — успехами. Но, какие бы имена мы ни давали тому, что с нами происходит, день и ночь, ночь и день, которые тут не отличить друг от друга, каждую секунду идет война. Война на выживание.

— Кто кого выживет? — не из вредности, скорее, по неискоренимой привычке, впитанной с молоком матери и с воздухом Аэриу, ставшего Гвентом, колко поинтересовалась принцесса.

Аед криво усмехнулся.

— Кто кого — вопрос не стоял, женщина человека. Вопрос — когда. Какими бы отважными и умелыми воинами мы не были, их всегда было больше, намного больше, фатально больше…

— История с вашим народом и людьми повторяется? — с болезненным состраданием встретился с ним глазами Иванушка.

— Повторилась… — горько поджал тонкие губы старик. — Только наоборот. И нам, в отличие от вас, деть их отсюда некуда.

— А где ваши мужчины, сиххё? — снова перебила старейшину Эссельте, не перестававшая с нервным любопытством крутить головой по сторонам, пока длился рассказ. — Ваши воины. Я не видела ни одного. Или они пали еще раньше, сражаясь с… с гайнами?

Старик нахмурился и покачал головой.

— Нет.

— Они ушли позавчера утром с королем Габраном, — снова раздался угрюмый голос Сионаш за их спинами.

— Куда? — бесхитростно полюбопытствовала принцесса и, неожиданно для себя, заработала холодный настороженный взгляд от обоих сиххё сразу.

— По делам, — уклончиво сообщил Аед.

Эссельте намек поняла, и заалела, как селекционный томат.

— Кхм… я… обратил внимание… что ваши медные мечи… против шкур гайнов… не очень эффективны?.. — Иван деликатно поспешил перевести разговор в другое русло и кивнул на заткнутое за пояс Сионаш оружие, больше напоминающее мачете.

— Зато против наших стрел ни одна их шкура не устоит, — гордо поднял голову Аед, вытянул из колчана за спиной одну из шести оставшихся, и продемонстрировал ее острый, как жало, янтарно-желтый наконечник. — Кремень. Со ста шагов пробивает любого ушастого насквозь. Вместе с нагрудником из шкуры гиперпотама.

— Но в ближнем бою…

— Ближнего боя с гайнами у сиххё быть не должно, — аккуратно убрал стрелу на место и недовольно нахмурился дед. — Если эти сиххё хотят еще пожить, конечно. И второй залог долгой жизни сиххё — их патрули.

— Это мне напомнило о… — встрепенулась и закрутила головой Сионаш.

Но, похоже, тот, о ком она подумала, сам уже хромал к ним, неуклюже перешагивая через тела и остатки пожарища.

— Аед, мы нашли, откуда появились ушастые! — не доходя до них десяти шагов, вестник начал возбужденно говорить. — Из рудников! Поэтому наши разъезды не видели их!

— Но как они туда попали, Корк? — старейшина позабыл про гостей и вытаращил глаза на вновь подошедшего сиххё лет пятидесяти, одна нога которого был суше и короче другой.

— Не знаю наверняка, — скользнув по людям неприязненным взглядом, пожал здоровым плечом хромой, бережно придерживая рукой наспех перемотанное грязными тряпками раненное плечо. — Но боюсь, когтерыл туда подкопался, чтоб ему сдохнуть со всем племенем своим, скотина проклятая…

— Кто подкопался? — непонимающе моргнул лукоморец.

— Когтерыл. Гайны часто живут в его ходах. Да еще и лазят по ним везде, куда их мерзкие башки пролезут, — мазнул вскользь по нему негостеприимным, почти брезгливым взором хромой и снова уставился на Аеда. — Что теперь делать станем?

Старейшина нахмурился, недовольно пожевал губами, словно стараясь раскусить что-то очень маленькое, твердое и неприятное на вкус, но ответить ему не дали.

С противоположного конца селения донесся взволнованный женский крик.

— Пыль!!! Пыль на горизонте!!!

— Разъезд? — позабыв про людей и гайнов, подскочил Аед.

— Больше некому… — хмуро пробормотал хромой и энергично заковылял в ту сторону, откуда кричали.

Старейшина и его жена побежали за ним.

Не отставая от своего единственного защитника и союзника в этом опасном мире, вслед устремились и Иванушка с Эссельте.

К тому времени, как все пятеро достигли противоположного края поселения, у слабо дымящихся развалин крайних домишек уже гарцевали трое среброволосых всадников на белых лошадях в окружении оставшихся поселян.

— Айвен, это не лошади!.. — вдруг ахнула принцесса, споткнулась и ухватилась за царевича.

— Что?.. — озадаченно переспросил тот, уже начинав прислушиваться к сообщаемым патрульными новостям.

— Это единороги!..

— Да? — недоуменно глянул на нее Иван и снова торопливо двинулся в сторону прибывших разведчиков. — И что же, моя золотая?

Гвентянка встала как вкопанная.

— Что?.. Что?!.. И ты еще меня спрашиваешь, что?! Айвен!!! Это же единороги!!! Их же считали пропавшими с лица Гвента без вести с тех пор, как пропали и сиххё!..

— Сиххё забрали их с собой? — серьезно уточнил Иван.

Девушка одарила его уничижительным взглядом и с жаром продолжила, не сводя горящего восхищением очей с тяжело поводящих крутыми боками почти загнанных животных:

— Айвен, это же красота неземная! Прелесть! Очарование! Он же нарисован на половине наших гербов, и на гербе нашей страны в первую очередь! Подумать только, живой символ королевства! Это же всё равно, что встретить настоящего гиперпотама! Это… сказка! Ты только погляди, милый! Какая грация по сравнению с нашими банальными повседневными конями! Какие выразительные глаза! Какая струящаяся грива! Какие бархатные ноздри! Какой необыкновенный хвост!..

— Х-хвост?..

— Да, конечно, ты только погляди, мой котенок! — страстно прижала руки к груди Эссельте и устремила на лукоморца вопросительный взгляд, требующий не ответа, но безоговорочной поддержки ее головокружительного упоения настоящим мифическим зверем.

— Какой… великолепный… рог? — сделал над собой усилие царевич ради принцессы, и снова, похоже, мимо.

— Рог? — как по команде перестала восторгаться и строго вопросила она.

— Ну… — так как нить доклада разведчиков была всё равно безнадежно потеряна, Иванушка вздохнул и перевел глаза на даму сердца. — Единорог — это ведь рогатая лошадь, так, моя ласточка? А у единорожиц… кхм… я понимаю, и того нет?

— Ну, и что? А я вот, к примеру, не понимаю, мой дорогой, как ты в чем угодно можешь обнаружить изъян, — сухо поджала губки гвентянка и почти демонстративно отвернулась продолжать восхищение.

Царевич потупился и грустно задумался.

Вот именно.

Ну, и что?

Ну, и что, что рог этих животных, презрев фантазии художников и поэтов, был неприглядным наростом на их лбах, длиной сантиметров двадцать, конусообразным и под цвет грязно-серых копыт?

Ведь суть единорога всё равно заключалась именно в нем!

И если тебе нравятся его глаза, его грива и даже его хвост, действительно красивые, то почему надо отбрасывать то, что делает единорога единорогом, пусть даже и у живописцев эта деталь получается не в пример лучше, чем у природы?

Это ведь… неверно, так?..

А я даже толком не смог объяснить Эссельте, что и отчего думаю…

Вот… вот… вот кто-то из моего далекого прошлого, не помню кто, всенепременнейше нашел бы… или нашла бы?.. что сказать по этому поводу. А еще бы он… или она?.. нет, он, наверное, как же его там… не заглушал бы разговорами, которые можно отложить на пять минут, важное донесение патрульных… мне так кажется. Вспомнить бы еще его… имя… Агафон?.. Олаф?.. Масдай?.. Адалет?..

Адалет.

Иванушка вздрогнул, и комок холода моментально возник и отозвался резким спазмом в глубине желудка.

Адалет.

Маг-хранитель.

Пять Родов.

Гаурдак!..

Я должен выбраться отсюда во что бы то ни стало, и как можно скорей.

Из состояния задумчивости его вывел резкий, как треск ломающейся ветки, выкрик Аеда:

— Собираем все уцелевшие продукты, живность, утварь — и на возы!!! Сионаш, свисти единорогов из степи!!! И позаботьтесь о раненых! Немедленно! Мы уходим!!!

И в одно мгновение толпа сиххё, стоявших неподвижно, как статуи, пока патрульные вели доклад, взорвалась кипучей деятельностью, будто разворошенный муравейник. Женщины, старики, дети кинулись опрометью по закоулкам в поисках сохранившегося хоть чего-нибудь. Корк бросился осматривать тяжелый и неуклюжий воз с обуглившимся задком, косо приткнувшийся у крайнего дома — вернее, того, что от него оставалось. Разведчики ударили единорогов пятками по учащенно вздымающимся, покрытым пылью и потом бокам и унеслись прочь, как будто их преследовали все гайны этого мира вместе взятые.

— Айвен, что случилось, что случилось?.. — побледнев, как призрак, принцесса судорожно ухватила лукоморца за рукав обеими руками. — Куда все?.. Что нам делать?..

Последний вопрос Иванушке понравился больше всех, и он, не мешкая ни секунды, поспешил переадресовать его старейшине Рудной:

— Аед, что нам делать? Чем мы можем помочь?

— Идите по улицам, ищите… — начал было старик, но договорить ему не дали.

Откуда-то из переулка вынырнула Боанн и с таким видом, словно шла на смертный бой, с разбегу налетела на Аеда и едва не сшибла его с ног, еле успев остановиться в последнюю секунду.

— Я не позволю!!! Я не дам!!! Ты этого не сделаешь!!! — исступленно закричала она, и в сердце царевичу закрались серьезные опасения за физическое благополучие и дальнейшее долголетие старика.

Аед отвел глаза и хмуро уставился на груду головешек под ногами Иванушки, словно не понимая, о чем идет речь.

— Чего я не сде…

И снова договорить ему не дали, потому что из другого проулка появился Корк с обнаженным мачете в руке, в сопровождении еще пяти сиххё, причем двух из них остальные четыре чрезвычайно нелюбезно толкали перед собой с заломленными за спины руками.

Эссельте ахнула и бросилась к ним.

— Мастер Огрин!!!..

— Принцесса?!.. — один из конвоируемых — старик с длинной взлохмаченной седой бородой — при виде гвентянки споткнулся, и тут же заработал два яростных тычка в спину и целый водопад угроз и проклятий в свой адрес.

Но старика так просто было не смутить, тем более, что теперь смущаться и вежливо отбиваться от Эссельте, свирепо вырывающей у всех по очереди и сразу их тесаки, приходилось теперь сиххё.

Иван ввязываться в потасовку не стал.

Он живо обогнул застопорившуюся в нескольких метрах от старейшины и Боанн группу и, культурно извинившись, ловко рассек мечом связывавшие руки пленников веревки.

— Эссельте, девочка, ты жива?.. — друид, не обращая внимания ни на конвоиров, ни на освободителя, радостно схватил за руку принцессу и устремил на нее светлый взгляд водянистых серых глаз.

Не дожидаясь ответа на первый вопрос, он отер тыльной стороной ладони лицо от колючей степной пыли и в темпе хорошего пулемета перешел ко второму и последующим:

— Ты здорова? Как он с тобой обращался? Вы уже… целовались?..

Чело принцессы затуманилось, словно от сожаления, что такая замечательная идея пришла первой в голову не ей, но тут же прояснилось.

— Всё хорошо, мастер Огрин, — в ответ взяла она в свои нежные ручки сухие узловатые пальцы друида. — Простите меня, что я причинила вам столько хлопот, но я по другому поступить не могла, я влюбилась, мастер Огрин, как не любила ни разу в жизни, это наваждение какое-то просто, это такое диво!.. А еще, мастер Огрин, хотите верьте, хотите нет, но мы находимся у самых настоящих сиххё! И на них только что напали другие нелюди! И всё пожгли! И теперь, похоже, они готовятся напасть на нас… ну, и на них… снова. И сейчас нам надо скорее отсюда бежать, но куда — неизвестно, потому что обратно мы вернуться не можем…

— О, боги всемогущие! — ахнул старик, и тут же обернулся на второго пленника, словно акула на окуня: — Это всё из-за тебя, проклятый мальчишка!!! Глупый, самовлюбленный, неблагодарный, безродный эгоист! Посмотри, что ты натворил!!! Сразу, как только мы отсюда выберемся, и ты сделаешь свое дело, я лично прикажу…

Но второй захваченный сиххё человек казался абсолютно глухим и безнадежно слабоумным, с удивлением и сочувствием подумал Иванушка: с того самого момента, как беспокойный взгляд его упал на Эссельте, он тупо игнорировал и боль ударов, и боль слов, и призрачную надежду возвращения на Белый Свет… Пронзительно-синие глаза юноши отчаянно-моляще впились в принцессу и уже не отпускали ее из виду ни на мгновение, ни на краткий миг.

— Кто это? — сурово сдвинул брови Аед, но слова его были обращены, скорее к Ивану и гвентянке, нежели к своим соплеменникам.

— Огрин! — с готовностью обернулась на слова посуровевшего старейшины и выпалила принцесса. — Архидруид Огрин! Он очень добрый, мудрый, умный и заботливый! Он пошел искать нас… меня, то есть… и попал в ту же ловушку, что и мы, я полагаю. Он не специально!

— А второй? — видя, что продолжения характеристики обвиняемых с места проживания не следует, нетерпеливо поторопил ее старейшина.

Эссельте виновато моргнула и неуверенно пожала плечами.

— Я его не знаю… Может, кто-то из команды корабля?.. Но я никогда его раньше не видела. Я бы запомнила, правда.

И, из опасения, что ее неведение может решить судьбу неизвестного молодого человека не в лучшую сторону, поспешно добавила:

— Но если старый Огрин взял его с собой, значит, он, без сомнения, человек надежный и достойный, иного быть не может! Мастер Огрин очень хорошо разбирается в людях!

При этих словах юноша закусил губу, застонал и зажмурился, будто упреки и пинки, наконец, достигли своей цели.

Причем, все сразу.

Архидруид же наоборот вспыхнул пламенем — то ли от гнева, то ли со стыда — и снова обрушился со всей силой своего возмущенного, а теперь еще и не на шутку напуганного красноречия на безответного Друстана.

— Хорошо, — устало кивнул Аед, отвернулся к Боанн но, словно спохватившись, снова взглянул на хмуро взиравшего на него в ожидании приказаний Корка со товарищи. — Убейте их и продолжим.

— Нет, — ровно сказал царевич, вложил меч в ножны и сделал шаг вперед. — Нет.

— Человек Иван, — предостерегающе склонил голову набок старик и ожег лукоморца холодным серебристым взглядом. — Не злоупотребляй нашим гостеприимством.

— Друг вашего друга — ваш друг, старейшина Аед, — почтительно, без тени насмешки процитировал лукоморец. — Это — мои друзья. Значит, вы должны принять их как меня. А я за них буду ручаться.

— В Аэриу начиналось всё точно так же! — зло выкрикнул Корк, стискивая грязными от гари и сажи пальцами обмотанную кожей рукоять медного меча. — Один человек, два, четыре — какая разница, думали наши предки!

— Четыре человека страшнее для вас, чем тысячи гайнов? — язвительно прищурилась принцесса, ручки уперты в бока, растрепавшиеся золотые кудри рассыпаны по лицу.

— Причем тут… — задохнулся от злости хромой.

Старик поморщился, неохотно признавая поражение:

— Успокойся, Корк. Люди правы. К чему ловить блох, если над тобой занес ногу гиперпотам… Иди, займись своим делом, как все. И ты, Боанн, ступай.

— Не уходи от ответа, Аед! — рассерженно отодвинула хромого и людей и снова предстала перед стариком женщина. — Ты приказал убить раненых!

Старейшина набычился, стиснул зубы, выдохнул и коротко кивнул.

Играть в непонимание времени больше не было.

— Они не выживут. Раны у всех серьезные. Ожоги, потеря крови, переломы, или всё вместе… — сурово заговорил он, на этот раз не пряча взгляд, но глядя с состраданием рассвирепевшей женщине прямо в глаза. — Если бы была жива Аойфа или ее ученица, разговор был бы другой, но они все ушли в Светлые Земли… Конечно, мы можем положить раненых на возы, но тогда нам придется плестись еле-еле, чтобы дорога не убила их сразу же. А это всё равно, что остаться здесь, Боанн. Гайны нас настигнут. Ты же слышала, что сказали разведчики — они бегут сюда, огромной толпой, у нас нет шансов выстоять.

— Мы дадим им бой!

— Чем, Боанн? Запас стрел сгорел вместе с деревней.

— Гайново седалище… Тогда я останусь здесь с ними, старик! — выплюнула в лицо Аеду как проклятье сиххё и, развернувшись, яростно зашагала прочь.

— Постойте, погодите! Боанн!

— Что?..

Недоуменно хмурясь, сиххё оглянулась.

Высокий темноволосый человек — недавний пленник — торопливо и бесцеремонно сорвал с плеча Корка большой кожаный мешок и вприпрыжку побежал к ней.

— Я лекарь, Боанн. Пойдем скорей. У меня есть с собой готовые зелья и компрессы для ран и ожогов, — скороговоркой тараторил он на ходу, то и дело умеривая шаг, чтобы заплетающаяся в длинном подоле женщина поспевала указывать дорогу. — Правда, я не знаю, помогут ли они вам, сиххё… но я могу и шины накладывать, и кости вправлять!

— Ты? — Боанн остановилась, словно налетела на невидимую стену, и недоуменно уставилась на Друстана. — Ты, человек, будешь вправлять кости сиххё?

— Если это не запрещают ваши верования — то да, — раздраженно мотнул головой гвентянин. — А также накладывать зелья, перевязывать раны и помогать носить на возы. Ну, так мы идем, или нет?

Сиххё ошалело моргнула и недоверчиво тряхнула спутанными серебристыми кудрями, украшенными медными заколками и костяными гребнями.

— Гайново седалище… — только и смогла произнести она. — Второй чокнутый человек за полчаса… На вас там зараза какая напала, что ли? Или ты тоже не из… Гвента?

Друстан кинул косой взгляд на Ивана, заглядывающего в зубы дареному единорогу под обожающим взором Эссельте — принятого в разведчики, очевидно — закусил до боли губу и порывисто зашагал вперед.

— Из Гвента, — хмуро буркнул он.

— Эй, погоди, ты куда так нарезал?! Меня-то подожди!.. — вприскочку помчалась за ним Боанн. — Туда, парень, сворачивай, сворачивай, за тем домом налево!

Сборы — хоть собирать было особенно и нечего — были закончены не так скоро, как Аеду того хотелось бы. Он не кричал, не понукал, не торопил никого, но по пасмурному взгляду его серебристых глаз и по беспрестанно пляшущим по дуге стиснутого в кулаке лука пальцам было понятно, что дай ему волю — и весь клан бежал бы уже по долинам и по взгорьям во весь дух, обгоняя единорогов.

Когда последний раненый — девочка лет семи с замотанной рваными на полосы полотенцами головой — была перенесена на последний свободный воз, Корк вскочил на его край и тихо свистнул впряженному единорогу. Седой зверь с умной и терпеливой мордой тряхнул гривой, заржал, и медленно набирая скорость, потрусил вперед. Со всеобщим выдохом облегчения по накатанной в ковыле и пыли дороге тронулась и вся колонна беженцев — еще четыре воза, груженые клетками, набитыми домашней птицей, рогожными мешками с крупой, корзинами с вырванными из жадных челюстей огня овощами, ранеными и стариками (и тех и других набралось по семь душ), и полтора десятка единорогов, несущих зачастую по два сиххё, не считая умчавшихся в степь разведчиков.

Эссельте, Друстан и Огрин примостились боком на последней телеге, рядом с тремя неподвижными женщинами, бережно уложенными поверх набитых травой мешков и укрытых обгорелыми вышитыми покрывалами, похожими на гвентянские льняные.

— Они… умерли? — шепотом спросила принцесса, и робко и нервно кивнула на безжизненные с виду худые фигуры у себя за спиной.

Друстан испуганно метнул на них тревожный взгляд, но тут же успокоился, хоть и не расслабился.

— Нет, ваше высочество, — не поднимая глаз на девушку, осторожно проговорил он. — Я дал им свой настой. И теперь они спят. И ничего не чувствуют.

— Так… крепко спят? — подпрыгнул друид вместе с телегой, когда под колесо попал непрошеный камень.

Раненые даже не пошевелились.

— Да. И действия питья должно хватить до вечера. Потом дам новую порцию, и сделаем свежие перевязки с бальзамами, — сосредоточенно кивнул знахарь, и извлек из своей сумы медную ступку с каменным пестиком и целый выводок полотняных мешочков.

Ловко развязывая один за другим, он брал из каждого по щепотке-другой сушеных трав, нарезанных кореньев или грубо молотого порошка странного цвета и явно не растительного происхождения, и аккуратно и быстро бросал в ступку, неразборчиво бормоча себе под нос то ли рецептуру, то ли заветные слова, что дипломированные знахари Гвента применяли для усиления воздействия своих составов.

Закончив, он тщательно затянул на последнем кожаный шнурок, пролил из глиняной фляги на дно ступки несколько капель темной тягучей жидкости с удушливо-сладким ароматом ведра жасминовых духов, напоминающей сироп, зачерпнул из синей стеклянной банки медной ложечкой жир, и молча принялся перетирать тяжелым пестом подготовленные ингредиенты.

— Ты гляди, всё-то не растранжирь, чего не надо, — метнул предостерегающий взгляд на угрюмо погрузившегося в работу лекаря старик. — Помни про свое дело.

Знахарь сжал губы, втянул голову в плечи, словно от удара, и будто завял.

— Он больше ведает, мастер Огрин, чего и сколько класть в лекарства, — с мягким упреком дотронулась до рукава балахона сурового служителя культа принцесса. — Он, кажется, знает свое дело. Правда ведь… э-э-э… Как твое имя, лекарь?

Юноша вскинул на нее странный больной взгляд, заставивший принцессу отпрянуть, и еле слышно произнес:

— Друстан, ваше высочество. Меня зовут Друстан Лекарь.

Гвентянка, несмотря на очередной камень под колесом, умудрилась царственно кивнуть, не прикусив при этом язык, и проговорить:

— Приятно с тобой познакомиться, Друстан Лекарь. Удивительно, что я никогда не слышала твоего имени раньше.

Огрин удивленно посмотрел на принцессу, будто хотел что-то сказать, или спросить, или разразиться дидактической речью, как он любил делать, поучая королевских детей в юности, но в последний момент передумал, бросил исподтишка угрожающий взгляд на Друстана и промолчал.

Тот тоже проглотил готовые сорваться с языка слова и снова уткнулся в свою ступку.

Не дождавшись ответа ни от одного из людей, несколько обиженно снова заговорила принцесса.

— Друстан. Слушай меня. Я хочу задать тебе вопрос.

— Я весь внимание, ваше высочество, — покорно склонил голову еще ниже тот.

Эссельте украдкой оглянулась по сторонам — на бесчувственных раненых, на напряженно вглядывающихся в даль верховых невдалеке, на сутулую спину старухи-возницы и, снизив голос почти до предела, сказала:

— Друстан. Объясни свое поведение. Мне… непонятно. Как ты можешь… помогать сиххё? Айвен — понятно. Хотя и не слишком. Боюсь, я никогда не пойму его… Но он — иноземец. Ему всё можно. А ты? Ты-то гвентянин!.. Боги знают, сколько поколений наших предков пугали ими своих детей! Сколько народу было погублено! Сколько бед навалено ими на наши головы! И после всего этого ты готов смазывать им раны и поить отварами? Они же враги!

— Что я должен был делать, ваше высочество? — сдержанно вопросил знахарь.

Эссельте смутилась, пожала неопределенно плечиком и принялась старательно наматывать на палец надорванный полосой край алого плаща.

— Н-ну… Просто промолчать, например. Айвен же всё равно сохранил вам жизни. И ты был не должен зарабатывать свое спасение вот так. Таким странным способом.

— Извините, ваше высочество, — послушно склонил голову Друстан. — Но я не считаю мои действия странными. Я — лекарь. И помогать людям, когда они страдают — мое призвание.

— Но они не люди! — громким шепотом воскликнула принцесса.

— Да, — не стал отрицать очевидное и мягко согласился юноша. — Но от этого им не становится менее больно, когда у них сломана рука, или обожжена спина. Они мучаются так же, как и мы. Они чувствуют так же, как и мы. И что бы ни было в прошлом, сейчас им нужна моя помощь. И я должен им помочь. Помните, у вас в клетке жил енот? Он постоянно кусал вас, когда вы с ним играли, а потом и вовсе убежал на задний двор. И там его поранила собака. Вы подобрали и выхаживали его потом. А он всё равно кусал вас время от времени. Но вы же его не бросали?

— Но то ведь — енот, а это… это… — Эссельте смолкла, не находя более ни нужных слов, ни аргументов.

То, что енот был ближе к людям, чем сиххё, сказать не могла даже она, воспитанная на застарелом страхе и вражде к этому загадочному среброволосому племени.

— Ни одно живое существо не должно получить отказ в помощи, если оно в ней нуждается, ваше высочество, — закончил мысль Друстан и снова принялся за перетирание основы будущей мази.

— Ты так думаешь? — брюзгливо вопросил друид, молчаливым волком взиравший до сих пор на темноволосого юношу.

— Я в это верю, — коротко ответил знахарь и снова смолк, погрузившись, похоже, не столько в работу, сколько в свои туманные невеселые мысли.

Огрин тоже насупился, надулся, засунул руки в рукава балахона, изукрашенного мистическими символами единения с природой, и сделал вид, что уснул.

И поэтому принцессе ничего не оставалось делать, как тихо сидеть, глядеть в проплывающую мимо по неровной синусоиде степь и холмы, и гадать, обдумывать и грезить…

— Какая унылая, мрачная страна… — не в силах молчать более двадцати минут, проговорила, наконец, она, когда очередная ее попытка обнаружить среди нависших облаков всех оттенков серого хотя бы намек на солнце, увенчалась полным и безоговорочным провалом. — Весной, и такая хмурь…

Друстан поднял голову, устремил угрюмый взгляд на укутанный тучами небосвод, усмехнулся криво, и словно во сне проговорил, медленно и печально:

— Под эти сумрачные своды До века не проникнет свет! Здесь нет покоя, нет свободы И, может быть, надежды нет…

Принцесса встрепенулась.

— О, как забыть бы — что такое Бессмысленное зло и месть! Где нет свободы и покоя — Там, может быть, надежда есть!

— Ваше высо…

Телега подпрыгнула на ухабе, и знахарь прикусил язык.

— Ты тоже знаешь этот стих, лекарь Друстан? — не отрывая взгляда от проплывающего мимо печального ландшафта, меланхолично проговорила Эссельте. — Как жаль, что я не помню, кто его написал… Наверное, это что-нибудь гвентянское народное… Народная поэзия — она бывает так мудра и прозорлива, так точна и завораживающа, что… что… что кажется, что это ты сам написал такие строки…

— Да, ваше высочество, — закусив теперь еще и губу, покорно согласился Друстан. — Народная лирика такая.

Хоть внутри него всё кипело, и иные слова рвались с уст, самым глупым, что можно было сделать в этом положении, чувствовал он инстинктивно — это пытаться напомнить принцессе, кто именно из гвентянского народа сочинил эти строки.

И для кого.

На свой так и оставшийся невысказанным вопрос относительно цели их путешествия Эссельте получила ответ только через несколько часов.

Между буро-зелеными холмами, покрытыми серым в бесформенных комках туч небом, в той стороне, куда они направлялись, заклубилась пыль под копытами невидимого в ней единорога, и через несколько минут одинокий патрульный поравнялся со спешащим в неизвестном направлении караваном.

— Старейшина Аед! — взволнованно, но точно отрапортовал сиххё лет двадцати, — Амергин прислал меня сказать, что на горизонте виден дым! Предположительно там, где находится Полевое!

— Гайново седалище… — побледнел старик и непроизвольно потянулся в колчан за луком.

— Может, они просто выжигают старую стерню? — ничуть не веря в собственные слова, просто для того, чтобы что-то сказать, растерянно произнесла Сионаш.

Гонец болезненно поморщился.

— Не знаю… Амергин и человек Иван поскакали туда, а меня послали предупредить вас.

— Предупредил, — сумрачно кивнул Аед, и тут же выкрикнул вознице головной телеги: — Эй, Миах, стой! Всем стоять!

Не прошло и нескольких секунд, как все не одурманенные настоем Друстана сиххё собрались вокруг воза старейшины.

— Что?..

— Что случилось?..

— Что случилось, Аед?..

— Почему остановились?..

— Гайны?..

— Тихо, — коротко скомандовал старик, и возбужденный гомон голосов моментально смолк. — Патруль заметил дым там, где стоит Полевое.

Простое молчание незаметно и быстро трансформировалось в жуткую тишину.

— Да, я тоже этого боюсь, — спустя несколько секунд тяжело выдохнул и неохотно проговорил старейшина, будто самые страшные слова уже были сказаны. — Ребята поедут туда и вернутся с вестями. А пока мы должны подумать, что будем делать, если это окажется правдой.

И, не дожидаясь вариантов и споров, первый заявил, сосредоточенно изучая собственные стиснутые до белизны пальцы:

— Я уверен, что это не случайно. И что то, чего мы так долго боялись, случилось. У гайнов появился один правитель, и объединились они против нас. Поэтому, если мои опасения подтвердятся, нам придется свернуть здесь и спешить к Тенистому. Если они еще… — Аед осекся сконфужено и зло, мотнул головой и упрямо продолжил: — Мы должны спешить туда и предупредить их. Там королева Арнегунд осталась. Чтобы не терять времени, вышлем вперед гонцов. А позже укроемся там все. Гайны лес не очень любят.

— Потому что кое-кто в лесу очень любит гайнов, — угрюмо хмыкнул кто-то в толпе. — И сиххё.

— А ты не лезь, куда не надо, Ниам, — так же пасмурно усмехнулся в ответ старик, но тут же снова погрузился в хмурое созерцание ногтей. — Кто еще как думает?

Других мыслей ни про поведение Ниама, ни про медленно сползающую к катастрофе ситуацию ни у сиххё, ни, тем более, у людей не нашлось, и толпа медленно и неохотно разошлась по тесным кучкам — перебрасываться короткими фразами вполголоса, будто при покойнике, обшаривать горизонт тревожными взглядами и надеяться.

Друстан, пользуясь незапланированной остановкой, принялся обходить раненых, осматривая, поправляя повязки и шины, меняя истощенные компрессы на свежие.

Боанн, Эссельте и пасмурный, как грозовой фронт, Огрин неотступно следовали за ним, выполняя роль санитаров и медсестер одновременно (А архидруид по совместительству еще и соглядатая, надсмотрщика и дуэньи).

К вящему неудовольствию архидруида, запыленная, усталая, груженая ворохом чистых и испачканных тряпок принцесса сияла как новый алтын.

— Ты знаешь, в детстве я всегда хотела стать целительницей и помогать людям!.. И сиххё! — помогая разрывать на полосы для перевязки желтую вышитую простыню и воодушевленно поблескивая глазами цвета весеннего льда, радостно призналась гвентянка озабоченной, но гораздо более дружелюбной, чем ранее, Боанн.

Огрин подпрыгнул.

Друстан отвернулся.

— …ах, если бы мой Айвен мог меня сейчас видеть! Он бы мной так гордился, так гордился!.. — мечтательно закончила ко всеобщему отчаянию среди людской диаспоры она.

Через час в том направлении, откуда прискакал патрульный — Фиртай — снова появилось пыльное облако.

— Наши?.. — встрепенулись сиххё.

— Гайны?.. — схватились за луки те, у кого они были.

— Амергин! И человек! — с облегчением выкрикнул Ниам, едва всадники приблизились настолько, что поднимаемая копытами скакунов пыль уже не могла скрыть их лица.

— Амергин!

— Что случилось?

— Что там?

— Как Полевое?

— Вы видели?..

Игнорируя взволнованных односельчан, нетерпеливо выбежавших им навстречу, старший патрульный, едва замедлив бег единорога, высмотрел среди серебристых голов одну цвета темного олова и устремился к ней.

Иванушка — за ним.

— Старейшина Аед, — не слезая с седла, торопливо произнес Амергин. — Плохие вести. Полевое сожжено. Похоже, мы опоздали на час-полчаса… На горизонте стояли столбы пыли — от гайновых копыт, не иначе. Пожарище еще теплое…

— Сиххё?.. — поднял на мрачного воина беспощадный серебряный взгляд старик.

— Все ушли в Светлые Земли… — скорбно приложил правую руку к груди, потом ко лбу старший патрульный.

Лукоморец угрюмо последовал его примеру.

— Поворачиваем к Тенистому, — отвернулся и понуро выдохнул Аед. — Надо спешить.

Насколько им надо было спешить — они даже не предполагали, потому что в этот момент, натягивая поводья и поднимая единорога на дыбы, появился еще один патрульный — с той стороны, откуда они бежали.

Не замеченный взбудораженными появлением Амергина и Иванушки рудненцами, сиххё подлетел к Аеду, чудом никого не затоптав, резко осадил взмыленного скакуна и быстро заговорил, задыхаясь и сбиваясь, словно не его единорог, а он сам промчался долгие километры:

— Со стороны нашей деревни движутся гайны… Много… Не меньше полусотни… Может, больше… Пыль от их копыт закрывает горизонт… Идут по нашим следам… Спешат… Нас видели…

— Гайнов нос… — скривился, как от зубной боли и шумно выпустил воздух сквозь стиснутые зубы Аед. — Это сбежавшие привели подмогу…

— Кабуча… — простонал Иванушка. — Кабуча…

Но тут же, оправившись от удара, старейшина выпрямился во весь рост, взмахнул кулаком и проорал: — Все собрались!!! По возам!!! По единорогам!!! Быстро!!! Поворачиваем к Тенистому!!! Бегом, бегом, бегом!!!..

Отдохнувшие за время ожидания единороги бежали ровной рысью, пожирающей километры. Но как бы резво не мчались животные, как бы быстро не катились тяжелые возы, для сиххё и людей их скорость была отчаянно недостаточной.

Сменив усталых скакунов на свежих, умчались в дозор прикрывать тылы Амергин, Фиртай и Иван.

Взволнованная Эссельте, нервно озирающийся по сторонам Друстан и то и дело меняющий цвет лица с красного на белый и обратно друид остались с обозом — катиться, подскакивая на камнях и от непонятных звуков, в направлении незнакомого Тенистого и ожидать нападения жутких безжалостных монстров, как красочно расписала гайнов принцесса во всех оттенках черного. А поскольку и непрошеных камней, и чуждых звуков было вокруг них хоть отбавляй, то и к переправе они прибыли в состоянии, близком к хроническому стрессу. Впрочем, по состоянию душевного спокойствия сиххё ненамного отставали от сжавшихся в напряженно-испуганную кучку людей.

Знакомые с маршрутом единороги без команды предусмотрительно сбавили ход, и принялись осторожно спускаться к воде по крутой рампе, без предупреждения сменившей еще недавно ручную и послушную равнинную дорогу.

Перед носами судорожно вцепившихся в края телег людей вместо холмистой уныло-зеленоватой равнины стали проплывать вертикальные стены из желтого песчаника, между которыми пролег узкий — в один воз — и единственный на долгие километры вокруг съезд к реке. Через пять минут опасного спуска они сменились другим пейзажем — нестерпимо-синей и холодной даже на вид водой реки Широкой, отрадной после белесой равнины зеленью леса на дальнем берегу — таком же обрывистом, как и этот, и крупной бежевой галькой под ногами.

— Красота какая!.. — вырвалось у Эссельте.

— Как будто по волшебной дороге мы попали из мира проклятых в земли блаженных, — туманно улыбнулся Друстан.

— Как красиво ты сказал! — удивленно глянула на него принцесса. — И как точно!

— По сторонам глядите лучше, а то разболтались тут! — немедленно, как сила быстрого реагирования при виде вспыхивающей на пульте красной лампочки, вступил в действие и оборвал зарождающийся разговор друид.

Но с королевской дочкой так просто было не справиться даже ему.

— Ты никогда не был таким занудой, мастер Огрин, — исподволь метнув на знахаря ободряющий взгляд, укоризненно проговорила она. — И ты всегда меня учил, что превыше красоты природы нет на Белом Свете чудес. Посмотри, вон там, недалеко от нас, на волнах колышется что-то круглое, зеленоватое… похоже на листья кувшинок… или какие-нибудь водяные грибы… и вон там… и там…

— И спинки рыбок сверкают как прохладное серебро речного бога… — рассеянно договорил неоконченную фразу принцессы Друстан.

— Рыба — и есть рыба! — сердито прорычал на лекаря друид. — Если бы она была сделана из серебра, она бы утонула! Не забивая мозги моей воспитаннице!

Друстан опустил глаза и втянул голову в плечи.

— Мастер Огрин!!! — возмущенно ахнула Эссельте. — Почему вы…

— В таком положении только про красоту и думать, девочка, — несколько сконфуженно пробормотал старик и недовольно скрестил руки на груди.

— А о чем же мне в таком положении еще думать, мастер Огрин? — растерянно устремила на него беспомощный взор гвентянка.

— Как мы на ту сторону перебираться будем, вот лучше о чем подумай, стрекоза легкомысленная, — сурово изрек старик и, подобно иллюстрации собственному совету, приставил к глазам руку козырьком, вытянул шею и принялся сердито рассматривать противоположный берег.

Узкая полоска каменистого пляжа протянулась вдоль желтого обрыва насколько хватало глаз, до самого поворота широкой — в сотню с лишним метров — реки. По ней и рассредоточились первыми достигшие уреза верховые и спешившиеся сиххё в ожидании прибытия хвоста колонны.

Сионаш, Боанн и еще несколько женщин под недоуменными взглядами людей, приложили ладони ко рту рупорами и принялись исступленно орать нечто неразборчивое, обращаясь к воде.

— Что это они задумали? Водяного вызывают? — подозрительно нахмурился друид.

— Какое-нибудь удивительное животное, которое перевезет нас на ту сторону? — с возбужденно-радостным замиранием сердца предположила принцесса, с дрожью предвкушения чувствуя в романтической душе своей просыпающийся чудный голод до созданий иномирных, дивных, незнакомых.

— Паром, — повернулся к принцессе и с видимым облегчением проговорил знахарь.

Старый добрый паром куда понятнее и надежнее всех водяных и чуд речных вместе взятых.

— Паром?.. — еще более подозрительно покосился на него Огрин, словно ожидал, что вот-вот волосы лекаря перекрасятся в металлический цвет, и глаза отсверкнут серебром. — Ты со своими сиххами пообщался, так тоже сиххё стал, скажи-ка, Эссельте?

— Вон, на том берегу, сами поглядите, — хмуро кивнул Друстан, не принимая вызова.

— Где? — неохотно, словно не желая признавать беспочвенность своего нелепого вывода, склонил голову набок и прищурился старик.

— Вон там! — с изумлением ткнула пальчиком гвентянка. — Друстан прав! Но паром — это ведь такой большой плот на веревочке?..

— А вон и веревочка, — с усмешкой прозвучал над ухом голос Аеда. — Выше по течению укреплен якорь. Веревка на поплавках протянута от него. Паром и его команда — чтоб гайны этих глухих лентяев утащили — сейчас на том берегу.

С удивлением люди увидели, как то, что они приняли поначалу за огромный куст, зашевелилось, поползло к воде, и при ближайшем рассмотрении оказалось небольшим сталкиваемым в воду плотом, утыканным зелеными ветками с широкими и ребристыми, как вамаяссьские зонтики, листьями — то ли для маскировки, то ли от дождя.

— Веревка должна быть протянута поперек реки! — будто обвиняя старика в мошенничестве, сердито уставился на него Огрин. — Иначе как он поплывет?.. Да он еще у вас и косо привязан!

— Не беспокойся, человек Огрин, — сухо усмехнулся Аед. — Поплывет. А если хотите быть полезными — выпрягайте единорогов.

Паромщики — четверо мускулистых сиххё в кожаных штанах до колена и кожаных же безрукавках — изо всех сил налегали на весла, помогая течению нести с берега на берег массивное с виду квадратное сооружение, и менее чем через двадцать минут плот с хрустом ткнулся в мокрую гальку.

— Привет, рудокопы! — улыбаясь от уха до уха, прокричал паромщик с разноцветным плетеным ремешком поперек лба. — Куда это вы все собрались? В деревне-то хоть кто остался?

— Остались, — выговорила Сионаш таким голосом, что вся веселость как пух под ветром слетела с лиц матросов.

— Что случилось, Си…

— Аед? И ты здесь?

— И Боанн?

— И Ниам?..

— Да что случилось, гайны вас задери?!

— Вот и задрали, — угрюмо проговорил старейшина и, не углубляясь в разъяснения, дал знак загружать на паром первый воз.

— Нет больше Рудной, — сквозь слезы проговорила Боанн. — И Полевого нет.

— Гайново седалище… — побледнели паромщики. — И это когда король забрал всех воинов!..

— Тут не появлялись? — спохватившись, настороженно спросил старейшина.

— Нет. Ни одного ушастого уже, наверное, месяца два как не видели, — нервно переглянулись гребцы.

— Они следили за нами, чтоб мне провалиться! — яростно плюнул Корк и ухватился за задок готового к погрузке воза. — Ну, налегай, чего стоим!..

Мужчины, включая Друстана, навалились изо всех сил на страдальчески скрипящую сбитыми из досок колесами телегу и с трудом закатили ее по выброшенным матросами сходням на неровную желтовато-зеленую поверхность плота.

Корк завел на настил единорога, привязал вожжи к ограждению, и сам встал рядом, успокаивающе поглаживая и похлопывая по белой шее боязливо подрагивающее животное.

— Не потонет? — обеспокоенно заглянул в бесстрастные лица спящих раненых лекарь под ошарашенными взорами паромщиков: если б на его месте оказался гайн, вряд ли изумление их было большим.

— Не такие еще тяжести перевозили, — отозвался Ниам, деловито подкладывая под колеса упоры и не обращая внимания на пантомиму соплеменников.

Друстан же был слишком озабочен предстоящим преодолением водной преграды своими подопечными, и лишь с сомнением покачал головой: выступающих из-под воза краев плота еле-еле хватало, чтобы пристроились гребцы. Волна посильнее…

— Эй, женщины, детей сюда давайте! — торопливо махнул рукой Аед. — Под телегу пусть залезут!

Притихшая ребятня воробьиной стайкой слетелась к парому, и Сионаш отобрала из них шестерых поменьше, чтобы могли уместиться в тесном, пахнущем деревянным настилом, дегтем и лекарствами Друстана пространстве.

Прижимая к груди нехитрые пожитки, малыши юркнули на четвереньках под телегу и затаились там — то ли воины в засаде, то ли мышата в норке.

Рудненцы убрали пандус и оттолкнули тяжелогруженый плот от берега. Гребцы налегли на весла.

— Минут через сорок вернутся, — беспокойно оглядывая край возвышающегося над ними и рекой обрыва, проговорил Аед. — Успеть бы…

Когда над кромкой берега, делящей мир рудненцев на две части, показался первый патруль, паром возвращался на этот берег, сделав второй рейс.

Восемнадцать сиххё и три человека, без аппетита подъедающие и без того скромные припасы и подскакивающие от малейшего колебания травы на неровном краю высоко над их головами — как один вздрогнули и замерли.

Почти не сбавляя скорости, два всадника рысью слетели к воде, и старший — парень лет семнадцати — доложил, комкая поводья и то и дело тревожно стреляя глазами в сторону спуска:

— Гайны в получасе хода от нас — несутся по нашим следам, как будто за ними шестиногие семируки гонятся… Следить смысла больше нет, и мы вернулись, чтобы помочь с переправой.

Взволнованный гомон сиххё смолк. Воцарилась мертвая тишина.

— Угу… Переправа, люди ее побери… — с бессильной злостью пробормотал Аед, и яростно тиснул свою бороду. — Тащится, как дохлая выдрокобра…

Матросы наваливались на весла из последних сил, но даже самые отчаянные старания четверых, пусть даже очень сильных и сноровистых сиххё не могли хоть сколько-нибудь значительно ускорить неспешное скольжение тяжелого плота по волнам.

— Надо бросать возы и переправлять люд… сиххё, мастер Аед, — почтительно склонил перед старейшиной голову Друстан. — Думаю, если потеснятся, то поместятся почти все женщины, оставшиеся дети и последний раненый. Успеем как раз вовремя.

— Припасы придется бросить… — недовольно скривил губы старик. — Но что делать…

— Женщины и дети поместятся? А остальные сиххё? — недружелюбно воззрился на человека юный воин. — И рогатые?

— Остальные могут взять в повод единорогов и переплыть реку с ними, — уважительно склонив голову, предложил лекарь. — Гайны умеют плавать?

— Гайны плавать не умеют, — снисходительно, как слабоумному, объяснил первый патрульный — Мевенн. — А единороги в воду здесь не пойдут. И сиххё тоже.

— Почему? — удивился знахарь.

Второй патрульный коротко мотнул головой в сторону воды.

— Выдрокобры.

— Кто?.. Что?..

— Видишь блины, покачивающиеся на воде, как листья болотных гладиолусов? — Аед указал тонким сухим пальцем на замеченный ранее людьми круглые, чуть притопленные предметы — десятка полтора, если быть точным. — Это их капюшоны. Они позволяют этим тварям оставаться на месте и следить за всем, что делается под водой и на воде. Но стоит добыче только показаться…

Друстан нервно сглотнул.

Капюшоны были размером с колесо телеги.

— Их… не так много.

— Стоит этим заметить добычу — остальные примчатся как гиперпотам к водопою.

— Они… ядовитые?

— Не смертельно…

— Хорошо.

— …Но достаточно, чтобы обездвиженный сиххё или единорог утонули.

— Хм… любопытно… — внимательный доселе взгляд Друстана медленно расфокусировался и приобрел нездешний, потусторонний характер, словно всматривался он в глубины мирозданья, и серьезно подумывал, а не остаться ли там надолго, или, лучше, навсегда.

Тем временем, паром достиг, наконец, берега, и выбивающиеся из сил, тяжело дышащие матросы в почти полном изнеможении бросили весла.

— Телеги оставляем!!! Дети, женщины — на плот! — повелительно выкрикнул старейшина. — Быстрее!

Словно ополоумев, сиххё рванулись на паром, не дослушав старика.

Спотыкаясь, падая на камни и в реку, оставшиеся с плачем и причитаниями ломились вперед, цепляясь за поручни, чтобы не быть сброшенными в воду напирающими сзади товарищами по несчастью, наваливаясь на гребцов, наталкиваясь и наступая друг на друга, но всё равно и невооруженным глазом было видно, что на маленький старый плот всем беженцам не войти никак.

— Не стойте, присядьте на корточки, или на колени встаньте — вас же качкой стряхнет!.. — надрывались матросы, но набившиеся плотно, как семечки в подсолнухе, сиххё не были в состоянии не то, что присесть — повернуться или вздохнуть.

— Ну, держитесь тогда крепче, хоть друг за друга! — безысходно выкрикнул старший паромщик, отчаянно сплюнул в воду и дал команду гребцам браться за весла.

— Мастер Огрин?.. — робко взглянула на старика принцесса, сделала нерешительные полшага к парому и тут же остановилась. — А как же мы?..

— Мы?.. — поспешно отвернулся друид, на физиономии которого был крупными буквами написан точно такой же вопрос. — Мы?..

— Мы еще успеем, ваше высочество, — мягко проговорил рядом с ней Друстан, успокаивая, хоть и краска схлынула с его лица от одной только мысли, что случится, если переправа запоздает. — Следующий рейс будет совсем пустым, и мы спокойно погрузимся и уплывем.

— Но если?..

— Не волнуйтесь, принцесса. Всё обязательно будет хорошо. Я знаю. Я ведь знахарь, — яростно отшвырнув в сторону собственный страх, ободряюще — насколько смог — улыбнулся юный лекарь, и испуганно сжатые губы гвентянки сами собой дрогнули, а уголки их приподнялись в слабом подобии улыбки.

— Естественно, всё будет хорошо, болван! — вскинулся растревоженным медведем друид, и застигнутый врасплох Друстан болезненно вздрогнул и отпрянул.

— Он не болван! — вспыхнули возмущенным огнем глаза принцессы.

— Если стоит, как пень, и языком мелет, когда другие корячатся с этим треклятым паромом, чтоб его сиххё взяли, кто он, по-твоему? — сердито рыкнул старик, и лекарь, оставив на камнях свою ступку, до половины заполненную новым тестообразным снадобьем самого неаппетитного вида, кинулся помогать отталкивать низко просевший плот, захлестываемый по краям ленивыми волнами.

— На-ва-лись! — сердито махнул Аед своей причальной команде, и те, схватившись за сходни, уперлись краями досок в корму плота, навалились, налегли, напряглись, неистово буровя ногами гальку — и перегруженное речное судно, глухо скрежетнув днищем по камням, неспешно, будто устало и неохотно, стронулось с места и отвалило от берега.

— Возвращайтесь за нами! — тонким, срывающимся голосом выкрикнул второй патрульный, и Эссельте к своему изумлению увидела, что это была девушка.

Кроме нее, Сионаш, Боанн и самой Эссельте женщин с Аедом и воинами деревни больше не осталось. Принцесса, бессознательно облизывая сухим языком пересохшие губы, быстро пересчитала застывших под обрывом и словно подталкивающих взглядами неуклюже переваливающийся по волнам паром сиххё и людей: одиннадцать. Девятнадцать единорогов разбрелись по влажно похрустывающей под копытами гальке в меланхоличном ожидании решения своей судьбы хозяевами. Два огромных воза, рассыпав домашних птиц, похожих на павлинов с перепончатыми лапами, мешки с корнеплодами, кули мукой и зерном и кувшины с водой, одиноко приткнулись у самой стены.

Паром медленно — очень медленно — подбирался к середине реки.

Успеют?..

Не успеют?..

Над головами оставшихся забарабанили вдруг копыта и взметнулась облаком желтая пыль.

Одиннадцать голов будто по команде дернулись вверх, руки — к оружию, но это был всего лишь еще один патруль.

— Айвен! — радостно воскликнула Эссельте. — Ты жив!..

Мельком скользнув взглядом по принцессе, Иван соскочил с единорога и вместе с товарищами по оружию устремился к Аеду.

Мельком бросив мрачный взгляд на Ивана, Друстан потянулся к любимой, но испуганно отпрянул под огненным взором друида.

— Делом своим занимайся!

Униженный знахарь заалел подобно селекционному томату, уткнулся в свою ступку и принялся с такой яростью перетирать лекарственные ингредиенты, что еще немного — и пест переломился бы на несколько частей.

Разгоряченные бешеной скачкой единороги, оставшиеся без всадников, с жаром кинулись к воде.

Огрин и Эссельте, не сговариваясь, метнулись к ним, перехватили поводья и, едва не силой потащили за собой по берегу: для разгоряченной скачкой лошади холодная вода — гибель.

Для единорога — тоже, резонно подозревали они.

А тем временем патруль докладывал обстановку Аеду.

— Гайны будут здесь… минут через пятнадцать… Двадцать — самое позднее… — хрипя и кашляя от забившей легкие пыли, говорил Амергин. — Сомнений быть не может… они идут именно сюда…

— Третий патруль не видели? — старик обеспокоенно взглянул на пустынный край обрыва, подпирающий небо.

— Нет, не попадались… — слегка неуверенно пожал плечами Фиртай. — Надеюсь, им в головы не пришло никаких глупых мыслей.

— Задержать орду гайнов? — хмуро хмыкнул старейшина. — В чистом поле? Двум мальчишкам?.. Надеюсь, не пришло…

— Паром?.. — отыскал взглядом Амергин словно застывший посреди реки плот.

— Идет туда, — подтвердила его худшие опасения Сионаш. — Нагружен так, что я удивляюсь, что он еще плывет по воде, а не тащится по дну… Гребцы устали. Хорошо, если вернется минут через сорок…

Сиххё и люди нервно переглянулись.

Озвученная беда, в отличие от беды, молча рыщущей за их спинами, сразу приобрела очертания, вес и смрадное дыхание смерти.

— Мы можем переплыть реку с единорогами… — неуверенно проговорил Иван, нарушив ломкую тишину.

— Выдрокобры, — не утруждая себя повторным объяснением особенностей местной фауны, кивнул в сторону реки Мевенн.

— Но это не проблема, — ко всеобщему изумлению выступил вперед хмурый и сосредоточенный Друстан. — Я надеюсь… по крайней мере…

— Тогда ныряй первым, человек, — презрительно фыркнул Мевенн.

— Я так и сделаю, — с готовностью согласился лекарь и протянул на всеобщее обозрение медную ступку с заполняющей ее почти до краев кашицеобразной черно-зеленой массой. — Это — универсальный антидот от ядов парализующего действия. Но чтобы он полностью усвоился, проник в кровь, нужно двадцать минут. Но лучше — двадцать пять.

Мевенн тупо уставился в посудину.

— Это уни… какой анти… что?

— Общее противоядие, — просто пояснил знахарь. — Если паром не успеет вернуться, и нам придется плыть, оно может помочь.

— А может и не помочь? — усмехнулась Боанн.

Друстан опустил глаза и пожал плечами.

— Если бы у меня было больше времени, компонентов, и хотя бы одна такая тварь для эксперимента…

— А еще лучше большая лодка и никаких выдрокобр… — демонстративно расплылся в мечтательной улыбке Амергин.

Смущенный лекарь встретился с ним глазами, почувствовал тепло, и слабо улыбнулся в ответ.

— Эх, люди… Хитрое племя… Вечно какую-нибудь заразу да придумают… Ну, давай сюда свою анти… отраву! — плутовски ухмыляясь, лихо протянул руку Фиртай. — От нее, от гайновой дубины или от выдрокобры помирать — какая разница! Сколько надо съесть?

— Вот мерная ложечка, — знахарь торопливо выудил из кармана маленький бронзовый черпачок с ручкой, замысловато изогнутой в виде танцующей змеи. — Людям… и сиххё, я полагаю… у нас одинаковая масса тела… по одной. Единорогам — три.

— А они будут это есть? — обеспокоенно взглянула на их верных скакунов девушка-патрульная.

— Жить захотят — съедят, Морригу, — усмехнулась Сионаш, первой взяла ложку и храбро зачерпнула из ступки. — За твое здоровье, человек Друстан. Время пошло.

Тем временем Иванушка погрузился в вычисления.

— Если паром вернется через сорок минут… а противоядие подействует через двадцать… двадцать пять… а гайны будут через пятнадцать… — усердно загибал пальцы он.

— …То продержаться до начала действия противоядия нам надо всего пять-десять минут, милый! — радостно закончила за него принцесса.

Сиххё внимательно посмотрели на нее, потом на прямой, как стрела, проход между стенами, потом на свои луки и колчаны…

— Телеги!!! — осенило царевича: зимние уроки Граненыча по военному делу не прошли даром. — Мы перегородим дорогу, и сможем остановить их ненадолго!

— Мы свалим их вверху, у самого начала спуска! — азартно подхватил идею Мевенн.

— Нет, посредине, — торопливо поправил его лукоморец, и тут же пояснил: — У начала они смогут собраться вокруг них и быстро разбить. А посредине будут вынуждены подходить по двое-трое.

— А остальные просто свалятся нам на головы, — хмуро заметил Фиртай.

— Значит, баррикаду придется установить почти у самого съезда на берег. Это лишит нас гипотетического второго эшелона обороны, — неохотно внес коррективы в свой план Иван, но после секундного раздумья повеселел: — Но тогда вести огонь по врагу смогут все, у кого есть луки!

— И стрелы… — кисло добавил Мевенн.

— И камни, — мстительно произнесла Боанн.

— А если они спрыгнут сразу на берег? — опасливо задрал голову друид на нависающий над ними земляной карниз обрыва.

— Тут метров десять будет… — покачал головой Аед. — Если захотят переломать себе ноги и шеи — пусть скачут. Милости просим.

— По-моему, неплохо придумано, — почесал грязными пальцами небритую щеку Фиртай.

— А, по-моему, хорошо, — хмыкнул Аед, и нетерпеливо и повелительно махнул рукой. — За работу, сиххё, за работу! Время не ждет, и гайны тоже!

И все неубежавшие беженцы, засучив рукава, кинулись курочить и ворочать телеги под воодушевленным, хоть и немного суматошным руководством взволнованно-возбужденного царевича.

Принцесса, умильно сложив на груди сжимающие камень руки, обожающим взором пожирала озабоченно не замечающего ее страсти и восторга Иванушку.

Мрачнее Друстана было только низкое тусклое небо Сумрачного мира.

Улучив момент, когда Амергин остановился утереть пот со лба, лекарь в отчаянии подскочил к нему, нервно ломая пальцы за спиной, и хрипловатым шепотком попросил дать ему лук.

— А ты умеешь стрелять? — удивленно поинтересовался патрульный.

— Да!.. Нет… Не знаю. Не пробовал…

При первом же простом вопросе по существу всю решительность и воинственный настрой знахаря как ветром снесло, и он прикусил губу и пристыжено опустил голову, понимая уже без наводящих вопросов всю нелепость своей скоропостижной попытки милитаризации.

— Сейчас не время пробовать, человек Друстан, — проницательный сиххё понял это тоже, походя отмахнулся от покрасневшего как заря юноши и устремился к артели, переворачивающей воз с кряхтением и невнятными подбадривающими выкриками.

— Бросай камни как женщины! Тут особого умения не надо!.. — несколько запоздало, а потому во всеуслышание, кинул он через плечо то, что считал добрым, хоть и не слишком тактичным советом.

При словах «как женщины» Эссельте оторвалась от сбора снарядов и заинтересованно взглянула на того, кому сие сравнение было адресовано.

Друстан сник окончательно.

— Как женщины… — уязвлено пробормотал он себе под нос, бессильно стискивая кулаки так, что ногти впивались в ладони, оставляя в белой коже ладоней тщательно вымытых в реке рук багровые полумесяцы. — Как женщины…

Объединенные усилия четырнадцати людей и сиххё, десять минут судорожного, отчаянного труда, озарений, разочарований и снова просветлений — и баррикада была готова.

Одна телега — тяжелая и неуклюжая, предназначенная для перевозки руды — была перевернута на бок наискось и под острым к спуску углом, и закреплена разрубленными пополам оглоблями, воткнутыми в ямы, аккуратно выковырянные в камне Ивановым мечом.

Метрах в пяти от нее, почти вровень со стенами обрыва и таким же способом, но строго перпендикулярно, обороняющиеся установили телегу вторую.

Между ними, в заботливо подготовленные лукоморцем ямки были плотно вставлены поперек и в шахматном порядке массивные, сбитые из досок восемь колес, и разбросаны самые большие камни, которые только могли быть найдены на пляже, чтобы нападающим приходилось смотреть не только на свою цель, но главным образом, под ноги.

Князь Грановитый был бы доволен.

Гарнизон защитников пляжа в последние минуты перед боем был увеличен двумя патрульными из затерявшегося разъезда. Мгновенно оценив ситуацию, они спешились, свистом отослали единорогов назад, в степь, а сами, поминая витиевато и подробно, как было в обычаях сиххё, и людей, и ушастых, и их родственников — ближних и дальних, кряхтя и пыхтя, принялись перебираться через линию обороны Ивана.

И успели как раз вовремя.

Потому что буквально вслед за ними, с торжествующим гоготом и визгом в узкий тоннель влетели дружной толпой, размахивая дубинами и сверкая горящими жаждой боя и мщения за утренний позор очами (Хотя, принимая во внимание их размер, правильнее было бы назвать их очочками) первые гайны.

На третьем метре спуска выяснившие, что в прорубленном сиххё коридоре можно было заниматься одновременно исключительно одним делом: или лететь толпой, или размахивать дубинами.

Методом проб и ошибок выбор был сделан в пользу первого варианта, раненные и контуженные за ноги оттащены наверх и, откашлявшись и убедившись, что голоса их звучат надлежаще хрипло и пугающе, атакующие предприняли вторую попытку.

В колонну по трое, голося за себя и за тех, кто в шеренгу не поместился, держа дубины выставленными перед собой, гайны самоуверенной рысью споро домчались до первой телеги и попытались ее свалить.

И благополучно попали под снайперский обстрел со второго рубежа обороны.

Штурм первой телеги продолжался три минуты, в четыре волны, и закончился ее полным и безоговорочным падением.

Ни одна армия Белого Света, захватив самый укрепленный в мире замок после самой продолжительной осады так не радовалась.

Побросав дубины, ушастые принялись скакать, обниматься, хлопать друг друга по плечам (В процессе чего выяснилось, что дубины побросали всё-таки не все) и восторженно горланить какой-то бравурный марш.

Впрочем, свирепый рев командиров быстро привел их в чувство и, отчаянно подворачивая ноги на заботливо расшвырянных женщинами камнях и спотыкаясь о вкопанные колеса, орда устремилась на взятие новой высоты.

И тут в действие пришла вся огневая мощь осажденного отряда: стрелы, камни, кокосовая репа (Те самые корнеплоды из брошенных мешков: из себя они представляли сиреневого цвета овощи размером с кокосовый орех, закованные в твердую, как камень, корку, охраняющую упругую сладковатую сердцевину) и просто песок, ускоряемые поднявшимся со стороны леса ветерком, полетели в ковыляющих и налетающих друг на друга гайнов сплошным дождем. Черный меч Ивана работал без устали, не давая изрыгающим проклятья монстрам приблизиться менее чем на расстояние вытянутой руки.

За спинами защитников последней телеги стояла Сионаш с костяными песочными часами Друстана и громко и четко отсчитывала — то ли оставшееся до начала действия противоядия время, то ли опускавшиеся на сбившихся в беспомощную кучу нападающих метательные снаряды:

— …сто восемьдесят девять, сто восемьдесят восемь, сто восемьдесят семь, сто восемьдесят шесть…

Сам Друстан под неодобрительными взглядами суровой старухи, вместо того, чтобы метать камни или держать колчаны, если ему уж действительно так хотелось приобщиться к военным действиям, притулился под обрывом метрах в двух от сражения и усердно что-то растирал и смешивал в своих сосудах и ступках, вываливая понемногу готовое зелье в большой глиняный котел. Время от времени он бормотал что-то невнятное себе под нос, плавно поводя гибкими тонкими пальцами над загадочным составом.

Рядом с ним лежал распоротый мешок с мукой, из которого странный человек то и дело зачерпывал пригоршнями и быстро всыпал в свою странную смесь.

Что это могло быть — новое противоядие, лекарство, средство от насекомых — Сионаш не могла и предположить, но твердо знала лишь одно: более неудачного времени и места для его составления человек выбрать не мог, даже если бы специально постарался.

Оставшиеся три минуты до срока, назначенного лекарем, пробежали как три года: каждую поименованную секунду обороняющиеся были готовы к тому, что не от искусства или сноровки, но под простым напором гайнов вторая телега падет, повалится, придавливая своих защитников, и проход на пляж, к женщинам и старикам, будет открыт.

— …сорок один, сорок, тридцать девять, тридцать восемь, тридцать семь…

— Готовимся к отступлению!!! — не без труда перекрывая рев и шум сражения, проорал, чтоб было мочи, Аед.

Бойцы услышали, но не подали знака — лишь спины их напряглись в предчувствии новой проблемы.

Как убрать плотину так, чтобы река, прежде чем затопить все в низине, постояла с минуту, а лучше две-три, на месте, не придумал еще никто.

Включая военного гения Сумрачного мира Ивана Лукоморского.

Знахарь при звуке голоса старейшины вздрогнул, стиснул зубы, торопливо и небрежно швырнул три пригоршни муки в котел, и принялся исступленно перемешивать его содержимое трясущимися руками, покрывая белой мучной пылью себя и все вокруг в радиусе двух метров.

— Женщины — на рогатых!!! — не хуже мужа проревела Сионаш, и яростные воительницы, метнув в последний раз в наступающих гайнов по камню, задрав юбки, рванули к единорогам.

Взволнованные близостью сражения и запахом врага, испуганные животные нервно и резко кружились на месте, предчувствуя близкую развязку, и не одобряя ни одного из возможных вариантов: ни кавалерийский наскок на гайнов, ни переправа через реку, полную выдрокобр, бедных скакунов не прельщали. Свободные пока единороги истерично вставали на дыбы и неистово рвались с повода, стремясь оказаться чем дальше от грядущего ужаса, тем лучше. Одна за другой, женщины, держащие поводья наготове, проигрывали сражение со зверями, и рогатые, вращая неистово зелеными глазами и испуганно раздувая ноздри, уносились по пляжу опрометью прочь.

— Мужчины!!!.. — ярясь, еще громче выкрикнула старуха.

Воины снова услышали, но не двинулись с места.

— Мужчины!!! — проорала Сионаш под ухо Аеду, исступленно натягивая поводья своего единорога. — Отступаем!!! Уходим!!!

— Как…мы…уйдем… — сквозь стиснутые зубы прорычал старик, выпуская стрелу за стрелой подобно автомату в кучу черных, кипящих злобой и размахивающих жуткими дубинами тел. — Они…сомнут… телегу…и нас!..

— Аед, Амергин, Фиртай, уходите, уходите все, я их задержу!.. — отчаянно орудуя мечом, выкрикнул Иван. — Я прикрою!..

— Айвен!!!..

— Нет!..

— Не выйдет!..

— Мы не…

— Уходите!!! Уходите все!!!

Новый голос перекрыл гвалт и гром сражения, и воины на краткий миг невольно оглянулись.

Приподнявшись в стременах, за их спинами стоял Друстан. В занесенной над головой руке он держал корявый глиняный котел. В другой, отведенной для броска, горел, стреляя искрами, трут, скрученный из пучков сухой травы.

— Бегите!!!

— Уходи с женщинами! — раздраженно рявкнул Амергин. — Ты нужен раненым!

— Друстан, беги!!! — прозвенел за его спиной крик Эссельте, и это словно подтолкнуло лекаря к действию.

— Аед, разбей стрелой котел!!! — выкрикнул он, и в следующую секунду глиняная посудина, кувыркаясь и теряя крышку, взлетела над головами гайнов.

Меткая стрела Аеда звонко встретилась с ним в воздухе, и на головы ушастым дождем посыпались черепки вперемешку с летучим кремовым порошком.

И тут же, почти мгновенно, в воздух взвился трут.

Что было дальше, участники тех событий описать точно так и не смогли.

В узком проходе каменного коридора из ниоткуда и ничего возникло внезапно огромное облако ревущего огня. В ту же секунду не дезертировавшие еще единороги развернулись и ринулись в воду. Защитники баррикады, сбивая пламя с одежды и волос — за ними.

Опомнились сиххё и люди только на середине реки.

Верховые, дрожа от холода и пережитого страха и понукая своих шокированных до беспрекословного послушания единорогов, добрались до противоположного берега самостоятельно.

Тех, кто очертя голову бросился форсировать Широкую вплавь, даже не задумываясь о том, умеют ли они плавать вообще (В подавляющем большинстве случаев блиц-опрос на эту тему принес бы результаты, близкие к ранее полученным Друстановым: «Да! Нет. Не знаю, не пробовал.»), подобрал спешащий на выручку паром.

Клубы пламени, вызванные к жизни искусством лекаря и алхимика, сделав свое дело, быстро пропали, но оставшиеся гайны еще не скоро решились спуститься к воде и прокричать вслед удаляющимся врагам обещания близкой встречи.

Огонь влажно пощелкивал, ласково обтекая почти обугленные поленья в очаге посредине дома и унося бесцветный едкий дым в отверстие в потолке. Люди и сиххё, зажав между ладонями деревянные миски с горячим крупяным варевом с ароматом пряных трав и кореньев, медленно работали ложками, глядя отрешенными взорами в сердце костра.

Позади осталась сумасшедшая переправа через Широкую, полная неожиданных водоворотов, гибких, извивающихся тел с мелкими острыми зубками и кривыми когтями на широких лапах, и бьющих со дна ледяных родников.

Бесконечно долгой показалась дорога до Тенистого — почти километр под пронзительным ветром, в тяжелых мокрых одеждах и со свинцовым грузом не менее тяжких мыслей о будущем и настоящем.

Как фантасмагорический сон прошла панихида по погибшим в набегах сиххё: только теперь Иван понял, зачем Аед и Амергин брали в разоренных поселениях землю, воду и головни.

Печальный ритуал, равно как и кропотливую к нему подготовку, проводила сама королева Арнегунд — неожиданно молодая, лет двадцати трех от силы, с длинными, припорошенными золой в знак траура серебристыми волосами и прозрачными как у всего ее племени глазами цвета расплавленной платины, подведенными красным — символ слез.

Вообще-то, не без удивления отметил Иванушка, слез на церемонии было не много: погруженные в себя сиххё стояли со спокойными торжественными лицами, опустив глаза и сложив руки лодочкой перед собой, чтобы души их павших друзей и близких по незримым волнам загробного мира с попутным течением Вечности с легкостью доплыли до Светлых Земель.

До Аэриу.

Ибо сиххё, рожденные как и бесчисленные теперь поколения их предков в Сумрачном мире, твердо знали, куда они обязательно попадут хотя бы после смерти.

Люди, по невысказанному пожеланию хозяев и неозвученному решению гостей в процессии участие приняли тоже, и теперь, когда весь замысловатый и полный многозначительных поворотов и нюансов ритуал закончился, в доме Арнегунд — в королевском дворце, если сторонний наблюдатель решился бы быть дотошным в ущерб фактам — все четверо с такой же возвышенной скорбью, что пронизывала весь вечер, делили с сиххё и тризну.

Когда огонь почти угас, и похлебка была доедена до самого дна, кроме одной ложки — мертвым — тихо вошедшая девочка во всем зеленом принесла лепешки на расписном глиняном подносе, собрала посуду, и так же незаметно вышла.

Арнегунд поднялась, взяла с украшенного чеканкой медного блюда на полу черпак и принялась так же безмолвно разливать всем присутствующим у очага в ее доме крепкий сладковатый, с горчинкой напиток из трав и коры.

Сквозь дымовое отверстие в черепице были видны крошечные осколки седого неба, обнажаемого на миг порывами ветра, и тут же снова скрываемого плотной листвой исполинских деревьев, и тусклый мутный свет вечера.

— Ночь наступает, — проговорила Арнегунд, и люди поняли, что траурное молчание теперь можно нарушить и им.

— Но… мне показалось… что мастер Аед говорил, что солнце над Сумрачным миром никогда не закатывается, ваше величество? — нерешительно проговорила Эссельте и, спохватившись, торопливо попыталась встать и сделать книксен.

Королева потешно замахала одной рукой — вторая занята горячей, наполненной до краев глиняной кружкой.

— Не вставай, Эссельте! Сиди! Я не знаю, какие у вас, людей, обычаи, но среди сиххё короли имеют всего две привилегии. Отвечать за всех, и идти в бой и умереть первыми…

Красивое лицо Арнегунд застыло, неуловимо приняло отсутствующее и чуть потерянное выражение, глаза затуманились, будто пытались пробить толщи времени и расстояний…

Похоже, печаль иного рода, нежели траур по погибшим соплеменникам тревожила ее душу.

— Ночью у нас становится всего лишь немногим пасмурнее, вот и всё. Сейчас темнее, чем обычно, потому что дождь собирается, — деликатно ответил за женщину старейшина Тенистого Дагда. — А солнца здесь не видели ни мы, ни старики. Наверняка оно есть… где-то… ведь травы растут, и цветы распускаются, и деревья тянутся ввысь…

— …А зачем бы всё это им, если бы они не знали, или не надеялись всем сердцем корней, всеми прожилками листьев, всеми трепетными своими лепестками, что где-то там, за тучами, обязательно есть солнце? — тихо договорил неоконченную фразу старика Друстан.

Королева улыбнулась сквозь слезы, Эссельте восхищенно вытаращила глаза, Иванушка восторженно ахнул, сиххё одобрительно закивали, и лишь старый Огрин, не рискуя выказать свое отношение к опальному знахарю при всех, молча поморщился, словно чай в его кружке превратился в касторку.

— Оказывается, ты не только целитель, но еще и поэт, — по-птичьи склонив набок голову, мелодично играя словами, проговорила хозяйка.

Друстан стушевался.

— Я… всего лишь любитель… рифмую звуки с чувствами, и получаю ветер…

— Я очень люблю стихи… — мечтательно прошептала принцесса и повернула заалевшее от горячей еды и близости пламени личико к Иванушке. — А ты, милый?

— Я?.. — заглянул внутрь своей книжной насквозь души лукоморец, не обнаружил, несмотря на усилия, ничего нового, и честно ответил: — Я бы предпочел хороший длинный роман про приключения и путешествия, моя радость. Или про животных дальних стран…

— С одним из них ты сегодня уже познакомился, — криво усмехнулся Аед и кивнул на перевязанную руку царевича, где выдрокобра на переправе оставила свои отметины. — Как мечтал.

— Если бы не Друстан, мы бы все остались там! — горячо воскликнул Иван и в порыве благодарности хлопнул лекаря по плечу. — Спасибо большое, вы настоящий знахарь!

Тот подскочил и ойкнул: выдрокобр в Широкой хватило на всех.

— Вы любите стихи? — вернулась из заоблачных миров и снова грустно улыбнулась Арнегунд. — Хотите послушать стихи сиххё?

И, не дожидаясь ответа, быстрым ловким движением поднялась с циновки и принесла лежавший на маленьком столике окна инструмент, на неискушенный взгляд Иванушки похожий одновременно и на лиру, и на арфу.

Заняв место у огня, королева поставила инструмент — айволу — на колени, и, прикрыв глаза, тихо заговорила нараспев, нежно касаясь пальцами тонких витых струн:

Почти забыты солнечные блики Почти забыт чарующий закат Наш отчий дом — каким он был великим, Там, наверху, столетия назад. Хоть и «величие» — пустое слово Для мест, что лучше сказок и чудес Мы век за веком вспоминаем снова О них под гнётом сумрачных небес. Во мраке мы трудом свой дом создали. Но мы не сможем позабыть о том, Как дивны были сказочные дали, Где каждый лес уютнее, чем дом. Названий наших не найдёшь на картах, Хоть были они звучны и легки. Все думают, что мы ниспали в тартар Как древние и злобные божки. Но мы вернёмся! Пусть расставшись с телом — Мы склеп покинем сумеречный свой! Ведь то, что называют там «наделом» Мы называем «Светлою Землёй»…

— По-моему, это очень хорошие стихи, — первым заговорил Иван, когда прощальный аккорд унесся ввысь вместе с прозрачным дымком.

— Это чудо… сказка… — сквозь застившие глаза слезы прошептала принцесса. — И так грустно… прямо сердце щемит… и мурашки по коже…

— Если бы не война… — покачал головой Аед, — может, наши народы сумели бы договориться как-нибудь… по-другому.

— Но это вы нанесли первый удар! — насупился Огрин — дипломат до кости мозга. — Помните, в Закатной бухте, из засады?..

— Нет, вы — тем, что пришли на наши земли! — вспыхнул как хитрый порошок Друстана и обиженно вскинулся Дагда.

— Мы не знали, что они ваши! — горячо воскликнула принцесса, задетая за живое. — Вы не показывались, пока не стало слишком поздно!

— Мы не показывались, потому что не считали нужным, потому что это наши земли! — нахмурился Амергин, старые обиды скопом нарисованы на его худощавом лице. — Хотим — показываемся. Хотим — нет.

Цепная реакция пошла.

— Вы не показывались, потому что презирали нас и считали существами ниже себя! — с порцией горькой правды ввязался в перепалку Друстан.

— Мы не показывались, потому что… — приподнялся Аед.

— Стойте, стойте, стойте!!! — решительно вскочил Иван и вскинул ладони, немного опередив помрачневшую и встревоженную зарождающейся ссорой королеву. — То, о чем вы говорите, было давно, сотни лет назад, когда никого из вас на Белом Свете еще не было! И это значит, что ни сиххё, ни люди, здесь присутствующие, не могут отвечать за дела своих предков!

— Но это правда!..

— Это было!..

— Голос крови… — пасмурно пробормотал Дагда.

— Перебивается голосом разума, — строго договорил Иванушка, и все смущенно умолкли, то ли обдумывая, то ли просто сожалея о высказанном в запале.

— А дел мы сами еще наворотим, не хуже прародителей, — первым поднял глаза и усмехнулся Амергин.

— Человек Иван прав, — тихо присоединила свой голос к мнению гостя Арнегунд. — Что было — то было… И вы, и мы наделали немало ошибок и глупостей…

— Это они… — забурчал Огрин.

— Нет, это вы… — процедил Дагда.

— Нет, мы… — подскочила Эссельте.

— Но существует же способ всё изменить, и вернуть сиххё в Гвент!.. — снова не дав поднявшей было голову розни еще и разинуть ядовитую пасть, решительно заявил лукоморец, и слова его на сей раз упали на более благодатную почву.

— И нас заодно, — еле слышно пробормотал друид.

— …и в Улад, и в Эйтн тоже!.. — с апломбом продолжал Иванушка.

— А вот это правильно. И побольше. Можно вообще всех, — так же дипломатично — хотя на тот раз так, чтобы никто не слышал — одобрил друид. — Особенно в Улад.

— …Если вы попали сюда, значит, по законам магии, должен быть и путь обратно! — оптимистично закончил царевич, и в ожидании поддержки с энтузиазмом окинул всех светлым взором победителя.

Губы королевы дрогнули еле заметно — натянутые как нервы струны вздрогнули вместе с ней — и она отвела глаза.

— Не знаю. Наши ведуны говорили, что для этого нужно очень многое… чего мы никогда не сможем заполучить.

— Что? — нетерпеливо подался вперед лукоморец. — Вы только скажите, мы обязательно поможем! Мы найдем это, достанем, добудем, вырвем из самого громадного логова гайнов, если понадобится! Если есть что-то, что от нас зависит…

Хозяйка смутилась — уже очевидно, пристыжено опустила голову, посмотрела искоса на Аеда, на старейшину Дагду, на Амергина, поджала губы, словно принимая какое-то трудное решение, и уклончиво кивнула.

— Наши ведуны говорили, что клятва, произнесенная на Поляне Совета, была самой страшной, какая только могла быть составлена сиххё и людьми. И то, что свершилось по ее исполнению, назад возвращено быть не может…

Ничуть не обескураженный, чувствуя за всем минорным вступлением одно мажорное «но», Иванушка порывисто сжал кулаки и вытянул шею, готовый, верный своему слову, искать, доставать, добывать и вырывать — и не обманулся.

— …если только кровный потомок того человека, который поклялся, не откроет нам дорогу назад по своей воле.

Лицо царевича разочарованно вытянулось, и он, жестоко обманутый в своих ожиданиях, медленно опустился на место.

Но мигом снова вскочил.

— Эссельте?..

Принцесса встретила было его вопрос изумленным взглядом, но тут же поняла, что он имеет в виду.

— Нет, милый, — с искренним сожалением покачала она головой. — В Гвенте род Морхольта прервался. Наш род — по линии супруги правнука его младшего сына… Он умер, не имея родичей мужского пола, оставив бездетную жену править страной. Королева Прителла взяла в мужья эрла Северного Гвента, и от них ведется теперь наш род, род Грайдлонов.

— А других особ королевской крови с нами нет, — то ли с издевкой, то ли с сожалением закончил ее речь архидруид и развел руками — кружка в одну сторону, желтоватая пресная лепешка — в другую.

Сиххё перенесли удар стойко, не поведя и бровью.

Наверное, после стольких веков непрерывной надежды, когда надежда действительно мелькнула на горизонте, уже нет сил ни радоваться, ни огорчаться, сочувствуя, подумал царевич.

А у нас?..

— А мы?.. — с замиранием сердца, словно прочитав его мысль, робко спросила гвентянка. — Мы, люди… сможем отсюда уйти?

— Ведь проникали же вы в наш… общий… мир? — оживился Друстан.

— Нам очень надо! Причем срочно! — умоляюще взглянул Иван на королеву.

Та перевела взгляд на Аеда. Аед — на Дагду, Дагда — на Амергина, тот снова на королеву, как на истину в последней инстанции…

Она неохотно качнула головой.

— Не знаем…

— Вряд ли…

— Я никогда не слышал о людях, которые попав сюда, вернулись бы в Аэриу…

— Боюсь, что нет…

Воспрянувший было духом Огрин снова поник бородой.

— Значит, королева Арнегунд, не только вы, но и мы, люди, застряли в этом отвратительном месте?

— Сумрачный мир вовсе не отвратителен! — выступил на защиту приемного дома, ставшего родным, старейшина Дагда. — Он дик, большей частью непригоден для проживания сиххё, опасен, непредсказуем, но отвратительным я бы его никогда не назвал!

— Он красив, — согласно кивнул Амергин.

— Как красив старый воин, покрытый шрамами, — поддержал его Аед.

— А ты, случайно, не поэт? — улыбнулась невольно хозяйка старику.

— Нет, — усмехнулся тот в ответ. — Я всего лишь хорошо слушаю старые баллады.

— Баллады?.. Я люблю баллады, — утирая рукавом намокшие глаза, прошептала Эссельте. — Как хотелось бы услышать какую-нибудь еще… Если бы кто-нибудь из нас мог играть и знал такие слова, мы бы спели вам что-нибудь свое, что поют люди, когда им грустно и страшно и хочется домой…

— На сегодня баллад хватит, девочка, — припечатав свирепым взглядом к месту Друстана, уже было потянувшегося просить хозяйку разрешения взять айволу, непререкаемо произнес друид. — Надо спать. Неизвестно, что будет завтра.

— Так и проспите последнюю в жизни ночь, — колко проговорил Амергин, от которого не укрылся демарш старика (Если Друстан всё никак не мог — или не смел — обидеться, его новый знакомый решил сделать это за него). — А я бы тоже не прочь послушать, какие звуки сейчас разносятся над Светлыми Землями, когда нет нас…

— Амергин, — предупреждающе нахмурила брови королева, и воин с видом «ну, что я могу поделать против такого», капитулировал.

— А что гайны? — встревоженно вернулся мыслями из древней истории чуждых держав ко дню сегодняшнему Иванушка.

— Не волнуйся, — успокаивающе кивнул Дагда. — Наши патрули следят за тем берегом неотрывно. Незамеченными они сюда не попадут.

— Будем ждать, пока попадут замеченными, — оптимистично пробормотал друид и, засунув в рот оставшуюся лепешку, с кряхтением стал подниматься с жесткого земляного пола.

Несмотря на дневную карусель событий и встреч, скачек и усталости, сражений и купаний, Иванушке упорно не спалось.

Сначала он был не одинок в своем полуночном бдении: с дальнего конца отведенного им гостевого домика, где расположились гвентяне, то и дело доносились приглушенные обрывки горячей ссоры:

— …сделай сейчас!..

— …потом, когда…

— …зачем ждать?..

— …какая теперь разница?..

— …вот поэтому я и говорю…

— …а я говорю…

— …расскажу ей!..

— …не посмеете!..

— …раньше надо было думать…

— …нет сердца…

— …нет мозгов…

Потом препирательства прекратились, спорщики уснули, отвернувшись носами к разным стенам, а Иванушка всё равно не мог, как ни силился.

Сначала он посчитал овец.

Потом овцы в Лукоморье и сопредельных державах, занимающихся этим видом промысла, закончились, и он принялся считать лошадей.

Когда закончились лошади — кур.

Куры не хотели быть сосчитанными, постоянно разбегались, перемешивались в пестрые бестолковые кучи, перелетали с забора на завалинки и обратно, кричали петухами, и царевичу это, в конце концов, надоело.

Бесплодно прокрутившись на матрасе, набитом свежими листьями и духовитыми травами в общей сложности часа три, лукоморец капитулировал перед превосходящими силами бессонницы и тревоги, поднялся, оделся, и тихо ступая, чтобы невзначай не потревожить беспокойно ворочавшегося и постанывавшего во сне Друстана и редко, но болезненно всхрапывающего Огрина, вышел наружу.

Если бы не фонарное дерево со странными светящимися оранжевыми плодами размером с огромный арбуз, возвышающееся посреди деревенской площади и подпирающее своими изогнутыми ветвями тяжелое мрачное небо, под густой сенью крупной округлой листвы было бы совсем темно.

«Как настоящей ночью,» — не успел подумать Иван, как откуда-то из-за соседнего домика к нему подошел высокий сиххё с настороженно-любопытным взглядом и нейтральной, но постоянно соскальзывающей в вопросительные, улыбкой.

В одной руке его был то ли крендель, то ли бублик.

«С маком и кокосовой стружкой», — отчего-то подумалось Иванушке.

В другой — фонарь, сделанный из такого же оранжевого плода, как на дереве, только поменьше.

«Размером с дыню», — подыскало дотошно подходящее сравнение подсознание царевича, и желудок его тоскливо вздохнул: непривычная пища сиххё по нраву ему, похоже, пришлась не слишком.

— Добрый вечер, — вежливо прошептал царевич товарищу по бессоннице, и тут же оглянулся на только что покинутый домик: не разбудил ли его уход остальных.

Но всё было спокойно.

— Хорошей тебе ночи, человек Иван, — уважительно склонил голову сиххё и сделал радушный жест свободной от фонаря рукой. — Хочешь прогуляться? Я могу проводить тебя, показать деревню…

Только теперь Иванушка заметил, что то, что он поначалу принял за бублик, был закрученный колесом рог.

У пояса его, в ножнах из прессованной кожи, висели меч и кинжал.

Ночной сторож!

— Нет, что вы, спасибо! Не отвлекайтесь из-за меня от своих дел, — виновато улыбнулся лукоморец. — Я не хотел никого беспокоить. Просто не спится… что-то… Думал, может, если вы не возражаете, посмотрю на ваше поселение, на лес, подышу свежим воздухом, может, и засну?..

— Да, конечно, — приветливо кивнул сиххё. — Иди. Заблудиться у тебя не получится — на расстоянии трехсот метров от деревни дозоры вокруг. Дальше не заходи — для зверья, гадов, птиц ночных — самое время сейчас.

— Я не боюсь! — выпятил грудь Иван.

— Зря, — неодобрительно заметил сторож.

Отдав стушевавшемуся Иванушке свой фонарь, он поднял к плечу правую руку открытой ладонью вперед в знак прощанья, и молча скрылся там, откуда пришел.

Прогулка Ивана по сонным — в отличие от него — улицам, состоящим из разнокалиберных округлых строений, обложенных ребристой древесной корой, с конусообразными черепичными крышами и круглыми, занавешенными ткаными, украшенными разноцветными деревянными бусинами шторками, окошками, кончилась довольно быстро: лесная деревня, похоже, изначально была гораздо меньше Рудной, и даже Полевой.

Впрочем, за стенами последнего дома под своды могучего векового леса во тьму убегала дорога — две неровные колеи — словно приглашая неприкаянного лукоморца не тушеваться и продолжить изыскания.

Пока Иванушка решал, стоит ли продолжить ознакомительный тур, из крайнего дома вышла Боанн и с радушной улыбкой вручила ему глиняный кувшин с чем-то холодным и едко пахнущим.

— Спасибо, — сказал царевич.

При этом из соседнего дома выглянула незнакомая старушка и протянула ему завернутую в широкий лист булочку.

— Большое спасибо, — смущенно проговорил Иванушка.

Тут дверь дома, расположенного в паре метров от старушкиного, заскрипела и начала приоткрываться.

Это и решило вопрос о планах на вечер.

Быстро поклонившись и проговорив торопливо: «Спокойной ночи, до свидания», сконфуженный лукоморец проворно повернулся, сунул булочку в карман, и резво зашагал в чащу, глухо побулькивающий при каждом шаге кувшин подмышкой.

Незнакомый лес вокруг него тихо пересвистывался и перекликался приглушенными мелодичными трелями, поскрипываниями, поухиваниями и пощелкиваниями. В высокой придорожной траве нежным зеленым светом заманивали то ли подруг, то ли ужин круглые, размером с лукоморский рублевик, насекомые. Со ствола на ствол и с ветки на ветку перепархивали сияющие голубым, фиолетовым, розовым и бордовым мотыльки, больше похожие на птиц, сверкающие разноцветным оперением павлиньи совы, и золотистые стрекозы, не похожие ни на кого.

На толстом пне в десяти-двенадцати шагах от дороги сидела такая же толстая зверюшка — ни мышонок, ни лягушка — и, надувая пригорловые мешки, топорщила переливающуюся красноватую шерсть на боках и ритмично поквакивала, постукивая в такт голым хвостом.

Как завороженный, Иванушка сошел с дороги, осторожно, чтобы не спугнуть ночное чудо, приблизился к пню, поставил кувшин на траву в стороне, и — сантиметр за сантиметром — стал бережно наклоняться, чтобы разглядеть забавное существо поближе.

— Я давно хотел с тобой поговорить, когда рядом никого не будет, — в посапывающей шумами ночного леса тишине за его согбенной спиной вдруг раздался голос.

Иван подпрыгнул.

Зверушка — тоже.

В следующую секунду ее и след простыл.

— Друстан?.. — разочарование Иванушки можно было черпать ковшиком. — Что ты так кричишь? Напугал…

— Извини, — с таким видом, будто извинение — последняя мысль на Белом Свете и в Сумрачном мире, которая могла бы прийти ему сейчас на ум, проговорил гвентянин, и ехидно добавил: — Не знал, что тебя так просто напугать.

— Да не меня, — недовольно поморщился более чем слегка уязвленный Иван. — Ее.

— Кого? — странно встревожился лекарь.

— Ну, ее… или его… оно на пне сидело…

— А-а, на пне… — с облегчением отмахнулся Друстан от странных слов соперника поневоле, скрестил руки на груди и опустил голову, словно приготовился бодаться. — Это неважно.

— Ты, кажется, хотел о чем-то поговорить? — вспомнил Иван и безмятежно глянул на знахаря. — Я тебя внимательно слушаю. Но сначала разреши еще раз поблагодарить за твое противоядие и взрывной порошок. Это было восхитительно!.. И то, и другое, и хочу сказать. Хотя в следующий раз я был бы тебе благодарен еще больше, если бы ты предупредил меня заранее. Кхм. Если ты понимаешь, что я имею в виду.

И Иванушка несколько сконфуженно потрогал печальный остаток опаленных вторично волос на почти голой голове.

Знахарь спешно опустил глаза и постарался скрыть выражение лица.

В условиях почти полной темноты и рассеянности собеседника ему это даже удалось.

— Не в обиду никому будь сказано, — оставил тем временем паленый ежик в покое и с уважением продолжил оду Друстану-огнеметчику лукоморец, — но, по-моему, такое не смог бы сделать даже Агафон. Ты его не знаешь, конечно…

Друстан невольно хмыкнул, вспоминая веселую ночь на корабле.

— Его-то? Конечно, знаю. И скажу совершенно искренне: ему с какими-то травками-корешками резону возиться нет. Гайны и выдрокобры побежали бы наперегонки, поджав хвосты, от одного взмаха его посоха.

— Ты знаешь Агафона?!

Изумлению Иванушки не было предела.

— Да. И Олафа. И Масдая. И… — голос знахаря на мгновение дрогнул, словно он готовился выложить из рукава на стол второго козырного туза. — И Серафиму.

— Как здорово! Что ж ты раньше молчал?! Где ты с ними познакомился? Когда? Я так скучаю по всем троим — кажется, сто лет их уже не видел!..

— По троим — это по кому? — настороженно оборвал Ивановы восторги Друстан.

— Ну, как?.. Ты же сам их только что назвал — Агафон, Олаф и Масдай!

— А… девушка? — нервно-надтреснутый голос гвентянина сорвался.

— Какая де… — недоуменно наморщил лоб царевич, но тут же спохватился. — А-а, девушка!.. Она тебе тоже понравилась? В нее невозможно не влюбиться с первого взгляда, правда? Ее зовут Эссельте, и она — представляешь! — дочь вашего короля Конначты, за которым мы прилетели, и сразу, как только мы выберемся отсюда, я буду просить у его величества ее руки! Ты веришь, что мы всё равно отыщем способ отсюда вы…

— Нет, я про другую девушку, — досадливо закусил губу и насупился знахарь.

— Другую?.. — с искренним непониманием заморгал короткими белесыми ресницами Иван. — А-а-а, ты королеву Андеграунд… Арнегунд… имеешь в виду?

— Нет, — отрезал как мечом Друстан. — Я имею в виду Серафиму! Твою жену!

— К-кого?..

Если бы лекарь сейчас на его глазах превратился в красную мышиную лягушку и заквакал человеческим голосом, пристукивая хвостиком, изумление лукоморца не было бы настолько полным.

— Но… у меня нет никакой жены! И я никогда не был женат! Потому что ни в одном уголке Белого Света не мог встретить подходящей девушки!.. То есть, я хотел сказать… что встречал девушек много… но ни одна ко мне не подходила… и я к ним тоже не подходил… потому что они не признавали, что я им подхожу… Не то, чтобы я их спрашивал… но… ты знаешь… это как-то и так… видно… бывает… подходишь ты девушке или нет…

— У тебя на руке обручальное кольцо, — бесцветно проговорил медик.

Иванушка оборвал оправдательную речь на полуслове и с изумлением уставился на свой палец, будто в первый раз его увидел.

— Н-ну… кольцо… — нехотя признал он очевидное. — Но его мне подарил… подарила… или я купил?.. Или это фамильное?.. Да, скорее всего, так. Фамильная реликвия. Вот. Естественно. Вот что это такое. Наследие отца. Да. Иначе зачем бы я его носил? Я же не женщина… И не надо меня сбивать, пожалуйста! Потому что в одном я уверен четко: я никогда не знал никого с именем «Серафима», никогда! Ты меня, наверное, с кем-то путаешь! — и, видя, что все слова его и красноречие ни в малейшей степени упрямого гвентянина не убедили, скорее, наоборот, Иванушка прижал к груди фонарь и торжественно изрек: — Да провалиться мне на этом месте, если я неправду говорю!!!

И провалился.

Земля зашевелилась у него под ногами, стала внезапно мягкой и рыхлой, и сначала медленно, а потом всё быстрее принялась осыпаться куда-то вниз.

— Но я не вру!!!.. — было первой панической реакцией Иванушки.

Первой реакцией Друстана было вздохнуть с облегчением, присыпать чем-нибудь сверху, притоптать и сделать вид, что всё так и было.

Но, к своему собственному удивлению, он метнулся вперед, сцапал соперника за исчезающий в провале шиворот, и изо всех сил дернул на себя.

Иван опомнился, выбросил вперед руки, выронив на землю фонарь, ухватился за высокую жесткую траву и навалился грудью на обвисший край дерна.

— Не виси так, может осыпаться, — хмуро посоветовал Друстан, и отряхнул ладони.

Руки его непроизвольно подергивались, то вытягиваясь вперед, для помощи соплеменнику, то прячась за спину — для умывания.

Лукоморец молча кивнул и уперся ногами в земляную стенку образовавшегося под ним колодца.

Земля посыпалась.

— К-кабуча… — пробормотал Иванушка и удвоил усилия.

— Помочь? — неохотно спросил лекарь, словно предлагая эвтаназию любимой кошки.

— Да… — прохрипел царевич, и тут же добавил: — Спасибо.

И не успел Друстан ошеломленно заметить, что он еще ничего не сделал, как Иванушка стал подниматься вверх, вверх, вверх, всё выше и выше…

И остановился только метрах в двух от поверхности.

А глаза опешившего лекаря оказались на уровне семи пар светящихся желтых точек размером с горошину.

Темное пространство под точками раскололось широкой алой щелью, полной квадратных коричневых зубов, облизнулось толстым зеленым языком и тихо рыгнуло.

Друстан отшатнулся и шлепнулся на траву.

— М-мама…

Земля заколыхалась и посыпалась снова, из ямы рядом с телом чудища показалась широкая как щит мощная лапа, усаженная подобно гребешку модницы сиххё десятками коротких — не больше пяти сантиметров — тупых когтей, и нежно потянулась к гвентянину.

Неизвестно, что случилось бы дальше, если бы Иванушка в этот момент не свалился с плоской кожистой головы монстра, наступив попутно на шаловливую лапку, не схватил первое, что ему попалось под руку, и не залепил этим ничего не подозревающему чудовищу прямо в шесть глаз из семи.

Этим первым попавшимся оказался кувшин.

Взревев не столько от боли, сколько от неожиданности (Ну и, может, от людской неблагодарности), землекоп дернулся, вызывая глобальный обвал локального значения, и в мгновение ока исчез в своей дыре.

Не обращая внимания на потрясенного лекаря, царевич спешно подхватил с травы фонарь, бросился на живот и торопливо сунул в подрагивающий еще тоннель руку с оранжевым светильником сиххё.

Где-то глубоко-глубоко в непроглядной тьме нечто большое, грязное и неуклюжее завозилось, пыхтя, на краткий миг, и пропало — в боковом ходу, подумал Иван.

— Ч-чем ты в него б-бросил? — пристукивая зубами с риском откусить себе если не язык, то губу, хрипло проговорил сзади Друстан.

Иванушка задумался.

— По-моему, это был кувшин.

— Н-не знал, что простой кувшин может так п-повлиять на местное чудище… Жаль, что на п-переправе у нас не было таких к-кувшинов… и п-побольше…

— Не простой, — покачал головой царевич. — Там что-то было. Какая-то жидкость. Чай, наверное. Или… морс?.. Я не понял… Он так вонял, не в обиду хозяевам будет сказано, что попробовать его я не решился.

— И правильно сделал, — услышали люди за спиной женский голос. — Это был сок фонарного дерева. Чтобы поливать твой фонарь. Чтобы не погас. Его не пьют. Если только не хотят провести несколько дней с оранжевой светящейся кожей и больным желудком.

Лукоморец обернулся и увидел Боанн.

— Что вы там разглядываете? — приподняв вышитый подол длинного серого платья, она сделала шаг по мокрой от росы траве.

— Какая-то дыра, — виновато улыбаясь, проговорил лукоморец. — Образовалась.

— Дыра? — забеспокоилась женщина, и последние несколько метров преодолела вприпрыжку. — Дыра?.. Гайново седалище…

Даже в почти полной темноте лесного полога было видно, как она побледнела.

— Что случилось? — встревожился Друстан и зашарил глазами по сторонам — то ли отыскивая новые следы пребывания чудища, то ли пути к отступлению.

— Когтерыл… — словно не веря своим собственным словам, проговорила Боанн. — Это ход когтерыла.

— Это плохо? — нервно отступая к дороге, спросил лекарь.

— Это… непонятно. И, наверное, плохо, — пасмурно кивнула она, рассеяно откидывая с лица длинные серебристые пряди волос. — На этой стороне Широкой их не было никогда. Они не ходят там, где корни деревьев. Обычно.

— Да? — глубокомысленно произнес Иванушка, чувствуя, что от него ожидается какая-то реакция.

— Да, — коротко кивнула сиххё. — Надо немедленно рассказать Дагде. И Амергину. И Арнегунд. Я, конечно, не хочу никого пугать…

Никого пугать и не потребовалось: все испугались абсолютно самостоятельно.

Едва поднятый с постели заспанный Дагда поднял, что ему пытаются объяснить наперебой двое людей и женщина из Рудного, он вскочил и, наспех одевшись, стрелой вылетел из дома — будить королеву, которая послала разбудить командира воинов Кримтана и Аеда, который, в свою очередь, захотел посоветоваться с Амергином, который не мог обойтись без поддержки брата, Фиртая…

Когда процесс взаимных побудок дошел до друга Фиртая Ниама, вместе с ними уже не спала вся деревня.

Через пять минут ее жители и гости, как один, вооружившись фонарями и всем, что было хорошо заточено, отправились прочесывать окрестности поселения.

Через час все группы вернулись с докладами.

Кроме норы, так неожиданно и так своевременно обнаруженной Иваном и Друстаном, нашлось еще двенадцать тоннелей, все в разных частях леса, и все в десяти-пятнадцати минутах ходьбы от Тенистого.

Что это могло означать, после событий в Рудном и Полевом объяснять не надо было никому.

Подавленный, угрюмый народ сам по себе, безо всякой команды собрался на деревенской площади, головы и фонари опущены, кулаки и губы стиснуты, а в глазах — растерянность и страх.

— …что будет?..

— …что делать?..

— …зарыть?..

— …нароют новых…

— …лес большой…

— …не укараулишь…

— …будем караулить у этих!..

— …тринадцать…

— …только этим и заниматься…

— …всю жизнь… оставшуюся…

— …драться будем!..

— …нас мало…

— …воины ушли…

— …что будет?..

— …что делать?..

— …что будет?..

Не замеченная в нарастающем потоке отчаяния, к помосту от своего дома прошла в сопровождении старейшин обеих деревень Арнегунд.

— Сиххё, — облизав искусанные до крови губы сухим языком, произнесла она негромко, и гомон медленно стих.

Установившуюся мертвую тишину нарушал теперь лишь шум ветра в высокой листве, похожий на плеск прибоя, да резкие, словно злорадные крики ночных птиц.

— Мы посоветовались с уважаемым старейшиной Тенистого Дагдой и премудрым старейшиной Рудного Аедом, и решили, — без дальнейших вступлений и околичностей начала говорить королева, в волнении сжимая и разжимая пальцы на невысоких резных перилах, ограждающих такой же приземистый компактный помост. — Мы должны уйти. До Плеса через лес три дня пешего пути. В телегах быстрее. Чтобы предупредить их, мы отправим вперед гонца… двух. А сами соберем все, что понадобится нам в дороге, и со всей возможной скоростью выступим вслед.

Возражений, к удивлению Иванушки, было немного.

Несколько разочарованных выкриков из толпы, пара воинственных призывов, тройка упреков в малодушии — и сиххё разошлись по домам, паковать вещи и провиант, запрягать и седлать единорогов, и разбивать и корежить все, что не могло уйти или уехать вместе с хозяевами: оставлять любимое, привычное, родное, нажитое не то, что годами — поколениями мерзким кровожадным гайнам не хотел никто.

Видя, что все расходятся, и ни сказать, ни сделать тут больше нечего, Иванушка заторопился под фонарное дерево — туда, где с жалким, удрученным личиком, закутавшись по самые брови в подаренную Арнегунд огромную шаль с красными кистями, застыла рядом с друидом заморская принцесса.

Интересно, что имел в виду знахарь, когда сказал, что у него уже была жена?.. Может, это была какая-то гвентянская шутка? Ведь говорят же, что в Гвенте существует особое чувство юмора, другим обитателям Белого Света непонятное и неподвластное?.. Если бы у меня была жена, я бы запомнил, такое не забывается… Ведь нет же у меня склероза мыслей? Или есть?

Иванушка быстро пробежался по детству, отрочеству, юности…

Да вроде, нет…

Что было — всё помню… Семья — мама, отец, братья, жена Василия… Всё.

Да что я, с ума сошел, что ли, право слово!..

Ладно, чего морочить себе голову.

Пошутил — и забыли.

Странный он какой-то, этот гвентянский знахарь, хоть и хороший, кажется…

— Эссельте, любовь моя!..

Друстан кинул убийственный взгляд на удаляющегося царевича, стиснул зубы, зябко поднял воротник и заторопился к дому, где приютили его раненых.

Надо было приготовить им новую порцию притупляющего боль снадобья. Конечно, увеличенной дозы, да еще так скоро, ни один нормальный лекарь своему пациенту не дал бы и под страхом смерти… Для ослабленного кровопотерей и травмами организма это было не просто плохо, это было критично. Если бы на их месте были люди, он не поставил бы и дохлой выдрокобры против королевской сокровищницы, что они протянут еще хотя бы два дня, но куда деваться… Возможно, сиххё окажутся выносливей людей. Возможно, нет. Оставалось только надеяться, что дорога эта не станет для них путем на тот свет.

И для всех остальных тоже…

Сквозь листья начали падать тяжелые крупные холодные капли.

Пошел дождь.

В дорогу жители деревни были готовы уже через два часа.

Понурые матери прижимали к себе испуганно притихших детей, угрюмые старики взвалили на плечи мешки, не поместившиеся на телегах, немногочисленные мужчины с натянутыми луками и колчанами, полными стрел, настороженно оглядывали ставший вмиг чужим и враждебным еще вчера родной и знакомый лес. И даже невозмутимые обычно единороги неуютно переминались с копыта на копыто, кося с упреком на хозяев и нервно мотая головами.

По сигналу королевы обоз медленно тронулся с места, увязая окованными медью колесами в размякшей от ночного дождя земле, будто деревня, ставшая им много сотен лет назад новым домом в чужом негостеприимном мире, как живая, не хотела их отпускать и оставаться одна на растерзание темной грубой силе.

Старухи заплакали.

Женщины помоложе, опустив глаза и сжав губы, крепились, чтобы малыши, с испугом и непониманием взирающие на происходящее, не ударились за ними в рев.

Мужчины — лесорубы, рудокопы, паромщики, охотники в прошлой, казавшейся теперь такой привольной и беззаботной жизни, теперь все — воины, кинув прощальные взгляды на родное село и произнеся про себя Бог знает, какие клятвы и обеты, рассыпались по лесу во все стороны патрулями, с луками наготове, ощупывая пристальными колючими взглядами каждый кустик, каждое дерево, каждую валежину так, словно под ними притаился готовый к атаке враг.

Время сиххё в Сумрачном мире кончилось.

Начиналось время гайнов.

Первые вести еще через пять часов принес патруль, оставленный наблюдать за покинутым селением, и вести это были недобрые.

— Из когтерыловых дыр отовсюду повылазили ушастые, не прошло и двух часов, как мы ушли. Много. Может, сотня. Может, больше. Может, гораздо больше… Кажется, расстроились, что не с кем было подраться. Сейчас идут за нами по дороге. Идут быстро, но не бегут. Видать, за день набегались. Думаем, те же самые, и подкрепление. Таким ходом они догонят нас часа через три. Может, через два с половиной, — подъехав близко к единорогу королевы Арнегунд, рысцой трусившему рядом с последней телегой, тихо и отрывисто доложил Фиртай.

Но, похоже, недостаточно тихо и недостаточно близко: по мере того, как его слова ледяным эхом передавались от сиххё к сиххё, по колонне несся протяжный вздох отчаяния и страха.

— Прибавить ходу! Как можно скорее! — приподнявшись на стременах, тревожно выкрикнула королева, и возницы нетерпеливо засвистали-защелкали языками, подгоняя своих скакунов.

— Сотня… — потрясенно прошептала королева, недоверчиво качая головой из стороны в сторону, как заведенная. — Сотня… Даже если их всего сотня, это же мужчины как минимум трех родов!.. Они точно объединились… Причем, против нас. Будь они прокляты…

— Что будем делать дальше? — хмуро спросил патрульный, поигрывая желваками и то и дело пригибаясь, чтобы нависшие низко над дорогой ветки с мокрыми листьями не задевали его по лицу. — Мы можем встать у них поперек дороги и дать бой. Но они продавят нашу засаду массой. Их слишком много. Убьем десять, двадцать, тридцать, даже сорок — останется еще как минимум шесть десятков, чтобы идти дальше.

— По вашим трупам? — сумрачно проговорила королева. — Нет, Фиртай. Мы будем убегать, пока есть силы у нас и единорогов.

— Но мы не можем убегать вечно! Это же безнадежное занятие, Арнегунд!

— Не совсем, — помолчав несколько секунд, словно обдумывая что-то в сто первый раз, сотню раз уже обдуманное и признанное безумием, бредом и нелепицей, неохотно выговорила королева. — Дальше, часах в трех-четырех отсюда, есть топь. Если пройти напрямую через нее, то снова выйдем на дорогу, сэкономив полдня пути. И даже больше. Тропу через нее из оставшихся знает только Дагда. Сиххё пешими пройдут. Единороги, если очень аккуратно — тоже. Конечно, возы придется бросить…

— Возы — это ерунда! — впервые за несколько часов бегства засветились надеждой серебристые глаза Фиртая. — Поклажу утащим на себе, раненых навьючим на рогатых — и прорвемся!

— Если успеем до той тропы добраться… — снова кусая губы, напряженно выговорила Арнегунд.

— Мы их задержим, — раздался голос с ближайшей телеги, пассажиры которой сначала были невольными слушателями военного совета, а под конец решили стать его участниками.

— Мастер Огрин?.. — ошеломленно повернула голову к старому гвентянину Арнегунд, но с еще большее изумлением воззрились на него компаньоны архидруида.

— Я знаю как, и не надо мне тут ничего говорить, — упрямо насупился старик, топорща бороду, хоть никто и не думал ему возражать, и воинственно приподнялся на возу, бросая вызов любому, кто осмелился бы ему перечить.

Но никто не проронил и слова поперек — и дело тут было вовсе не в недостатке смелости.

Высшая степень изумления и недоверия часто оказывает тот же эффект на людей и сиххё, что и ее трусоватая сестра.

Друид соскочил на мягкую лесную дорогу, почти поросшую травой, и повелительно махнул рукой:

— Езжайте, не ждите меня. Оставьте одного единорога — потом догоню вас.

Люди обменялись недоверчивыми взглядами сначала промеж себя, потом с сиххё, и Фиртай, пробормотав что-то неразборчивое, но очень похожее на «Единорога я бы тут одного оставил, а тебя, старик, ни за что», соскочил с седла.

Его примеру последовали Иван и Кримтан.

Друстан и Эссельте, оба молчаливые, осунувшиеся и пугливо шарящие глазами в непроницаемых темных дебрях по сторонам, за спиной, и даже над головами, предпочли остаться в уносящей их к безопасности телеги.

Огрин хотел возразить, гневно сдвинул брови, но Кримтан нетерпеливо и многозначительно откашлялся, и старик сдался.

— За двадцать минут, надеюсь, ничего не случится, — бросая в сторону потупившего взор лекаря полный кипящего яда взор, пробурчал он, повернулся спиной к улепетывающему во все копыта и колеса каравану и снисходительно махнул рукой, отгоняя непрошенную группу поддержки в сторону.

— Не мешайте, — сурово озвучил архидруид свои пассы во избежание двусмысленностей, важно разгладил бороду, засучил рукава и легкой уверенной походкой приблизился к самому большому дереву в радиусе десяти метров.

Тут, в лесу, не сиххё — тут он был у себя дома.

Приложив узкие сухие ладони к ребристой, как стиральная доска великана коре, он закрыл глаза, заполнил грудь влажным воздухом, напоенным ароматами мокрых трав, ночных цветов и растущих как грибы после дождя грибов, и неожиданно низким утробным голосом торжественно воззвал, распугивая мелких древесных тварей и вызывая энергичный дождепад с распростертых над его головой веток:

— О дух леса, что пьет корнями землю и вкушает листвой воздух, что встречает ветвями день и провожает ночь, что приветствует смену времен года юной порослью и провожает годы ушедшие слезами листьев! Дух леса, что дышит в каждой травинке, каждом цветке, каждом ростке и каждой былинке! Дух леса, что бережет всякого зверя и птицу, и разного гада лесного! Солнцем, луной, небом, землей, ветром, дождем, небесным огнем заклинаю тебя: ответствуй! Каплей росы, светом звезды, ливнем дождя заклинаю тебя: ответствуй! Снега паденьем, птицы полетом, краской цветка и движением соков заклинаю тебя: ответствуй, ответствуй, ответствуй!!!..

И, к изумлению Ивана и сиххё, фигура старого друида засветилась вдруг легким полупрозрачным зеленоватым сиянием, мягко озарившим не то темное утро, не то мрачный день — счет времени в бегах давно был Иванушкой потерян — и свет этот, чудесный и призрачный, окутал древнее дерево вкрадчивым коконом, заботливо обволакивая каждую веточку, каждый лист, каждую зависшую над седой головой Огрина каплю дождевой воды…

Навострившие с началом призыва уши зрители невольно расширили глаза, затаили дыхание и напряженно уставились на облюбованного друидом собеседника, словно ожидали, что вот-вот на дереве и впрямь появится рот, и оно отзовется низким хтоническим голосом, каким, вероятно, сама земля разговаривает с эфиром (Если найдет общие темы для обсуждения), и не будет в этом после самой настоящей лесной магии архидруида ничего удивительного…

Ожидания их, впрочем, были обмануты.

Удивительного не было.

Рта не было.

И голоса не было.

Ни низкого, ни высокого, ни горнего, ни хтонического — никакого.

Лес как молчал, рассеянно шелестя мириадами мокрых листьев над их головами, так и продолжил сохранять свое надмирную извечную древесную немоту.

Друид нахмурился.

Бросив в сторону вежливо ожидающей результатов переговоров команды неприветливый взгляд, он откашлялся снова, словно полагал, что успешной коммуникации помешало исключительно его хрипловатое произношение, и повторил тот же призыв еще раз.

И с точно таким же успехом.

Тогда он сменил тактику.

Несколько раз проведя шершавыми ладонями по мокрому стволу, словно поглаживая собаку, которая из глупого упрямства отказывалась подавать лапу, старик склонил к нему голову и доверительным полушепотом проговорил:

— Хорошо, ты не хочешь со мной говорить при всех. Хочешь, они отвернутся? Или отойдут? Или уйдут вовсе? Ну, если ты меня слышишь и понимаешь, кивни веткой!

Ветер пронесся по кронам леса, качая ветвями, шумя листами и осыпая без разбору всех стоявших внизу крупными холодными остатками дождя, застрявшими на широких кожистых резных листьях.

Друид стиснул зубы, и с таким видом, будто получать каждые десять минут по полведра холодной воды за шиворот было его любимым хобби, с несколько деревянной ласковостью проговорил:

— Это было «да»?

Порыв ветра, пролетев, улегся, и на этот раз лес равнодушно промолчал.

— Это было «да», или нет? — более раздраженно повторил друид с непонимающе-оскорбленным видом человека, которого укусили собственные тапки.

— Это был ветер, — любезно подсказал Кримтан.

Искусно игнорируя горящий возмущением и обидой взор старика, Иванушка, не без оснований полагая, что переговоры закончены, подошел к нему, светло улыбнулся и пожал плечами.

— Они, наверное, человеческого языка не понимают, — дипломатично попытался он найти оправдание вызывающей неразговорчивости лесного великана. — Или спят.

— Все деревья понимают человеческий язык! Только некоторые в этом не хотят признаваться! — гневно отмел невежественную ересь лукоморца друид, буравя рубчатый ствол пронзительным взглядом не хуже любого жука-древоточца. — А спят они вообще зимой!

— Ну, значит, это просто не хочет с тобой говорить, мастер Огрин, — успокаивающе проговорил Фиртай, скопировав уважительное к друиду обращение гвентян. — И не с тобой одним. Со мной, честно признаюсь, ни одно дерево никогда и слова не проронило. И с Кримтаном. И со старейшиной Дагдой. И даже с Арнегунд, а ведь она королева!.. Это тебе не Аэриу, мастер Огрин. Тут и у деревьев свой нрав.

— Дерево — оно и в… — начал было сердито нахохлившийся друид, но сиххё его уже не слушали.

— Ну, что? — обвел быстрым озабоченным взглядом Фиртая и лукоморца Кримтан. — Возвращаемся? Время идет.

— А если… — нахмурившись, Иванушка взялся за меч.

— Что?

— ЗАсеки, — неуверенно проговорил он и поглядел вопросительно на собеседников.

— За…что? — оправдали те его опасения.

— Засеки, — повторил он и пустился торопливо в объяснения: — Это часто применяется у меня на родине в военном деле. Деревья в больших количествах подрубаются и валятся кронами в направлении наступающего противника. Чтобы покрыть засекой такой участок, как здесь, я полагаю, понадобится все время, что у нас есть…

— Его у нас нет, — не очень любезно вставил Кримтан.

— …и все деревья, до которых мы успеем добраться.

— Идея хороша. Но объясни мне, чем ты собрался их валить, человек Иван? — саркастично усмехнулся военачальник сиххё из Тенистого.

— Мечом.

Кримтан удивленно моргнул, фыркнул и, не сдержавшись, искренне расхохотался во весь голос.

— Ты зря веселишься, — качнул головой Фиртай, бывший свидетелем потрошения двух возов и превращения их в неприступные редуты всего за две минуты.

Царевич же, не дожидаясь, пока одноглазый сиххё отсмеется, подобрал с земли толстенный сук, махнул мечом и без труда рассек его на две ровные продольные части как батон вареной колбасы.

— Так с этого и надо было начинать…

Смех застрял в горле сиххё.

Фиртай вытаращил глаза.

Иванушка едва не выронил меч себе на ногу.

Друид разинул рот.

— Шантажисты… Дровосеки… Древоненавистники… — презрев замешательство в и без того нестройных рядах переговорщиков, продолжал вещать брюзгливый скрипучий, как сухостоина под бурей, деревянный голос, доносившийся, казалось, одновременно со всех сторон. — Все, как один… что те… что эти… одного болота ягоды… Как только вообще… друг друга отличают… Скучно было… спокойно… чинно… благостно… Нет, приперлись, суета двуногая голокожая бестолковая… Рубилами машут… грозятся… лаются… Ну, чего вам надо, говорите, корогрызы… чтоб вас гусеницы ели…

Гайны настигали.

Не останавливаясь на отдых, не замедляясь, не уставая, эта свирепая мощная раса могла бежать, преследуя противника — или — в большинстве случаев — жертву — часами, даже когда самый выносливый и сильный единорог начинал спотыкаться и падать от усталости. Наученные горьким опытом сиххё знали, что если на твой след наткнулись ушастые, и в головы им пришло догнать тебя, то единственным способом избавиться от преследования было избавиться от преследователей.

Посланный прикрывать тылы неуклюжего громоздкого обоза патруль больше не рисковал, не скрывался у дороги и не показывался им на глаза, чтобы сосчитать врага или посмотреть, не собираются ли они повернуть назад или сделать привал. В этом не было необходимости: от ровного топота десятков, если не сотен пар копыт гремела и дрожала лесная земля на многие метры вокруг. И стоило лишь остановить единорога и прислушаться, даже не прикладывая ухо к земле, как тут же становилось ясно, что ни сбавлять ход, ни поворачивать гайны не собирались.

Похоже, на это раз всё было всерьез.

— Не мешкай, сейчас они из-за поворота выскочат! — мрачно прикрикнул на молодого парнишку с дикими отчаянными глазами старший патрульный, и шлепнул пятками по забрызганным грязью бокам своего скакуна. — Чего щупальцеротов дразнить… отходим…

Младший напарник молча последовал примеру командира.

Доскакав до поворота, там, где хорошо известная с детства дорога сворачивала налево, патруль остановился.

Вернулся.

Потом проскакал обратно метров десять.

Снова вернулся.

А затем еще раз.

И еще.

Дороги не было.

— А где?.. — выражая огорошенное недоумение свое, а заодно, и товарища, ошеломленно и с опаской — не сошел ли он часом с ума — проговорил старший.

И тут же услышал из преграждающих дорогу зарослей:

— Я ж тебе говорил, дорогу надо, а ты — так сойдет, так сойдет!..

— То надо дорогу. То не надо дорогу. Сами не знают, чего хотят, суета полоумная…

И на изумленных глазах не менее изумленных сиххё из-под ног у них подобно ковровой дорожке-самокатке выскочила дорога, как две капли грязи не отличимая от той, на которой они стояли, и постелилась сама собой направо, через высокую траву и буераки.

Метрах в двадцати от ошарашенных разведчиков она вдруг остановилась, словно отрезало.

— Столько хватит? — недовольно проскрипел басовитый голос, который так и подмывало назвать «диким» и «деревянным».

— Конечно, нет! — тут же последовал возмущенный ответ голоса нормального. — Дорога должна где-то кончаться!

— Вот тут и кончилась, — резонно заметил скрипучий.

— Нет! Она должна вести куда-то! Далеко! — убежденно и непререкаемо наступал знакомый голос — похоже, человека с бородой.

— И чем дальше отсюда, тем лучше! — истово подтвердил еще один знакомый голос — рудненца Фиртая.

— Мы были бы вам очень благодарны!

— Знаю я вашу благодарность, лесовалы млекопитающие…

— Пожалуйста! Нам очень надо!..

Дорога нерешительной змеей медленно поползла вперед, преодолела поляну, и у первого встречного дерева снова остановилась.

— Хватит?

— Нет, дальше, дальше, гораздо дальше!

— А-а-а-а, занудство прямоходячее… Второй час с вами возись… — яростно проскрипел бас, и дорожка, словно взбесившись, рванула с места и пропала среди расступившихся вежливо деревьев.

Лазутчики, наконец-то, смогли отвести от нее глаза и закрыть рты.

— И докуда ее мне гнать? — брюзгливо проскрипел над ними лесной голос.

— Пока не упрется во что-нибудь, — любезно подсказал голос Фиртая.

— Упрется… — пробурчал деревянный голос. — Пока весь лес не изгажу, должен я ее вести, да, по-вашему?

— Почему — изгадите? По-моему, это будет новое и вполне оригинальное дополнение к вашему ландшафту, — вежливо проговорил человек Иван. — Внесет свежую организованную ноту в общий природный диссонанс… заявку на интригу… так сказать. Кхм.

Над лесом повисло озадаченное молчание лесного духа и испуганное — сиххё и людей.

— Вот это оно и будет… этим… дополнением?.. К моей природе?.. — через минуту задумчиво повторил скрипучий голос.

— Ага! — обрадовался Иванушка, что несмотря на все усилия его поняли и с энтузиазмом добавил. — Очень живописно!

Лесной голос недоверчиво хмыкнул, но спорить не стал.

И тут же в разговор вступил новый, самый знакомый и практически родной голос — Кримтана:

— Ребята, эй, не стойте, с разгону перескакивайте сюда, через кусты, быстрее, мы тут!..

Патрульных, хоть и не пришедших в себя окончательно и отнюдь не убежденных, что с психикой у них по-прежнему всё в порядке, дважды приглашать не пришлось. Шлепнув пятками по бокам своих скакунов, в мгновение ока всадники пробили непроницаемую на вид живую изгородь и оказались в обществе сиххё, людей и еще кого-то — или чего-то — огромного, незримого, капризного и ворчливого, присутствие которого, хоть и не видимое для глаз, ощущалось, как наличие слона ночью в ванной комнате.

Перемещение их было весьма своевременным.

Потому что из-за дальнего поворота грязной, дышащей чужими запахами и потом рекой, заполняя всю дорогу от края до края, вылилась черная масса мускулистых, покрытых шерстью и кожаными доспехами тел и понеслась в направлении выросшей пять минут назад живой преграды.

Сиххё и люди, укрывшиеся за сплетением длинных колючих ветвей, сжали в руках оружие, готовые одинаково к бегству и к сражению, и затаили дыхание.

Увидят?..

Не увидят?..

Поймут?..

Не поймут?..

Уйдут?..

Не уйдут?..

Понукаемые гортанными выкриками вождей, забрызганные грязью тяжело дышащие гайны подбежали к преграде и дружно, не поворачивая голов в сторону очередной гряды корявых кустов, свернули направо, грузно затопотав по новообразовавшейся дороге.

Не увидели.

Не поняли.

Ушли.

Вдали смолк топот копыт, и испуганные было птицы и насекомые, с облегчением вздохнув, снова принялись за свои дела, присвистывая, стрекоча и чирикая.

— Спасибо вам огромное за вашу помощь! — первым из арьергарда опомнился и выкрикнул Иван. — Мы вам чрезвычайно благодарны!

Остальные, во главе с надутым, как мышь на крупу, Огрином, насторожились и прислушались в ожидании ответа.

Порыв ветра пронесся над ними, стряхивая последние дождевые капли на головы и плечи, и пропал, будто его и не было.

Вокруг шелестели беспокойные листья.

Сухие веточки похрупывали под ногами.

Аппетитно причавкивала грязь.

Поскрипывали ревматически тяжелые сучья под весом пристроившейся на них стаи толстых синих птиц с волнистыми клювами.

Но не надо было быть друидом, чтобы понять, что того, кого они ожидали услышать, рядом с ними больше не было — так опустевшая комната поскрипывает полами и вздыхает шкафами, терпеливо ожидая возвращения покинувшего ее хозяина.

Капризный дух леса, походя выполнив просьбу, потерял к ним интерес и равнодушно оставил сиххё и людей на милость судьбы.

Для разнообразия судьба сиххё и людей помиловала.

Направив преследователей в дебри, отряд прикрытия вскочил на единорогов и догнал обоз с добрыми вестями как раз на подходах к топи.

Возы, как предполагали, пришлось оставить на забаву погоде и древоточцам и, навьючив раненых на единорогов, один за другим, гуськом, сиххё и люди двинулись по лишь одному Дагде известной тропе через бурую зловонную трясину.

Несколько раз перегруженные мешками и узлами животные и их хозяева оступались на мягких зыбких кочках и проваливались с относительной безопасности невидимой никому, кроме сурового и сосредоточенного старейшины Тенистого пути в жадную, хлюпкую жижу, подернутую жиденькой ряской ядовито-зеленого цвета.

Раз пять беглецы сбивались с дороги, или поддавались соблазну выбрать из двух путей тропу посуше, и оказывались в тупике.

То и дело между ногами проворно юркали тонкие, как охотничьи колбаски, радужные змейки, одной порции яда которых было достаточно, чтобы отправить в Светлые Земли весь караван вместе с единорогами. Заметив такую, сиххё или зверь замирал испуганно и неподвижно и не шевелился, пока шустрая рептилия не нырнет в вонючую мутную воду в стороне — искать свое любимое блюдо — ракошмыгов.

Оставшиеся несколько сотен метров пришлось идти почти по пояс в затхлой жиже, осторожно и мучительно нащупывая ногами и палками под толщей жидкой грязи, по чистому недоразумению именующейся в этом болоте водой, зыбкий узкий перешеек, тянущийся к берегу, балансируя, как канатоходцы в цирке, и то и дело хватая и вытягивая из пускающих смрадные пузыри омутов тех, кому не хватило силы, ловкости или везения.

Грязные и мокрые, как духи всех вместе взятых болот Белого Света и Сумрачных земель, вымотанные до предела, голодные и холодные, беженцы выбрались на сушу через три часа после того, как ступили на топкую почву Радужного болота, прозванного так в честь самых заметных и самых смертоносных его обитателей.

Кроме трех сиххё и двух единорогов с поклажей, оставшихся в трясинных ловушках или укушенных змеями, потерь в отряде не было.

Ступив на твердую землю, люди, сиххё и животные опускались в изнеможении на чахлую ржавую болотную траву и замирали без сил. До дороги было всего метров пятнадцать-двадцать, но речи о том, чтобы продолжать немедленно путь, даже не шло. Да что путь — если бы сейчас откуда ни возьмись появились гайны, никто бы и пальцем не смог пошевелить ради своего или ближнего спасения…

Единственное, чего хотелось выбравшимся из болота — это лежать неподвижно, прерывисто и тяжко дыша, и наслаждаться такой же неподвижной почвой под собой, почвой, которая не подастся в самый напряженный момент, не разверзнется под тобой голодной пастью предательской ямы и не выскользнет медузой из-под ног. Почвой, на которой не надо стараться выжить, а можно просто лежать, закрыв глаза и уткнувшись носом в сизую спутанную траву, ни о чем не думать, и дышать, дышать, дышать чистым и сладким, как родниковая вода, волшебным лесным воздухом.

Арнегунд, с усилием оторвав заляпанный бурой торфяной водой лоб от жесткой колючей щетки прибрежной болотной поросли, обвела глазами обмякшие фигуры вокруг и хрипло выдохнула:

— Привал… час… два… полтора. Мы от них… оторвались… Дагда… Амергин… Кримтан… разожгите костры.

— Прямо сейчас?.. — просипел откуда-то слева, отплевываясь грязью, старейшина Тенистого.

— Прямо сейчас… — упрямо мотнула головой королева. — Купание в болоте… еще не повод… чтобы сидеть на голой холодной земле… мокрыми…

Оказывается, если речь шла не о продолжении пути, а том, чтобы с комфортом расположиться вокруг жаркого огня, сил по сусекам и амбарам можно было наскрести еще немало.

Опираясь на палки, пошатываясь и истекая болотной водицей, мужчины наломали веток, и через десять минут несколько огромных костров разгорелись на самом краю недовольно пофыркивающей сероводородом трясины.

Женщины тем временем извлекли из мешков съестные припасы, мехи с родниковой водой, и пир в честь первого прожитого после бегства из Тенистого дня был открыт.

Наспех проглотив несколько кусков и запив их чистой водой из фляг, с суровым видом великомучеников, всходящих на костер, шестеро патрульных с трудом подняли своих единорогов и в поводу не столько повели, сколько потащили их за собой.

— Пешком быстрее было бы, — усмехнулся, обернувшись на оставшихся у огня, Амергин.

— Отдохните еще, — указала рукой королева на ревущий и задорно щелкающий маслянистыми поленьями сального дерева костер. — Мы их оставили почти в десяти часах позади.

— Если они вообще выберутся оттуда, куда их завел дух леса, — покривил губы в самодовольной ухмылке Огрин.

— Вот проверим, что оставили, и вернемся отдохнуть, — строго ответил Кримтан, прочитав по глазам подчиненных тоскливые мысли об отдыхе и огне.

Короткими взмахами руки он распределил, кто в какую сторону идет, и разъезды из трех сиххё устало и неспешно направились каждый в свой конец дороги, за которой, оградившись от суеты и повседневности диким переплетением ветвей деревьев, подлеска, кустов и буйных трав шумел ворчливо, беседуя с налетевшим ветерком, лес.

Сил на то, чтобы говорить, не было, и вымотанные до полусмерти сиххё сидели молча, блаженно щурясь на пламя, подкармливая его запасенными ветками, подставляя жаркому дыханию холодные конечности и мокрую одежду и обувь.

У людей же на разговоры сил хватало всегда.

— Айвен, ты думаешь, что мы и вправду убежим от гайнов? — тихо, чтобы не разбудить разморенного теплом и едой и задремавшего друида, прошептала Эссельте, с недоумением и жалостью разглядывая свои покрытые неровной пленкой грязи исцарапанные руки с траурной каймой под обломанными ногтями и забитые, залепленные высохшим торфом кольца. — Это так ужасно…

— Не такие они и ужасные, — убежденно ответил Иван. — Надо просто знать, как за них взяться.

— Хоть как… Белыми, мне кажется, они не будут уже никогда.

— А… по-моему… они всегда были такими?.. — озадаченно сдвинул брови царевич. — Черными и волосатыми?

— Волосатыми?! Как обезьяна?!

— Вот-вот, точно! Хорошее сравнение!

— Да ты что, издеваешься?! — оскорблено вскинулась гвентянка. — Я ухаживала за ними каждый день!

Рот Иванушки раскрылся.

— За гайнами?..

— За руками! Ты вообще хоть когда-нибудь видишь что-то, кроме своих гайнов?!

— Д-да, конечно… — сконфуженно, но не очень уверенно, предположил Иван. — Хоть они и не мои… А что я должен видеть?

— Что мне холодно, например!

— Но… извини… я свою куртку отдал Боанн… Я отдал бы ее тебе, но Друстан меня чуть-чуть опередил…

— Не чуть-чуть, а на тридцать минут! И отдал он ее мне, потому что ты не торопился это сделать!

— Но тридцать минут назад мы только выбрались из болота, — уязвленно заметил лукоморец.

— Вот и я о том же, — горько выговорила принцесса и насуплено отвернулась.

— Не спорьте, не горячитесь, люди, — Арнегунд оторвала взгляд от меланхоличного созерцания языков костра и с ласковой усмешкой посмотрела на надувшуюся от взаимных обид и непонимания парочку. — Всё будет хорошо.

— Мы дойдем туда, где нет гайнов? — радостно встрепенулся меланхолично помалкивающий доселе Друстан.

— Надеюсь, что да, — немного помолчав, ответила королева. — И там мы будем в безопасности. Поэтому не печальтесь и не унывайте, друзья наши. Потерявшись в незнакомом лесу, отстав от нас на полдня, если не больше, ушастые всё равно что безвредны теперь для нас. Мы победили. И если бы моя айола была сейчас не в корзине, а здесь, я бы даже спела нам что-нибудь… жизнеутверждающее… как любит говорить мой муж Габран.

— Я могу почитать вам стихи. Без музыки, — неожиданно предложил знахарь, метнув украдкой быстрый, полный надежды взгляд на принцессу, но уже через долю секунды худощавое лицо его снова приняло нейтральное выражение, как ни в чем не бывало.

— Вчера вечером я остался должен, — спокойно договорил он.

— Должен?.. — припоминая, сдвинула брови королева. — Ах, да. Помню, конечно! Словно целый месяц прошел с тех пор… Но всё хорошо, что хорошо кончается. Прочти нам что-нибудь, целитель. Пожалуйста.

— О чем ваше величество желает услышать? — с учтивой готовностью склонил голову тот. — О любви, о море, о красоте Гвента, о его закатах и восходах, холмах и горах, о журавлиных клиньях, приносящих в наши края весну…

— О том, как жил без нас Аэриу, — легкое облачко печали закрыло лицо Арнегунд. — Как… жили вы… без нас. Если, конечно, у вас, людей, есть такие стихи.

— Да, есть, — тоже посерьезнев, медленно, будто признаваясь в чем-то неловком, выговорил лекарь. — Есть. Пожалуйста, ваше величество.

И тихо, вполголоса, проникновенно заговорил, словно рассказывая другу старую историю:

Кто полюбит солнце душным летом? Кто полюбит волю без оков? Разве это нужно — быть поэтом Посреди колосьев и цветов? Буйство красок, и ночные звезды, И восхода пламенная прядь — Всё это так близко и так просто. Всё это так просто потерять. Мы ж на всё смотрели равнодушно, Нам хотелось радости иной, Нам, наверно, просто стало скучно, Жить и наслаждаться тишиной. И того, что всем нам хватит хлеба, Стало скучно знать наверняка. Нам не надо милостей от Неба! Всё построим сами! На века! Хочется скорее ногу в стремя! Надоел беспечной жизни пир! Хочется отбросить, словно бремя, Красоту, спокойствие и мир! Хочется, чтобы запели стрелы, Чтобы, словно буря, грянул бой! Биться с кем?! Да разве в этом дело!!! Хоть друг с другом! Сами же с собой! И лишь только в беспросветной бездне Мы, всё потеряв, узнали вдруг: Как же был прекрасен свод небесный, Как же было чудно всё вокруг…

— Друстан… — в глазах Эссельте стояли слезы.

Она обхватила щеки чумазыми руками и словно завороженная глядела бездонным синим взглядом на бледного и серьезного юношу. — Друстан… Это же про нас… Про нас, людей… и про нас… тебя, меня, Айвена, мастера Огрина… Это чудесные стихи!.. Но я, кажется, никогда раньше их не слышала?..

— Я сочинил их вчера вечером, ваше высочество, — скромно склонил голову знахарь. — Когда ты спросила, что поют люди, когда им грустно и страшно и хочется домой, мне пришли в голову первые четыре строки… а за ночь они немного подросли.

— Ты пишешь стихи? — очи принцессы расширились. — Сам? Ты… еще и поэт?

— Я тоже знал одного человека, который писал хорошие стихи! И песни! — чувствуя, что обоз уходит куда-то без него, встрепенулся Иванушка, и, видя, что новость его не произвела должного впечатления, торопливо добавил: — И от этого он стал сиреневого цвета!

— Стихи? — проснулся при провокационном слове Огрин, не дав едкому ответу насчет окраски поэтов и ее возможных причин сорваться с уже приоткрывшихся губ Друстана. — Кто сказал «стихи»?

— Гайны!!!

Справа, из-за кустов, разметывая в стороны комья грязи и дерна, галопом вылетел белый единорог, и всадник его — с лицом таким же белым, как шкура его скакуна под слоем болотной грязи — не в силах сдержаться, словно заведенный, словно проклятый, выкрикивал ненавистное слово еще, и еще, и еще:

— Гайны, уходим, скорее, гайны, гайны в получасе хода, гайны, гайны, гайны!!!..

Сперва Иванушка подумал, что разразиться полной и безоговорочной панике во всей красе — с подпрыгиваниями, метаниями вокруг костров и сбиванием друг друга с ног не позволила только выматывающая, обездвиживающая и притупляющая любые мысли и чувства усталость злосчастных беглецов.

Но несколькими секундами позже вся глубина готовой обрушиться на их головы катастрофы раскрылась пред ним, и он внезапно и испугом осознал, что сиххё просто не видели смысла бежать.

— Амергин, ты с ума сошел?! — вместо этого в призрачной надежде оказать правой на грани истерики возвысила со своего места голос королева, и несколько десятков пар глаз с мучительным вопросом уставились на рудненца вместе с ней.

— Нет, Арнегунд, мы видели их, они там, идут нам навстречу, по дороге по нашей идут! — судорожно хватая воздух ртом, будто расстояние в несколько километров пробежал впереди своего единорога, возбужденно прохрипел разведчик. — Надо срочно уходить! Бежать! Скорей! Вставайте же, вставайте!!!..

Словно выведенные исступленным криком патрульного из ступора, сиххё нервозно зашевелились, кидая беспомощные растерянные взгляды то на болото, то в ту сторону, откуда прискакал Амергин и куда они намеревались спокойно двинуться после двух часов отдыха — в поисках спасения, то на дорогу назад, к деревне…

О том, чтобы возвращаться через трясину, речи не шло: одним из тех, кто остался в ней — самый последний, почти у берега — был Дагда, не поделивший топь с юркой радужной змейкой.

Обойти гайнов на пути к спасению было невозможно.

Оставался один путь — назад по дороге, к покинутой утром деревне.

По крайней мере, до тех пор, пока орда ушастых не догонит их и не заставит принять бой.

Несомненно, последний для многих из гайнов.

Несомненно, последний для сиххё.

Не говоря ни слова, беженцы угрюмо поднялись с видом приговоренных ко всем смертным казням разом и стали торопливо собирать оставшиеся пожитки. Друстан, Боанн, Эссельте, Огрин и несколько их помощников из Тенистого принялись лихорадочно навьючивать раненых на единорогов. Иван схватился за рукоять меча и кинулся к дороге, словно ожидая, что гайны вот-вот выскочат прямо на него. Арнегунд, подавленная и обескураженная, в замешательстве бросала отчаянные взоры то в одну сторону, то в другую, не в состоянии поверить, что избавление и безопасность, бывшие еще полчаса назад всего в паре дней от ее народа, вдруг и навсегда оказались всё равно что на другом конце Белого Света.

— Но как это могло произойти?.. Как?.. Как?.. Как?.. Я не понимаю… — беспрестанно повторяла она, автоматически натягивая мокрые насквозь сапоги на ноги, накидывая сырой как парус в ураган плащ на зябко съежившиеся плечи, засовывая посуду в заплечный мешок — но, главным образом, мимо — ошеломленная, потерянная, жалкая.

— Раненые готовы! — срывающимся голосом выкрикнул Друстан.

— Выступаем! — звучно выкрикнул Аед. — Бодрым шагом, ребята! Воины — в тыл! Мы еще покажем зубы этим тварям, клянусь Аэриу!

Королева упрямо стиснула зубы, яростно отправила пинком в болото выпавшую снова кружку, и широкими решительными шагами устремилась вместе со всеми к дороге, завязывая предательски трясущимися руками непослушные тесемки мешка с продуктами.

Некоторые следовали ее примеру.

Другие натягивали тетивы на луки.

Многие пытались на ходу наточить медные ножи и мечи.

И почти все оставили полусобранные вещи там, где сидели.

В Светлых Землях тарелки и одеяла не нужны.

Втянувшие головы в плечи, опирающиеся на поспешно вырубленные палки и посохи — верхом ехали только дети — беглецы заполнили узкую лесную дорогу подобно чрезвычайно угрюмой и крайне целеустремленной реке.

Лес огораживал узкую просеку слева плотной стеной кустов и подлеска, надежно переплетенного лианами, нависая крышеподобными кронами деревьев-великанов над головами, хватая за одежду и цепляя за волосы ветвями, подставляя подножки упавшими сучьями, словно недовольные, что их почти медитативный покой и сон был нарушен незваными-непрошенными чужаками.

Справа, на сколько хватало глаз, бугристым буро-зеленым ковром с редкими островками цвета хаки тянулась только что преодоленная ими с таким потерями и так напрасно топь.

Иногда Иванушке казалось, что дорога посреди этого сурового негостеприимного леса существует исключительно оттого, что зарастить ее хозяину то ли лень, то ли недосуг — имеются дела и поважнее. Но если в один прекрасный день лес решит, что этот грязный кривой шрам на его роскошном зеленом теле его раздражает и портит, то единственный путь сообщения между двумя деревнями сиххё не протянет и недели.

Если, конечно, к тому времени останется хоть одна деревня…

Вылетевший из-за поворота всадник едва не затоптал королеву и старейшину Рудного, выступавших во главе колонны.

— Фиртай?.. — почти спокойно обратилась Арнегунд к поднявшему разгоряченного скачкой единорога на дыбы рудненцу. — Что с тобой?

В конце концов, теперь, когда самое плохое уже случилось, всё остальное могло со спокойной совестью считаться лишь мелкими неприятностями.

— Где пожар? Куда спешишь? — едва увернувшись от молотящих воздух копыт, недовольно вопросил Аед.

— Арнегунд, туда ходу нет! — словно не слыша обращенных к нему слов, прокричал разведчик, для наглядности неистово размахивая перед собой рукой. — Разворачивайтесь! Там щупальцерот окопался! У самой дороги!

— Что?..

— Ерунда!

— Прорвемся!

— Нет… Он огромен… Сколько ему лет — гайны плешивые знают, но одно его щупальце толщиной с это дерево! — и парень ткнул пальцем в весьма кстати подвернувшегося колонноподобного родственника дуба в пять обхватов. — Мевенна и Домнала перешиб вместе с рогатыми одним ударом! Обоих!!! Даже душить не пришлось!.. Гайново седалище… Если бы я ехал первым или вторым… Хорошо, что нам не в ту сторону!

И тут до него впервые дошло увиденное.

— Э-э-э-эй… погодите… вы куда? — недоуменно уставился он на массовый исход соплеменников и гостей Сумрачного мира. — Плес в другой стороне! Вы чего, заблудились?

Несколько слов Аеда согнали с его физиономии остаток краски, и теперь оно стало одного цвета с растерянными и испуганными лицами остальных беглецов.

— И куда мы теперь?..

Королева не задала этот же самый вопрос только потому, что Фиртай ее опередил (Она не знала изречение Бруно Багинотского: «Как бы тебе ни было плохо, будь оптимистом: простор для ухудшения и усугубления найдется всегда»).

— Назад?..

— В болото?..

— Сразимся с ушастыми?.. — зазвучало неуверенно из толпы, но вряд ли они были действительно предложениями курса действий — скорее, перечислением самых неподходящих вариантов.

— А почему бы нам не сойти с дороги в лес? — выкрикнул вдруг Друстан. — В таких зарослях гайны не смогут бежать, у них же копыта!

— У единорогов тоже, — сварливо отозвался из середины сбившейся в потерянную кучу толпы надтреснутый голос Корка.

— Но у единорогов их четыре, а у гайнов только два, — резонно заметил Аед в поддержку лекаря.

— Может, лучше попытаться пройти мимо щупальцерота?.. — нерешительно предположил кто-то.

— Тогда ты иди первым, — любезно проговорил Аед.

Благодарности за предоставляемую возможность отчего-то не последовало, и других желающих повстречаться с голодным чудищем не нашлось тоже, после чего идея завяла сама собой.

Тогда по команде Арнегунд мужчины вытащили из ножен мечи, больше похожие на короткие массивные мачете и, не теряя ни секунды, во главе с лукоморцем бросились на штурм неприступных зарослей — прорубать проход в ощетинившейся шипами, колючками и сучьями живой стене.

Ломко хрустя сухими сучками и грузно отдуваясь, с той стороны помчалось наутек какое-то животное.

С нижней ветки ближайшего дерева вспорхнула птица, цветом и анатомией больше похожая на параплан.

Зашуршало панически лесной подстилкой и юркнуло в нору нечто длинное и гладкое, с сотнями кривых красных ножек.

Затрещала, падая под ноги победителям словно знамена поверженного противника, зеленая, серая, бурая, синяя и лиловая растительность.

В брешь один за другим устремились хмуро, но упорно первые беженцы.

Приступ начался.

— Я попробую поговорить с духом леса, чтобы он скрыл наши следы! — важный и гордый предыдущим успехом там, где его никто не ждал, выкрикнул Огрин, выбираясь на дорогу, и, казалось, немало удивился, что толпа сиххё не развернулась и не бросилась к нему незамедлительно с изъявлениями благодарности.

Но такая мелочная эмоция как чувство оскорбленного достоинства не могла владеть им долго (Не больше недели), и он величественно распорядился, картинно откинув с лица длинные седые волосы с цветом и запахом торфяного болота:

— Идите все, я догоню!

То ли по его команде, то ли потому, что проход шириной в метр был готов, запруженная река сиххё и единорогов стала утекать в него всё быстрее тонким, но шустрым ручейком.

Рядом с друидом остались только Амергин, Эссельте и Друстан.

— А поможет это… твоё… чего ты там задумал? — с сомнением склонил голову сиххё.

— Мастер Огрин — самый лучший архидруид Гвента за последние десять веков! — гордо выпятила нижнюю губу принцесса.

Глаза разведчика уважительно расширились.

— Он сам так всем говорит, — несомненно, для пущей убедительности, елейным тоном произнес знахарь.

Одарив опального медика жгучим словно сноп крапивы взглядом, старик подошел к дереву, пару минут назад использованному Фиртаем в качестве наглядного пособия, и с видом фокусника на бенефисе приложил ладони к гладкой как лед синеватой коре.

— О дух леса, что пьет корнями землю…

— Не трудись, — внезапно, но от этого не менее раздраженно прошелестело дерево белыми глянцевыми листьями у него над головой. — Я тебе ничего не должен.

— Но я прошу…

— Одну твою просьбу я уже выполнил, — брюзгливо напомнили листья миллионноголосым шуршащим хором. — Заставил черных мохнатых бежать по фальшивой дороге белых голокожих… Глупейшее занятие. Но я выполнил всё, о чем ты меня просил — я гнал их, пока моя дорога не уперлась в другую дорогу! А там уж они побежали, куда хотели, это не мое дело…

— О великий дух леса, но мы ведь не просим тебя о новой дороге («…Мы надеемся, что ты об этом сам догадаешься», — можно было прочитать между строк принцессиного обращения) — нам нужно всего лишь, чтобы ты помог скрыть наши сле… — воздела руки к узкому дуплу на высоте пяти метров принцесса, словно неуловимый и вездесущий дух сидел именно там.

— Вы нарушили наш уговор, — сурово проскрипело дерево, прервав обращение на полуслове, и в скрипе этом зазвенел металл, услужливым эхом разносимый по окрестностям. — Вы стали рубить меня! И это после того, как я вам помог…

— Помог?! — возопил возмущенно сиххё, исступленно жалея, что дух имеет эхо, но не имеет уха, куда бы можно было от всего сердца и всей души заехать кулаком. — Да ты своей дурацкой дорогой только навел на нас врагов!..

— Вы сами умоляли меня об этом! — непримиримо прогрохотал вокруг них лес, яростно осыпая просителей сухими ветками, старыми гнездами, кусками отставшей коры, застигнутыми врасплох гусеницами и старым птичьим пометом. — И сами же первыми подняли на меня руку, хоть я и поддался на ваши лживые уговоры! Так вот, теперь наш договор — ничто! Проваливайте на все четыре ветра, отступники! А если осмелитесь еще раз потревожить меня, на себя пеняйте, поняли?!..

Последние слова возмущенного духа потонули в неистовом порыве шквального ветра.

Густые кроны деревьев гневно вскипели на мгновение, как море в грозу, оглушая и заставляя втянуть головы в плечи и закрыть их руками, и презрительно застыли.

Лес вокруг них опустел.

— Дух?.. Дух?.. — всё еще не веря в такой поворот разговора, насторожено позвал архидруид. — Ты слышишь меня? Ответь!..

— Вызываемый дух временно недоступен, — издевательски прогундосила сине-розовая птичка с желтым хохолком из дупла и спряталась снова.

— На себя… пинайте… — передразнивая хозяина леса, процедил сквозь зубы Амергин, яростно отряхивая волосы и куртку от насыпавшегося мусора.

— Что это? — принцесса брезгливо дотронулась пальчиком до белой россыпи на рукаве своей друстановской куртки. — Навоз?

— ГуанО, — деликатно подсказал лекарь, проворно сорвал пучок листьев и принялся бережно отряхивать гвентянку как самую драгоценную вамаяссьскую статуэтку из коллекции ее тетушки.

— Что? — недопонял его слова Амергин.

— Переваренные жуки и червяки, — безжалостно ударил натурализмом по безграмотности потемневший как грозовая туча друид.

Ветки, листья и перья топорщились и торчали из растрепанной шевелюры и бороды Огрина, делая его самого похожим на лесного духа — и с настроением и характером под стать оригиналу.

— Тогда правильно надо говорить «гауно», — буркнул сиххё и хмуро мотнул головой в сторону последней спины, исчезающей в узком зеленом тоннеле: — Идите. Я постараюсь скрыть следы как могу. Веток хоть набросаю, что ли, лианами затяну… Хорошо, хоть тут дождя не было — на дороге следов не видать… если не присматриваться.

— Я с тобой, — непререкаемым тоном сообщил уязвленный старик, воинственно разминая пальцы для особо сложных пассов. — Я, конечно, не дух леса, но тоже, да будет тебе известно, не лыком подпоясываюсь…

— А еще мастер Огрин очень скромный! — сделала отчаянную попытку сохранить реноме наставника принцесса.

И снова лесная магия преисполненного собой архидруида дала сбой.

Может, в Сумрачном мире были свои законы леса и свое волшебство.

Может, лесной хозяин затаил обиду.

Может, решил наказать.

Или пошутить.

Но только чтобы отодрать со всех лиан, сучьев и веток вдоль дороги выросшие подобно яблокам красные, с большими белыми рунами объявления вроде «Посторонним вход воспрещен» и «За оставленных без присмотра гайнов администрация леса ответственности не несет», понадобилось лишних пять минут. За которые, естественно, вся установленная маскировка была снова сорвана, втоптана в лесную подстилку и сровнена с землей.

Кидая нехороший взгляд то на кипу табличек у себя под ногами, то на друида, Амергин снова лихорадочно принялся за работу. Окончательно оконфуженный, и от этого в высшей степени некоммуникабельный, а местами так и вовсе антисоциальный Огрин, Эссельте и Друстан энергично нарезАли с дальних подступов к дороге новые лианы и ветви и передавали сиххё для устройства фальш-кустарника.

— …а вообще-то, я не понимаю, отчего Амергину приспичило снимать эти дурацкие дощечки, — говорила она знахарю оживленно пожимая плечами и жестикулируя, что не мешало ей четвертую минуту подряд азартно выкручивать кривую ветку у грузного дерева с бутылкообразным стволом ростом с нее.

— Они показали бы гайнам, где мы свернули с дороги, — услужливо разъяснил тот.

— Но ведь гайны не умеют читать! — словно несообразительному ребенку сообщила гвентянка, дернула посильней, и ветка вдруг отвалилась.

Вместе со стволом.

Неожиданно легким, почти невесомым.

— Стойте, не шевелитесь!!! — как ошпаренный, выкрикнул Амергин, случайно повернувший в этот момент голову в поисках следующего куска лианы или ветви.

Люди испуганно застыли подобно окружающим их деревьям.

— А что случилось? — не выдержала первая через три секунды и повернула голову Эссельте.

— Тихо! — прикрикнул сиххё, быстрыми крадущимися прыжками подбежал к открывшейся под корнями яме глубиной с полметра, и осторожно-преосторожно заглянул в нее.

Увиденное его, похоже, успокоило, потому что он медленно, как сомнабула, опустился на колени, снял с себя куртку, накинул на вытянутые руки и аккуратно принялся подсовывать ее под что-то, обнаруженное в яме — или норе — под так неожиданно павшим деревом.

Перенести свою ношу, подозрительно смахивающую видом и запахом на таз с давно прокисшими молокопродуктами на протоптанную беженцами тропу, и положить в нескольких метрах от кустов заграждения было делом нескольких секунд.

— Гнездо гиперпотамовых шершней, — впервые за два дня довольно ухмыляясь, пояснил людям патрульный когда процесс завершился успешным возложением тазика на дорожку и частичной его маскировкой обрубленной веткой. — Вам повезло — сейчас они улетели запасать еду для личинок, осталось только с десяток сторожей, но их если не трогать — не вылетят. А вот если наступить и растоптать…

— Что могут десяток шершней против сотни гайнов? — высокомерно проворчал друид, не рискуя, тем не менее, приблизиться к мине замедленного действия более чем на метр.

— Десяток — ничего, — весело ответил Амергин. — А тысяча… Запах своего разоренного гнезда они почуют хоть с края леса.

— Тысяча, которая помещается в этой лоханке? — презрительно фыркнул Огрин.

— Нет, в стволе, — сообщил сиххё. — Его они выгрызают за час. А чтобы обглодать, к примеру, единорога до костей, им понадобилось бы пять минут.

Принцесса с визгом выпустила всё еще зажатую в кулачке ветку и резво отскочила, едва не сбив с ног не ожидавшего такого маневра знахаря.

— Ты мог меня предупредить!!!..

— Тс-с-с! — проворно приложил палец к губам Амергин и состроил ей страшные глаза.

— …Если бы эти твари были там!!! Если бы они были голодные!!! — не слыша, не видя и не понимая ничего вокруг, по нарастающей продолжала принцесса, заламывая руки и расширяя очи всё больше и больше, пока они не заняли половину побелевшего как молоко лица.

— Эссельте, тише! — встревоженно — но уже отнюдь не отсутствующими насекомыми — нахмурился Огрин.

— …Если бы они выскочили отсюда!!!.. Тысяча, ты это понимаешь?!.. Тысяча, чтобы обглодать пять единорогов!!!.. За одну минуту!!!..

— Ваше высочество, пожалуйста… — просительно начал было знахарь, но с таким же успехом он мог убеждать в чем-либо поваленное ей дерево.

— …Вы тут совсем ничего не соображаете!.. О чем вы только думаете!.. — вот-вот голос принцессы грозился перейти в ультразвуковой диапазон. — Ты же всё видел прекрасно, всё видел!.. И ты молчал, молчал, молчал как пень!.. Как ты…

Конечно, в период своего ученичества Друстан читал в трудах светил современной семейной медицины, что лучшее оружие против женской истерики — спокойствие и смена темы (Радикально настроенные ученые утверждали, что ведро холодной воды на голову было не менее действенно, но по понятным причинам осуществить этот маневр в данный момент возможности не представлялось), но то, что когда-либо ему придется применять это сакральное знание на практике, ему не снилось даже в кошмарах.

Мужественно вызвав перед глазами семьсот шестую страницу учебника, третий абзац сверху — «Самое главное — заставить женщину думать о чем-нибудь другом, не менее интересном для нее» — он успокаивающе (Успокаивая себя, в первую очередь) взмахнул руками и вкрадчиво проговорил:

— Эссельте. Дорогая. Послушай меня. Э-э-э…

Что может быть для Эссельте интереснее гиперпотамовых шершней?

Что, что, что, что?!..

Лихорадочно метнувшийся взгляд его случайно упал на забавный листик, мелкими зубчиками прицепившийся к воротнику куртки гвентянки.

— Посмотри… какой интересный экземпляр folio multipedii у тебя на плече… э-э-э… пристал… весь зеленый… с красными точками… глаза… будто… с ножками… то есть, с крючочками… или с колючками?.. у самой шеи… почти…

К его удивлению (И возросшему в разы уважению к семейной медицине как к отрасли лекарской науки), модный способ в сочетании с туземной ботаникой сработал прекрасно — принцесса умолкла на полуслове.

Как оказалось, для того чтобы запастись воздухом.

Не дожидаясь пока спешно набираемый в девичью грудь кислород вырвется в виде в высшей степени демаскирующего вопля, не знакомый с последними врачебными исследованиями сиххё отшвырнул в сторону последнюю ветку, схватил за руку девушку, и бросился бежать.

— Уходим, уходим, быстро, быстро, за мной!..

Но не тут-то было.

Сдвинуть с места прекрасную гвентянку с неведомым эссельтеядным монстром на реглане было не так-то просто и более замысловатым способом.

— А?.. А?..

Она неистово вывернулась из не слишком цепкой хватки разведчика.

— А-А-А…

Не по учебнику — к гайнам такие учебники!!! — по наитию свыше Друстан принял зверский вид, с отвагой завзятого победителя щупальцеротов Сумрачного мира набросился на зеленого с черешком супостата, смахнул стальной недрогнувшей дланью, сурово шаркнул ногой по траве, и с гордостью провозгласил:

— Всё кончено! Я его раздавил!

И заработал в свой адрес кроткий взгляд, полный неземной муки и такой же признательности.

— Эссельте?.. — грозно обернулся уже взявший низкий старт друид на знахаря.

— Бегу!.. — с готовностью отозвалась принцесса, с благодарностью глядя на Друстана, и уже через секунду, давя сухие сучки и листья и отмахиваясь от низко нависших веток, все четверо неслись по узкому тоннелю в буйной (И ведущей себя иногда как буйнопомешанная) зелени, перелазя через бурелом и выкарабкиваясь из буераков не хуже скаковых гиперпотамов.

Издалека, с той стороны, откуда они пришли, донесся слабый мерный гул многих десятков копыт, не слишком быстро, но неотступно перемещающихся в их сторону.

Земля под ногами тихо задрожала, с деревьев посыпалась труха и сухие веточки, птицы над головой встревоженно примолкли, и только тогда Эссельте в первый раз пришло в голову, что оставшись со старым учителем и отстав от колонны она сотворила нечто не слишком разумное.

Может, даже самое неразумное в своей жизни.

— Они д-догоняют… — жалобно пискнула гвентянка, споткнулась на единственном ровном месте на сто метров вокруг, и инстинктивно вцепилась в рукав рубахи лекаря.

— Не бойся… — молниеносно подхватив ее под локоть, сбивчивой хриплой скороговоркой затараторил Друстан. — Не волнуйся… не переживай… Если мы услышим, что они бегут за нами… мы всегда можем спрятаться в кустах… Четырех человек укрыть проще… а отыскать сложнее… чем полторы сотни… А если нам совсем повезет… то сначала им придется встретиться… с этим… щупальцеротом… кем бы он ни был… а потом с шершнями…

— Я бы на их месте… остановился… на щупальцероте… — ободряюще оглянулся на нее сиххё и подмигнул.

Принцесса кивнула, хватая пересохшим ртом влажный прохладный воздух, в который раз мысленно поблагодарила Арнегунд за подаренные замшевые штаны и высокие сапоги, выпустила рукав Друстана, чтобы тот смог подхватить астматически сипящего Огрина под свободную от Амергина руку, и прибавила ходу, нагоняя разведчика.

— А что… у вас… в той стороне… впереди? — мотнула она подбородком туда, куда уходила просека.

— Не знаю!.. — честно отозвался патрульный. — Сам-то я не местный… Но однозначно… самое худшее у нас позади!..

После свидания с щупальцеротом и объяснений с разъяренными шершнями по поводу раздавленного впопыхах гнезда несколько потерявшее задор, апломб и численность худшее остановилось отдышаться, перевязаться и перегруппироваться в первом попавшемся овраге, подарив беглецам еще полчаса.

Полчаса выматывающего усталостью, грядущей неизвестностью и вероятной тщетностью всех стараний пути.

Полчаса вопросов без ответов.

Полчаса усилий на грани возможного для сиххё, людей и единорогов.

Полчаса напряженного прислушивания к незнакомому и чужому — словно иной мир — лесу.

Полчаса напряженного ожидания выкрика прикрывающих тыл разведчиков «гайны!».

Всего полчаса.

Целых полчаса.

Когда и кто первый услышал странный звук — словно молоточки тоненько постукивали по звонкой деревяшке — втуки, втуки, втуки, втуки — никто не помнил: сначала казалось, что напряженный как тетива лука патрульного слух обманывает, вытаскивая из шума крон, свиста птиц, скрипа ветвей и хруста камней под ногами странные, необъяснимые звуки. Но чем дальше продвигался отряд беженцев, тем явственнее слышались загадочный перестук.

— Что это? — первым сдался под напором любопытства Иванушка, опустив на несколько секунд уставшую руку с мечом перед почти сплошной стеной колючей, жгучей и часто кусачей растительности.

— Что это — что? — занеся и не опустив свое оружие, непонимающе воззрился на него Кримтан.

— Это… — неопределенно взмахнул рукой с мечом лукоморец, отхватив в процессе кусок черного ствола по соседству. — «Туки-туки-тук».

Кримтан утер разодранным в клочья колючками рукавом пот со лба и нахмурился.

— Ты тоже это слышишь? А ты, Ниам? Домнал?..

Сиххё тоже опустили мачете и принялись нервозно вглядываться в неистовое и мрачное буйство почти тропической зелени.

— Слышали, чай, не глухие… — неохотно отозвался Домнал.

Кроме Кримтана, он единственный был из Тенистого, и небезосновательно считался односельчанами одним из самых опытных знатоков леса.

Который теперь, перед лицом рудненцев, и даже человека из Светлых Земель, не имел ни малейшего представления, что за треклятые звуки разносятся веселой дробью вокруг них, и откуда.

По тону соплеменника предводитель патрульных догадался, что ждать от него объяснений было бы столь же бессмысленно, как и от Ивана.

— Ну, что ж… — отмахнулся он с деланным равнодушием от звонкого стука, приближающегося к ним, казалось, со всех сторон сразу. — Двинули дальше. Наверное, это птичка какая-нибудь. Сколько их тут… Всех не узнаешь и не запомнишь.

— Да, конечно, — с готовностью кивнул царевич, переложил меч из занемевшей, обессилевшей и почти не разгибающейся руки в другую точно такую же и, упрямо стиснув зубы, первый атаковал зеленую стену.

Совершенно неожиданно через несколько метров густой и плотный, как свалявшаяся шерсть, подлесок закончился, и кусторубы, не веря своим затуманенным усталостью очам, снова оказались в самом обычном лесу, словно из подвала вырвались под своды дворца: немного валежника, чуть больше — жиденького кустарника, побольше — грибов, и совсем пропасть — травы, обыкновенной низкой мягкой травы, едва скрывающей муравейники, падалицу и кротовины.

Ну, и конечно, деревьев.

Огромных, корявых, кряжистых, словно свитых из десятка малых стволов, покрытых бородами мхов и лишайников, обнявшихся бескрайними кронами, тесно переплетенными лианами и ветками, словно какой-то пьяный матрос тренировался на них вязать морские узлы, и вальяжно выставивших длинные бугристые корни на всеобщее обозрение, как городской модник — новые туфли.

— Прорвались? — идиотски ухмыляясь, окинул недоверчиво-радостным взглядом сначала товарищей, потом обступившие их деревья Ниам.

— Похоже, — так же широко улыбаясь даже против воли, кивнул Кримтан.

— Подождем наших, или двинем дальше? — с надеждой на первый вариант устремил взгляд на командира Домнал.

— Подождем… — утомленно опустился на траву тот. — Немного.

Через несколько минут замыкающие группу утомленных беглецов разведчики, разводя руками последние колючки, втянулись в лес, улыбаясь при виде неожиданной смены декораций и обшаривая его глазами в поисках потенциальной угрозы.

Угроз не было.

Не было и предлога для продления привала, и по команде Арнегунд приземлившиеся на пару минут сиххё стали подниматься со стонами и проклятиями в адрес кровожадных — но, что хуже всего, неутомимых — гайнов.

Полтора десятка лучников во главе с Амергином по решению Кримтана остались в засаде за деревьями — держать под прицелом единственный проход и ждать преследователей.

Остальные, шатаясь и спотыкаясь от усталости, стиснув зубы перед новым марш-броском и новыми потерями, медленно, скорее из упрямства, чем из реальной надежды спастись, снова двинулись вперед.

— …Втуки, втуки, втуки, втуки, втуки!..

— Не отстают птички? — криво усмехнулся Домнал, кивая вверх и вправо, откуда снова перестуком деревянных молоточков по тонким досочкам донеслись забавные звуки.

— Любопытные… гайново седалище… — хмуро буркнул Корк, напряженно оглядывая распахнувшиеся после тесных удушливых тропических зарослей сумрачные, но воздушные лесные просторы.

Если бы он знал, что такое агорафобия, он бы понял, отчего ему так хочется забиться в какое-нибудь дупло, или спрятаться под валежину.

— Чего я не птичка, чего не летаю… — захлестнуло Иванушку далекое, раздольное, домашнее…

— Разлетался тут один… — не замедлил приветливо пробормотать в поднятый ворот Корк.

— …Втуки, втуки, втуки, втуки!.. — наперебой, нетерпеливо и звонко стучали молоточки отовсюду.

— И слева тоже… И сзади… И впереди чирикают… — послышались из толпы голоса женщин.

— Немудрено, что в остальном лесу их днем с огнем не найти — они все здесь собрались, — добродушно улыбнулся Домнал и снова задрал голову, в который раз безуспешно пытаясь разглядеть звонких, но скромных певуний.

— Вон они, вон, вон! — вдруг радостно воскликнул Иван, возбужденно тыкая пальцем в нависший над их головами толстый сук.

— Где? — несколько разочарованный, что не он первый заметил втука, как про себя окрестил их, Домнал вывернул шею и послушно уставился туда, куда показывал палец человека.

— Вон, над нами, как раз!

— Да где же?..

— Не задерживайтесь, не на экскурсии, — оглянулся и сурово бросил через плечо Кримтан. — По сторонам лучше глядите… птицеловы юные…

— Да где птица? — задетый упреком, почти сердито вопросил Домнал, уже готовый сделать шаг вперед и демонстративно позабыть про втуков.

— Это не птица! — не заметивший ни недовольства, ни смущения, радостно ответил Иванушка. — Это… зверек такой!..

— Что?.. — теперь голову задрал даже Кримтан.

— Смотрите, вон, вверх ногами над нами сидит, с глазками желтыми!

И словно в подтверждение слов царевича, не различимая на сером суку серая зверюшка с задорно загнутым колесом хвостиком и большими золотистыми глазами шевельнулась, перебирая по коре цепкими лапками с круглыми присосками, и четко проговорила:

— Втуки!

— …втуки, втуки, втуки, втуки!.. — тут же принялся подпевать ей вдохновленный хор со всех сторон, гораздо громче и ближе, чем до сих пор. — Втуки, втуки, втуки, втуки, втуки!..

Зная, что искать, старый следопыт с восторгом и уже без оглядки на своего неистово бурчащего военачальника легко разглядел под лесным пологом десятки зверьков со шкурками цвета пепла и светящимися глазенками, несущихся, легко перепрыгивая с ветки на ветку (Причем иногда с нижней ее стороны), к сбавившим шаг и разинувшим рты беженцам.

— Втуки, втуки, втуки, втуки, втуки!.. — воодушевленно колотили молоточки по деревянному ксилофону. — Втуки, втуки!..

— Ишь ты!.. — дивясь, покачал головой Домнал, снова сделал вид, что в упор не замечает яростного взгляда и грозного кулака Кримтана, неохотно шагнул вперед…

Но только для того, чтобы в следующую секунду изумленно остановиться.

— Ксук? Ксук? — кто-то вежливо и ясно поинтересовался у них над головами.

— Чего-чего? — переспросил Кримтан и сердито обернулся на приотставших Домнала и Ивана.

— Это не мы, — шутливо развел руками старый сиххё.

— Ксук? Ксук? Ксук? Ксук? — как по команде, в тот же миг окрыленно зазвенело любопытными деревянными колокольчиками со всех сторон над их головами. — Ксук? Ксук?

По кронам деревьев пробежал легкий ветерок, словно поднимаемый стайкой несущихся втуков.

— Надо ж — чудо природы… говоруны… — дивясь, качнул головой Домнал и торопливо ускорил шаг под грозным взором цвета кипящей платины своего военачальника, не испытывая больше судьбу.

— Ксук? Ксук? — настойчиво прозвучало с ветки дерева справа.

— И вправду — говоруны… Словно спрашивают что-то… — с тихим удивлением улыбнулся Иванушка, забывая на миг и про гайнов, и про оставшийся где-то в соседней Вселенной его родной Белый Свет, и про Гаурдака. — Интересно, Эссельте их видит?

А между тем, походя и незаметно, легкий перестук деревянных молоточков сошел на нет, а вместо него под лесной крышей залетали нетерпеливо обеспокоенные вопросы:

— Ксук? Ксук?..

Втуки, перемахивая с дерева на дерево подобно старым добрым лукоморским белкам, или экзотическим зверям мартышкам, окружили сиххё, с легкостью повисая на своих присосках на ветках всех мастей и калибров и, приноровившись к скорости отряда, сначала учтиво, а потом со всё возрастающим недовольством принялись наперебой выспрашивать-вызнавать:

— Ксук? Ксук? Ксук?..

Но беженцы, погруженные в свои заботы, только качали головами и иногда улыбались вполсилы.

— Ксук? Ксук? Ксук? Ксук?

Тон голосков зверушек с каждым последующим вопросом становился всё выше, раздраженней и визгливей, словно сварливая жена расталкивала пьяного в стельку мужа, чтобы узнать, куда он дел зарплату, и лес, будто в тон и в такт их сердитым выкрикам, шевелился, скрипел и кряхтел, словно тоже вопрошал брюзгливо: «Ксук? Ксук? Ксук?..».

— Гайны! Гайны в путь выступили! — донеслась тревожная весть от разведчиков группы прикрытия, отчаянным стоном моментально пронесшаяся по колонне беглецов подобно дуновению ветерка, грозящего перейти в ураган.

Женщины сиххё отчаянно загомонили, заплакали дети, истерично заржали перегруженные и перетруженные сверх всякой меры единороги, с остервенением обреченных подгоняемые всё вперед и вперед…

И поэтому никто не слышал, как и где первый втук разочарованно выговорил:

— Не ксук?..

— Не ксук, не ксук, не ксук, не ксук!.. — обиженно подхватил хвостатый хор со всех сторон, и выкрики их, пронзительные и резкие, словно кто-то пытался распилить смычком скрипку, взвились под плотный лесной потолок и заметались там, будто пойманное в бочку эхо. — Не ксук, не ксук, не ксук, не ксук!..

— Не ксук?.. Не ксук?.. — словно подпевая им, изумленно заскрипели под порывом особо настырного ветра деревья, тяжело раскачивая ветвями. — Не ксук… не ксук… не ксук…

Споткнувшись о корень, невесть откуда взявшийся у него под ногами, Иванушка растянулся во весь рост в белесой и жесткой как свиная щетина траве, пристыженный, попытался вскочить, с размаху ударился головой о нависший над ним сук, которого — он мог бы поклясться своей любовью к Эссельте — не было тут еще мгновение назад, схватился за затылок, горя адским пламенем стыда за свою прилюдную неуклюжесть…

Перед тем, как его с ног сбила толстая, как объевшийся питон, ветка, и он полетел кувырком в толпу сиххё, лукоморец успел увидеть, как слева от него под самые кроны вверх перевитыми лианами ногами взмыл Кримтан.

— Не ксук, не ксук, не ксук, не ксук!.. — неистово вереща, исступленно метались по ветвям втуки, и ожившие под ними ветви тоже метались, словно руки лесного великана, или лесного духа, или чудовища, с глухим треском натыкаясь друг на друга, разбрасывая по сторонам листву, сухие сучки, старые гнезда и зазевавшихся птиц, но чаще — сиххё, хватая их, швыряя, расшвыривая, снова хватая и обвивая тонкими усиками и лианами, и всё это — под аккомпанемент ни на мгновение не прекращающегося сокрушенного плача втуков: — Не ксук, не ксук, не ксук, не ксук!..

— Эссельте?.. — отчаянно выкрикнул Иванушка, панически силясь разглядеть в светопреставлении вокруг свою возлюбленную, и едва не подскочил от неожиданности, когда прямо из-под него донесся сдавленный голос:

— Здесь…

— Эссельте, милая!..

Воодушевленный, лукоморец перевернулся на бок, выхватывая меч, обрубил несущуюся к ним ветку, отсек кинувшуюся ей на подмогу лиану, наугад ухватил слабо трепыхающееся под его спиной что-то, что оказалось плечом Друстана, возмущенный подменой отпихнул, схватил что-то снова, и, не забыв убедиться, что на сей раз ему попалась именно принцесса, рванул гвентянку из мешанины поломанных веток, мешков и утвари, потащил за собой, куда-то вбок, куда — не важно, важно откуда, увидел открывшуюся перед ним пещеру, толкнул девушку туда, но сам рухнул не доходя нескольких метров, поваленный корнем, вообразившим в честь какого-то праздника, что он — удав.

Вслед за ней в древесное убежище на четвереньках вполз и обессилено растянулся у ее ног оглушенный мстительным суком, обрушившимся на него из засады сверху, лекарь.

— Друс….

— Не ксук?..

Подняв глаза на невысокий свод пещеры, оказавшейся прикорневым дуплом огромного старого дерева, Эссельте прямо перед своим поцарапанным грязным носиком увидела огорченную мордочку забавного зверька с печальными желтыми глазками.

— Какая прелесть!..

Рядом с ним, но чуть ближе к выходу, прикрутившись хвостом к отошедшему пласту серой шершавой древесины, висел другой, точно такой же, но лапки его с растопыренными тонкими пальчиками светились травяным зеленым.

В передних конечностях, больше напоминающих ручки, зверюшка держала отполированный розовый камушек размером с голубиное яйцо, покрытый как божья коровка — точками, крупными золотыми блестками.

— Ксук, ксук, ксук, — удовлетворенно мурлыкал зверек, бережно крутя своё сокровище в пальчиках-присосках, словно любуясь его матовым сиянием. — Ксук…

Первый втук протянул лапку в попытке то ли потрогать драгоценность второго, то ли отнять, но тот сердито фыркнул и отвернулся, надежно загородив от посторонних завидущих глазок и загребущих ручек свое имущество.

— Не ксук… — сокрушенно вздохнув, горько пожаловался первый зверек и удрученно заглянул в глаза принцессы. — Не ксук…

— Такой хорошенький… — моментально позабыв про творящуюся снаружи свистопляску, растаяла Эссельте. — Такая лапочка…

Что сказал бы сейчас Айвен, если бы меня увидел?

«Вокруг люди… и сиххё… страдают, а чем занимаешься ты?! Неужели тебе всё равно?» — с пугающей легкостью подсказал гвентянке внутренний голос, и она покраснела и пристыжено сморщилась.

Нет, ей не всё равно, конечно!..

Но что она может поделать?!

И разве Айвен это когда-нибудь поймет?

Ведь не могу же я взять откуда-нибудь меч и пойти сражаться с сучкАми, как он!..

А этот зверек такая симпатяшка…

И кому будет хуже… в смысле, хуже, чем сейчас… если я его чуть-чуть поглажу?

Эссельте робко протянул руку и осторожно провела кончиками пальцев по пепельно-серой шелковистой шкурке.

— Пуши-и-и-истик… — нежно прошептала она. — Хоро-о-о-оший…

— Не ксук… не ксук… — тяжко вздохнул втук, даже не пытаясь уклониться от руки человека, и золотистые глазки его печально заморгали. — Не ксук…

Повинуясь мгновенно возникшему импульсу сочувствия и жалости, принцесса не задумываясь сняла с пальчика золотое колечко с тремя рубинами и протянула на ладошке маленькому втуку.

— На, возьми!

— Не… ксук?.. — осекся на полуслове и недоверчиво уставился на подарок втук. — Ксук?

— Ксук, маленький, ксук, ксук! — с негодованием отринув полный укоризны мысленный образ своего возлюбленного, проворковала принцесса. — Ксук! Ну, бери же, бери!

— Ксук, ксук, ксук!!! — схватил презент обеими лапками, моментально засветившимися зеленым, и радостно заверещал втук. — Ксук, ксук, ксук, ксук!!!

Показалось ли принцессе, или снаружи действительно всё замерло в один момент? Лианы устало обвисли, ветки сделали вид, будто не двигались с природой отведенного им места со дня вырастания, корни смущенно зарылись в землю, не забыв выпустить из цепких объятий ноги и копыта пленников…

И, как по команде, воздух, еще наполненный летающей, как пух во взятом штурмом отрядом лис курятнике, древесной трухой вперемешку с оборванными листьями и выдранной травой, огласился восторженными криками:

— Ксук, ксук, ксук, ксук!!!..

В следующую секунду у дупла собрались, наверное, все втуки этого леса, если не всего Сумрачного мира.

— Ксук, ксук, ксук, ксук!!!..

— Ой…

— Ксук, ксук, ксук, ксук!!!..

— Ох…

— Не ксук?.. Не ксук?..

— Дай… дай им… что-нибудь… красивое… — простонал с земли пришедший в себя Друстан. — Срочно!..

— Им?.. — проявила чудеса сообразительности ошеломленная гвентянка.

— Да, им! Скорее! — мотая разбитой головой, с трудом приподнялся на локте знахарь. — Быстрей! Пока они снова не всполошили лес!

— Не ксук?..

Деревья недовольно заскрипели.

— Да, конечно… — испуганно пискнула принцесса и принялась дрожащими руками разграблять ювелирный супермаркет, именуемый непосвященными ее персональной бижутерией.

Сережки, колье, ожерелье, браслеты, кольца, перстни, гребни, заколки, шпильки, цепочки, подвески — всё пошло в дело, а, точнее говоря, в дрожащие от нетерпения маленькие ручки втуков.

Когда фамильные реликвии гвентянской короны кончились, в ход были пущены разноцветные пузырьки и склянки Друстана, медные украшения пришедших в себя сиххё, мистические символы единения с природой Огрина (Впервые за всю историю своего существования примененные друидом по назначению), и даже — для двух самых последних и робких втуков — обручальное кольцо и усаженные опалами ножны кинжала Ивана…

Получив сувенир, зверюшки радостно прижимали его к серым пушистым грудкам, кивали круглыми головками, словно благодаря, засовывали подарок в сумку на животе, и резво взбегали на позеленевших светящихся лапках под самые кроны успокоенных деревьев.

— Ксук, ксук, ксук!.. — довольно приговаривали они.

— Ксук, ксук!..

— Втуки, втуки, втуки, втуки…

— Втуки, втуки, втуки… — разбегалось по всем сторонам задремавшей удовлетворенно чащи.

— Втуки…

Через полминуты перестук деревянных молоточков стих, ровно его никогда и не было.

Зато лесную идиллию прорезал хриплый голос Кримтана, только что спустившегося с самого высокого дерева (Причем половину пути он проделал точно так же, как и поднимался), куда его затянула несколькими минутами ранее развоевавшаяся лиана.

— Эй, народ! Чего встали?! Собираемся, идем, идем! Рты не разеваем! Гайны близко!

Очнувшись от чар втуков, беженцы суетливо подхватили поводья единорогов и, поддерживая и подбадривая друг вымотанного вусмерть друга, упрямо и из последних сил зашагали вперед — без надежды, без воодушевления, без переломанных взбесившимся лесом луков и стрел, с одними поспешно затачиваемыми на ходу почти бесполезными против прочных черных шкур их врагов мачете.

Сколько бы не оставалось им жить, легкой добычей гайнов они не станут никогда…

За спинами их тихо, еле слышно, раскатилось и донеслось до их слуха знакомое дробное постукивание деревянных молоточков.

— Втуки, втуки, втуки, втуки…

— Втуки, втуки, втуки…

— Ксук? Ксук? Ксук?..

А меньше чем через минуту взбешенный гул, треск и шум живого леса ударной волной догнал беглецов, заставляя втянуть головы в плечи и поморщиться от живых еще воспоминаний, кровоточащих порезами и ссадинами, саднящих шишками, ноющих синяками и растяжениями.

Домнал, ласково придерживая вывихнутую в плече левую руку, вопросительно взглянул на идущего рядом исцарапанного, помятого лукоморца.

— Ксук? Ксук?

— Не ксук, — уверенно покачал головой тот.

Словно у них волшебным образом прибавилось сил, разведчики расправили плечи, полной грудью вдохнули воздух, влажный, напоенный ароматами чужого, древнего и таинственного леса и переглянулись.

— Я бы даже сказал, совсем не ксук, — покривились в невольной улыбке уголки разбитых хулиганствующим корнем губ Домнала.

Царевич подумал, прислушался еще раз, и медленно опустил голову в подобии осторожного кивка.

— …а я говорю, вашим мерзким тупым гайнам никогда не додуматься до того, что пришло в голову Друстану! — сзади, в толпе женщин и детей, почти в это же время пылко говорила принцесса, гордо взирая на Сионаш. — Хоть он и не умеет владеть мечом, как Айвен, или стрелять из лука, как Амергин, но он такой сообразительный, такой образованный!..

— Уметь сочинять стихи, конечно, хорошо, — уклончиво пожала костистыми плечами не убежденная гвентянкой старуха. — Но и знать, как проткнуть врага мечом или стрелой, лишним здесь никогда не бывает.

— Орудовать сталью могут все, — живо откликнулась Эссельте. — А придумать, как напугать гайнов или улестить втуков…

— Если бы не он, неизвестно, где бы мы сейчас были, — признал справедливость слов Эссельте откуда-то из-за ее плеча Аед.

— Вот именно! — торжествующе воскликнула гвентянка и украдкой кинула испытующий взгляд на шедшего поодаль справа и чуть впереди лекаря.

Тот не слышал, встревоженно погруженный в прощупывание пульса перекинутой через седло единорога раненой девочки из Рудного.

— А еще он самый лучший знахарь в Гвенте! — вполголоса, но убежденно заявила принцесса, и осторожно кинула уже совсем другой взор — на чуть приотставшего для беседы с Арнегунд Огрина.

Но и тот ее, к счастью, не услышал.

— Тебя послушать, девушка, так твой жених не Иван, а Друстан, — ухмыльнулась и подмигнула хитро прищурившейся Сионаш Боанн.

Эссельте сердито вспыхнула и вздернула чумазый носик.

— Друстан?.. Вы ничего не понимаете! Причем тут Друстан? Ну, причем тут Друстан?! Друстан тут вообще ни причем!..

Женщины сиххё пожали плечами, обменялись смеющимися взглядами за ее спиной, но ничего не сказали.

Сказано «ни причем» — значит, ни причем.

Чего ж тут непонятного?

Подозрения, чересчур робкие и пугливые, чтобы даже подумать о том, чтоб перерасти в надежды, оправдались, когда через двадцать минут разведчики из арьергарда догнали молчаливый, переставляющий ноги из последних человеческих и не очень сил караван с вестью о том, что преследования — как и преследователей — больше нет.

Слишком измотанные физически и морально даже для празднования чудесного избавления, беглецы — сиххё, люди и единороги, как один — безмолвно опустились на траву кто где стоял, и замерли, закрыв глаза.

Они победили.

Они живы.

Они могут идти вперед.

Или возвращаться.

И жить по-старому.

И забыть сегодняшнее бегство как страшный сон.

Но что-то в глубине каждой сиххской души подсказывало, что вернись они на старое место, или продолжи путь в Плес и останься жить там, прежней их жизнь уже не будет никогда.

Однажды попробовав крови жертвы, хищник не успокоится, пока не прикончит ее.

Не стало этих гайнов — придут другие. Не сегодня — так завтра. Не завтра — так послезавтра. Не послезавтра — так через месяц, через полгода, через год… И это время, украденное у судьбы, будет идти не вперед, а назад, обратным отсчетом до того неопределенного, но неотвратимого дня, когда утром, или вечером, а, может, ночью, патрульные поднимут всех на ноги тревожным криком «Гайны идут!».

И это станет началом их конца, конца существования сиххё в Сумрачном мире.

Во всех мирах, если быть точными.

И выход из страшного и отчаянного положения был сейчас только один: идти дальше. В Плес. Туда, где ждало их спасение.

Настоящее спасение.

Поэтому отлежавшись и придя в себя настолько, что можно быть снова встать на ноги без опасения тут же повалиться на поднимающегося соседа, перевязав раны, наложив шины и доев уцелевшие не меньшим чудом, чем они сами, съестные припасы, беженцы снова пустились в путь.

Перед тем, как двинуться дальше, Арнегунд, Кримтан и Аед недолго поразмышляли, не стоит ли им вернуться на знакомую дорогу и продолжить путешествие оттуда, но беглый осмотр содержимого пустых карманов и тощих мешков показал, что второго прохода через хвостатых взяточников им не осилить.

Оставалось только отбросить в стороны ненужные сумки и корзины и зашагать налегке и наугад, теша себя мыслью, что бесконечных лесов не бывает.

Новый сюрприз поджидал беглецов уже через два часа.

Разведчики из авангарда вернулись с известием, что через час пути лес обрывается.

То, что он именно обрывался, а не кончался, сиххё и люди убедились ровно в назначенный срок: незаметно поредев, деревья в один прекрасный момент исчезли, а вместо покрытой травой и старыми листьями лесной земли под ногами их оказался уклон метров в десять, ведущий к бескрайней, бугрящейся холмами равнине.

Вдалеке, под скудными лучами скрытого за вечно непробиваемым слоем облаков солнца, свинцово поблескивала неширокая река.

— Плес там, направо! — широкая искренняя улыбка в первый раз за два дня озарила осунувшееся, исцарапанное и грязное лицо королевы. — Не знаю, где мы оказались, но мы почти пришли!

Спуск со склона, изрытого норами земляных орлов, занял почти час. Всё это время огромные птицы, потревоженные неуклюже сползающими на спинах двуногими и боязливо буровящими копытами глинистый откос четвероногими, кружили над беженцами и над равниной, недовольно выкликая гортанными хриплыми голосами вызовы непрошенным гостям, и то и дело пикируя на них, норовя задеть жуткими когтями, если кто-то невзначай проползал слишком близко от гнезда.

Самого большого кривоклювого хищника первым заметил Амергин.

— Гайново седалище… — потрясенно пробормотал он, прищуриваясь в серое небо. — Не знал, что они могут вырасти до таких размеров!..

— Кто?

— Что?

— Где?

— Вон, над тем холмом! — возбужденно ткнул разведчик в низкое белесое небо, в самый центр крылатой круговерти. — Спаси-упаси потревожить его гнездо!..

Иванушка с рвением начинающего натуралиста уставился туда, куда указывал палец товарища, и едва не подпрыгнул от радости и изумления.

— Это не орел!

— А кто же это, по-твоему? — обиженно надулся Амергин.

— Масдай!!! Провалиться мне… — начал было царевич, вспомнил последний раз, когда попытался произнести эту клятву, и благоразумно поспешил подыскать другой фразеологический оборот. — Честное слово!

— Масдай?.. — переглянулись два специалиста по живой и неживой природе Сумрачного мира — Домнал и Амергин. — Ты когда-нибудь слышал про такую птицу?

— Это не птица! — весело внес ясность в рассматриваемый вопрос лукоморец.

— Ага, — саркастически вмешался Корк. — Не зверь, не птица — летит и…

— Это ковер! — с простодушием, свойственным только ему, сообщил во всеуслышание Иван.

Все услышавшие легли там, где стояли.

Ничуть не обиженный гомерическим хохотом, Иванушка отыскал глазами гвентян, только что дружно съехавших с откоса, кинулся к ним с радостной вестью, но тут же развернулся, сообразив что-то, и помчался от них на открытое пространство, размахивая руками и вопя как одержимый:

— Масдай, Масдай, Агафон, Олаф!!! Мы здесь!!!

Птица Масдай дистанцию соблюдала недолго. Пыхнув золотом, отчего все окружившие его орлы бросились врассыпную, как воробьи от кошки, неспешно дрейфующий по воздушным потокам ковер резко сменил курс, увеличил скорость, и подобно коршуну-камикадзе понесся к восторженно орущей и скачущей фигурке внизу.

Еще полминуты — и несущийся навстречу Иванушка скрылся под кучей-малой таких же счастливых и так же радостно блажащих друзей, свалившихся ему на голову с низко летящего ковра, не дожидаясь ни остановки, ни посадки.

— Иван!!!..

— Олаф!!!..

— Ваня!!!..

— Агафон!!!..

— Ваньша!!!..

— Ребята!!!..

Встревоженно схватившиеся было за оружие сиххё при виде столь горячего приема, оказанного их человеку своими невесть откуда взявшимися сородичами, успокоились, и уже неторопливым шагом приблизились к месту встречи землячества.

— А еще позавчера мы бы утыкали эту четверку стрелами даже не задумываясь, — дивясь глобальным переменам в массовом сознании народа-изгнанника, покачал головой Аед.

— Еще позавчера у нас было чем их утыкивать, — кисло проговорил Корк.

— Ничего, всё будет хорошо, — светло улыбнулась Арнегунд рудненцам и прибавила шагу. — Интересно, откуда эти летучие люди здесь появились? Да еще ивановы друзья, как специально…

— Тоже, наверное, искали его, вот и появились, — резонно предположила Боанн.

— Двор проходной, а не Сумрачный мир, — усмехнулся Амергин.

— Столько людей тут не было за последние пятьдесят лет вместе взятые… — соглашаясь, развел руками Домнал.

— Скоро все сюда переселятся… Проходу от них не будет… — брюзгливо пробурчал Корк. — Говорил же я вам: это такой народец, что где один завелся — там их на следующий день уже десяток будет!

Хоть и тотально-хмурого неприятия Корка среди группы приветствия гостей с того Света никто не разделял, но оспорить прозорливость и истину его предвидения возможным тоже не представлялось.

С очевидным не подискутируешь.

А тем временем первые порывы и объятья закончились полной потерей ориентации в пространстве и обрушением приветствующих и приветствуемого на пыльную ломкую траву чужого мира.

Полузадушено хохоча и отряхиваясь, люди поднялись на ноги и с новым восторгом принялись оглядывать давно — три дня назад — потерянных друг друга.

— Олаф, Агафон, как я рад вас видеть, как рад — просто глазам своим до сих пор не верю! — улыбался во весь рот лукоморец, походя выколачивая ладонями жесткую равнинную пыль из штанов и куртки.

— А меня? — искристая улыбка еще одного участника вечера встречи друзей медленно сменилась на искрящую (Еще немного — и так шибанет!..).

— Да, и вас, конечно, тоже! — счастливо сообщил Иванушка. — Давайте познакомимся! Вы откуда? Как вас зовут?

И с ошеломленным недоумением увидел, как болезненно вытянулись физиономии его приятелей.

— А… что?..

— Вань… — незнакомый парнишка уставился на него отчаянным страдальческим взглядом. — Ты… ты это… серьезно?.. Ты… ты что, правда… меня не узнаешь?.. Совсем? Ни капельки?.. Ни на вот полстолечка?..

С размером удивления царевича могло посоперничать только его смущение.

— Нет… Я вас правда… никогда не видел… — сконфуженно заикаясь и сбиваясь с мысли, путано заговорил он. — А если и видел, то, извините… не могу припомнить, при каких обстоятельствах… мне, право, очень неловко… и стыдно… но не могли бы вы подсказать?..

— Он что, меня честно не помнит? — теперь убитый взгляд неизвестного предназначался отчего-то не ему, а его друзьям. — То есть, совершенно?.. В смысле, абсолютно?..

Волшебник и конунг скроили сочувствующие физиономии и беспомощно развели руками.

— И кольцо снял?..

Три пары глаз устремились на раздетый палец Ивана.

— …и знать меня не хочет?..

— Нет, вы меня не поняли, хочу, что вы!..

— Вань, нет, ты меня правда-правда не пом… — словно не слыша, продолжил было незнакомец, и осекся.

Потому что взгляд его упал на что-то — или, вернее, кого-то (Кого, не будем тыкать финкой) — за ивановой спиной.

— Ах, ты, хмырь… — отчетливо и со вкусом проговорил неизвестный паренек.

— Я… — только и смог выдавить смешавшийся лекарь.

Взгляд неизвестной Ивану Сеньки встретился с его взглядом — затравленным, отчаянным, виноватым — и она в один миг поняла всё.

Никакого от ворот поворотного зелья не существовало в природе.

Никогда.

С самого начала.

Знахарь обманул.

Надул.

Соврал.

Негодяй.

Мерзавец.

Подлец.

УБЬЮ-У-У-У-У-У-У-У!!!..

Издав низкое рычание, она сорвалась с места, едва не снесла с ног замешкавшегося в недоумении супруга и, подобно гиперпотамовому шершню на разорителя его гнезда, налетела на побледневшего как саван Друстана.

— Где твое зелье, ты, урод моральный, отвечай!!! Ну, где, где, где?! Ты ж говорил, что все будет в порядке к вечеру!!! Ты, химик драный!!! Отравитель!!! Парфюмер!!! Врун!!! Эгоист!!!..

Бедный знахарь, может, и рад был бы что-нибудь ответить, но, лежа уткнувшись носом в землю и с полным ртом травы, пыли и мелких камней говорить с непривычки было несколько неудобно.

Особенно, когда тебя держат за волосы, заломив руку за спину, и твой лоб с частотой сто двадцать ударов в минуту встречается с твердой, как камень, и колючей, как плохо выбритый кактус, поверхностью равнины.

— Друстан!!!..

— Перестаньте немедленно!!!

Не дожидаясь, пока растрепанная переполошенная принцесса добежит до места самосуда, плавно переходящего в линчевание ее придворного лекаря, Иванушка ястребом налетел на разбушевавшегося незнакомца, схватил за плечи и гневным рывком поставил на ноги, едва удерживаясь, чтобы не поступить с ним так же, так тот только что обращался с неподвижно замершим в ковыле гвентянином.

— Да как вы смеете!!!.. Что он вам сделал?!.. — Иван задыхался и побагровел от возмущения и праведного негодования. — Да кто вы вообще такой, чтобы поднимать руку на моего друга?!..

— Твой жена, идиот… — вмиг растеряв весь апломб и запал, тихо проговорил неизвестный. — Твоя жена. Царевна Лесогорская и Лукоморская… с некоторых пор. Если хоть кто-то еще об этом помнит. Склеротик несчастный.

— Я…

Иванушка хотел с обидой заметить, что вовсе он никакой не склеротик, и тут до него дошло начало фразы.

— Ты… вы… ты… моя… кто?..

— Ты… ты… ты… его… кто?.. — слабым эхом повторила за ним гвентянка.

— Жена я его, вот кто! Щупальцерот в пальто! — яростно рявкнула царевна, и Иванушка с принцессой испуганно отшатнулись. — Вы чего, совсем ничего не знаете?! Этот паразит вам ничего не рассказал? Да?

— А что Друстан должен был нам рассказать? — первой из влюбленной парочки взяла себя в руки и перешла если не в контрнаступление, то к внятной обороне Эссельте.

— А то, что на корабле он опоил вас обоих любовным зельем, вот что!!! — вперив руки в бока, свирепо выпалила разгоряченная, едва сдерживающая слезы Серафима. — Сказал, что это микстура от кашля!

— От морской болезни… — тихо прошептал знахарь.

Иного признания виновности перед лицом свидетелей снова отправленной в нокдаун гвентянке не потребовалось.

— Ты… Ты… Ты… — позабыв и про Иванушку, и про свою соперницу, принцесса медленно расширила глаза и остановила разгорающийся нездешним пламенем взор на бледном, потерянном и жалком лице Друстана. — Ты это сделал, так?

— Да… Эссельте… милая… ваше высочество… прости меня… но я сделал это только ради нас с тобой!.. Тебя хотели отдать замуж за Морхольта, а мы любили друг друга, и я… — отчаянно-умоляюще сгорающий со стыда и любви юноша протянул к принцессе руки, но та отпрянула с отвращением, словно почувствовав прикосновение выдрокобры.

— Отойди от меня!!! Не трогай!!! Не прикасайся ко мне!!! Ты!!! Чудовище!!! Да лучше захиреть в казематах Улада с каким-нибудь идиотским Морхольтом, чем видеть еще хоть мгновение твою отвратительную, лживую, лицемерную, двуличную физиономию!!! Да лучше я притронусь к гайну!!! Щупальцероту!!! Семируку!!! Змее радужной!!!.. Вон!!! Уходи вон!!! Прочь!!! Прочь!!! Прочь!!!..

— Я тебя люблю!!!

— Вон!!! Вон!!! Вон!!! — выкрикивала принцесса сквозь неожиданные, злые слезы обиды, разочарования и еще чего-то, в чем разбираться сейчас не было времени, да и смысла, пока к изумлению своему не почувствовала, как чьи-то сильные нежные руки сомкнулись на ее плечах, развернули и уткнули ее покрасневшее и распухшее от рыданий лицо в пахнущую таким родным и знакомым костлявую грудь.

— Эссельте, деточка моя, девочка моя, милая моя малышка, не плачь, не плачь, моя сладкая, он плохой, плохой, он предатель короны, изменник государственным интересам, свинья неблагодарная, хочешь, я прикажу отрубить ему голову, хочешь — еще что-нибудь, только не плачь, не плачь, не плачь, моя ласточка…

— Папа, папа, папочка!..

Растерянный, униженный, подавленный, недавний герой дня, в одну минуту превратившийся в отщепенца, Друстан повесил голову и, не спуская потухшего взгляда с носков своих сапог, вышел из безмолвно расступившегося перед ним круга зрителей и болельщиков.

А семейная сцена, быстро покончив с антрактом, принялась разыгрываться дальше.

Сконфуженный Иванушка, нервно комкая в пальцах шапку, молча стоял перед насупившейся и пасмурно скрестившей руки на груди Серафимой, и не знал, что делать.

Конечно, можно было попросить прощения.

Можно было подойти и взять эту девушку за руку.

Спросив предварительно позволения, конечно.

Ненавязчиво.

Хорошо было бы, если б не разрешила…

Можно было даже собраться с духом и проговорить, что ей не надо так переживать, и что он и дальше будет ее мужем, если этого ей действительно уж так хочется, на какие жертвы только не пойдешь ради душевного равновесия тех, кого большинство голосов признает твоей семьей…

Можно было даже сказать, что он ее… вспомнил?

Чуть-чуть?

Совсем немного?

И что Эссельте всегда для него была лишь компаньоном в его путешествии?

И что он любит… нет, ему нравится… довольно сильно… достаточно… нормально… только она, эта девушка, как же ее зовут, что ж никто так и не намекнет-то, а?..

Но сказать это, и даже сделать это, и даже просто сделать к ней шаг означало для него одно.

Солгать.

Солгать ей.

Солгать всем.

И — самое главное — солгать себе.

Потому что никаких чувств, кроме жалости и острого недовольства по поводу ее лихого обращения с его другом он к ней не испытывал.

Да и какие чувства можно испытывать к человеку, которого в первый раз увидел несколько минут назад?

Ну, если это, конечно, не Эссельте.

Но ведь и в нее — Друстан признался, и это действительно чудовищно! — он влюбился только под действием любовного напитка!..

Хорошо.

Пусть напиток.

Пусть алхимия.

Пусть магия.

Но влюбился-то он по-настоящему!..

И одна мысль о том, что он может никогда больше не встретиться с Эссельте, ранила его в самое сердце не хуже любого меча или копья, причиняя почти физическую боль и мучения!..

Нет.

Я никогда не смогу отказаться от Эссельте.

И никогда не смогу полюбить эту незнакомую — что бы другие ни говорили — особу, которая не моргнув глазом может побить человека только за то, что он…

Только за то, что он одним неосторожным махом разрушил жизнь четверым людям — ей, мне, Эссельте… и самому себе.

Пожалуй, за такое действительно стоило бы отлупить кого угодно.

И посильнее.

И поэтому даже издевательская поэтическая импровизация чумазого светловолосого незнакомца с карманной арфой подмышкой (И подмышечной волынкой в кармане), в другое время не заслужившая бы с его стороны ничего, кроме упреков в жестокосердии и бестактности, была принята со странной смесью удовлетворения и злорадства.

Сидя на красивом ковре, Я слышу странный стук, и вот что кажется мне: Что твердым лбом Друстана Колошматит неустанно Принцесса лесогорская по сиххской земле. А что же нужно нам? Только любовь. В пробирке ты, алхимик, нам любовь не готовь. Любовь дается свыше; Если ж ты умом не вышел, Тебе на лбу напишут Об этом без слов.

Воспользовавшись тем, что всё руководство обеих деревень сначала с увлечением следило за выяснениями чужих отношений, а потом с не меньшим азартом принялось устанавливать с представителями двух правящих фамилий Аэриу свои, остальные сиххё как бы невзначай расположились импровизированным лагерем вокруг театра семейно-дипломатических действий, утомленно растянувшись на траве рядом с единорогами.

Корк запалил маленький костерок, и в отсутствии всего, что можно было сварить, поджарить или просто разогреть над ним, поднес к низкому, но жаркому пламени свои по-стариковски озябшие руки.

Другие скоро последовали его примеру, надергав в округе жесткой сухой травы и ломких кривых веточек корявого колючего кустарника, и место встречи представителей двух цивилизаций стало напоминать туристический кемпинг.

Дети в тепле огня приткнулись под боком у матерей и быстро уснули.

Патрульные во главе с Кримтаном и Амергином, кинув исподтишка завистливые взгляды на отдыхающих соплеменников, неохотно отправились с разъездами за холмы — разведывать дорогу к Плесу, а заодно раздобыть кого-нибудь вкусненького, если попадется (И, конечно, если в своем стремлении раздобыть пожрать, «вкусненькое» не опередит охотников).

Угрюмый Друстан и молчаливо переваривающие увиденное и услышанное Боанн и Сионаш завершали обход всё еще погруженных в глубокий сон — но живых — раненых, заодно оказывая медицинскую помощь тем, кто в ней нуждался (Хотя, по мнению обеих женщин, единственным таким пациентом в округе был он сам).

Огрин почтительно пристроился сбоку от своего монарха и торопливым шепотом, периодически бросая страшные взгляды то на Друстана, то на уладов, докладывал общественно-политическую обстановку в оставшейся в соседней Вселенной стране.

А в центре самообразовавшегося круга — он же на древнетарабарском «циркус» — закипали страсти, ни древним тарабарцам, ни не менее древним стеллиандрам ни в одном цирке и не грезившиеся.

Как единственный человек, знакомый с обеими сторонами воссоединившегося отряда и способный разговаривать, не пытаясь при этом ни расплакаться, ни избить кого-нибудь, Агафон взял миссию председательства на себя.

— Разрешите представить, ваше величество, — галантно, но не слишком низко склонил он гордую выю перед королевой сиххё, пристально оглядывающей новых людей, — самого выдающегося волшебника современности, всех народов и миров, последнего мага-хранителя…

— Но Адалета здесь ведь нет?.. — недоуменно прошептал Ивану на ухо Олаф так, что насторожились даже самые дальние ряды наблюдателей.

— Адалет был предпоследним, — нетерпеливо и чуть раздраженно, как от славного, но надоедливого и не слишком умного малыша отмахнулся главный специалист по волшебным наукам. — Я себя имею в виду, если кто еще до сих пор не понял.

— Ты и вправду такой великий маг? — несколько настороженно уточнила Арнегунд.

— Ха! — гордо откинул голову и демонстративно оперся на посох Агафон. — Если бы мы, великие маги, не считали дурным тоном использование наших возможностей для таких мелочных целей, как убеждение маловерных в их существовании и силе…

Голос волхва театрально сошел на нет, и он, снисходительно усмехаясь, обвел притихших сиххё преисполненным мудрости и надмирного знания взглядом.

Судя по лицам и перешептываниям хозяев, представление имело успех, и удовлетворенный волшебник продолжил:

— Также со мной по надобности величайшей важности путешествуют могучий конунг Отрягии Олаф Хильдебрандт, победитель великанов, варгов, драконов и богов; Иван — лукоморский царевич… ну, его вы уже знаете… а значит, боюсь, никакие представления ему больше не помогут… Его верная и любящая супруга Серафима… (Не замедлившая одарить великого мага и не нуждающегося в представлениях супруга красноречивым взором. Про такие взгляды один лукоморский поэт однажды тонко подметил: «Посмотрит — борщом обварИт») а чё я такого сказал… кхм… ну, прости… неверная и нелюбящая… так лучше?.. УЙ! АЙ!!!..

Обиженно потирая как можно незаметнее одной ногой пострадавшую лодыжку другой, последний маг-хранитель с несколько уменьшенным апломбом продолжил:

— …а также по дороге к нам присоединились первый рыцарь Улада герцог Морхольт Руадан, его вассал граф Курнан Бриггст, его величество король Конначта Грайдлон со своим родичем чтоб мне повылазило, если помню в какой степени, эрлом Ривалом Дианкехтом, и придворным певцом на все руки… на все уши… во весь рот… Кирианом Златоустом. И, конечно, без нашего драгоценного Масдая, летающего ковра, мы бы не находились там, где находимся сейчас.

Если бы только его премудрие во время своего представления не уподобился весьма красивой, но и настолько же недальновидной птице глухарю, которая токуя не видит и не слышит ничего, кроме своего голоса, то он без сомнения заметил бы, как при имени «Конначта» сиххское руководство вздрогнуло как по команде, и напряженными взглядами впилось в физиономию представляемого лица.

Но это заметил сам Конначта.

— Ага, слава обо мне, я вижу, уже докатилась и до самых отсталых миров, — самодовольно ухмыляясь в жиденькие усишки, пробормотал он на ушко дочери. — И даже какие-то сиххё…

— Папа… какое это имеет значение… какое это всё имеет значение… когда он… он…

Новый поток горьких тихих слез залил не слишком богатырскую, но очень родную и надежную грудь гвентянского короля, и он бережно обнял свою страдающую малышку за вздрагивающие хрупкие плечики, всё еще покрытые курткой государственного предателя интересов короны, прижался заросшей щекой к золотистой макушке, и позабыл обо всем на свете.

Остальные улады и вновьприбывшие гвентяне сбились в дружный в кои-то веки круг, спина к спине, сомкнули пальцы на рукоятях мечей и кинжалов и, судя по напряженным, угрюмым выражениям лиц, были готовы скорее к сражению или бегству, чем к переговорам.

И снова его премудрие взял никому не нужную инициативу на себя.

— Теперь, когда мы разобрались, кто из нас есть кто, и чего стоит, мы бы хотели узнать, как нам скорейшим образом вернуться домой, — важно изрек он, автоматически поглаживая пальцами гладкий холодный посох, и тут же поспешил дипломатично добавить: — Не то, чтобы нам не нравился ваш… э-э-э… не поворачивается язык сказать… своеобразно-очаровательный… мир…

— Не у одного тебя не поворачивается, чародей, — усмехнулся Аед.

— Вот и славненько, — с облегчением завершившего десятилетние переговоры дипломата выдохнул маг. — Значит, иллюзий по поводу этой дыры здесь не питает никто. Ну, так что там у нас тогда по первому пункту?

— Насчет попадания обратно, — любезно растолковал Олаф, уже привыкший к стилю изъяснения друга, и не дожидаясь, пока озадаченные выражения физиономий сиххё будут озвучены.

— А-а-а, насчет этого… — уклончиво протянул Аед и искоса вопросительно воззрился на королеву.

Та помедлила несколько секунд, потом пожала плечами, опустила голову и обреченно вздохнула.

— Когда-то всё равно придется им всё рассказать, не сегодня, так завтра… — тихо и неохотно проговорила она. — Но для начала я бы хотела услышать вашу историю.

— Извольте, — вальяжно повел плечом Агафон. — Началось всё с того, что май в Гвенте выдался слишком жаркий…

Когда через полчаса история с географией с литературными перебивками Кириана, наконец, добралась до освобождения Конначты, оказавшегося Бриггстом, над нестройными рядами сиххё незаметно, но очень быстро образовалась напряженная и зловещая тишина, которую еще минут через пять заметил даже Агафон.

— Э-э-э… что-то непонятно? — остановил он на полуслове описание выяснения личностей двух Конначт.

— Так значит, все… шестеро… во главе с Конлесом мертвы? — угрюмо выговорил Аед, метнув быстрый взгляд на закаменевшее лицо королевы.

— Все шестеро… кто?.. А-а-а-а, вы про это!.. — не сразу дошло до мага. — Да, увы и ах. Но не мы первые вступили на тропу киднеппинга, так сказать, заметьте. Что посеял — то и аукнулось, как говорил Шарлемань Семнадцатый. Если мы позволим безнаказанно растаскивать наших королей по разным щелям, то скоро ни один болван не захочет этой работы, и на Белом Свете установится полный бардак!

— Конлес был мужем моей сестры, — враждебно процедил кто-то из толпы зрителей, и аудитория дружно всколыхнулась в сочувствии и поддержке.

— Какое это…

— Послушай, парень! — отодвинул могучим плечом чародея и издевательски развел руками отряг. — Я не понял, чем вы все тут недовольны? Если бы мы сейчас подхватили вашу королеву и поволокли Хель знает куда, вы бы что, сидели на месте и губами шлепали?

— Человек Олаф прав, — странно безжизненным ломким голосом вступила в прения Арнегунд, и возбужденный гул голосов в рядах сиххё, сопровождающийся демонстрацией всевозможных колюще-рубящих предметов, немедленно сошел на нет. — Конлес — да пребудет он и… его пятерка отважных… в Светлых Землях до конца времен — знал, на что шел. И погибли они как герои…

Рыжий конунг, у которого на этот счет были свои соображения, тактично возражать не стал, и лишь уклончиво пробормотал:

— С ними пришлось повозиться…

Арнегунд еле заметно опустила голову, словно благодаря за такой некролог, и неспешно, размеренно продолжила:

— Как бы то ни было, задачу свою они выполнили. Король Восточного Аэриу Конначта спасен из плена…

Люди вытаращили глаза, разинули рты, и в высшей степени ошеломления воззрились на отца Эссельте.

С некоторыми поправками на черты лица и растительность на нем, они могли бы взирать на свое отражение в зеркале.

— …и теперь его страна сможет продолжать войну против Среднего Аэриу, — неторопливо и не спуская глаз с внезапных гостей, договорила правительница сиххё.

Застигнутый врасплох таким продолжением такого вступления Морхольт всё же быстро сложил в голове два плюс два, и мрачно набычился, яростно стискивая в кулаке рукоять широкого меча.

— Какое дело столетия назад сгинувшему народу может быть до того, с кем и когда воюет мое королевство?!

— И как вы вообще попали к нам? — воинственно выглянул из-за плеча сюзерена Бриггст.

— И — самое главное — как вернулись сюда? — въедливо прищурился на Аеда Огрин, словно главный инквизитор на показательных выступлениях. — Вы ж еще вчера плели нам сказки, будто сиххё, выбравшиеся на Белый Свет, остаются там до конца дней своих!..

— И что мы никогда не сможем вернуться домой! — обвиняюще поддержала его Эссельте.

— Вы всё это время нам лгали? — растерянно обвел глазами окружавших его женщин Друстан. — Но зачем? Почему? За что? Что мы…

И никто-никто не обращал внимания на потрясенное бормотание самого Конначты: «Спасен?.. Спасен?.. Спасен?.. Да к сиххё драным такое спасение!!!.. У Морхольта я хоть в безопасности сидел!..».

— Погодите, постойте, этому наверняка есть логичное объяснение, — не без труда вынырнув из глубины своих страданий, торопливо выступил на защиту хозяев лукоморский царевич. — Похоже, что мы упускаем из виду что-то важное, и поэтому самое простое кажется непонятным… Арнегунд, ты не могла бы…

Королева, тщательно сохраняя нейтральное выражение лица, сделала шаг навстречу Иванушке и согласно склонила голову.

— Ты прав, человек Иван. История за историю. Спасение за спасение. Кровь за кровь.

— Садитесь, люди. Это будет долгий рассказ, — сделал приглашающий жест рукой Аед. — И обещайте, что бы вы ни услышали, забыть на время, что мы с вами были врагами дольше, чем живут мегалослонты. Просто послушайте. Решать и махать мечами будете потом.

Заметив, что недвусмысленный взор старика при этих словах остановился именно на нем, герцог Руадан вызывающе скривил губы и усмехнулся.

— Не бойтесь. Как победитель я великодушен.

— А как побежденный? — устало скользнула по нему взглядом цвета расплавленного серебра королева, первая опустилась на сложенную вдвое куртку и, подождав, пока люди последуют ее примеру, подтянув под себя Масдая, начала свое повествование.

— Как вы, наверное, догадываетесь, с той самой секунды, когда наш народ попал в Сумрачный мир, он стал пытаться покинуть его. Не буду описывать, сколько попыток было сделано, сколько неудач нас постигло и сколько жизней сиххё, ушедших через круги Морхольта — вечно проклинаемого тезки нашего… гостя… было потеряно под солнцем Аэриу, в одночасье ставшим из родного враждебным к нам. Мы не могли бы знать об их печальной судьбе, и с радостью последовали бы за ними — и погибли бы — все до единого, если бы не искусство наших Видящих — ведунов и ведуний, как называли их вы, люди. Искусства чрезвычайно редкого среди сиххё, но, к счастью, неизменно проявляющегося из поколения в поколение. Они могут чувствовать… как бы видеть… что происходит в Аэриу… пусть даже урывками… и иногда не понимая всей полноты и значения… но это великий дар. Дар, которым в нашем поколении обладают… обладали… лишь трое сиххё. Три сестры. Две из которых — необыкновенно сильные ведуньи: Федельм и Мессаш. Третьей была я. Сразу скажу, что из нас троих я — самая слабая в искусстве Видения, и поэтому всерьез мои способности рядом с возможностями моих сестер, никто, включая меня саму, никогда не принимал…

— Скромность украшает не только человека, — с важным видом одобрительно кивнул Агафон.

Арнегунд, криво усмехнувшись ремарке, меж тем продолжала:

— Самой искусной Видящей из когда-либо рожденных в Сумрачном мире была Федельм. Именно она, и никто иной, первой за много веков, блуждая в трансе по нашим мирам, наткнулась на разум человека, обладающего таким же необыкновенным даром, как она. Именно она смогла поговорить с ним. И именно ей принадлежал этот план…

— И кто же был этот даровитый? — слегка ревниво полюбопытствовал волшебник.

— Один ведун по имени Финниан. Единственный при дворе Мелора, короля Северного Аэриу.

— Эйтна! — яростно сверкнул очами Морхольт.

Арнегунд неохотно кивнула.

— Вы его так называете.

— И что же было дальше? — не удержался любопытный Кириан, на секунду отрываясь от своего блокнотика, где он энергично конспектировал слова королевы — несомненно, с целью превращения в очередную балладу — хит римейков за рубежом и нарушений копирайта дома.

— Не стану утомлять вас скучными подробностями, — произнесла повелительница сиххё универсальную формулу сокрытия всего самого интересного и загадочного, — но Федельм смогла убедить Финниана, а через него — Мелора, что несколько сотен отборных стрелков сиххё могли бы оказать неоценимую помощь в их намечающейся войне со Средним Аэриу.

— С Уладом!!! — снова свирепо вскинулся Руадан. — И что же этот безвольный слизняк Мелор пообещал вам в награду?

Арнегунд спокойно выдержала обжигающий гневом и обидой взгляд первого рыцаря короля Мугена, словно скрестила с ним мечи, и тихо, но твердо проговорила:

— Половину Улада.

— ЧТО???!!!

— Южную половину, если быть точными, — с непроницаемым лицом ответила сиххё.

— Да как он посмел!!! Этот вонючий кусок…

— Тихо, — ласково придавила назад к ковру взбешенно подскочившего Морхольта мягкая, как обернутый подушками лом, длань отряга. — Дослушаем, выберемся отсюда — и пойдем начистим ему парсуну вместе. Приличные люди так не делают.

Прорычав что-то неразборчиво-угрожающее, Руадан всё же позволил себя усадить, стиснул зубы, сжал кулаки и втянул голову в плечи, словно лев, изготовившийся к прыжку.

— Как эти ваши… мерзавцы… попали к нам? — хрипло прорычал он.

Промелькнула ли по подчеркнуто-бесстрастному лику Арнегунд тень горькой усмешки, или скудный серый свет просто закрыла бурая туча, люди так и не поняли, ибо королева, сосредоточенно уперев в землю неподвижный взгляд, тут же продолжила:

— Именно Федельм, вместе с Финнианом, придумала, как сиххё смогут попасть в Аэриу и остаться в живых, день или ночь. Для этого кровный наследник Морхольта, договаривавшегося на Круглой поляне, должен добровольно позволить открыть проход между нашими мирами. Если бы люди захотели попасть в Сумрачный мир и вернуться, добровольное разрешение должен был бы дать наследник Айнмера — предводителя сиххё, потерявшего Аэриу. Наследник же был бы должен держать Врата — круг Морхольта, как называем их мы — открытыми, как делал это… с помощью своего ведуна, конечно… Мелор.

— А та шестерка в Уладе?.. — вопросительно склонила голову Серафима.

— Была пропущена переодетым в местного дворянчика сыном Мелора. Он же нанял и проводил до места так удачно подвернувшихся в порту артистов из круглого балагана. Сначала-то они планировали выкладывать круг из камней, или из других предметов…

— Финниан был с ним?

— Нет, другой ведун. Какой — не имеет значения, пока есть кровный родич, чтобы открыть Врата.

— А с вашей стороны? — почуявший профессиональным нюхом невидимую пока другим людям зацепку, резко вставил свой вопрос маг.

Арнегунд сжала пальцы и побледнела.

— С нашей стороны… тоже должен быть родич… и ведун.

Сиххё, поняв первыми что-то, недоступное пока людям, тихо охнули.

— В пятерке Конлеса… — словно не слыша реакции подданных, чуть хрипло продолжила королева, — была Мессаш. Как ведунья… и как кровь Айнмера.

Наступила неловкая, конфузливая тишина.

— Нам очень… очень жаль… — первым прервал ее Иванушка, с болью и виной заглянув в опущенные глаза Арнегунд. — Прими наши… соболезнования…

Правительница сиххё еле заметно опустила голову, не выдавая более ничем, что слышала слова человека, и напряженно уставилась на свои колени.

— К-кабуча… — скривился маг и растерянно оглядел сначала своих друзей, потом враждебно притихших сиххё. — Вот ведь как бывает на Белом Свете…

Сенька с Олафом переглянулись и беспомощно пожали плечами.

— Извини, Арнегунд… — за них обоих проговорила царевна. — Но у нас не было другого выхода. Мы всего лишь защищались. Всё было по-честному.

Та снова плавно — будто боялась расплескать что-то — опустила и подняла голову в медленной пародии на кивок, и снова застыла.

— Ваша сестра вот огорчится-то, когда узнает… — неловко сжимая и разжимая пальцы на рукояти топора, лишь бы не молчать, пробасил невпопад Олаф.

— Если узнает, — хмуро поправил его Аед. — Она пропала с месяц назад.

— Бедная, бедная Арнегунд… — сочувственно взметнула брови Эссельте, позабыв про свои переживания, вмиг показавшиеся ей самой таким ничтожными и мелкими, подбежала к ней, опустилась рядом на колени и бережно положила руку ей на плечо. — Как зла бывает судьба… как это ужасно… Как это случилось?.. Может?..

— Может, она еще отыщется? — соболезнуя, сделал несколько шагов к королеве и нерешительно остановился Друстан. — Ведь никто не видел ее… э-э-э?..

— Нет, ее тела не видел никто, — легко угадав пропущенное слово за тактичным мычанием лекаря, отрицательно покачал головой старейшина Рудной. — Но и следов — тоже. Просто пошла в холмы на другой берег Широкой за травами — и исчезла…

И тут его, да и остальных сиххё, если судить по реакции — коллективному вздоху ужаса — почти одновременно посетила одна и та же мысль.

— А кто же теперь откроет Врата?!

— Я… я смогу… — быстро мазнув по покрасневшему, мокрому от слез лицу жестким рукавом, Арнегунд обернулась на испуганно повскакивавших с мест беженцев — и боль и скорбь сестры, потерявшей последнюю сестру, под сокрушительным усилием воли на глазах уступили место подчеркнутому спокойствию и деловитой сосредоточенности мудрой правительницы. — Мессаш… перед тем, как уйти с Конлесом… показывала мне, как это сделать. Просто так. На всякий случай…

Голос девушки едва не сорвался на всхлип, но она удержалась.

Сделав несколько прерывистых вдохов-выдохов, Арнегунд снова сумела ухватить ускользающую, как выдрокобра в воде, невозмутимость за хвост, сжала кулаки так, что ногти до крови впились в грязные ладони, и размеренно продолжила, глядя невидяще на встревоженные лица соплеменников сквозь мутную пелену слез:

— Я… никогда сама этого не делала… но, я думаю… нет, я уверена… что я смогу повторить. Она… всё очень хорошо объяснила. Да. Я смогу. Конечно. Обязательно. Непременно. Смогу.

Сомнения различной степени интенсивности пронеслись табуном взбесившихся гиперпотамов по лицам сиххё, но вариантов у них было не слишком много.

Можно было верить королеве и надеяться на скорую встречу с родными.

А можно было не верить и не надеяться.

К чести беглецов, выбравших второй вариант среди них почти не было.

Тем временем королева отвернулась как бы невзначай, несколько раз ожесточенно провела ладонью по глазам, решительно сжала губы, вдохнула еще раз, выдохнула, и снова заговорила, чуть хрипло, но уверенно, будто ничего не случилось.

— Если у вас, мои дорогие сиххё, вопросов больше нет, то сразу, как только вернется разъезд, мы выступаем в Плес. Там забираем оставшихся, открываем Врата, и покидаем этот богами и духами проклятый мир навсегда. Наши гости, — она обернулась на застывших у ковра людей, — если хотят, могут идти с нами в Плес, а потом — и в Северный Аэриу. Путники из дальних краев Белого Света и правитель Восточного Аэриу со своими подданными будут с почетом приняты королем Мелором Добрым. Жители Среднего Аэриу… Я сделаю все, от меня зависящее, чтобы ваш плен был приятным и почетным.

— Да чтобы я… — взъярился Морхольт, хватаясь за оружие, но ровный, чуть печальный голос повелительницы сиххё заставил его взвыть от бессилия и исступленно швырнуть меч обратно в ножны:

— Если неволя вам претит, вы можете остаться здесь. В вашем распоряжении будет целая деревня и весь Сумрачный мир. Простите. Что бы ни делалось нами, какие бы сделки ни заключались с королем Северного Аэриу, мы не питаем к вам ни злобы, ни чувства мести. Просто мы очень хотим вернуться домой. Любой ценой.

— Вот именно: любой ценой! — ошпаренным гиперпотамом возопил Бриггст. — Да известно ли вам, за что его прозвали Добрым? За то, что он отменил закон, указывающий всем ворам рубить правую руку по плечо! Он сказал, что это — слишком жестоко! И вместо этого ворам в Эйтне теперь отрубают конечности лишь по локоть! Но обе!

Прокомментировать услышанное никто из аудитории не успел: Аед не по-стариковски резво вскочил с места и возбужденно ткнул пальцем в горизонт за спинами гостей:

— Патруль возвращается!

Вмиг люди и их обиды и амбиции были забыты, и беженцы, последовав примеру старейшины не существующего более Рудного, нетерпеливо поднялись с нагретых мест и вытянули шеи в ту сторону, откуда к ним приближалось густое облако пыли.

— Интересно, дорога свободна?..

— Щупальцеротов не видно?..

— Мегалослонтов?..

— Гиперпотамов?..

— Да уж… Спаси-упаси стаду под копыта попасть…

— Втопчут в землю и не заметят…

— Теперь, когда осталось всего ничего…

— Пыль стряхни с левого плеча, Боанн, а то сглазишь!..

— Да чего уж тут сглаживать… сглазивать… Куда уж хуже-то…

— Есть куда… Про Полевое вспомни…

— У меня в Полевом родичи жили…

— И у меня…

— И у меня…

— Да пребудут они в Светлых Землях…

— Да пребудут…

— Ничего, сами мы живы — и то хорошо…

— А кто там скачет, видно? Глянь, у тебя глаза получше моих…

— Амергин?..

— Не, Кримтан!..

— А, по-моему, Домнал…

— Домнал здесь!..

— Ну, значит, точно не он…

— Я ж говорю, Кримтан!..

— Хоть бы всё было в порядке, хоть бы…

Через несколько минут одинокий всадник (Фиртай, как стало только тогда видно под толстым слоем болотной тины, лесной грязи и степной пыли) остановился рядом с Арнегунд, спешился, закашлялся и, сняв с пояса флягу, принялся жадно пить большими глотками.

— Ну, что там, говори! — нетерпеливо подстегнул его Корк, мигом очутившийся рядом с разведчиком. — Не томи душу-то!

Но доклада от патрульного ждал не только он.

Серафима, не глядя по сторонам (Вернее, очень старательно не глядя в одну конкретную сторону — в ту, где, по ее представлению, находился ее злополучный супруг) и не слишком церемонно раздвигая попадавшихся на пути сиххё, незамедлительно приблизилась к молодому воину с его необычным скакуном…

И, как назло, оказалась бок о бок с Иванушкой.

Разворачиваться и уходить было поздно.

Делать вид, что не заметила или не узнала — нелепо.

Побить — рука не поднималась.

Ругаться или плакать — не могла выбрать что-то одно.

Делать и то, и другое одновременно — не хватало опыта.

Другие стратегии поведения в голову подавленной, угрюмой царевне в голову приходить упорно отказывались, а из нечаянно пришедших и не успевших быть отвергнутыми на момент столкновения оставалась лишь одна, вычитанная давно в какой-то премудрой книжке: если ничего больше не можешь придумать, веди себя так, будто ничего не произошло.

Сказано — сделано, и Сенька, старательно показывая всем своим видом, что вовсе ни с кем ничего и не случилось (Точно так, как советовала книжка. Но в исполнении Серафимы это выглядело, будто год назад в ту памятную ночь в лукоморском лесу лесогорская царевна с яблоком Ярославны и отправившийся на поиски жар-птицы Иванушка просто разминулись), равнодушно скользнула взглядом по споткнувшемуся от неожиданности мужу и с гипертрофированным любопытством уставилась на Фиртая.

Это могло бы сработать.

Может быть.

Вполне вероятно.

Если бы завалявшаяся за креслом пыльная книжка, попавшаяся ей в руки во время поисков чего бы подложить под сломанную ножку стола, еще раньше не была прочитана Иваном, и из советов неизвестного мудреца по урегулированию семейных отношений ему больше всего не приглянулась бы рекомендация постараться загладить свою вину.

Какова его вина во всем произошедшем, царевич понимал не очень хорошо, но тем с большим энтузиазмом принялся он за ее заглаживание, отутюживание, утрамбовывание и бетонирование.

И поэтому, не успел Фиртай открыть рот для рапорта, как Иван, стоически набрав в грудь воздуха, выразительным шепотом сообщил на ухо той, кто по неподтвержденным свидетельским показаниям являлась его супругой:

— Ты… посмотри только… какое чудесное животное!

— Где? — подозрительно воззрилась на него царевна.

— Э-э-э-э… вот это? — смутился лукоморец и нерешительно кивнул в сторону утомленно опустившего голову единорога.

Сенька окинула незаинтересованным скользящим взглядом усталое пропыленное непарнокопытное, неопределенно промычала: «Да?..», и всерьез попыталась вслушаться в слова патрульного.

— Д-да, — по необъяснимой причине чувствуя уже себя виноватым не только перед Серафимой и Эссельте, но и перед всеми женщинами Белого Света вместе взятыми, убежденно подтвердил Иванушка, и торопливо продолжил:

— Ты погляди только… какой у него хвост… какая грива…

— Грязные и спутанные? — вопросительно посмотрела на него Сенька в ожидании так и не последовавшего развития мысли.

— Какая… стать… — с видом заслуженного эксперта по единороговодству вместо этого проговорил Иван.

— Бывает и лучше, — нетерпеливо отмахнулась царевна.

— Какой… — супруг ее сделал последнюю попытку выиграть проигранную еще вчера войну, — …рог!..

— Чего?..

— Р…рог?..

— Ну, и что?! — окончательно и бесповоротно потеряв нить доклада, раздраженно рявкнула Серафима. — Если это единорог, у него должен быть рог, и что дальше?! Рог как рог! Я что, по-твоему, рогов раньше не видела?! И вообще, ты можешь хоть раз молча послушать, когда говорят что-то, от чего зависит твоя жизнь, или у тебя от общения с этой… фифой расфуфыренной… мозги вообще порозовели и съехали набекрень?! Извини.

— Эссельте тебе не фуфа расфифи… фифи расфуфу… фуфы… расфыфы… — с негодованием взвился было Иванушка, но, не в силах одолеть предложенную женскую скороговорку, мрачно прищурился и договорил: — Она не такая, к твоему сведению! Вот!

— А какая? — саркастично уставилась на него царевна. — Мамзель ряженая! Финтифлюшка напомаженная! Вертихвостка выпендрючная! Вот она кто! К твоему сведению!

— Она… она… — растерянно заморгал глазами лукоморец, кое-как собрался с кинувшимися врассыпную под жгучим взором супруги мыслями, и обиженно объявил: —…она — настоящая дама! И никогда не позволяла себе разговаривать со мной в таком тоне, между прочим!

— Это потому, что ты никогда не бубнил ей под ухо всякую сентиментальную чушь, когда она пыталась расслышать, что рассказывает разведчик! — жарко выпалила в свою защиту Сенька, воинственно скрестила на груди руки и, оскорбленная в лучших чувствах (А также в чувствах похуже, чувствах так себе, и чувствах совсем ни в одни ворота), демонстративно отвернулась.

Похоже, праздник воссоединения семьи отменялся на неопределенное время.

Вести, принесенные Фиртаем, для разнообразия были хорошими.

Ни щупальцеротов, ни мегалослонтов, ни шестиногих семируков, ни другой живности, страдающей повышенной агрессивностью вкупе с неутолимым аппетитом, поблизости от их маршрута обнаружено не было.

Крупное стадо гиперпотамов прошло недавно с водопоя, а это значило, что вернется оно не скоро — народная примета.

От стада отбился захромавший детеныш, и это была еще одна народная примета — к вкусному обеду.

Который и поджидал измученных, изголодавшихся беглецов, когда вслед за повеселевшим разведчиком они через полтора часа дотащились до ложбины меж двух холмов, к тому времени уже превращенной патрульными в походную точку общепита.

Еще через полдня, ближе к вечеру (Хоть люди и под страхом вечного поселения в Сумрачном мире не смогли бы отличить здесь день от ночи), на горизонте показались дымы — но не пожарищ, как екнуло сперва сердце и у самых завзятых оптимистов, а простые, мирные, домашние, уносящие в воздух ароматы жареного мяса и свежего хлеба.

Дома.

Наконец, они были дома.

Масдай, отданный людьми в аренду хозяевам и превращенный теми в смесь летающего госпиталя и разведывательного комплекса с насупленной не хуже пасмурного Сумрачного дня Серафимой в роли пилота, в несколько минут домчался до Плеса, напугал и изумил безмятежно готовящихся ко сну сиххё, сгрузил раненых и новости, взял на борт срочно собранные со столов по всей деревне хлеб, мясо и воду, и снова птицей понесся к из последних сил переставляющей ноги и копыта колонне.

Подкрепив на ходу силы нежданным гостинцем, люди и сиххё с энтузиазмом двинулись вперед, и через три часа достигли лихорадочно гудящего и готовящегося к их прибытию Плеса.

Двухмесячные запасы деревни были экстренно извлечены из амбаров и сусеков и превращены в изобильный горячий ужин, столы накрыты прямо на улице, как во время праздника, все скамьи, до последней табуретки, выволочены из домов, и измотанным до предела беженцам лишь оставалось смыть у каменных колод при колодцах пыль дорог, занять места и взять в руки ложки.

Когда первый голод был утолен, настало время известий и скорби.

После — время сна.

Утром — а, может, и днем, кто их тут разберет — время покинуть хмурый мир, ставший им временным приютом, навсегда.

Ночь — а, точнее, то время, которое сиххё считалось в Сумрачном мире ночью — прошла для измученных морально и физически людей незаметно.

Как почетных гостей — или заложников? — их разместили не под открытым небом, вместе с подавляющей частью беженцев, а в тесных приземистых глинобитных домиках, отыскав местечки среди хозяев, косящихся и кривящихся на вековечных врагов, превратившихся в одночасье в друзей.

Как единственные женщины среди людей, Сенька и Эссельте получили от галантного старейшины Плеса Хадрона в совладение одну и так не слишком широкую лежанку в его доме, в компании еще десятка беженок, расположившихся на одеялах на полу, и вежливое пожелание сладких сновидений.

И той, и другой больше всего на Белом и Сумрачном Свете хотелось уйти спать на улицу, или, на худой конец, к народу, на пол, но и та, и другая по одной и той же причине (Естественно, такой: «Пусть мне будет плохо, но ей-то точно будет еще хуже. А если ей так уж не нравится мое присутствие, то пусть она и уходит»), остались на жестком колючем матрасе, спина к спине, и теперь обе тихо мучились, пыхтя и ворочаясь. Эссельте — то и дело стукаясь то коленками, то лбом, то носом об стенку, Серафима — опасно балансируя на самом краю кровати, над сладко посапывающей внизу Сионаш.

Первой противостояния не выдержала Сенька.

— Слушай, ты… — ухитрившись вывернуться на сто восемьдесят градусов без помощи подручных средств в виде соседки, прошипела она в ненавистный затылок. — Ты это дело брось, я тебе честно говорю.

— Какое дело? — перестала возиться окончательно притиснутая к стенке принцесса и попыталась повторить трюк царевны.

После третьей неудачи она сдалась, вывернула шею, рискуя вообще ее себе свернуть, и замерла, предпочтя общение в таком положении разговору со стеной.

— К моему мужу приставать, вот какое, — хмуро прошептала ей в самое ухо Серафима. — Не твое — вот и не трожь.

— Очень мне надо его трогать! — гордо фыркнула в сухую штукатурку гвентянка, но тут же, словно спохватившись, поспешила нахально добавить: — Мы с ним любим друг друга и хотим пожениться сразу, как только окажемся дома!

— Он не может жениться! — сквозь стиснутые зубы прорычала царевна.

— Это еще почему? — просипела принцесса, снова и безуспешно постаравшись вывернуть шею подобно сове, дабы оказаться с противницей лицом к лицу, а не лицом к уху.

— По кочану! — мстительно сострила Сенька.

— По какому кочану? — выказала полное отсутствие чувства юмора соперница.

— По зеленому… — сердито пробормотала Серафима. — На мне он женат, вот по какому. И по закону так и останется.

— Это по вашему закону! — высокомерно вздернула нос и больно ткнулась им в стену Эссельте. — А у нас дома закон — это мой папа! И как я попрошу, так он и сделает!

— А мы заявим протест!

— Да заявляйте!

— Объявим бойкот!

— Да объявляйте!

— Начнем войну!

— Да начинайте!

Сенька на мгновение задумалась («Дернуть ее за волосы сначала, пнуть под зад или въехать кулаком в ухо?.. Или сразу придушить?»).

Потом задумалась еще на несколько.

Потом еще.

Как бы поступил на моем месте этот бабник?..

— Слушай, — наконец, стиснув зубы и засунув сжатые кулаки подмышки — для верности — прошептала она притихшей — словно прочитавшей ее предыдущие мысли — противнице. — Неужели ты и вправду тоже ничего не помнишь?

— Чего это я не помню? — настороженно отозвалась гвентянка, словно всё еще ожидая если не тычка, то подвоха.

— Ну… как ты Друстана своего с тринадцати лет любила, — умудрилась пожать плечами на грани вывиха, царевна. — Как он тебя. Как вы ото всех скрывались. От отца, от брата, от Огрина в первую очередь… Как он тебя зверюшек всяких лечить учил. А потом утешал, когда они от твоего лечения дохли. Какие он тебе стихи писал. Какие ты ему цветы дарила. Как он их в книжках засушивал, а его учитель решил, что он гербарий собирает, отругал, что бессистемно и однобоко, и заставил засушивать и репейники с полынями всякие тоже. Как ты утопиться хотела ночью в шторм, когда про Улад узнала. Как он тебя из воды вытаскивал, а ты отбивалась… Как вас обоих чуть в открытое море потом не унесло… Как он тебя убеждал, что всё хорошо будет, что вся жизнь у вас впереди… хоть и сам не верил… лишь бы тебя приободрить… Как потом, на корабле, от Морхольта убежать уговаривал?.. Не помнишь?

— А ты откуда всё это знаешь? — спустя полминуты напряженного, наэлектризованного громами и молниями молчания почти враждебно прошептала принцесса.

— Он сам рассказывал, — сконфуженно пробормотала Сенька, чувствуя себя так, будто невзначай выболтала пребывающему в неведении тяжелобольному его диагноз. — На корабле. Когда понял, что натворил. Ну, с зельем со своим. И признавался. Ты ведь Ивана не по-настоящему любишь, а только из-за его алхимии.

Эссельте снова напряглась.

— Ну, и что, что алхимия. Какая разница? Всё равно ведь… люблю? Значит, так и должно быть?

— Ну… вот подумай сама. Это у тебя вроде заболевания получается, — по наитию вывела смелую медицинскую гипотезу царевна. — Бывает же так, что выпьешь или съешь какую-нибудь гадость — и полощет тебя потом — выворачивает весь день. Но ты же не говоришь, что так и должно быть?

Гвентянка снова умолкла.

Когда Серафима уже решила, что та уснула, и начала подумывать, а не последовать ли заразительному примеру тоже, принцесса тихо вздохнула и прошептала:

— Не знаю… Зелье или нет, но в те минуты, когда я думаю про Друстана… то есть, когда мне удается сдерживаться, чтобы при одной мысли о нем не вскочить и не побежать наорать на него… или не начать стучать ему по голове его же книжкой знахарской… пока не вобью по уши в сапоги… я чувствую, что он… короче, я ничего не помню, что было до нашей встречи в деревне сиххё. Нисколечко. Друстан — он, конечно, внимательный, добрый, умный, смелый, заботливый, находчивый, надежный, образованный, стихи пишет… замечательные… какие нашему придворному барду и не снились… А Айвен… Айвен… он отважный… и… и… и…

Эссельте снова умолкла, лихорадочно подыскивая добавочные слова похвалы для ее лукоморской зазнобы, и снова надолго.

— Наверное, ты права… — грустно признала она в конце концов и выдохнув еле слышно. — Айвен — это как болезнь. Это абсолютно не мой тип мужчины… Мне никогда не нравились ни блондины, ни воины, ни иностранцы… Нам даже поговорить с ним не о чем! Он меня совершенно не понимает! Мы не ссоримся только когда не видим друг друга… Ух… болван… идиот… растяпа… не знаю, что бы сделала!.. Своими руками!!!..

— Иван не растяпа, — без особого убеждения, скорее лишь из чувства противоречия, встала на защиту супруга царевна.

— Да я не про него… — глухо всхлипнула Эссельте, уткнулась лбом в стенку, и плечи ее затряслись, мелко и отрывисто.

— Ты чего, ты чего… — испугалась Сенька, импульсивно подняла свободную руку, опустила, подняла снова, и неуверенно и осторожно положила на плечо плачущей гвентянке. — Не реви, Селя… Всё образуется… Всё разберется… не реви… народ перебудишь… всё должно кончиться хорошо… наверное… скорее всего… я надеюсь… зачем-то… дура… дура… дура… ду…ра… не…ре…ви…

Так, одиноко оплакивая свои незадавшиеся молодые жизни, две девушки — то ли соперницы, то ли товарищи по несчастью — тихо отошли ко сну.

А наутро наступило время магии.

Не успели сиххё и гости Плеса продрать глаза, как все дома, сарайки, курятники и импровизированные палатки и навесы на улицах переполненной деревни уже оббегал Фиртай с известием о том, что ночью Арнегунд смогла связаться с Финнианом, магом людей из Северного Аэриу. Тот разбудил короля Мелора, по счастью оказавшегося рядом, в лагере своего готового к первому сражению войска, и оба согласились отложить начало боевых действий на день и открыть Врата сегодня, за три часа до полудня, на неделю раньше оговоренного срока.

Наспех позавтракав остатками ужина, загрузив на возы упакованные в дальнюю дорогу пожитки и собрав в кучу домашнюю живность, все две с половиной сотни сиххё и сорок четыре единорога организованно собрались далеко за околицей, у подножия холма, на пологом берегу Широкой. Люди, оказавшись в подавляющем меньшинстве, ненавязчиво держались на заднем плане рыхлой кучкой, распавшейся бы на мелкие группки при других обстоятельствах за два счета.

Река, словно в насмешку над присвоенным ей пришлым народом названием, в этом месте была мелководной и узкой: всего пара десятков шагов по видному сквозь прозрачные струи каменистому дну отделяла облюбованный для перехода в мир иной пятачок от обрывистого противоположного берега, изрытого норами вездесущих земляных орлов.

Потревоженные таким необычным и непонятным собранием обитатели нор неистово кружились над толпой, время от времени раздраженно пикируя с растопыренными когтями и разинутыми кривыми клювами на отдельно стоящего двуногого или четвероногого. К счастью для беженцев (И для орлов тоже: некоторые сиххё с сожалением теребили в руках луки, зловеще щурясь на вредных птиц), пока все атаки заканчивались сорванными и порванными шапками, встрепанными волосами, легким испугом, и серией непечатных слов в адрес местной фауны.

Потолкавшись немного за плотно сбившимися в непроходимую стену спинами хозяев, и придя к выводу, что самого интересного им с галерки не разглядеть, хоть стой, хоть подрыгивай, люди отошли немного в сторону и взобрались на склон близлежащего холма. Там назойливые повелители птичьего царства их не беспокоили, а происходящее было видно не в пример лучше, чем даже во втором или в третьем ряду.

И весьма вовремя — ибо магическое действо уже было в полном разгаре.

На круглой каменной плите, окруженной по периметру стоячими валунами с меловыми рунами, лицом к украшенной бивнями мегалослонта незамкнутой арке, с закрытыми глазами и закатанными по локоть рукавами просторной рубахи стояла Арнегунд. В правой руке ее был зажат маленький нож. С медного лезвия его на высеченный в плите двойной круг капала алая кровь. Губы королевы при этом медленно шевелились — то ли отсчитывая капли, то ли произнося заклятье, то ли взывая к невидимому собеседнику.

— Отсталая технология, прошлый век, — окинув взглядом сцену, пренебрежительно фыркнул Агафон. — Всем просвещенным людям давно известно, что заклинание открытия портала можно активировать при помощи килограмма мухоморов и литра водки. Опция к первому пункту — десять пирожков с маком.

— Если всё так просто, чего ж мы до сих пор тут делаем? — ядовито полюбопытствовал Кириан.

— Давай ингредиенты, — снисходительно повел плечами чародей, но комментариями больше не разражался, и досматривали ритуал люди уже в полной тишине.

Хотя, досматривать после этого особенно было нечего.

С последними словами, сорвавшимися с бледных напряженных губ повелительницы сиххё, пространство меж рогов арки завибрировало, заколыхалось, заходило волнами, будто воздух там в пару мгновений раскалился как над плавильной печью, и из ниоткуда, прямо под ноги Арнегунд, упал первый луч.

Луч солнца.

Сиххё ахнули, отшатнулись было в благоговении, но тут же восторженно прихлынули, чтобы разглядеть чудо чудное, диво дивное получше. И тут дрожащий воздух словно вспыхнул фейерверком света и цвета, слепя непривычные глаза вековечных изгнанников, и вместо белесой равнодушной степи, серых холмов, свинцовых вод и бурых сланцев обрыва в проеме вырисовались изумрудные луга, лазурное небо, сверкающая золотыми бликами река и ослепительное — даже для людей — солнце.

— Солнце!!!..

— Аэриу!!!..

— Небо!!!..

— Арнегунд!!!..

— Боги всемогущие, это дом, это наш дом, наш Аэриу!!!..

Восхищенные, восторженные, счастливые голоса слились в радостный гул, и толпа возвращающихся домой — теперь воистину домой — беженцев тронулась с места, подобно снежной лавине — робкий шаг за робким шагом вперед, к брызжущей сияньем и красками картине словно из самого волшебного их сна — будто влекомые неведомыми чудесными чарами…

Подобно отражению в странном зеркале, напротив королевы сиххё, спиной к земле обетованной, стояли двое людей — невысокий мужчина с аккуратно подстриженной бородкой, в лиловом балахоне, украшенном мистическими символами и звездами, и одетый в черную бархатную куртку, украшенную массивной золотой цепью, надменный блондин средних лет. Короткие его прямые волосы перехватывал толстый, тускло поблескивающий золотой обруч.

— Как на бочке, — презрительно скривился Бриггст. — И цепь купеческая. Фи. Полное отсутствие вкуса. Вот уж воистину: деньги есть — ума не надо. Кхм… Неужели это я сказал? Об этом надо пофилософствовать…

Невысокий сжимал в кулаке серебряный нож для ритуалов. Надменный протягивал вперед руку. Из глубокого пореза на предплечье на камни медленно сочилась кровь.

При виде Арнегунд король Мелор — ибо это был ни кто иной, как он — прекратил разглядывать свою рану и беззастенчиво вперился в правительницу сиххё оценивающим взором, словно барышник в предлагаемую к продаже лошадь, или один противник в другого.

Королева дрогнула, застигнутая врасплох циничной откровенностью, вспыхнула до корней волос и быстро опустила очи долу. Но, почувствовав на плече уверенную руку Аеда, подхватила брошенную перчатку вызова, горделиво вскинула голову, и почти нахально ответила Мелору тем же.

Довольный — или недовольный увиденным — на таком расстоянии ни разобрать, ни понять подобные тонкости было невозможно — король эйтнов прилежно сложил губы в улыбку и сделал широкий жест левой, нетронутой, рукой:

— Проходите, гости дорогие. Проходите. Чувствуйте себя как дома.

— Мы и есть дома, — донеслись до людей на холме торжественные, звонкие слова Арнегунд. — Аэриу — наш дом. Но мы готовы забыть поросшие мхом и быльем дела давно минувших дней, и протянуть людям руку не как гостям, не как забредшим случайным странникам, но как соседям. Добрым соседям. Земли Аэриу велики, и места там хватит на всех.

Улыбка короля закаменела на мгновение, но скоро вернулась к жизни.

— Земли Улада велики. Места там хватит на всех, — согласно кивнул он, ироничным эхом перевирая слова правительницы сиххё. — Проходите. Новая жизнь ждет вас. Новые свершения — нас. Солнечный день — добрая примета для любых начинаний. Милости прошу… соседи.

С этими словами Мелор сделал знак своему волшебнику, и оба они отошли вбок, открывая дорогу застывшим на грани света и сумрака беженцам.

— Благодарю вас от лица всего моего народа, — со скромным достоинством склонила голову королева, и первая сделала шаг вперед.

Шаг в новый мир.

В новое будущее.

Шаг в прошлое.

За ней в круг яркого света и солнца решительно и отважно ступил Аед. За ним — Хадрон. Следом — Сионаш, Боанн, Корк, Домнал…

Вслед за первыми, самыми смелыми — или самыми нетерпеливыми — к сияющему чуду потянулись, полились, а потом и хлынули сиххё всех возрастов — суровые матроны с натруженными руками, девушки с малышами на руках, бдительные старики с луками вместо посохов, их жены с узлами немудрящего скарба за спинами, дети — мал-мала-меньше… Погромыхивая глухо на камнях, за пешими потянулись возы с добром и ранеными, и — замыкая колонну — мужчины, оставленные товарищами по оружию защищать своих соплеменников.

Задачу свою они выполнили, как могли.

Теперь бояться было нечего.

Теперь они были дома.

Самыми последними шли люди — недавние пленники Сумрачного мира.

Гвентяне важно выступали впереди, скрывая за напыщенностью смутные сомнения и опасения. За ними ровной шеренгой, с Иваном и Серафимой в роли фланговых, шествовала сборная Белого Света по нейтрализации Гаурдака. В самом конце, неуверенно и неохотно, точно всё еще не определившись, выходить им на милость известного полным отсутствием таковой добряка Мелора, или рискнуть и остаться в Сумрачном мире, тащились улады.

Когда последний человек переступил границу между мирами, правители обеих рас по сигналу Финниана встали лицом к лицу, протянули друг к другу руки и осторожно соприкоснулись ранами на предплечьях.

Глаза мага эйтнов и наследницы Айнмера встретились на секунду, словно подтверждая готовность к последнему этапу возвращения, и тут же закрылись.

Заботливо поддерживаемая при этом под локти Кримтаном и Амергином, бледная от напряжения Арнегунд стояла покачиваясь, плотно закрыв глаза и слабо шевеля губами, будто во сне.

Финниан, подобно ее отражению в зеркале, беззвучно бормоча непонятные слова с таким же отрешенным видом замер рядом со своим хозяином, непроизвольно навалившись на его плечо.

Кровь двух монархов смешалась.

Одинокая крупная капля, отделившись от скрещенных рук, с глухим звоном медного шара упала между ними на камни, и в то же мгновенье Врата в покинутый сиххё мир помутнели по краям, очертания их потеряли четкость и начали медленно, почти неуловимо, миллиметр за миллиметром, расплываться, теряясь в дневной голубизне эйтнянского неба.

— Дело сделано, — первым очнулся через две минуты от транса Финниан, мутным взором углядел, кто выступает в роли его подпорки, и моментально отпрыгнул от суверена, как мангуст от кобры.

Мелор удовлетворено хмыкнул и кивнул своим мыслям.

— Дело… с…сделано… — не размыкая век, измученным эхом повторила бледная как полотно Арнегунд, и только остатки упрямства и гордости не позволили ей осесть наземь или обвиснуть безвольной ношей на руках воинов.

— А теперь, друзья мои и недруги, добро пожаловать в Эйтн, — в толпе сбившихся в благоговейно глазеющую по сторонам кучу сиххё король отыскал цепким колючим взглядом пришедших с его новыми союзниками людей.

— От имени и по поручению своего народа объявляю тебе большое человеческое спасибо за гостеприимство и такое… необычное… спасение меня из плена, — напыщенно задрав к небу куцую бородку, обвел рукой присутствующих сиххё Конначта. — Конечно, я бы добрался до дома и без постороннего вмешательства, дай только время…

— Всегда знал, что гвентяне — народ благодарный, — сухо хмыкнул Мелор, и повернулся к Арнегунд.

— Твой народ может идти — для него мы приготовили лагерь за рекой, у леса, разбили палатки… Мост там… э-э-э… за вашими телегами. Если надо что-то еще…

Но королева его не слышала: лицо ее как по волшебству обрело давно утраченную живость, глаза сверкнули восторгом и радостно устремились в гущу энергично приветствующих кого-то сиххё.

— Габран!!!

Услышав выкрик, пятеро мужчин, окруженных плотным кольцом беженцев, обернулись, всё еще блаженно улыбаясь.

— Арнегунд!..

Один из них, самый высокий и молодой, проворно вырвался из рядов соплеменников и широкой уверенной поступью, очень скоро перешедшей на бодрый галоп, устремился к светящейся от счастья королеве.

Еще несколько секунд — и объятья их сомкнулись.

— Габран!.. Как я по тебе скучала!..

— Арни… любовь моя… иногда я думал, что не увижу тебя больше никогда…

— Эх, молодость, молодость… — снисходительно покривил губы в усмешке и отвернулся король эйтнов. — Мне бы их проблемы…

Холодный иронический взгляд его упал на Морхольта, судорожно сжимающего под прицелами десятка арбалетчиков рукояти мечей, и обреченно ссутулившегося и осунувшегося Бриггста.

— …И вам бы их проблемы, улады, — с недоброй улыбкой договорил он.

— Что ты собираешься с нами делать, эйтн? — с презрением потребовал ответа герцог, демонстративно игнорируя сгрудившихся вокруг него подобно усердным нянькам стрелков.

— Пока ничего особенного… — издевательски повел плечом и ухмыльнулся король.

Какие бы позы ни принимал гордый пленник, какие бы слова ни говорил, какие бы взоры ни бросал, и какими бы иллюзиями себя не тешил — он знал, кто был хозяином положения.

И ненавидел себя за это знание и бездействие больше, чем самого Мелора.

— …В замке одного из моих вассалов в паре километров отсюда есть восхитительно-сырое и холодное подземелье, которое и стало бы вашим вторым домом на некоторое время, если бы не заступничество ее впечатлительного сиххского величества, — с глумливой учтивостью продолжил Добрый. — Поэтому апартаменты вам буду выделены в одной из башен, под самой крышей. Все удобства, прекрасный вид из окна, море солнца и свежего воздуха… Обживайтесь, привыкайте. Про ваш первый дом я бы на вашем месте забыл. Не думаю, что вы его еще когда-нибудь увидите…

— Но?.. — жалобно вскинул брови граф Курнан. — Но как же?..

— Десятник, отберите оружие у пленных и уведите их, пока наши союзнички не забили мост своими рыдванами на полдня, — уже раздраженно и нетерпеливо закончил король и однозначно нахмурился (Это другие могли хмуриться многозначительно, или просто так, или как у кого получится. Мелор Добрый хмурился исключительно с одним значением, всегда одним и тем же, и лишний раз это значение его подданным напоминать было не нужно).

Командир арбалетчиков нервно сглотнул и вытаращил глаза.

— Да, сир! Ну, чего встали? Оружие сюда! Руки за спину! Шаг вправо — побег! Шаг влево — возвращение из побега! Стреляем без предупреждения! Считаю до пяти!..

— Но нас можно обменять! Получить выкуп! — пришла вдруг в голову сокрушенному, потрясенному превратностями злодейки-судьбы графу обнадеживающая идея. — За нас дадут большие деньги! Товары! Драгоценности! Что угодно!..

— Всё это очень скоро я возьму сам — как военную добычу, — пренебрежительно отмахнулся король, и холодная жестокая улыбка заиграла на его тонких бесцветных губах. — Но это уже не ваша забота, улады. Уберите их отсюда. А будут пытаться изображать героев — убейте. Мне они, по большому счету, не нужны.

— Ты еще об этом пожалеешь, Мелор, — буравя злым горящим взглядом самодовольно усмехающегося короля эйтнов, процедил сквозь зубы Морхольт, выдернул из петли ремня ножны с коротким мечом, потом еще одним, и еще — из-за спины — и яростно швырнул его врагу под ноги — тот еле успел отскочить. — На. Подавись уладской сталью.

Глаза короля вспыхнули бешеным гневом, и на одно мгновение свидетелям сей сцены показалось, что он крикнет арбалетчикам стрелять, или сам набросится на наглого улада с мечом или кинжалом…

Но, похоже, в отношении недалекого и недлинного будущего своего строптивого недруга у Мелора Доброго появились другие планы. И, ласково улыбнувшись, так, что по спине Бриггста забегали, безуспешно пытаясь согреться, холодные мурашки, его добрейшее величество терпеливо кивнуло десятнику:

— Подбери уладские железки. Отдашь в замке мастеру-кузнецу. Пусть он их приберет. До моего особого указания.

— Так точно! Будет исполнено!

— Ступайте, — мягко улыбнулся король и повернулся к своему магу. — Пойдем к коням. И позови короля Габрана и его охрану — с женушками поворкуют после победы. Пообедаем в Холмищах с офицерами. Я приказывал без меня не начинать.

Иностранные дела на сегодня были завершены.

— Гости Эйтна, заморские путешественники, вас ждут лучшие покои Сторожевого замка, прошу проследовать за мной, — из-за спин арбалетчиков вынырнул наряженный в шелка и вельвет говорливый придворный, с галантным поклоном подхватил под локоток Эссельте, кидающую угрюмые взгляды то на молчаливого Иванушку, то на уныло погрузившегося в себя Друстана, и повлек за собой к мосту. — Нам туда, ваши величества, ваши высочества, направо, на тот берег. Замок из-за холма не видно, но он не так далеко. Горячие ванны, восхитительный обед, мягкие постели — всё готово к вашему прибытию… Десять минут — и мы на месте. Приятно прогуляться таким славным деньком. Налево не обращайте внимания, там Холмищи, простая деревня, хоть и большая, там сейчас стоит наше войско. Война, понимаете ли, война… суровые времена, суровые люди, суровые законы…

Толпа радостно гомонящих беженцев к этому времени тоже пришла в движение, понукаемая интендантами-эйтнами и, сиххё впереди, возы — сзади, неспешно тронулась к обещанному отдыху.

Иванушка плелся в самом хвосте и без того не слишком энергичной и воодушевленной группы побывавших в Сумрачном мире людей, искоса бросая ядовитые, но бессильные взоры на велеречивого эйтна, полностью завладевшего вниманием принцессы.

Что теперь делать, как жить дальше — он не представлял.

Неожиданная утренняя холодность Эссельте сводила его с ума, заставляя перебирать в мыслях сотни причин и тысячи способов, которыми можно было бы его непостижимую перед ней вину искупить. Но при повторном рассмотрении ни один из методов возвращения улыбки на лицо возлюбленной и благоволения — в ее сердце не выдерживал и самой снисходительной критики. Как бы ни начинались его воображаемые действия, как бы ни проходили, результат пред внутренним взором представал всегда один, и только один: отстраненное недоумение прекрасной гвентянки, и его неизменное поражение.

Она никогда меня не простит.

Они никогда на меня не посмотрит.

Она никогда меня не полюбит.

Как я ее.

В смысле, не полюбит так, как я ее люблю, а не в смысле, что я ее не люблю тоже…

Я ведь люблю ее?

Да, конечно, я ее люблю, какие тут могут быть вопросы!!! Ибо как можно не любить такую красивую, такую… такую… такую…

Мысли Иванушки, соскочивши с оборвавшейся вдруг накатанной дорожки, заметались истерично кругом в поисках дополнительного эпитета, восхваляющего принцессу и объясняющую, почему даже самый бесчувственный чурбан должен влюбиться в Эссельте с первого взгляда.

Такую нарядную?..

Такую модную?..

Такую болтли…

Нет!

Такую грациозную?..

Да! Грациозную, изящную, стройную, готовую по полчаса вертеться перед каждой встречной лужей и прудиком как перед зеркалом, разглядывая свое личико и поправляя прическу…

Но так делают все женщины!

Даже если по пятам за тобой гонится враг и дорога каждая секунда?.. Это же идиотизм…

Или кокетство?..

Или это одно и то же?

Нет, это хорошо, это прекрасно, они, женщины, просто обязаны так поступать, во всех рыцарских романах они ведут себя именно так, когда отдавший им свое сердце герой спасает их из лап очередного колдуна, великана, дракона, Змея…

Кхм.

Причем тут Змей?

Змей, Змей, Змей, Змей…

При чем же тут Змей?..

Да, Господи, какая разница! Просто все дамы так устроены, что их постоянно надо защищать, оберегать, заботиться о них…

Вот!

А еще она беззащитная!

Если это считается за комплимент, конечно…

Конечно, считается! Ведь я себя чувствую рядом с ней самым настоящим богатырем, витязем былинным, ратоборцем легендарным, готовым горы своротить и реки вспять повернуть… зачем-то… А без нее…

Нет.

Если быть честным хотя бы перед собой, то рядом с ней я себя больше всего чувствую гиперпотамом в посудной лавке: хочу, не хочу — но обязательно что-нибудь да задену, сворочу, разобью, растопчу, испорчу…

А без нее — Иваном.

Просто Иваном.

Родства не помнящим…

Как всё просто и хорошо было в Сумрачном мире… и как все непонятно и необратимо исковеркалось в этом…

Испустив тяжелейший вздох с видом приговоренного к пятнадцати годам смертных казней, царевич остановился на самой горбушке неширокого каменного моста, положил руку на плоские неровные перила, приятно-теплые от полуденного солнца, и ностальгически оглянулся назад, надеясь отыскать хотя б едва заметный след от закрывшихся уже наверняка межмирных Врат, чтобы бросить последний взгляд на ставший для него и счастьем, и бедой мир…

И замер.

Портала не было.

На его месте зияла серыми тучами огромная, неровная, с каждой секундой увеличивающаяся дыра, уже выросшая до размера купеческого дома, и ничуть не собирающаяся на этом останавливаться.

Из чужих небес в испуганно отодвигающийся голубой небосвод Эйтна то и дело залетали, косясь на странно-зеленую землю настороженными оранжевыми глазами, любопытные земляные орлы…

Удивиться загадочному явлению Иванушка не успел.

Дальний крутой склон реки Широкой, источенный норами птиц и чуть видный с моста, вздулся вдруг, вспух, взбух, словно изнутри к яркому эйтнянскому свету пробивались какие-то чудовищные ростки, и стал осыпаться землей и суглинком прямо в воду, открывая широкие черные тоннели.

А из них, как из рога проклятого изобилия, посыпалась-полилась странная угольно-черная, угрожающе колышущаяся чем-то острым масса, покатилась по осыпи, по воде, по редкой седой траве — и прямо к ним.

Кто-то из идущих следом налетел на неподвижного лукоморца, заворчал, увидел выражение его лица, обернулся тоже…

И над мирной рекой, над тихой равниной, над веселыми толпами сиххё прокатился отчаянный, безысходный, испуганный крик:

— Гайны!!!..

Секундное замешательство, панический взгляд назад, рваный вздох изумления, смешанного с ужасом, и наполненный страхом и растерянностью вопль одуревшей птицей заметался над головами людей и беженцев:

— Гайны, гайны, гайны!!!..

И даже тем из людей, кто никогда не видел и не слышал про кровожадных обитателей Сумрачного мира, стало жутко.

— Кто это?..

— Зачем они?..

— Как?..

— Отчего?!..

— Врата, Врата разрушились!..

— Федельм!!! Сестра!!!..

Последний, полный ужаса и боли возглас принадлежал Арнегунд, но его уже никто не услышал.

Еще несколько мгновений — и с пасмурной блеклой территории иной вселенной через рваную дыру в ткани мирозданья на роскошное разнотравье Эйтна потекли улюлюкающие и размахивающие дубинами и копьями орды гайнов.

Единороги, впряженные в телеги, взвились на дыбы и взбесились, едва попутный ветер донес до них запах врага. Сталкиваясь на ходу, путаясь в постромках, падая, переворачивая возы, сбивая людей и сиххё, животные метались в истерике, намертво блокируя всяческий проход на мост.

Пешие путники с визгом и криками, бросая ношу, тоже рванулись прочь.

Те, что успели зайти на спасительный мост, словно обезумев, неслись к другому берегу, сшибая и давя друг друга. Те, что оказались позади телег, в ужасе бросились врассыпную по равнине, в последнем, сумасшедшем рывке надеясь обогнать свою смерть…

Под первыми же ударами азартно завывающих завоевателей пали сброшенные испуганными лошадьми Мелор, Финниан и дюжина придворных и офицеров из свиты короля. Габран со своими воинами едва успели сделать по несколько выстрелов, как смрадная, исступленно ревущая волна черных мохнатых тел накрыла и их, молотя дубинами и топча. Трещали, ломаясь, телеги и кости. Злобно рычали гайны, стараясь пробиться на мост сквозь нагромождение возов и их груза — но в воду не шли (Естественный отбор. Гайны, которые заходили в реки Сумрачного мира, потомства после себя не оставляли). Дико, отчаянно ржали единороги…

В считанные минуты полотно моста опустело.

Гайны, увидевшие, что ловить им тут больше некого и нечего, и не горящие желанием перебираться сквозь завалы и неистово хлещущие копыта застрявших среди них единорогов, остановились в нерешительности, крутя дубинами и головами. Но уже через несколько секунд кто-то из их рядов — командир, или вождь — рявкнул нечто хриплое и гортанное, и вся орда послушно повернула плосколобые ушастые головы в сторону, противоположную реке.

В сторону Холмища.

Еще несколько выкриков на чужом, рвущем ухо языке — и застопорившееся войско взметнуло ввысь оружие и с ликующими воплями рвануло к виднеющейся на горизонте деревне.

Кроме полусотни захватчиков, отчего-то не сводивших глаз с Ивана.

— Боги милосердные… сколько их… сотни… тысячи… Боже мой, Боже мой…

Оглянувшись, царевич понял источник такого интереса врага, и напряженные бледные губы его дрогнули в еле заметном подобии улыбки.

За его спиной на нешироких перилах, как на насесте, с оружием наготове, пригнувшись и впившись глазами в противника, как и он сам, сидели Бриггст, Олаф, Морхольт во главе тройки эйтнянских арбалетчиков, Агафон, Ривал, Конначта, Кримтан, Амергин, Фиртай, Арнегунд, Друстан… и Серафима.

— Садимся на Масдая — и дадим им прокашляться, а, Агафон? — воинственно сверкнув голубыми, как все ледники Отрягии, очами, хищно оскалил зубы конунг.

— Большинством голосов принято, — недобро ухмыльнулся маг, нетерпеливо посмотрел направо, налево, на настил…

— Остается только выяснить, где?..

— Помогите!!!.. Спасите!!!..

— Что?..

Мгновенно повернувшись на звук, люди и сиххё поняли, что исходит он из-под моста.

Оттуда, где натужно вопя, боролся за свою жизнь в сонных водах местной речушки отважный Кириан.

Держась, подобно пресловутому утопающему, за Масдая.

— К-кабуча!!!..

— Болван!!!

— Встань немедленно и возьми ковер в руки!!!

— Быстро!!!

— Идиот!!!

— Тут глубины — метр!!!..

— Я нечаянно упал!.. Меня толкнули!.. Мост покачнулся!.. Голова закружилась!.. Черные бросили копьё!.. Дубину!.. Две дубины!..

— Дубина… Две дубины… Кретин!!!.. — свирепо взвыл Конначта, не сдержавшись, подхватил с настила оброненный беглецами котелок и исступленно запустил в опального кандидата если не в утопленники, то в висельники теперь — точно.

— Ай!..

Поднявшийся было на ноги менестрель снова с плеском обрушился в воду, увлекая за собой Масдая…

Не принимающая участие в гвентянской народной игре «обзови поэта» повелительница сиххё, белая, как саван, с глазами — океанами боли, не говоря ни слова неожиданно спрыгнула в реку и решительно стала пробираться к заполоненному телегами и гайнами берегу.

— Арнегунд, ты куда, постой!!! — вслед за королевой соскочил Кримтан.

За ним горохом посыпались все остальные.

— Габран мертв, ему не поможешь! — выкрикнул Амергин, с шумом и плеском рассекая мирные воды.

— Останься здесь!

— Иди на тот берег!

— Тут, похоже, везде мелко!

— Не ходи туда!!!..

— Габран мертв… да… я знаю… — давясь слезами и задыхаясь, отрывисто бросала на ходу через плечо взволнованным поданным и не менее обеспокоенным людям, королева. — Но там… там… я видела… я поняла, как они открыли Врата… не дали им закрыться… мы должны…

— Что?

— Что ты видела?

— Что поняла?

— Федельм!.. Федельм была там!.. Моя сестра!.. Они убили ее!.. На пороге Врат!.. Она была жива, а они ее убили!..

— И что? Что это значит, и что нам делать? — тревожно выкрикнул Агафон, не сводя глаз с угрожающе набухающего черным горизонта Сумрачной степи.

— Провалиться мне, если это не то, что я думаю… — перехватил его взгляд и нервно подернул плечами Морхольт.

— Новые черные твари… — поморщился страдальчески Ривал.

— И сколько их… — тоскливо протянул Друстан.

— Они… они убили ее… как будто снова… мы думали… а она была жива… жива… всё это время… — не слыша и не видя больше ничего, как в горячечном бреду сбивчиво бормотала Арнегунд, ступая с каждым шагом все медленнее и медленнее, — а они… они… они… и Габран… Габрана… Габрану…

Она остановилась, словно внутри нее, наконец, сломалась какая-то внутренняя пружина, доселе толкавшая ее вперед, медленно осела на колени на мелководье и закрыла лицо руками.

— Габран… Габран… Габран… Федельм… Боги… боги… боги… Габран… Габран…

Морхольт, закончив рассовывать по местам свои мечи, снова метнул беспокойный взгляд на неспешно расширяющуюся, готовую поглотить все, что бы ни попадалось у нее на пути, дыру в пространстве, схватил за плечи рыдающую королеву, поставил на ноги и яростно встряхнул.

— Что мы должны делать, женщина, не вой, говори, говори, говори!!!

Сиххё кинулись было на защиту, но Иванушка быстрым жестом остановил их:

— Тс-с-с!..

— Тело… убрать… с к-камня… В-Врат… — сквозь истеричные всхлипывания и выбивающие нервную дробь зубы прошептала Арнегунд. — Баланс… к-крови… н-нарушен…

— Это поможет? — резко бросил герцог.

— Д-да… я д-думаю…

— К-кабуча… — простонал Агафон. — Она думает…

— У тебя есть другие предложения? — огрызнулся Кримтан.

— Убраться сначала на другой берег, а потом на другой континент, — ответил почти искренне маг.

— Вперед! — махнул рукой Морхольт, выхватил меч и выпустил королеву.

Сделав рефлекторно шаг, ноги ее подкосились, и она со стоном снова опустилась в воду.

— Да чтоб вас сиххё драли!!! — взревел Руадан. — Возьмите ее на руки, кто-нибудь!!! Ты!..

Худощавый Друстан, в которого то ли нечаянно, промахнувшись мимо здоровяка Ривала, то ли злонамеренно попал палец герцога, робко кивнул, подхватил безвольно дрожащую девушку, взвалил на плечо, покачнулся, чуть не упал, удержался, стиснул зубы, сделал неуверенный, тяжелый шаг вперед…

Потом другой, третий, четвертый…

Когда после пятого он оглянулся по сторонам, вокруг никого уже не было.

А на берегу кипело сражение.

Олаф и Морхольт, как два ледокола среди торосов, с обеих рук рубили и крошили всё, что попадалось на их пути. Чуть поодаль бился Иван. Прикрывая их спины, держали оборону Конначта и Серафима. Из-за тележного завала, скромно притулившись с краю, неспешно, но метко стрелял эйтнянский арбалетчик — почему-то один — и быстро, но метко — сиххские лучники.

Двое.

Стоя в сторонке, по колено в воде, старательно вел беспорядочный огонь прыгучими пылающими мячиками Агафон, нанося ущерб не столько живой силе противника, сколько ее бойцовскому духу и черным шкурам: паленой шерстью поле боя воняло не на шутку.

Земля под ногами сражающихся уже была усеяна десятком-другим черных тел в различной степени агрессивности и бессознательности. С испугом лекарь заметил среди них неподвижную фигуру человека в знакомой одежде.

Бриггст.

Снова споткнувшись от неожиданности, знахарь едва не свалился в воду, когда Морхольт, оглянувшись, яростно прорычал:

— Тащи ее сюда!!! Мы должны успеть к камню вперед тех!!!..

Кого они имел виду под «теми» — объяснять никому было не надо: черная туча, стремительно надвигающаяся с холмистого горизонта Сумрачного мира, была уже вдвое, если не втрое ближе.

Друстан на миг опустил королеву на ноги, и она со стоном открыла затуманенные глаза.

— Габран…

— Умер, ваше величество, — мягко проговорил знахарь. — Я Друстан. Я помогу вам…

— Гайново седалище!.. — гневно вскинулась и тряхнула головой Арнегунд. — Я что, в обморок свалилась?..

— Да. Но всё будет хорошо, — поспешно добавил гвентянин.

— Кроме того, что уже не будет, — дернулись губы сиххё в угрюмой улыбке. — Идем.

— К Вратам?

— Да.

— Тогда бежим, ваше величество. Нам надо успеть вперед них.

Проследив быстро приобретающим ясность и остроту взглядом, куда указывал человек, королева вздрогнула.

— Гайнов нос… Скорее, скорей!!!..

Преодолев последние метры по воде, они помчались вдоль берега, взявшись за руки, Друстан впереди, как буксир, Арнегунд — сзади. Справа от них, так близко, что протяни руку — и останешься без нее — кипела битва, сверкали клинки, вздымались и падали, подобно копру, громадные дубины, и кровь мешалась с бессвязными хриплыми выкриками ярости и боли. Несколько раз, пытаясь достать ускользающих врагов, гайны отвлекались от схватки, и тогда их палицы и копья свистели совсем рядом, заставляя отскакивать или падать, чтобы не стать еще одной жертвой этой жестокой битвы. Но выигрывая сантиметры, они проигрывали секунды, и каждый раз, вскочив на ноги, они в первую очередь в панике бросали взгляды на клубящуюся пылью черную тучу Сумрачного мира: далеко?.. близко?.. очень близко?..

Наконец, когда зияющий сумраком провал оказался метрах в десяти, отделенный от них всего лишь кучей ушастых, Друстан и королева остановились — в кои-то веки по своей воле — задыхаясь и ловя ртами горький, напоенный запахами войны и пылью воздух.

— Морхольт!!! — хватанув в последний раз порцию побольше, изо всей мочи прокричал лекарь. — Мы здесь!!! Здесь!!! У Врат!!! На берегу!!!

— Скажи им… что заходить можно… только через арку!.. — закашлявшись, выкрикнула сипло королева, и знахарь послушно проорал ее слова в сторону побоища, потом еще раз, и еще…

— А-а-а… вижу!!!.. Слышу!!!.. — гаркнул в ответ улад, перекрывая грохот боя, и через секунду — снова, уже сражающимся с ним людям: — Прорубаемся к дыре!!! Они уже там!!!

Гайны, словно почувствовав неладное, с новыми силами и остервенением набросились на врагов, но те уже не стремились заканчивать каждую схватку летальным ударом — лишь бы отбиться, лишь бы отбросить, лишь бы продавить, лишь бы пройти…

Упал и не смог подняться Ривал.

Конначта, прикрывая бок Олафа, принял удар дубины на разлетевшийся на кусочки клинок и бросился на землю, спасаясь от добивающего удара…

Но портал был уже совсем близко, несколько шагов — и вот он: незамкнутая арка, бивни мегалослонта, круглый плоский камень, изукрашенный залитыми кровью рунами…

Кровью Айнмера.

Кровью Федельм.

— Сюда!!!.. — проорал Олаф прижавшейся испуганно к урезу парочке, и принялся освобождать заветные метры неистовыми ударами последнего уцелевшего топора. — Быстро, тащи ее!!!

Громадный гайн, загораживающий проход, рухнул прямо на отряга в финальной попытке уничтожить врага, сбивая того с ног и придавливая всей своей массивной тушей.

Трое других, углядев такую возможность, бросили гонять по полю боя Сеньку и с радостными воплями кинулись добивать упавшего конунга.

Иван, отчаянно оря, кинулся им наперерез…

— Сюда ее!!! — снова проревел герцог Руадан, как раненый бык, но Друстану повторного приглашения не требовалось: он вскочил и бросился бежать, очертя голову, увлекая за собой королеву в образовавшийся на несколько мгновений коридор…

Морхольт нырнул в арку первым.

Он тут же схватил неподвижное тело сиххё и оттащил с плиты на блеклую утоптанную траву.

Ничего не произошло.

— Меня подожди!!! Я всё сделаю!!!.. — выкрикнула Арнегунд на ходу уладскому герцогу.

— Что?.. — тревожно оглянулся переспросить знахарь.

— Друстан, сзади!!!..

Но предупреждение Сеньки запоздало: короткое копье острым осиным жалом выскочило откуда-то из-за плеча гвентянина и ударило его под правую лопатку.

Лекарь охнул, оступился, стал падать, но женщины подхватили его под руки и дружным рывком втащили в изувеченные Врата.

Не теряя ни секунды, Арнегунд закрыла глаза, стиснула кулаки, и отчаянно прокричала несколько слов на древнесиххском языке.

Последним, перед тем, как дыра в ткани миров пропала, в портал, преследуемый двумя гайнами, заскочил Агафон.

К этому времени основная масса ушастых ушла далеко на юг.

Под внезапным ударом свирепой, жаждущей боя и крови орды пострадала едва ли не треть эйтнянской армии, расслабленно вкушающей обеденную кашу и традиционный пудинг под растянутыми тентами. Пока до ошарашенных солдат дошло, что происходит и кто на них напал, свирепые захватчики уже вовсю громили всё, что попадется на их пути.

Оставив за спиной горящую разграбленную деревню, гайны бросились было добивать остатки эйтнянской военной группировки, как вдруг алчное око их военачальника узрело на другом конце поля новые крыши и трубы над ними.

Радостно вопя и улюлюкая, ушастые, забыв про рассеянного по лескам и оврагам противника, устремились на новую поживу.

Но бдительные улады, завидев издалека дымы пожарища, были готовы — хотя до последнего момента и сами не знали к чему.

Последняя битва состоялась за околицей их села, Старооленьего, и закончилась бы еще не известно чем, если бы в решающий момент в тыл уже почти торжествующей новую победу орде не ударило перегруппировавшееся и возглавленное сыном Мелора Эстином эйтнянское соединение (Действительно соединенное из чего попало — спешенных кавалеристов, уцелевших сиххё, напыщенных гвардейцев, горящих жаждой мщения за позор, и даже вооруженных в изобилии высвободившимся оружием интендантов и поселян).

Враг был разбит общими усилиями, остатки завоевательского войска — все шесть гайнов — взяты в плен.

По окончании боевых действий две конкурирующие армии посмотрели друг на друга, потом на поверженного врага, подумали, потом еще раз, потом снова, и снова, и снова (Пять попыток, чтобы додуматься до того, до чего рядовые додумались с первой, потребовалось офицерам), повернулись, обнялись — гвентяне, сиххё и эйтны без разбора — и пошли вместе собирать раненых, а потом пить в уцелевшие харчевни Старооленьего.

Кронпринц Эстин, еще не знающий, что он стал королем, одолжил коня у уладского офицера и поспешил туда, где его отец час назад должен был встречать семьи их новых стрелков.

Увиденная картина заставила содрогнуться: чудовищная баррикада из телег и единорогов у моста, поле, усеянное телами, оставшиеся в живых или вернувшиеся люди и сиххё, бродящие в поисках раненых…

В стороне добровольцы хлопотали над теми, кому помочь еще было можно, и плакали над теми, кому нельзя.

В числе последних Эстин нашел и своего отца…

Когда глаза и разум его немного прояснился, он увидел, что из речки вышла, подобно водянице, и подбежала к раненым самая красивая девушка, которую ему только доводилось видеть в своей жизни.

— Папа… Дядя Ривал… граф… — бросилась она к трем уложенным рядышком людям, но женщина с серебряными волосами, склонившаяся над ними, приложила палец к губам и сделала отгоняющий жест рукой:

— Тихо, Эссельте, тихо… Ничего опасного — я уже осмотрела и перевязала, чем пришлось. А сейчас спят они. Я дала им выпить кой-чего, что еще Друстан готовил для наших раненых. Хвала богам, в его мешке сохранилась этого питья полная бутылочка, так что, до лечебницы они будут спокойно отдыхать.

Эссельте словно налетела на невидимую стену, замерла, и краска схлынула с ее лица.

— А где?..

— Друстан? — проницательно угадала женщина.

— Да, Боанн… Он?..

— Нет, среди убитых его не нашли.

Едва ощутимо принцесса выдохнула.

— Не нашли также нашу Арнегунд, вашего ведуна с большим посохом, лесного чародея, воина здорового черноволосого и… жену Ивана, — хмуро договорила сиххё.

— Как жаль… — непослушными губами прошептала гвентянка.

— Не расстраивайся, девочка. Может, они успели убежать, и теперь сидят где-нибудь в безопасности, тянут эль, смеются…

Ни говоря ни слова, принцесса лишь едва заметно покачала головой.

— Ну, а куда они, по-твоему, могли подеваться? — попробовала другой подход женщина. — Не назад же вернулись?

Эссельте непроизвольно улыбнулась.

— Нет. Конечно, нет. Они найдутся. Да. Не назад же они вернулись…

— Вот и славно, — ободряюще улыбнулась Боанн.

И, не для пользы — для того, чтобы чем-то отвлечь от тягостных дум печальную девушку, протянула еле заметно ожившей принцессе вместительный замшевый мешок.

— Погляди-ка: там у него какая-то книжка лежит, может, рецепты записаны снадобий, или мазей… Почитала бы. Глядишь — и нашим бы сгодилось чего.

— Да, конечно! — горячо воскликнула принцесса, растянула шнуры, завязывающие горловину мешка, и наощупь выудила из его пахнущих травами и кореньями недр небольшую синюю книжку в кожаном переплете.

Нетерпеливо открыла она наугад свою находку, забегала глазами по странице в поисках волшебных слов «для ран», или «для остановки кровотечения», и замерла.

Я безумно боюсь золотистого плена Ваших медно-змеиных волос. Как хотел бы я знать — и скорей, непременно — Что с Иваном у Вас не всерьёз. Для меня Ваше слово — далёкое солнце, А дела — как коварная мель. Но я сам Вам помог полюбить незнакомца Из далёких и диких земель. Для меня Ваше имя как вечная рана — Меня держит непрочная нить. Я искусством своим подарил Вас Ивану, И грядущего не изменить. Как всё в мире мгновенно, непрочно и ложно! Я боюсь даже думать о том, Что теперь нам, Эссельте, помочь невозможно Ни алхимией, ни волшебством.

Дочитав до конца, она быстро перелистнула страничку, и снова впилась нетерпеливыми глазами в неровные, наэлектризованные подавляемыми чувствами строки.

Если бы я был шаньтоньским кронпринцем Или же князем из Лукоморья Я бы позволил себе влюбиться В Вас без сомнений, страданий и боли. Если бы я имел фамилию, Которая имеет земли и воды, То имя моё очень скоро забыли бы — Но я пожинал бы чужие всходы. И было бы мне наплевать до крайности На то, зачем я, на то, какой я: Я был бы доволен чрезвычайно — Словно лошадка на водопое! Наверное, случай мой вовсе не редок. А может, напротив, редок — не знаю. Ведь делами своими я сам себе предок — И пусть лорды твердят, что «безродный, каналья». От себя самого невозможно укрыться, Ведь душа и сердце — не старое песо. И я всё же позволил себе влюбиться В Вас, моя дорогая принцесса…

Бледная, потрясенная, словно увидела призрака, Эссельте как под гипнозом медленно подняла голову и невидящими глазами уставилась мимо Боанн.

— Что там, деточка? — обеспокоенно спросила та. — Рецепт? Какого средства? Сложный? Сделать сможем?

Гвентянка моргнула и пришла в себя.

— А, что?.. да… — невпопад кивнула она. — Рецепт…

— И что в него входит? — раздался над ухом суровый подозрительный голос.

— Огрин… Боги мои… Огрин… — вскочила принцесса и бросилась старику на грязную мокрую шею. — А где… где Арнегунд, Серафима, Морхольт, Агафон?.. Они были с тобой?

— Нет, — удивленно нахмурился друид, бережно прижимая к свалявшейся, забитой травой и водорослями бороде возбужденную принцессу одной рукой, другой ласково поглаживая ее по голове. — Самое главное — ты жива и здорова… Ты ведь здорова?

— Да, Огрин, да! — нетерпеливо кивнула Эссельте. — Ну, где же… они? Говори!

— Я думал, все с тобой тут где-то, девочка… Ну, кроме сиххской королевы, конечно… Про нее я вообще не думал.

И, уловив осуждающий взор своей воспитанницы, смутился и поспешно добавил:

— Пока.

Головка Эссельте понуро коснулась лбом его плеча.

— А где же?.. А где Айвен, Олаф, Кириан?.. — спохватилась она вдруг.

— Ну, эти-то здесь, чего им станется, таким славным воинам, — поспешила успокаивающе проговорить Боанн. — Я их видела. Они там, по полю ходят, с Амергином и Фиртаем, наших… и ваших собирают.

— А Кримтан как? И кто еще с ними был? — чувствуя себя последней бессердечной эгоисткой, пристыженная Эссельте мягко вывернулась из объятий старика и вопросительно посмотрела на сиххё.

— Король Габран был… — постарело и осунулось на глазах лицо женщины. — И по одному мужчине из каждой деревни…

— И?.. — предугадывая ответ, всё же подняла брови домиком гвентятнка.

— Все погибли. Все шестеро, — скорбно проговорила Боанн, торжественно глядя в голубое бесконечное весеннее небо. — Дома. За Светлые Земли. За Аэриу. Счастливая смерть…

— Да пребудут их души в покое, — прошептала принцесса.

— Да примут их Светлые Земли, — вторила ей печально сиххё.

А Огрин вдруг добавил, не в тему, но в точку:

— А, может, Иван и отряг знают, куда подевались пропавшие?

* * *

— …Без меня у вас ничего не получится!!! — едва успел выкрикнуть Агафон, как голубое небо за его спиной вспыхнуло серым, да таким и осталось, зеленая трава поникла и побурела, а на плечи ему, впечатывая физиономией в гладкий булыжник, прыгнули двое гайнов.

Впрочем, последний фактор оказалось изменить проще и легче всего: два искусных выпада уладского клинка — и двумя ушастыми в Сумрачном — да и во всех остальных мирах — стало меньше.

Брезгливо оттащив агафоновых преследователей подальше от портала, Морхольт тщательно вытер руки и меч о ковыль, вернулся назад и застал великого мага сидящим на камне с ошарашенным видом, разбитым носом, и усиленно потирающим спину и шею.

— К-кабуча… дрендец… — уныло, но прочувствованно приговаривал он при этом. — Кабуча габата апача дрендец… Так же и верхний шейный отдел позвоночника можно перепутать с нижним крестцовым… вот сместятся диски в мениски… и дрендец…

— Ага, дрендец… — мрачно подтвердила царевна, переворачивая стонущего тихо Друстана навзничь, споро распарывая засапожным ножом намокшую куртку и рубаху и раздирая целые еще части на полосы. — «Врачу, исцелися сам»… Эк тебя задело… Ну, тихо, тихо, парень, потерпи, я знаю, у тебя бы это получилось в два счета, а я дама непривычная, мне повозиться надо… Извини, если что не так… Мы медицинских университетов не кончали…

На сухой, утрамбованной сотнями ног земле чуть в стороне от портала Арнегунд склонилась над телом своей сестры, бережно прикасаясь то к рукам ее, то к лицу, то к груди, и отстраненно шепча что-то беззвучное и жалобное.

— Погодите, я не понял, а что, всем наплевать, что вот эти ваши… уроды… через десять-пятнадцать минут будут здесь? — недоверчиво озирая компаньонов, завершил самомассаж и горестно вопросил волшебник.

— Ну, так и придумай что-нибудь, — не слишком почтительно бросил Морхольт. — Кто у нас здесь маг?

— Междумирная коммуникация — не моя специализация, — выспренно задрал нос специалист по волшебным наукам, но на ноги поднялся очень быстро.

Подойдя к погасшим Вратам, он, не выпуская из рук посоха, прикоснулся к украшающим их бивням, потрогал холодный серый камень, провел пальцем по древним сихским рунам, на всякий случай ощупал воздух перед собой между рогами арки, но снова пришел к неутешительному выводу, что ничего от Белого Света в нем не осталось, хоть щупай, хоть нюхай, хоть на экспертизу в ВыШиМыШи отдавай.

— «Осторожно, двери закрываются…» — угрюмо прокомментировал он результаты осмотра. — Ни щелей, ни изломов, ни переходов никакого рожна не ощущается… Как и не было ничего. Сейчас еще эти сюда привалят, и будет нам полный дрен…

— Она жива!!!

Звонкий радостный крик Арнегунд заставил людей подскочить.

— Точно? — хмурая гримаса Руадана на секунду сменилась искренней и теплой. — Перенести ее на камень? Или на траве ей лучше? Нужно перевязать? Шину наложить? Жгут?

— Н-не знаю… — мгновенно испуганная Арнегунд подняла голову и растерянно устремила жалкий взор на Друстана. — Он бы знал… что делать…

Лекарь застонал.

— Лежи, лежи, отравитель хренов, не дергайся… Ты свое на сегодня отскакал… — сурово проговорила царевна, сосредоточенно и неумело перевязывая короткими грязными полосами ткани забитую неуклюжим тампоном рану.

Но хренов отравитель лежать и не дергаться упорно не желал.

— В кармане… куртки… пилюли… — сквозь стиснутые зубы негромко выдавил он, и левая рука его слабо зашарила по камню.

Серафима стремительно оглядела кучку предметов, вываленную ей из раскуроченного кармана, и ловко выбрала из нее и открыла черную деревянную коробочку.

— Есть такие, — тут же отрапортовала она. — Желтенькие. Что с ними делать?

— Дай… Да не мне… ей… в пальцах… разотри… пять… с водой… смешай… чтобы кашица… вышла…

Знахарь рвано вздохнул, охнул и натужно, сипло закашлялся до розовой пены на губах.

Когда приступ прошел, и он снова был в состоянии открыть глаза и повернуть голову, Сенька и Арнегунд уже старательно всовывали в рот перенесенной на камень Федельм аморфную шершавую массу из растертых прямо в коробочке пилюль с речной водой.

— Сделали, дальше что? — с нетерпеливой надеждой воззрилась на лекаря царевна.

Он попробовал подняться, но растянулся без сил и тихо простонал:

— Еще… остались?..

— Одна, — продемонстрировала на ладони Серафима последний янтарный горошек.

— Давай… сюда…

— С водой?

— С ядом…

— Поняла, сейчас организую с удовольствием.

Через полминуты перед носом Друстана уже висел пузатый, сочащийся каплями кошелек.

— Кипяченая?..

— Дистиллированная, — фыркнула Сенька. — Пей, убийца.

Она приподняла голову знахаря, Друстан поднес левой рукой к губам кожаный край кошеля и торопливо запил разжеванную пилюлю.

— Спасибо…

— Уж на здоровье… — вздохнула царевна. — Что теперь?

— Сейчас она подействует… я встану и посмотрю… ее…

— Если можно… скорее… прошу?.. — умоляюще сложила руки королева. — Я боюсь… она перестает дышать…

Друстан то ли усмехнулся, то ли поморщился от боли.

— Теперь не перестанет… Это средство… в таком количестве… останавливает человека… и сиххё… надеюсь… на краю смерти… Теперь у нас… есть время… часа три… четыре… пять… максимум…

— И куда она после этой отсрочки пойдет? — хмуро спросил Руадан.

— А это уже… зависит… от диагноза… и знахаря…

— Ну, так быстрее, быстрее, быстрей!.. Пожалуйста!!!..

Друстан сделал знак рукой Морхольту: подними меня.

Тот послушно и бережно, словно фарфоровую куклу, приподнял гвентянина и поставил на ноги.

— На колени… опусти… Арнегунд… воды… еще…

— Сейчас!

Королева вскочила, бросилась к реке…

И отлетела обратно, едва ли не под ноги Серафиме.

— К-кабуча, смотреть надо, куда несешься! — недовольно рыкнул из-за арки чародей.

— Ч-что это было?.. — оглушенная, сиххё поднялась, и будто слепая, с вытянутыми вперед руками мелкими шажками снова двинулась к воде.

— Агафон, твои происки! — сразу поняла причину сего странного поведения абсолютно прозрачного воздуха царевна.

— Не нравится — отмахивайтесь от вашей саранчи сами! — обиженно опустил посох его премудрие и насуплено уставился на Серафиму.

— Нравится! — быстро подтвердила та. — Очень нравится! Только нельзя ли сделать его побольше, чтобы до воды можно было достать?

— Побольше? — деловито наморщил брови волшебник. — Как на корабле?

— Да… Нет!!!

— Ага, испугалась… — чувствуя себя отмщенным, ухмыльнулся маг, и быстро перешел к делу. — Сейчас-сейчас… Сейчас…

Он сосредоточился, повел руками, и неуступчивый воздух там, где встретилась с ним Арнегунд, замерцал, переливаясь всеми цветами спектра, словно оболочка мыльного пузыря, и попятился, отдавая в пользование кусочек песчаной полоски и краешек реки размером со щит.

— Больше не просите, — сварливо проговорил главный специалист по волшебным наукам. — Тяга к роскоши — это пОшло.

— И на сколько твоего ку…

— Смотрите!.. — встревоженно проговорил Морхольт и указал рукой направо.

Черная волна, бескрайняя, молчаливая, и от этого еще более жуткая, докатилась до деревни, нахлынула, разбилась о дома, но уже через несколько минут сначала тоненькие ручейки, а потом и потоки всё мощнее и мощнее вырвались из-за заборов и стен и с удвоенной яростью понеслись к возведенному поодаль порталу.

За их спинами соломенные крыши домов и сараев вспыхнули и взвились рассыпающими искры огненными столбами к блеклому, затянутому тусклыми тучами небу.

Арнегунд испуганно застыла, прижимая к груди кошелек с водой, как семейную реликвию. Морхольт выхватил меч и принял боевую стойку. Друстан оторвался от обследования погруженной в глубокий сон ведуньи сиххё и нервно уставился на надвигающуюся орду.

Сенька уселась поудобнее, собираясь получить от грядущего представления максимум удовольствия.

И не обманулась.

Оказывается, старый закон физики «действие равно противодействию» — это так забавно!

Когда первая волна громил докатилась до защитного колпака, улюлюкая и размахивая дубинами, а через мгновение полетела в обратном направлении с такой же скоростью, только вверх тормашками, без дубин и с совершенно другим звуковым сопровождением на головы однополчанам, никого ничему это не научило. Поэтому вторая, третья и четвертая волна быстро последовали таким же манером и в том же направлении по накатанной дорожке. Пятая шеренга — те из нее, кого еще не сбили с ног их же приземляющиеся после полета соратники — добежав осторожной трусцой до невидимой преграды, остановилась. И была немедленно притиснута к ней остальной подпирающей сзади азартно орущей и рвущейся хоть в какой-нибудь бой массой.

Кого-то из гайнов — командира или просто самого не только инициативного, но и сообразительного вояку — внезапно осенила замечательная мысль остановить тупо ломящихся сзади товарищей чтобы перегруппироваться и обсудить с генштабом диспозицию (Или чтобы развернуться и пойти поискать каких-нибудь других жертв, которых можно было огреть по голове дубиной без риска получить ей же себе же в лоб).

Для этого он по головам припертых к настолько же неуступчивой, насколько прозрачной стене взобрался на самую верхушку купола и принялся что-то ожесточенно орать и размахивать руками, яростно притопывая в такт копытами.

Как выяснилось, сообразительных в несостоявшейся оккупационной армии было более, чем достаточно, ибо не успел первый как следует огласить свою идею, как к нему полезли, толкаясь и рыча, еще штук пять.

— Ага, трибуну нашли… — задрав голову, брюзгливо уставился на них Агафон, прошептал несколько слов себе под нос, и воодушевленные гайны, взбрыкнув копытами, вдруг хлопнулись на хвостатые седалища и со свистом скатились на ушастые головы ошарашенных соратников.

Нашлось ли у несостоявшихся вояк еще несколько стратегических мыслей, не высказанных пока предыдущими спикерами, или по вкусу пришелся сам процесс достижения ораторской вершины, но после этого на скользкий путь агафонова колпака пожелали вступить уже не единицы — десятки.

И понеслось…

Отведя глаза от бестолковой суеты и толкотни за незримой стеной, больше напоминающей традиционное лукоморское катание с гор в сочетании со взятием ледяного городка, чем привал обескураженной завоевательской армии, люди и сиххё переглянулись, медленно возвращаясь к невеселой реальности, и кривые улыбки сами собой сползли с их лиц.

— Сколько твоя защита продержится, маг? — договорил, наконец, не заданный ранее вопрос Морхольт.

Его премудрие уклончиво пожал плечами.

— При абсолютном защищаемом нуле защитное поле цэ может продержаться время тэ большое энное равное плюс-минус бесконечности в квадрате.

— Че-го?.. — дружно вопросил ошарашенный хор из четырех голосов.

— Чем меньше защищаемый объем, тем дольше, — скучно потупился чародей, и на постной физиономии его было ясно написано, что если уж такую простую формулу его славная, но недалекая публика не поняла, то углубляться в дебри теории фундаментальной магии и подавно смысла не имеет.

— А в применении к данному конкретному объему? — угрожающе прищурившись, уточнила Серафима.

Волшебник снова вздохнул и почесал в затылке.

— Может, день. Может, неделю…

— Но погоди, тогда, в лесу ведь твоя штуковина продержалась без труда чуть не всю ночь!

— Ха! — язвительно сообщил волшебник. — То — лес! А это… — он театрально обвел рукой сооружение портала, — место силы! Был бы простой круг из камней, как там, где мы сюда попали с вами в первый раз — расшвырял бы ногой, и вся премудрость магическая. А тут — капитальное культовое сооружение, намоленное место, так сказать…

— Понастроили тут… — уныло вздохнула царевна.

И с этой простой, как удар дубины по голове, мыслью согласилась, казалось, даже Арнегунд.

— Ну, так сколько твой колпак простоит по минимуму? — с усилием отведя горящий жаждой схватки взор от упрямо бьющихся о неподдающуюся стену гайнов, вернулся к обсуждению технических вопросов Руадан.

— Не меньше двух часов — железно! — без особого убеждения проговорил маг.

— Один из которых уже прошел?

— Н-н-н… да, — припертый к невидимой, но прочной стенке фактов не хуже любого гайна, вынужденно согласился специалист по волшебным наукам. — Но абсолютно точно узнать продолжительность можно только за полчаса до окончания срока действия. Защитное поле начнет покрываться бурыми пятнами.

— Весьма полезная информация, — нахмурился Морхольт. — И что дальше?

Агафон честно задумался, и прямо ответил:

— Не знаю. Конечно, может, у нас есть не два часа, а неделя…

— Провести которую на диете из сухой травы и речной воды, под прозрачным колпаком на виду у всего населения этого треклятого мира, как хомячок в банке, я мечтала всю жизнь, — скривилась царевна.

— Я могу сделать купол непрозрачным, — с готовностью предложил чародей.

— И это радует, — загробным голосом подытожила заманчивые перспективы Сенька.

Все умолкли и, как по команде, головы, одна за другой, начали поворачиваться к Арнегунд.

— Сейчас есть какой-нибудь способ?.. — начал и не договорил Морхольт.

— Нет, — без обиняков проговорила она. — Чтобы открыть портал, нужен кровный наследник Морхольта Великого, нужен маг-человек…

— Но, может, сын Мелора остался жив? — не желая так легко отбрасывать и эту надежду, упорно предположил герцог.

— Может, — безнадежно повела плечом королева. — Но я… я пробовала отыскать там поблизости мага… хоть какого-нибудь… и не смогла.

— Этот сойдет? — в шутку ткнула пальцем в его приунывшее премудрие Серафима. — Ближе некуда.

Не облако — черная туча сомнения набежала на лицо повелительницы сиххё, да там и осталась.

— Он должен находиться в Аэриу… — принялась загибать она пальцы. — И король-наследник должен быть… и знать… и пригласить нас по своей воле…

— И кто только… такие… нелепые правила… придумал… — задыхаясь, хрипло пробормотал Друстан.

— Моя сестра, — с подраненной гордостью выпятила нижнюю губу Арнегунд. — Она — самая сильная ведунья за много десятков, если не сотен, лет!

— Ведунья, колдунья… — пасмурно пробормотал волшебник, бросая неприязненные взоры на гайново войско, пробующее теперь его купол на прочность при помощи копыт.

Общий эффект напоминал упражнения на вертикальном батуте, но кипящих бессильной злостью ушастых это, похоже, не останавливало. Скорее, наоборот: с каждым появляющимся после их натиска на прозрачной поверхности купола бурым пятнышком энтузиазм атакующих лишь увеличивался.

— К-кабуча… — побледнев за секунду так, как у Федельм не получилось и за час, испуганно расширил очи Агафон. — Кабуча габата апача…

— Когда они начали появляться? — схватился за рукоять меча герцог.

— Н-не знаю… я их только что заметила… — белая как полотно, прошептала королева.

— И я… — сглотнув сухим горлом, подтвердила Серафима.

— Значит… всё напрасно… — поднял голову, чуть покачиваясь, Друстан. — Жалко… Федельм могла бы жить… не обещаю, конечно… но могла бы…

— Придумай что-нибудь!!! — бросилась к испуганно отпрянувшему чародею Арнегунд. — Придумай, придумай, придумай!!!..

— Всё, что мог, я испробовал, когда мы сюда попали!!! — жалобно провыл Агафон. — И ничего не помогло!!!

— Но сейчас-то ты знаешь, что нужно сделать! — жарко воскликнула Сенька.

— Но у меня нет ни наследника, ни мага!!!..

— За мага сойдешь и ты!!! Остается всего-то отыскать этого дурацкого принца, и всё!

— Но я ведь здесь, а он — там, неизвестно где!!! Если вообще жив!!! А телепатия — это вообще узкоспециализи…

— Да в пень тебя корявый через коромысло!!! Ты же не профессор какой-нибудь, Агафон!!! — впилась в растерянного и жалкого мага яростным взглядом царевна. — Ты же студент!!! Что ты делаешь, когда какому-нибудь заклинанию не хватает компонентов, или ты их перепутал, или выяснилось, что оно вообще не про то, про что ты думал?!

— Я никогда ничего не пере… — вскинулся было оскорбленно чародей, но тут же виновато сник, сунул руку в рукав в потайное место, вытянул заветный пергамент, опустился на корточки перед вытоптанным участком земли, и лихорадочно забормотал, остервенело чиркая в пыли толстым сухим стеблем:

— Предположим, местонахождение мага равно икс… Количество наследников в мире а равно нолю… количество наследников в мире бэ равно эн плюс один… чистота крови определяется по формуле… резус-фактор смещения реальности… дельта мю… фактор условности — цэ факториал… минеральный состав почвы под ногами… государственный строй… ономастическая рандомность… направление ветра… метафорическая эвристика… передаточное число… фаза Луны в Гиперпотаме… компенсация сигмы произведения… квази-омега на псевдо-альфа… спиралевидное искривление подпространства… цвет волос… плотность фантомного слоя… радиус ветвящейся производной… пропорция… умножаем… делим… Равно…

Веточка с тоненьким сухим хрустом сломалась от слишком сильного нажима, и рука его премудрия нерешительно зависла в воздухе.

— Кабуча… Им это не понравится… — кисло вытянулась физиономия волшебника.

— Какая разница, что и кому сейчас не понравится?! — кинулась к нему Арнегунд. — Мы должны выбраться отсюда любой ценой, пока моей сестре еще можно помочь!

— При чем тут нравится — не нравится? — угрюмо поддержал ее Руадан. — Говори, что у тебя получилось, колдун! Что делать?

Главный специалист по волшебным наукам с виноватым видом поджал губы, неуверенно повел плечами и, тыкая пальцем в свои громоздящиеся одно на другом вычисления, будто заранее оправдываясь — «это не я, это они» — слабо проговорил:

— Арнегунд. Ты должна выйти замуж за Морхольта.

— Кто — я?!?!?!

— Ну, не я же! Он, как, во-первых, Морхольт, во-вторых, как единственный наследник своего короля в радиусе… но это неважно, в-третьих…

— Но я не хочу!..

— Но я не могу!..

— Я так и знал, что они предпочтут гайнов…

— Нет, что ты!..

— Ну, если выбирать между ним и ушастыми…

— Спасибо тебе!

— П-пожалуйста…

— А это поможет?

— Заодно и проверим, Серафима. Не поможет — так хоть на свадьбе напоследок погуляем. Ох, и напьемся-а-а-а…

* * *

Подъезды к мосту были очищены, и замершие в ожидании освобождения дороги порожние возы загрохотали по настилу, торопясь забрать раненых: в замке для них уже был подготовлен зал, и придворные лекари и травники местного эрла поджидали с нетерпением своих будущих подопытных жертв.

Не глядя друг на друга, Иван и Эссельте закончили укрывать Ривала и Бриггста, всё еще спящих беспробудным медикаментозным сном, подсадили на край Боанн и Сионаш, и махнули рукой вознице:

— Поезжай!

Не задавая лишних вопросов, когда и как до замка будут добираться остальные высокие иностранные гости, кривой веселый мужичок щелкнул кнутом над головой своего мерина, и телега бойко покатилась назад.

Огрин, вечная дуэнья, воинственно скрестив руки под бородой, соколиным взглядом с тигриным прищуром наблюдал издали (С расстояния трех метров) за своей воспитанницей и ее унылым воздыхателем.

— Почему ты остался? — искоса, как бы невзначай, взглянув на лукоморца, спросила принцесса. — Езжал бы тоже.

— Я тебе мешаю? — подавленно спросил лукоморец.

— Д-да н-нет… — с искусственной улыбкой повела плечиком принцесса. — Просто хотелось побыть одной. Погулять. Места здесь… красивые…

Иванушка споткнулся и повернул голову направо, чтобы убедиться на всякий случай, об одних и тех же ли местах они говорят.

Гнетущее зрелище свежего поля боя без околичностей сообщило ему, что о разных, но уточнять, о каких именно, царевич не стал, опасаясь попасть в еще более неудобное положение.

Снова бросив раздраженный взгляд на не отстающего ни на шаг Ивана, Эссельте поджала губки и продолжила деликатно развивать тему «и чего ты за мной увязался»:

— А ваш Олаф, к примеру, уехал еще с Кирианом и ковром, с первой подводой. И правильно сделал, я полагаю. Сражаться — дело мужчин. Ходить за ранеными — женщин.

«Уезжай, уходи, улетай, убегай — только оставь меня в покое!» — хотелось открыто выкрикнуть принцессе, но стоило только открыть рот, как что-то будто сковывало ей язык, затуманивало мысли, спеленывало волю, и одна-единственная нелепая, безумная мыслишка словно маньяк из подворотни, выскакивала из глубины сознания: «Я тебя люблю. Я тебя люблю. Я тебя люблю. Господи, как же я тебя терпеть не могу!!!.. Нет. Я тебя люблю, люблю, люблю, люблю…».

Пока она видела этого странного, не от мира сего, свалившегося на ее бедную головушку словно шторм с ясного неба, иноземца, она не могла от него отказаться.

Царевна Серафима права.

Это — болезнь.

Лекарства от которой еще не придумали.

И она, Эссельте, принцесса Гвента, ничего не могла с этим поделать.

Совсем ничего.

То есть, абсолютно.

— …Олаф уехал потому, что поклялся вашего барда к Масдаю ближе чем на сто метров больше не подпускать, — после минуты обоюдонеловкого молчания сделал неуклюжую попытку пошутить царевич, но, даже не дождавшись реакции гвентянки на свои слова, снова уставился себе под ноги и помрачнел.

Олаф уехал пораньше, потому что хотел лично принять участие в сушке Масдая перед камином, чтобы к завтрашнему дню, самое позднее — к послезавтра ковер был готов к продолжению пути.

Если к этому же времени удастся поставить на ноги короля Конначту.

Если нет — то придется Масдаю из простого транспорта превратиться в летающий госпиталь: выбора у них больше не было.

Почему он остался, спрашивает она?

Почему остался?..

Глупый вопрос, не в обиду Эссельте будь сказано.

Он остался, потому что там, у излучины реки, два часа назад на ровном месте пропал Агафон. Его премудрие. Главный специалист по волшебным наукам. Человек, без которого этот мир — пусть даже некоторые его называют Светлыми Землями — стал темнее.

Потому что там же исчезла Арнегунд, так мечтавшая о том дне, когда ее народ снова окажется здесь, дома, в их родном Аэриу… И теперь они тут, а ее нет.

А еще потерялся Друстан — тоже его боевой товарищ, хоть и от иного врага не дождешься таких выкрутасов, как от него, ну, так что ж теперь — за минутную ошибку его всю жизнь корить, он же не хотел, он же не специально?..

И герцог Руадан сгинул там же. Хоть мы даже толком и не познакомились, едва представились вчера… Но имея такого витязя в первых рыцарях, любое королевство может спать спокойно, уж это-то я успел понять.

А еще…

Еще там оказалась моя жена.

Это зря говорят, что жена — не стена. За такой женой можно было спрятаться и отсидеться всю схватку с гайнами — и волоса бы с головы не упало… Кто бы подумал, что такое возможно — девушка, а так орудует всем, что под руку попадется… Перед тем, как поссориться с ней дома, наверное, надо все тяжелее веера под замок прятать… и ключ выбрасывать… Если раньше языком не добьет. Такой палец в рот не клади…

Хотя, это-то как раз должно меня меньше всего волновать. Потому что я ведь еще вчера твердо решил, когда впервые про нее узнал…

Я люблю Эссельте, и попрошу у Серафимы развода.

Да, люблю.

Конечно, люблю.

Естественно, люблю, а как же еще!..

Несмотря ни на что.

Люблю ни за что.

Потому что настоящая любовь — не за что, а вопреки. Настоящая любовь — это муки. То есть, если это не муки — значит, любовь не настоящая. Что и требовалось доказать.

И в первую очередь меня волнует пропажа моих друзей, а не без пяти минут бывшей жены.

Да.

Само собой.

Ну что ж тут непонятного-то?!..

— Айвен?..

Тихий, недоверчивый голос Эссельте вырвал лукоморца из созерцания собственной изодранной, измученной души и заставил поднять на гвентянку голову.

— Там, посмотри… пятно…

Иванушка повернул голову туда, куда указывал тонкий дрожащий пальчик принцессы и застыл на месте.

Метрах в двадцати от них, на фоне ярко-зеленой, как ошпаренный огурец, майской травки и в самом деле распухало и росло темное, грязно-бурое пятно сухого ковыля и утоптанной земли.

На его фоне с каждой прошедшей секундой всё ярче и явственнее выделялись серые, украшенные бивнями мегалослонта рога незамкнутой арки.

А между ними, радостно улыбаясь, к ним шагали Агафон с посохом наперевес, Морхольт с Федельм на руках, Арнегунд, и…

Судя по рваному вздоху, донесшемуся со стороны Эссельте, зрение его не подводило: они действительно видели одно и то же!

Рядом с Арнегунд, обнявшись обеими руками и прильнув друг к дугу, как бхайпурские близнецы, не спеша вышагивали Серафима и Друстан! Обнаженный до пояса (По счастью для его душевного здоровья, и физического — для всех остальных вовлеченных лиц — сверху) лекарь, положив голову царевне на плечо, нашептывал ей на самое ушко что-то приятное, а царевна лесогорская и лукоморская кокетливо улыбалась и подхихикивала!..

Бросив коварный взгляд на остолбеневшую парочку у реки, бесстыдный знахарь подмигнул им, сложил губы для поцелуя и нежно потянулся к щеке своей новой подруги.

Словно один из агафоновых огненных шаров взорвался перед глазами Ивана, на несколько мгновений он потерял над собой контроль…

Следующее прямое включение сознания застало его крепко стискивающим за плечи Серафиму и возмущенно ревущим, исступленно встряхивая опешившую девушку в такт каждому слогу:

— …да как ты посмела!!! На глазах у меня!!! У них!!! У всех!!! Заводить отношения!!! Появляться!!! С этим!!!.. С этим!!!.. С этим!!!.. Голым мужиком!!!

— А тебе-то какое до меня дело?! — не отставала ни в накале страстей, ни в громкости она. — С кем хочу, с тем и появляюсь!!!! И ты мне не указ!!! И вообще, чего ты на меня орешь?! И руки свои дурацкие от меня убери!!! И вообще, ты мне кто такой?!..

— Муж!!! Я тебе твой дурацкий муж, к твоему сведению!!!

— Да после того, как ты!!!.. Да я тебя ненави…

Но договорить она не успела.

Отбросив в сторону все слова и мысли, распаленный Иван впился сухим горячим ртом в обветренные губы Сеньки, его любимой, родной, обожаемой, ненаглядной, самой лучшей в мире Сеньки неистовым долгим поцелуем…

Она не возражала.

Надо ли говорить, что похожая сцена синхронно и зеркально происходила в двух шагах от них, с участием Эссельте и Друстана, и закончилась тем же и с точно таким же результатом?..

Между тем, под торжественный речитатив его премудрия Арнегунд и Морхольт соприкоснулись ритуальными ранами в предплечьях, и зияющий сумрачным светом провал за их спинами затянулся прямо перед носом только что прорвавших защитный купол гайнов. Свободная от выяснения отношений и процесса междумирной коммуникации аудитория в лице Огрина взорвалась горячими аплодисментами и восторженными кликами, отвлекая от занимательной процедуры примирения чересчур увлекшиеся парочки.

— Эссельте…

— Друстан…

— Сеня…

— Ваньша…

— Я тебя люблю…

— Только тебя…

— Всегда…

— Всю жизнь…

— И больше никого…

— Прости…

— Прощаю…

— Сеня…

— Ванечка…

— Друстан…

— Эссельте…

— Я полагаю, спрашивать благословения лежащего при смерти отца у современной молодежи стало уже немодно? — брюзгливо проскрипел архидруид, безбожно нарушая международную любовную идиллию.

— При смерти?!.. — похолодела принцесса. — Ты же сказал?!..

— А, может, я и ошибаюсь, — уклончиво пожал плечами старик. — Сходила бы лучше, выяснила сама.

— Друстан, побежали!.. Друстан? Друстан?.. Друстан!!!.. Что с ним, что с ним, боги, что?!?!?!..

— Боюсь, таблетка кончилась, — болезненно поморщилась царевна, тоже склоняясь над распростертой в траве фигурой.

— Он ранен?!.. — побелела принцесса. — Так чего же мы стоим?! В замок, скорее, скорее!!!.. И… с вами еще есть кто-то раненый?.. Вроде?..

Так королевские палаты, превращенные приказом короля Эстина в больничные, пополнились еще двумя пациентами.

После осмотра, умывания, и перевязки ран вновьприбывших эйтнянские лекари вынесли однозначный вердикт: юноша с пробитым легким и сломанными ребрами пробудет в постели не меньше месяца, женщина с множественными ножевыми ранениями — раза в три дольше.

— А… как мой отец? — утирая слезы, еле слышно прошептала Эссельте. — Он… будет… жить?..

— Да, конечно, — благодушно, довольный, что в кои-то веки может сообщить и добрую весть, проговорил личный знахарь короля. — Какие-нибудь две-три недели строгого постельного режима — и будет ваш батюшка жить-поживать, сколько нам всем дай Бог!

— Спасибо, спасибо!!! — с благодарностью кинулась на шею опешившему, но польщенному медику принцесса, не забыв метнуть обжигающий льдом и пламенем взор в скромно потупившегося архидруида.

Совсем иная реакция отразилась на лицах отряга, лукоморской четы и последнего мага-хранителя.

— Но… у нас нет двух-трех недель!..

— Мы не можем столько ждать!..

— Вернее, мы-то можем…

— Но поди, объясни это Гаурдаку!..

— Это очень серьезно!..

— И совсем не сказки!..

— Мы его выкрадем!

— Господин лекарь, может, можно что-нибудь сделать, чтобы его величество Конначта выздоровел пораньше?.. — умоляюще схватил за руку не успевшего еще вырваться от Эссельте лекаря Иван.

— Не поднимать его с кровати и не волновать нелепыми измышлениями, — строго сдвинул низкие густые брови тот, похлопал по плечу облегченно успокоившуюся принцессу, вышел в коридор, но через секунду вернулся.

— Кстати, вспомнил. Ваша сиххё, которую принесли последней, пришла в сознание. Можете пообщаться с ней, если хотите. Знакомые лица вокруг иногда творят с больными чудеса. Только кто-нибудь один, и недолго!

Посетители переглянулись.

— Я найду Арнегунд! — сорвался с места Олаф.

— …и тогда тот гайн, который видел, как она открывала Врата, подговорил своих соплеменников, и однажды, когда она пошла в холмы за травами, похитил ее…

Был вечер, и в зале с весело горящим камином и хмуро сохнущим перед ним Масдаем собрались все оставшиеся невредимыми участники событий последних дней — антигаурдаковская зондеркоманда, гвентяне, супруг королевы сиххё, все еще находящийся в состоянии легкого изумления по поводу своего нового статуса, Аед с женой, Боанн, старейшина Плеса Хадрон, Амергин и Фиртай.

Устроившись поудобнее в креслах и потягивая глинтвейн — среди камней старого замка было по вечерам холодно и промозгло, несмотря на весеннее тепло — они отдыхали от дневных происшествий и внимательно слушали рассказ супруги первого рыцаря Улада.

— Они заставили ее объяснить… не хочется говорить, какими способами… что и как она делала… — заново переживая услышанное, негромко говорила Арнегунд, нервно комкая в пальцах кружевной платочек. — И тот гайн… не знаю его имени… и не хочу знать… решил объединить все племена под своим командованием и идеей завоевания нового мира, безопаснее, красивей и приятней, чем их собственный. Он хотел успеть к тому времени, когда наши мужчины уходили на службу королю Мелору, но то ли не получилось, то ли они побоялись столкнуться с объединенными нашими силами… и они стали ждать следующего, последнего открытия. Когда оно случится — Федельм не знала, потому что все договоренности с Мелором происходили уже после нее… и этот гайн захотел ускорить процесс. Он правильно рассчитал, что пока оставшиеся сиххё из дальних деревень не соберутся все вместе, Врата открыты не будут. И решил, что если собираться будет некому…

— Полевое и Рудное, — угрюмо кивнул Аед.

— И Тенистое…

— А Плес, значит, и вправду никогда не был под ударом… — проговорил Хадрон.

— Значит, да… — выдохнула королева. — Потому что план их был прост: выследить, когда мы будем готовы к переходу, подготовить засаду…

— Подумать только, они и вправду приручили и смогли использовать когтерылов!.. — дивясь, покачала головой Сионаш.

— Карьера дрессировщиков — это всё, что им сейчас осталось! — самодовольно махнул рукой Агафон.

— Пожалуй, ты прав, — улыбнулась раздувшемуся от чувства собственной важности чародею королева, и продолжила: — Как можно задержать закрытие Врат, и даже обратить процесс, придумала ведунья гайнов. Она же скрывала от меня Федельм, когда я пыталась ее отыскать… как это делают Видящие.

— Всё продумали и учли, — ядовито выговорила Боанн.

— Всё, кроме того, что Друстан приготовит любовный напиток, а Эссельте выпьет его с другим, — тепло улыбнулась друзьям Арнегунд. — Я не знаю, кто такой этот ваш Гаурдак, но весь мой народ должен быть ему искренне благодарен за то, что такие герои собрались и попали в Сумрачный мир именно в это время.

— Нет худа без добра, — усмехнулся Кириан.

— Воистину так, — подтвердил Аед.

— А где теперь будут жить сиххё? — вдруг вспомнив что-то, вернулся к обсуждаемой теме отряг. — Эстин от обещаний отца не отказался?

— Это теперь не имеет значения, — уверенно повел мощным плечом Морхольт. — Родичи моей жены должны жить с ней в одном королевстве. Как сказал однажды Мелор Провидец, Улад большой, места хватит всем.

— Ты… это серьезно?!.. — легко и мгновенно, как птичка на ветке, развернулась к нему Арнегунд. — Ты воспринял церемонию, проведенную его премудрием… всерьез?

— Я всегда всё говорю и делаю серьезно, — строго произнес и тут же улыбнулся герцог. — Если уж где-то в Книге Жизни было записано, что к концу визита очаровательной Эссельте в наши края мне суждено оказаться женатым, от судьбы не уйдешь. Если, конечно, леди Арнегунд не возражает?..

— Нет… я… но Габран…

— Траур будет выдержан, сколько твое сердце будет по нему скорбеть, — мягко проговорил Руадан. — Это был отважный рыцарь, и пал он как настоящий воин.

— Да примут его Светлые Земли… — тихим хором проговорили сиххё.

— …А я тебе говорю, что мне не понравилось, как он глядел на папу!

Раскрасневшаяся, возбужденная Эссельте, принцесса Гвентская, дочь раненного в бою с пришельцами из иного мира гайнами короля Конначты, остановилась посредине лестницы, перегородив узкий пролет не хуже любого спецназа, уперла руки в боки, и сердито уставилась на Серафиму.

— Да как он на него так особенно глядел, ты можешь толком объяснить? Я же в другом конце зала была, с Арнегунд, Морхольтом и Иваном, сиххё навещала!

— А, ну да… — несколько сбавила обороты принцесса, но не успокоилась. — И, кстати, на сиххё, особенно на Арнегунд, он тоже как-то странно косился, если тебе интересно знать.

— А, может, тебе будет проще перечислить, на кого он странно не косился? Или косился не странно? — невинно округлила глазки Сенька, царевна лесогорская и лукоморская, жена царевича Ивана.

— На свое отражение в зеркале, — хмуро фыркнула гвентянка. — Если ты думаешь, что со смертью Мелора Доброго захватнические планы эйтнянской короны сильно изменились, то ты думаешь неправильно! Вы этих эйтнов просто не знаете! Папа говорит, что им что Улад, что Гвент — разницы вообще никакой! Стравить одних с другими, корабли наши грабить, пиратов изображая, или острова втихомолку оттяпать — хлебом их не корми! А кронпринц Эстин всегда был интриганом, под стать своему драгоценному папику! Да будет земля ему пухом.

— Угу, да будет, — лояльно согласилась царевна, которая в силу своей отчаянной иноземности ни с кронпринцем, ни с его безвременно и бесславно упокоившимся сегодня днем родителем сталкиваться счастья (Или несчастья, если послушать Эссельте) не имела. — Ну, так как он смотрел на твоего отца?

— Э-э-э… вот так! — на мгновения задумавшись, страстно изобразила принцесса.

Сенька уважительно — к актерскому таланту гвентянки — поджала губы.

Если король Эстин и впрямь посмотрел на Конначту именно так, то самым разумным было бы немедленно сгребать раненого гвентянского монарха в охапку, кидать на Масдая, и уносить отсюда всё, что можно было унести, пока не поздно.

Единственная проблема заключалась в том, что Масдай, их старый заслуженный ковер-самолет, висел перед самым большим камином замка, истекая речной водой и сарказмом в адрес неких безруких и кривоногих менестрелей, не способных удержаться на ровном месте и, самое главное, удержать его. А король был просто нетранспортабелен, если верить местным медицинским светилам. Впрочем, при одном взгляде на маленького воинственного монарха Гвента соглашались с ними все: нельзя подставлять грудь и голову разгулявшейся дубине разъяренного гайна и ожидать отделаться при этом легким испугом.

И тут еще одна мысль пришла на ум ее лесогорско-лукоморскому высочеству.

— А на тебя он никак… так… не смотрел?

Эссельте настороженно глянула на царевну исподлобья, выискивая подвох или подколку, но, не найдя ни того, ни другого, слегка расслабилась.

— Я, конечно, не видела… точно… но иногда мне казалось… казалось…

— А на Морхольта?

Принцесса всплеснула руками и прижала ладошки ко рту.

— Ох, я ведь еще не показала тебе, как он смотрел на Морхольта!..

Сенька стремительно представила, как, приложила руку к сердцу, и загробным голосом сообщила, что не надо ей ничего больше показывать, у нее нервная система слабая.

Эссельте надулась.

— Тебе что, не интересно, что я говорю?

— Нет, очень интересно. Правда. Просто и так уже, боюсь, всё понятно, — вздохнула Серафима.

— Что тебе понятно? — испуганно захлопала глазами принцесса.

— Что-что-что тебе понятно? Ну-ка, ну-ка, поделись! — раздался веселый жизнерадостный голос с верхней площадки, и по грубым каменным ступеням застучали подкованные каблуки и посох героя дня, а также вечера, ночи и утра, Агафоника Великого.

— Да мы тут с Селей обсуждаем одну штуку… — задумчиво протянула Сенька.

— А давайте обсудим ее со мной! — просиял чародей. — Это, наверное, как я ловко вывернулся из сетки этого обсыпанного нафталином заклятья и вытащил нас из мира гайнов, оставив при этом их с носом? Очень забавное было решение! Честно говоря, не думал, что оно вообще прокатит! Это ж надо так всё вывернуть-загнуть-перекрутить! Я даже понял, как это заклинание было составлено, а этим у них не дураки занимались, уж вы мне поверьте! Сам от себя не ожидал!

— Мы от тебя не ожидали тоже, — Серафима показала на глазах бронзовеющему и взметающемуся на пьедестал его премудрию язык.

— Ну, конечно… чего от вас еще получишь… нет бы, поддержать молодой талант… словом добрым… я ж не прошу материально… пока… — обиженно скуксился маг.

— Да молодец ты, молодец! — заулыбалась и искренне похлопала волшебника по спине царевна. — Вашим ВыШиМыШам (Высшая Школа Магии Шантони), всем вместе взятым, такое и не снилось, на что хочешь поспорю! Да и несчастным провидицам сиххё — тоже.

— А то… У них ведь не было меня… — умиротворенный, ухмыльнулся Агафон и приобнял Сеньку за плечи. — Ну, так что за проблему вы там вздумали решать без моего участия? И — самое главное — зачем? Вы же знаете, что без меня у вас все равно ничего не получится?..

— …Не получится, — обреченно выдохнул Иванушка. — И так у нас тоже ничего не выйдет. Мы не можем угрожать Эйтну, что Лукоморье или Отрягия выступит на защиту Улада. Или Гвента, если их длинные руки до него дотянутся.

— Не «если», а «когда», — мрачно прорекла в ответ царевичу Эссельте.

Солнце за витражами окон с чувством хорошо выполненного долга неспешно клонилось к горизонту, в огромном камине отведенных под иноземных гостей палат ревел огонь, на глазах подсушивая блаженствующего Масдая, умиротворенно ныла разительно увеличившаяся за день коллекция ран, растяжений и кровоподтеков, но в душах победителей покоя не наступало.

Задача, заданная принцессой Гвентской, решению не поддавалась никак даже с участием его премудрия.

— Почему не можем? — удивился со своего кресла представитель Отрягии юный конунг Олаф. — Это ведь нам ничего не стоит!

— Воевать-то?!.. — изумился Иван.

— Нет, угрожать.

— Угрозы, которые ты не сможешь привести в исполнение, лучше оставь при себе, — резонно посоветовал Морхольт.

— Но они же не будут знать, можем мы или не можем! — не менее резонно возразил конунг.

— Если такие вещи не знаются, то чувствуются, — с видом знатока проговорила Сенька.

И все согласились.

Людей, которые не могли отличить настоящую угрозу от ложной, королевская власть выбраковывала на стадии зарождения династии.

— Ну, а если всем правителям ваших трех стран собраться вместе и поклясться в вечном мире? — вдруг осенило Ивана. — Это же так просто!

— Угу… — вытянулась кисло физиономия Кириана. — Проще некуда…

— А что тут такого сложного? — искренне не понял лукоморец.

— Собирались. Клялись, — лаконично проговорил Морхольт.

— И что?..

— Не помогло, — сокрушенно вздохнула принцесса гвентская.

— И прошу не забывать, други мои, кто в нарушении нашей нерушимой клятвы был первый виноват! — подал голос из своего теплого угла архидруид Гвента Огрин.

— Уж про это мог бы и помолчать, — недовольно наморщила носик не искушенная в дипломатии гвентянка, припоминая в первую очередь бесславный рейд, в ходе которого был ранен ее брат и захвачен в плен король Конначта.

— Это было, когда мы клялись в двенадцатый раз, а я намекаю на десятый! — из уголка рта прошипел старик, и принцесса сконфуженно покраснела и прикусила губу.

— А всё началось с нападения Улада на Гвент, естественно! — продолжил почтенный служитель культа во весь голос, важно поднимая указательный палец к потерянному в тени теплого майского вечера высокому закопченному потолку. — Вероломному и без объявления хоть чего-нибудь!

— А, ну да! — привела свои боевые порядки в порядок и незамедлительно и горячо поддержала его Эссельте. — Точно-точно!

— Это как?! — изумленно приподнялся с кресла герцог Руадан Морхольт, брат королевы и первый рыцарь Улада. — А то, что ваши войска устроили набег на наши берега, поджигая, грабя и… и снова грабя, за военные действия не считается?!

— Это был всего лишь удар возмездия! — горячо приподнялась ему навстречу вошедшая во вкус большой политики гвентянка. — За тот раз, когда вы устроили точно такой же рейд по нашим берегам!

— А вот этот-то как раз был ответ на ваше нападение… — с негодованием прищурился герцог Руадан.

— Которое было реакцией на ваше!.. — снова присоединился к перепалке вечный миротворец — Огрин.

— А еще ведь есть эйтны… — подбросил тротила в огонь Кириан.

— А эти эйтны!!!.. — возгласили дружным трио Морхольт, Огрин и Эссельте…

Лукоморцы и отряг страдальчески поморщились и с демонстративно-измученным выражением физиономий закрыли ладонями уши.

— С вами все понятно, — поставив диагноз, пасмурно вздохнул Агафон, поигрывая большим медным медальоном на вычурной бронзовой цепи, при каждом движении пальцев слегка побрякивающим плохо закрепленными опалами. — Чтобы вас поссорить, никаких эйтнов не надо.

— А теперь, когда в этом сумасшедшем доме снова появились сиххё… — подытожил расстановку сил в регионе Масдай.

Люди конфузливо примолкли.

— И что теперь? — встревоженно взглянула сначала на Морхольта, уже четыре часа как своего мужа, королева сиххё Арнегунд, а потом обвела нервным взглядом и всех остальных. — Всё повторится сначала? Только вражда наших двух народов на этот раз кончится гораздо скорее, чем через двести лет?..

Друзья ее угрюмо кивнули.

На двести лет войны горстки сиххё, оставшейся от многочисленного некогда народа после нескольких веков, проведенных в Сумрачном мире — владении свирепых безжалостных гайнов — хватить не могло по определению.

— Но ведь ты же говорил, Морхольт, что теперь, когда вы с Арнегунд решили оставить ваш брак в силе, все сиххё будут жить в Уладе? — почесал пушистую бороду Огрин. — Или я что-то не так понял?

— Всё так, — пожал плечами герцог, и кислой усмешкой добавил: — Но если люди, не задумываясь, убивают друг друга только потому, что одни живут на несколько километров дальше, чем другие… Я не знаю, что надо сделать, чтобы заставить их дружелюбно принять новую расу.

— Но, говорят, после сражения с гайнами люди и сиххё обнимались и пили вместе! — напомнил Олаф.

— Здесь — да, — вздохнул Морхольт. — А что будет там, где гайнов сроду не видели?.. Или здесь же, но через неделю? Две недели? Месяц? Ведь сиххё, хоть и в незапамятные времена, были нашими врагами. Ими до сих пор детей пугают.

— Это потому, что они не видели настоящих сиххё! — воскликнул Иванушка.

— Память поколений вытравляется только огнем и мечом, — развел руками герцог, и тут же перевел взгляд на удрученно притихшую Арнегунд. — Конечно, моя леди, я сделаю всё, чтобы твой народ жил в Уладе в мире и спокойствии. Король Улада Муген издаст указы, я выставлю войска вокруг новых поселений, если потребуется, прикажу огородить территорию заборами…

— Нет… так дело не пойдет… — грустно покачала головой королева.

— А как пойдет? — спросил Агафон, с методичным бряком автоматически крутя в руках свой сувенир. — И что делать?

— Бренчать перестань… — брюзгливо пробормотал Огрин, но вряд ли это было тем ответом, который все ждали.

— Это мой первый подарок от поклонницы моего таланта — она не сказала своего имени, но, наверняка, какая-нибудь знатная дама, переодетая кухаркой, — в свою и украшения защиту пробурчал волшебник, но замеченный всеми и не по разу медальон с чистой совестью оставил в покое.

И снова установилась унылая тишина.

Но ненадолго.

— Ну, раз всё равно больше никому сказать пока нечего, послушайте, какую я тут ораторию к сегодняшнему торжественному ужину навалял! — с довольным видом человека, получившего, наконец-то то, за чем собственно, сюда и приходил, промолвил Кириан, придворный бард гвентянского двора, и жестом дворового фокусника вытянул из-за спинки дивана арфу.

Собравшиеся испуганно переглянулись, но отступать было некуда.

— Ну, давай, ори, — со вздохом разрешила Сенька.

Одарив лукоморскую царевну грустным взором — «обидеть поэта каждый может, если он без большой палки, как сказал Бруно Багинотский» — менестрель пристроил инструмент на коленке и рьяно ударил по струнам:

Невесту Морхольта не ищи на улице Среди парочек целующихся. Нужна здесь принцесса особого качества; Но ни Эссельты влюбленной чудачества, Ни агафоновы переодевания Не привлекут внимания руаданова. Кому с Морхольтом под венец охота? Есть ли на свете такая дура? А коль не на свете, так хоть у сиххё-то Найдется ли подходящая кандидатура? Восстань, Агафон! Словом магии вызвенив, Ты задачку такую решишь без труда: Как бы нам породнить двух наследников избранных, И портал меж мирами закрыть навсегда? Вопрос этот ясен, Сама ясность во плоти. Жених согласен, Невеста не против. Серафима взглядом Сказала Арнегунд: Морхольт — что надо, Морхольт — гут. По уладским деревням и городам Радостная весть лети! Свои судьбы Арнегунд и Руадан Решили навек сплести. Ну-ка, кто еще не пьян, Опрокидывай стакан С резвостью! Славь, пиит Кириан Норму трезвости!

И, несомненно, для иллюстрации своего призыва, а также потому, что после пяти литровых (Только после пяти пятилитровых) кружек эля пьяным Кириан себя не считал никогда, довольный собой миннезингер под нестройные хлопки тест-слушателей залпом опорожнил нетронутый кубок Арнегунд.

— Ну, не пропадать же добру… — несколько смущенно пробормотал он, утирая губы от сладкого вина. — Ты всё равно не пьешь… а оно выдыхается…

— Нет, ничего, я не возражаю, — тепло, но несколько сконфуженно улыбнулась королева сиххё. — Я… мы… просто не привыкли к… алкоголю. Вы, люди, кажется, так его называете?.. Ведь наши пивовары ничего сильнее медового или ягодного сбитня никогда не делали — в Сумрачном мире слишком скудные почвы, чтобы полученное тяжелым трудом зерно тратить на увеселительные напитки.

— Ничего, милочка, — успокаивающе кивнул лысой, как арбуз, головой друид и рука его потянулась к своему недопитому кубку (Не допитому ранее Кирианом, как выяснил Огрин через секунду. Совсем немного. Полглотка). — Здесь вы скоро забудете про свои выселки на краю Вселенной как кошмар.

— Как представлю, что мы могли бы там остаться… — нервно передернула плечами королева, — особенно после того, как увидели не в грезах — наяву наш Аэриу… так в пот холодный бросает. Врагу не пожелаю…

— А ведь гайнам это, что ни говори, родной мир… — меланхолично проговорил Иванушка, грустно глядя в веселый огонь камина. — А пленные гайны сейчас оказались в положении сиххё, попавших в Сумрачный мир, только хуже… Что с ними теперь будет?..

— Эстин сказал, что отправит их по зоопаркам, — с мрачным удовлетворением заявила принцесса.

— Но они же… не животные! Они разумные!

— Разумные так, как они, не поступают, — поучительно промолвил архидруид, строго нахмурив брови. — Ишь, моду взяли — похищать людей… то есть, сиххё… убивать, грабить и жечь соседские деревни, завоевывать чужие земли…

— Прямо как мы… — невесело усмехнулся Морхольт.

Присутствующие потупили взоры и пристыжено смолкли на миг.

— Да наплюйте вы на этих монстров! Давайте лучше поговорим о чем-нибудь стОящем! Ты еще не пробовала, леди Арнегунд, какой у нас делают сидр… гонят потин… варят портер… настойки настаивают… наливки наливают… — при звуках темы, близкой и дорогой измученной речной водой душе, загорелись и никак не желали потухать глаза барда.

Лицо Серафимы, подернутое хмурью и пессимизмом, вдруг стало озаряться хитрым светом.

— Послушайте… А ведь это идея!.. — скорее, своим мыслям, чем Кириановым, удивленно пробормотала она.

— Что? — недоуменно прервал блаженные перечисления менестрель. — Споить всех так, чтобы улад сиххё от гвентянина и эйтна от гайна отличить не мог?

— Приблизительно, — подмигнула ему царевна. — Только наоборот. Мне кажется, нам надо сделать так…

Призыв посетить раненого гвентянского правителя со срочным официальным визитом застал короля Эстина врасплох за подготовкой ко сну.

— Что это еще за ерунда? — недовольно уставился он на вестника из-за вставшего дыбом кружевного ворота застрявшей на шее ночной сорочки.

Слишком коротко по любой моде стриженого иностранного царевича с простодушным лицом, добрыми глазами и каким-то заковыристым, плохо запоминающимся именем, его простой вопрос, кажется, смутил.

— Это не ерунда, ваше величество, — поспешно опустил он глаза. — Это предсмертное желание его величества короля Гвента Конначты.

— Что?.. — хитрые огоньки радости мелькнули в мгновенно прикрывшихся очах эйтнянского монарха. — Конначта умирает? А мне сказали, что его состояние…

— Стало только что очень тяжелым, — быстро проговорил посетитель, стушевался, шмыгнул в оставленную открытой дверь и был таков.

— Хм-м-м… — задумчиво пожевал губами Эстин. — Конначта умирает? Сын раненый лежит дома? И его дочь остается одна?.. Хм-м-м-м…

Процесс напяливания спального наряда быстро потек в обратном направлении, и через десять минут полный великих и перспективных забот и дум король Эйтна был уже в лазарете.

Славировав между бестолково суетящимися лекарями, безуспешно пытающимися пробиться через плотный круг печальных посетителей, он тут же был затянут внутрь могучей морхольтовой дланью и увидел своими глазами, что старый вояка Конначта действительно был плох.

Относительно румяная его еще днем физиономия была покрыта матовой белизной, дыхание стало прерывистым, а сквозь стиснутые зубы то и дело вырывались душераздирающие, волосыдыбомподнимающие, холодныемурашкипоспинепосылающие стоны.

На прикроватном столе лежал старинный медный медальон с опалами и безвкусной бронзовой цепью — не иначе, семейная реликвия, извлеченная для прощания и передачи последующему поколению.

— Какое несчастье, какой кошмар… — драматично приложил холодную ладонь к порозовевшей от открывающихся внешнеполитических перспектив щеке и участливо закачал головой Эстин. — Кто бы мог подумать… во цвете лет… Бедная Эссельте… Что теперь будет…

Мужественно державшаяся до сих пор принцесса всхлипнула, ойкнула, и уткнулась в костлявое плечо архидруида.

— Ах, ах… какой пассаж… какой афронт… — не переставая, как заведенный, огорченно качал головой молодой король, проворно оценивая цепким взглядом, кто где стоит, кто к кому ближе, кто в чью сторону чаще глядит…

— Эс…тин… — стоны внезапно прервались, и из-под толстой шапки бинтов умирающего выглянули, часто моргая, затуманенные голубые глаза. — Эс…тин…

— Что, Конначта? — незамедлительно отозвался эйтн. — Ты что-то хочешь сказать? Так молчи, говорить тебе вредно!

— Эс…тин… — не поведя и бровью, продолжил спич король. — Перед смертью… последнее желание…

— Закурить? — услужливо склонился над коллегой правитель Эйтна.

— Курить… здоровью вредить… — поучительно прохрипел гвентянин.

— А чего ж тебе надобно, бедный?

— Мир… должен быть… между нашими… народами…

— Мир?.. — неподдельно удивился эйтн, но, посмотрев на толстенную повязку на голове раненого, понимающе кивнул, вздохнул терпеливо, и ласково проговорил: — А-а, ну да. Я всё понял. Мир. Хорошее дело. Мир во всем мире. Миру — мир. Солнечному миру — да, да, да. Сумрачному миру — нет, нет, нет. На миру и смерть крас… Кхм. Это не про то. Естественно, дорогой наш воитель. Мир обязательно будет, можешь не волноваться. Помирай спокойно.

— П-поклянись… — дорогой, но занудный воитель помирать спокойно упорно отказывался.

— Кто — я?.. — захлопал глазами король Эстин.

— Ты… — натужно просипел Конначта.

— Опять???!!!..

— Снова…

— Н-ну…

Эстин честно обдумал неожиданное предложение.

— С удовольствием, конечно… — пожал, наконец, он плечами. — А смысл?

— Чтобы… не воевать… смысл…

— А что я, сам с собой воевать не буду? Если я поклянусь, а Улад с Гвентом — нет?.. — легко отыскал лазейку в гвентянской логике Эстин.

— Морхольт!.. Мор…хольт!..

— Да, я здесь.

— Последнее желание… умирающего…

Герцог потер подбородок кулаком, словно задумался.

— Хорошо, Конначта. Если ты этого хочешь…

— А от нас… я поклянусь… — прохрипел со своего одра довольный раненый. — А еще должны поклясться… сиххё…

— Мы ни на кого не собираемся нападать! — горделиво вскинула среброволосую голову Арнегунд.

— Поклянитесь… — настойчиво прогудел король. — Что вам, трудно?.. Последнее желание…

— Хорошо, хорошо, только не тревожься, тебе вредно, — бережно взяла его за руку королева. — Обязательно поклянемся.

— Ну, что, начинаем? — окинул деловитым взглядом собравшихся Эстин.

— Да… — выдохнул Конначта.

Но тут уже вмешался Иванушка:

— Нет!.. Гайны… гайны тоже должны поклясться!..

— Ваше высочество изволит шутить? — издевательски-ласково склонил к плечу голову король эйтнов. — Какие гайны?!

— Пленные, — упрямо набычился Иван.

— Да они уже в зоопарке, наверное! — презрительно фыркнул Эстин.

— Тогда их нужно привести из зоопарка! Конначта, Арнегунд, ваши величества, ваше сиятельство герцог Руадан!.. — умоляюще оббежал все знакомые лица глазами лукоморец. — Пожалуйста!.. Ведь это же… всеобщий мир? Значит, и клясться должны все!

Худая физиономия Конначты непонимающе вытянулась — он даже на полминуты позабыл стонать — но, в конце концов, целое плечо его недоуменно поднялось и опустилось, и король Гвента с драматическим придыханием проговорил:

— Ведите… воля умирающего…

— Да их там штук пять, если не больше! — уперся хозяин. — Вам что, всех сюда тащить?!

— Ладно… давайте одного… покрупнее… — смилостивился отец Эссельте.

— Да на что они тебе…

— Воля… умирающего!.. — строго прицыкнул гвентянин.

Король Эстин прорычал сквозь зубы нечто неразборчивое и крикнул покорно рассевшимся на скамьях вдоль стен медработникам, чтобы кто-нибудь передал капитану стражи привести из казематов гайна потолще к столу короля Гвента.

Через десять минут здоровый, как полтора Морхольта, гайн в кандалах был затащен пятеркой мордастых стражников в опасливо раздавшийся круг.

— Ну, что? Теперь твоя душенька довольна, Конначта? — брезгливо косясь на покрытого жесткой грязной черной шерстью зверообразного гостя из иномирья и демонстративно зажимая нос, прогундосил Эстин.

Гвентянин подумал, словно перебирая в уме, кого бы еще пригласить, но не найдя обойденных, слабо обозначил кивок.

— Теперь… да…

— Что говорить? — скрестил руки на груди хозяин.

— Вот, пожалуйста! — услужливо вынырнула на передний план Серафима с развернутым пергаментом в руках и скорбным выраженьем на лице. — Тут немного, мы накидали, его величеству вроде понравилось… Принцесса Эссельте будет читать, а вы — повторяйте.

— И медальон за цепочку возьмите в руки, — спохватился Огрин.

— Это еще зачем? — подозрительно уставился на него король Эстин.

— Это — древний мистический символ друидической мощи и славы, почитаемый каждым посвященным в заоблачные таинства братства! — сурово насупился старик. — Клясться на нем — освященная временем традиция нашего народа!

Успокоенный абсолютной бесполезностью и безопасностью безделушки, эйтн подхватил ее за цепь и протянул по очереди всем высоким договаривающимся сторонам.

Гайну цепочку накинули на мохнатое запястье.

Он зарычал было злобно, но отдернуть руку ему не дали острия пик, упершиеся под ребра.

— Клянись, паразит, в мире и дружбе, — ласково посоветовал ему капитан стражи. — А то желудочный тракт на уши намотаем.

Паразит, похоже, понял, если не точный, то общий смысл, потому что пасть захлопнул и дергаться перестал.

— Держитесь крепче, — посоветовала Серафима.

— А то улетит? — язвительно усмехнулся Эстин, которого, похоже, подготовка тринадцатого трансрегионального мирного договора уже даже не забавляла — раздражала.

— А то кто его знает? — простодушно повела плечами царевна и кивнула принцессе: давай, погнали.

И Эссельте погнала.

— Собравшиеся сегодня под сводами этого замка правители и лица, имеющие право законно их представлять в иностранных делах королевств… — с выражением верховного судьи, пытающегося зачитать семисотстраничный приговор за десять минут, затараторила она.

— …делах королевств… — нестройным эхом вдогонку договорили правители и лица.

— …на амулете древней магии, переданным последним магом-хранителем ордену друидов Гвента, и являющемся артефактом непреходящей ценности…

— …ценности… — вприпрыжку поспевали за принцессой лица и исполняющие их обязанности.

— …перед лицом своих товарищей торжественно клянемся: да не нарушим мы мир между нашими народами ни мы сами, ни другие физические и юридические лица по нашему наущению или попущению. Ни через третьих или подставных лиц, ни нарочно, ни нечаянно, ни помыслами, ни деяниями, ни оружием, ни зельем, ни ковами, ни волховством. Ни днем, ни ночью, ни утром, ни вечером, ни во веки веков — тамам.

— …во веки веков тамам… — догнали остановившуюся вдруг принцессу высокие клянущиеся стороны и с видом стаи гончих, с разбегу налетевшей на стену, уставились на Эссельте.

— Дальше что? — не получив подсказки от суфлера, нетерпеливо мотнул головой Эстин.

— Дальше всё, — для наглядности широко развел руками Олаф. — Вечный мир и дружба. Как поклялись.

— Ну, что ж, — с облегчением, словно лишившись давно и противно болевшего зуба, воскликнул король эйтнов. — Поклялись — можно и на отдых! И ты спи спокойно, дорогой Конначта. И чучело это отведите скорей… пока оно все здесь не провоняло, — скривив брезгливо физиономию, указал пальцем в сторону гайна Эстин.

Может, слово «чучело» показалось пришельцу из Сумрачного мира обидным.

Может, нежные струны его души задело не слишком уважительное выражение лица монарха.

А, может, количество или качество пальцев, которыми в него ткнули, имели неприличное значение в гайновской культуре…

Что конкретно повлияло на неподвижно доселе стоявшего гайна, так и осталось неизвестным, потому что он, взрыкнув оглушительно, бросился всей своей скованной по руками и ногами тушей весом под два центнера прямо на Эстина, и жажда крови адским огнем горела в его глазах.

Руки Морхольта, Ивана и Сеньки метнулись к отсутствующим мечам, Олаф беспомощно хлопнул себя по плечу там, где в бою висел топор, Агафон открыл рот — то ли чтобы выпалить заклинание, то ли крикнуть «помогите!».

Но не успели люди предпринять хоть что-то, как гайн… исчез.

Провалился сквозь камни пола.

Растворился в воздухе.

Распался на корпускулы.

Пропал.

Сгинул.

Испарился.

Улетучился.

Отпрянувший в панике Эстин, по части румяности способный теперь посоперничать и оставить далеко позади Конначту, с трудом поднялся с пола, опираясь трясущимися руками на край кровати гвентянского монарха, и потрясенно, сквозь беспорядочно стучащие зубы, с риском отхватить себе пол-языка, еле слышно пробормотал:

— Г-г-г-где?.. г-г-г-гайн?..

Показалось ему или нет, но остальные присутствующие и участники клятвы были озабочены этим вопросом в гораздо меньшей степени, чем он того заслуживал. И на лицах их, скорее, было написано веселое изумление, нежели ошеломление или страх.

— Я полагаю, он сейчас уже дома, — довольно улыбаясь в подтверждение его наблюдений, произнес лукоморский царевич.

— Что?.. — не понял Эстин. — Где?..

— В Сумрачном мире, — любезно подсказал Иван.

— Как?..

— Через клятву, которую он принес от имени своего народа, — лукаво стрельнула глазками Эссельте.

— Какую?..

Эстин заподозрил недоброе.

Еще более недоброе почуял он, когда в перепуганных мыслях, не без труда отысканных по темным углам и щелям потрясенного рассудка, прокрутил текст договора.

— Погодите, погодите… — тревожно свел он брови над переносицей, скрестил дрожащие руки на груди, потом сердито спрятал их подмышки и вызывающе воззрился на гостей. — А ведь похожую клятву я где-то уже слышал! Или читал?..

— Читал, скорее всего, — с издевательской учтивостью подсказал Морхольт.

— А… а последнее слово?.. Это… Таман?.. Что оно значит?

— Это триггер-замок для любого долгосрочного заклинания, — снисходительно усмехаясь, просветил короля Агафон. — Но непрофессионалам это ни о чем не скажет.

— П-погодите… — не без основания подозревая, что только что стал жертвой какого-то ужасного заговора, потеряно пробормотал король Эйтна. — Так это что же… клятва была… настоящая?.. Как та, которую принесли несколько веков назад на Круглой поляне сиххё и…

— Да, совершенно верно, — важно кивнул маг.

— А текст ее мы еще с мастером Огрином в детстве проходили, — не преминула ехидно заметить Эссельте. — У нас его наизусть каждый наследник короны знает!

— У нас тоже, — насуплено буркнул Эстин.

— Оставалось только немного подправить клятву, и наказать принцессе читать быстрее, чтобы никто… — маг деликатно не стал уточнять, кто именно, — ничего раньше времени не понял.

— Так что же теперь… — еще более ошарашенный, чем после нападения гайна, проговорил король. — Теперь… действительно… воевать… интриговать… набегать… друг на друга… стало нельзя?!..

— Можно, — поспешила успокоить его Серафима.

И когда увидела, что цели своей достигла, вкрадчиво добавила:

— Только после первого же удара нарушивший клятву тут же оказывается в Сумрачном мире, в компании с гайнами. И уж там-то может воевать, сколько его душеньке будет угодно.

— А остальные гайны, оказавшиеся в плену, всё равно рано или поздно нападут на людей или сиххё, и сразу переместятся в свой родной мир, — довольно улыбаясь, договорил Иванушка. — Их место — там.

— А у нас с сегодняшнего дня началась эпоха вечного мира, — торжественно провозгласил архидруид, и потянул из рук Морхольта подарок неизвестной поварихи Агафонику Великому.

— Дай сюда священную реликвию.

— А если не дам?

— А посохом в лоб?

— А кулаком в ухо?

— А сапогом под коленку?

— А к гайнам?

Обескураженный друид растерянно опустил руки.

— А ВОЛШЕБНОЕ СЛОВО? — театральным шепотом подсказала Серафима.

— Пожалуйста?.. — вопросительно проговорил Огрин. — Отдай нам этот медальон?

— Пожалуйста, — улыбнулся и разжал пальцы герцог. — Возьми.

— Благодарю, — порылся в стариковской памяти и нашел подходящий ответ друид.

— Не стоит благодарности, — склонил голову Руадан.

— Ваш должник… — развел руками старик.

— Всегда к вашим услугам, — отозвался Морхольт.

— М-мда… вечный мир, гайново седалище… — озадаченно-восхищенно заморгал единственным теперь видным из-под бинтов глазом чудесным образом пошедший на поправку Конначта. — Дождались…

На следующее утро на центральном дворе замка антигаурдаковская коалиция готовилась к отлету.

Деловито пересчитывая мешки и корзины с загружаемыми на высохшего за ночь Масдая припасами, поигрывал пальцами на свежезаряженном посохе главный специалист по волшебным наукам.

Любовался новым набором топоров из шести предметов — подарком короля Эстина — Олаф.

Держась за руки, не сводили глаз друг с друга Иван и Сенька, пока ехидный маг не высказал предположение, что, похоже, Друстан за ночь снова сварил какую-то психеделическую гадость и уже успел опробовать на лукоморцах.

Провожатые — Морхольт, Арнегунд, Огрин, Эстин и едва ли не вся популяция сиххё — окружили взлетно-посадочный пятачок и давали напутствия в дорогу и советы по выбору самого быстрого пути, самого удобного воздушного коридора — в таких количествах, что если бы Масдай и его пассажиры попробовали следовать хотя бы четвертой их части, то оказались бы в Вамаяси гораздо раньше, чем планировали.

— Ну, что? — бросив оценивающий взгляд на выкарабкавшееся из-за крепостной стены солнце, оглядела царевна отряд. — Где у нас кто?

— Здесь, здесь!!!.. — раздался обеспокоенный голос из-за спин собравшихся.

Сиххё и люди расступились, и к Масдаю вприпрыжку выскочил нагруженный горой саквояжей и баулов и увешанный вооружением небольшого оркестра Кириан Златоуст.

— Не больше двух, — не медля ни секунды, непререкаемым тоном заявил ковер.

— Но…

— А кто не согласен, может идти пешком.

— Кхм. Но, видишь ли, многоуважаемый Масдай, эти вместилища дорожных принадлежностей…

— Что там, Кириан? — снова из-за сомкнувшихся было спин прозвучал звонкий голосок и, стуча каблучками по гладким камням, запыхавшаяся и взволнованная, в круг выбежала Эссельте. — Что багаж?

— Не принимают, говорят, перевес, — с тайным злорадством и явным облегчением поставил на мостовую все полтора десятка чемоданов и развел руками менестрель.

— Как — перевес? — вытаращила глаза принцесса. — То есть, вы имеете в виду, что я должна побеждать Гаурдака каждый день в одних и тех же туалетах?.. Но ведь это же… бесчеловечно!..

— Ну, хорошо, — ворчливо согласился ковер. — Три.

— Что?!.. Никак не меньше четырнадцати!..

Серафима ухмыльнулась в кулак и возвела горе сверкающие искорками еле сдерживаемого смеха очи.

Третий и последующие этапы сбора наследников Выживших обещали быть не такими уж и скучными, как она надеялась.

Часть шестая. ОТЕЦ МАСДАЯ.

В чистом небе Шатт-аль-Шейха, выбеленном обжигающим полуденным солнцем как прошлогодние кости в Перечной пустыне — ни облачка, ни дымки, ни тени. Слабый чахоточный ветерок, апатично вздохнув пару раз утром, пропал, словно его и не было в благословенном калифате от веку веков, и с восходом над городом разлилась и заняла свое привычное место ее величество жара, щедро покрывшая дрожащей марью улицы, переулки, дома, фонтаны, колодцы, лавки, мастерские, караван-сараи, чайханы и базары — вечные и шумные, как водопады, хоть и не видимые отсюда, с северной сигнальной башни дворца — одним словом, весь древний славный город на берегу реки Шейх.

Селим Охотник, грузный старый стражник, утер пот большим носовым платком с коричневого лба, изрезанного арыками глубоких морщин, и потянулся к притулившейся в углу навеса фляжке. Вода в ней, несомненно, за долгие часы караула успела согреться и разве что не вскипеть, но другой у него всё равно не было, а если философски подойти к этому вопросу, то вода горячая и безвкусная на полуденном зное гораздо лучше, чем воды никакой.

Конечно, можно было рискнуть и сбегать вниз — набрать искрящейся в лучах живительной влаги из крайнего фонтана у подножия башни — воду туда подавали непосредственно из подземного резервуара, питаемого родниками — но в свете последних событий во дворце ветеран предпочел бы остаться вовсе без воды, чем быть замеченным внизу во время своего дежурства на башне.

Хотя, конечно, какое там дежурство — сплошная дань традициям (Или, учитывая состояние караульных на пятачке в несколько квадратных метров под символическим матерчатым навесом, скорее, жертвоприношение): кто в своем уме и среди бела дня станет подавать какие-нибудь сигналы, бунтовать или нападать в самое жесточайшее пекло, да еще в преддверии сезона песчаных бурь? А сотнику нашему Хабибулле всё едино, что халва, что гуталин, лишь бы караул-баши отрапортовать: за подотчетный период прошедшего времени входящих сообщений не поступало, исходящих не исходило, актов гражданского неповиновения совершено в количестве ноль мероприятий…

Жарко… какое тут неповиновение… в тень забраться и вздремнуть — вот и весь предел народных чаяний… пока сотник не видит… и шлем можно снять… на колени положить… покуда мозги окончательно под ним не запеклись… а как шаги его по лестнице услышу… так сразу… так сразу… и…

— Добрый день! Извините, вы не подскажете, как найти калифа?

Шлем, пика, сабля, фляжка со звонким грохотом брызнули в разные стороны, Селим вскочил, панически моргая невидящими, залитыми сном глазами, сыпля междометиями и размахивая руками в поисках нарушителя его сиесты, и тут в разговор вступил второй голос, донесшийся не снизу, с лестницы, а откуда-то сверху, как и первый, если спокойно вспомнить:

— Я ж тебе говорила, сначала по плечу надо было похлопать, а ты — «испугается, испугается…».

«Если бы меня среди тишины и чистого неба кто-то похлопал бы по плечу, я бы тогда точно не испугался», — уверенно подумал стражник, напяливая трясущимися руками медный с потисканным фазаньим пером шлем задом наперед. — «Я бы тогда просто не проснулся».

А вслух спросил, напуская вид на себя суровый и грозный, насколько оставшихся сил душевных и опыта небоевого хватало:

— А вы кто такие, а? По какому такому делу к его сиятельному величеству без разрешения заявляетесь?

— По государственному, — не менее сурово и грозно проговорил с ковра-самолета огромный рыжий детина в рогатом шлеме, увешанный топорами как новогодняя пальма шоколадными тушканчиками.

Селим понял, что его грозность по сравнению с этой грозностью — радостный детский смех, погрустнел заметно, но мужественно предпринял последнюю попытку:

— Если дело ваше недостаточно государственное — берегитесь! С его сиятельным величеством шутки плохи!

— У него нет чувства юмора? — ангельский голосок такой же ангельской внешности северной девы из-за плеча рогатого монстра заставил Охотника, не в последнюю очередь получившего свое прозвище из-за слабости к женскому полу, на миг позабыть обо всем и захлопать глазами.

— Э-э-э… нет?.. Есть?.. Не знаю?.. — сулейманин пал под ударным воздействием голубых, как озера Гвента, глаз прекрасной девы, и расплылся в умильной улыбке. — Лик твой, подобный луне, о младая гурия, затмевает своей красотой полуденное солнце!

Луноликая дева из радужных грёз, Разреши мне задать самый важный вопрос: Ты, явившись с небес, мне слегка улыбнулась — Это шутка была, или это всерьёз?

— И вовсе у меня лицо не круглое, — обиделась неожиданно для Селима младая гурия и капризно спрятала луноликую физиономию за спину упитанного светловолосого человека в чалме из полотенца набекрень и с арфой наперевес.

— Короче, дозорный-кругозорный, где нам вашего калифа сейчас лучше искать? — вместо этого из-за плеча другого северянина — худощавого и сероглазого, в широкополой соломенной шляпе, выглянул с вопросом по существу не то отрок, не то девица.

— Раньше в это время его сиятельное величество калиф Ахмет Гийядин Амн-аль-Хасс, да продлит Всевышний его годы, искал тихого уединения в Восточном Саду Роз в обществе придворных мудрецов и звездочетов…

Голос Селима нерешительно замер.

— А сейчас? — поинтересовался молчаливо лежавший до сих пор в обнимку с длинной палкой человек в песочного цвета балахоне и такого же цвета шляпе с широкими, загнутыми по бокам полями.

— Сейчас… кто его знает?.. — неуютно оглянулся по сторонам и нервно посмотрел в лестничный проем старый стражник. — В последние несколько дней… его привычки… несколько… поменялись… да останется неизменной его удача и благоденствие!

— А что случилось? — заинтересованно спросил рогатый.

— Он заболел? — озабоченно нахмурился сероглазый.

— Сменил хобби? — предположил лежачий.

— Влюбился? — выглянула из-за музыканта как из-за тучки не сердитая больше луна.

— Э-э-э, не-е-е-ет. Тут дела позапутанней были…

— Какие? — с нетерпеливым интересом воззрилась на него Эссельте.

Старый стражник оглянулся по сторонам, как будто летающие на коврах-самолетах люди посреди сулейманской столицы были делом обыденным, словно песчаная буря в июне, прислушался, не скрипит ли лестница внизу под ногами сотника, откашлялся, и заговорщицки понизив голос, спросил:

— Вы по пути сюда голову у главных ворот дворца видали?

— Чью? — полюбопытствовал Кириан.

— Злого колдуна! — с гордостью и торжеством, словно отделение головы злого колдуна от всего остального злого колдуна было исключительно его персональной заслугой, выпалил Охотник.

— Д-да? — скептически процедил сквозь зубы Агафон. — Знаю я ваших злых колдунов… Поймают какого-нибудь полоумного шептуна, который якобы порчу на соседских кур наводил, и вот вам — злой колдун готов! Оторвем ему голову, и будем герои!

— А вот и нет! — ревностно выпятил покрытую стальными пластинами грудь Селим. — Этот был самый настоящий! Даром, что молодой — говорят, едва за двадцать перевалило!

— Веков? — знакомый со сроками жизни волшебников лишь по сагам, преданиям и Адалету, уточнил Олаф.

— Лет! — истово взмахнул руками, словно отгоняя дух почившего несладким сном колдуна, и воскликнул стражник. — Ему, дурню, по девкам надо было еще бегать — стихи сочинять, под их окнами на дутаре бренчать по ночам, ленты дарить да халву, а он туда же…

— И что — прямо в двадцать, и прямо злой? — всё еще недоверчиво, не слишком убежденная страстной речью сулейманина, проговорила Серафима.

— Да еще какой!!! — вытаращил для наглядности глаза и встопорщил седые усы Селим. — Караул-баши позавчера на политинформации рассказывал, что этот самый колдун наводил черные чары на нашего пресветлого калифа, да продлят боги его годы — и на весь дворец!

— Врет, — решительно фыркнул Агафон.

— Чистая истина!!! — грохнул себя кулаком в грудь старый стражник. — Самолично подтверждаю!!! Вы-то не видели и не знаете, а у нас ребята, которые повпечатлительней, ночью в караул ходить отказывались!!! Тут у нас с заходом солнца такое творилось… такое… такое!..

— Какое?.. — завороженно выдохнула Эссельте в сладком ожидании дивной и страшной истории.

И не ошиблась.

— Вещи, люди летали вверх тормашками! Вода из бассейнов и фонтанов выплескивалась! — взахлеб принялся перечислять Охотник, старательно, загибая пальцы левой руки при помощи правой. — Земля под ногами дрожала! На кухне — что не ночь, то пожар!..

Впечатленные путешественники переглянулись и поджали губы в дружном согласии.

Летающие вверх тормашками люди, выплескивающаяся вода вкупе с землетрясением и пожаром попахивали черным магом вполне определенно.

— …А потом это дитя гиены и шакала еще и пришло требовать, чтобы его взяли на службу придворным волшебником, а взамен, дескать, так и быть, он перестанет на нас колдовать! Милость окажет!

— И ему отрубили за это голову, — подытожила Эссельте.

— Ага! — довольный, что его мысль, наконец-то, была понята, радостно закивал стражник, умильно взирая на луноликую гурию.

— И все безобразия тут же прекратились? — спросила Сенька.

— Как отрезало! — уверенно проговорил Селим, и чиркнул большим пальцем себе по шее.

— А вот не надо было его казнить, — запоздало подал строгий голос словно задумавшийся о чем-то ранее, Агафон.

— Это почему еще?.. — ошарашено заморгал сулейманин и, на всякий случай, попятился, нащупывая у стены алебарду.

— Взяли бы его на работу, оклад положили хороший, глядишь, от других бы колдунов защищать вас стал, — то ли из упрямства, то ли из профессиональной солидарности предложил свой вариант разрешения трудового спора его премудрие.

— А-а, вы про это!.. — с некоторым облегчением перевел дух Охотник. — Так на кой такыр его сиятельному величеству при дворе два чародея?

— Так у него один уже был? — удивленный таким поворотом сюжета, поднял брови волшебник.

— Ну, да!

— И какая с него польза, если он не мог с тем колдуном справиться?

Селим внезапно посуровел.

— Какая от кого тут польза — не мне решать! Вот предстанете пред ликом его сиятельного величества, у него и спросите, если уж вас это так волнует! И вообще — разговорились вы тут что-то, я смотрю! Лицо при исполнении отвлекаете! Вместо того чтобы по инстанциям перемещаться!

— Что у тебя тут, Селим, за собрание? — вслед за скрипом рассохшихся ступенек донесся снизу, из лестничного проема, слегка подозрительный и более чем слегка недовольный хриплый голос.

— Воздушные путешественники по важному делу к его сиятельному величеству калифу Ахмету Гийядину Амн-аль-Хассу, господин сотник! — рьяно отрапортовал стражник, вытягиваясь во фрунт.

— Воздушные?.. — из квадратного проема люка показалась сначала кольчужная чалма начальника Селима, потом грозно насупленные брови, почти закрывающие мечущие громы и молнии глаза, затем — крючковатый мясистый нос над искривившимися в высочайшей степени неодобрения толстыми губами. — А почему ты до сих пор ко мне их не направил? А, подлец? Сказки им тут рассказываешь? Сплетни распускаешь? Слухи мусолишь?

— Никак нет, господин сотник! Описывал им место вашего нахождения, господин сотник! Только что подлетели, господин сотник! — во все пересохшее от страха горло отрапортовал Охотник и испуганно замер, как кролик перед удавом.

— Зна-аю я тебя, Охотник… — ничуть не умиротворенный, протянул начальник караула, ухватился за перила и тяжелым рывком полностью извлек себя на смотровую площадку. — Соврешь — недорого возьмешь… Всё тебе неймется, блоха ты верблюжья… Стихоплётец… Все вы такие… трепачи безмозглые… распустились… языки распустили… бездельники… дармоеды…

— Кстати, о бездельниках. Мы как раз собирались отправляться на твои поиски, — поспешно вклинился в обвинительную речь командира конунг, дипломатично выгораживая попавшего в немилость разговорчивого, но невезучего охранника дворцового порядка.

— Он так замечательно объяснил, где вас можно найти, что и ночью безлунной, наверное, отыскали бы, — елейно хлопая глазками и усердно кивая, поддержала его Серафима.

— И ни слова лишнего — речь чеканная, как шаг на параде! Левой-правой! Равняйсь-смирно! Руби-коли!.. — старательно вплел в общий хор спасателей и свой убежденный голос Кириан.

— Он — настоящий воин! — хвалебным мажорным аккордом завершила речь защиты Эссельте.

— Угу… настоящий… — перекосило брюзгливо сотника, всем своим видом дающего понять, кто у них тут настоящий воин, а кто — верблюжья колючка прошлогодняя.

Но, оглянув сладким глазом кокетливо обмахивающуюся пучком пальмовых листьев северную принцессу, Хабибулла лишь продемонстрировал исподтишка застывшему подобно деревянному истукану Селиму волосатый кулак, и дискуссию на этом закрыл.

— А вообще-то, — заносчиво скрестил руки на груди и проговорил чародей, — мы прибыли сюда с другого конца Белого Света для того, чтобы встретиться с калифом Ахметом Гийядином по очень срочному и важному делу!

— Срочному? Важному?

Позабыв на время про притихшего, как мышь под веником, Селима, сотник окинул путешественников оценивающим взором, задумчиво пожевал длинный напомаженный ус, неспешно потер кулаком подбородок, потом шею, и, наконец, кивнул.

— Ну, хорошо. Я провожу вас.

— К калифу? — доверчиво спросила Эссельте.

— К его превосходительству визирю правой руки, — многозначительно и напыщенно выговорил название высокого чудесного титула сулейманин. — В это время они обычно изволят разбирать счетные книги на ковре у фонтана во внутреннем дворике центрального дворца. Они и решат, важное ваше дело, или лепешки коровьей не стоит. Летите за мной!

— Полетели?

— А-а-а!!!..

Начальник караула вдруг с ужасом почувствовал, что действительно взлетает, но не успел он как следует включить звук, как оказался усаженным на ковер, а могучая рука, оторвавшая его от пола башни, уже отпустила ворот его халата и успокаивающе, словно гвозди заколачивала, захлопала по спине, выбивая пыль и спесь.

— Закрой рот и показывай дорогу, настоящий воин.

Сосредоточенные стражники у дверей покоев калифа при виде визиря вытянулись по стойке «смирно», вскинув головы и ревностно прижав к плечам устрашающего вида алебарды.

— На данный момент его сиятельное величество пребывают во внутренних покоях, — легким наклоном головы визирь правой руки указал на изукрашенную инкрустацией из драгоценных пород дерева и слоновой кости дверь. — Подождите здесь, в Октагональном зале, пока я о вас доложу.

— Конечно, подождем, не беспокойтесь, — дружелюбно улыбнулся Иванушка, и чиновник, одарив его странным взглядом, приоткрыл одну створку и юркнул внутрь.

— Мог бы и присесть предложить усталым путникам, — оглядываясь по сторонам в поисках скамеек или диванов, и находя лишь усыпанные подушками ковры на полу и возвышениях вдоль стен, да резной бортик изящного фонтана посреди зала, брюзгливо прокомментировал Кириан. — Специально все стулья повыносили, что ли?

— Еще не насиделся? — фыркнул Агафон.

— Во народ… как спали вповалку, так бросили всё и уперлись куда-то… — осуждающе покачал головой отряг при виде живописного беспорядка. — Перед гостями бы постыдились…

— А лучше бы остались и попить чего-нибудь предложили. И побольше, — обмахиваясь шляпой и интенсивно потея, пробурчал волшебник. — Я уже седьмую фляжку выдул — и всё равно как с Нового года ни капли во рту не было…

— От излишней выпитой жидкости потоотделение в такую жару только увеличивается, — поучительно сообщил Иван, утирая покрасневшее под южными лучами лицо закатанным до локтя рукавом рубахи.

— Где бы ее еще взять — излишнюю… — скроил кислую мину маг.

— В фонтане великому магу на раз попить хватит? — с ехидной заботой предложил бард.

— Ах, в фонтане… В фонтане — хватит.

Чародей задумчивым взором уставился, словно что-то подсчитывая (Интересно, здесь больше трехсот литров, или меньше?), на круглую мраморную чашу фонтана, посредине которой отплясывала танец живота толстая, веселая и не менее мраморная рыба, потом закусил губу, прикрыл сверкнувшие хулиганскими искорками глаза и быстро зашевелил пальцами, лежащими на посохе.

Сейчас я тебе устрою попить из фонтана, мучитель дудок…

Журчание воды резко прекратилось.

Друзья и стража ахнули.

Агафон насторожился слишком поздно.

И поэтому могучий толчок Олафа отбросил его в дальний угол на подушки абсолютно ошалелого, ничего не подозревающего, с закрытыми глазами и приоткрытым в произнесении незаконченного заклинания ртом.

В то же мгновение сверху на него приземлились очумелые стражники и Сенька с Эссельте.

А на то место, где только что стоял маленький отряд, куда распахнулись вычурные двери — мечта любого дворца, и куда собирался поставить ногу визирь правой руки, с грохотом низверглась розовая чаша фонтана вместе с рыбой, ее постаментом и двенадцатью сотнями литров ледяной воды.

Ударная волна цунами из воды и осколков мрамора накрыла рассыпавшихся вокруг путешественников, сбила с ног визиря и стремительным наводнением растеклась по мозаичному полу зала, смывая в импровизированные запруды подушки, ковры и оставленные придворными безделушки.

— Я так п-поняла… его калифство… нас ж-ждет?.. — высунула голову из-под мокрого платья гвентянки царевна и встретилась слегка расфокусированным взглядом с изумленно-укоризненным взором осевшего на порог визиря.

— Ж-ждет, — слабо кивнул тот, и с чувством выполненного долга обрушился без чувств на мокрый ковер покоев своего повелителя.

— Ему надо воды! — озабоченно отодвинул Кириана и вскочил Иванушка.

— Во дворе я видел еще один фонтан… — любезно сообщил, шатко приподнимаясь на карачки, менестрель.

Чем честно заработал полный кипящего яда взгляд его премудрия.

Его калифство и вправду их ждало.

Приподнявшись на локте на подушках, вытянув шею и напряженно сузив глаза, будто кроме прибывших с шумом и помпой гостей никого во всех палатах и духу не было (В то время как вокруг него было духу дюжины танцовщиц, семерых музыкантов, шести опахальщиков, пяти придворных льстецов правой руки, пяти придворных подхалимов левой руки, пяти придворных заспинных подпевал, четырех девушек, ответственных за очистку и вкладывание в монарший рот охлажденных фруктов, и три визиря — по одному на каждую руку и один просто великий), Ахмет Гийядин Амн-аль-Хасс производил впечатление человека то ли чем-то удивленного, то ли испуганного.

«С чего бы это?..» — рассеянно подумал Агафон.

— З-здравствуйте, — первым слегка поклонился — или просто втянул пристыженно голову в плечи при мысли об оставленном позади разгроме и потопе — Иванушка.

— Счастлив приветствовать пришельцев из столь дальних стран в нашем скромном жилище, — не гася настороженных огоньков в черных, как угольки, глазах проговорил калиф.

— «Которое после вашего отъезда, без сомнения, станет еще намного скромнее», — Сенька не удержалась и пробормотала себе под нос окончание фразы Ахмета, потерянное, по ее мнению, под пластами гостеприимства и просто хорошего воспитания любезного правителя Сулеймании.

Эссельте хихикнула.

— Мы рады, что наши непритязательные слова вызвали столь веселый смех со стороны девы, чья красота затмевает блеск всех бриллиантов Белого Света, а бездонные глаза способны посрамить и иссушить черной завистью даже полуденные волны Сулейманского моря, — галантно растянул в улыбке губы Ахмет, и взвод льстецов, подобно прибою упомянутого водоема, нестройно загомонил, наперебой восхваляя несомненный поэтический дар их повелителя.

— Ахмет из рода Амн-аль-Хассов, как последний маг-хранитель, я тебя с полной ответственностью спрашиваю: когда ты будешь готов к отлету? — не стал церемониться и взял быка за рога раздраженный конфузом Агафон. — У тебя есть три часа на сборы.

— Три часа?!.. Три часа?! Но это невероятно, неслыханно, невообразимо, подобно цветочному горшку с крышкой, о суровый и воинственный чудесник!!! Помилосердуйте, какой может быть отлет через три часа, когда такие знатные путешественники — и великий и могучий чародей среди них — только что осчастливили своим присутствием нашу славную державу! Вы всенепременнейше должны отдохнуть с дороги под сенью фиговых пальм, под вкрадчивое журчание фонтанов, под сладкие звуки музыки и пения наших наилучших искусников и искусниц развлечений!..

— Видели мы ваши пальмы, — отмахнулся презрительно краснокожий, как абориген Диснеланда, Олаф. — Точно фиговые: тени от них ни шиша. И мешкать нам некогда, Агафон прав. Время-то идет. Атланик-сити — не ближний свет. И чем скорее мы отсюда улетим — тем лучше. Хел горячий, а не страна…

— Атланик-сити?.. — растерянно захлопал густыми пушистыми ресницами Гийядин. — Атланик-сити, вы сказали?.. Но что нам, калифу благословенной Сулеймании, делать в этих варварских местах?!

— Тебе ничего делать не надо — всё будет сделано за тебя, — в жесте того, что в его понимании считалось успокоением и примирением, рыжий конунг вскинул огромные, как лопаты, ладони.

Иван исподтишка ткнул локтем в бронированный бок жестоко обгорелого под безжалостным сулейманским солнцем, и поэтому не склонного к учтивому маневрированию и придворному политесу отряга (В смысле, склонного еще меньше, чем всегда. Простой график текущей склонности Олафа изображал бы прямую линию, резко уходящую в полностью отрицательную четверть координатной плоскости всемирной дипломатии), и снова перехватил нить разговора:

— Я полагаю, господин визирь правой руки доложил вам о цели нашего путешествия?

— Д-да, — уклончиво ответил Ахмет, завозился на своем ковре и грузно присел, поджав под себя ноги. — Он это сделал.

— Тогда вы, без сомнения, понимаете, что дело наше и вправду чрезвычайно срочное, и не терпит отлагательств? — вежливо продолжил Иванушка.

— Дело?.. Ваше дело? Какое?.. Ах, вы об этом… деле!.. — Амн-аль-Хасс натянуто улыбнулся и закрутил пухлой кистью руки, словно отмахиваясь от назойливой мухи. — Премудрый Сулейман! Какие могут быть дела, когда вы едва успели ступить на землю нашего города! По закону гостеприимства Сулеймании в первый день прибытия гостей никакие разговоры о делах даже вестись не могут! Гость обязан отдохнуть, совершить омовение от дорожной пыли, вкусить с хозяином плодов его земли, испить молока белых верблюдиц, преклонить голову на мягких подушках лебяжьего пуха, отдавшись освежающему сну, и только на следующий день…

— Хороший обычай, — нетерпеливо кивнул Олаф. — Но мы не можем…

Эссельте, с ужасом увидев, как из-под ее пережаренного на солнце носика уходят и плоды земли, и отдых на самых настоящих постелях, и даже молоко белых верблюдиц, которое вряд ли могло быть хуже молока серых ослиц и черных буйволиц, которое предлагали им сплошь да рядом по пути сюда сулейманские трактирщики, срочно ухватила юного конунга за рукав и торопливо зашептала:

— Олаф, ты ничего не понимаешь в международном придворном этикете!..

— Это точно! — раздулся от гордости отряг.

— А Сулеймания — дело тонкое! — округляя многозначительно глаза и поджимая губки, убежденно заговорила принцесса. — Калиф Ахмет Гийядин может обидеться на наше пренебрежение местными обычаями! А нам с ним еще Гаурдака загонять обратно! Зачем расстраивать будущего боевого товарища из-за такого пустяка, как день-другой пребывания у него в гостях?

— Боевого? — скривился в невольной усмешке отряг. — Да я ему ничего острее обеденного ножа сроду бы не доверил!

— Кроме умения владеть ножами у человека может быть много других достоинств! — гордо выпятила грудь гвентянка.

— Д-да, — сдался с первого взгляда без боя конунг.

— Но время… — начал было возражать Иван.

— Один день — это ведь такая мелочь, Айвен, миленький! У нас же есть время!.. У нас ведь есть время? — оставив попытку уговорить лукоморца, она снова требовательно воззрилась на Олафа и Агафона.

— Н-ну… есть… — признал отряг.

— Крайне немного, — сурово подчеркнул маг.

— То есть, достаточно для того, чтобы на день-другой спрятаться под крышей за шторами, нырнуть в фонтан и забыть, что такое солнце? — неожиданно пришла на помощь гвентянке Серафима. — Неужели никто из вас не клялся себе, что по возвращении домой год не будет выходить из тени, а питаться станет исключительно мороженым?

— Не клялся, — не задумываясь, покачал головой северянин.

И тут же признался:

— В голову не приходило…

— Но идея хорошая… — не так уж нехотя, как хотел изобразить, проговорил волшебник, и осторожно прикоснулся кончиками пальцев к покрасневшим и пылающим щекам и носу.

— Один день под вашей гостеприимной крышей, о благородный калиф Сулеймании, стоит десятка под вашим открытым небом, — склонился в галантном поклоне и комплименте Кириан.

— Сказано настоящим поэтом, — учтиво склонил набок голову в тяжелой чалме Ахмет.

— Оценено настоящим поэтом, — куртуазно вернул похвалу бард.

— Значит, мы остаемся? — радостно сверкнули глаза принцессы.

Остальные члены антигаурдаковской коалиции переглянулись и кивнули.

— Уговорила. Остаемся.

Гостеприимство калифа оправдало, и даже с огромным запасом превзошло все самые нахальные ожидания перегретых и пересушенных путников: омовения, роскошные чистые одежды, пышный пир за полночь — с музыкой, пением, танцами и с взводом персональных опахальщиц, что самое главное, единодушно признали мужчины.

А впечатлительную принцессу и бывалую царевну — одинаково, на этот раз — больше всего поразили ванны с разноцветной ароматной водой — произведение старшего коллеги Агафона, молодого придворного мага, закончившего год назад с отличием ВыШиМыШи (а, значит, автоматически вызвали настолько активное неприятие его премудрия, что тот едва не отказался от умывания вовсе, заявив выспренно, что подобное применение магического искусства недостойно настоящего волшебника, позорит доброе имя и умственные способности того, если они у него вообще когда-нибудь были, и что использовать магию для порчи хорошей чистой воды в угоду пошлым вкусам профанов и обывателей все равно, что забивать гвозди шкафом). Вне зависимости от того, какие телодвижения совершались купальщиком, в районе головы вода и пена всегда была янтарная с изысканным ароматом ананаса и дыни, у груди — розовая — вишня, малина и земляника, а в ногах — желтовато-зеленая — яблоко и банан.

Уставшая от развлечений, назойливого внимания армии придворных и прислуги и бесплодных попыток завязать разговор про предстоящее путешествие больше, чем от самого долгого пути по сулейманскому небу в самый длинный день в году, с наступлением глубокой темноты группа нейтрализации Гаурдака была препровождена в гостевые покои в Малом Круглом гостевом дворце в самом центре старого сада, да там, наконец, и оставлена (В покое).

Эссельте, как одинокая девица, получила отдельные апартаменты в первой трети разделенного на секторы дворца. Иван и Серафима — семейная пара — рядом. Оставшиеся апартаменты были отданы в безраздельное пользование холостякам.

Погасив прикроватные лампы, лукоморцы с блаженным удовольствием вытянулись на воздушной — без преувеличений — перине (Еще одном творении сулейманского отличника шантоньского ВУЗа), натянули покрывало и, не успев обменяться и парой слов, незаметно погрузились в блаженный сон.

Глубокий, но недолгий.

— Кттамходит?.. — рука Сеньки только метнулась к мечу, а заволоченные дремой глаза уже шарили по комнате в поисках цели.

— Это я…

— Ты? — меч вернулся в ножны, а рука с кольцом-кошкой вместо этого потянулась к огниву и лампе.

— Угу… — жалко кивнула Эссельте. — Я…

— Что случилось? — приподнялся на локтях Иванушка.

— Ничего… — расстроенно и сконфуженно проговорила принцесса. — Извините, я вас разбудила, да?..

— Извиняем, — вздохнула в ответ только на первую часть предложения Серафима. — Так что, ты говоришь, там у тебя случилось?

— Да ничего не случилось! — словно защищаясь, вскинула голубые глаза на царевну Эссельте. — Просто… я заснуть не могу…

— Нам бы твои проблемы… — зевнула во весь рот Сенька и потерла шершавой ладонью порозовевшие ото сна щеки. — Может, тебе книжку дать какую-нибудь почитать? Вань, поройся в своем багаже…

— Да нет, вы меня неправильно поняли! — поспешно воскликнула гвентянка. — Спать я хочу, очень, но… мне страшно.

— Страшно? — снова подскочил Иван, готовый по одному слову жалобы бежать и сражаться.

— Да нет, даже не страшно… я неверно выразилась… — неуверенно пожала обтянутыми голубым шелковым халатом плечиками принцесса. — Но как-то… не по себе. Мне постоянно кажется, будто по крыше надо мной кто-то ходит…

— По крыше? — тупо переспросила Сенька. — Но у нас ведь крыша куполом, я специально обратила внимание, когда сюда шли. Кто по ней может ходить? Летучие мыши? Совы?

— Не знаю… — на этот раз голос Эссельте прозвучал тихо и виновато. — Наверное, никто… это глупо, я понимаю… я сама эту крышу видела… Она круглая, как мячик… Но… Извините, я пойду…

— Ну, уж нет, — решительно вздохнув, встала с постели Сенька. — Вань, ты как одну ночь без меня поспать? Не забоишься?

— А ты куда?.. — не понял спросонья лукоморец.

— А я к Эссельте перебираюсь — вдвоем бояться веселее! — подмигнула ему царевна, подхватила с полу меч и коллекцию метательных ножей, сунула ноги в курносые парчовые тапки и направилась к опешившей гвентянке. — Пошли, Селя. Если у тебя там такая же кровать, как у нас, то мы на ней все вшестером поместились бы, а уж вдвоем-то как-нибудь до утра перекантуемся.

— Спасибо, Сима! — озарилось счастливой улыбкой лицо принцессы. — Я тебе очень благодарна! А то спать хочется — даже голова не соображает, а одной… жутковато…

— Ничего, бывает вдали от дома, — утешающее похлопала ее по руке царевна. — Это нервное. Ну, вот сама подумай: чего нам тут, посреди калифского дворца, при такой толпе охраны и маге с красным дипломом, бояться?

— Нечего? — нерешительно предположила Эссельте.

— Правильно! — довольная понятливостью принцессы, воскликнула Серафима. — Поэтому пойдем досыпать и ни о чем не думать. А ты, Вань, дверь за нами закрой и сундуком подопри. И меч рядом с рукой положи. А лучше на себя ремень нацепи. И народ предупреди.

— О чем?

— Не знаю. Чтобы просто начеку были.

— Это еще зачем? — вытаращил глаза царевич.

— На всякий случай, — резко отбросила смешки и шуточки и очень серьезно проговорила Сенька. — Потому что самые большие пакости случаются именно тогда, когда их не ждешь.

Большая пакость подкралась, как это водится, незаметно.

Сначала пол под постелями трех холостяков, упившихся на пиру коварно-сладким тарабарским вином подобно трем поросятам, еле слышно завибрировал.

Иванушка, после отбытия супруги добросовестно пошедший предупреждать друзей непонятно о чем, да так с ними и оставшийся, в полусне приподнял голову и чуть приоткрыл глаза.

Что это?

Где-то невдалеке скачет конница?

Идет тяжелогруженый караван?

Ремонтные работы?

Или приснилось?..

Он замер, затаив дыхание, положил руку на рукоять меча и чутко прислушался.

Всё было спокойно.

Шелестел за окнами листвой залитый луной сад, томно высвистывала шлягер этого лета романтично настроенная птичка, наперебой, но монотонно скворчали цикады…

Пол…

Пол был на месте, и вел свою тихую половую жизнь, оставаясь исполнительно на месте, выбранном для него однажды архитектором — внизу, под коврами, ровный, мраморный, надежный и неподвижный.

Почудилось?..

Скорее всего…

Умеет всё-таки Сеня напугать, тень на плетень навести… Иди туда, не знаю куда, бойся того, не знаю чего… Хорошо еще, что хоть ребят не разбудил — а то объясняй им как дурак, что, да почему, да по какому случаю… Что мы — правителя Сулеймании первый день знаем? Чего его бояться?.. Странный он какой-то, конечно, но так кто из нас не странный? «Норма — это аномалия, поразившая большинство», сказал однажды Бруно Багинотский… если ничего не путаю… Кстати, хорошо, что калиф Ахмет нас не узнал… А то неловко бы было… как-то… перед ним… мне, по крайней мере… за прошлое лето… Ну, да ладно… прошло и прошло…

Иван вздохнул сонно, перевернулся на другой бок, подсунув под голову пару ускользнувших было от исполнения прямых обязанностей пухлых подушечек, в изобилии водившихся на устланном коврами полу, недовольно поправил ткнувшийся под ребра рукоятью меч и снова заснул — быстро и без сновидений.

И так и не услышал, как через несколько минут на него одновременно с новым подземным толчком упала часть потолка.

— …что это, что это, что это, что?!..

— Хель и преисподняя!!!..

— Землетрясение!!!..

— Агафон?.. Агафон, ты где?!..

— Масдай, где Масдай?!..

— Ай!!!..

— Здесь, под колонной!!!..

— Берегись!!!..

Очередной кусок потолка, повисший было опасно на арматуре, под новый толчок с грохотом и пылью обрушился вниз, с треском и грохотом дробя деревянные помосты и обдавая бестолково мечущихся под градом осыпающихся камней и лепнины в поисках друга и ковра Олафа и Кириана.

— Масдай, я ид… Гайново седалище!!! — растянулся бард на полу, усыпанном разными по размеру, но одинаковыми по наносимым телесным повреждениям фрагментами старинной сулейманской архитектуры, и вдруг ощутил под щекой что-то мягкое и теплое.

— Агафон? — испуганно и быстро зашарил он руками по находке. — Живой?..

— Живой?..

— Не знаю!.. Сюда, скорее!!!..

Отряг поднатужился, яростно крякнув, с силой выдернул из-под резной капители Масдая и с проклятьем повалился на спину: земля снова вздыбилась у него под ногами, словно загорбок раненого кита, и часть стены, отделявшей их апартаменты от сада, хрустнула, надломилась посредине, будто плитка шоколада, и с оглушительным грохотом обрушилась внутрь, поднимая плотные клубы пыли.

— Олаф, помоги!!!.. — откуда-то из непроглядной мглы пронзительный вопль менестреля взвился стрелой к ночному сулейманскому небу. — Помоги мне!!!..

— Х-хел горячий… — скрипя зубами от боли в пересчитавшей все осколки и обломки спине, взревел конунг, вскочил и, прикрываясь рукой и Масдаем от камнепада с умирающего потолка, бросился на голос.

— Ты где? Ты где? Ты где?..

— Мне плечо зашибло… — неожиданно простонал Кириан прямо у него под ногами, и отряг едва не свалился, изгибаясь и балансируя, чтобы не наступить на товарища. — Положи его сам… Вот он…

Олаф бросил Масдая на усеянный битым камнем пол и подхватил на руки неподвижное безмолвное тело, полузасыпанное грудой кирпича и штукатурки.

— Давай, малый, давай, кабуча, держись…

Лунный свет сквозь остатки изуродованной крыши упал на лицо раненого, и Олаф ахнул.

— Иван?!.. Откуда… А где Серафима? И Эссельте?..

Очередная судорога земли бросила его на обсыпанного камнями Масдая, отшвырнула поэта кубарем в сторону, в груду строительного мусора, и низвергла рядом с ним с ужасающим грохотом стену, разделявшую покои.

— Олаф, здесь еще… — донесся справа, почти сливаясь с рокотом следующего подземного толчка, звенящий на грани истерики голос гвентянина, но грохот оставшегося без опоры потолка, беспорядочной лавиной камня устремившегося к земле, напрочь заглушил его слова.

— Масдай, ищи его!!! — проревел северянин, и ковер, словно очнувшись от шока, взвился вверх и стрелой метнулся туда, где несколько мгновений назад оборвался отчаянный крик.

— Здесь!!! — остановился он так резко, что конунг свалился на бок и едва не перелетел через край вверх тормашками.

Ухватить и бросить на ковер поочередно скулящего от ужаса Кириана и обнаруженного им человека было для мощного воина делом пары секунд.

— Масдай, к Серафиме и Эссельте!!! — давясь и задыхаясь от вездесущей каменной пыли, пропитавшей, казалось, самый воздух, выкрикнул и, хрипя, закашлялся отряг…

Но было поздно.

Новый толчок, пришедший, казалось, из самых недр земли, потряс смертельно раненый дворец, и остатки стен его и потолка, доселе мужественно сражавшихся против неистовой стихии, не выдержали.

Стремительно расширяющиеся молнии-трещины змеями пробежали по стенам, вгрызлись и раскололи располовиненный потолок и надтреснутый купол, и печальные останки прекрасного и гордого некогда дворца с потрясающим сами устои подлунные грохотом рухнули наземь в туче пыли и обломков.

— Серафима!!!.. Эссельте!!!.. Люди!!!.. — бессильно сжимая кулаки, Олаф взвыл раненым зверем на равнодушно взирающее на апокалипсис серебристое око луны и осекся.

В саду, у фонтана, метрах в двадцати от безмолвных и неподвижных теперь руин, безжалостно похоронивших под собой двух спящих девушек, в свете надменной холодной луны он увидел знакомую фигуру.

— Калиф?..

Масдай, не дожидаясь команды, рванул к нему.

— Калиф, Ахмет, — умоляюще выкрикнул и махнул за спину рукой потрясенный и оглушенный внезапностью ночного ужаса конунг, — скорее, срочно, поднимай людей, там оста…

Добродушно-мечтательное лицо правителя Сулеймании исказила лукавая усмешка. Не говоря ни слова, он поднял руку, погрозил игриво ошарашенному отрягу пухлым, усаженным перстнями пальцем и шутливо дунул в его сторону.

Подобно безмолвному взрыву вырвался внезапный шквал из покойного, напоенного головокружительным ароматом цветов ночного воздуха, и стальным кулаком ударил Масдая в брюхо.

Застигнутые врасплох конунг и менестрель повалились беспорядочно на шершавую спину Масдая, покатились к краю, хватаясь рефлекторно друг за друга и за раненых, тщетно стремясь прервать падение, и только головоломный маневр ковра спас всех четверых от слишком скорой встречи с гостеприимной сулейманской землей.

Ахмет тихо засмеялся, и через секунду новый порыв штормового ветра подбросил еле успевшего выровняться Масдая и его пассажиров словно на батуте, и еще раз, и еще…

— Хелово отродье, варгов выкидыш!!!..

Олаф вцепился одной рукой в передний край ковра, другой — в плечо бесчувственного Ивана. В иванову ногу впился сведенными в судороге пальцами что было небогатых поэтических сил Кириан, зажимая отчаянно в кольце другой руки талию обмякшего и неподвижного Агафона.

Ноги самого барда при этом почти целиком панически дрыгались в воздухе в бесплодных поисках точки опоры.

Новый ураганный порыв отшвырнул Масдая словно сухой листок к притихшему испуганно саду, и только спружинившие верхушки старых персиковых деревьев спасли на это раз всех пятерых от верного крушения.

— Я так долго не выдержу!!!.. — отчаянно выкрикнул бард и прикусил язык, с ужасом почувствовав, как медленно, словно признав вырвавшиеся в страхе слова за официальную капитуляцию, разжимаются удерживающие иванову лодыжку пальцы, и как неспешно, миллиметр за миллиметром, сам он начинает сползать вниз.

Хищный ветер тем временем снова набух в переливающийся ночью черный бутон над головой калифа и злобно накинулся на растерянно зависший над садом ковер.

— Ай-й-й-й-й-й!.. — вскрикнул менестрель, с ужасом ощущая, что из всей ивановой ноги в его пальцах осталась только штанина.

— Держись!.. — не столько сердито, сколько испуганно рявкнул отряг.

— Не могу!.. — истерично пискнул гвентянин.

Штанина треснула.

— Держись, слабак!!!..

— А-а-а-а-а!!!..

— Если ты свалишься, я тебя…

— Я улетаю! — решительно выкрикнул Масдай, с трудом увернулся от просвистевшего на расстоянии вытянутой кириановой ноги свежего сгустка разъяренного воздуха, и рванул вперед.

— Вернись!!! Там остались Эссельте и Серафима!!! — позабыв про висящего между небом и землей барда, негодующе выкрикнул Олаф, и только остатки здравого смысла не позволили ему разжать пальцы, чтобы от души стукнуть по ковру кулаком.

— Если я вернусь, то там останемся еще и мы! — возмущенно прошипел Масдай и неожиданно заложил замысловатый вираж, едва не стряхнувший окончательно Кириана со своим грузом и ивановой штаниной прямо на алебарду застывшего внизу одинокого стражника, но оставивший не у дел еще один порыв убийственного ветра.

— Масдай, вернись! Вернись!!!.. — угрожающе проревел конунг, но воздействие его вопль возымел прямо противоположное.

— А идите вы все к ковровой бабушке!!!..

И ковер изо всей мочи, преследуемый по пятам голодными, неистово завывающими ветрами, устремился прочь — не куда, но откуда, подальше от этого проклятого места, от этого распавшегося на свирепые куски шторма и весело хохочущего за их спинами жуткого человека.

Последний порыв ветра, перед тем как стихнуть — уже над городом — донес до них его прощальные слова:

— …если вы осмелитесь еще раз показаться у меня во дворце, ваши головы присоединятся у главных ворот дворца к немытой башке этого болвана, возомнившего, что может мне указывать!..

— Это б-было… «п-прощайте»?.. — дрожащими губами выговорил гвентянин.

— Это было «до скорого свидания», — яростно скрипнув зубами, прорычал Олаф, исступленно стискивая огромные, покрытые ссадинами и синяками кулаки. — Клянусь Рагнароком, Мьёлниром и Аос, что сдохну, но не уйду из этой страны, пока не отомщу за смерть Серафимы и Эссельте! На куски изрублю, руками разорву, зубами загрызу — дай только приблизиться к нему!!! И плевать мне, что он колдун! Хоть сто колдунов! Хоть тысяча! Хоть сам Гаурдак!!!.. Землетрясение было его рук делом, веслу теперь понятно! Эх, как мы его раньше не раскусили!.. Растяпы доверчивые… Лопухи… Олухи… Болваны лопоухие… Песни-пляски-аплесины… Гости-дружба-пироги… Мерзкий, приторный, двуличный, лживый слизняк с душонкой черной, как ногти Хель!..

— А, может, они живы? — скорее для полемики, чем из хоть какой-нибудь надежды неуверенно вопросил менестрель, прервав пылкий, но несвязный поток сознания безутешного отряга.

— Живы? — прекратив поиск подходящих для такого случая и такого человека проклятий, понурил рыжую голову и подавленно усмехнулся тот. — Живы… В этом Хеле горячем их спасти разве чудо могло… Ты веришь в чудеса, Кириан?

Менестрель прикусил вертящийся на языке ехидный ответ, задумался и медленно, будто нехотя, кивнул.

— Д-да. Верю. В добрые чудеса, Олаф. И иногда они даже происходят с теми, кто нам действительно дорог. Только редко…

— Тогда им самая пора произойти сейчас, — мрачно подытожил конунг и торопливо перенес внимание на двух всё еще не подающих признаки жизни друзей.

— Ну, так что, люди-человеки? — ворчливо и устало вклинился в незаметно сходящий на нет разговор Масдай. — Куда теперь прикажете?

— А ты нуждаешься в наших приказаниях? — угрюмо хмыкнул конунг.

— Нет, конечно, — язвительно ответил пыльный шершавый голос, — но я получил хорошее воспитание, и оно мне диктует перед тем, как лететь, куда я хочу, сначала поинтересоваться, куда вам надо. Может, нам по пути.

— И куда тебе сейчас по пути? — уныло спросил гвентянин.

— Знаю я тут одно тихое славное местечко…

И ковер, не вдаваясь в подробности — не в последнюю очередь потому, что понимал, что пока его пассажирам не до них и даже не до него, направился туда, куда обещал.

Олаф же опустился на колени и тревожно склонился над неподвижными товарищами, при свете кособокой апатичной луны то ощупывая одного, то осматривая другого, то растерянно кусая губы, кряхтя и пожимая плечами, потому что курс молодого бойца Отрягии никакой скорой помощи на поле боя, кроме умения быстро отрубить укушенную ядовитым морским выползнем конечность, не включал отродясь.

А в это время над крышами, переулками, площадями и двориками безмятежно спящего Шатт-аль-Шейха вместе со стремительным, одобрительно похмыкивающим в такт Масдаем неслась гневная Кирианова декламация:

Еще не видел Белый Свет Такого наглого бесчинства! Наказан должен быть Ахмет, Поправший долг гостеприимства! Ничтожный, жалкий лицемер! Сын вероломства и обмана! Вот комплекс неотложных мер По наказанию тирана: Казнить, повесить, сжечь мерзавца! Четвертовать! Колесовать! А если будет огрызаться, По вые толстой надавать. Отрезать уши! Дать сто палок По мягким и другим местам! Навечно занести в каталог Негодных для туризма стран! Сослать в Чупецк, лишить наложниц, В законных жен их превратить! И с помощью садовых ножниц, Мужского естества лишить!..

Когда по полу гостевого дворца пошла первая дрожь, девушки еще не спали.

Навалившись спинами на высоко взбитые подушки, лежали они, укрывшись одним покрывалом, и разговаривали.

Говорили недавние соперницы, а теперь боевые подруги, про многое: про любимых мужчин, про родителей и друзей, про детство и юность, про свои страны, далекие, невообразимые и экзотические в глазах друг друга, про путешествия, приключения, про придворный этикет и его нелепые ограничения, про стихи, поэтов, и про то, как славно было бы, если бы принцессам позволялось изучать медицину…

Как и Иванушка, Сенька и Эссельте поначалу подумали, что колебание земли им почудилось, или кто-то где-то невдалеке разгружал с возов или верблюдов каравана что-то очень тяжелое…

И, как и Иванушку, второй толчок — неожиданно мощный и резкий — застал их врасплох.

С хрупнувшего опорами потолка посыпались на их головы и подпрыгнувшую нервной лошадью кровать куски штукатурки и лепнины, и обе особы царской крови после секундного замешательства соскочили на пол и бросились к двери — спасаться самим и спасать других.

Дверь была заперта снаружи.

Несколько раз сыплющая отборными проклятьями царевна наскакивала с разбегу плечом на оказавшуюся неожиданно такой несговорчивой дверь, но без толку.

Четвертый ее разгон был прерван в самом начале удачной мыслью вернуться к их ложу, ухватить павший под люстрой прикроватный столик и использовать его в роли тарана. Но пока Серафима, поминая своим более чем активным вокабуляром все природные катаклизмы на Белом Свете, примеривалась, куда бы эффективнее приложить вектор силы инкрустированной столешницы, новый толчок потряс комнату…

И поперек дверного проема, туда, где царевна с шедевром сулейманского краснодеревщика в обнимку предстала бы через пару мгновений, с невыносимым грохотом обрушились две колонны и бОльшая часть потолка.

Так оказалась спасенной сенькина жизнь, но намертво заблокирована единственная дверь.

Что, по здравому рассуждению, делало теперешнее спасение сенькиной жизни явлением крайне временным и еще более крайне бессмысленным.

Из состояния огорошенного ступора Серафиму вывела трясущаяся от ужаса Эссельте: оба окна забраны частыми коваными решетками, ни снять, ни выдернуть которые она не смогла, да еще это землетрясение, да камни на голову и плечи, да руки трясутся не хуже любой земли…

— Не волнуйся. Сейчас потолок и стены обвалятся окончательно, — с истеричной жизнерадостностью предположила в ответ царевна, — и мы сможем спокойно через них перешагнуть и выбраться наружу.

Удариться в такой же истеричный смех сквозь исступленные рыдания принцессе не позволил лишь новый толчок, расколовший пол у нее под ногами, и вместо нервного хихиканья у ней успел вырваться лишь короткий взвизг.

Белые тонкие пальцы ее чудом вцепились в рваный край повисшего над расселиной ковра и крик резко оборвался, перейдя в неровные всхлипы и умоляющие междометия.

Спасая подругу перед лицом неизвестной опасности, чтобы вернуть ее в опасность известную, Сенька отшвырнула стол, бросилась на живот, схватила Эссельте за руку, дернула что было сил…

И сама загремела вниз головой в разверзшийся проем, подтолкнутая очередной конвульсией взбеленившейся земли.

В следующий момент поглотившая их трещина была намертво закрыта сверху огромным фрагментом купола, с грохотом обрушившегося на усеянный осколками и обломками былой роскоши пол.

А летящие куда-то под откос чего-то девушки прокатились кубарем еще несколько десятков метров, пересчитывая по пути руками, ногами, ребрами и головами все ступеньки, зазевавшихся крыс и провалившиеся сверху фрагменты покойных покоев и остановились в полной темноте и тотальной дезориентации, только налетев на резко изменившую направление стену.

К этому времени толчки прекратились так же внезапно, как и начались, земля утихомирилась, и можно было с чувством, с толком и с расстановкой сесть, разобрать, где чьи конечности, синяки и шишки, и начать по-настоящему беспокоиться о своих спутниках и себе.

— Как ты думаешь, они успели спастись?.. — с замиранием сердца и дрожью в голосе тихо спросила царевну Эссельте.

— Д-должны… — угрюмо выдавила та, хотела сказать еще что-то, но на этом голос сорвался, и она до крови прикусила губу.

«Ваня, Ваня, Ваня, Ваня, Ваня…» — дернулась и запульсировала болью рана, и ледяная пелена, откуда ни возьмись, предательски развернулась из области желудка, липким саваном опутала все внутренности, сковала могильным холодом руки и ноги и хмельным поминальным вином бросилась в голову.

— Ваня, Ваня, Ваня, Ваня, Ваня… — как в бреду, в такт боли — не в прокушенной губе, в душе — зашептала Сенька, жестоко давя зарождающиеся в горле спазмы рыданий и стискивая кулаки так, что ногти впивались в покрытые грязью и мраморной пылью ладони. — Ваня…

— Симочка, милая… ты только не расстраивайся… — прикоснулись бережно к ее боку исцарапанные теплые руки принцессы, наощупь нашли плечи, и ободряюще обняли подругу, горячо прижимая к груди. — Я, конечно, всё понимаю! Если бы там был мой Друстан, я бы уже с ума сошла, наверное!.. Но… ты только не плачь, миленькая… только не плачь!.. Они обязательно все выбрались!.. Обязательно-преобязательно!.. Я в этом, ну, на сто процентов, вот, уверена!.. У них же был Масдай, ты подумай, Сима! Масдай — это ведь такая лапушка! Такая умничка! Такое чудо! И когда вся эта свистопляска началась, они просто все сели на него, и улетели!.. Ну, конечно! Как я раньше не догадалась!.. Погрузили Олафа и Кириана, и р-р-раз!.. — взмыли в чистое небо!.. И пусть там хоть всё перевернется вверх ногами в этом Шатт-аль-Шейхе!..

— Был… да… — подавленно и послушно кивнула царевна, не понимая в действительности и половины из того, что говорила ей подруга. — Они обязательно… все выбрались… да…

— …и теперь наверняка ищут нас… — додумала вслух свою мысль до конца и неожиданно понурилась гвентянка, словно огонек под ветром. — Думают, наверное, что мы… что нас… что это не они, а мы… Представляешь? Мы тут думаем про них, что они… а они — то же самое — про нас… И Айвен твой тоже… вот точно так же… представляешь?.. Как странно… как обидно… как нелепо… правда, Сим?..

— К-кабуча… — сквозь зубы выругалась Сенька, встрепенулась, подобно боксеру, приходящему в себя после нокдауна, и расправила плечи, снова готовая к труду и обороне, а больше всего, к нападению и снятию скальпов. — Кабуча габата апача дрендец!!!..

— О чем это ты? — неуверенно заглянула ей в лицо Эссельте (А, вернее, в ту сторону, где, судя по звукам голоса, лицо лукоморской царевны находилось — полную и абсолютную тьму потайного коридора дворца не нарушал ни единый лучик света).

— О том уроде, который закрыл нашу дверь снаружи, вот о чем! — гневно прорычала Серафима и яростно зыркнула по сторонам, словно пресловутый урод только и поджидал за углом, чтобы быть застуканным на месте преступления и подвергнутым заслуженному остракизму слева в челюсть десять раз.

— Но кто это был?

— Узнаю — убью, — от всей души пообещала Сенька, с чувством выполненного долга поднялась на ноги, проверила так предусмотрительно и надежно закрепленные на предплечьях метательные ножи — единственное оставшееся у нее оружие, покрутила на пальце, стирая пыль и грязь, кольцо-кошку, позволяющее видеть ей в любой темноте, взяла за руки принцессу и осторожно поставила на ноги. — Пошли, Селя.

— Куда?

— Придем — узнаем, — резонно проговорила царевна и положила руку принцессы себе на плечо. — Держись за меня. Не пропадешь.

Первые метров тридцать-сорок царевна шла осторожно, внимательно глядя то под ноги, то на стены, то на потолок, через каждый шаг останавливаясь и ощупывая казавшиеся ей подозрительными фрагменты кладки или исследуя пальцами щели в холодном каменном полу.

— Ты что-то ищешь? — не выдержала бесконечных таинственных остановок и полюбопытствовала Эссельте. — Что? Может, я могу помочь?

— Это вряд ли… — хмуро и недоуменно, скорее, для себя, чем отвечая на вопрос подруги, протянула Сенька. — Я ищу следы землетрясения.

— Ну, это-то как раз просто! — с облегчением, что загадочное поведение Серафимы объяснились так банально, довольно проговорила принцесса. — Я полагаю, после землетрясения в подземных ходах должны остаться завалы, расселины… ну, еще там завалы… всякие…

— Угу, должны, — согласно кивнула царевна и перевела невидимый в темноте взгляд на спутницу. — Только почему-то не остались.

— Да?..

— Да. Судя по тому, как нас трясло, в руинах должна лежать половина города, если не половина страны. Так?

— Н-ну, так… — неуверенно согласилась Эссельте.

— Ну, так вот, — сурово подытожила Сенька. — Камня с камня не сдвинулось в этом ходу даже там, где мы на стену налетели. А здесь и подавно — не то, что камни — пыль не пошевелилась!

— Д-да?.. — только и смогла выговорить на это гвентянка.

— Да, — отозвалась хмурым эхом царевна.

— И… что это значит? Что землетрясение было не таким сильным, как мы думали? Или… поверхностным?.. если такие бывают?.. Ну, когда покрывало встряхивают, кровать ведь не трясется?.. — с сомнением проговорила, поясняя примером свежепридуманную теорию принцесса.

— Боюсь, что это значит только то, что кроме как под нашим дворцом, его больше вообще нигде не было, — кисло хмыкнула Серафима.

— Что?.. — изумленно захлопала глазами Эссельте. — Как это?.. Разве так бывает?..

— Наверное, нет… — по здравому размышлению признала ее подруга, но тут же нашла лазейку в собственном решении: — Если только, наверное, оно не было вызвано магией.

— Агафон?!..

Сенька подавилась собственным смехом.

— С него, конечно, станется, но он же спал…

— Во сне? Может, ему приснилось что-то? У него ведь посох?..

— Спаси-упаси… — почти серьезно передернула плечами царевна. — Он и без посоха-то был со своей магией не подарок, а если теперь еще и… Нет. Давай оставим это на самый худой конец и будем думать дальше.

— У калифа есть еще один волшебник, — быстро вспомнила Эссельте.

— Есть, — согласилась Сенька. — Но зачем ему было нужно…

Голос ее сошел на нет, а стиснутый кулак яростно врезался в ладонь другой руки.

— Ахмет! Это он приказал! И этот драный чернокнижник…

— Но зачем? — растерянно прервала страстную речь подруги принцесса. — Зачем ему-то это?..

— Мстил? Боялся чего-то? Боялся нас? Не хотел лететь? Продался ренегатам? Гаурдаку?.. — посыпала вариантами как сеятель зернами, царевна.

Эссельте вдруг подумала о том, что, может, именно сейчас жуткий безжалостный Ахмет, или не менее жуткий и безжалостный его маг обнаруживает, что под руинами нет их тел, и решает начать поиски, и зябко поёжилась.

— Сима… пойдем отсюда… пожалуйста?.. Давай скорее найдем дорогу наверх? Мне что-то страшно стало… А тебе разве не страшно?

— Мне не страшно, — решительно ответила Сенька. — Мне злостно. И — насчет «пойдем и найдем» — пойдем и найдем. Потому что чем скорее я наложу на них обоих руки, тем лучше.

— Для кого? — робко уточнила гвентянка.

— Для них же, — много, но ничего из него хорошего не обещающе произнесла Серафима, снова положила руку принцессы себе на плечо и, поигрывая ножом и едва сдерживаясь, чтобы не ускорить шаг до бега, решительно двинулась по подземному коридору вперед.

Сначала петляющий как пьяная змея тоннель представлял собой единый безликий скучный путь, не имеющий не только боковых ходов, но и ловушек, западней и провалов, проектируемых обычно заботливыми архитекторами чтобы хоть как-то разнообразить неизвестному путнику томительно тянущиеся под землей минуты.

Но минут через сорок однообразного перемещения то вправо, то влево, то вверх, то вниз Серафима остановилась вдруг без предупреждения, и застигнутая врасплох Эссельте, налетев на нее, едва не сбила с ног.

— Что там? — нервным шепотом спросила принцесса у уткнувшегося в ее нос затылка Сеньки.

— Развилка, — так же тихо отозвалась Серафима.

— И куда нам идти?

— Давай направо.

— А почему направо?

— А почему нет?

Гвентянка задумалась над вопросом, и честно призналась:

— Не знаю… Давай направо. А что там видно?

— Пока ничего… Пол ровный, коридор прямой… пока… В конце концов, не понравится направо — вернемся налево, да и дело с концом.

На том и порешили.

И через полсотни метров уткнулись в тупик.

— И это всё?.. — разочарованно протянула принцесса, когда Сенька ей сообщила о первой неудаче.

— Н-не знаю… — неуверенно промычала царевна. — С виду всё. Но если подойти к вопросу с точки зрения здравого смысла… Зачем тратить столько сил и камня, рыть под землей такой длинный сравнительно ход, только для того, чтобы на пять минут увести с главной аллеи какого-нибудь заблудшего раззяву вроде нас?

— А, может, это ловушка?.. — вздрогнула и попятилась прижаться спиной к стене Эссельте.

— А, может, это потайной ход? — задумчиво пробормотала Серафима. — И надо только нажать правильно какие-нибудь два камня… или три… и пнуть в нужное место нужным коленом… или пяткой…

— Ай!..

— Что?!.. — вихрем повернулась на вскрик Сенька, нож наготове, и тут за ее спиной раздался тягучий низкий скрежет, от которого засвербели и зачесались зубы, и та часть стены, которая секунду назад старательно изображала тупик, так же старательно теперь повернулась вокруг своей оси, встала перпендикулярно и застыла.

В затхлый пыльный и холодный воздух коридора тут же ворвались приглушенные ароматы кухни, прогоркшего масла, копченостей, старой гари и специй.

— Я… я л-локтем уперлась в-во ч-что-то… — выбивая зубами «Камаринскую», сбивчиво и взволнованно заговорила принцесса, — и оно п-поддалось… и я п-подумала… что п-проваливаюсь… а т-тут еще… з-звуки эти…

— Тс-с-с-с… — бережно, но непреклонно зажала ей рот царевна твердой чумазой ладонью и уткнулась губами в самое ухо. — Кажется, мы наткнулись на продуктовый склад… в подвале…

— Отсюда можно… выбраться наружу? — поняла намек, убрала руку подруги и еле слышным шепотом продолжила гвентянка.

— За пределы дворца — вряд ли.

Девушки замерли, напряженно прислушиваясь, не привлекли ли ржавые фанфары, возвестившие о их новом появлении в подлунном мире, чьего-нибудь нежелательного внимания, но всё было тихо.

— Я… не хочу выходить здесь… — спустя минуту проговорила принцесса. — Может… пойдем лучше поищем дальше?..

— Пойдем, — согласилась Серафима. — Только надо теперь эти ворота закрыть. А то набегут тут всякие… вопросы будут дурацкие задавать… На что, ты говоришь, нажимала?

— Н-не знаю… — недоуменно пожала плечами Эссельте, встала и снова прислонилась спиной к стене, как стояла пару минут назад. — Я вот сюда навалилась… И вроде вот этим локтем… вот сюда… куда-то… ткнула… вот так… Или так?..

— Угу, вижу… — сосредоточенно заглядывая подмышку гвентянке, пробормотала царевна. — Камень утоплен. А как его теперь обратно вытащить, чтобы закрылось всё?

— Может, чтобы закрылось, надо надавить на что-нибудь другое? — резонно предположила Эссельте.

Сказано — сделано.

Через пять минут, когда в пределах досягаемости двух особ королевской крови не оставалось не нажатым ни одного камня, выступа и трещины, они сдались.

— Уф-ф-ф-ф… — опустилась на пол перед вызывающе распахнутой стеной Сенька и вытерла рваным грязным рукавом пот со лба. — Я сдаюсь… Если только для того, чтобы закрыть эту треклятую дверь, не надо бежать за поворот, откуда мы только что пришли…

— А, может, закрывающий механизм сломался? — в изнеможении присела рядом принцесса.

— И это радует, — загробным голосом сообщила Серафима.

— Или его можно закрыть только с другой стороны двери?

— Идиотизм, — изрекла приговор подобному конструкторскому решению проблемы Сенька. — Хотя… по идее, снаружи всё равно должна быть такая точка…

— С-снаружи?..

— Ну да. На самОм складе. Где-нибудь на стене. Рядом, надеюсь.

— П-пойдем… т-тогда… п-поищем?.. — срывающимся от страха голосом прошептала Эссельте.

— Ты можешь остаться здесь, — великодушно предложила Серафима.

— Здесь?..

Эссельте представила, как сидит в полном одиночестве в абсолютной тьме в подземном коридоре без входа и выхода, перед захлопнувшейся вдруг дверью, гадая, кто первый ее отыщет — калиф, колдун или крысы, и энергично вскочила на ноги.

— Нет, я с тобой!

— Ладно, только держись за меня, и тихо! — повелительно шепнула Сенька, положила руку принцессы на свое плечо, и мягко ступая, беззвучно двинулась вперед, в подземное царство круп и окороков.

Если в глубине души принцесса и рассчитывала, что стоит им выйти из тоннеля, как тут же вокруг станет чуточку светлее, то надежды ее не оправдались самым жестоким образом. И тихо и печально вздохнув, она отпустила воротник халата подруги и позволила усадить себя на кучу сваленных у стены пустых корзин.

Постоянно оглядываясь по сторонам в ожидании неприятностей и неприятелей, Серафима затащила в приоткрытый проход мешок с мукой — во избежание сюрпризов в виде внезапных и быстрых срабатываний закрывающего механизма — и принялась методично ощупывать в различных комбинациях прилегающие к проему камни.

Оказывается, сидеть на перевернутой на бок корзине было не так удобно, как Эссельте всегда считала. Более того, она не предполагала, что крышки и бока корзин в Шатт-аль-Шейхе из каких-то извращенных соображений делаются исключительно из очень коротких, острых, плохо закрепленных лозинок, торчащих во все стороны, очевидно, вынюхивая жертву, а отыскав, тут же принимаются царапаться и цепляться за всё, что только ни попадется в их радиус поражения.

А так как попадались им в данный конкретный промежуток времени попеременно и синхронно то ноги, то руки, то и без того немногочисленная и видавшая виды одежда принцессы, терпение Эссельте кончилось очень скоро.

А с ним и сказка «Принцесса на корзине».

Желая переменить положение многострадальных икр и всего, что находилось выше них, гвентянка приподнялась слегка, повернулась, нечаянно зацепилась рваным подолом за выставляющуюся острую ветку…

Сухой упругий шершавый стук десятков падающих, ряд за рядом, корзин заставил Сеньку подскочить, развернуться… и молниеносно прикрыть глаза от яркого, резанувшего их света левой рукой.

Правая в это время не менее молниеносно метнула как по волшебству оказавшийся между пальцами нож в источник света.

Если бы светящийся шар висел у распростертого на полу человека не над головой, а у лица, одним выпускником ВыШиМыШи в следующий миг стало бы на Белом Свете меньше.

А так, пролетев сквозь комок желтоватого сияния, нож смачно воткнулся по рукоятку в копченый бараний бок в нескольких метрах от испуганно вытаращившего глаза волшебника, а внезапное освещение мигнуло и погасло…

Но не прежде, чем Серафима, подобно стеллийской богине мщения Грампии, обрушилась на невесть откуда взявшегося подозреваемого во всех смертных и бессмертных грехах сулейманина.

Только быстрая реакция не позволила ему тут же превратиться в осужденного, приговоренного, а, заодно, и в приконченного.

— Не выдавайте меня!!!.. — успел сиплым шепотом выкрикнуть он, и второй нож царевны в последнюю секунду завис в сантиметре от его горла.

— Кому не выдавать? — убедившись, что поверженный в прах и муку оппонент не обнаруживает ни малейшего желания оказать сопротивление — ни физическое, ни метафизическое — практично уточнила Сенька. — И сколько за тебя дадут?

— Не знаю… — жалко вздрогнул под ее рукой чародей. — Но если меня схватят… мне отрубят голову… как Казиму…

— Кому? — строго переспросила царевна.

— Тому парню… который хотел занять мое место… злой колдун, его назвали… а он не злой был… просто дурак… и в ВыШиМыШи поступить не смог… тут учился… в училище техники профессиональной магии… и всегда мне завидовал… и злился… что не его на эту вакансию приняли… а меня…

— Которого казнили за то, что он наводил темные чары на калифа и его дворец? — раздался из темноты настороженный голос Эссельте.

— Да, да, тот самый!.. — обрадовался пониманию вопроса сулейманин.

— А тебя за что Ахмет ищет?

— Он… меня… — моментально снова сжался в комок страха и нервов чародей. — Он обвиняет меня, что это я устроил землетрясение, под которым погибли его иноземные гости…

— А это не так? — вернулась к реальности из волшебных сказок сомнительной достоверности и процедила сквозь зубы царевна.

— Н-но… вы же живы?.. — растерянно пробормотал юноша.

— Сама знаю, — любезно сообщила Сенька, снова вспомнила об Иване — словно кислотой в открытую рану плеснула — и холодная сталь короткого, но очень острого лезвия плотно прижалась к шее злосчастного волшебника. — Это ведь ты по его приказу устроил…

— Нет!!! Сулейманом премудрым клянусь — нет!!! Не я, не я, не я!!!.. — испуганно заверещал тот.

— А кто еще-то, кроме тебя, отличник драный? — истекая ядовитым сарказмом, ласково проговорила царевна, изо всех сил сдерживаясь, чтобы не закончить эту нелепую беседу скоро и бесповоротно.

— Не знаю!.. — всхлипнул отчаянно опальный волшебник. — Но я не виноват, честное слово, не виноват! Я это землетрясение даже не почувствовал, и даже не знал о нем! Я вообще готовил световое шоу на завтрашний вечер у себя в лаборатории, когда под окнами случайно услышал, как сотник Хабибулла приказывал стражникам найти меня и арестовать, потому что я… я… Но ведь я этого не делал!!!.. Честное слово!!! И не смог бы, даже если бы и захотел!!!..

— Почему? Ты же маг, с красным дипломом…

— Я по направлению учился! От старого придворного чародея, премудрого Сейфутдина ибн Сафира, который три месяца назад умер! И с первого курса у меня специализация была на кафедре изысканных удовольствий, шесть пар в день, плюс практические, плюс самостоятельные, плюс лабораторные и факультативы — я их все посещал!.. А еще контрольные, проверочные, корректировочные, курсовые, рефераты, диплом, госы!.. Зато сам господин ректор Уллокрафт сказал, что любому монарху Белого Света иметь среди своих придворных такого мага, как я, будет сплошное изысканное удовольствие!..

Серафима задумалась.

То, что произошло в гостевом дворце сегодняшней ночью, к изысканным удовольствиям не смог бы отнести даже самый извращенный ум.

— А почему ты именно здесь спрятался? — воспользовавшись продолжительной паузой, мягко спросила принцесса.

— Никуда больше не смог пробраться… — удрученно вытянулась круглая физиономия чародея. — Везде была стража, искали меня… Только на кухню дорога была еще свободна… А подвалы эти огромные… и навалено тут столько всего… и я подумал, что, может, я тут отсижусь… а когда всё уляжется… и если меня не найдут… может… я смогу незаметно… как-нибудь…

Давление ножа, неожиданно для понурого мага, сначала ослабло, а через секунду исчезло совсем. Локоть Сеньки убрался с его груди, а вместо этого за руку его схватила ее рука.

— Вставай, отличник…

— В-вы… больше не думаете, что я?.. — изумился юноша.

— Если бы ты действительно мог превратить за несколько минут целый дворец в груду развалин так, что никто вокруг этого не почувствовал, ты не стал бы прятаться от какой-то стражи под корзинами в подвале, как нашкодивший кот, — неохотно признала его непричастность к происшедшему царевна.

Не зная, то ли радоваться ему, получив такое суждение, то ли обижаться, специалист по изысканным удовольствиям послушно сжал протянутую ему руку и неуклюже поднялся.

— Как тебя зовут? — спросила из темноты принцесса.

— Абуджалиль, госпожа, — с галантным поклоном в сторону голоса ответил сулейманин. — А вас…

— Абуджалиль!!!..

Беглецы замерли.

— Абуджалиль, отзовись!!! Тебе не спрятаться от нас!!! Мы всё равно тебя найдем!!! Выходи лучше подобру-поздорову!!!

Грубый сиплый голос доносился довольно издалека, приглушенный многочисленными столкновениями с сотнями колбас, окороков, мешков, тюков и ящиков, и царевна в который раз подивилась, насколько велик может быть продуктовый склад такого огромного дворцового комплекса, как этот.

Реакция молодого волшебника на вызов была несколько иной.

— Они узнали, что я здесь!.. Я пропал!.. Я погиб!.. Я покойник!.. — осев на колени и исступленно ломая руки, жалобно зашептал он. — Премудрый Сулейман, помоги мне, помоги!..

— Они — это кто? — тихо, но строго прервала поток самооплакивания Сенька.

— Это сотник Хабибулла со стражниками… Они обыскали все, и пришли сюда… я погиб…

Вдалеке, за редутами из расфасованных по коробам припасов, вспыхнул большой огонь, тут же рассыпавшийся на несколько маленьких, не больше светлячков, неспешно расползшихся в разные стороны, — это с десяток стражников с факелами разбрелись по огромному хранилищу в поисках забившейся в какой-то темный угол загнанной, но упрямо не сдающейся жертвы.

— Якорный бабай… — обреченно прошептала Серафима. — Сейчас они сюда заявятся, а у нас ход нарастапашку…

— Какой ход? — с надеждой встрепенулся маг.

— Подземный, кабуча ты сулейманская! — огрызнулась Сенька. — А ты думал, мы сквозь землю сюда просочились, как привидения?

— Но тогда мы спасены!!!

— Спасены, — угрюмо подтвердила царевна. — Если сумеем его закрыть за собой. А иначе полдворца через десять минут будет за нами охотиться.

— За вами? — опешил сулейманин. — Зачем?

— Чтобы добить, наверное, — коротко хмыкнула она.

— Добить?.. Вас?.. — изумленно вытаращил глаза юноша. — Но зачем?! Кто посмел?!.. Если кто-то вас обидел, вы можете пожаловаться его сиятельному величеству!..

— Сима, а и вправду?.. — взяла ее за плечо принцесса. — Почему бы нам не пойти к калифу Ахмету и всё не рассказать? И заодно скажем, что Абуджалиль не виноват!

— Пожалуйста?.. — устремил умоляющий взор на голос волшебник.

— Нет, — решительно и одним словом отвергла обе идеи Серафима. — Хотите верьте, хотите нет, но копчиком чую — не надо этого делать.

— Почему?..

— Не знаю. Всё. Переговоры окончены. Пойдем. Раз дверь всё равно не закрывается, не будем время терять.

— Но погодите… Я же как раз недавно читал в записях предшественников премудрого Сейфутдина ибн Сафира, как открываются и закрываются секретные двери дворца! — радостно затрепетал голос Абуджалиля. — Только в разных местах по-разному… и, откровенно говоря, я не запомнил, где и как, потому что даже сам премудрый Сейфутдин ибн Сафир не знал, где хотя бы одна такая дверь расположена, а забивать голову бесполезной информацией, когда…

— Вон там она расположена, вон там!!! — яростно прошипела Серафима в ухо пристыженно прикусившего язык чародея, схватила его за шкирку и потащила к зияющему тьмой проему. — Ищи!!!

— Но я не вижу…

— Держи.

На палец сулейманина было нахлобучено странное маленькое колечко, и сразу темнота перед его глазами как будто побледнела и потеряла цвет.

— Трудись, чернокнижник… Да быстрей!

— Угу…

Чернокнижника не надо было уговаривать: из угла в угол по всему хранилищу беспорядочно перемещались огни факелов и доносилась оживленная перекличка усердно перерывающих (А иногда и пережевывающих — когда еще доведется отведать, что подают на стол его сиятельному величеству, высокородным придворным и гарему?) элитные калифские припасы стражников.

И один из них, хоть неспешно, и непрямо, но перемещался сюда.

Серафима подтолкнула принцессу в ту сторону, где, по ее мнению, должна была находиться заклинившая дверь, а сама, взяв наизготовку предусмотрительно извлеченный из туши нож, заняла оборонительную позицию за углом стены из тугих и длинных мешков с мукой.

Бредущий в их сторону свет задержался на полминуты на одном месте, потом на другом, затем пропал из виду ненадолго — похоже, факелоносец то ли искал Абуджалиля в щели пола, то ли присел втихаря за ящиками схарчить чего-нибудь эксклюзивного…

— Скоро ты там? — нетерпеливым шепотом бросила через плечо Сенька.

— Н-не знаю… н-наверное… с-скоро… н-не поддается… п-почему-то… — донеслось приглушенно с той стороны, где незадачливый чародей пытался расколоть секретный код династии Амн-аль-Хассов.

— Давай быстрей!..

— Ага… Я с-стараюсь…

Никак не комментируя его старания чтобы не нарушать концентрации объекта, но, главным образом, чтобы не культивировать в нем стратегический межконтинентальный комплекс неполноценности (Хоть и очень хотелось), царевна закусила губу и тревожно устремила взгляд на вынырнувший из-за своего временного укрытия и снова поплывший медленно в их сторону факел.

«Сверни куда-нибудь, сверни, сверни, вернись, уйди, передумай, проваливай отсюда к бабаю якорному, проваливай, проваливай, проваливай…» — умоляла про себя Сенька не видимого из ее засады хранителя дворцового покоя, но без толку.

Свет, снова задержавшись ненадолго над желтыми коробками слева, через минуту стронулся с места и поплыл к ним.

— Быстрее, ты, чудодей, быстрее!!!.. — прошипела она снова, но лишь исступленное пошлепывание камней было ей в этот раз ответом.

А факел в это время обогнул остров из бочонков с соленьями, преодолел бруствер из сеток с луком, быстрым шагом прошел вдоль мучной крепостной стены, и шагнул за угол.

— Ах, вот ты… — только и успел сказать он, как из темноты прыгнуло ему на грудь нечто разъяренное, повалило на пол, выбив факел из рук, приставило к голу нож… и замерло.

— К-кабуча… — скривившись болезненно, словно поранившись о собственное оружие, простонала Сенька. — Обязательно это должен был быть ты…

Желто-оранжевый неровный свет озарил ее страдальчески исказившееся лицо…

— О прекрасная пэри, острота чьих слов может соперничать лишь с остротой ее кинжалов… — расплылся в умильной улыбке Селим Охотник.

— Если пикнешь громко — прирежу, — скроив зверскую мину, пообещала царевна, с тоской душевной сознавая, что убить этого болтливого, добродушного служаку, приветствовавшего их первым на сторожевой башне, а теперь еще и назвавшего ее прекрасной кем-то там, не сможет никогда.

— Молчу, молчу, о чудесная волшебница очей и стали, что искусно пришла на помощь старому солдату в миг нужды!.. — пылко поспешил ее заверить Селим, мечтательно завел глаза под лоб, и страстно прошептал:

О, прекрасная пэри, чей воинственен вид, Ты горька, как полынь, и сладка, как набид! Если слово твоё, словно молния, ранит, То поступок, как чаша бальзама, целит!

Щеки Сеньки, впервые в своей богатой на сюрпризы и новые впечатления жизни получившей сходу такой замысловатый, да еще и поэтический комплимент, зарделись, но полностью отдаться блаженству заслуженной благодарности мешал один нудящий и зудящий на грани понимания момент.

— А причем тут… этот?.. Набит? Напит? Карбид? — одолело любопытство, и царевна нехотя признала свое культурологическое бескультурье.

— Набид, наш любимый напиток, — охотно пустился в пояснения стражник, — Вообще-то, он делается из фиников и изюма. Но я люблю, когда моя жена добавляет туда еще и инжир и курагу…

— Компот! — обрадовалась пониманию Серафима.

— Для взрослых, — со сладкой улыбкой согласился и подмигнул лукаво Селим.

— А, брага! — довольно ухмыльнулась Сенька. — Так бы сразу и говорил!

— «Брага» здесь не в рифму, о возвышенная пэри моих очей, — виновато заморгал сулейманин, и тут же физиономия его приобрела вид грустный и огорченный. — Но если тебе не пришелся по вкусу незрелый плод моих тщетных усилий…

— Нет, что ты, он очень… — Сенька смущенно поискала подходящее слово, и нашла: —…вкусный!

— О, слова твои — шербет для моей жажды! — отлегло от сердца Охотника, и он снова заулыбался. — И как же я безгранично рад, что после того, что случилось ночью, ты жива и здорова! А подруга твоя, небесная гурия с лицом, лишающим мужчину разума, покоя и сна?..

— Там, где-то рядом с Абуджалилем, — мотнула в сторону головой царевна, и тут же замерла. — А… остальные наши? Ты что-нибудь знаешь про…

— О, да, конечно, дивная пэри! Все они спаслись благополучно на ковре-самолете, равного которому не знала еще не только просвещенная Сулеймания, но и весь Белый Свет!

— Все четверо? — напряженно подалась вперед Сенька, боясь поверить желанной новости.

Селим наморщил лоб, словно припоминая полузабытые мелкие подробности, и уверенно кивнул, чуть не покончив жизнь самоубийством (Хорошо, что Сенька успела вовремя отдернуть нож):

— Да, все. Двое были без сознания, а двое — живы и здоровы, и боролись до последнего. Один, который утром был с рогами, здоровый, как ифрит, все время кричал, чтобы ковер… его ведь зовут Масдай, да?.. вернулся за вами, но…

— Боролись? — едва успокоившись, Серафима снова встревоженно свела брови. — С кем?

К ее удивлению, такой простой вопрос вызвал у старого Селима тяжелый ступор.

— Я… я… я… не знаю… не могу сказать… — сбивчиво забормотал он и отвел неловко глаза. — Я… не понял…

— Что? — яростно вцепилась царевна в обшитую стальными пластинами кожаную рубаху стражника. — Что ты не понял? Что не знаешь?

— Я… не могу сказать…

Лицо Охотника стало потерянным и несчастным.

— Не скажу… не могу… Не могу, о дивная пэри, даже рискуя навлечь на свою бессчастную голову громы и молнии твоего справедливого гнева — не могу!

— Но почему? Почему?!..

С того конца подземелья, где оставался стоять, подобно языческому истуканчику, сотник Хабибулла, внезапно раздался топот подкованных сапог, спускающихся сверху по лестнице, звон алебард и кольчуг, голоса — негромко, но быстро что-то выговаривающие, и почти сразу же за этим — протяжный крик знакомого противного голоса:

— Сели-и-и-им!!!

Стражник застыл.

— Селим, сюда иди срочно! Его превосходительство караул-баши желает тебя видеть незамедлительно, старый болван!

— Молчи! — прошипела ему на ухо Серафима, нож снова наготове, но Охотника не надо было ни уговаривать, ни даже дополнительно запугивать.

Даже при скудном рваном свете коптящего на полу факела царевна заметила, как налилось смертельной бледностью смуглое до черноты лицо сулейманина и расширились испуганно и жалобно карие глаза.

— Что с тобой? — встревожилась Эссельте.

— Я пропал… я погиб… я покойник… — обреченно выдавил Селим вместо пояснения.

— А еще что? — поборола чувство дежа-вю и терпеливо уточнила Сенька.

— Он… видел… что я видел… — словно не слыша адресованного ему вопроса, продолжал шептать стражник. — Я так и думал… так и думал… что он заметил… О, премудрый Сулейман, насколько ты был всеобъемлющ и разумен, настолько раб твой Селим скудоумен и туп… И зачем только я поперся в этот проклятый сад в эту треклятую ночь…

— Сели-и-и-и-и-им!!! Отзовись!!! Ты что, оглох, олух?! Зовите его, зовите все!!! Колдуна найдете потом! Ищите Селима!

И бескрайние, погруженные во мрак и какофонию запахов просторы склада огласились нестройным хором голосов, выкликающих наперебой имя сокрушенного одному ему понятным горем Охотника.

— Это конец пришел моему земному пути… — убито промолвил старый стражник, обмяк под жесткой хваткой Серафимы как полупустой мешок с мукой, и в тоске и унынии зашептал нараспев, будто читал некролог над собственной могилкой:

Пусть не страшит меня судьбы моей конец: Из праха сложены и лавка, и дворец. Быть может, прахом став, я сделаюсь дорогой — Тропой любви для пламенных сердец…

— Слушай, Селим, ты можешь хоть теперь внятно сказать, что случилось? — сердито тряхнула его за грудки царевна. — Какой дворец? Каких сердец? У меня с тобой скоро у самой сердечный приступ наступит! Какой конец? Отчего?

В ту же секунду из-за спины ее раздалось ликующее шипение специалиста по удовольствиям:

— Ура, заработало!!! Почтенные девы, скорее сюда!!! Я нашел! Я смог! Я закрыл! То есть, не закрыл, потому что тут мешок мешается, но иначе бы закрыл!..

— Молодец, только мешок убирать не надо, сейчас идем! — быстро бросила через плечо Сенька и нетерпеливо воззрилась на окончательно поникшего бритой головой стражника.

— Кончай страдать, батыр. Пошли.

— Ты выдашь меня моим палачам, о пресветлая пэри?.. Да, соверши это славное дело, обрушь все кары Белого Света на почти седую голову… если бы она не была почти лысой… ибо старый Селим заслужил всё это, и даже больше, своей непроходимой глупостью… О, сколько раз твердили Селиму…

— Интересно, когда в этой дурацкой стране громко и в самое ухо людям говорят, что за спиной у них открытый подземный ход, по которому можно сбежать, хоть один человек здесь может среагировать адекватно?! — не выдержав второго подряд испытания, яростно прорычала Сенька, вскочила на ноги и бесцеремонно ухватила за рукав потерянного и жалкого сулейманина.

— Вставай, кабуча ты сулейманская!!! Оторви от пола свои штаны и двигай ногами, пока тебя не повязали!!! Подземный ход закрывается через десять секунд! Считаю до трех! Отсчет пошел!!! Раз… два… два с половиной… два с четвертью… два с хвостиком… два на краешке… два на ниточке…

— Подземный ход?.. Подземный ход?! — словно очнулся вдруг ото сна стражник.

— Да, да, да! Два на волосиночке…

— Так что же ты раньше молчала, о дивная пэри моей мечты?!..

История, стыдливо рассказанная Селимом, подтвердила как самые худшие опасения Серафимы, так и едва зарождающуюся среди северных дам репутацию старого стражника.

Сменившись с караула когда уже изрядно стемнело, Селим, воровато оглядываясь, тихонько пробрался в сад, окружающий Малый Круглый гостевой дворец, нарубил саблей с десятка клумб огромную охапку роз, и стал уже прокрадываться ко входу, чтобы, разделив пополам, совершить возложение цветов, так предусмотрительно выращенных тут трудолюбивыми садовниками, в два адреса, как вдруг случайно заметил в открытой арке входа движение. И из темного, как городская аллея, холла вышел, оглядываясь не менее воровато, чем сто Селимов, сам калиф.

В панике выронив букет, стражник юркнул за ближайшее дерево, габаритами своими позволяющее скрыться его далеко уже не юношеской фигуре, и притаился.

Отойдя на несколько метров от дворца, Амн-аль-Хасс повернулся к нему лицом и слегка притопнул.

Тому, что происходило дальше, заслуживающие до сих пор всяческого доверия глаза Охотника верить отказывались даже после того, как он их несколько раз протер кулаками, промыл из фонтана и просушил рукавом. Ибо увидел он, как в такт каждому притопу правителя благословенной Сулеймании неподвижный доселе, как и все его порядочные собратья дворец стал сотрясаться и рушиться, пока, наконец, не обвалился совсем. Почти одновременно с этим из руин вылетел ковер-самолет гостей, покружил, борясь с невесть откуда взявшимся самонаводящимся оперативно-тактическим ураганом, и улетел в сторону города.

— …едва они пропали из виду, я развернулся и побежал из этого сада так, будто сам правитель нашей страны гнался за мной с ветрами и землетрясениями в зажатых в гневе кулаках… Старый Селим, может, и выжил из ума, но сообразить, что если калиф узнает, что кто-то его видел, когда он колдовал… Или, если быть совсем точным, что я его видел, когда он колдовал… На это мозгов у меня еще хватило. По-правде, я думал, что, если даже он найдет цветы, то всё равно не узнает, кто их тут уронил…

Сумбурный рассказ сулейманина на этом месте уныло сошел на нет.

— Не расстраивайся, Селим, — утешающее похлопала его по плечу Серафима. — Мы тут тоже много чего думали… даже еще час назад… не ты один…

— А розы… какого они были цвета? — смущенно поинтересовалась принцесса из-за спины Охотника.

— Алые как летний закат… янтарные точно финиковый мед… — с готовностью принялся перечислять сулейманин, полуприкрыв блаженно глаза, — были бежевые словно топленое молоко… белые, подобно крыльям гордого лебедя… бордовые, будто терпкое вино Тарабарской страны… розовые, что твои ланиты, о волшебная гурия северных садов рая…

— Как красиво… — мечтательно вздохнула Эссельте. — А как они, наверное, пахли… аж голова кругом пошла… Я так люблю розы!.. Спасибо…

— Был рад осветить ваш пасмурный день скромным теплом моего сердца… — галантно взмахнул факелом и потупился Селим.

— И калифского цветника, — с присущей ей любовью к истине в самые неподходящие для того моменты, автоматически добавила царевна.

Пройдя еще несколько метров, беглецы остановились перед новой развилкой.

Одна ветка коридора шла прямо и вперед, другая — налево и вверх.

— Куда идем? — спросила зачем-то у товарищей по несчастью Серафима, словно те без нее ходили этими кротовыми тропами каждый день по три раза.

Селим и Абуджалиль озадачились вопросом всерьез.

Один — скрестив руки на груди, другой — зажав в щепоти подбородок, принялись они тщательно и подробно обсуждать, куда бы могли привести оба этих коридора.

— Мы вышли со склада, прошли сначала так, потом так, затем свернули сюда и сюда, значит, этот идет в сторону овального бассейна, а правый — к зимнему дворцу, — изображая руками план дворцового комплекса Амн-аль-Хассов, горячо убеждал собеседника стражник.

— Нет, мы там повернули не сюда, а слегка туда, значит, этот ход должен вести к беседке Успокоения, а правый — в гарем… — не уступал юный волшебник.

— В гарем?.. — вспыхнули неземным огнем очи Охотника.

— …а, значит, нам там делать нечего, — с тайным вздохом томной грусти подытожил выпускник кафедры удовольствий.

— Ты, Абуджалиль, за себя говори, — сурово проворчал Селим, но настаивать не стал, а вместо этого передал с поклоном факел Серафиме, пристроился бок о бок с молодым специалистом, поставил в воздухе высвободившуюся ладонь стеночкой у своей груди, и снова начал:

— Смотри, о неразумный вьюноша. Склад у нас здесь. Когда мы вышли из того ответвления, главный тоннель шел вот так…

В конце концов старому служаке удалось убедить всех, включая себя, что если пойти по правому коридору, то пройдут они сначала мимо зимнего дворца, потом — под площадью ста фонтанов — и, в конце концов, выйдут прямиком за территорию обширного как город дворцового комплекса.

— …и окажемся в какой-нибудь лавке, караван-сарае или доме — да какая разница, где!.. Нам лишь бы выбраться отсюда, а там — ищи песчинку в пустыне! — закончил на оптимистической ноте речь в защиту своей версии их дальнейшего маршрута старый стражник, и Абуджалиль сдался.

— Хорошо, хорошо, Селим-ага, — покорно вскинул он ладони и замотал головой в знак капитуляции. — Вы служите тут раз в сорок дольше меня. Наверное, вам виднее.

— Естественно, мне виднее, — самодовольно усмехнулся служитель порядка, забрал догорающий и неистово чадящий факел из рук Сеньки и важно, будто выиграл не спор, а битву, возглавил нестройную процессию.

К несчастью, очень скоро выяснилось, что победа Охотника была пиррова — коридор, на который возлагалось столько надежд, обрывался пыльным тупиком метров через триста.

Даже по самым оптимистичным предположениям Селима для того, чтобы хотя бы добраться до дворцовой стены, нужно было пройти расстояние раза в три большее.

— Возвращаемся и идем к тому коридору? — царевна вопросительно обвела глазами разочарованные лица туземных советников.

Селим выглядел так, словно его радужные теории побега провалил не какой-то безликий подземный ход, а его самый лучший друг.

— Возвращаемся… — подавленно выдавил он, протягивая дотлевающий черно-оранжевым факел волшебнику.

— Погодите, а, может, это не тупик, а еще одна потайная дверь? — пришла в голову Эссельте не слишком оригинальная, но весьма своевременная мысль. — И стоит ее открыть?

— Зачем, о прелестная гурия? — недоуменно уставился на нее стражник. — Чтобы нас увидели?

— Селим, сейчас ночь, все спят, кто там нас увидит! А мы заодно убедимся, что идем… то есть, шли… в правильном направлении!

— Д-да?..

Сулеймане переглянулись, посмотрели на Серафиму и, получив одобрение этого плана действий за неимением лучшего, взялись за дело.

Факел, как символ мужского лидерства их маленького отряда, снова поменял руки, а освободившиеся пальцы юного чародея взялись за ставшее уже привычным дело постукивания и пошлепывания камней в поисках «ключа».

На этот раз притворяющаяся каменной стеной секретная дверь поддалась уговорам адепта магии быстро. И не успели девушки соскучиться и начать жалеть, что вообще подали эту идею, как панель скользнула и полностью ушла вбок, оставив вместо себя узкий прямоугольный проем, заполненный густым мраком, присыпанным сверху, как шоколадный кекс — сахарной пудрой, далекими звездами.

Честно выполнивший свой долг факел мигнул в последний раз и погас, оставив после себя на сетчатках избалованных светом глаз разноцветные блики, и окружающий мир, так и не успевший заметить их нежданное присутствие, снова погрузился в темноту.

— Где это мы?.. — нервно прошептал Абуджалиль, то исступленно моргая отказывающимися привыкать ко тьме очами, то яростно протирая их кулаками.

— В зимнем дворце? — неуверенно предположил Селим, старательно проделывая те же операции, что и его соотечественник.

— Народу тут ночью много бывает? — настороженно прошептала Сенька, так же бестолково мигая и жмурясь.

— Никого, — тихо проговорил Охотник. — Сейчас не сезон. На весну, лето и осень его закрывают — слишком много окон на юг, слишком жарко…

— А еще тут какое-то тряпье в углу понавалено… вроде…

— Ремонт идет, — коротко сообщил стражник.

— Крышу уже своротили? Вон какая дыра…

— Крыша на месте, — снисходительно усмехнулся иностранному архитектурному невежеству сулейманин. — И это не дыра, о загадочная северная пэри. Это называется «окно в небо»…

— А как же дождь?

— Так ведь для того и делаются они, о удивительная пэри холодных краев! Представляете, как приятно промокнуть раз в семь-десять лет хоть на пять минут!.. Я слышал, они были придуманы специально для тех, кто боялся пропустить это восхитительное водяное явление, — любезно сообщил старый стражник. — Вдруг, пока ты выбегаешь из дома, он уже закончится?

— У нас такие бы делались для тех, кто боится пропустить солнце, — со вздохом прошептала принцесса.

— Окно в небо?.. — словно очнувшись, переспросил вдруг юный выпускник ВыШиМыШи.

— Ну да, — удивленный вопросом оттуда, откуда его было быть не должно, вежливо прошептал в его сторону Охотник. — Окно в небо.

— Окно в небо?.. — словно непонятливый, снова недоуменно повторил он себе под нос. — Окно в небо?..

Тем временем принцесса нетерпеливо ткнулась Сеньке губами в ухо.

— Что ты еще видишь?

— Да ничего пока не вижу… д-дура старая… потаращилась на огонь… молодец… ума хватило… — раздраженно прошипела сквозь зубы Серафима, и вдруг замерла.

Фразы Абдуджалиля «А разве в зимнем дворце есть окно в небо?» и Сенькина «Тс-с-с-с!!! Ложись!!! Кто-то идет!!!» прозвучали одна за другой, и все четверо тут же бухнулись — кто на пол, самые удачливые — сверху импровизированной кучи-малы — и застыли, трое исподтишка кося на усеянное звездами небо в центре потолка.

Дальше события происходили почти синхронно.

Куча тряпок в дальнем углу неожиданно приподнялась и испуганным женским голоском вопросила: «Кто здесь?».

Просочившаяся из коридора крадущаяся тень рывком отделилась от стены и метнулась на голос.

При свете далеких звезд в руке ее блеснул огромный, жуткого вида кинжал.

Сенька, не терявшая ни на миг из виду театр боевых действий, почти рефлекторно выбросила вперед руку, и метательный нож маленькой молнией устремился к антиобщественно настроенной тени.

Далее последовал короткий тихий всхрип, глухой стук падающего тела и, после секундного замешательства — душе- и ушераздирающий, как сирена воздушной тревоги, визг — сначала одиночный, но уже через пару мгновений подхваченный несколькими десятками женских голосов.

— Премудрый Сулейман… — не веря себе, словно кот, которого намереваются утопить в сметане, мученически простонал откуда-то из-под Серафиминого локтя Селим. — Прости нас, грешных… Мы не в зимнем дворце…

— А где? — тупо поинтересовалась слева Эссельте.

— Мы в гареме…

— Проводники, прабабушку вашу сулейманскую за ногу!!!.. — взрыкнула яростно царевна, вскочила, хватая за шкирку гвентянку, чтобы бежать в спасительное укрытие потайного хода…

И остановилась.

Стена за их спинами под портьерой с цветочным узором была девственно ровна и чиста, без единого намека не то, что на сдвижную панель или секретный коридор за ним, но и на банальные трещины, царапины или неровности.

Ход пропал.

— Кабуча… — вырвалось у ней потрясенное, и хотя остальные в полной почти тьме не видели подробностей, по тону ее голоса и без них было понятно, что на сей раз забавница-судьба припасла им не простую гадость, но нечто на редкость выдающееся и монументальное.

А вокруг уже поднялся не просто беспорядочный ор, но полноценный переполох.

Снаружи забегали-замелькали грузные фигуры евнухов в струящихся балахонах и с зажженными наспех лампами. Перестав для разнообразия вопить, жены и наложницы калифа высыпали наружу и заметались, сталкиваясь, спотыкаясь и перепуганно гомоня наперебой и на поражение. Зазвенела переворачиваемая в панике посуда и мебель, беспорядочно зашлепали туфли и босые ноги по мрамору и коврам…

— Кто кричал?..

— Где кричали?..

— Кто слышал?..

— Где началось?..

— Все в порядке?..

— Все живы?..

— Так кричали, так кричали!..

— Будто режут!..

— Кого режут, кого режут?..

— Кто кричал?..

— Где кричали?..

— Я не смогу ничего открыть, я всё забыл!.. У меня руки трясутся!.. — жалко пискнул обладатель красного диплома в ответ на попытку царевны подтащить его к пропавшей двери.

— А голова не отваливается? — угрожающе напомнила Сенька.

И напрасно.

Юный маг схватился за голову, будто она и в самом деле устремилась поучаствовать во всеобщей суматохе в роли футбольного мяча, опустился на пол и тихонько заскулил.

— Трус!!!..

— Я пропал…

— Абуджалиль, сынок, не позорь…

— …я погиб…

— Юноша, ты смелый, ты отважный, ты спокойный…

— …я покойник…

К этому времени, поняв всю непродуктивность своей суеты, евнухи остановились посреди огромного общего зала, разгороженного не доходящими до потолка стенами на отдельные комнатки с занавешанными полупрозрачными портьерами входами, и самый сообразительный из них провозгласил властным фальцетом:

— Внимание, перекличка!!! Все выходят из будуаров сюда!!! Услышав свое имя, каждая женщина должна громко и четко воскликнуть «Здесь!» Всё понятно?

— Всё!!! — грянул дружный женский хор.

— Все вышли?

— Все!!!

— Помощник старшего евнуха… меня… Наргиз Гололобый… список у тебя?

— Да, господин старший евнух!

— Читай!

— Кхм-км-кхм… Абир!

— Я тут, со мной всё в порядке!

— Анбар!

— А я думаю, это Абла кричала!

— Абла!

— Нет, это не я! А по голосу — Варда!

— Не кричала я, не кричала!

— Варда, это ты?

— Я, голубь, я!

— Кричала ты?

— Нет, кричала не я! Это, вроде, Анбар голосила!

— Сама ты голосила!!! Вафа это была, Вафа!

— Да тихо вы!..

— Что-о-о-о?!

— Да как ты смеешь?!..

— Да что ты сказал нам?!..

— Да кто тебе…

— Да тихо вы говорите слишком, слышно плохо, вот что!.. Прости, Сулейман…

— А-а-а…

— Наргиз, отставить разговорчики! Дальше читай список!

— Да, господин старший евнух… Слушаюсь, господин старший евнух… Вафа!..

— Я тут, Наргиз-ага!

— Видад!

— А меня пропустили!..

— И меня!

— И меня!..

— А я здесь!

— И я! Только меня не кричали!

— Ну и что, меня тоже!

— До тебя еще очередь не дошла, Зайна!

— А до тебя так дошла!

— Премудрый Сулейман…

— Отсутствует!

— Абла, опять твои шуточки?

— А почему чуть что — сразу Абла?!

— А почему это ее два раза выкрикнули, а меня опять пропустили?!

— Ну, почему, почему в юности я не стал искать легких путей, и не пошел в укротители львов, или в заклинатели змей, или в глотатели мечей, о премудрый Сулейман?!..

— Пикнешь громко — убью…

Последняя фраза принадлежала грозно оскалившейся Серафиме, и не была услышана никем, кроме той, кому она была адресована.

— Кто… вы?.. — срывающийся от страха шепот был еле слышен на фоне гомона и выкриков в центре зала гарема.

— Мимо проходили, — правдиво ответила на вопрос Сенька. — А ты кто?

— Я… наложница его сиятельного величества… калифа Сулеймании… Ахмета Гийядина Амн-аль-Хасса… И меня… зовут… Яфья…

— Значит, перекличка до тебя не скоро дойдет.

— А… откуда… ты знаешь?

— Шаман, однако, — усмехнулась царевна и повернулась к Селиму.

Тот за ее спиной при просачивающемся через газовую портьеру скудном свете немногочисленных тусклых ламп придирчиво ощупывал и осматривал одетого во всё черное ассасина, пытаясь определить, кто же возжаждал на ночь глядя крови скромной наложницы правителя Сулеймании.

У закрывшейся двери потайного хода Эссельте старалась привести в чувство молодого отличника.

У Селима дела шли успешней.

По тому, как вытянулось лицо, встопорщились усы, и округлились его глаза, было видно, что даже слишком успешно.

— Ну, что?.. — вопросительно мотнула головой Сенька.

— Это сам тайный палач его сиятельного величества, о всеведущая пэри, — бледнее на несколько тонов и нервнее на несколько делений, чем до изысканий, тихо проговорил Охотник. — Для особых поручений. Ассасин. Из ордена убийц. Видите, у него кинжал из двуцветной дар-эс-салямской стали… с клеймом…

И, благоговейно сжимая изысканный клинок в узловатых пальцах, стражник по мере сил и освещения старательно продемонстрировал царевне и красно-черную сталь, и выгравированное клеймо — крылатого верблюда, прижимающего маленькими кривыми ручками к груди устрашающего вида кинжал.

— Для лиц, особо не угодивших? — догадливо уточнила царевна.

Он кивнул.

Яфья лишилась чувств.

— Еще тебя не хватало, вдобавок к этому кудеснику недоделанному… Интересно, что она такого могла увидеть? Или натворить?.. — досадливо прикусила губу Серафима и раздраженно покосилась на сцену у пропавшей двери, зашедшую, похоже, как и группа беглецов несколькими минутами ранее, в полнейший тупик.

А тем временем перекличка в общем зале гарема вошла в колею и, хоть со скрипом и визгом, но приближалась к логическому завершению.

— Рафа!

— Рафа здесь, Наргиз-ага!

— Сабира!

— Тута я, тутечки!

— Самиха!

— Здесь, здесь, здесь, вон я, за Аблой стою, в синем платье с золотым шитьем, рукой тебе машу! Зайна, перестань махать, это я машу, а не ты!

— Я не тебе машу!

— И я не тебе, но ты можешь минутку не помахать?

— И я так уже целую минуту не машу — с тобой препираюсь!

— Да отметил я уже тебя, Самиха, отметил, успокойся…

— А ты не Зайну второй раз отметил? Она тоже в синем платье, только у нее шитье дешевое, простая нитка, под золото крашенная! А она думает, что про это не знает никто!

— Выскочка!

— Деревенщина!

— Мотовка!

— Крохоборка!

— Язва!

— Геморрой!..

— ЦЫЫЫЫЫЫЫЫЦ!!! Сулейман премудрый… и за что мне это всё… Самия?

— Рядом! Сзади! Сбоку!..

— К-кабуча… — прошипела Сенька. — «С» уже скоро кончится… м-м-м-м-м… Ну, чего он там, Селя?!

— Такой… малодушный… мужчина… — с трудом подбирая дипломатические выражения, тактично произнесла Эссельте, едва ли не брезгливо отряхивая руки после прикосновения к трясущемуся как овечий хвост плечу адепта магических наук, — был бы несмываемым пятном позора на репутации любой семьи Гвента.

— Всё бесполезно… мы погибли… я погиб… — как заведенное, тоскливо бубнило невыводимое пятно, отрешенно глядя себе под ноги.

— Послушай, ты, вундеркинд! — схватила его за грудки царевна. — Ты же прежде всего чародей! Тобой школа твоя гордится! Кафедра! Факультет! Написать нам ректору, что выпустили они не волшебника настоящего, а фокусника базарного, шута балаганного, да? Написать?

— Нет! — испуганно вскинулся юноша.

— Тогда чародействуй!!!

— Но я… я же не помню больше ни одного кода!.. Я все перезабыл!.. А тот, подвальный, не подходит!..

— Ты должен вспомнить!!!

— У меня не получается!.. Я слишком волнуюсь!.. Я… не могу работать в таких условиях!..

— Но ты же дипломированный специалист!!!

— Я дипломированный специалист по утонченным удовольствиям, а не по вскрытию потайных ходов!!!.. — едва не подвывая от растерянности и ужаса, взмолился Абуджалиль. — Разбудите меня среди ночи, попросите ароматизировать воду, построить воздушный замок, перекрасить розы в синий цвет, превратить мешковину в шелк…

— Ах, так… — хищно прищурилась, прожигая взглядом сжавшегося в комок молодого специалиста Сенька. — По удовольствиям… Розы в мешковину… Воздушный замок в синий цвет… Ну, что ж… Никто тебя за язык не тянул… с-студент…

— …Шадия?

— Здесь Шадия!

— Шарифа?

— Тут, тут, тут!

— Ясира?

— Я с Шарифой рядом!

— Ясмин?

— Я на месте, со мной всё в порядке, только когда суматоха началась и выбегать все стали, мы с Хабибой столкнулись, и у меня туфля потерялась, новая совсем, парчовая, с жемчугом!

— Найдется твоя туфля, Ясмин.

— Конечно, найдется! Когда по ней уже полсотни с лишком человек потопчутся, тогда и найдется!

— Успокойся, новые купишь.

— А это и были новые, я не хочу новые, я хочу эти!

— Ясмин, успокойся…

— А я не хочу успокоиться, я хочу знать, кто знает, где моя…

— Ясмин, помолчи!!! Сейчас последнее имя назову, и ищи свои башмаки сколько твоей душе угодно! Яфь…

Голос помощника старшего евнуха оборвался на полуслове, и вместо имени опальной наложницы зал огласил его изумленный вдох, подхваченный, впрочем, уже через долю секунды всем списочным составом гарема.

Ибо сверху, сквозь окно в небо, блистающее еще минуту назад прозрачными, как бриллианты, звездами, пошел дождь.

Крупные теплые капли, сначала осторожно и неуверенно, но с каждой секундой все быстрее и веселее, посыпались на задранные головы, встрепанные прически и разгоряченные лица собравшихся, и всеобщий вздох восхищения и блаженства мягкой волной прокатился под высокими сводами гарема. Под ласковыми прикосновениями волшебного дождя (Гораздо более волшебного, чем кто-нибудь из них предполагал, если быть точным.) зажмуривались глаза, раскрывались рты, протягивались ладони и подставлялись плечи, и неприятности ночи словно уходили, растворяясь, из сердец радующихся, будто дети, людей.

Но не успели женщины и их пастыри как следует насладиться чувством первого восторга, как их уже поджидало новое чудо.

Первое, что пришло им в голову — начался град.

Но когда то, что они принимали за комочки льда, упало на пол с легким звонким стуком и запрыгало по мрамору, рассыпая в тусклом свете ламп евнухов снопы ослепительных искр, свою ошибку поняли даже самые несообразительные и подслеповатые.

Ибо так сверкать и играть могли только бриллианты.

Через секунду в центральном зале гарема не осталось ни одного прямо стоящего и по сторонам смотрящего человека.

— …А они точно не настоящие?.. — Селим в последний раз с грустным видом обернулся на усыпанный драгоценностями и лихорадочно ползающими по ним людьми пол и осторожно стал прикрывать за собой тяжелую дверь.

За спиной его остался сказочный мир, знакомый до сих пор только понаслышке и, похоже, впредь собирающийся остаться точно таким же — далеким, дивным, недосягаемым, полным чудесных домыслов, сладких ароматов и запретных фантазий.

Абуджалиль, ведомый бережно под локоть Серафимой, открыл на миг один глаз, повернул голову, словно в трансе, но поздно — дверь в иномирье уже закрылась, отсекая их от восхитительного, волнующего юную кровь общества, и вокруг них снова оказалась только утыканная звездами темнота, да пропитанная дыханием южной ночи тишина.

Волшебник украдкой вздохнул и снова прикрыл глаза.

— Не настоящие, Селим-ага, — несколько запоздало ответил он на вопрос Охотника. — Оптико-аудио-тактильная иллюзия первой категории. Период полураспада — семь часов.

— А как живые… — Охотник отреагировал только на первую часть, и пропустил мимо ушей все остальное во имя сохранения ментального здоровья.

— А сколько мне времени потребовалось, чтобы совершенствоваться в этом заклинании до такой степени! — не вникая в подробности усвоения материала слушателем, горделиво прошептал чародей. — Целый семестр и одна неделя!

— А мне бассейн больше понравился, — заговорщицким шепотом сообщила принцесса. — Все эти руины стеллийских храмов на дне, затонувшие корабли, пиратские сокровища, вывалившиеся из сундуков, разноцветные рыбки, камушки, кораллы… Это ведь тоже все не настоящее, Абу?

— Это моя курсовая на втором курсе… — самодовольно пробормотал маг, сделал округлый жест рукой в воздухе, выдохнул с облегчением и открыл глаза. — Всё, теперь полный порядок. Точка твердости алмазов зафиксирована.

— То есть, в ближайшие семь часов люди в гареме найдут себе занятие поинтереснее поиска пропавшей наложницы? — уточнила Серафима.

— Совершенно верно, уважаемая госпожа, — галантно склонил голову маг и, воспользовавшись случаем, будто бы невзначай обернулся и глянул с плохо скрываемым любопытством на обвисшую мешком на плече Селима погруженную в беспамятство Яфью.

Уважаемая госпожа тем временем, сжимая нож, лихорадочно зыркала по сторонам в ожидании продолжения сюрпризов.

Направо и налево от остановившихся в нерешительности у крыльца людей простирались шикарные клумбы. Впереди — открытое пространство: дорога, ведущая к странному подобию площади — вытянутой и прямоугольной, на площади — фонтаны, перемежающиеся скамейками без спинок и редкими тощими деревьями, за которыми не спрятаться — не скрыться…

Строений рядом других, вроде, видно не было.

Вдалеке маячило нечто похожее на стену.

Или нет?..

На таком расстоянии даже для обладателя волшебного кольца предметы сливались в почти сплошное, хоть и многоцветное, пятно, и различить что-то конкретное в этом полуночном тесте Роршаха было практически невозможно.

Где-то вдалеке раздался печальный выкрик ночного стражника со смотровой вышки:

— Послу-у-у-у-у-ушивай!..

И тут же — отзыв с соседней, доказывающий, что напарник его не спит:

— Погля-а-а-а-а-адывай!..

Протяжная перекличка неспешной ночной птицей полетела вокруг дворцовой стены.

Невдалеке зазвенела алебарда, уроненная на камень.

— Все сюда, — решительно скомандовала Сенька, проворно свернула с дорожки, ведущей к только что покинутому ими заднему крыльцу калифского женщинохранилища, нырнула в узкое, выложенное длинными плитами пространство между роскошной клумбой и стеной, и распласталась на земле.

Маленький отряд незамедлительно последовал примеру лидера и замер.

И вовремя.

Мимо них, мимо черного хода гарема, мимо невообразимо пышных, как на картине художника, никогда не видевшего розовые кусты, клумб, неспешно прошагали пятеро стражников, возглавляемые толстым, крайне недовольного вида человеком в чалме из кольчуги — уже знакомым им сотником Хабибуллой.

— Уф-ф-ф-ф… пронесло… — с дрожью в голосе выдохнул Селим, когда коллеги его, на прощанье окинув суровыми взглядами погруженные во мрак и сон окрестности, завернули за угол.

— Они не вернутся? — взволнованно, не громче мышиного писка, шепнула Эссельте.

— Не думаю, о восхитительная гурия дальних земель, — уверенно отозвался Охотник. — Они пошли дальше. Это люди героические, в глазах их светится подвиг, и сей скучный своей обыденностью клочок стены и клумбы им неинтересен. Я бы — не вернулся.

На всякий случай беглецы посидели в своем убежище, прислушиваясь к ночным звукам, еще минут пять, но охрана и впрямь, похоже, нашла себе занятие поинтереснее и попроще, нежели обшаривание колючих кустов, число которых по всей вверенной им территории если и было не миллион, то вплотную к этой цифре приближалось.

Убедившись, что непосредственная опасность миновала, они немного успокоились, приняли сидячее положение, прижимаясь спинами к теплому еще от дневной жары камню гарема под узкими, забранными затейливой кованой решеткой окнами, и настороженно закрутили головами.

Как любил говаривать Граненыч, в таких случаях лучше перебдить, чем недобдить.

— Ближайшая калитка — там, — сориентировавшись на местности, уверенно ткнул пальцем старый стражник точно вперед. — В конце аллеи Ста фонтанов. На ночь она закрывается на замок, и караул снимают.

— Замок простой, амбарный? — деловито уточнила Сенька.

— Амбарный, о быстрая и догадливая пэри, — не без удивления подтвердил Селим. — Но дерево, из которого сделана калитка, очень прочное, железные полосы, пересекающие ее, надежны, как твердь земная, а ключ от замка всегда находится на поясе у сотника — командира ночного караула.

— Не возражаю, — пренебрежительно хмыкнула царевна, ловким движением руки вытянула из остатков прически Эссельте шпильку, воткнула себе в волосы и подмигнула опешившей гвентянке. — Вас это беспокоить не должно.

— Но почему? — уперся в непонимании юный чародей, никогда в своей короткой, образцово-показательной жизни образцово-показательного ученика и трудящегося сферы магического обслуживания населения еще не встречавший царских дочек, вскрывающих чужими шпильками амбарные замки и тырящих мелочь по карманам.

— Потому что это моя проблема, — таким скучным голосом ответила Серафима, что теперь даже Абуджалиль прозорливо понял, что дальнейшие расспросы дадут информации не больше, чем сейчас, и примолк.

— А там точно ночью нет караула, Селим? — нервно поежилась в ночной прохладе принцесса, напряженно прислушиваясь к отдаленным и смутным звукам дворца — не то удары топора рано вставшего кухонного работника, не то усилия строителей по ремонту так и не увиденного ими зимнего дворца, не то дружный марш подкованных сапог по выложенным мрамором плитам дорожек. — Даже… сегодня?

— Не должно быть, о прелестная гурия, — всё так же упрямо мотнул головой Охотник, но чуткое ухо Серафимы уловило легкую тень сомнения, черной тучей набежавшего на его доселе неприступное и непоколебимое «нет».

— Я погляжу сбегаю, — остановила она жестом готовых подняться и идти напролом товарищей по несчастью. — Заодно и замок открою, чтобы нам там всем обозом не возиться на виду. Оставайтесь здесь, сидите тихо, никого не привлекайте, никого не подбирайте. Понятно?

— А если?.. — испуганно потянулась к ее рукаву Эссельте, но Сеньки уже и след простыл — только островки розовых кустов перед ними колыхнулись коротко, как от набежавшего ветерка, и снова всё замерло.

Ждать царевниного возвращения пришлось недолго. Уже минут через десять зеленые насаждения калифа зашевелились, заставив Селима схватиться за трофейный кинжал, Эссельте — за Селима, а придворного мага — за сердце, и из неистово благоухающих цветов показалась растрепанная Сенькина голова.

Голова осмотрелась, не изменилось ли чего в их диспозиции или количестве за время отсутствия, и удовлетворенно кивнула:

— Все в порядке. Поскакали за мной. Только потихонечку.

Старый стражник послушно поднялся, снова бережно и аккуратно, как античную вамаяссьскую вазу, взвалил на плечо свою ношу и приготовился потихонечку скакать, как и было приказано, но тут Серафиму осенила какая-то мысль, и она остановилась на грани исчезновения в розах, вернулась и, рассеянно поигрывая ножом, испытующе уставилась на наложницу.

— Кстати, как она?..

— Как убитая, — коротко доложил Охотник.

— Может, ей рот завязать? Пока не покончим… с этим делом? — заботливо заглянула в лицо неподвижной девушке царевна.

И неожиданно встретилась с медленно расширяющимися от страха глазами Яфьи.

Медленно увеличивающийся в громкости вопль ужаса зазвучал над сонным калифским садом мгновением позже.

— Молчи, дура!!! — сильная, пахнущая землей, травой и ржавым железом ладонь почти сразу же захлопнула ей рот, но непоправимый урон скрытности и маскировке был уже нанесен.

Где-то далеко и не очень залаяли собаки, закричали люди, зазвенело оружие, затопали сапоги…

— К калитке, бегом!!! — яростно выкрикнула царевна, схватила за руку Эссельте, и понеслась прямиком по клумбе, не пригибаясь и не разбирая дороги.

Вслед за ней ломанулся напуганным лосем Селим со своей впавшей в ступор поклажей.

Замыкал марш-бросок шагах в десяти, и всё время отставая от ударной силы, ошарашенный и оглушенный маг.

— Быстрей, быстрей, быстрей, быстрей!!! — с каждым шагом исступленно выкрикивала Серафима, торопя арьергард, но привело это лишь к тому, что арьергард, постоянно путавшийся в длинных полах помпезной многослойной униформы придворного мага и наступавший себе же на пятки, стал спотыкаться теперь с утроенной частотой.

Слева, из-за подстриженных под башенки с куполами кипарисов за углом гарема, с той стороны, куда ушла пятерка караульных с сотником, послышался стремительно приближающийся громоподобный топот подкованных сапог и звон выхватываемых из ножен сабель.

До заветной калитки оставалось не больше двадцати метров, когда сзади вдруг донесся стук коленок и локтей, нежданно встретившихся с мрамором, и острый вскрик боли.

— К-кабуча… — неистово взвыла царевна, метнулась назад, подхватила распластавшегося на гладких плитах площади чародея за шкирку и дернула из всех сил. — Вставай, идиот!!!

— Сима?.. — оглянулась от калитки Эссельте.

— Бегите, мы вас догоним!!!

Из-за угла гарема, топоча как стадо подкованных гиперпотамов, вылетели с саблями наголо пятеро сослуживцев Селима под руководством сотника Хабибуллы.

Руководство предусмотрительно держалось в середине, дабы в зависимости от боевой ситуации либо вырваться вперед и оказаться самым главным победителем, либо окончательно слинять в тыл на перегруппировку, а лучше за подмогой в казарму на противоположном конце города.

Для наметанного глаза Хабибуллы открывшаяся картина «Серафима Лесогорская еле сдерживается, чтобы не убить Абуджалиля» выглядела как стопроцентный вариант первого случая. И, радостно гыгыкнув по такому поводу, резко взалкавший славы и почестей сотник оттолкнул локтями преграждавших ему путь к величию подчиненных, выхватил именную саблю и, грозно возопив: «Сдавайтесь, кто может!» ринулся на беззащитную иностранку и отчаянно барахтающегося среди слишком длинных и слишком широких пол казенного бурнуса главного специалиста Шатт-аль-Шейха по головокружительным удовольствиям.

Гвардия его неслась с отставанием всего на шаг.

Отчетливо и с выражением проговаривая такие слова, что уши выпускника ВыШиМыШи не просто покраснели, но засветились в темноте, Сенька несколькими хлесткими ударами ножа выкроила из балахона волшебника то, что некая плагиатствующая дамочка в другое время и в другом мире назовет «маленьким черным платьем», рванула мага за руку, поднимая…

И перестаралась.

Чародей, сумбурно сверкнув в воздухе голыми ногами в парчовых тапочках, боднул головой царевну в грудь, и та, не ожидая такого подвоха, повалилась спиной на выстилающие площадь Ста фонтанов плиты.

Из ее глаз полетели искры, мир закружился, закуролесил, закаруселился колесом…

Сверху, коротко охнув, приземлился Абуджалиль.

Рядом через мгновение остановился сотник.

За ним — охранники.

Конец забега.

— Руки вверх! Не шевелиться! Висельник! — грозно проревел Хабибулла.

Абуджалиль жалко сморщился, закрыл голову руками и втянул ее в плечи.

— Я… с-сдаюсь…

Конец — так конец…

Что уж он, совсем бестолковый, не понимает, что ли?..

От судьбы и сотника Хабибуллы не уйдешь…

Прославленный полководец победно усмехнулся, поставил ногу в курносом сапоге на грудь глубоко потрясенному и низко поверженному злому колдуну, и картинно взмахнул саблей.

— Простись со своей головой, проклятый чернокнижник!

— С г-головой?.. С г-головой?.. С г-головой?..

Если бы сей доблестный муж пообещал колесовать его, четвертовать, утопить в лохани с крокодилами или замуровать в осином гнезде, покорный, мирный и покладистый паренек согласился бы и смирился со своей участью безропотно, даже не сомневаясь, что дела в его печальном положении не могут обстоять как-то по-иному…

Но сотник сказал волшебное слово.

«Голова».

Это и решило участь отряда на сегодняшнюю ночь.

Потому что, кроме смирения и безответности, Абуджалиль обладал еще парочкой полезных качеств, жизненно необходимых для любого преуспевающего волшебника всех стран и народов Белого Света.

Впечатлительностью и фантазией.

И они дружно, споро и наперебой сообщили убитому неудачей вчерашнему студенту, как именно его голова будет смотреться на главных воротах дворца рядом с Казимовой, и какие еще интересные локации дворцового комплекса Амн-аль-Хассов могут быть украшены его единственной и неповторимой в своем роде частью тела.

— …с г-головой?.. — в последний раз жалко пискнул и клацнул зубами юноша. — С моей головой?!.. А-А-А-А-А-А-А-А!!!..

В следующую секунду плотный вихрь приторного розово-желтого цвета вырвался из ладоней придворного чудодея и поглотил склонившихся над ними стражей калифского покоя.

А когда улегся и растаял через несколько секунд, то приподнявшаяся было на локте и приготовившаяся к смертельной схватке Серафима снова обрушилась на остывающие плиты площади, согнулась в три погибели и забилась в конвульсиях.

Пять усатых одалисок в прозрачных шароварах и с розами наголо в руках, под предводительством лысого шароподобного евнуха в куцей набедренной повязке из кольчуги и короткой леопардовой жилетке, занесшего над головой ухваченную за хвост пушистую кошку, иной реакции у нее вызвать не могли бы даже на Лобном месте в момент исполнения приговора.

Ошарашенные стражники раскрыли рты, выронили розы, горестно стеная и панически хватаясь за новые детали своей анатомии, напрочь компрометирующие долгие годы непорочной службы для настоящих мужчин. В это же время надежно зажатая в сведенной нервной судорогой мясистой пятерне кошатина с гнусным воем опустилась всеми двадцатью когтями на лысый череп потрясенного до самой глубины, длины, ширины и толщины своей души сотника, и его пронзительный фальцет, от которого витражи полопались в окнах, изысканным контрапунктом слился с ее хрипучим вокализом…

А дальше разразился пандемониум, как писалось в таких случаях в любимой книжке ее мужа.

Только, несмотря на все своё восторженное любопытство, ни досматривать, ни требовать его повтора на «бис» Сенька не стала, а, проворно вывернувшись из-под потрясенного результатом своего испуга чародея, схватила его за руку и потащила к выходу.

Надо ли упоминать, что их отбытие на этот раз осталось абсолютно незамеченным.

— Так ты его превратил… превратил… его…ты… и кошка… вместо сабли… на голову…

Обширное чрево Селима снова всколыхнулось, и он вынужден был остановиться, чтобы в приступе неконтролируемого ржания, сопровождающегося икотой, слезами и попыткой отбить себе ляжки, не споткнуться или не налететь на забор.

Долгие годы страха, угнетения и унижения одной из самых всемогущих персон в маленьком тесном мирке старого стражника бесследно проходить никак не хотели.

Далеко позади осталась высокая, как окружающие его дома, дворцовая стена вместе с обступившими ее апартаментами знати, дорогими лавками самых богатых купцов и менял страны и изысканными чайханами и кофейнями.

Стих, запутавшись в постоянно сужающихся и переплетающихся, как влюбленные змеи, улочках испуганный рев шести луженых глоток его бывших товарищей по оружию.

Откраснел и отсмущался обрушившимся на его уцелевшую голову похвалам и на его голые ноги — взглядам голенастый герой ночи.

Отсмеялись и успокоились три девицы.

И только Селим Охотник, женолюб, сибарит и поэт, а, значит, любимый объект придирок, нападок и солдафонских шуток сотника Хабибуллы и его приближенных, сдаваться так легко и просто не желал.

Просто не мог.

Снова и снова переживая и смакуя каждое мгновение так и не увиденного им момента отмщения за его многолетние муки — именно так он расценил чудесное преображение своего начальника — Селим то и дело весело крутил головой, радостно гыгыкал и довольно хлопал по спине каждый раз заново конфузливо заливавшегося краской чародея.

— Да они часа через три всё равно примут свои исходный облик… надеюсь… — пожимал плечами Абуджалиль, смущенно опустив очи долу. — Конечно, повышенный стресс-фактор накладывающего заклинание усиливает коэффициент его стойкости раза в четыре минимум, но всё равно, больше восемнадцати часов продержаться оно не должно…

— Восемнадцать часов — то, что надо, — наконец, удовлетворенно кивнул Охотник и пригладил усы. — По часу за год. И, будем полагать, что счеты между нами сведены, о всемогущий сотник Хабибулла.

— Ты его так не любишь? — участливо вопросила принцесса.

— Нет, это он меня так не любит, о милосердная гурия северных холмов, — умиротворенно хмыкнул старый стражник. — А я его просто терплю. Вернее, терпел. Пустой, склочный и пакостный человек наш командир, да прочистит премудрый Сулейман ему мозги. Ну, да не будем про него больше думать — он свое получил по заслугам!

— Вот-вот, — неохотно вернувшись из комедии в драму, невесело подтвердила Серафима. — Давайте лучше подумаем, куда нам всем теперь податься…

— Как — куда?.. — изумленно остановился Охотник. — Мы же ко мне шли?!.. Моя Зейнаб обрадуется — слов нет! Дочка с мужем и внуками, разумеется, уже спят давно, но мы через их комнату осторожно пройдем, чтобы не разбудить, а дальняя каморочка, хоть и небольшая совсем, но трех прекрасных пэри вместить сможет всегда. А наш премудрый чародей и на крыше поспит, с сыновьями… Когда переоденется, конечно. Дабы не вносить в неокрепшие умы смущенье и разлад.

Премудрый чародей заалел как надвигающаяся заря, судорожно дернул неровный подол своего мини-балахона к коленкам, и пристыженно уставился в землю.

— Извини, Абу… перестаралась я… — со вздохом развела руками Сенька, безуспешно пряча улыбку. — Но ты не тушуйся, парень — мы тут все, кроме Селима, в чем попало рассекаем, так что рассматривай это так, что ты присоединился к большинству.

Яфья хихикнула, искоса стрельнув глазами цвета темного шоколада на тощие ноги чародея, и прикрыла изогнувшиеся в лукавом смешке губы ладошкой.

Абуджалиль под ее взглядом вспыхнул, как береста на костре, яростно рванул полу так, что та затрещала… и изрядная часть ее осталась у него в кулаке.

— Какое небо… голубое… — тактично поспешила задрать голову Сенька.

Обе девушки быстро последовали ее примеру.

— Абу, я бы могла отдать тебе свой пеньюар, — сочувственно проговорила Эссельте, вдумчиво изучая сулейманские созвездия, — но он, во-первых, розовый, во-вторых, совсем рваный, а в-третьих…

— С-спасибо… н-не надо «во-первых»… и «в-в-третьих» не надо… д-достаточно одного названия… — закусив губу, сконфуженно прозаикался волшебник, и впервые за несколько дней подумал, что, наверное, быть обезглавленным, но полностью одетым совсем не так уж плохо, как казалось раньше.

Спас положение Селим, находчиво предложив соорудить из своей кольчуги и пояса подобие юбки в стиле «милитари».

При слове «юбка» багряный как заря востока выпускник ВыШиМыШи хотел было снова решительно отказаться, но тут в мужской разговор вклинилась Сенька, авторитетно сообщив, что самые свирепые отряжские воины сплошь да рядом в бой надевают только кольчугу до колен (Благоразумно не уточняя, что кроме кольчуги при этом на них в ста случаях из ста бывают еще и штаны).

После этого юбка в качестве авангарда отряжской военной моды была принята быстро и с благодарностью.

— Так о чем мы с тобой говорили, Селим?.. — убедившись, что теперь без опаски можно смотреть не только на крыши и котов на них, но и под ноги и по сторонам, продолжила Серафима. — Ах, да. О том, что нам к тебе сейчас нельзя. Потому что тебя твои же коллеги в первую очередь будут искать именно дома.

Добродушно-мечтательная физиономия отставного стражника вытянулась, и он сбился с шага.

— Об этом я не подумал…

— И я поначалу тоже, — не скрывая сожаления, попыталась успокоить то ли его, то ли себя царевна.

— А куда же мы теперь?.. — растерянно остановилась Эссельте.

— Надо найти какой-нибудь постоялый двор… или караван-сарай… подальше от центра, поспокойнее… где можно будет приодеться, запереться, и со всех сторон обдумать, во что мы вляпались и почему… ну и, заодно, Яфья всем поведает, чем можно так насолить своему благоверному, что он стал подсылать к ней чужих мужиков с ножиками. Нам с Эссельте будет наука, — и Серафима дружелюбно подмигнула наложнице Ахмета.

Та, к ее удивлению, вздрогнула, сжалась, метнула на Сеньку затравленный взгляд, шагнула было вправо, будто собираясь бежать, но тут же остановилась, покорно опустив плечи и голову.

— Мне… некуда тут идти… — то краснея, то бледнея, прошептала она. — И дома меня не примут… теперь особенно… Можно… я с вами останусь?.. Пока, хотя бы?..

— Оставайся, — великодушно махнула рукой царевна. — Где четверо, там и пятеро. Прорвемся.

— Пэри?.. — устремил вопросительный взор на царевну Охотник. — К слову о постоялых дворах… Я знаю тут поблизости несколько подходящих заведений, хозяева все, как на подбор — мои старинные знакомые…

— Погоди!.. — внезапно оборвала его царевна, осененная нежданной мыслью. — А не известен ли тебе часом караван-сарай некоего Маджида?

— Маджида Толстопузого? Маджида аль-Ашрафа? Маджида Наджефца? Маджида Погорельца? Маджида в тюбетейке? Маджида — хозяина полосатого верблюда? Маджида брата Назима? Маджида…

Похоже, гениальная с виду идея попробовать поискать улетевших мужчин в единственном знакомом им с Иваном месте в Шатт-аль-Шейхе обернулась большим пшиком.

— Хорошо, поставим вопрос по-другому, — кисло промямлила Сенька. — Известен ли тебе какой-нибудь постоялый двор, хозяина которого звали бы не Маджид?

— Да, безусловно, о загадочная пэри, — недоуменно наморщил лоб Селим. — А чем тебе пришлось не по нраву это уважаемое имя, разреши искренне полюбопытствовать смиренному рабу, подобно медлительной черепахе взирающему на твои юркие, как ласточки, мысли?

— Тем, что… Стой! — померкнувшая было физиономия царевны снова озарилась азартом и надеждой. — Этот Маджид!.. Он любит выражаться точно как ты — кучеряво и заковыристо! «Уведи караван своих верблюдов в сарай моего долготерпения», и тому подобное!.. А еще у него во дворе есть фонтан!

— Фонтан? — недоверчиво вытаращил глаза Охотник. — Фонтан?!.. Ты имеешь в виду Маджида с фонтаном?! Так что ж ты сразу не сказала, о рассеянейшая из рассеянных, что тебе нужен караван-сарай именно того Маджида, у которого в дальнем углу двора имеется фонтан?! Как же мне его не знать? Конечно, я его знаю! Ведь это же моя родная кровь, ближайший круг, любимая семья! Маджид с фонтаном — двоюродный брат деверя племянницы моей жены! Почитаемый всеми человек!

— Где? — радостно вскинулась царевна.

— Э-э-э… во всем Шатт-аль-Шейхе?

— Да нет, караван-сарай его где!!!

— А-а, это!.. Совсем рядом, о непредсказуемая пэри! Минут сорок ходьбы — и мы на месте! Надо же, как тесен Белый Свет, оказывается! Старому недогадливому Селиму и в голову его перегретую не могло прийти, что стремительная пэри северных краев, свалившаяся на него подобно молнии среди ясного неба сегодня утром, может знать про Маджида с фонтаном!.. Воистину, добрая слава далеко бежит!.. А, послушай, милейшая пэри, не приходилось ли тебе слышать об одном человеке в нашем городе… мужественном и доблестном… с сердцем бесстрашным и верным, как у песчаного льва, и в то же время кротком и добром, будто у горной лани… чей облик внушает трепет врагам и отраду друзьям… чья душа отзывчива как отражение в зеркале и тонка, подобно вамаяссьскому шелку?.. Если да, то узнай, наконец, и не мучайся боле неведением: этот человек — я и есть!..

Воссоединение двух частей потрепанного, но не побежденного отряда было праздником со слезами на глазах. Когда с улыбающимся до ушей ртом и светящимися счастьем очами Серафима попыталась ворваться в занимаемую поздними ночными гостями комнату, дверь отворилась, и навстречу ей шагнул еще один старый знакомец — известный врач, экспериментатор и естествоиспытатель (В тезаурусе сулейманской науки — ученый, испытывающий результаты своих изысканий, естественно, на себе) Абдухасан Абдурахман аль-Кохоль. И хоть глаза его слегка косили, язык чуть заплетался, а легкий сивушный дух с избытком ароматизировал воздух в радиусе десяти метров (Потому что не все результаты изысканий стоят того, чтобы их на себе опробовали), вид у него был строгий и озабоченный.

— …Постеленный режим… больше никаких потрясений… никаких физиологических… нагрузок… и, тем более, мозговых… если и вправду хотите, чтобы результаты моего лечения были… как вы это изволили фигурно выразиться… сногсшибательными! — важно и настойчиво говорил он кому-то через плечо перед тем, как летящая вперед очертя голову Сенька сбила его с ног, повалив на того, кто внимал ему в комнате.

И все трое одной огромной кучей-малой обрушились на четвертого, оказавшегося на шаг позади.

Если бы этим четвертым был не Олаф, ему под кучей яростно трепыхающейся мешанины из рук, ног и прочих человеческих комплектующих пришлось бы отчаянно туго и мучительно больно.

— Серафима, Сима, Сима!!!.. — едва разобравшись в полумраке комнаты, кто так упорно пытается вскочить на ноги прямо у него на груди, взревел он так, словно желал оповестить весь город о возвращении с того света боевой подруги.

— Олаф!!!..

Подруга оставила попытки пробежаться по нему, и вместо этого бросилась на мощную шею и радостно замолотила кулаками по плечам. — Живой, живой, здоровый, кабуча, Олаф!..

— И Кириан… — донесся откуда-то из области ее коленок полный вселенского смирения и глобальной укоризны глас поэта.

— Кирьян!!!.. Ты жив?!..

— Пока — да…

— Погоди, а где Эссельте? — приподнялся на локте и ухватил ее за руку отряг, не дожидаясь, пока коленки Серафимы, попытавшейся развернуться на сто восемьдесят градусов и поприветствовать теперь еще и славного миннезингера, вместо его груди ткнутся ему в нос.

— Я здесь, Олаф, я здесь!.. — донесся веселый голос из заблокированного свалкой коридора.

— А где Ваня? И Агафон? — в свою очередь оставила в покое конунга, забыла про барда, и нетерпеливо воззрилась в погруженные в полумрак внутренности арендуемых покоев царевна.

— Здесь мы… — долетел до слуха Серафимы слабый глас умирающего в пустыне. — Сима… похорони нас где-нибудь в этом… как его… уазисе… где есть много-много воды и тени… и нет ни одной треклятой крыши… Ох, репа моя, репа…

— Агафон?..

Несмотря на предосторожности, предпринятые конунгом, Сенька всё же вскочила и кинулась на голос.

— А Ваня?..

— Тс-с-с, не шуми, спит он, — едва приподнялся на подушках главный специалист по волшебным наукам и качнул покрытым ссадинами и йодом подбородком в сторону соседней лежанки. — Ему еще больше моего досталось. Лекарь сейчас его какой-то гадостью напоил, перевязал, и он уснул… Но переломов нет, ты не бойся!..

— Сама разберусь, когда мне бояться… — учтиво буркнула царевна, поспешно склонилась над неподвижной знакомой фигурой, и откинула край укрывавшего его с головой выцветшего покрывала.

Открывшаяся увлажнившимся очам ее картина больше всего напоминала строки из одной старинной лукоморской народной песни про былинного полководца: «Голова повязана, кровь на рукаве…».

Из-под повязки на нее глянули, не узнавая, мутные от действия принятого зелья родные глаза, и снова медленно закрылись.

— В-ванечка… — предательски дрогнула сенькина нижняя губа.

— Ты не волнуйся, Сима, он в полном порядке, просто небольшое потрясение мозга, — торопливо заговорил ей на ухо нежный сочувственный бас Олафа. — У настоящего витязя от каждой встряски череп только крепче становится! А мозги — извилистее!

— Так ведь это — у настоящего… — на грани слез прошептала царевна. — А он у меня такой… такой…

— Какой — такой? Самый настоящий и есть! — строго выговорил отряг.

— Да ты меня, вон, к примеру, возьми! — энергично подключился Кириан. — У меня такое сто раз было — и до сих пор хоть бы тьфу! Думаешь, если поэт — так тебя, наземь не спуская, на руках носят?! ХА! Чем мне только по башке не прилетало — и сапогами, и кружками, и окороками, и бутылками, и мебелью всякой, и хомутами два раза, а один раз даже живой собакой попало! Знаешь, с какой высоты она на меня юхнулась!..

— Это как? — недоверчиво глянула на него Серафима.

— Да один рыцарь даме серенаду заказал спеть, собственного его сочинения. Восхваляющую ее красоту и добродетели. Дама эта самая неприступная в городе была, он ее год обхаживал, как кот клетку с канарейкой, но всё бЕстолку… Ну, и вот… А я подшофе в тот вечер оказался… нечаянно… самую малость… и слова его по ходу исполнения маленько подредактировал… творчески. Так вот она в меня свою собачку и бросила. И даже попала. Очень меткая оказалась дама, кто бы мог подумать… А потом еще и рыцарь меня догнал… и она сама по веревочной лестнице с балкона спустилась… Вместе били. Конечно, поэта всякий обидеть может, когда он пьяный и без каски…

— И чего дальше? — позабыла расстраиваться и восхищенно уставилась на менестреля Сенька.

— А дальше они поженились… — с уморительной гримасой отвращения договорил бард. — Пока меня по усадьбе гоняли, познакомились поближе, почуяли друг в друге родственную душу, и нате-пожалте… Трое детей уже. Я у них на свадьбе играл. В почетные гости приглашали, так за это денег не платят… А когда гости упились до нужной кондиции… простые, непочетные… ну, и я тоже с ними… я им ту самую серенаду исполнил, в двух вариантах. Слышали бы вы, как они на мой реагировали!.. Я ж сразу говорил, что он лучше, так нет… собаками кидаться…

— А с собачкой-то что случилось? — вспомнила завязку и забеспокоилась за его спиной Эссельте.

— Так чего ей будет, волкодавше-то… От нее и убегать стал поначалу-то…

— А во второй раз тебя молодожены не прибили? — не поднимая головы, полюбопытствовал загробным голосом с места своего упокоения Агафон.

Служитель прекрасного закатил под лоб глаза и вздохнул.

— Ну, как без этого-то… Ведь каждому известно, что совместная деятельность укрепляет молодую семью… То есть опять от старого доброго Кириана польза вышла. Два в одном, так сказать…

Так общими усилиями Серафима была успокоена, подбодрена, развеселена, взята под руки, уведена от постели погруженного в глубокий, всеисцеляющий сон мужа, усажена за стол и наделена куском пирога с финиками и фигами и кружкой кислого, разбавленного до самого некуда контрабандного вина.

За тем столом уже сидели с аналогичным продуктовым набором, предоставленным любезным Маджидом с фонтаном (Пирог — от Маджида. Вода в вине — от фонтана), Селим, Абуджалиль и Яфья.

Вежливо отодвинув скамью с сулейманами в сторонку, Олаф развернул стол, чтобы лежащему так, как доктор прописал, Агафону были видны и полуночные гости, и всё, чем они занимаются, и подтащил от стены еще одну лавочку — для своих.

Около получаса ушло у обеих воссоединившихся половин антигаурдаковской коалиции чтобы поведать друг другу во всех красках и полутонах свои ночные приключения и подсчитать потери.

Плюс все живы. Плюс встретились. Минус посох Агафона. Минус топоры Олафа. Минус весь багаж и припасы. Минус один наследник.

И последнюю потерю, в отличие от всех остальных, ни компенсировать, ни заменить было невозможно.

— …Хозяин говорит, что все сестры калифа замужем в других городах или странах. За кем — не знает. Братьев было немного, но и те разъехались — семейная традиция правящей фамилии, объясняет. Калифы конкурентов не любят. Поэтому сразу, как наследник восходит на престол, те его братья, которых еще не угрохали, пока за трон боролись, немедленно собирают манатки и в двадцать четыре часа убираются из страны. Пока добрый калиф не передумал. Так что…

— Будем брать этого? — скептически подытожил Кириан.

— Взяли бы… — поморщился сквозь скрежет зубовный на своем лежбище Агафон. — Да как его, гада, возьмешь…

— Подкрасться незаметно, по башке — и в мешок, — резонно предложил отряг.

— А когда очухается? — не менее резонно вопросил шершавый мохеровый голос с широкой полки под потолком.

— А не давать очухиваться, — мстительно проговорил конунг. — Чуть только зашевелится — опять по башке и опять в мешок. До места долетим, из мешка достанем, дело сделаем, да там его и бросим — пусть пешком домой добирается, может, мозг-то проветрит.

— Чтобы достать колдуна из мешка, надо его сначала туда посадить, — Сенька — кладезь воодушевляющей народной мудрости — была тут как тут.

— Странный он у них какой-то всё-таки… — задумчиво произнес Масдай. — То по улицам бегает — всех осчастливить хочет, то головы рубит почем зря, крыши на гостей роняет, ассасинов собственным женам подсылает…

— Наложницам, Масдай-ага… — автоматически поправил Абуджалиль, успевший переодеться в одолженную Маджидом рубаху и штаны и, соответственно, избавившийся от одного — но не единственного — комплекса неполноценности. — Госпожа Яфья не жена, а наложница его сиятельного величества.

— Кстати, о наложницах…

Когда последнее слово придворного мага затихло в установившейся угрюмой тишине, Серафима вперила цепкий оценивающий взор на притихшую, как былинка в штиль перед бурей, избранницу калифа.

— Теперь твоя очередь нас развлекать, девушка. Почему Ахмет подослал к тебе убийцу?

— Я… не знаю… — не поднимая глаз, прошептала поникшая и сжавшаяся в комок нервов и дурных предчувствий Яфья и замолкла, считая разговор на эту тему законченным.

У Сеньки по этому поводу было диаметрально противоположное мнение, о чем она и не преминула безапелляционно и во всеуслышанье заявить.

Ответ несостоявшейся жертвы ассасина, к ее раздражению, остался неизменным.

— Клянусь премудрым Сулейманом… я не знаю… и догадаться не могу… ибо… ибо… не совершала за жизнь свою ничего такого… за что бы повелитель мой мог… на меня прогневаться…

— Слушай, лапа, — нетерпеливо фыркнула царевна. — Те, кто ничего не совершает, ничего не видит, и на кого нельзя повесить что-нибудь криминальное, самим калифом содеянное, сейчас не по трущобам скрываются, а во дворце десятый сон досматривают.

— Но я правду говорю, что я ничего… — огромные карие глазищи девушки, почти девочки вскинулись умоляюще-затравленно на хмурый лик лукоморской царевны.

В другое время и при других обстоятельствах та, без сомнения, пожалела бы бедную девчонку, и как минимум — оставила в покое, а как максимум — приняла участие в устройстве ее дальнейшей судьбинушки…

Но не сейчас.

— Хорошо, зададим тот же вопрос по-другому, — загнав верблюдов своего нетерпения и сочувствия в долгий ящик ожидания, сменила тактику и вкрадчиво проговорила Серафима. — Яфья. Посмотри мне в глаза и честно ответь. Что ты совершила такого, за что бы твой повелитель мог на тебя прогневаться, если бы узнал?

По отхлынувшей с лица девушки краске и рваному испуганному вздоху все поняли, что на этот раз стрела вопроса угодила точно в цель.

Дальше отпираться было бессмысленно.

Яфья уронила голову, уткнулась в ладошки, и ее длинные черные спутанные волосы цвета полуночного шелка занавесили от пытливых, соболезнующих и просто любопытных взглядов изменившееся миловидное личико, на котором за мировое господство боролись две равновеликие силы — страх и стыд.

— Ну, давай, давай, Яфа, рассказывай. Хуже не будет.

— Я… не могу… я… не должна была… я… это… преступление… наверное… он узнал… и за это… за это…

— Ну же, ну же, ну, деточка, — мягкая теплая длань Селима легла безудержно дрожащей наложнице на плечо, и тут тщательно возводимую уже несколько минут дамбу слез прорвало.

Жалостно всхлипнув, Яфья бросилась на грудь старого стражника, уткнулась лицом в жесткую, пропахшую потом и специями рубаху и заревела, горько и безутешно, как маленькая девочка, какой, по сущности, она и была: пятнадцать лет — разве это возраст?..

История, рассказанная Яфьей, была стара, как пра-пра-прадед пра-пра-прадеда Селима и проста, как его же тюбетейка.

Великий визирь Гаран-эфенди купил Яфью у ее семьи — кочевников-бедуинов, и подарил калифу на именины с полгода назад. Калиф визиря поблагодарил, погладил девочку по головке, сказал пышный как его именинный торт комплимент, и… забыл. Со дня дарения прошел месяц, другой, третий, четвертый… Калиф приходил в гарем почти каждый день, выбирал себе подругу на ночь, но мимо Яфьи его глаза каждый раз проскальзывали, как будто она превратилась в невидимку. Яфья ревела по ночам в подушку, днем красилась, румянилась, делала умопомрачительные прически, покупала у приходящих из города торговок самые откровенные и вызывающие наряды, тратя за раз все отпущенные ей на неделю деньги, но ничего не шло впрок. Девушки постарше стали над неудачливой новенькой ехидненько подхихикивать — сначала за ее спиной, а на пятый месяц уже и прямо в лицо. Бедняжка уже подумывала, а не покончить ли ей с ее ужасным положением одним глубоким и долгим нырком в бассейн, или иным нетрудоемким, но эффективным способом, но тут подвернулся один невероятный по своевременности шанс, отказываться от которого было бы глупо.

А соглашаться — преступно.

Скрипя зубами и страдая от насмешек и растущего не по дням а по часам комплекса неполноценности, девочка прорвалась еще через месяц издевок, шпилек и ночных страданий…

А потом сдалась.

Среди коммерсантш, допускаемых в гарем его сиятельного величества, была одна старуха — торговка благовониями и притираниями. Новая наложница — а вернее, ее бедственное положение — сразу бросилось Муфиде-апе в наметанные острые глаза, и через несколько месяцев наблюдений за развитием ситуации она предложила Яфье — тайно и на ушко, естественно — верное средство от калифского равнодушия.

Волшебный горшочек.

Всё, что требовалось от девушки — это ночью, когда все лягут спать, выставить горшок за пределы комнаты, отвинтить крышку и быстро удалиться в свои апартаменты. Утром, сразу после восхода солнца, горшок надо было закрывать и забирать. Через несколько таких ночей, самое позднее — через неделю-другую, гарантировала убедительная Муфида, калиф будет выбирать каждую ночь ее, и только ее. И пусть все, кто был так скор на колкость и унижение, позеленеют и облысеют от зависти.

Последний аргумент оказался для обойденной добрым вниманием наложницы решающим, и она, не сомневаясь больше и не раздумывая, купила способный решить одним махом крышки все ее проблемы дивный сосуд, выложив за него стоимость десяти новых шелковых платьев.

Ночь за ночью загоревшаяся новой надеждой Яфья прилежно делала всё, как научила ее старуха…

И однажды ее мечта сбылась.

Несколько дней назад, утром, едва солнце притронулось к краю неба на востоке, портьера, отделяющая комнату Яфьи от общего зала, отодвинулась, и она увидела, что на пороге стоит ни кто иной, как сам калиф Ахмет Гийядин Амн-аль-Хасс.

Собирающаяся потихоньку выйти и забрать горшочек наложница радостно вскрикнула при виде чудесного воплощения своей мечты, протянула к нему руки со словами любви и преданности… и тут произошло то, что ей не могло присниться и в самом страшном сне.

Ахмет одарил ее обжигающим злобным взглядом и, не говоря ни единого слова, развернулся и кинулся прочь.

Без чувств повалилась она на пол, а когда пришла в себя и вышла, чтобы забрать горшок, то не нашла его.

— Н-нда… — задумчиво протянула Серафима, дослушав рассказ наложницы до конца. — Присуха. Насилие над личностью. И даже не из любви — из каприза… Статьи не знаю, но бить за такое всем гаремом можно долго и со вкусом.

Девочка понурила голову, словно выслушав обвинительный приговор, и еле заметно кивнула, словно расписываясь: «Ознакомлена. Претензий и наследников не имею».

— Я виновата… мне очень… очень жаль… я не хотела… целый месяц… я правду говорю… честное слово… — на собравшихся вдруг глянули ее блестящие от заново собирающегося озера слез глаза, а с дрожащих губ посыпались, сталкиваясь и рассыпаясь, сбивчивые, отчаянные слова. — Но… Я бы никогда на такое не решилась… я правду говорю… Но они… они… Они злые… завистливые… жестокие… Они смеялись… говорили… они такое говорили про меня… гадости… я должна была доказать… но как… я не знала… я… я была готова их побить… всех…

— Ну, и надо было, — уже чуть мягче повела плечами Сенька и вздохнула. — Ну, да что теперь говорить…

— К нашему делу это всё равно отношения не имеет, — галантно поддержал готовую снова вот-вот разреветься девочку Кириан.

— Но всё равно, убивать за это — преступление, даже для калифа! — подал из своего угла возмущенный голос Абуджалиль. — Если Яфья не угодила ему, разгневала — то он мог бы изгнать ее, продать, передарить… достойному человеку… Кхм. Но подсылать среди ночи ассасина!..

— Тем более что приворот не сработал, — поддержал разумным доводом страстную речь юного вольнодумца Селим.

— А интересно, — всерьез задумалась царевна, — если приворот не сработал, то как Ахмет оказался в такой непартикулярный час в гареме? Да еще и у Яфьи? Он часто приходил к вам по утрам, Яфья?

Девушка старательно замотала головой.

— Нет. Никогда не приходил.

— И почему он зашел именно в твою комнату?

— Не знаю…

— А, может, он заходил во все комнаты споподряд? — брюзгливо заметил, не поворачивая головы, прикованный на ночь к постельному режиму чародей.

— Если бы наш господин и повелитель заглянул к кому-нибудь еще, они бы такой шум подняли… — горько проговорила опальная наложница, стыдливо опустив снова подтекающие глаза. — Ведь это… такая честь…

— И та, кому бы выпало это счастье, раскудахталась бы на весь гарем, да погромче, чтобы остальные обзавидовались, ведь так? — предположила Эссельте, ласково заглядывая в бледное, осунувшееся лицо девушки.

Та молча, но энергично закивала, ободренная пониманием вопроса.

— Тогда тем более непонятно… — недоуменно поджал губы Олаф, и его честная, обгоревшая так, что впервые конопушек стало почти не видно, физиономия исказилась будто в попытке решить систему дифференциальных уравнений в уме. — Чего ему не спалось-то?!

— А-а, так это-то как раз понятно, — махнул над столом рукой Селим, то ли отгоняя от крошек пирога муху, то ли изображая, до какой высокой степени ему это понятно. — Его сиятельное величество в последние дни до того, как кончилось это безобразие, взялся ходить с патрулями по всей территории дворца. Чтобы самолично поймать злодея, если таковой имелся во плоти. Ну, и чтобы приободрить ночные патрули, как говорил сотник Хабибулла. Дабы им не так страшно было.

— Герои… — фыркнул тихо (То есть, в здании через дорогу его слышно было не очень хорошо) Олаф.

— Я бы на тебя посмотрел, будь ты хоть в два раза выше и в три — шире, как бы ты ходил по темноте, когда такая свистопляска каждую ночь кругом творилась! — обиженно надулся стражник. — Небось, палкой из казармы бы не выгнать было!

— Так вас из казармы палкой выгоняли?! — расхохотался отряг так, что даже Иванушка заворочался во сне.

— Тихо вы, погодите! — сердито прикрикнула на распетушившихся вояк Серафима и устремила вопросительный взгляд на сулейманина. — А давно ли это… безобразие… перестало твориться?

— Да как Казима казнили, о любознательная пэри, — бросив уничижительный взор на широко ухмыляющегося конунга, куртуазно склонил голову в ее сторону Селим. — Дня… три назад?..

— Ч-четыре, — любезно подсказал Абуджалиль, нервически потирая шею.

— Долго суд шел?

— Над кем? Над ним? — поднял удивленно брови домиком Охотник. — Да нет, не особо. Около десяти минут, говорят. Он пришел к главным воротам со своими бесстыжими заявлениями, его проводили к его сиятельному величеству, а через десять минут уже предали в руки палача. Следующую же ночь дворец спал спокойно. И это доказывает вину парня как дважды два…

Селим осекся, болезненно поморщился, припоминая события последней ночи, и недоуменно пожал плечами.

— Доказывало бы, я хотел сказать…

— А давно это началось?

Селим задумался, переглянулся со специалистом по изысканным удовольствиям, и пожал плечами.

— С месяц назад?

— Что-то во всем этом мне не нравится… — пасмурно подперла щеку ладонью Сенька.

— И мне тут что-то не нравится… совсем-совсем не нравится… — шершавым неразличимым шепотом, теряющимся в голосах людей как муравей на поляне, вторил ей с полки Масдай.

— Не нравится, что вместо того, чтобы продолжать путь с Ахметом, мы оказались здесь и без него? — кисло вопросил в потолок Агафон.

— И это тоже… — вздохнула Серафима. — И это — тоже.

— А давайте-ка лучше все ляжем спать — утро вечера мудренее, — зевнул во весь рот его контуженное премудрие.

— А утром что? — мрачно полюбопытствовал Кириан.

— А утром я пойду во дворец, заберу свой посох из развалин, и выбью всю дурь из этого мерзавца, — отвернулся к стене маг, давая понять всем заинтересованным и не слишком лицам, что и разговор, и обсуждение планов на будущее закончены.

— Посохом? — упрямо проявил недогадливость и любопытство менестрель.

— Если понадобится — голыми руками, — зловеще буркнул волшебник и натянул покрывало себе на голову.

Утро в караван-сарае Маджида, впрочем, началось совсем с другого.

Действие лекарства аль-Кохоля с восходом солнца кончилось, и едва разлепивший недоуменные, с туманной поволокой очи Иванушка узрел вокруг себя Сеньку, Эссельте, Олафа, Агафона и еще одного незнакомого юношу сулейманской национальности, тут же представленного ему как придворного мага Ахмета в изгнании.

После снятия повязки с головы, объятий, поцелуев и брифинга в комнату вошел еще один новый старый знакомый — Селим Охотник — и жизнерадостно сообщил, что стол в общем зале для всей честной компании уже накрыт.

Кряхтя и морщась от кружения перед глазами и боли в отлежанных за ночь и отбитых за вечер конечностях и боках, Иван приподнялся на постели, сел…

И встретился глазами с озабоченным взглядом Абуджалиля.

— Иван-ага, извините, если в ваших северных краях так не принято, но почему вам никто никогда не говорил, что такая… — вчерашний отличник замялся в поисках подходящего слова, — э-э-э… прическа… не совсем подходит к типу вашего многоуважаемого мужественного лица?

Иванушка смутился, рука его непроизвольно поползла к неоднократно опаленным волосам (Там, где они еще оставались), но разочарованно остановилась на полдороге.

Вряд ли там можно было отыскать что-нибудь новое.

— А, по-моему, отсутствие волос придает Айвену вид загадочный и суровый, — поспешила утешить боевого товарища принцесса.

— А, по-моему, немного волосяного покрытия ему бы не повредило, — сообщил со своей полки ковер. — Потому что сейчас он выглядит побитым молью, и каждый раз, когда я на него смотрю, меня передергивает от ужаса до последней кисти.

— Спасибо, Масдай, — грустно вздохнул лукоморец. — Ну, если больше никаких пожеланий и замечаний про мою голову ни у кого больше нет…

— Ой… — вспыхнул как сулейманский рассвет Абуджалиль. — Извините мою рассеянность, Иван-ага! Вы ведь могли подумать, что я настолько дурно воспитан, что сказал вам неприятное слово просто так! Нет, ни в коем случае! Просто я… э-э-э… хотел предложить вам восстановить ваши волосы до нужной вам длины. И прическу я любую могу сделать, какую вам угодно. И укладку. И покрасить. Полторы сотни цветов и оттенков — что-нибудь да понравится. И побрить тоже могу. И ароматизировать волосы с долгосрочным эффектом — хвоя, мускус, ваниль, корица, мускат, мята, кориандр, зеленый чай, жасмин, дым, чеснок, копчености, рыба, огурцы — свежие или соленые, кому что нравится, роза, герань, магнолия, и еще тысяча триста двадцать шесть запахов — на выбор один аромат или смесь, тринадцать компонентов максимум, гарантия — неделя…

— И всё это при помощи магии?! — изумленно воззрился на сулейманина Иванушка. — Даже не знал, что такое возможно…

— Как?.. — не менее удивленно захлопал пушистыми ресницами юный волшебник. — Я полагал, что Ага… Агафон… ага… предлагал вам неоднократно, но вы по какой-либо причине, неподвластной моему скудному разуму отказались, а вам с такой прической правда не очень хорошо…

Сенька, задумчиво прищурившись, уставилась на Агафона-агу.

— Естественно, я могу это сделать! — не дожидаясь соответственного вопроса, гордо фыркнул его премудрие. — Раз плюнуть! Волосы — моя вторая специальность! Вы же сами видели!

Свидетели душераздирающей сцены в ВыШиМыШи с участием доверчивой прачки вздрогнули.

Иван опомнился и попытался отодвинуться к стене.

— А первая ваша специальность какова? — почтительно спросил, не замечая странной реакции на простые слова, Абуджалиль.

— Вообще-то, я боевой маг, — снисходительно отставил ногу и задрал подбородок Агафон. — Но нет предела человеческому совершенству.

— Мудрая мысль всегда посещает мудрую голову, — почтительно поклонился маг придворный. — А позвольте поинтересоваться скромному выпускнику Высшей Школы Магии Шантони, Агафон-ага, какое учебное заведение имело честь дать столь разнообразное образование такому выдающемуся чародею как вы? Иногда мне начинает казаться… со вчерашнего дня, если быть точным… что я вас уже где-то видел…

— Значит, волосы, говорите… — не сводя сосредоточенного взгляда с Иванушки, преувеличенно громко проговорил Агафон, внезапно и всерьез пораженный приступом абсолютной глухоты. — Значит, так…

— Агафон, послушай, а, может, не надо сегодня?.. — жалобно глянул на него Иван.

— Может, лучше Абу это сделает? — с тактичностью спасающегося от степного пожара гиперпотама вопросил Олаф.

Агафон задохнулся, сжал губы, метнул испепеляющий взгляд исподлобья на так и не понявшего, что он только что сказал, рыжего конунга, и сделал резкий знак рукой обступавшим его людям раздвинуться.

— Агафон, а может потом?.. — робко дотронулась до его рукава Эссельте.

Не выдавая ни единым взглядом и жестом, что слышал что-то, кроме зудения уткнувшейся в оконное стекло мухи, Агафон сурово потер ладони, деловито закатал рукава…

Пальцы его нервно дернулись в сторону неразлучной шпаргалки, но вытащить спасительный кусок волшебного пергамента на глазах у этого… этого… этого… зубрилы!..

Нет.

— Агафон, да мне и так всё нравится, я же пошутил!.. — умоляюще прошелестел с полки Масдай.

— Благородная облыселость сейчас входит в моду! — без особой надежды на успех подхватила Сенька…

— Д-да? Вы так думаете? — с видом глубочайшего сомнения проговорил маг и будто нехотя начал опускать руки. — Полагаете, не стоит портить сложившийся узнаваемый имидж героя?

— Да, да, да!!! — взорвались обрадованными криками друзья…

Но было поздно.

— Ой, а я, кажется, вас… тебя… вспомнил! — и к месту, и ко времени вдруг улыбнулся широко и довольно воскликнул Абуджалиль. — Ты, случайно, не тот второгодник-младшекурсник, которого каждый год хотели выгнать за неуспеваемость, но всё время оставляли — то из-за дедушки твоего, какого-то знаменитого чародея, то за тебя иностранная ведьма — руководительница практики заступалась?.. Ты еще раньше меня поступил! Но когда я выпускался, ты еще, вроде, даже не на последнем курсе был? Ты закончил экстерном, как я? Или тебя… э-э-э… может, это, конечно, не мое дело?..

Ах, Абуджалиль, Абуджалиль!.. И кто тебя тянул за язык, и кто дергал, кто просил тебя говорить такое под уже опускающуюся руку самому Агафонику Великому, кто тебя научил-надоумил так общаться с чародеями, уже готовыми к выходу из затруднительной ситуации с сохранением своего лица и чужой головы, кто пример подал?..

Олаф, первый дипломат отряда, не иначе…

— Это не твое дело! — рявкнул как отрезал его ославленное принародно премудрие, скрежетнул зубами, сверкнул глазами, взмахнул руками, выдавливая сквозь стиснутые яростно зубы слова заклинания выращивания волос, которое просто обязано было сработать…

Было обязано.

Но не знало об этом.

И поэтому под всеобщий изумленный ох голова Иванушки покрылась не «отборными волосьями», как обещало название этого заклинанья в Регистре, а крупными веселыми пучками разноцветных перьев.

— Чингачгук… — нервно хихикнула Серафима.

— К-кабуча… — прорычал Агафон, внес коррективы, сделал пассы…

Перья благополучно сменились травой.

Сенька страдальчески искривила губы, не зная, то ли ей смеяться дальше, то ли оглушить главного специалиста по волшебным наукам, пока не слишком поздно, и передать бразды правления — или сенокосилку? — в руки Абуджалиля.

— К-кабуча… — прошипел маг, снова пробормотал что-то невнятное над медленно наливающейся колосом Ивановой головушкой, торжественно взмахнул руками…

Экспериментальное поле превратилось в цветущую клумбу.

— Послушай, Агафон… чем это тут так пахнет… замечательно? — в ожидании чуда вопросил лукоморец. — Это была ароматизация, да? Та самая? А «зеленый чай» можно? С жасмином? Фиалки — несколько сладковато, мне кажется?..

— К-кабуч-ча…

— А-а-а… зеркала тут нигде нет?.. — не обращая внимания на привычное междометие, Иван зашарил глазами по голым стенам в поисках названного предмета.

— Сиди смирно, развертелся тут!.. — рассерженно прорычал волшебник, дотронулся обеими руками до благоухающей головы друга, вдохнул, сосредоточился, состроил жуткую мину…

И в тот же миг фиалки перевоплотились в цветущие жасмином чайные кустики.

— Вот, то, что надо! — обрадовался было Иван, вдохнув новый запах, но увидел лица наблюдателей, застывшие в живом воплощении поговорки «смех сквозь слезы», почувствовал, что происходит что-то не то, и снова — нерешительно и боязливо — потянулся рукой к тому месту, где к этому времени должна была произрастать первосортная шевелюра.

Агафон растерялся, сморщился, зажмурился, схватился на этот раз за свою голову…

Но не успели пальцы царевича коснуться чайно-цветочной плантации на скальпе, как Абуджалиль за его спиной выбросил руки вперед, протараторил шепотом несколько несвязных слогов, и на глазах у пораженной группы поддержки царство флоры на голове их друга моментально обернулось стильной прической по последней шантоньской моде, а на плечи Иванушки упали чисто вымытые, напомаженные и завитые локоны.

С тонким, но устойчивым ароматом зеленого чая и жасмина.

Еще взмах — и ночная небритость ушла в небытие, оставив после себя на лице морозную свежесть ментола и эвкалипта.

— Ну, ты даешь, Агафон!!!.. — восхищенно выдохнул Иван, трогая кончиками пальцев то франтовато уложенные волосы, то гладкий как коленка младенца подбородок. — Просто фантастика!..

— Что?.. — непонимающе сморгнул его премудрие.

— Это! Ну, волосы!.. — лукоморец недоверчиво подергал их, но то, что выросло, ни отваливаться, ни выпадать не собиралось. — Твоя скромность меня просто поражает! Никогда бы не подумал, что ты на такое способен! Спасибо огромное!

— На здоровье… Всегда рад… — машинально сорвалось с губ чародея, тут же прикушенных — но поздно.

— Не слишком ли длинные, Иван-ага? — вытянул шею, придирчиво разглядывая результаты своего труда опальный сулейманский волшебник. — Если вы привыкли покороче, или к иному фасону, или хотите цвет поменять — вы только скажите — я всё исправлю в тот же миг.

Глаза Иванушки расширились от удивления… но, памятуя историю с прачкой, не слишком.

— Так это ты мне… их… отрастил? Спасибо тебе, Абуджалиль. Большое спасибо.

Легкий взмах руки сулейманина выдернул из воздуха зеркало средних размеров в оправе из янтаря, которое с изрядной долей сулейманской церемонности и было поднесено пред лик все еще не слишком верящего во внезапное окончание своей «благородной облыселости» царевича.

— Посмотрите, вот длина, вот зачес, вот завивка… Если завивку не надо — скажите. Или цвет другой сделать? Каштановый, рыжий, черный, все оттенки…

— Нет, что ты, Абуджалиль, всё хорошо, всё просто замечательно!.. Вот если бы только… сделать их чуть-чуть… покороче… вот так… как-то… — взмахнул Иванушка неопределенно рукой.

Но придворный чародей с красным дипломом понял всё и без слов, и через минуту довольный клиент поднялся с постели, а зеркало в руках чудесного парикмахера исчезло, оставив после себя слабый парок с ароматом кофе.

— Ну, что, это был намек, что теперь можно и на завтрак? — преувеличенно жизнерадостно промолвила Серафима, как бы невзначай избегая глядеть на Агафона.

— Да, давно пора, кум ждет! Целых два волшебника за его столом — такого в истории его караван-сарая еще не было! — весело подтвердил Селим и дружелюбно подмигнул его премудрию.

«Издевается. И Сима тоже. И все. Все издеваются…».

Щеки его жарко вспыхнули, и главный специалист по волшебным наукам яростно впился взглядом в пол.

Такого унижения Агафон не испытывал давно.

Не глядя на остальных, хмуро отказался он от завтрака, захлопнул за ними дверь и, бормоча ругательства в адрес кичливого подхалима, зубрилы и выскочки, принялся стаскивать Масдая с полки над своей лежанкой.

— Ха, волосы… подумаешь… прическу завить… одеколоном побрызгать… это каждый цирюльник может… каждый крестьянин… горшок на башку натянул, и лишнее обкарнал… ножницами овечьими… или спичку поднес… Маг называется… — задетый за больную струну, вернее, такое их количество, что хватило бы не на один оркестр, остервенело бубнил он себе под нос, просовывая ковер в распахнутое настежь окошко. — Фокусник… фигляр… шут придворный… задеринос…

— Думаешь, было бы лучше, если бы Иван пощупал твои сады? — ворчливо вопросил Масдай.

Волшебник в сердцах отшвырнул конец свернутого рулоном ковра и яростно шлепнул себя кулаками по коленкам.

— Да не было бы лучше! Не было!!!.. Но зачем надо было так-то делать, а?!

— А зачем надо было принимать на себя чужие заслуги? — не остался в долгу Масдай.

— Я нечаянно… — хмуро уставился на ковер чародей.

— Ну, вот и он — нечаянно.

— А он специально! Чтобы нос мне утереть! Чтобы показать, кто у нас тут великий и могучий, а кто — кошкин хвост! Только он в такой ерунде пять лет упражнялся без продыху, а я — боевой маг! И всякой чихнёй не занимался, и заниматься не буду!!!

— Так так бы и сказал, когда про волосы разговор зашел. Кто тебя толкал заниматься тем, в чем ты ни на грош не смыслишь?

— Сам дурак… — угрюмо понурился Агафон.

— От дурака слышу.

— Да это я про себя… — извиняясь, похлопал по пыльному боку верного друга пасмурный чародей. — Сам влез, сам и виноват… И только героическая гибель может спасти мое портмоне… консоме…

— Реноме, — сухо подсказал ковер.

— То есть, искупить мою дурь.

С этими словами подавленный и мрачный Агафон вылез из окна во двор вслед за выброшенным туда секунду назад ковром и торопливо принялся раскатывать свое воздушное судно на земле.

— Ну, и куда это мы собрались героически погибать? — брюзгливо полюбопытствовал подготовленный к полету Масдай.

— К этому зажравшемуся жлобу. К Ахмету. Я должен если не скрутить его, то забрать посох. Ну, и топоры Олафа, если подвернутся.

— А остальных подождать не хочешь?

— Не хочу. Мешаться только будут под ногами. Особенно всякие индюки ученые, много о себе полагающие, — насупленно буркнул маг, уселся по-тамамски, поджав под себя ноги, и легонько хлопнул Масдая по спине. — Давай, вира, мало-помалу, не спеша… По дороге мне тактику сражения продумать надо.

— А, может, ночью?..

— Так ночью там не видно ни пень горелый! Я не могу работать в таких условиях!

— А днем там и кроме калифа народу будет дополна.

— И что?

— Помешают.

— Пусть попробуют… К тому же, пускай он днем, при всех покажет, каков он есть на самом деле! Хватит за спины хиляков всяких прятаться, пусть померяется силой с настоящим мужчиной!

Ковер благоразумно не стал уточнять, какого именно настоящего мужчину его пассажир имеет в виду, и не лучше ли было бы, пока не поздно, быстренько слетать за этим мужчиной — глядишь, толк выйдет, а вместо этого с сомнением проговорил:

— Значит, ты точно решился?

И, не дожидаясь очевидного ответа, медленно поднялся в воздух и так же степенно принялся набирать скорость торопливого пешехода.

— Не нравится мне всё это что-то, ой, не нравится… Что-то тут не так, не так, не так… Но вот что, что, что?..

— Так, не так, растак, перетак и разэдак… Тут всё не так!.. А что мне… нам, то есть… остается еще-то делать? — угрюмо вздохнул маг, вытянул из рукава шпаргалку, и с видом готовящегося даже не к экзамену — к смертной казни погрузился в спешное чтение странички за страничкой под беспрестанное озабоченное бормотание Масдая: «Что-то тут не так, что-то мне это всё напоминает, что-то тут совсем-совсем не так…».

Еще на подлете к цели опергруппа по захвату посоха, топоров и Ахмета увидела, что ворота дворцового комплекса были распахнуты настежь, а перед ними в долгую очередь выстроился ряд порожних возов в ожидании, пока такой же караван, только груженый строительным мусором, не спеша выползет на улицу.

— Разбирает уже, гад… — процедил сквозь зубы маг. — До посоха моего добирается…

Неизвестно, как насчет желания гада добраться до посоха, но насчет разбора завала он оказался прав — работа в центре сада был в самом разгаре.

Несколько десятков рабочих с кирками и ломами дробили крупные камни на самой вершине мусорной горы и скидывали их вниз, где еще столько же одетых только в пыль, пот и закатанные до колен холщовые штаны трудяг загружали битый камень и куски штукатурки в подъезжающие одна за другой подводы.

Работа кипела, похоже, с восхода солнца, но до пола поверженного дворца, где под многометровым слоем былого величия были похоронены сокровища антигаурдаковской коалиции, было еще как пешком до Вамаяси.

Слегка успокоенный, Агафон попросил Масдая остановиться, скрестил руки на груди, хмуро выпятил нижнюю губу, и принялся обозревать окрестности в поисках хоть какого-нибудь намека на то, где сейчас может скрываться их враг номер один.

— Может, спросить у кого? — разумно предложил ковер.

— Спросить?.. — помялся волшебник. — Ладно, потом. Попозже. А сейчас у меня один планчик созрел, пока летели, так я его проверить хочу… Подберись, пожалуйста, поближе к развалинам. Вон, где тот фонтан остановись, ладно?

— Н-ну… если планчик… и если созрел… — неопределенно пожал кистями Масдай, но просьбу выполнил, подобравшись поближе и зависнув на уровне крон деревьев над одним из фонтанов фруктового сада, окружавшего руины.

Фонтан — то ли от неисправности трубопровода, то ли от того, что ему просто было влом делать что-то в такую жару, сейчас не работал, и в чаше его, не тронутая ни ветром, ни человеком, ни птицей, ровным, блистающим под палящими лучами солнца зеркалом стояла прозрачная как горный хрусталь вода.

Эх, туда бы сейчас… Плюхнуться бы прямо как есть — в балахоне, в сапогах, и лежать… лежать… лежать…

Кхм.

Агафон сурово отбросил искушение, недостойное великого мага, каковым он, без сомнения, и являлся, сосредоточился на поставленной самим себе задаче, и настороженно огляделся снова.

Похоже, пока их прибытие оставалось незамеченным.

Не теряя времени даром, горящий жаждой мщения сразу всем — и Амн-аль-Хассу, и Абуджалилю — чародей приподнялся на одно колено, сунул шпаргалку в потайное место в рукаве…

Неожиданный порыв ветра подбросил Масдая вверх словно катапультой. Пассажир его ахнул, покатился, вцепился судорожно в край и повис, отчаянно болтая ногами на высоте семи метров от земли.

Одновременно из мирной и сонной до сей поры чаши фонтана выхлестнулась и встала на дыбы стеной вода — не то в попытке достать ускользнувший ковер, не то…

Солнечный луч налетел на образовавшуюся на мгновение ровную будто отшлифованный лед поверхность, отразился и ударил в край балахона великого мага.

Неоднократно пересохшая на обжигающем сулейманском солнце ткань вспыхнула как пакля.

Агафон взвыл, попытался извернуться, чтобы сбить пламя и не оказаться при этом на земле, но верный Масдай опередил его.

Заложив такой вираж, что любой стриж подавился бы собственными мухами от зависти, ковер вихрем метнулся к фонтану, куда только что с чувством выполненного долга обрушилась сделавшая свое грязное дело вода, макнул Агафона, и снова взвился ввысь, мастерски уворачиваясь уже от нового порыва шквала.

— Забрось меня обратно!!! Я ему покажу!!!.. Я ему устрою!!!.. — отплевываясь водой и неподвластными цензуре выражениями, исступленно рычал истекающий ледяными ручьями чародей.

Но не тут-то было.

Едва выровнявшись и убедившись, что пока над садом калифа воцарился штиль, Масдай рванул прочь так, как не летал и прошлой ночью.

— Вернись!!! Вернись!!! Трус!!! Предатель!!! Я ему покажу!!! Вернись!!! Вернись!!! Вернись!!!.. — бушевал, с каждым новым выкриком рискуя свалиться его премудрие, но тщетно.

Будто оглохнув, Масдай не остановился, пока не оказался над покинутым чуть больше часа назад караван-сараем Маджида.

Давно забравшийся на шершавую спину чародей соскочил наземь, не дожидаясь полной посадки, и лишившийся пассажира ковер грузно хлопнулся на утрамбованную землю двора, подняв пыльную бурю местного масштаба.

Грозно гаркнув на ошеломленно вытаращивших глаза постояльцев, Агафон, мрачнее тучи ликом и грознее бури глазами, взбешенно скатал Масдая, взвалил на плечо и, пошатываясь под тяжестью двенадцати квадратных метров сулейманского оккультного ковроткачества, яростно зашагал под навес галереи, туда, где в горячей тени виднелся вход в жилые помещения для гостей.

— …Масдай, какого бабая якорного?! Ну, вот на кой пень так делать-то, а?! Ты чего, вообще под старость лет мозги порастерял?!.. — гневная филиппика его премудрия в адрес дезертировавшего с линии фронта ковра не прекращалась ни на мгновение во время полета.

Не подавала она признаков близкого конца и сейчас.

— …Ну, мы же догова-а-а-а-аривались!!!.. — едва не подвывая от злости, воздел свободную руку к не вовремя начавшемуся низкому потолку галереи чародей, досадливо ойкнул, сунул пострадавшую кисть подмышку, но речи не прекратил. — …Бежать от какого-то заштатного шептуна, возомнившего себя великим магом, из-за одной искры!!! Из-за какого-то ветерка!!! Из-за волны в фонтане!!! Как какой-то… заяц!!! Да это же полный… полный… полная… полное… Да если бы он не застал меня врасплох, я бы уже засунул его в мешок вверх ногами, и мы бы были на полдороге в царство атланов!!!

Дверь, ведущая в их комнату, распахнулась под неистовым пинком мага, и отброшенный гневной рукой Масдай тяжко шлепнулся на ближайшую лежанку.

— … И это всё только из-за тебя!!!..

— Из-за меня? — из-под почти раскатавшегося ковра долетел недоуменный голос только что прилегшего отдохнуть от жары Иванушки.

— А-а, это ты… — слегка стушевался Агафон, но тут же его запал горечи и злости разгорелся с новой силой, не давая повскакивавшим с мест взволнованным старым и новым друзьям даже начать расспросы о его местонахождении и роде занятий в последние полтора часа.

— Олаф, Вань, Сим, вы представляете?!.. Он сбежал от Ахмета, когда дело уже почти было сделано!!!

— Да, сбежал!!! — рассерженно рявкнул в ответ ковер — первый раз с тех пор, как за его спинами остался дворец и его коварный хозяин. — Сбежал!!! И еще тысячу раз так сделаю, если успею!!! Потому что ни о каком деле сделанном там речь идти даже не может!!!

— Ну, Масда-а-а-ай… Ну как ты…

— Я тебя всю дорогу слушал, Агафон. А теперь ты можешь помолчать хоть секунду и послушать меня? — тихо, но твердо вдруг проговорил тот, и самый тон его обычно ворчливого, но добродушного голоса заставил неистовствующего мага прикусить язык и нервно уставиться на обвиняемый во всех смертных грехах Белого Света ковер.

— Что ты хочешь сказать, Масдай? — озабоченно выглянул из-под ковра Иван, одновременно делая не слишком успешные попытки скатать его.

— То, что нам лучше поискать какого-нибудь другого наследника этого рода, если он вам действительно так уж нужен, — мрачно проговорил тот.

— Но почему?!

— Потому что с этим вам не сладить, даже всем вместе взятым.

— Но…

— Потому что это теперь не человек, — не дожидаясь следующего «почему», угрюмо прошелестел ковер. — Это коОб.

— К-кто?..

— Что?..

— Какой корОб?

— Что ты выду…

— Я ничего не выдумываю, Агафон. Выдумывать — это, вон, к Кириану обращайтесь, он вам выдумает. А я говорю то, что знаю. Может, в прошлый раз, когда мы его видели, он и был человеком. Но теперь в него вселился кооб, и это — конец. Так что — собираем вещички — и на поиски нового…

— Погоди, Масдай, не тарахти! — отряг нетерпеливо прицыкнул на наконец-то свернутый общими усилиями и обиженно примолкший ковер. — Ты можешь четко и внятно объяснить, кто такой этот твой… кооб?

— Повелитель элементэлов, — четко и внятно объяснил Масдай.

— Че…го? — вытаращил глаза Селим.

— К-ко…го?.. — робко переспросила Яфья.

— Я же попросил — вня-атно…

Но непонятное новое слово оказалось знакомо волшебнику.

И даже сразу двум.

— Элементэл — это… — начали они было хором, хором примолкли, глядя друг на друга как кошка на собаку, снова начали было хором, но на этот раз Агафон оказался громче.

— Элементэл — это дух стихии. Всего стихий четыре — огонь, вода, воздух… з-з… з-земля…

— Вот-вот! — с мрачным удовлетворением возгласил ковер и, если бы у него были глаза, то Сенька могла бы поклясться, что он обвел всех укоризненным взором с видом «а ведь я же вам говорил». — Теперь и до вас дошло… Один элементэл — одна стихия. Кооб — повелитель элементэлов — сразу четыре. Никакой магии. Только стихии. Но, как вы успели на себе убедиться, и этого предостаточно. Вообще-то, кооб бестелесен. Но если он вселился в человека — изгнать его невозможно. Только убить. Вместе с хозяином.

— Но мы не можем убить Ахмета! — испуганно воскликнула Эссельте. — Адалет никогда и ничего не говорил про присутствие в Круге мертвых наследников! А вдруг это неэффективно?

— И вообще, откуда он во дворце взялся? Это ведь не грипп, которым один чихнул — другой заболел? — резонно вопросил Иван. — Или они летают, где попало?

— И почему про него до тебя никто не догадался? — задал вопрос конунг.

— Потому что это — магия древняя и запретная…

— Но ты же сам только что сказал, что это никакая не ма…

— Сам кооб — не магия, — упрямо тряхнул кистями ковер. — Но вызвать его в наш мир… О-о-о, это целая отрасль науки… была…

— И чего ж ты раньше-то молчал, Сулейман тебя раскатай?! — страдальчески воздел очи и руци горе Агафон.

— Потому что она считалась почти утраченной уже тогда, когда я был еще совсем крошечным… не больше, вон, коврика на пороге… А ведь было это около восьмисот лет назад. И, к тому же, я ведь не волшебник, как некоторые здесь присутствующие! И я вообще про них мог не знать!.. А про кообов я и так слыхал только краем уха… как бы вы, люди, это охарактеризовали… Премудрый Сулейман!.. Да я прожил больше, чем вы все здесь вместе взятые! У меня память — как изгрызенный молью носок! И вы же ко мне еще привязываетесь — почему не вспомнил, почему не сказал, почему не вовремя… Почему, почему…

Кажется, стыдно сейчас было не только Агафону.

— Ничего не понимаю… — ошалело потряс головой Иванушка. — Вызванный кем-то восемьсот лет назад кооб бродил по Сулеймании, чтобы именно сейчас вселиться именно в того, кого нам больше всех надо?..

— Насколько я помню, если их однажды вызвали, то сами по себе они уже не бродили, — снисходительно усмехнулся отбросивший недолго продолжавшееся самобичевание Масдай. — Вызвавший и связавший их маг запирал кооба обычно в каком-нибудь сосуде — кувшине, лампе, горш…ке…

— ЯФЬЯ?!..

Всё и всех знающий Селим остановился около скромной, потонувшей в густой тени северной стороны лавки, и как бы невзначай мотнул в сторону дверей подбородком, стараясь не шевелить губами:

— Вот. Это она. Только, кажется, не работает.

Торговое заведение Муфиды-апы — цель их долгого пешего путешествия по жаре и пыли лабиринта старинных улочек столицы Сулеймании и впрямь особым радушием по отношению к посетителям не страдало: ставни были плотно закрыты, дверь захлопнута, окна на втором этаже опустили ресницы штор и делали вид, что спали.

Сенька пощупала в рукавах всегда готовую к действию коллекцию ножей, откашлялась и дернула за ручку.

Как и предчувствовалось, дверь не поддалась.

Толкнула коленом — то же самое.

Похоже, было заперто на засов изнутри…

Попробовать постучать?

Влезть в окно?

Попросить Олафа выломать дверь?..

Размышления царевны в мелкоуголовном направлении были прерваны очень скоро.

— Вай, вай, вай!.. Глазам своим не могу поверить!.. Что же такие почтенные господа как вы, могут искать в такой второсортной лавчонке, как эта? — донесся из соседней лавки сочащийся патокой и сиропом приторно-сладкий голос купца. — Всё, что может предложить старая Муфида, имеется и у меня — только гораздо высшего качества!..

— И у меня — то же самое! Но только ну о-о-о-очень намного дешевле, чем у этих двоих! — из лавки напротив едва не вывалился второй зазывала. — Подходите, поглядите, выбирайте — другого такого товара не отыщете на всем Парфюмерном ряду!..

— Зато у меня — свежайший, только что из Вамаяси, Бхайпура, Шантони, Узамбара, Дар-эс-Саляма!.. — перебил третий, резво выскочив из дверей слева. — Это, и еще многое другое — заходите, голова кругом пойдет, какой превосхитительнейший аромат, какое упоительное благоухание — ну, просто пир для носа!..

Олаф, в понятии которого «пир для носа», тем более, «упоительный», до сих пор ассоциировался исключительно с «мордой в салат», задумчиво заморгал, представляя предложенное купцом меню, и размышляя, не заглянуть ли и в самом деле туда, и не прикупить ли чего-нибудь любимой богине в качестве сувенира.

Сенька на такие изыски времени терять не стала.

— Нам не товар — нам сама хозяйка нужна, — вытянула она шею в сторону купчины справа, высунувшегося из своей лавки подобно кукушке из часов. — Не знаешь, где ее найти сейчас?

— А-а, Муфида-апа… — разочарованно протянул коммерсант, и голос его теперь был нормальным, человеческим, хоть и несколько подкисшим. — Она дома, на втором этаже. Только она никому не открывает, и никого не принимает.

— Уже скоро неделю, — добавил негоциант напротив.

— Так что, если всё же надумаете что-нибудь купить… — спохватился торговец слева.

— То идите ко мне — не пожалеете! — дружно, хоть и не очень стройно грянул сводный хор сулейманских бизнесменов.

— Понятно, — отряг невозмутимо взял приглашение на заметку.

— А почему она никого не принимает? — раскрыла удивленно очи Серафима.

— Не нашего и не вашего просвещенного ума дело… — уклончиво поиграл бровями купец слева и спрятался в свою лавку как моллюск-домосед.

Трое разведчиков переглянулись.

Прочитав на физиономии Олафа курс действий, предполагаемый им теперь единственно верным, Сенька поспешила опередить его.

— Эй, хозяйка, открывай, гости пришли!!! — затарабанила она кулаком в филенчатую желтую дверь, обитую полосами красной меди. — Не пускать гостей в такой день — плохая примета!

— К чему? — не понял Селим.

— К выпадению дверей, — подмигнула ему царевна, и продолжила барабанить с новым усердием.

— Пусти, я хоть раз стукну! — попросил невинно Олаф.

— Еще рано, — остановила его Сенька, и подключила к процессу усиленный носорожьей шкурой носок эксклюзивного дар-эс-салямского сапога. — Откройте, пожалуйста! Муфида-апа! Нам нужно поговорить!

В занавешенном тяжелыми бордовыми портьерами окне на втором этаже мелькнуло и укрылось за складками бледное худое лицо хозяйки.

— Если тебе не открывают, значит, ты неправильно стучишься, — нетерпеливо повел плечами шириной с полтора дверных проема конунг.

Серафима исподтишка стрельнула глазами в сторону притаившейся наверху торговки кообами, злобно сверлившей их черным глазом, перестала пинаться, развела руками, и громко проговорила:

— Какая жалость! Наверное, она глухая и не слышит! Олаф, постучи, пожалуйста, минут пять, да погромче, хорошо? Ведь не можем же мы уйти просто так! Селим, давай перейдем на ту сторону!

— Зачем?

— А вдруг вместе с дверью отвалится и стена?

Охотник, не колеблясь ни секунды, поспешил исполнить рекомендацию.

Царевна последовала за ним, сделала втихаря жест стражнику «делай как я», прижалась к стене дома напротив, не спуская тайного взгляда из-под ресниц с засады старухи, демонстративно закрыла голову руками, присела…

— Стучи, можно!

Огромный воин радостно ухмыльнулся, старательно закатал рукава, примерился, и нанес первый удар.

Стена содрогнулась.

Если бы бедная дверь была боксером, в беспамятстве она пролежала бы до завтрашнего дня.

Еще один удар — и готовый материал для растопки печи лег бы на пороге лавки Муфиды-апы…

Но нервы хозяйки не выдержали первыми.

— Да слышу я, слышу!!!.. — перекрывая жалобный треск нокаутируемого дерева, донесся из-за шторы ожесточенный выкрик. — Иду уже!!! Забодай тебя ифрит…

Через полминуты ожидания изнутри послышался скрежет и стук засова, вынимаемого из скоб и устанавливаемого в угол, дверь брюзгливо заскрипела, выдыхая из образовавшихся щелей выколоченную конунгом труху и пыль, и на пороге погруженной в душный полумрак прихожей предстала суровая костистая старуха в черной абе.

— Кого вам надо? — меря непрошенных визитеров неприязненным взором, сухо процедила она.

— Муфида-апа? — вежливо поинтересовалась Серафима.

— Ну, я… Чего вам еще? Лавка закрыта.

— И очень хорошо, — жизнерадостно проговорила царевна. — Значит, нас никто не будет отвлекать, пока мы будем разговаривать!

— Не собираюсь я с вами ни о чем разговаривать! — злобно прошипела лавочница и повернулась уходить.

— И даже о некоем кувшинчике, проданном с месяц назад одной маленькой глупенькой девочке в калифском гареме? — сделала изумленные глазища Сенька.

Старуха отпрянула.

— Не продавала я никому никаких кувшинчиков! Убирайтесь! Пошли вон! Прочь! Прочь!

— Благодарю вас, вы очень любезны, — очаровательно улыбнулась царевна и грудью поперла на амбразуру. — Олаф, Селим, заходите, нас пригласили…

То, что они узнали от торговки благовониями, замкнуло цепь загадочных событий последнего месяца во дворце, и одновременно поставило их перед тяжелым выбором.

Вернее, перед отсутствием такового.

Как упоминал ранее Селим, со смертью старого придворного волшебника от преклонных лет и хронического переедания деликатесов, которыми добрейший Амн-аль-Хасс щедро наделял своих приближенных, во дворце открылась вакансия мага.

Но претендовал на нее, как выяснилось, не только их старый знакомец Абуджалиль, закончивший по направлению от почтенного Сейфутдина ибн Сафира в ВыШиМыШи семилетний курс обучения за пять лет, но и его сверстник — менее удачливый и толковый Казим, добросовестно, но без блеска одолевший программу сулейманского училища техники профессиональной магии за положенную пятилетку.

На знакомство к работодателю, полные надежд, оба они пришли одновременно. Но один из них вышел из кабинета Ахмета Гийядина новым придворным магом, как и ожидал, а другому посоветовали поискать счастья где-нибудь в другом месте.

И этот другой — Казим — посчитал, что отказали ему исключительно потому, что его соперник обучался в престижном вузе за границей страны, а не в обычном, и всего лишь за границей города, как он.

В какой степени он был прав, а в какой — не очень, сейчас по вполне понятной причине выяснить возможным не представлялось, но зато другой факт выяснялся очень легко и просто.

Торговка благовониями и притираниями, имеющая доступ со своим товаром в гарем калифа, Муфида-апа, приходилась ему бабушкой. А чего только не сделает среднестатистическая бабушка для любимого внука, особенно, если искренне считает, что только он и есть настоящий волшебник.

В отличие от других.

Не будем тыкать иглами, кого.

План по захвату ушедшего из-под носа поста его мечты отвергнутый Казим составил быстро: Муфиде-апе надо было всего лишь подговорить кого-нибудь из наложниц принять украденный им из музея училища горшочек с кообом и проинструктировать ее, как с ним обращаться. Когда же безобразия оного и бессилие перед ним штатного выскочки, заморского выкормыша и паркетного шаркуна Абуджалиля достигнут своего апофигея, как выразился юный маг в агитационной речи перед бабулей, ему, Казиму, самому хитрому и самому ловкому чародею страны, останется всего лишь заявиться во дворец, сделать вид, что обследует его, потихоньку забрать горшочек, помахать руками, побормотать непонятные слова, напустить для вида побольше дыму и тумана — и пешка в дамках! Должность наша, конкурент опозорен и спущен пинком калифского сапога с крыльца, и ничто не мешает более пришествию долгожданного светлого будущего для одного отдельно взятого выпускника сулейманского училища техники профессиональной магии.

Не ожидал Казим лишь одного: что горшочек, куда прикованный к нему кооб должен был возвращаться каждый раз перед восходом солнца, за ночь куда-то пропадет, что оставшийся без жилплощади повелитель элементэлов вселится в первого попавшегося человека, и что этим первым попавшимся, как назло, окажется сам калиф.

Естественно, судьба пришедшего в это же утро пустить пыль в глаза и занять причитающееся ему престижное место Казима была решена скоро и радикально. И если бы даже он мог теперь видеть, что обретший чужое тело кооб гоняется уже и за Абуджалилем, вряд ли это послужило бы ему большим утешением.

Распрощавшись тихо и вежливо с угрюмой, упорно не поднимающей от пола глаз Муфидой-апой, примолкшая троица не спеша шла по улице, переваривая услышанное, как вдруг Селим встрепенулся, закрутил головой и зашевелил усами.

— А ведь если мы сейчас свернем не направо, а налево, о пресветлая пэри Севера, то через десять минут окажемся у моего дома…

Серафима, чья сентиментальная струнка души звучала сейчас как целый струнный оркестр, слабо улыбнулась и понимающе посмотрела на беглого стражника.

— Хочешь проведать?

— Да, о великодушная пэри далеких земель! — немедленно просиял как солнышко в ненастье Охотник, заулыбался, распустив морщинки и склонив по-собачьи голову набок. — Должен же я сказать им, что со мной всё в порядке, чтобы моя Зейнаб не беспокоилась!

— Да, может, они еще и не знают, что с тобой что-то не в порядке было, — улыбнулся в ответ конунг.

— Ну, так я то же самое говорю! Кому нужен старый толстый лысый стражник! С глаз долой — из памяти прочь! Милости прошу к нашему лавашу! — расцвел Селим, и гостеприимно вытянул левую руку, приглашая свернуть в узкую кривую пыльную улочку, имеющую в его глазах единственное, стабильное и неоспоримое достоинство.

Она вела к дому.

— Моя Зейнаб будет просто счастлива с вами познакомиться! Второй такой женщины на всем Белом Свете не сыскать, готов поклясться вам чем угодно! И как жаль, что сейчас вас только двое… она была бы рада принимать у нас в гостях хоть всех сразу, хоть вдвое больше — тем более, что я жалованье вчера получил за месяц, можно на всю улицу гулять, друзей угощать!.. Ну, да ведь не последний день живем, придете еще!..

Мечом и словом, что войскам дарует знанье, Воинственный эмир своё прославит знамя. Так и жена моя, что мать моих детей, Сильна и скалкою, и мудрыми словами!

— А еще она — вы не представляете!.. — какой плов она готовит из молодого барашка!.. М-м-м-м!.. Если бы барашек знал, что в следующей жизни он станет таким пловом, он с утра бы и добровольно очередь к мяснику занимал!

— Плов, говоришь?.. — непроизвольно облизнулся отряг.

И желудок его тот час же звучно напомнил, что время обеда давно прошло, и потребовал немедленной компенсации ущерба.

— А что такое — плов?

— Как, Олаф-ага?! — выкатились очи Селима в притворном ужасе, и руки его метнулись вверх и прилипли ладонями к пухлым щекам. — Ты уже целых два дня гостишь в нашей благословенной Сулеймании, и еще даже не представляешь, что такое плов?!.. Ай-ай-ай!.. Какой позор! Какой позор для нас!.. Кто же так гостей принимает?! Про Маджида я молчу — ему не до плова, у него народу много, накормить надо всех и быстро, попадешь к нему на двор — научишься есть всякую гадость. Но калиф!.. Чем он-то вас потчевал, если не пловом?!..

Так, в оживленных разговорах, большую часть которых счастливый Селим вел едва ли не один за троих, тридцать минут пути действительно пролетели как десять. И спутники его даже удивились, когда тот вдруг остановился перед одним из высоких заборов-дувалов, обступивших выбранную ими улочку, которая за полчаса пути сделалась еще уже и еще кривее.

— Вот мой дом! Проходите, милые гости!

Охотник выудил из кармана кожаный кошель с полученной накануне зарплатой, другой рукой привычным жестом повернул ручку калитки, распахнул широко и первым сделал шаг вперед.

— Зейнаб! Эй, Зейнаб, душа моя, звезда моя, мать моих детей! Ты только погляди, кого я к нам привел!.. Срочно беги к Удаю-мяснику, покупай самого лучшего мяса!..

Никто не отозвался.

— Ох, не слышит, что ли… Может, и так в лавку ушла, или на заднем дворе белье стирает? Сейчас я ее приведу! Сейчас-сейчас!.. А вы проходите, проходите!

— И пройдем, — в предвкушении знаменитого плова расплылся в довольной улыбке конунг, приобнял Сеньку за плечи, и они вместе последовали за хозяином.

Неизвестно, как задний двор, на котором стирала жена Селима, но передний большими габаритами не отличался: грузная печь летней кухни, сложенная из саманных кирпичей, и целый лес шпалер, густо обвитых зеленеющими наперекор жаре виноградными и инжирными лозами, занимали его почти без остатка.

— Вы в дом пока проходите, а я сейчас ее на заднем дворе погляжу! — радостно оглянулся на скромно застывших у входа гостей старый стражник…

И замер.

Потому что изумрудные портьеры листвы внезапно зашевелились, шпалеры словно ожили, и из-за буйной разлапистой листвы будто из-за занавеса на сцену, с алебардами и саблями наготове, выступил сначала один стражник, потом другой, третий…

Дорешать до конца практическую задачу, сколько всего служителей порядка может скрываться за двумя десятками лоз и одной летней печкой, Охотнику не пришлось, потому что в этот самый момент, узрев его лица необщее выраженье, на шорох и звяк железа обернулся Олаф.

В то же мгновенье Серафима, отброшенная мощной рукой, как мячик отлетела в дальний, пустой, а потому никем под засаду не занятый угол на кучу сена, а рыжий отряг, блаженно ухмыльнувшись, крякнул, рыкнул…

И пошла потеха.

Бедный ошарашенный Селим за всю свою жизнь никогда еще не видел, как можно одной рукой перекидывать через два забора сразу здорового вояку в полном боевом снаряжении, другой при этом отправляя в нокаут второго, а плечом и локтем выбивая параллельно саблю, пару зубов и весь боевой дух у третьего.

И не успел он подробно разглядеть, как же все-таки это все одновременно делается, как конунг растерянно остановился, сделал обиженное лицо, прошелся по дворику взад-вперед, заглядывая придирчиво то за печку, то за порядком ободранные зеленые насаждения, снисходительно попинывая по дороге оброненный улетевшими в дальние края (Если бы края были ближними, логично рассудил Селим, то переброшенные через забор хранители дворцового спокойствия уже бы вернулись) вояками арсенал, и разочарованно развел руками.

— И это всё?.. Селим, они тебя вообще ни в грош не ставят, что ли? Прислать тебя караулить всего шестерых?..

Но не успел оторопевший Охотник вспомнить хоть какие-нибудь слова, кроме «а-а-а…», «э-э-э…» и «ё-о-о…», как из-за его спины, из чернильной прохладной тени первой комнаты долетел хриплый злорадный голос:

— Семерых, чужак. Караул-баши прислал семерых.

Годы муштры, местами, но часто переходящей в дрессуру, заставили Селима при первых же звуках этого голоса вытянуться в струнку, четко развернуться, как по команде «кругом»…

И ахнуть.

Потому что из черной, почти непроницаемой тени общей комнаты выступила его жена.

А вплотную за ней, приставив к горлу именную, украшенную изумрудами саблю и ухватив свободной рукой Зейнаб за запястье вывернутой назад руки, неспешно двигался сотник Хабибулла.

— Порезвились… — с отвращением сморщился командир Селима, оглядывая следы побоища во дворе. — И хватит. Ты, рифмоплет недоделанный, и твои иноземцы сейчас пойдут вперед нас с твоей… женушкой… во дворец. И если хоть кто-нибудь попробует по дороге сбежать, то я ей…

Договорить втихаря уже торжествующий победу и предстоящее продвижение по службе сотник не успел: что-то блесткое и быстрое стальной стрекозой мелькнуло в воздухе и ударилось ему прямо в лоб.

Нет, конечно, высоконачальственному лбу от этого ничего не сделалось, потому что он был надежно укрыт кольчужной чалмой (А, во-вторых, или, точнее даже, во-первых, чтобы пробить лоб иного начальника требуется осадное орудие посильней метательного ножа). Всё, чего смогла достигнуть своим снайперским броском Серафима — это на мгновение оглушить спесивого сотника…

Но и мгновения оказалось достаточно, чтобы Селим взмахнул кулаком, в котором всё еще была зажата его месячная получка, и с чувством, росшим, копившимся и спрессовывавшимся в течение восемнадцати лет, приложил любимого командира прямо промеж наглых очей.

Хабибулла, не успев и охнуть, свел глаза к переносице, взмахнул руками будто крыльями, но не полетел никуда, а просто бухнулся, как стоял, во весь рост на глиняный пол Селимова дома.

— Селим!!!.. — вскрикнула Зейнаб и рухнула почти без чувств в объятья мужа.

— Я ж говорил, недооценили они тебя, — одобрительно хмыкнул Олаф, стаскивая за ноги по крыльцу так и не снискавшего ни славы, ни почестей сотника и складывая его у печки.

— Зейнаб-апа, вы как? Не ранил он вас? — обеспокоенно кинулась к рыдающей на плече мужа женщине царевна. — Дети, внуки где?

— Никого дома не было… на реку ушли купаться… с соседскими ребятишками… слава премудрому Сулейману…

— Оставаться им здесь больше нельзя, Селим, — серьезно и строго воззрилась Серафима на растерянного, бледного Охотника. — Им есть где укрыться? Родственники, друзья?..

— Да, есть, конечно… — потерянно кивнул старый стражник.

— Тогда забирай их — и прячьтесь, — посоветовал конунг. — Тут они след взяли — теперь не отвяжутся, как варги.

— Да, конечно… Сейчас… Заберу Зейнаб, вещи кой-какие, дочь, внуков — и провожу их… в надежное место. Никакие враги не найдут. Если ты их имел в виду?..

— И сам ты тоже беги с…

— А вот сам-то я, Олаф-ага, знаю, где быть должен, — неожиданно твердо проговорил Селим. — Что бы ни решили вы, без меня не уходите, и не улетайте: я часов через пять самое позднее буду.

— Селим, тебе не надо быть с нами!

— О премудрая пэри дальних земель, прости меня, но на этот раз твоя мудрость изменяет тебе. Потому что именно с вами мне и надо быть. И спорить про это я не хочу и не стану. Селим сказал — Селим сделал.

Отряг и Сенька переглянулись и медленно кивнули.

— Тогда мы вам поможем с переездом, — решительно сообщила сулейманину царевна.

— Поможем. Потому что ты — настоящий воин, старик, — в свою очередь похлопал Охотника по плечу рыжий конунг.

— Надо же когда-то начинать… — криво усмехнулся Селим и, приобняв Зейнаб и шепча ей на ушко что-то ласковое и успокаивающее, повлек ее в дом — собираться.

Серафима хотела было последовать за ними, но под ногой ее что-то звякнуло, и она остановилась.

— А сабелька у этого Хабибуллина ничего… В хозяйстве пригодится… — задумчиво пробормотала Сенька, разглядывая не столько изукрашенную самоцветами рукоятку, сколько надежный дар-эс-салямский клинок. — Ну, а раз сабельки у него больше не будет, то и ножны ему, если подумать, ни на кой пень больше не нужны…

Олафу тоже пришла в рыжую голову весьма своевременная мысль, и он, обнаружив у забора пилу, принялся перепиливать приблизительно в метре от лезвия сначала одну из алебард, потом другую и, подумав немного, третью.

На бестопорье и пол-алебарды — топор, со вздохом пришел он к грустному выводу.

Ничего лучше в этом варварском краю всё равно было не достать.

Через четыре часа все трое, надежно укрыв семью Селима у очередного дальне-близкого родственника почти на другом конце города, были уже в караван-сарае Маджида и докладывали изрядно заждавшимся и переволновавшимся друзьям о результатах своего похода.

— …и поэтому сейчас вопрос номер один снимается с повестки дня, и остается только вопрос номер два: что делать? — на такой невеселой ноте завершила царевна отчет о проделанной работе.

В ответ в штаб-квартире антигаурдаковской коалиции лишь повисла хмурая тишина.

Никто не знал про кообов больше, чем по смутным воспоминаниям детства, поведанным Масдаем. Никто не понимал правил, которым вызванные на Белый Свет повелители элементэлов подчинялись — или не подчинялись. Никто и предположить не мог, куда подевался пропавший так внезапно и так несвоевременно горшочек. Никто не был в курсе, можно ли теперь отделить отважного бедолагу Ахмета от кооба, даже если бы горшок вдруг нашелся (чего он делать не собирался), или это был союз типа «пока смерть не разлучит нас». И, что было самым угнетающим, никто не представлял, где сейчас можно было отыскать какого-нибудь другого члена семьи Амн-аль-Хассов.

Сказать, что в комнате воцарилось всеобщее, опустошающее, прижимающее к земле и вытягивающее лица уныние — значит не сказать ничего.

Первым его нарушил Иванушка.

— Яфья… — вежливо обратился он к окончательно поникшей и загрустившей девочке, — скажи, пожалуйста… как ты думаешь… куда мог подеваться твой… этот… горшок?

Дочь песков Сулеймании, бледная теперь как Эссельте, хотела было автоматически выговорить свой стандартный и любимый ответ «не знаю», за которым всегда так хорошо и уютно прятаться, как за каменной стеной, но обвела глазами понурые физиономии вокруг, собралась с духом, и сделала предположение, на всякий случай всё же неуверенно пожав плечами.

— Может быть, его взял и спрятал сам… кооб?..

— А почему он не сделал это раньше? — тут же спросила Сенька.

— Не приходило в голову? — высказал идею Кириан.

— За восемьсот лет ни разу?.. Масдай, они действительно такие тупые?

— Да кто их знает… вражье племя…

— Когда мы с ним разговаривали… когда он устроил в нашу честь праздник… — проговорила Эссельте, — он мне тупым не показался.

— Значит, этот вариант отпадает. Временно, — подытожила Серафима, и тут же выдвинула еще одно предположение: — А, может, его украл кто-то из гарема?

— Кто? — нервно сверкнув глазами, сжала пальцы Яфья.

— Тебе виднее, — развела руками царевна. — Евнухи. Жены. Уборщицы.

— И что они с ним сделали, что бедный кооб не сумел его найти? — задал вопрос Кириан.

— Разбили? — предположил Олаф. — А черепки растерли в пыль?

— Он был медный… — робко внесла новую вводную в задачу наложница, и отряг разочарованно выпятил нижнюю губу и замолчал.

— Тогда, может, бросили в огонь? — оживился Агафон. — У вас по ночам огонь разводят, Яфья?

— Н-нет… д-да… на кухне, наверное…

— Значит, кто-то пошел на кухню, бросил горшок в огонь… — начал выстраивать новую гипотезу чародей.

Уничтожить медный горшок было посложнее глиняного, над способами надо было поломать голову…

Эх, шпаргалку бы вытянуть…

— Извини, Агафон-ага, но в простой печи медь не расплавишь, — виновато, с видом «Агафон-ага мне друг, но против точки плавления металлов не попрешь», проговорил Селим.

— Да и какой идиот додумается идти посреди ночи из гарема на другой конец дворца и бросать на виду у всех поваров и поварят чужой горшок в печь, коллега-ага? — более чем резонно заметил Абуджалиль, исподтишка кося в поисках одобрения на осунувшееся и не по-детски сосредоточенное личико беглой наложницы. — Может, чтобы кооб оказался бездомным, достаточно было просто закрыть крышку? Не правда ли, Яфья?

— Н-не знаю… — не удержалась на этот раз от любимого ответа девушка. — Он никогда не выходил, пока была закрыта крышка… а когда выходил, она была всегда открыта…

— Из этого следует, и практика Яфьи это подтверждает, что если крышка закрыта, а кооб находится вне сосуда, то осуществить переход в свое штатное вместилище для него не представляется возможным, — с видом матерого эксперта по кообосодержащим сосудам важно обвел всех значительным взглядом придворный волшебник.

— С точки зрения элементарной логики из этого следует только то, что при закрытой крышке он не выходит, а выходит при открытой, — искоса бросил на конкурента полный ядовитых стрел взор его премудрие. — Всё остальное — домыслы и спекуляция, не имеющие под собой научной основы. И не надо на бедную девушку валить больше, чем на нее уже свалилось… коллега. Правда, Яфа?

Абуджалиль покраснел, как перезрелый помидор, прикусил губу, и уперся мечущим молнии взглядом в свои сапоги, не решаясь посмотреть ни на Агафона, ни на Яфью.

— Да погодите вы, что мы привязались к этому горшку! — недовольно тряхнул огненно-рыжей шевелюрой Олаф. — То входит, то выходит… Какая сейчас к бабаю якорному разница, как он туда входит-выходит, через крышку, или через донышко? Нам надо придумать, как его выковырять из Ахмета, а не из горшка!

— Не повреждая оболочки, желательно, — уточнила Серафима.

— Угу… — все то ли согласились с ней хором, то ли дружно спасовали перед непосильностью поставленной задачи.

— А почему бы нам, в таком случае, не попытаться узнать из первоисточника, так сказать, как именно это можно проделать? — прошелестел вдруг со своей полки Масдай.

— Из первоисточника — это от восемьсот лет как мертвого мага? — скептически хмыкнул Кириан.

— Ну, или не из первоисточника, — не стал спорить ковер. — Может, я не совсем верно выразился…

— Ты предлагаешь полететь в училище, которое закончил Казим? — осенило теперь и Ивана. — Ведь украл-то он горшок из их музея! Может, хоть они что-нибудь знают?

— Именно это я и хотел предложить, — довольно прошуршал ковер, потирая кисти в предвкушении. — Ах, как давно я не был там, где появился на свет…

— …и еще бы тыщу лет кистей моих там не было!!!.. — исступленно прорычал Масдай, изо всех своих мохеровых сил борясь с усиливающимся даже не по минутам — по секундам — ветром.

Безмятежно дремлющая под ними еще полчаса назад пустыня словно заворочалась во сне, вздохнула тяжко песком и пылью, спохватилась, что гости на пороге, а покрывала до сих пор не выбиты, одеяла не трясеные…

И началось.

Первый порыв сухого и горячего, как из домны, ветерка, был встречен изнывающими от жары пассажирами с радостным энтузиазмом.

Второй — с добавлением мелкого песочка — такими же энтузиастическими отфыркиваниями, отплевываниями и попытками выковырять моментально наполнившиеся сим стройматериалом глаза.

После третьего Селим заподозрил, что пустыня взялась за них всерьез и порекомендовал закрыть лица чем-нибудь поплотнее, лечь на ковер ничком, взяться за края и друг за друга, и ждать развития событий, а лучше — скорого прибытия в училище, которое, хвала премудрому Сулейману, было построено не так далеко от города (Если быть точным, училище строилось, разрушалось и строилось заново несколько раз, и каждый раз переносилось от Шатт-аль-Шейха всё дальше и дальше — на двойной радиус устроенного последним непутевым студентом взрыва или подземного толчка).

— …По сравнению с ВыШиМыШи, похоже… — кисло пробормотала Серафима в ответ на это оптимистичное заявление отставного стражника, выудила из багажа купленную по его же уговорам черную паранджу и торопливо натянула.

Плотное покрывало спасло открытые участки кожи от беспрестанной атаки всепроникающих и больно жалящих песчинок, черная густая сетка из конского волоса — чачван — надежно защитила лицо, и теперь от пылевой атаки закрывать оставалось только глаза.

Ее примеру незамедлительно последовала Эссельте.

Яфья, как самая опытная и самая местная, таким манером была одета с самого начала путешествия, и теперь лишь прикрывала газовым платком выразительные карие очи, поблескивающие в сторону иностранок покровительственными веселыми огоньками.

— Может, остановимся и защитный купол поставим? — почти неузнаваемый из-под намотанного на физиономию края чалмы, таким же чужим голосом прокричал, перекрывая свист ветра, Агафон.

— Да тут недалеко осталось! — так же громко проорал в ответ Масдай.

— Да и ветер-то так себе! Скоро спадет! — вклинился в обсуждение в полный голос Абуджалиль, горожанин до мозга костей, да к тому же с высшим заграничным образованием, и поэтому знающий все на Белом Свете.

— Абуджалиль-ага, но эта буря может быть опасной!.. — еле слышно из-под паранджи проговорила отставная наложница.

— Это так называемая ложная буря, Яфья! Нашим северным гостям абсолютно нечего бояться!

— За вас же боюсь-то! — тут же вскинулся уязвленный специалист по волшебным наукам.

— Ты за себя бойся, коллега-ага, — насмешливо провопил придворный чародей, важно поглядывая на зардевшуюся под его орлиным взором Яфью. — А за себя мы уж как-нибудь сами справимся!..

Вскипевший, как чайник на вулкане, Агафон уже набрал полную грудь обжигающе-шершавого воздуха, чтобы выдать заносчивому сопернику что-нибудь такое-эдакое, но почувствовал, как на плечо ему, успокаивая и сдерживая от необдуманных поступков легла рука Ивана.

— Агафон, он же местный, он здесь живет, он ведь, наверное, лучше знает! Не заводись, пожалуйста…

В ответ маг рыкнул себе под нос что-то неразборчивое в адрес слишком много, но не то знающих местных (Да оно и к лучшему — а то быть бы на высоте двадцати метров драке двух магов), дернул плечом и сердито уткнулся носом в Масдая.

— Агафон, подержи, пожалуйста, мой инструмент, я себе на физию чего-нибудь всё-таки намотаю… — обеспокоенно сплюнул за борт песчано-пылевым раствором и жалобно попросил друга Кириан.

Не поднимая головы и не глядя на менестреля, волшебник безмолвно протянул руку и принял ценный груз.

— Спасибо!

Его премудрие только молча кивнул.

Абуджалиль с удовольствием заметил отступление и потерю боевого духа противником, выкатил грудь колесом, гордо вскинул голову, победно улыбнулся скромно потупившей взгляд наложнице, и уже хотел было прокомментировать свершившееся, как вдруг почти одновременно произошло несколько событий.

Масдай радостно вскрикнул «Училище на горизонте!».

Те, кто расслышал, привстали, прикладывая руки к глазам, чтобы разглядеть получше долгожданную цель.

И новый порыв бури, обиженной, наверное, несерьезностью человеческого восприятия и оскорбленной унизительным эпитетом «ложная», вне шантоньских учебников страноведения, написанных в Вамаяси, отродясь к ней не применявшимся, ударил ковер в жесткое подбрюшье.

Масдая подбросило и понесло, как оторванную штормом лодку по бушующим волнам. Люди, не успев ахнуть, посыпались с него как горох в хороводящий вихрями песок внизу…

Продолжать полет на нем остались только трое, то ли не расслышавших провокационный возглас ковра, то ли самых нелюбопытных, и поэтому послушно вцепившихся в его края и уткнувшихся носами в его пахнущую шерстью и пустыней спину. Трое, которые так ничего не услышали и не поняли, пока очередной удар ветра не швырнул их всех на что-то чрезвычайно жесткое, подозрительно вертикальное и загадочно-ровное, и они не обрушились вниз, в одну большую человеческую груду, тут же прикрытую сверху оставшимся без пассажиров Масдаем.

— П-поздравляю… вот мы… и на месте… — только и смог пробормотать измученный ковер.

Не менее страдальческий стон в три сдавленных голоса у подножия высокой башни был ему ответом.

— А кто это к нам пожаловал… Ну-ка, ну-ка, ну-ка, ну-ка?..

К хору мучеников сулейманской пустыни неожиданно присоединился еще один голос, Масдай был взят за край и откинут, и перед помутившимися от немягкой посадки и туч вьющегося в воздухе песка взорами троицы предстало с десяток закутанных во всё черное людей.

И лица их было трудно назвать гостеприимными и добродушными даже после очень продолжительной тренировки.

Но если даже неизвестный слабоумный оптимист и преуспел бы в таком нелепом начинании, разнообразный арсенал, направленный группой приветствия на свалившихся им на голову гостей, автоматически сводил к нулю все усилия.

Ибо и оружие, и позы, и физиономии окруживших их людей говорили, что лозунгом сего жилища является незатейливая мудрость «Хороший гость — мертвый гость».

— Э-э-то… кто?.. — усиленно моргая, слабо попыталась приподняться слегка контуженная ударом о гранитные плиты двора Серафима.

— Эт-то… они?.. — неуверенно прокряхтел Агафон, лихорадочно пытаясь нащупать среди мешанины частей тел кучи-малы порученную ему новую лютню, протирание глаз и выплевывание песка оставив на потом.

Клинки ножей, занесенные для приветственного (Он же прощальный) удара, тускло сверкнули в затянутом бурей полуденном солнце…

— Это они!!! — запорошенные пылью очи Селима расширились до предела, и рука его метнулась к поясу, вырывая из ножен трофейный кинжал.

Стражник перекатился на колени, готовый купить лишнее мгновение жизни своих друзей ценой жизни собственной…

И с изумлением увидел, как лица встречающей делегации расплылись в улыбках, а смертоносная сталь — красно-черная, как и у него — безвредно и тихо вернулась на свое место.

— Так это ты, Абдурахман Серебряный Кулак? — выступил чуть вперед человек с густой короткой черной бородой, покрывающей его лицо вплоть до глаз, словно маска из гуталина.

— Э-э-э… я… — сглотнув сухим горлом остатки песка во рту, нервно кивнул Селим, хотя испуганная душа его из пяток вопила дурным голосом: нет, это не я, прирежьте меня так, чтобы я не мучился!..

— А мы уж думали, что ты к нам не прибудешь! — покачал головой его товарищ справа.

— Я… тоже так думал… — вполне искренне отозвался Охотник.

Первый достал из-под складок плаща какую-то бумажку с привязанным карандашом, и деловито что-то то ли подчеркнул, то ли вычеркнул.

— Ты не признал своих, что ли — за оружие хватаешься? — тонко усмехнулся между тем третий.

— Вы-то своих больно признали, — недовольно пробурчала Сенька, больше всего которую подмывало спросить: «А ваши свои — это кто?».

— Мы думали… что к волшебникам… попали… — тоже ничуть не лукавя, хмуро сообщил Агафон.

— Д-да… — покачал головой первый. — В такую погодку в Лукоморье занесет — и не поймешь, пока зад ко льдине не примерзнет…

— А это кто с тобой, Абдурахман? — спохватился четвертый.

— А-а-а… это… жена моя… Салима… И наемный музыкант. Заграничный. Звать Кириан Златоуст.

— Так ты свои вирши будешь под музыку читать?! — вытаращила глаза доселе невозмутимая, как сто улиток, команда.

— Свои вирши?.. — шире их глаз открылся рот Селима, невзирая на непрекращающуюся опасность словить за секунду не меньше стакана песка.

— Ну да!

— Или ты правила состязания поэтов забыл?

— Представленные на суд жюри стихи должны принадлежать только твоему перу!

— С плагиаторами у нас разговор короткий! — сообщил первый, и все трое гостей, моментально и без дополнительных убеждений, слову его поверили.

— Д-да нет… свои… Конечно свои! — возмущенно надул щеки стражник. — Чужих стихов на дух не надо, но и своих не отдадим!.. Когда начало? Я готов!

Второй сощурился на небо, туда, где, по его мнению, должно было сейчас находиться солнце, встретил глазами лишь песочную круговерть, пожал плечами и задумчиво проговорил:

— Полагаю, часа через два. Ты успел как раз вовремя. У вас есть время, чтобы совершить омовение, перекусить, настроить ваш… э-э-э?..

— Лютню, — поспешно подсказал его премудрие.

— Да, ее… И старейшина Муталиб, — голос говорящего почтительно понизился, словно на Белом Свете уже лет сто как не оставалось человека, не ведающего, кто есть такой сам старейшина Муталиб, — даст сигнал начинать.

— Как? Сам старейшина Муталиб? Не могу поверить! — не удержавшись от ехидства, сделала большие глаза Сенька, и тут же прикусила язык.

Но люди в черном, казалось, ее неосмотрительной язвительности не заметили.

И даже напротив — приняли за чистую монету.

— Состязание восхваления кинжала — любимое детище старейшины Муталиба, — торжественно проговорил первый.

— Ибрагим, время идет, пусть Абдурахман подготовится — он и так прибыл на день позднее остальных приглашенных, — вполголоса проговорил на ухо командиру второй, и тот, кого назвали Ибрагимом, согласно кивнул.

— Пусть подготовится. Ведь меньше двух часов осталось… Вахид, проводи Абдурахмана и его свиту в отведенную им келью. А за десять минут до начала зайди за ними — сами они тут заблудятся.

— Вас понял, преподобный Икрам, — почтительно склонил голову второй. — Пойдем, гости. Надо поторопиться. Если, конечно, Абдурахман не хочет выступать со ртом и глазами, забитыми песком.

Не успела дверь крошечной комнатушки, похожей больше не на келью, а на тюремную камеру, захлопнуться за Вахидом — человеком без возраста, с любезно улыбающимся ртом и холодными мертвыми глазами — как ноги Селима подкосились, он привалился к ней, придавливая спиной, и с душераздирающим стоном съехал по гладко отполированному черному дереву на пол.

— Премудрый Сулейман… Премудрый Сулейман… Пожалей нас, грешных… За какие провинности… Премудрый Сулейман…

— Селим, колись: во что мы вляпались? — содрала с себя пропыленный насквозь балахон Сенька и тревожно уставилась на старого стражника.

— Кто это был? — спросил Агафон, нервно оглядывая окружающие их голые стены, такие же голые кушетки, наводящие на мысль о медицинском кабинете, жестяной рукомойник и маленькое, затянутое бычьим пузырем вместо стекла окошечко.

— Ассасины… — тоскливым шепотом, жалобно взирая в потолок, словно рассчитывая, что премудрый Сулейман услышит его сетования, спустится оттуда и заберет их, проговорил Охотник. — Самое их логово… Осиное гнездо… Штаб-квартира, как они это называют… на своем жаргоне… Всего по Сулейманскому полуострову их около двух десятков… говорят…

— Кто говорит?

— Те, кто пообщался с ними и остался в живых, полагаю…

— А кто они вообще такие?

— Орден убийц, если не углубляться в отвлекающие от сущности подробности. Некоторые из них служат правителям в качестве исполнителей секретных приговоров… не совместимых с жизнью, — не повернулся язык у Селима выговорить нависшее над их злополучными головами слово на букву «с» из почти суеверного страха накликать раньше времени.

— Масдай? — вопросительно уставилась царевна на примолкший на одной из кушеток ковер. — И это, по-твоему, и есть место твоего рождения?

— Колдуны где?! — возмущенно потребовал ответа чародей.

Если бы это было возможным, то старый заслуженный ковер сейчас покраснел бы еще больше, чем позволял ему узор, и сконфуженно опустил глаза.

— Э-э-э… я был уверен, что это оно… училище… Типовой проект постройки… чтоб его моль съела… Перепутал… Но в прошлый раз — честное слово! — оно было где-то на этом месте… — смущенно пробормотал он и умолк, давая понять, что больше вариантов и комментариев на эту тему от него ждать бесполезно.

— Угу, на этом… — мрачно кивнула Серафима. — Только вчера встало и ушло.

Масдай обиженно шевельнул кистями, но не сказал ничего.

— Ну, и что делать будем? Чего они от тебя хотят-то, Селим, что-то я не очень понял? — волшебник воззрился на стражника, застывшего на полу, как сестрица Аленушка на бережку — с коленями под подбородком и неисправимо-скорбным выраженьем на лице.

— Они приняли нас… меня… насколько я понял… из-за кинжала того ассасина, которого ты отправила в лучший из миров, о воинственная пэри… за какого-то Абдурахмана, участника состязания поэтов-ассасинов… — убито сообщил сулейманин.

— Убийцы, которые пишут стихи?.. — заморгал недоверчиво маг.

— Да, о любопытный чародей, — закивал Селим. — Ты видел, что изображено на клейме клинка? Кэмель, крылатый верблюд, а в руках его — кинжал!

— И что это означает? — объяснение не натолкнуло любопытного чародея ни на одну идею.

— В Сулеймании крылатый верблюд — не только символ поэтического вдохновения, но и смерти, которая прибывает на нем за умершим и уносит душу его туда, куда он заслужил — в бесконечные пески забвения, в подземелья вечных мук, или на облака непрекращающегося блаженства…

— А кинжал ему зачем? И руки?

— Кто-то говорит, что кинжалом он убивает плохих поэтов…

— Логично, в копытах толком даже дубину не удержишь, не только кинжал, — согласилась Сенька. — А поэтам, опять же, стимул для роста над собой.

— …А некоторые полагают, что кинжалом — в роли скакуна Смерти — он перерезает нить жизни, чтобы его хозяин мог спокойно забрать отделенную от тела душу.

— Познавательно, — одобрительно кивнула Серафима. — А почему кинжалы ассасинов черно-красные?

— Потому что Кэмель — красного цвета, с черными крыльями.

— Концептуальненько…

— Но какое это имеет отношение к нам? — нервно и чуть раздраженно прервал экскурс в историю сулейманской мифологии и религии волшебник.

— Как ты не понимаешь, Агафон-ага?! — театрально возвел руки к сводчатому потолку кельи Охотник. — Ассасины считают, что это — не просто совпадение, а Смерть летает именно на том верблюде, который вдохновение! И поэтому наряду с тысячей и одним способом отправить человека на тот свет юных ассасинов учат еще и стихосложению! Красиво составить слова так, чтобы вышла поэма, ода или баллада, желательно о смерти или оружии, его несущем, считается не самым последним достоинством ассасина! А вот теперь, оказывается, они еще и проводят поэтические конкурсы!..

— И что? — упорствовал в непонимании Агафон.

— Как — что?! Это — конец!!!

— Нет, — спокойно возразила Сенька. — Вот если бы они не проводили поэтические конкурсы, это был бы конец. Когда они наткнулись на нас там, во дворе своего замка. Для большей части участников встречи, по крайней мере. Может, включая и нас. Но сейчас-то всё, что нам остается — это поучаствовать в их соревнованиях, дождаться, пока уляжется буря и отправиться на поиски тех, кого стряхнуло!

— Всё?!.. Всё?!.. Всё?!.. — задохнулся от возмущения подобной примитивизацией их катастрофического положения Селим. — Да этот стих еще надо сочинить!!!

— Ну, так чего ты тут с нами разглагольствуешь?! Сочиняй скорей!

— Сочиняй?!.. Сочиняй?!.. Думаешь, о напористая пэри Севера, это так просто?!..

— Для тебя?.. — непонимающе нахмурила брови Серафима. — Думаю, что да.

— А… я… — Охотник прикусил язык, мигнул несколько раз недоверчиво, и вдруг лицо его растянулось в блаженной улыбке. — Ты… правда так думаешь?..

— Ну, естественно! — демонстративно повела плечами царевна. — Ты и стихи — одно целое, словно вода в губке: и стоит приложить лишь крошечное усилие, как они начинают из тебя литься так, что другим на зависть!

— О… Кхм… Благодарю тебя, сладкоречивая пэри, за такую оценку моего скромного дарования…

— На здоровье, — великодушно улыбнулась Серафима. — А теперь, Селим — вперед. А иначе мы поручим это дело Агафону, и будем прирезаны на второй же строчке его творения. И, зная его поэтические способности, я это их решение только поддержу.

— Ты не знаешь моих поэтических способностей, — насупился обиженный — но не слишком — чародей (Потому что он-то свои поэтические способности знал).

— Не отвлекай занятого человека, — прошипела на него Сенька, подвела старого стражника, чьи орлиные очи уже затуманились далекой дымкой страны Поэзии, к одной из кушеток, усадила лицом к окну и вернулась к другу.

— Давай пока хоть песок из одежки вытряхнем, да умоемся… — вздохнул тот.

— А пока вытряхиваем, давай подумаем, что будем делать, если в этом гадюшнике найдется кто-нибудь, кто настоящего Дуремара… Дурашлепа…

— Абдурахмана?

— Какая разница… — нетерпеливо поморщилась Сенька и договорила еще более тихим шепотом: —…знает в лицо.

Агафон побледнел, как мифический всадник крылатого верблюда, выронил из рук размотанную чалму и столбом опустился на жесткую лежанку.

— К-кабуча… об этом я и не подумал… Может, лучше драпать отсюда, пока не поздно, а?..

— По такой погоде? Без меня, — решительно прошуршал Масдай.

— Н-нда… — кисло вздохнул волшебник, прислушиваясь к неразборчивому бормотанию Селима, то и дело заглушаемому исступленными попытками бури пробить мутный, но прочный бычий пузырь, натянутый на раму — словно кто-то ведрами с размаху швырял мелкие камушки. — И что теперь?..

— Агафон, ну ты же маг!!! — возмущенным шепотом взорвалась царевна. — И ты спрашиваешь меня, что тебе делать?! Наложи на него какие-нибудь чары отвода глаз, чтобы все принимали его за… ну, хоть за кого-нибудь из знакомых… или незнакомых… или еще что-то вроде этого придумай!..

— Абуджалиля бы сейчас сюда… — подавленно опустил плечи главный специалист по волшебным наукам. — Он у нас по мордам лица спец… чего уж тут упираться… хоть и кабуча еще та…

— Сходим, поищем? — едко предложила Сенька, и когда его премудрие понял всю беспочвенность своего пораженческого предложения, безапелляционно продолжила: — Давай, зри в шпору и чего-нибудь придумывай!

— А если… ему это не понравится?

— А кто его будет спрашивать? Скажем, когда у него стих готов будет. Чтобы сейчас лишний раз не отвлекать. И не пугать.

Когда Вахид по приказу своего начальника пришел за Абдурахманом и его командой, чтобы отвести их в зал состязаний, то, открыв дверь, испуганно остановился на пороге, пробормотал: «Извините, кажется, я ошибся кельей», закрыл дверь, и только убедившись, что на этом этаже келий больше нет вообще никаких, ни правильных, ни чужих, решился снова взяться за ручку.

— И-и-и… э-э-э… — красноречиво выдавил он, и несколько нервно мотнул головой в сторону Селима. — А-а-а?..

— Кхм… — сглотнул пересохшим горлом старый стражник.

— Несчастный случай на производстве, я бы выразился, — радушно вступил в беседу Агафон. — Понимаете, у господина Абдурахмана в стеклянном флаконе содержался редкий вид уладского щупальцерота, один укус которого вызывает полный отек верхних, средних и нижних дыхательных путей. Но когда господин Абдурахман открыл мешочек, в котором склянка хранилась, чтобы проверить, не пострадала ли она и ее содержимое при падении, то оказалось, что флакончик… того… приказал долго жить… и мерзкая тварь тяпнула моего добрейшего работодателя. Конечно, он успел принять противоядие, но следы… воздействия яда… так сказать… будут видны еще несколько дней.

— П-понял, — дернулась щека у ассасина, и он с трудом отвел глаза от раздутой как арбуз и синей как слива физиономии гостя (Вообще-то, примененное Агафоном заклинание должно было уводить мысли посмотревшего на лицо Селима в другую сторону. «О чем они должны думать?» — спросил маг. «Ну, о еде, может?» — предположила Сенька в такт желудку, бурчащему от хронического недоедания с утра. «О какой?» — был дотошен и неизобретателен в области банального настроенный на магическую волну чародей. «Ну, о фруктах каких-нибудь? Арбузах там? Сливах?..»). — А… говорить он… может?

— Конечно, могу! — прогундел негнущимися губами Охотник, не знающий, радоваться ему или огорчаться, что в аскетичной до неприличия келье замка клана убийц нет зеркала.

— Твердость твоего духа и решимость состязаться должны произвести благоприятное впечатление на жюри, — всё еще нервически подмигивая, слабо проговорил Вахид.

— Значит, если бы он не мог говорить, можно было и не участвовать?.. — запоздало спохватилась из-под чадры Серафима.

— Да, — кивнул ассасин. — Только, по правилам состязания, если участник заявился, прибыл, но отказался от выступления, он подлежит суду. Приговор приводится в исполнение немедленно.

— А… Кхм. Понятно, — Серафима не стала спрашивать, какого рода приговор приводится немедленно в исполнение в клане убийц, подхватила под руку покачнувшегося Селима, и решительно сделала шаг вперед. — Пойдемте. Мой муж и повелитель горит желанием состязаться.

— Да, конечно, идем, — с облегчением отвел глаза от лица горящего желанием телепортироваться на другой конец пустыни Охотника ассасин и первым вышел в коридор.

Агафон подхватил на плечо скатанный ковер, как раньше оговорили они с Сенькой, торопливо шагнул за ними, но тут Вахид оглянулся.

— Странный ты музыкант, иноземец. Ковер взял, а инструмент свой забыл.

— Что?.. — разжались руки чародея, и Масдай грохнулся на пол, поднимая тучи своей и замковой пыли.

— Лютню я возьму, Кириан-ага, — очаровательно улыбнулась ассасину сквозь чадру царевна, поставила покачнувшегося Селима у стены, и юркнула в комнату.

«А вот это — конец…» — тоскливо подумал Агафон. — «Почему, ну почему, когда Кириан хотел купить шарманку, я пожалел денег?!..».

Вообще-то, на струнных инструментах Агафон играть умел. Когда он жил у своего приемного отца-мельника, тот на десятый день рождения подарил ему балалайку, потому что все мужчины в его семье с детства осваивали сей инструмент и славились как заправские музыканты на всю округу.

На одиннадцатый преподнес еще одну (Потому что незадолго до этого выведенные из себя душераздирающими звуками, которые юное дарование извлекало из своего инструмента, соседи тайно от мельника уговорили мальчика поменять балалайку на городошную биту и подарочный набор чушек).

И к двенадцати годам способный молодой человек, совладав с премудростями укрощения трех струн и треугольного резонатора, уже мог спокойно аккомпанировать своей бабушке, когда та пела на деревенских посиделках частушки (Потому что бабушка была, во-первых, добрая и терпеливая, а, во-вторых, и в самых главных, почти глухая).

Очень скоро на вечерках младого аккомпаниатора запомнили, оценили и, едва завидев, искренне и с воодушевлением наперебой осыпали его добрыми пожеланиями («Это опять ты?! Да вали ты отсюдова со своей трындобренькой, через пень твою да в коромысло!!!»).

К тринадцати годам музыкальная карьера Агафона закончилась так же стремительно, как и началась: заезжий купец, услышав игру мельникова сына, так расчувствовался под пьяную лавочку, что купил у него за тройную цену отцовский подарок, и еще десять рублей серебром дал за обещание — со страшной клятвой — никогда больше не брать в руки никакой музыкальный инструмент, разве только в целях самообороны.

И вот как раз, когда такой, по всем параметрам, случай, наконец, подвернулся, брать в руки хоть что-нибудь, из чего можно было извлечь хоть какие-нибудь звуки, даже расческу с промокашкой, у его премудрия никакого желания-то и не было.

— Серафима-баба, может, ты за меня как-нибудь этого… того?.. — жалобно кося на поблескивающий каштановым лаком инструмент в руках Сеньки, еле слышно пробормотал маг.

— Ну, уж нет, Агафон-мужик, — упрямо качнула головой царевна. — Меня к ним на сцену, или где они там выступать будут, на арбалетный выстрел не пустят. Выкручивайся сам. Может, заклинание какое применишь? Хотя, не надо… Селимовой физиономии вполне достаточно… пока…

— Но я не умею!..

— Когда это тебя останавливало? — ухмыльнулась Сенька.

Губы главного специалиста по волшебным наукам невольно расползлись в шкодной усмешке.

— Умеешь ты человека приободрить…

— На здоровье. Обращайтесь в случчего.

Как Сенька и предполагала, у входа в огромный общий зал со стекленными витражами стрельчатыми окнами и высокими сводчатыми потолками, покоящимися на стройных резных колоннах, ее встретил новый ассасин. С галантным поклоном он отделил ее от друзей, принял из рук волшебника ковер, и препроводил на завешанную черным газом галерею, где, одиноко и непроницаемо, уже восседали на расстоянии нескольких метров друг от друга три фигуры, закутанные в такие же чадры. Наверняка, группы поддержки других состязантов.

Расстелив на голом камне пола Масдая, царевна с таким же чопорным видом, будто кроме нее вокруг не было ни одной живой души, заняла место в трех метрах от ближайшей женщины, оценивающим взглядом полководца, планирующего одновременно атаку и отступление, окинула расположившуюся внизу толпу любителей поэзии в черном, и приготовилась ждать.

Ждать пришлось недолго: едва нервно тискающий край чалмы Селим и уныло тащившийся за ним Агафон устроились на отведенные им подушки почти у самого входа, как на помосте у дальней стены поднялся не замеченный ей доселе маленький сухонький старичок в огромной тыквообразной чалме, и в зале мгновенно наступила благоговейная тишина.

Настроившаяся на получасовую вступительную речь Серафима была приятно удивлена лаконичным посланием старичка к участникам:

— Хорошо, что вы все приехали, откликнувшись на моё приглашение. Надеюсь, борьба певцов наследия и славы ассасинов будет честной, и на почетный кубок — золотого крылатого верблюда — будет занесено достойное имя победителя. Его выберет почтенное жюри в составе меня и еще двоих верховных служителей нашего ордена, по окончании выступления последнего претендента. Порядок выступления обычный: поэты выходят на помост в том порядке, в котором они сюда прибыли. Успехов вам, сыны мои! И да пребудет с вами Кэмель!

По команде старичка люди в черном откинули крышки с жаровен, расставленных вдоль стены на расстоянии метрах в трех друг от друга, и в зал моментально хлынул странный сладковатый обволакивающий аромат.

Одновременно закутанный в черное человек быстро зашел на галерею, где разместились дамы, торопливо открыл за их спинами пару таких жаровен, и так же поспешно вышел, задернув за собой боковую портьеру.

«Лучше бы пожрать принес…» — грустно подумала царевна, потянула наморщенным носом испорченный воздух, и глянула в окно, изливающее на пол галереи мутный серый вечерний свет, процеженный через бурю. — «У нормальных людей так-то уже ужин на носу, а у этих — сплошная вонизма… Под шашлык или плов стихи-то лучше воспринимаются!».

Но организаторы шоу придерживались противоположного мнения, пожрать за понюхать не последовало, и недовольная и голодная Сенька, хмуро сложив руки на груди, приготовилась внимать прекрасному на уныло подвывающий в такт бессмертным строфам желудок.

Запасенное ей ожидание пригодилось сразу после начала выступления первого стихотворца, ибо вирши конкурсантов по размеру, нудности и однообразности смело могли соперничать с самой Перечной пустыней.

Один за другим, по короткому жесту распорядителя конкурса, поднимались участники на помост к месту дислокации почтенного жюри, принимали единственно верную позу для чтения стихов, одобренную, наверное, в незапамятные времена всемирной тайной ассоциацией умеющих зарифмовать «болты» и «только ты» (Правая рука на отлете, правая нога отставлена чуть вперед, голова повернута направо же, чуть склонена набок, подбородок вздернут), и замогильными голосами, нараспев и с подвываниями, принимались повествовать о том, как дурна была бы жизнь в Сулеймании без их ордена и его острых кинжалов.

По окончании зачтения оды поэт склонял голову, то ли в ожидании аплодисментов, то ли упреждая метателей гнилых овощей, если бы такие среди их аудитории нашлись, кланялся жюри и молча (По этому поводу у Серафимы вопросов не возникало: она бы удивилась, если проговорив без перерыва столько, под конец они были бы в состоянии еще что-то выговорить) возвращался на свое место.

По прошествии неизвестного количества времени, когда позади остались перфомансы как минимум трех десятков пиитов (Серафима потеряла счет и не то соснула, не то впала в транс на десятке втором), распорядитель махнул в сторону притихшего у стены Селима и его аккомпаниатора.

Старый стражник поднялся, кивнул, сохраняя невозмутимое выражение лица (Благодаря Агафону, даже если бы в душе отставного стражника сейчас бушевали вихри и бури почище, чем на улице, на его новом лице это отразиться бы не смогло никак), с достоинством подставил ножку попытавшемуся ускользнуть в коридор чародею, и важно направился к помосту.

С видом Брендано Джуно, ведомого на костер, за ним потащился его премудрие, сжимая деку кириановой лютни с таким видом, будто она была живым существом, а он пытался ее придушить.

Успевший тщательно и во всех подробностях изучить принятую здесь процедуру чтения Селим встал в позу, полуприкрыл — не без труда — глаза, и начал:

Люблю тебя, булатный мой кинжал — Клинок надёжный, без изъяна, — Тебя мне передал наш аксакал С благословеньем Сулеймана…

Никто не предполагал, что под сии торжественные строки в качестве музыкального сопровождения больше всего подходит вступление из лукоморской народной песни «Светит месяц».

Исполняемое на расстроенной лютне, используемой в качестве балалайки, музыкантом, начисто лишенным слуха и способностей.

Не исключено, что хирургическим путем.

Зал оживился.

Селим подавился новой строфой, закашлялся, попытался сам себе постучать по спине, с негодованием косясь на Агафона…

Но тот, похоже, поймал кураж.

— Давай дальше, у меня, оказывается, всё под контролем! — ободряюще улыбнулся тот.

Селим скрежетнул зубами.

Кинув еще один взгляд на посуровевшего старейшину Муталиба, Охотник попытался безуспешно побледнеть, после — покраснеть, потом спрятал кулаки подмышки, чтобы невзначай не найти им иное применение, предпочтительно — на голове и спине чародея, и продолжил:

…Тебя нам выковал кузнец-ага. И на продажу выставил. И вскоре Купец-ага валялся у него в ногах, Клянясь, что весь товар погиб на море. Увы, маэстро стали и огня В словах его лукавства не почуял И молвил: «Ты разжалобил меня, Кинжал тебе в рассрочку уступлю я». И в тот же миг ликующий купец Забрал товар, чтоб в Шатт-аль-Шейхе скрыться: Его заботам враз пришёл конец — Он с кузнецом не думал расплатиться. В столице он, не чувствуя вины, Но золота душою жадной чая, Спешил загнать товар за три цены Богатому и важному лентяю…

В отличие от оды Селима, «Светит месяц» подошел к концу.

А Агафон вспомнил, что когда-то он еще учил «Калинку-малинку».

Богач искусство ковки оценил. Но лишь купец про цену заикнулся, Того немедля с лестницы спустил, Но всё же добродушно улыбнулся: «Как о деньгах ты заикнуться смог, О, глупый, как изнеженная фифа?! Я — младший сын носильщика сапог Секир-баши великого калифа!!!..» Недолго, впрочем, ликовал юнец. Используя проверенное средство, Оружие забрал его отец — Крича и пригрозив лишить наследства. Отец его, по правде, не серчал, Его мотив был искренне-невинным: Он просто пять недель уже искал Секир-баши подарок к именинам…

Селим поймал себя на мысли, что пытается подгадать с размером и ритмом под аккомпанемент, и едва не откусил себе язык.

— Давай-давай, всё отлично! — подмигнул волшебник и выдал такой запил, что чалма старейшины Муталиба съехала на нос.

Двое остальных членов жюри глянули на конкурсанта так, что бедному стражнику в отставке не оставалось ничего другого, как давать-давать.

И он дал.

С трудом перекрывая все увеличивающийся в громкости аккомпанемент, Селим упер руки в бока, набычился, и яростно продолжил, словно гвозди забивал (Предпочтительно в крышку гроба Агафона):

…Двуцветный удивительный булат На празднике им был вручен с почтеньем. Секир-баши был несказанно рад, И даже похвалил слугу пред всеми, И повелел нести вина — и вот Пропил кинжал, коней, и два халата, И подати, что собраны за год С пятнадцати селений калифата. Потом Ахмед велел его казнить: Нет, за казну калиф был не в обиде, Но глупый раб удумал говорить Крамолу и неправду в пьяном виде! Калиф, не веря больше никому, Стал зол и мрачен, как вишап в пустыне, Он в каждом стал готов узреть вину, Лишь ассасинам верил он отныне. Он им велел крамолу извести Холодными и чистыми руками, Метлой железной калифат спасти От тех, кто мог быть в сговоре с врагами…

К тому времени, как кончилась и «Калинка», весь зал уже прихлопывал в такт по ляжкам и покачивал головами словно загипнотизированный.

А ведь в арсенале юного виртуоза балалайки были еще и частушки-матерушки его бабушки!

Ну, душегубцы, держитесь!..

Селим, сам уже злой и мрачный как пресловутый вишап под шкапом, кровожадно покосился на разошедшегося волшебника так, словно и впрямь служил всю жизнь не добродушному калифу, а суровому ордену ассасинов…

Но тому, похоже, было всё равно.

А у Селима не оставалось другого выхода, как только продолжать.

…И виночерпий, что забрал кинжал, Был вскоре пойман — бледный, словно глина — Опознан, и немедленно попал В застенки к добрым мудрым ассасинам, Где, вскоре осознав свою вину, На помощь следствию немедля согласился. И, быстро поразмыслив, что к чему, Он к сыскарю с подарками явился. Он лучших скакунов ему пригнал, Принёс гашиш, и пряности, и вина, И деньги, и, конечно, сей кинжал — Всё лучшее для лучших ассасинов! И грозный тайный страж своей страны, Забрав себе с презентом даже блюдо, Изрёк: «Ну, так и быть, мои сыны Проступок твой до времени забудут». Лишь выиграв во внутренней борьбе Наш честный, как хрусталь, охранник трона, Забрав коня и ценности себе, Кинжал пустил на нужды обороны…

И тут Агафон вспомнил про существование «Ах вы, сени мои, сени», и то, что в его исполнении отличить их от «Во кузнице» не представлялось возможным ни одному музыкальному критику Белого Света, не имело ровно никакого значения!..

…При этом с видом мудрого отца, Он заготовил речь в стихах и прозе. Итак, кинжал у юного бойца. Он твердо помнит, чем клинок сей грозен: «Познавший звуки множества имён, Сегодня он воистину священен: Ведь он ни разу не был осквернен Уплатой за него презренных денег!»

«Сени новые, хреновые, во-куз-ни-це!» — радостно завершила музыкальный марафон балалютня (или люлябайка?) главного специалиста по волшебным наукам.

Такой бравурной концовки своему лирическому творению не сумел придать до сих пор ни один поэт Белого Света, как ни старался.

Когда последний звук музыкально-поэтической композиции затих под сводами зала, толпа слушателей взорвалась яростными аплодисментами, словно вовсе и не сборище ассасинов, а орава зевак вокруг бродячих артистов на ярмарке.

Вопрос с победителем конкурса решился сам собой.

После недолгого консилиума с помощниками старейшина Муталиб привстал из своего подушечного гнезда, вынул изо рта чубук кальяна и, звучно откашлявшись, провозгласил:

— Мы посовещались, и я решил, что победителем состязания стихотворцев этого года является Абдурахман Серебряный Кулак, десятный семьи замка Мертвое Крыло, принимающий участие в нашем состязании впервые! И ему разрешается подержать в руках Золотого Верблюда перед тем, как переходящий приз будет возвращен до следующего года в сокровищницу ордена, в течение… десяти… нет, пятнадцати секунд!

Под завистливые взгляды проигравшихся, как деревенщина в наперстки, конкурентов, Селим, еле успевший дойти до дверей, хлопнуться на отведенную ему подушку и поджать под себя трясущиеся ноги, засунув под них не менее трясущиеся руки, кое-как поднялся снова, и заковылял на ничуть не успокоившихся ногах к месту своих пятнадцати секунд славы.

Нужно ли что-то говорить?..

Как держать этого золотого парнокопытного?..

Полагается ли его чмокнуть, прижать к сердцу, или и то, и другое, и еще что-нибудь, что нормальному человеку и в голову не придет?..

Требуется ли благодарить кого-нибудь?..

Если да, то кого?..

В каком порядке?..

О, премудрый Сулейман, ну почему не могли они выбрать победителем кого-нибудь другого?!.. Мне ведь всего-то и надо было, что вырваться отсюда живым и, желательно, невредимым!.. Еще не хватало, чтобы сейчас, когда всё так сладко и гладко шло, случился по вине моего незнания их обычаев какой-нибудь конфуз, за который отвечают головой!.. И не только моей!.. О, премудрый Сулейман, сделай милость, надоумь, ведь я ж ввязался в это смурное дело не славы и почестей для, а токмо ради…

Внезапно пол кончился, и ходящие ходуном коленки стражника уперлись в покрытый коврами помост.

На котором его уже поджидал главный душегуб со стиснутой в сухоньких ладонях реликвией размером с кошку — Кэмелем из червонного золота с крыльями из вороненой стали, с миниатюрной копией традиционного клинка ассасинов в маленьких золотых ручках.

— Искусник твой забугорный пусть в стороне постоит, да? — строго глянул на Охотника старейшина, и только теперь тот заметил, что, оказывается, его премудрие, зажав подмышкой лютню, самоуверенно увязался за ним — то ли рассчитывая, что ему, как соавтору победы, тоже дадут подержать легендарное животное, то ли ожидая вызова на бис.

— Ага… Кириан-ага… — пересохшим горлом сглотнул отсутствующую слюну Селим. — Пожалуйста…

— Да ладно, я не претендую… — разочарованно скривил губы чародей и отступил на два шага. — Подумаешь…

Муталиб припечатал чародея жгучим черным взглядом, но, не желая портить величие момента, от дальнейших комментариев и пожеланий воздержался.

Плавным жестом протянул и вложил он в мозолистые ладони отставного служителя порядка свою драгоценную ношу.

— Властью, данной нам премудрым Сулейманом над орденом и детьми его, вручаем тебе, Абдурахман… — начал церемонно старейшина Муталиб, старательно избегая смотреть на физиономию победителя, саму по себе способную послужить основанием новой легенды ордена, — Серебряный Кулак…

И осекся.

Потому что откуда-то со стороны входа долетел сначала грохот распахиваемых дверей, потом стук падающего тела, тут же — возня тела вскакивающего, и за всем этим — взволнованный запыхавшийся голос:

— Я здесь!!!..

— Что?..

— Кто?..

— Кто это?..

— Самозванец!!!..

— Где?..

— Кто самозванец?!

— Ты?

Тонкие пальцы Муталиба стальными наручниками сомкнулись вокруг запястий Селима.

— Нет!!!.. — испуганно дернулся стражник, паникой своей рассеивая последние сомнения, если они еще у кого-то оставались. — Нет!!!.. Не я!!!.. Я — это не он!!!.. Он — это не я!!!.. Я не знаю его!!!..

— Самозванец!

— Осквернитель!

— Святотатец!

Ассасины помоложе повскакивали на ноги, кинжалы наготове, в ожидании единственного крошечного сигнала от своего отца и покровителя…

Который не замедлил явиться.

— Дети мои… — ласково кивнул старейшина на заметавшегося будто лиса в капкане Охотника подскочившим с ковриков накачанным молодцам.

И те, словно тени погибели, легко скользнули между своих старших товарищей, развалившихся вальяжно и ожидающих развязки второго акта комедии.

Черно-красные клинки в свете восходящего солнца блеснули в их смуглых руках.

Агафон обернулся, побледнел, скорее рефлекторно, чем осмысленно дернул в воздухе замысловато рукой, крикнул что-то, и рвущиеся на запах крови юнцы дружно повалились носами в пол.

Старый проверенный школьный трюк с вырастающими и спутывающимися шнурками снова доказал свою эффективность.

Увидев, какой оборот принимает дело, за оружие — и уже не дожидаясь сигнала — взялись остальные полторы сотни участников и слушателей.

В воздухе засвистели метательные ножи.

Пара из них со звонким треском пробила резонатор знаменитого инструмента, которым маг поспешил прикрыть голову, еще один царапнул его щеку…

Но, похоже, идея насчет того, что с самозванцами нужно что-то делать, осенила не только ассасинов, потому что с галереи, откуда ни возьмись, сорвался и ринулся с тоскливым потусторонним завыванием вниз, подобно черной комете, исполинский черный призрак.

— Смерть!!!.. — подпадало оружие из рук благоговеющих ассасинов. — Демон смерти!!!..

— У-у-у-у-у!!!.. — соответствуя имиджу, еще более душераздирающе провыл мрачный фантом и, мастерски славировав промеж колонн, спикировал на прижавшуюся друг к другу загнанную парочку.

Но вдруг огромное черное газовое полотнище — телесная оболочка духа зла — невзначай зацепилось за нож, застрявший в деревянном гербе ордена на колонне, и тихо опустилось на головы тех, кто оказался в зоне покрытия, обнажая отнюдь не демонического Масдая и Сеньку на нем, без паранджи, но с сотниковой саблей наголо.

Исступленный вопль ярости всколыхнул притихшие было ряды ассасинов, и свежий град из всевозможных колюще-режущих предметов обрушился на нового персонажа трагифарса…

Открыть список невосполнимых потерь так непредсказуемо завершившегося поэтического вечера не позволила лишь молниеносная реакция Агафона.

Из пальцев его вырвалось большое золотистое облако, и в нем, как в меду, безвредно застряли все клинки, посланные с галерки. Через пару секунд оно растаяло, просыпав всю добычу на головы менее удачливых любителей поэзии в партере.

— Быстрей, грузитесь!!! — рявкнула Серафима, плашмя отоварила по лбу метнувшегося на перехват одного адъютанта старейшины, кулаком в глаз — другого, и яростно дернула за шиворот Селима, сошедшегося в безмолвной схватке за свободу с Муталибом.

Агафон запрыгнул на ковер, лихорадочно выкрикивая заклинания и размахивая руками, и в последнюю секунду успел поставить щит между ними и взбесившимся зрительным залом.

Жаждущая крови и скальпов разъяренная черная толпа налетела на наспех воздвигнутую невидимую стену, разбилась, но попыток пробиться к осквернителям традиций отнюдь не оставила.

Под их остервенелым натиском стена, как всякое сооружение, возводимое наспех и как попало, быстро прогнулась, подалась, затрещала…

— Быстрее, быстрее!!!.. — изо всех сил удерживая прорываемое рассвирепевшими осаждающими укрепление, прошипел чародей. — Я больше не могу!!!..

— К-кабуча!!!.. — взревела царевна, уперлась, напряглась, и рванула беднягу Селима за шкирку, затаскивая на ковер.

Старикан последовал за ним.

— Да ты-то нам тут на кой пень!!!.. — попыталась разжать пальцы-клещи Серафима.

— Кэмеля… отдай… — прошипел, свирепо выкатив глаза, Муталиб. — Придушу… Загрызу…

— Осиное гнездо… — просипел Охотник, тщетно вырывая запястья из захвата старика.

— Да забирай ты своего…

Но ни договорить, ни выдернуть статуэтку из синеющих под нечеловеческой хваткой пальцев Охотника она не успела.

Под натиском взбешенной оравы временная стена Агафона дрогнула, хрустнула оглушительно, и рассыпалась на мириады крошечных черно-желтых частичек…

Совершено случайно оказавшихся осами.

Очень нервными и чрезвычайно злыми на весь Белый Свет, начиная с отдельно взятого конкретного зала собраний.

Через несколько мгновений и золотой верблюд, и самозванцы, и даже сражающийся с ними в одиночку старейшина были забыты: у бедных ассасинов появилось другое развлечение.

И у самозванцев — тоже.

Селим, укушенный уже три раза, понимая, что дальше некуда, взревел что-то неясное, рванулся — снова тщетно — и от отчаяния, что было мочи, боднул головой в лоб главного душегуба.

Такого поворота их схватки Муталиб не ожидал.

От неожиданности он охнул, разжал на секунду пальцы…

Но секунда — это всё, что надо было Сеньке, скинувшей безбилетного пассажира с ковра, и Масдаю, чтобы птицей взвиться под сводчатый узорный, как крылья бабочки, потолок, спасаясь от преследования разъяренной осиной стаи.

Подобно залетевшей случайно в тесную комнату ласточке, ковер метался из угла в угол, маневрировал, финтил и уклонялся, но даже ему было понятно, что до того, как летающий полосатый арсенал настигнет и облепит его пассажиров, как это уже произошло с отчаянно вопящими и ломящимися в узкую дверь гостеприимными хозяевами, пройдет совсем немного времени.

Одна оса тяпнула Селима в щеку.

Вторая приложила Сеньку в палец.

Третья запуталась в волосах Агафона и истерично зажужжала, рассчитывая продать свою жизнь подороже.

— А-а-а-а, к-кабу-у-у-у-уча-а-а-а-а-а… — проорал исступленно маг, яростно взъерошивая шевелюру и принимая два укуса в ладонь, зажмурился, выбросил руки вперед и чуть вверх, и испуганный вопль его перешел в тщательно выплетаемое заклинание…

Часть потолка, бывшая еще несколько мгновений назад над их головами, внезапно вспучилась как крышка испорченной консервы, поперла вверх, вширь, вдаль, и вдруг взорвалась, словно проткнутый булавкой воздушный шарик, осыпая находившихся под ней ассасинов кусками камня, раствора и штукатурки.

К изумлению Серафимы, в образовавшуюся дыру хлынуло солнце, небо и утро.

— Так мы всю ночь тут просидели!..

Но, не успела она как следует этому подивиться, как Масдай почуявшей спасение и волю, радостной птичкой устремился к брызжущему светом пролому.

Через несколько мгновений все четверо уже неслись по яркому весеннему небу, сопровождаемые — быстро, впрочем, отставшими с чувством выполненного долга — осами.

Отыскать потерявшихся в бурю товарищей оказалось проще, чем они полагали: место стоянки оказавшихся за бортом было видно издалека.

Ярко-оранжевый полупрозрачный с одной стороны купол, под которым на мраморном полу разместились вокруг неработающего фонтана горы разноцветных ковров и подушек, не заметить на ровном месте вообще очень сложно.

Агафон, гордый как павлин собственной победой как на музыкальном, так и на магическом поприще, при виде такой вопиющей роскоши и комфорта заметно сдулся.

Зато Серафима и Селим были вне себя от счастья.

— Слава премудрому Сулейману! Они живы! Они целы!

— Эй, засони, подъем! Так до следующей бури додрыхнуть можно!

От стука по куполу пошел мелодичный звон, и устало свернувшиеся калачиками под ткаными золотыми цветами покрывалами путники испуганно вскочили, продирая на ходу глаза. Отодвинулась штора, отделяющая женскую половину от мужской, и из-за нее встревоженно выглянули две заспанные физиономии — бледная и смуглая.

— Что там?

— Что случилось?

— Не волнуйтесь, мои прекрасные леди, сейчас я этих стукунов-то…

В припадке отваги и галантности Кириан до «окошка» добрался вперед всех.

На свою беду.

Потому что первым, что он узрел в теплые нежные минуты после пробуждения, была сверлящая его горящим взором огромная синяя, плотоядно ощерившая физиономия.

На его истошный вопль среагировали Иван и Олаф: подхватив лежащее наготове оружие, рьяно кинулись они в атаку на неизвестное чудовище… и остановились. Они-то были здесь, а чудовище — там!..

А дверь конструкцией, похоже, была не предусмотрена.

Отыскать архитектора, чтобы указать ему на вопиющий недостаток проекта, оказалось лишь немногим проще, чем выбраться наружу без двери: заметивший в быстро освобожденном менестрелем окне синерожее чудовище, впечатлительный и в лучшие моменты своей жизни Абуджалиль сделал вид, что ему срочно потребовалось что-то найти под моментально увеличившейся грудой подушек в дальнем конце купола.

При этом самооценка Агафона, доселе хмуро наблюдавшего через плечо обиженного Селима за перипетиями пробуждения приятелей, перескочила печально покинутую десять минут назад отметку «стабильно высокая» и снова стремительно рванула вверх.

Когда же недоразумение разъяснилось, и одна из секций купола стыдливо растаяла в жгучих лучах предобеденного солнца, победители ассасинов, лауреаты поэтического конкурса и просто первые из обычных людей, не только выживших в логове культа убийц, но и устроившие незабываемую ночь его хозяевам, гордо вступили под тенистые своды в объятья друзей.

Странно реагировал на появление многострадального Селима, почему-то, только Кириан. Обреченно прошептав «я так и знал», он тихо опустился на выводок упитанных подушечек под ногами, сел по-тамамски и, обхватив голову руками, начал раскачиваться из стороны в сторону, тихонько подвывая себе под нос:

Допился я ныне В проклятой пустыне До глюков сильных, До чертей синих…

— Селим-ага, позвольте узнать, что эти мерзкие ассасины сделали с вашим благородным лицом? — обеспокоенно забрал в щепоть покрытый ночной щетинкой подбородок юный чародей.

— О, Абуджалиль, успокойся! Это вовсе не мерзкие ассасины, это наш многомудрый Агафон-ага!

— З-зач-чем?.. — потеряв всякое самообладание, разинул рот и вытаращил глаза Абу.

Но вспомнив, что другая пара широко открытых карих глаз сейчас неотступно следит за развитием событий, он взял себя в руки, приосанился, откашлялся, повернулся к чародею и строго, с расстановкой произнес:

— Разреши спросить, коллега-ага, какое запрещенное законами магии и людей заклинание ты наложил на несчастного Селима?

Узнав, что это было ни что иное, как безобидный отвод глаз, помноженный на укус осы, придворный волшебник взглянул на красного и надутого как надувной рак специалиста по волшебным наукам с неприкрытым ужасом и восхищением.

— Не думаю, коллега-ага, что добиться такого эффекта при наложении банального отвода глаз вышло бы и у самого ректора Уллокрафта…

Не знающий, принимать ему сие высказывание за изысканный комплимент или не менее изысканное оскорбление, Агафон-ага кольнул пытливым взглядом конкурента, и решил игнорировать его вовсе.

— Селим, расслабься. Думай о хорошем. Сейчас я его буду снимать, — тоном именитого хирурга при виде банального аппендицита сообщил он, отступил на шаг, закатал рукава…

— Постой, Агафон-ага! — вдруг прозвучал голосок Яфьи за его спиной. — Если Абуджалиль-ага говорит, что такое заклинание не наложить и их… лектору… аге… хоть он и самый сильный чародей их… училища… но ты смог это сделать… значит, Абуджалиль-ага должен суметь его снять!

— Нет необходимости… — снисходительно начал было специалист по волшебным наукам.

— Агафон, послушай, так нечестно! — поспешно пришел на помощь бывшей наложнице калифа и закаменевшему от ужасных предчувствий Охотнику Иван. — Дай же доказать Абу, что он разбирается в магии ничуть не хуже тебя!

— Я?.. — взвился возмущенно сулейманин, раскрывая истинную сущность своего речения.

Но было поздно.

— Ну, конечно, ты! — ласково взял его за руку Олаф. — Мы в тебя верим. Правда, Яфья?

— Правда, Олаф-ага! Абуджалиль ведь такой… умный!

«Кто у нас тут умный, ребята, так это ты, девочка. Агафон на бедняге Селиме и впрямь порезвился уже достаточно. Гаурдаку не пожелаешь», — подумала Сенька, приобняла его премудрие за плечи и оттащила в сторону от операционного поля.

— Дорогу молодым.

Абу сейчас был похож на паука, запутавшегося в собственной паутине.

Он хотел покрасоваться перед Яфьей — пожалуйста.

Снимай чужое, запутанное-перепутанное неизвестно как заклинание, и красуйся.

Самодовольный индюк.

Напыщенный павлин.

Не набитый никем болван.

Бросив на Агафона испепеляющий взор, Абуджалиль вздохнул и вызвал перед глазами страницы конспектов на тему «заклинания иллюзии, их особенности, и две тысячи четыреста один возможный сбой при наложении»…

Хотя к ляпу, допущенному его премудрием, ни один из двух тысяч четыреста одного его неуклюжих предшественника подступить не смогли даже близко, как ни старались, с возвращением нормального облика старому стражнику Абу справился всего с шестой попытки.

С облегчением ощупав ставшее вновь знакомым лицо перед устало сотворенным придворным чародеем зеркалом, Селим расплылся в глупой счастливой улыбке облегчения.

— Благодарю тебя, о, юный чародей, Исполненный деяний и идей! Лицо моё вновь, после всех мучений, Похоже на лицо всех остальных людей!

И продолжил:

— Не в обиду никому будь сказано, но я с собой прежним уж было совсем распростился…

Выжатый, как простыня в руках энергичной хозяйки, выпускник ВыШиМыШи смог только вежливо склонить голову в ответ и пробормотать: «Если что — обращайтесь, Селим-ага… второй раз проще будет…».

И на этой оптимистической ноте вся компания, с облегчением переведя дух, уселась за приготовленный тем временем Эссельте и Яфьей завтрак и обмен новостями. Рассказала Сенька и про прототипы Селимовой маскировки.

После этого совершено случайно оказавшиеся в меню сливы и арбуз игнорировались компанией, как могли, но то и дело взгляд то одного, то другого путешественника падал на них, и тогда по лицам народа начинали плавать тут же тактично задавливаемые улыбки.

Которые, тем не менее, боевой чародей отряда каждый раз успевал увидеть и безошибочно принять на свой счет.

Чтобы снова начавший подкисать его премудрие так не расстраивался, добродушный Охотник за чашкой кофе сделал попытку подбодрить его.

— Агафон-ага, а вот послушай, какие я тебе стихи сочинил!

— Про сливы и арбуз? — пасмурно отозвался отчаянно не желавший подбадриваться маг. — Давайте, дразнитесь…

— Нет-нет, ты что! Забудь про это! — отмахнулся Селим. — Если бы не твои фрукты, нас бы, может, отправили в лучший из миров еще до состязания, о северный светоч мудрости и знаний!

— Кто — я? — недоверчиво уставился на старого стражника волшебник.

— Конечно же! — ласково улыбнулся Селим. — Вот, ода тебе!..

— Мне — ода?.. — забыл отыскивать во всем сказанном подвох, и растерялся Агафон.

— Ну да!

Пусть посрамится каждый злобный дух, Имеющий хоть на два фелса слух! Ты мастер посоха и ты же мастер удда — Второе мастерство лютейшее из двух!

И Охотник замолк, довольный собой.

— Лютнейшее даже, я бы сказала, — хихикнула Сенька. — А насчет третьей строчки — это правда? Видать, хороший мастер, если слухи уже и до Сулеймании дошли!

Но адресат оды ее веселья не поддержал.

Красный, как тот же арбуз, и съежившийся как слива, сидел он, закусив губу и втянув голову в плечи.

— Тебе не понравилось? — жалобно поднялись брови Селима домиком.

— Д-да нет… З-замечательная… ода… но… — воровато оглянувшись, волшебник наклонился к самому уху стражника и сконфуженно прошептал: — про мастера уда… я… э-э-э… отрицать не могу… я же не дурак… даже если и… э-э-э… ну… но… как-то… неловко… при дамах…

— Умение хорошо играть на удде дамы ценят в первую очередь, — со знанием дела проговорил Селим.

Ужас отразился на алой физиономии его премудрия.

— Играть?!..

— По-моему, в крепости ассасинов у тебя это неплохо получалось, — недоуменно шепнул сулейманин. — Хоть и не в такт. Но не надо этого стыдиться. Я вот, к примеру, до сих пор и на зурне научиться не могу.

— В крепости?.. — вытаращил глаза чародей, начинавший понимать, что он ничего не понимает. — На зурне?.. Но зурна ведь это вроде такой тыквы… со струной… или тремя… Значит, удд — это вовсе не…

— Не самый плохой инструмент для начинающего музыканта, — ласково заверил его Селим, и юный маг с облегчением перевел дух.

И снова поймал на себе заинтересованные взгляды трех пар глаз.

Серафимы, Эссельте и даже Яфьи.

— З-замечательные стихи, — гордо приосанился он. — И всё до последнего слова — правда!..

Когда с трапезой было покончено, вещи собраны, а пищевые отходы, по настоянию уступчивой в иных вопросах опальной наложницы были зарыты в песок, Абуджалиль убрал сначала так и не заработавший фонтан, потом подушки, ковры, занавеси и покрывала и, в последнюю очередь, купол, похожий на скрещенную с апельсином луковицу.

После этого можно было отправляться дальше — на поиски откочевавшей в неизвестном направлении альма-матери хитрого Казима.

Впрочем, к вечеру усилия сконфуженного донельзя Масдая увенчались несомненным успехом: на горизонте, там, где не спеша тащилось к неровной линии пустыни тучное красное солнце, вдруг показался знакомый со вчерашнего визита к ассасинам абрис: высокие стены из темно-коричневого кирпича, многочисленные строения за ними, разновеликие и разномастные башни и башенки по периметру…

— Мы что, кругаля дали? — была первая мысль Серафимы.

— О нет, прекрасная из прекрасных принцесс северных стран, — неожиданно в стиле Селима, изрядно опешившего от конкуренции там, откуда не ждали, проговорил ковер. — Ибо я чую всем утком, и всей основой, и всем ворсом моим и кистями, что сие благородное сооружение есть ни что иное, как моя далекая родина, то самое училище техники профессиональной магии, где семьсот семьдесят восемь лет назад в один благословенный день ученый мастер Маариф ибн Садык снял меня, законченного, со станка, вынес на двор и подбросил в воздух. «Лети, Саид Ибрагим Рахим Абдурахман Рахматулло Минахмет Амин Рашид Мустафа Масдай, играй со своими кузенами. Пока ты мал, тебе не нужно думать о больших делах — только о малых, но когда ты вырастешь…».

Если бы у старого ковра были очи, они бы сейчас увлажнились.

— «…Но когда ты вырастешь, клянусь своей чалмой, своим бурнусом и своим станком — тебя будут ждать великие дела, и ты еще прославишь наше училище, как никто другой…» Он так сказал… поверите ли…

— И нисколечко не ошибся, — убежденно проговорил Иванушка. — Наверное, он был прорицателем?

— Нет, он был просто мастером-ковровщиком, и очень любил свое дело… и нас, несмышленышей… и своих учеников… у него их было трое, знаете ли… и свою супругу, конечно… и детей… хоть у тех не было ни малейшей искорки магического дара… ну, и пропустить по чарочке-другой перед сном не брезговал… а кто не без греха?..

— Хороший он был человек, Масдай-ага, — кротко вымолвила Яфья. — Добрый и мудрый.

— Жаль, что нам не довелось с ним встретиться, — искренне выговорил Абуджалиль.

— Жаль, жаль, жаль… — вздохнул всем телом своим ковер. — Но, что поделаешь… век человека, даже если он маг, куда короче века ковра, даже самого простого…

Масдай плавно перелетел через высокую зубчатую стену, окружающую училище, и мягко опустился на истертые ногами сотен и тысяч поколений волшебников Сулеймании каменные плиты двора.

— Вот мы и дома… — тихо выдохнул он и чутко шевельнул кистями, словно погладил древние камни, горячие от уходящей за горизонт вместе с солнцем дневной жары.

Пробегающие мимо по своим теоретически-практическим делам с книгами в руках и фигами в карманах (Старинная лукоморская загадка «Смотрит в книгу — видит фигу» в Сулеймании обретала еще одну отгадку: «Читает учебник по фиговодству»), с ретортами на головах и нитками в кулаках, со свитками подмышками и мышками под крышками студенты остановились вдруг все и разом, и с видом людей, позабывших на полгода, какие из себя бывают другие люди, не обитатели их тесного чародейского островка в пустыне, уставились на неожиданных гостей, бережно скатывающих самый огромный ковер-самолет, когда-либо виденный ими своими глазами.

— Вы откуда? — завороженно спросил самый любопытный.

— Вы кто? — поинтересовался самый въедливый.

— Вы к кому? — задал вопрос самый рассудительный.

— Доброго вам вечера! — поздоровался самый вежливый.

— Кушать хотите? — предложил самый внимательный.

— Из Шатт-аль-Шейха, — ответила Сенька.

— Усталые путники, — сообщил Агафон.

— Мы прилетели, чтобы поговорить с вашим директором, — произнес Иванушка.

— Рады приветствовать надежду и опору нашего высшего образования! — заулыбался Селим.

— Да, очень! — выпалил Кириан.

И облизнулся.

И всем стало понятно, что его «да», и, особенно, «очень» относилось не к тираде Охотника, а к пробивающимся сквозь лабиринт надворных построек, классов, жилых задний и мастерских волшебным ароматам школярской кухни.

— Тогда мы вас проводим! — шагнули вперед одновременно самый рассудительный и самый внимательный, вежливо делая жесты руками в радикально противоположные стороны.

Иван с Сенькой, Олафом и Эссельте потянулись за рассудительным, остальные — за внимательным, кисти свернувшегося на плече конунга Масдая — совсем в третью сторону, где, по его воспоминаниям, когда-то располагалась та самая ткацкая мастерская…

Разыграть в лицах басню про лебедя, рака и щуку не позволил властный низкий голос, многозначительно откашлявшийся за спинами словно по волшебству разрастающейся и утолщающейся стены из учеников.

Оказалось, стена и впрямь была волшебная: едва неизвестный успел вдумчиво выговорить третье «кхе», как в ней образовался проход, пригодный для торжественного проезда королевской кавалькады.

Если бы он выкрикнул во всё горло «Сим-сим, откройся!», результат вряд ли бы был более быстрым и впечатляющим.

— Это что тут за собрание? — строго проговорил он, и вежливый парнишка словно растворился в толпе таких же как он юных магов.

Рядом с повеселевшими наследниками и погрустневшими их спутниками остался стоять в позе героя всея Сулеймании лишь рассудительный.

— Господин директор премудрый Шихабуддин ибн Шариф, — почтительно склонил он бритую голову в сторону первого волшебника, потом попытался заглянуть за его спину и поклонился в адрес второго. — Господин заведующий хозяйственной частью премудрый Афдал ибн Вали… Это иноземные путники, они только что прибыли, и я собирался…

Рослый грузный чародей в лиловой парчовой чалме, расшитой золотыми звездами, таком же балахоне, и со странной черно-белой курчавой бородой, вступивший в круг первым, сурово зыркнул из-под нависших бровей на рассудительного.

Тот непроизвольно вжал голову в плечи и отступил на шаг.

Грозящий землетрясениями и самумами директорский взгляд медленно переполз с бедного школяра (Уже пожалевшего о своей недостаточной рассудительности, не позволившей ему отсидеться за спинами товарищей) на его робко попятившихся однокашников, потом на маленького сухонького завуча, угодливо следившего за каждым его взором и жестом.

— Кто разрешил их впустить? — грозно вопросил руководитель среднего специального учебного заведения для сулейманских волшебников своих стушевавшихся подопечных.

— Кто посмел открыть ворота после семи часов без моего ведома?! — тут же яро поддержал его завхоз.

И тут директорский взгляд упал на Олафа.

Орлиный взор старого мага мгновенно умягчился, морщины разгладились, губы раздвинулись в блаженной улыбке, а только что гневно сдвинутые брови умильно поползли вверх и едва не скрылись под чалмой.

— Не может быть… Невероятно… Кто к нам вернулся… Глазам своим не верю… Это сколько же тебе лет, милый ты наш?..

— Скоро восемнадцать… — недоуменно произнес отряг. — А что? И почему это вы решили, что я…

— Послушай, дорогой, тебе еще восемнадцати нет, а ты уже как большой лезешь не в своё дело! Я что, с тобой разговариваю? — сердито скрестил руки на груди и выпятил нижнюю губу директор. — Я у него спрашиваю!..

И нежно протянул ладони к их транспортному средству, будто любящий родитель к блудному сыну, передумавшему блудить.

— Сколько тебе лет, дорогой мой? Отвечай, не робей, не обращай на них внимания, сами не знают, чего им надо, понаехали тут… Ну, маленький, скажи?..

— Мне семьсот семьдесят восемь, — гордо произнес ковер, и старший маг закачал роскошной, как само сулейманское звездное небо, чалмой, словно не мог отыскать больше слов, чтобы выразить охватившее его восхищение.

— Вах! Семьсот семьдесят восемь!.. Первый раз на моей памяти встречается такой почтенный экземпляр, а ведь мне через неделю будет триста!

— И мне — тоже! — вставил завхоз.

Не предоставляя гостям шанса выяснить, к чему относилось «тоже» его податливой тени, директор без запинки продолжил:

— Семьсот семьдесят восемь лет, подумать только!.. Как тебя зовут, дорогой? Не стесняйся, поведай старому Шихабуддину-аге…

— Саид Ибрагим Рахим Абдурахман Рахматулло Минахмет Амин Рашид Мустафа Масдай, — тщательно и гордо выговорил ковер каждое из своих имен.

— И кто из наших прославленных маготкачей древности имел удовольствие быть твоим отцом, Саид, голубчик? Ты меня понимаешь? Скажи нам.

Ковер, привыкший к последнему из своих имен как к единственному, смешался на пару секунд, едва не сообщив директору, что вовсе он не Саид, но вспомнил, что, вообще-то, в училище всегда было принято называть ковры по их первому имени, и смущенно переплел кисти.

— Премудрый Маариф ибн Садык, — наконец, с благоговением выговорил он.

— А-а-а, наслышан про такого, наслышан… — слегка улыбнувшись, закивал увенчанной звездной чалмой головой директор. — Мой дед рассказывал, что он был изрядный сумасброд… Дать столько имен простому ковру!.. Отбросив вековой обычай, как дырявый халат!..

— Кроме старого чудака Маарифа, такое в голову никому бы не пришло, клянусь Сулейманом… — услужливо поддакнул за его плечом Афдал ибн Вали.

— Он был самым лучшим маготкачом в истории нашего училища! — недовольный легкомысленным эпитетом, высказанным в адрес своего родителя, воинственно взъерошил ворс Масдай. — Ремесленником, до которого некоторым здесь присутствующим еще триста лет расти — и не вырасти!

— Что?.. — недоуменно заморгали и уставились на ковер главный маг училища и его хозяйственный помощник. — Что… ты сказал? Это ты сказал?

И вдруг директор с хищным прищуром бультерьера, пытающегося угадать, кто у него под ухом только что взорвал петарду, вперился в визитеров.

— Кто из вас это сказал?

— Это я сказал! — вызывающе прошуршал Масдай. — Потому что я так считаю. А еще, я полагаю, что достойнейший Афдал ибн Вали поднял бы свой авторитет на недосягаемую высоту, если бы перестал слушать всякие дошлые россказни об уважаемых людях прошлого, и судил бы о них по их делам!

Спесивые до сих пор физиономии начальственных чародеев сейчас напоминали лица хирургов, узревших скелет печени.

— Саид?.. Саид?.. Саид?..

— Ты… так… говоришь?..

— Так?.. говоришь?..

— Да, я так говорю! — еще более сердито прошелестел ковер. — Почему бы мне так не говорить? Ведь мне знать лучше, каким он был, потому что он — мой отец!

— Д-да-да, к-конечно-конечно!.. Н-никому и в голову н-не приходит… это оп-провергать! — поспешил успокоить Масдая Шихабуддин ибн Шариф, хотя, судя по его виду, сам нуждался в успокоении, а, лучше, в стакане лукоморской водки, больше всех тут присутствующих вместе взятых. — Он был… не просто самым лучшим… Он был великим! И теперь в этом можно с достоверностью убедиться собственными глазами!

— Он жив?! — позабыл дуться на директора и радостно встрепенулся Масдай.

— О, нет, милый Саид, он умер… вернее, пропал, говорят… более семисот лет назад. Может, даже вскоре после того, как продали тебя, если посчитать…

— Пропал?..

Почти физически ощутимое разочарование и дрожащая горечь в голосе ковра заставила сжаться сердце не только директора, но и друзей Масдая.

— Да, Саид. Пропал, — расстроенно развел руками директор. — Вышел прогуляться в пустыню, рассказывали старые преподаватели… и был застигнут там бурей.

— Больше его никто не видел, — довершил нехитрое повествование завхоз и поучительно закончил, обведя глазами приумолкшую толпу учеников. — Довели его чудачества…

Кисти Масдая горестно обвисли, и всем друзьям его и пассажирам стало ясно, что что бы раньше ни говорил ковер про короткий век человека и длинный — ковра, но увидеть старого маготкача он — хоть и в самой глубине души своей — до сей минуты надеялся всё равно.

— А отчего вы тогда сказали, что в его величии можно теперь убедиться самим? — почтительно присоединился к беседе старших Иванушка, понимая, что опечаленный окончательной потерей Масдай сейчас вряд ли сможет продолжать разговор, по крайней мере, некоторое время.

— А разве, глядя на вашего Саида, это непонятно? — покровительственно усмехнулся в бороду директор. — Ведь величие отцов — в их детях, а слава мастеров — в их творениях. Насколько нам известно… а то, что нам неизвестно про летающие говорящие ковры, может уместиться на чечевичном зернышке — интеллект его редко превосходит разум трехлетнего ребенка. Самые способные из них — очень нечасто — могут сравняться с пятилетним. Но слышали ли вы когда-либо про летающий ковер более разумный, чем Саид, даже в сказках?

— А разве такое возможно? — удивленно спросил Селим.

— Наш Масдай — сам сказка, — с обожанием погладила старого друга по пыльному боку Серафима.

— Откровенно говоря, я нечасто слышу и про людей более разумных, чем он, — отчего-то покосился на Агафона Кириан.

— Ну, вот вы и ответили на свой вопрос, — развел руками Шихабуддин ибн Шариф. — А теперь давайте…

Если путешественники ожидали приглашения к ужину или хотя бы на аудиенцию, то они жестоко ошиблись.

— …развернем нашего почтенного Саида и поглядим, в каком состоянии вы его содержите.

Тон, которым были произнесены последние слова, заставил содрогнуться в душе даже Сеньку и Олафа.

Рука Селима лихорадочно метнулась стряхивать пыль с коврового бока.

Эссельте ринулась распутывать задние кисти.

Абуджалиль — выкапывать из памяти всё, что касалось поддержания летающих ковров в рабочем порядке.

— Та-а-а-а-ак… — прищурился на двенадцать квадратных метров шедевра покойного гения маготкачества директор, требовательно пошевелил пальцами, и из воздуха тут же материализовалось и упало в них увеличительное стекло размером с тарелку. — Так-так-так…

Афдал ибн Вали тоже сделал осторожный шаг к расправленному ковру, но директор неприязненным резким жестом отогнал его в сторону.

— Ты мне свет загораживаешь, Афдал. Отойди. Всё равно ты в этом ни ифрита лысого не смыслишь.

Одетый в белое маг обиженно поджал тонкие губы, сощурил один глаз, засунул руки в рукава, но промолчал.

По-видимому, запоминая.

Студенты за его спиной, всё еще опасаясь приблизиться хоть на шаг к своему грозному руководителю, приподнялись на цыпочки, вытянули шеи как стадо гусей, и с изумлением и любопытством уставились на представший во всей своей роскошной красе ковер-самолет.

— Вы двое… — словно увидев что-то затылком, резко повернулся Шихабуддин ибн Шариф и ткнул кривоватым пальцем в отпрянувшую испуганно парочку студентов у себя за спиной. — Отделение маготкачества, лучшие ученики, выпускной год?

— Да, ваше премудрие… — нестройным хором ответили они и застыли в ожидании приговора.

— Подойдите сюда. Смотрите, как это делается. Когда еще такая возможность представится…

Удивленных и счастливых студентов долго уговаривать не пришлось, и уже через полминуты с лупами в руках, под завистливыми взглядами товарищей и кислым — завхоза они опустились на колени рядом с Шихабуддином ибн Шарифом.

Убедившись, что ученики его здесь и готовы, он поднес лупу в сапфировой оправе к своему черному, похожему на птичий, глазу, склонился над ворсом, и уверенно задвигал руками, трогая, шевеля, перебирая, ощупывая, поглаживая, указывая студентам пальцами, жестом или взглядом, куда и на что смотреть.

Время от времени директор выстреливал вопросами на поражение в адрес стушевавшихся ковровладельцев не хуже любого ассасина.

— Как часто выбиваете? Расчесываете? Чистите? Моете? С каким средством? Дешевым? Дорогим? Врете? Нет? Угу… Поверю… может… в следующий раз… Сколько раз в год сушите? Где? Угу… угу… ага… Как от моли защищаете? Мятой? Варвары… Почему не магией? Заклинание отталкивающее подновить — на полдня дел, а они траву какую-то глупую сыплют… не коз, чай, кормите — о летающем ковре заботитесь, нерадивые… Яркость цвета как поддерживаете? Никак? НИКАК?!.. Маариф ибн Садык — воистину великий маготкач… Попасть в руки таким безответственным шалопутам и оставаться до сих пор словно новеньким… О, Саид… Невероятно… А тут у нас что?.. ЧТО?!?!?! ПРОПЛЕШИНЫ?!?!? Да вас за такое отношение…

Над головой директора взорвался дождь из черных молний.

— Они не виноваты!!! Это призрачные личинки в отряжском царстве мертвых натворили!!! — торопливо вступился за друзей Масдай. — И богиня исцеления исправила всё в тот же день!!! Она сказала, ворс нарастет!!! И он нарастает!!!..

— Царство мертвых? Богиня? Призраки? Дальние страны? — неожиданно подобрел волшебник. — Хм. А вы знаете, как использовать наши ковры по назначению, хоть и чужеземцы… Похвально, похвально. Иной толстосум, выложив за такой экземпляр полсостояния, вешает его на стену или разворачивает только чтобы перелететь от своего дома до соседнего… Жлобство, я считаю. Скудоумие. Чванство, — он непроизвольно покосился в сторону Афдала ибн Вали. — Неуважение к труду мастера.

— О, наш премудрый ибн Шариф прав как всегда, — многозначительно начал было поддакивать начальству завхоз. — Если тебе надо пустить пыль в глаза соседям…

— Подмети у них перед воротами улицу, — вырвалось у Сеньки.

Одетый в белое маг метнул в царевну убийственный взор, словно именно этим она и занялась прямо перед его только что вымытым и умащенным благовониями носом, и отвернулся, шуганув захихикавших студентов.

Директор хмыкнул что-то неразличимое, но одобрительное, и неспешно продолжил техосмотр.

Дальнейшая проверка серьезных нарушений в эксплуатации Масдая не выявила, и несколько умягчившийся нравом и ликом руководитель училища в последний раз погладил бережно длинные густые ворсинки старого ковра и дал сигнал студентам помогать сворачивать.

— Значит, Саид, на жизнь ты не жалуешься?

Масдай быстро припомнил все попытки утопить, съесть, сжечь, разорвать, проколоть или разрубить, что были направлены на его скромную персону за последний год, и удовлетворенно пошевелил кистями.

— Нет, о премудрый Шихабуддин ибн Шариф. Когда Большая Белая Моль спустится за мной на крыльях покоя, мне будет, что вспомнить, и будет, что рассказать тем, кто ушел с ней вперед меня.

Чародей кивнул, оббежал строгим пронзительным взором лица приумолкших визитеров, и снова обратился к Масдаю — но на этот раз уже с ритуальными словами жителей пустыни.

— Признаешь ли ты, Саид Ибрагим Рахим Абдурахман Рахматулло Минахмет Амин Рашид Мустафа Масдай, этих людей, что прилетели с тобой, своими друзьями?

— Да, признаю.

— Находишь ли их достойными, чтобы разделить с нами воду и кров?

— Да, нахожу.

— Поручишься ли за них своей жизнью?

— Да, поручусь, — торжественно проговорил ковер.

— Ну, что ж, — впервые за вечер полностью удовлетворенно выдохнул волшебник, и во взгляде его, насторожено-колючем ранее, промелькнуло одобрение. — Тогда добро пожаловать в училище техники профессиональной магии имени высокомудрого и ученого Абдурахмана ибн Алима, иноземцы и соотечественники. Гости Саида — наши гости. Мальчики проводят вас в гостевые комнаты, а после — на ужин.

Юные ткачи с готовностью шагнули к гостям.

— Пойдемте, уважаемые.

— Благодарим вас, о премудрый Шихабуддин ибн Шариф, чье добросердечие и гостеприимство может сравниться лишь с его ученостью, — почтительно склонил голову Селим, набрал в грудь воздуха, чтобы продолжить, но тут Олаф отчего-то решил, что теперь речь старшего перебивать уже можно.

— Мы сюда, вообще-то, ненадолго прилетели, — прямо и без обиняков брякнул он. — Только узнать насчет кооба.

Сенька ахнула, скривилась, хотела дать ему пинка или тычка, а лучше — огреть Кэмелем по голове, но, какой бы из одновременно пришедших ей на ум вариантов она не выбрала — было поздно.

Тяжеловесный и откровенный, как удар топором номер двенадцать, отряг сделал свое разрушительное дело.

Узкая, почти безволосая физиономия Афдала ибн Вали озарилась неподдельным интересом и, проворно вынув нервно задрожавшие руки из висячих рукавов, он подался всем щупленьким тельцем вперед, словно кот, завидевший цыпленка.

Лучившееся до сих пор благодушием и снисходительностью лицо директора застыло в холодной непроницаемой гримасе.

— Насчет… чего?

— Кооба, — услужливо подсказала не заметившая глобального похолодания в сулейманской пустыне Эссельте. — Которого некий Казим, ваш выпускник, украл несколько месяцев назад из какого-то музея.

— Вашего же, — несомненно, из самых лучших побуждений, во всеуслышание сообщил Кириан.

Директор скрипнул зубами, метнул обжигающий льдом взгляд в сторону предусмотрительно шарахнувшихся учеников, поспешно опустившего хищный взор завхоза, потом на ничего не подозревающих в основной массе своей гостей, и неприязненно проговорил:

— У нас нет никакого музея.

— Ну, значит, не из музея, — покладисто не стал упираться бард, чьи мысли, вообще-то, уже несколько минут как сладко витали в районе ученической столовой. — Может, из вашей частной коллекции…

— У меня. Нет. Частной. Коллекции.

Голос директора был сух, как все пустыни мира.

— Ну, нет так нет, — примирительно улыбнулась Серафима, отчаянно пытаясь спасти положение. — Значит, мы что-то перепутали. Тогда просто погорим с вами о дальних странах, о путешествиях, о Мас… о Саиде…

— И нам не о чем разговаривать, — отрезал как забил последний гвоздь в крышку гроба директор. — После ужина вы останетесь в своих комнатах до утра, а с первыми лучами солнца сядете на Саида и уберетесь отсюда ко всем ифритам. Чужакам в закрытом учебном заведении не место. А если попробуете вернуться… пеняйте на себя. Поняли?

Отчаянно недоумевающие и отчаянно-возмущенные путники хотели было возразить, но только глянули на белое, клокочущее яростью, гневом и жаждой крови лицо его премудрия, и молча кивнули.

Понятнее было некуда.

Директор училища оказался более чем верен своему слову.

После обильного, но короткого ужина, во время которого, за исключением Олафа и Кириана, никому кусок в горло не лез и шербет не лился, несколько студентов под надзором пары преподавателей безмолвно препроводили их в отдельно стоящий гостевой дом, разделенный перегородками на несколько комнаток. Там, тщательно вычищенный и выбитый, их уже дожидался Масдай.

Не успели путники переступить порог, как дверь за ними проворно закрылась, а снаружи долетел короткий мелодичный перезвон, завершившийся влажным чмоком.

— Закрыто и опечатано, — покривился Агафон.

— В смысле? — нахмурился конунг, и в руке его, словно по еще одному волшебству, оказался переделанный из трофейной алебарды топор.

— В смысле, магией, — пояснил ему как недотепистому малышу главный специалист по волшебным наукам. — Теперь ее ни открыть, ни вышибить. Пока тот, кто наложил заклинание, сам его не снимет.

— Да ладно, мы не гордые, — повела плечами Серафима. — Мы, если что, и через окошки выйдем.

Абуджалиль поднял взгляд на кандидатов в запасные выходы и молча покачал головой.

Все окна были забраны замысловатой решеткой, сделанной из разноцветного витого стекла.

— Какая прелесть… — синхронно всплеснули руками Эссельте и Яфья.

— П-подумаешь… Щас мы его… — пробормотал отряг, подобрал с пола маленькую жаровню, использовавшуюся, похоже, больше для воскурения благовоний, чем для обогрева замерзающих, и, не успели друзья и слова сказать, метнул в цель.

Литой кусок железа встретился со стеклом, раздался звон, треск…

И осколки и обломки жаровни раскаленным дождем посыпались на гладкий каменный пол гостиной.

Сенька присвистнула.

— Ну, ни шиша себе…

— Тоже колдовство? — устремил кислый взгляд Кириан сначала на одного мага, потом на другого.

— Славная работа… — с невольным восхищением проговорил Абу. — Пока не попал во дворец его сиятельного величества, я слышал про такие, но никогда не видел. Говорят, они стоят целое состояние… Ну, и испытывать, конечно, не приходилось…

— Их делают только здесь, и стоят они сто верблюдов за одну! — важно провозгласила Яфья. — У нашего вождя — моего троюродного дяди — в шатре такие аж на трех окнах стоят!

— А зачем они ему? — удивленно спросила принцесса. — У вас так много воров?

— Воров у нас нет совсем! — горделиво вскинула голову отставная наложница. — Но у вождя соседнего племени такие решетки на двух окнах, значит, у нашего должны быть на трех!

— Железная логика, — пожала плечами Серафима, приблизилась к окну, осторожно протянула пальцы к чудесной конструкции, но нерешительно задержала их в паре сантиметров от нежно сияющего лунным светом ночи радужного стекла.

— Не бойся, — сказал Абуджалиль. — Здесь работает принцип «действие равно противодействию». Если просто до нее дотронуться, или даже слегка потянуть, ничего не случится.

— Чудо… — дивясь, покачал головой Иван, бережно касаясь кончиками пальцев тонкого витого стекла, словно сияющего изнутри отраженным светом взошедшего над крепостной стеной ночного светила. — Никогда про такие не читал…

— А ты, коллега-ага? — сладко улыбнулся в адрес конкурента Абу.

— Нас, боевых магов, всякие мещанские финтифлюшки не интересуют, — презрительно скривился тот.

— Даже если бы вы о них слышали, — плавно договорил незавершенную, по его мнению, фразу Абу, и авторитетно продолжил: — Они очень редки. На изготовление одной — самой маленькой, какие продают для шатровых окон вождям кочевых племен — уходит не меньше года. А на большие, как во дворце его сиятельного величества, наверное, лет по десять… Говорят, научить мага этому искусству почти невозможно…

— А что еще делают в вашем училище? — оживленно поинтересовался Олаф, и тут же уточнил сферу своего интереса. — Чтобы можно было девушке привезти. Богине.

Сулеймане переглянулись, наморщили лбы, припоминая, и принялись загибать пальцы и перечислять:

— Вазы, дарящие любые цветы…

— Зеркала, посмотревшись в которые становишься моложе…

— Веники, подметающие дом сами…

— Посуду, в которой еда никогда не остывает…

— И в которой никогда не согревается…

— Туфли, в которых можно танцевать всю ночь напролет, а весь день бегать по базару и лавкам…

— А следующую ночь снова танцевать…

— Ожерелья, меняющие цвет под наряд…

— Коробочки, в которых раз в час образуются разные сласти…

— Приворотные зелья…

— Приворотные зелья… — разжались собранные в аккуратный кулачок пальцы Яфьи, а голова стыдливо опустилась на грудь.

— Ты ни в чем не виновата! Если бы не они, эти злые женщины, ты бы никогда так не поступила, правда, Яфья? — Абуджалиль, стискивая свои пальцы и едва удерживаясь от того, чтобы не стиснуть в горячем сочувствии пальчики сконфуженной девушки, тут же оказался рядом.

— Да… но это всё равно моя вина… — тихо прошептала она.

— Но ты ведь раскаялась, Яфочка, — метнув на сулейманина вызывающий взгляд, ловко пристроился с другого бока Агафон. — А повинную голову сеч не мечёт, как говаривал Шарлемань Семнадцатый. Значит, забудь про это. Не забивай свою хорошенькую головку всякой ерундой. Начни жизнь с чистого листа и нового паспорта, как говорится.

— Д-да… — жалко кивнула она, обратив на его премудрие искренний беззащитный взгляд, недвусмысленно оставляющий яростно кипящего ревностью Абуджалиля за бортом внимания. — Я раскаялась… Но калиф… кооб…

— Кстати, о кообах, — пробасил отряг. — Какие будут идеи?

— Надо поговорить с директором без этого козёлика завхоза, — убежденно заявила Серафима.

— Но нам отсюда до утра не выбраться! — воскликнул Селим.

— У меня есть волшебный меч, — Иванушка прикоснулся к рукояти единственного сохранившегося после посещения калифского дворца оружия отряда. — И если прорезать отверстие в стене… аккуратное… Они могли бы сделать из него потом еще одну дверь.

— Пожарный ход, — усмехнулся Кириан.

— В стене не пойдет, — качнула головой царевна. — Кто-нибудь будет обходить территорию, сразу его заметит, поднимет тревогу… А вот в крыше было бы неплохо.

— Масдай, подними меня, пожалуйста, — шагнул Иванушка к ковру, но Агафон опередил его.

— Чего руками возиться, когда можно сделать то же самое при помощи магии! — снисходительно фыркнул он. — Какое отверстие делать?

— Н-ну… чтобы нам пролезть… и Масдая потом наружу протащить, — переглянулись Сенька и Олаф.

— Только небольшое, — поспешно добавил Иван. — Мы же всё-таки в гостях!

— П-понятно… — сурово хмыкнул и сосредоточился его премудрие. — Чего проще… Отверстие… небольшое… самое главное — чтобы Масдай прошел… Вводную понял… приступаю к исполнению… Так-так-так…

Пальцы его пыхнули белым огнем, ослепляя на несколько секунд всех, включая его самого, а когда фантомы перед глазами рассеялись, то первое, что увидели нетерпеливо задравшие головы люди — это отверстие в потолке и крыше.

Как заказывали.

Небольшое.

Четыре на пять метров.

— Самое главное — Масдай пройдет… — невозмутимо пожал плечами маг. — Прошу!

Кириан, очевидно, впервые ставший свидетелем подобного фокуса, недоуменно посмотрел на пол, потом поднял голову, придирчиво изучая звездное небо, потом снова рассмотрел пол во всех подробностях, не находя, похоже, достаточно таковых, потому что моргнул, пожал плечами, и вопросительно пробормотал:

— Если б в крыше проем Прорубили мечом Вниз свалился бы крыши кусок. А когда Агафон Камень рвет, как картон, То куда бы деваться он мог?..

Его премудрие задумался над ответом, но через несколько секунд скривился и махнул рукой.

— Самое главное — не нам на головы. Хотя, должен признаться, всякое в моей практике бывало… Впрочем, это несущественно! И вообще, я пошутил! — тут же торопливо добавил он, поймав на себе мстительно-заинтересованный взгляд Абуджалиля.

— Ну, так мы сегодня куда-нибудь летим, или не куда-нибудь летим? — сурово вопросил Масдай, и академическая успеваемость главного специалиста по волшебным наукам была на время забыта.

Ковер безмолвной призрачной тенью крался по территории, то прижимаясь почти вплотную к хранящим тепло раскаленного дня стенам, то опускаясь подобно падающему листу до самой земли и бесшумно проскальзывая открытые пространства.

Дабы не привлекать внимания сторожа, предусмотрительно поставленного многомудрым Шихабуддином ибн Шарифом у дверей гостевого дома, или иных обитателей училища, страдающих бессонницей или воспалением бдительности, путники еще на земле договорились улечься на освеженный ароматизированный лавандой ворс ковра и соблюдать режим тотального молчания.

Неровные шершавые стены проплывали мимо носа Сеньки бесконечной чередой, над головой проходили окна, окнища и окошечки — освещенные лампами и темные, погруженные в сладкий или несладкий сон; сбоку проползали высеченные из такого же бурого камня, как и стены, орнаменты и арки, похожие больше на окаменевшие под страшным заклятьем невиданные деревья, цветы и травы… Казалось, время сорвалось с привязи и несется вскачь, как обезумевшая тройка, и все путешественники, затаившиеся на шершавой спине Масдая, на вопрос, сколько его прошло с начала их тайного полета, с уверенностью и наперебой сказали бы: двадцать минут… полчаса… час… и были бы до крайности удивлены, если б услышали, как в мастерской часовщика куранты на лунных батарейках, пробившие час ночи в момент их отлета, пробивают сейчас всего лишь шестую ее минуту.

Масдай плавно замедлился и остановился.

— Эти комнаты принадлежали директору училища, когда я был маленьким, — еле слышно шепнул он на ухо пассажирам. — Здесь располагалась его спальня.

— Точно? — усомнилась царевна.

Ковер хотел обидеться, но вспомнил конфуз с ассасинами, и вместо этого неохотно произнес:

— Точно. Я как-то раз влетел в него, стекло разбил… Когда мы в салочки играли с кузенами.

— Тебя наказали? — сочувственно прошептал Иван.

— В угол повесили, — с ностальгической улыбкой так же тихо отозвался ковер.

Серафима осторожно приподняла голову.

В полуметре от нее из камня вырастал подоконник в форме резного пальмового листа. Такие же листья обрамляли и широкое стрельчатое окно, выше которого была только крыша.

И которое сейчас было темно, как окружавший ее камень.

Это могло означать несколько вещей. Первое — что директор спит. Второе — что его нет в спальне. И третье — что в спальне он есть, но не спит, а размышляет о жизни.

Или ждет визитеров.

И что из этого в их положении было лучшим вариантом, а что не слишком, сказать было довольно сложно.

Вздохнув, она потрогала за плечи пристроившихся рядом волшебников, притянула их головы к своей, и почти беззвучно спросила:

— Можно узнать, есть у него на окне защита?

В ответ маги кивнули и замерли.

— Нет, — через несколько секунд прошептал Абуджалиль.

— Есть, — мгновение спустя доложил Агафон.

— Позовем кого-нибудь третьего? Чтобы кворум был? — кисло предложила Серафима.

— Давай я брошу туда топор, — охотно предложил Олаф, явно завороженный и восхищенный предыдущим результатом попытки выбить волшебное окно.

— Там нет такой решетки, — шепнул ему Иванушка. — Просто стекло… рама… обычные.

— Ста верблюдов пожалели… — разочарованно прогудел конунг.

— Пришибешь еще мужика своей железякой — у кого про горшочек выяснять будем? — резонно предупредил его Кириан.

— Да нет там никакой защиты, — хмуро процедил сквозь зубы Абу, неприязненно косясь на соперника, почти не видимого при свете худосочного месяца. — Я же сказал вам.

— Если бы ты не перебудил своими воплями все заведение, я бы предложил тебе лезть туда первым, — язвительно произнес Агафон.

— А вот и полезу! — рассерженно прошипел сулейманин, принимая вызов, и стал неуклюже подниматься на колени.

Но вдруг на плечо ему, заставив вскрикнуть от неожиданности, упало что-то маленькое, теплое и трепещущее, а в следующее мгновение нечто черное пронеслось над их головами и с мягким стуком ударилось в стекло.

Ослепительная вспышка мертвенно-бледного света на секунду озарила всю округу, на испуганно пригнувшиеся головы ночных посетителей посыпались горелые клочья того, что только что было летучей гадюкой или жаборонком…

Масдай мохеровой молнией метнулся вверх и замер на крыше, прикинувшись шифером.

Птичка — несостоявшаяся жертва маленького ночного чудища и спасительница самонадеянного выпускника ВыШиМыШи — завозилась меж замерших в неподвижности человеческих конечностей, выбралась на макушку Иванушки, бодро чирикнула, расправила крылышки и резво упорхнула.

Окошко под ними с треском распахнулось, лысая как луна голова высунулась наружу между створок, осыпавших мостовую останками незадачливой рептилии, покрутилась направо-налево, глянула вниз и ругнулась.

— П-проклятье… опять эти твари летучие… Третий раз за ночь… — с чувством раздражения, отчего-то явно перекрываемого облегчением, сочно прорычал знакомый директорский голос. — Хоть испепелятор больше не накладывай…

— Не накладывай… не накладывай… — беззвучным эхом вторила ему с крыши Серафима.

— Но, вроде, голос человеческий крикнул?.. — задумчиво проговорил директор. — Или показалось?..

— Показалось… показалось… — тихо пропела царевна.

— Или, всё-таки, наложить испепелятор?..

— Так ведь показалось же…

— Что? Кто это?.. — недоуменно сморгнул Шихабуддин ибн Шариф, но добавить ничего не успел, потому что прямо перед ним с покрытого россыпью ночных алмазов небосклона опустился ковер, с которого прямо ему на грудь метнулось нечто огромное и лохматое.

Вслед за Олафом в директорскую спальню на Масдае последовали и все остальные.

— Если ты обещаешь не орать, я обещаю не отрезать тебе голову, — как можно более убедительно прошептал на ухо придавленному к полу ошарашенному деятелю сулейманского образования конунг.

— С-сулеймановы портянки… — вытаращил глаза директор. — Это вы?!.. Но как?..

— После узнаете… если звезды встанут… — уклончиво пробормотал Агафон.

— Да встань ты с меня уже — не стану я кричать! — раздраженно рявкнул он в ухо отрягу.

И когда тот поднялся, негромко добавил:

— Как будто у меня нет других средств, чтобы с вашим братом справиться…

В ответ на ладони Агафона зажегся маленький желтый огонек.

— Ты маг! — обвиняюще воскликнул Шихабуддин.

— Да, — удовлетворенный произведенным эффектом, кивнул тот. — Боевой маг, если уж быть совсем точным. И со мной еще… один. Так что, о высокомудрый начальник студентов, на вашем месте я бы не стал затевать никаких оккультных игрищ. Во избежание нарушения целостности.

— Моей шкуры? — презрительно хмыкнул ему в лицо ибн Шариф.

— Твоего училища, — усмехнулся в ответ его премудрие.

— Я бы на вашем месте ему поверил, Шихабуддин-ага, — положа руку на сердце, доверительно прошептал Селим. — Видели бы вы, что он сделал с замком ассасинов…

— Олаф, пусти, пожалуйста, — проговорил Иванушка и протянул руку ибн Шарифу, помогая подняться. — Мы просим вашего прощения, премудрый Шихабуддин-ага, что заявились к вам вот так…

— Если бы вы нас не заперли, мы бы заявились к вам совершено по-иному, — поддержал его Кириан.

— А если бы ответили на наш вопрос сразу, то и заявляться бы не стали, — сурово сообщил Олаф. — Ночью нормальные люди спать должны, а не по крышам ползать, и не гостей волшбой поджаривать.

— А, кстати, интересный способ отучивать летающих тварей гадить на подоконник, — задумчиво почесала подбородок Серафима. — Вам не кажется?

— Послушайте, что вам от меня надо? — упер руки в бока и набычился хозяин апартаментов.

— Узнать, как можно изгнать кооба из человека, — без обиняков и прелюдий честно проговорил Иван. — Пожалуйста. Нам очень нужно это знать. Дело государственной важности.

— Вашего государства, кстати, — укоризненно глянула на пасмурно взирающего на них старика Эссельте.

— Я. Ничего. Не знаю. Ни про каких. Кообов, — злобно зыркнул карими до черноты глазами на визитеров директор, словно это по их вине во главе самого большого калифата Сулеймании стоял теперь правитель не людей, а элементэлов. — И знать. Не желаю. А теперь, если вопросов ко мне у вас больше нет…

Первым увидел черное щупальце, осторожно просочившееся в открытое окно, Иван.

Иссиня-чернильное, матово поблескивающее в скудном свете ночного неба, толщиной с руку Олафа, стеснительно и тихо скользнуло оно по подоконнику и проворной смоляной рекой потекло по воздуху к Шихабуддину.

Свистнул синей молнией меч Ивана, рассекая странную жуть…

И безвредно впился в пол.

Щупальце продолжило свой путь, будто вокруг не было больше ни единой живой души.

Словно охотящаяся змея, ловко обогнуло оно массивную фигуру отряга, обошло не замечающего его Селима, перескочило над присевшей от страха Яфьей, шмыгнуло мимо Агафона, и черной стрелой устремилось к застигнутому врасплох директору.

И не успел тот и охнуть, как черная тварь обвилась вокруг его шеи и стала на глазах набухать, разрастаться и затягиваться всё туже, словно чудовищная живая петля.

Олаф попытался схватить ее, но пальцы его, способные размотать и завязать бантиком любого удава, прошли через нее будто сквозь воздух.

— Это проклятие!.. — ахнул Абуджалиль, и беспомощно прижал задрожавшие руки к груди. — Но я не знаю, что делать, не знаю!..

— К-кабуча… — рявкнул Агафон, метнулся вперед, назад, снова вперед, схватил задыхающегося на глазах Шихабуддина за плечи, и все трое, вместе с наливающейся силой и мощью смоляной змеей, вмиг окутались золотистым коконом.

Выкрикнул ли он одновременно что-то сквозь стиснутые зубы, или Ивану показалось?..

— Окно… закрой окно…

— Окно!.. — кинулся лукоморец выполнять поручение, отчаянно не понимая, как может такое простое действие помешать монстру, которого не берет ни меч, ни руки.

Но, ко всеобщему изумлению, стоило створкам сомкнуться, как щупальце дернулось, словно настоящая змея, которой прищемили хвост, и перестало расти.

Но и хватки своей не ослабило.

Быстро теряющий силы и сознание старый волшебник закатил глаза, захрипел и повалился на ковер, его премудрие рядом, змея сверху, не разжимая смертельных объятий…

И тут руки Агафона засветились красным.

Багряное сияние вспыхнуло сначала на пальцах, потом неохотно перешло на кисти, медленно стало подниматься до локтя, словно запруженный ручей…

Лицо мага исказилось, будто от крайней степени напряжения или боли, и друзья его в бессильном сочувствии склонились над опутанными плотоядно пульсирующей черной тварью, словно лианой, человеческими фигурами, почти неразличимыми теперь за плотным золотым коконом.

Ибн Шариф перестал сопротивляться и обмяк.

Гости ахнули.

Щупальце торжествующе дернулось, словно желая одним последним усилием решить затянувшуюся борьбу…

Яростный вопль Агафона разорвал воцарившуюся в комнате набрякшую ужасом тишину, и алое с его рук потекло внезапно, словно кровавый ручей вливаясь в извивающееся чернильное тело змеи. Матовый блеск вороненой стали нежданно и стремительно стал превращаться в тусклый отсвет чего-то омерзительного, тошнотворного и неизлечимо больного.

Несколько секунд было непонятно, что происходит, и не угрожает ли теперь еще и их чародею непобедимая черная смерть, но неожиданно красная краска уже не ручейком — рекой хлынула по гладкому телу чудовища, и оно на глазах стало сдуваться, словно проколотая шина, превращаясь из единой литой мышцы сначала в подобие выжатой портьеры, а через несколько мгновений — в дальнего родича бельевой веревки.

— Окно… открой… — из последних сил приподнялся и просипел Агафон, и Селим, Иван, Олаф и Сенька наперегонки бросились выполнять распоряжение.

Окно было не открыто — оно было выбито рьяным напором пятерых, и стремительная алая струя противодействующего заклинания понеслась по застигнутому врасплох черному руслу в ночь.

Через полминуты откуда-то из мрака донесся самый душераздирающий вопль, какой только звучал над древними стенами училища.

Эссельте и Яфья вздрогнули, присели, зажмурились, зажали ладонями уши…

Через несколько секунд крик оборвался — так же внезапно, как и начался, и почти сразу же повсюду замелькали огоньки светильников в окнах, забегали по двору люди с факелами и волшебными огнями…

Агафон упал на ковер без движения. Золотистое облако вокруг них со стариком рассеялось, рассыпавшись на желтую пыль и растаяв в воздухе.

От удушающего проклятия не оставалось и следа.

Полчаса спустя усилиями Яфьи (Как оказалось к счастью старого и молодого мага и к удивлению остальных путешественников — потомственной знахарки) пострадавшие были приведены в сознание, напоены горячим отваром из весьма кстати оказавшихся в аптечке директора трав, кореньев и прочих компонентов, по которым можно было изучать минералогию и животный мир Сулеймании и бережно уложены на горку отборных мягких подушек — творение Абуджалиля.

В двери за это время пару раз постучали, докладывая о том, что завхоз училища многомудрый и высокохозяйственный Афдал ибн Вали был найден у себя в кабинете мертвым, но Кириан, неожиданно, но предполагаемо проявив способности пародиста, голосом ибн Шарифа посоветовал убираться на выбор ко всем ифритам или к завучу до утра, и обескураженные посетители отстали.

— Значит… это тебе я обязан жизнью?.. — директор попытался приподняться, повернул голову, охнул, схватился за шею — сплошной лиловый синяк к этому времени — и скосил глаза на беспомощно заворочавшегося на своей постели Агафона.

— Н-ну… если других претендентов на этот титул нет… — не слишком уверенно пробормотал его премудрие.

— Потрясающе… ты обратил удушающее проклятие… на его автора… — бессильно откинулся на подушки ибн Шариф. — Это… невозможно…

— Хорошо, что я этого не знал… — покривил губы в усмешке его молодой коллега.

— …И теперь я твой должник… — тихим осиплым голосом договорил старик. — Что ты хочешь, я спрашивать… даже не буду… потому что вы… говорили уже…

Он сделал паузу, словно набираясь сил или храбрости выговорить следующее слово.

— Кооб.

— Да, Шихабуддин-ага, — почтительно, но упрямо склонил голову Иван. — Это очень-очень важно. Для нас, и для вас…

Когда рассказ о злоключениях отряда и беде калифа был закончен, некоторое время ибн Шариф лежал неподвижно, с закрытыми глазами, и гости его даже стали подумывать, что он уснул…

Но вдруг веки старика дрогнули, затуманенные глаза приоткрылись, и он заговорил — чуть слышно, медленно и сбивчиво — но заговорил.

— Эта история началась… давным-давно… наверное… девятьсот лет… назад…

Союзом волшебников Сулеймании управляли тогда десять самых могущественных и опытных магов. По силе и учености они не имели себе равных ни до, ни после. Не имели — и не хотели иметь. Ни один из них не брал учеников и не имел детей, которым мог бы передать свои познания. Левитация, телепортация, превращения — самые разные и неожиданные — были для них обыденностью. Ифриты, дэвы, джинны, кообы, не говоря уже о такой мелкой сошке как элементэлы, служили у них на побегушках. Самые знающие — или самые легковерные — шепотом передавали из уст в уста, что Десять Великих могли даже воскрешать из мертвых — и этому верили. Возможности их были безграничны, а сами они давно считали себя равными Богу. Гордыня в их душах и сердцах давно победила смирение, властолюбие — мудрость, а прихоть — заботу о тех, кто был им вручен на попечение самим премудрым Сулейманом — обычных магов и людей. Ну кто, кто из простых чародеев, не хватавших звезд с неба, и пОтом и тяжким трудом добывавших хлеб свой насущный, мог бросить им вызов, поставить на место самих Великих?..

Но, как сказал давно и не без повода кто-то мудрый, многие знания умножают скорби. Не принесло поражающее воображение современников и потомков знание счастья и Десяти. В рядах менее способных или более завистливых собратьев их по профессии подспудно, за угодливыми улыбками и сладкими речами, зрела-подрастала смута, которая и выплеснулась однажды на гордо поднятые к вершинам мирозданья головы Великих.

Хотели ли бунтовщики заставить Десятерых поделиться своими невероятными знаниями, или просто уничтожить их, как ставших слишком опасными для остального магического и простого люда — сейчас остается только догадываться, потому что в первой и единственной битве полегло много повстанцев, но еще больше Великих.

Ибо если смутьянов погибло больше половины, то Великие пали все.

Огромны были потери не только со стороны людей и магов: на месте Перечной пустыни до решающей схватки волшебников расстилались цветущие луга, зеленые леса обрамляли сонные озера, полноводные реки несли свои воды в океан… Но такова плата за победу — вольная или невольная — и иссохших рек обратно уж не вернуть.

Как и Десять Великих.

Но мысли о том, что можно вернуть их наследие, считавшееся утраченным навсегда, не покидали иную чародейскую братию Сулеймании. Ибо среди прислуги Великих были люди, которые утверждали, что перед смертью (Если Десятеро действительно умерли, да, были сомневавшиеся и в этом!) правители мира волшебников создали некий город, называемый теперь Блуждающим, где и укрыли свои непревзойденные знания, созданные или добытые в иных мирах. И хотя обладание ими было провозглашено в Сулеймании преступлением, наказуемым самыми суровыми мерами, несмотря на это, а, может, именно поэтому многие чародеи с тех пор потеряли покой и сон. Они мечтали найти этот город, попасть в него и прикоснуться — или прибрать к рукам, как получится — невиданную мудрость древних, а, заодно, и несметные сокровища, которые слухи приписывали во владение сгинувшим магам. Вскоре после окончания сражения немало горячих юных и старых голов не раз объявляли, что поняли, как можно призвать Блуждающий город, уходили в пустыню, дабы совершить этот подвиг вдали от ревностных или насмешливых глаз — и пропадали. Уносила ли их пропащие жизни песчаная буря, или таинственный город и вправду появлялся и открывал для них свои ворота — про то неизвестно. Но только больше их никто и никогда не видел. Но шло время, великая битва уходила в прошлое, а с ней и те, кто знал — или думал, что знал — как призвать заветный город с его сокровищами, пока однажды поток пропадавших в пустыне людей не иссяк, подобно ее легендарным рекам.

Изменило ли что-то опустошительное сражение в жизни магического сообщества?

И да, и нет.

Да — потому что не стало непререкаемых авторитетов, которых слушали, подчинялись и боялись как смертного греха все адепты нелегкой профессии волшебства, и на смену им пришли обычные люди.

Нет — потому что натура человеческая такова, что даже если старого врага больше нет, то тянет ее всенепременнейше отыскать себе нового.

В борьбе за власть все средства хороши — еще одна аксиома, со времен Десяти свою правильность отнюдь не утратившая. И поэтому до сих пор, коль одна фракция Совета магов, или одного из училищ, к примеру, задумает отлучить от власти другую, то самым беспроигрышным обвинением, способным свалить конкурента не только в переносном, но и в прямом смысле, было желание возродить власть Десяти. Призвать их оттуда, куда они по легендам ушли.

Из мифического Блуждающего города.

Так случилось и сейчас — Афдал ибн Вали, почивший в недобрый час жертвой своего собственного проклятья, маг с большими связями в Совете и еще бОльшими амбициями, сколотил себе группу поддержки и устремился к заветной должности директора. До сих пор позиции сторонников ибн Шарифа и покойного завхоза были равны, но вчера, с приходом кучки взбалмошных иностранцев, с ходу заявивших, что во владении настоящего директора находился кооб, баланс сил полетел вверх тормашками.

Ибо такому обвинению, высказанному прилюдно, да еще повторенному лукавым умывальников начальником позже, при всем преподавательском составе, Шихабуддину ибн Шарифу противопоставить было нечего. Теперь его могли снять с поста решением Совета в любой день, даже не спрашивая, имеет ли он что-нибудь сказать в свою защиту.

Но алчный и нетерпеливый ибн Вали не захотел ждать ни часа лишнего. Зная, что после публичного неопровергнутого обвинения во владении частичкой наследия Десяти Проклятых — как называли Великих теперь — каждый чародей мог безнаказанно попытаться отнять жизнь у пресловутого нарушителя закона, старый интриган поспешил такой возможностью воспользоваться. «Сулейманов суд», называлось это. И означало также, что если обвиняющий при попытке прикончить обвиняемого не преуспеет в этом, то, стало быть, обвиняемый невиновен.

— …так что… — усмехнулся в свою странную черно-белую бороду директор, — я должен благодарить вас, что вы вскрыли зреющий нарыв… и не дали ему отравить весь организм.

— А как же кооб? — нетерпеливо подался вперед Олаф.

— Да, при чем тут кооб, и Казим, и горшок?.. — подержала его Эссельте.

— Наберите воды терпения в мехи любопытства, — слабо улыбнулся ибн Шариф, отхлебнул несколько глотков из услужливо поданной Яфьей пиалы с новым зельем, призванным восстановить силы и укрепить разум, откашлялся натужно, но осторожно, стараясь не тревожить пострадавшее горло, и тихо продолжил:

— А кооб и Казим, как вы догадываетесь… это уже немножко другая история.

Другая история оказалась гораздо проще и короче первой.

От предшественника ибн Шарифа ему — в качестве сувенира былых времен — достался горшочек. Что в нем содержалось — директор знал, но никогда, как и мирно почивший в бозе директор до него, и как и те чародеи, что были директорами еще раньше, сосуда не открывал, и он мирно пылился у него на полке в кабинете среди прочих кувшинов, колб, реторт, ламп и горшков — простых инструментов его ремесла.

Заметил ли хитрый Казим сосуд с необычным, явно магическим орнаментом на боках, когда был дежурным учеником и убирался со своими напарниками в кабинетах директор и завуча, или при иных обстоятельствах, теперь уже не выяснить. Но в один далеко не прекрасный день ибн Шариф случайно обнаружил, что горшочек был кем-то и когда-то подменен.

В поисках затерявшегося пакетика с сушеными лапками псевдозмеи полез он на полку, где стоял не первый век опасный сувенир… и увидел, что тот горшок, что стоит теперь на месте старого, хоть и покрыт патиной и пылью, как полагается, но всё же несколько новее.

На несколько столетий.

Кто взял кооба, когда и зачем — растерянному директору и в голову не могло прийти, и первое время он просто с ужасом ждал, когда в училище начнется катастрофа…

Но время шло, катастрофа все не начиналась, и ибн Шариф стал потихоньку успокаиваться, и даже почти забыл о пропаже.

Пока сегодня о ней не напомнили ему сразу несколько человек, и такими разнообразными способами.

Ну, да судьба властолюбивого интригана-завхоза пусть останется камнем на его собственной, ушедшей в лучший из миров душе, как сказал без сожаления Шихабуддин, а вот смерть бедного, неудачливого, перехитрившего самого себя Казима будет пятном на его совести до самой кончины.

Конечно, откуда простой ученик мог узнать про кооба — вопрос, скорее, академический, но определенные догадки на этот счет можно строить и сейчас.

Паренек был неглуп и честолюбив, и всё свободное время протирал штаны на библиотечных скамьях. Там, в кипе старых манускриптов и свитков, он и мог наткнуться на описание посудин, использовавшихся Великими для заточения кообов, элементэлов и прочей нечисти. А также на правила обращения с ними.

Конечно, архив библиотеки после такого случая будет подвергнут ревизии, поспешил заверить гостей ибн Шариф, а опасные источники удалены из общего пользования или уничтожены, но что произошло, изменить уже нельзя, как бы нам этого ни хотелось…

— Ну, так я не поняла — что нам с кообом-то делать? — хмуро вопросила Сенька, убедившись, что дальнейших откровений от директора не последует.

Он устало закрыл глаза и вздохнул.

— Я не знаю… И вряд ли хоть кто-то из ныне живущих магов Сулеймании сможет вам помочь…

— То есть, вы хотите сказать, что Ахмет Гийядин теперь до конца своей жизни останется… не собой? — потрясенно выговорил Иванушка.

— Боюсь, что да, — отвернулся директор к стене.

Среди гостей воцарилось тяжелое молчание.

— Погодите, вы сказали — из ныне живущих! — встрепенулась и уцепилась за соломинку в бурном море песка Серафима. — А какие варианты имеются?

— Да, что можно сделать?

— Кого-то найти?

— Привести?

— Вызвать?

Директор еле заметно кивнул.

— Да, вызвать…

— Кого?

— Не кого… а что… Блуждающий город… Если на Белом Свете и есть решение вашей проблемы, то хранится оно там…

— Как его вызывают? — сразу перешел к практической стороне дела уже слегка пришедший в себя Агафон.

— Это сложно? — нахмурился Абуджалиль.

— Мы справимся! — гордо выпятил нижнюю губу его премудрие.

— С вашей помощью, — вежливо подсказал Иван.

Старик покачал головой.

— Я… точно не знаю… но слышал… от своего предшественника… однажды… а тот — от своего… и так далее… что это не так уж и сложно… Ритуал простой… как при вызове обычного демона… или ифрита…

— Это хорошо! — расцвел его премудрие.

— Но есть какое-то «но»? — прозорливо прищурилась царевна.

Ибн Шариф кивнул.

— Да… Никто не знает, какое заклинание… надо при этом прочесть… чтобы Блуждающий город… появился в нашем мире… Никто… уже несколько сотен лет… И, тем более, я…

Неспешно и невесело летел ковер над песками Перечной пустыни, покрытыми крупной рябью, словно воды когда-то простиравшегося здесь озера, выжженного во время битвы с Проклятыми Магами.

Внизу проплывали корявые кустики верблюжьей колючки, шмыгали редкие, но юркие ящерицы, змеились на охоту нетерпеливые гадюки, клубились столбики пыли, поднимаемые игривым ветерком… А здесь, на высоте десяти метров, жизнь на поверхности Масдая, казалось, закончилась.

Словно лишенные чужим заклятьем сил и энергии вместе с Агафоном, лежали путники неподвижно под передвигающимся вместе с ковром навесом — творением Абу — и сумрачно созерцали открывающиеся перед ними просторы и перспективы.

И того и другого было много, но весельем и радужностью ни одни из них не страдали.

Искать братьев или сестер Ахмета?

Где?

И сколько на это уйдет времени?

А если и с новым найденным наследником будет что-нибудь не слава Сулейману? Что тогда? Искать еще одного? Времени оставалось не так уж и много. Да еще если учесть неприятную тенденцию этого года в отношении семей Выживших… Что их еще ждет в стране атланов — даже думать не хотелось. Первая и последняя надежда с момента разговора с директором училища — агафонова шпаргалка — на заданный вопрос о загадочном городе не реагировала, оставаясь девственно-пустой. Что, впрочем, было и не слишком удивительно: не каждый маг Сулеймании знал о Блуждающем городе, так что же требовать с чародеев Забугорья…

— Абу… — в который раз за несколько часов хмуро протянула царевна. — Ну подумай…

Юный маг устало вздохнул.

— Я уже всё передумал, Серафима-апа… Не знаю. Ритуал вызова ифрита Шихабуддин-ага мне на пергамент выписал. Но ведь если при ритуале вызова ифрита использовать заклинание вызова ифрита, то ифрита мы на выходе и получим!..

— Угу… Нам еще ифрита вашего для полного счастья в жизни не хватало… — угрюмо протянул Агафон.

— А, может, нам действительно вызвать ифрита и спросить у него, не знает ли он, как попасть в Блуждающий город? — пришла в голову свежая мысль Иванушке.

— А если этот не знает, вызовем другого, третьего, пятого, двадцать пятого?.. — скептически хмыкнул Кириан. — Читал я в детстве про ваших ипритов… типчики еще те… и знают, да не скажут… да еще и сожрать норовят…

— Вот-вот! Если просто уйдут, ничего не сказав — это мы еще легко отделаемся… — пасмурно предрек выпускник ВыШиМыШи, который про ифритов тоже много чего читал (И тоже в детстве), и встречи с ними отнюдь не жаждал.

Селим и Яфья грустно переглянулись и покачали головами: сказать в пользу ифритского реноме им, выросшим на тех же легендах и преданиях своих немагических родственников, тоже было нечего.

Значит, надо было думать дальше.

— А послушай, Масдай, — легонько побарабанила ладошкой по пыльной спине ковра, привлекая внимание, Сенька. — Твой отец… Маариф ибн Садык, да, я правильно запомнила?.. никогда тебе ничего не говорил про этот город? Или, может, про магов, которые его придумали?

— А почему он мне должен был про них говорить? — несколько рассеянно отозвался ковер, не проронивший за весь путь пока ни слова.

— Н-ну… — неуверенно пожала плечами царевна. — Может, я ошибаюсь… Но тебе не кажется странным, что он ушел в пустыню и… не вернулся? Он же не первую сотню лет в Сулеймании жил, знал, поди, когда буря приближается?..

— Погоди… Ты думаешь, Сень, что он ушел из замка, чтобы вызвать Блуждающий город? — вопросительно глянул на супругу Иван.

— Думаю — не думаю… — без особой убежденности проговорила царевна. — Но быть может.

— А, может, он таким способом решил свести счеты с… — начал было, но прикусил язык под укоризненным взглядом Яфьи Кириан. — Прости, глупость сказал.

Эссельте состроила страшные глаза стушевавшемуся барду и ласково потеребила жесткий ворс ковра.

— Ну, так что, Масдай?.. Может, вспомнишь? Ну, хоть что-нибудь, хоть капельку, хоть крошечку, хоть кусочек? Ну, попробуй, пожалуйста?..

Ковер добросовестно задумался.

— Нет, ничего… — с печальным сожалением вздохнул он минут через пять. — Абсолютно…

— А, может, его… это заклинание… не обязательно знать? — задумчиво глянула Сенька на Абу.

— Это как?.. — вытянулось лицо человека, пять лет занимавшегося исключительно затверживанием заклинаний наизусть.

— Н-ну… может, его можно как-нибудь… вывести?..

— Как формулу? — метнул на нее острый взгляд Агафон.

— Н-ну, да?.. Может такое быть?

— Или догадаться? — предположил Иванушка.

— Догадаться? — недоуменно наморщил лоб его премудрие. — Это как?

— Головой? — услужливо подсказал Кириан.

— Откуда тебе-то знать, зачем человеку голова? — любезностью на любезность отозвался маг.

— Да тихо вы! — прицыкнул на надувшихся друг на друга спорщиков Олаф, и с расстановкой продолжил: — Давайте рассуждать… логинчески. Ну, они, эти волхвы, свое заклинание ведь никому не говорили. Не для того они себе склад заклинаний придумывали, чтобы туда-сюда кто попало шлындал. А всё равно — вон сколько народу уходило в их город, директор сказал. И не возвращалось, кстати. Я полагаю, что если бы они ничего не нашли, то вернулись бы, так?

— Или действительно оставили свои кости в песках? — предположил Кириан.

— Все до одного? — презрительно фыркнул Агафон. — Теория вероятности, мой музыкальный друг! Теория вероятности такого произвола над человеческой личностью не допустит!

— Ну, хорошо, положим, не допустила. Дальше что? — осторожно согласилась царевна, и все остальные дружно закивали в поддержку тоже.

— Ну, вот я и думаю, что раз местные кудесники нужного заклинания не знали, а город вызвать всё равно умели, то, значит, они догадывались!

— И догадывались правильно! — азартно напомнил свою версию Иван.

— Вот и я то же говорю, — повел могучими плечами конунг. — А раз пол-Сулеймании догадалось, то неужели мы все вместе тут взятые глупее?

— У пол-Сулеймании на правильную догадку было больше восьмисот лет, — резонно заметил Масдай.

— Зато у нас мотивация выше! — жарко воскликнул Иванушка.

— Ну, раз выше, тогда давайте думать… — упер кулак в подбородок Кириан.

— Давайте, — быстро согласился конунг. — Я вот, например, уже придумал. Эти Великие наверняка ведь спешили, создавая свой город. Ведь бунт начался неожиданно, времени у них тоже много не было, как и у нас…

— И сложное заклинание придумывать было некогда? — удивленно подхватила завитавшую в горячем воздухе идею Яфья, до сего момента никогда не задумывавшаяся над законами составления заклятий.

— Ну, вообще-то, в традиционной и, тем более, современной магии заклинания разрабатываются совершенно по иному принципу, — с видом матерого лектора, уцепившегося за любимую тему, снисходительно усмехнулся Абуджалиль. — И какие-то незамысловатые слова, с потолка взятые, на эту роль не…

— У некоторых и «пожалуйста» — волшебное слово, — не упустил возможности ехидно заметить и подмигнул сконфузившейся девушке Агафон. — Правда, Яфочка?

— А некоторые зато!.. хоть весь регистр изучи!.. двух волшебных слов связать не могут!.. — вмиг позабыл умничать и вскинулся обойденный на повороте Абу.

— А я вот читал, к примеру, что для вызова волшебной лошади надо всего лишь сказать «Сивка-бурка, вещая каурка, встань передо мной, как лист перед травой», — задумчиво проговорил Иванушка. — Тоже не особенно сложные слова.

— А для вызова волшебных мастеров на все руки — аж двоих! — надо сказать: «Двое из ларца, одинаковых с лица…» и дать им задание! — внесла свою лепту Серафима. — Мне няня читала… когда я маленькая была… Правда, при этом надо этот ларец во владение получить, но ведь не это в вопросе нашем главное!

— А мне нянька рассказывала сагу про одного невидимого волшебника. Так чтобы его вызвать, надо было сказать: «Эй, Шмат-разум!..» И тоже дать задание! — кстати вспомнил конунг.

— Ну и имечко для волшебника… — скривился Кириан.

— Для невидимого — сойдет! — махнула рукой Сенька.

— А я в детстве читала, как правильно вызывать летучих обезьян! — вдруг припомнила Эссельте. — Надо сказать «Пикапу-трикапу, скорики-морики, лорики-ёрики, явитесь передо мной летучие обезьяны!».

— А когда мы были на практике в Узамбаре, то чтобы вызвать летучих обезьян, надо было всего-то выйти на улицу с пирожком в руках… — с отвращением сморщил нос Абуджалиль. — Ну и наглые твари… И кому только в голову могло прийти вызывать их специально?

— Это же сказка такая, Абу! — как маленькому, поучительно сообщила принцесса. — В которой они переносили путешественников, куда те захотят!

— Это у них Масдая не было, — с обожанием похлопал теплую пыльную спину ковра отряг.

— Кстати, не думайте, что к пирожкам, соусам и прочим селедкам поблизости от меня я отношусь иначе, чем эти ваши обезьяны, — не замедлил оповестить Масдай.

— Это как, Масдай-ага?..

— Так бы налетел бы, и разорвал!

— Ой… — торопливо затолкала в рот опальная наложница созданное для нее Абуджалилем пирожное со сливочно-ананасным кремом и фруктами.

— На, возьми платок, пожалуйста! — поспешно выхватил из воздуха голубой батистовый квадратик выпускник ВыШиМыШи.

Огромные карие глаза девушки вскинулись на миг, неожиданно встретились с волшебниковыми черными, и оба товарища по несчастью зарделись как два мака и торопливо и смущенно потупились.

— С-спасибо… Абу… ага…

— Р-рад… п-помочь… д-да…

— …А вот я читал, что чтобы вызвать джинна, вообще ничего говорить не надо, просто кувшин потереть! — вступил тем временем в дискуссию Селим. — А еще, мне бабушка рассказывала, есть такое поверье, что чтобы узнать, есть ли в закрытой пещере сокровища, надо сказать «Сим-сим, откройся»! Если откроется, то есть. А если не откроется — значит, это и не пещера вовсе, а сама по себе скала.

— Логично, — признал Кириан.

— Но не подходит, — решительно качнул головой Агафон.

— Это почему? — обиделся стражник.

— Если бы у нас было, чего тереть или открывать, нам бы и вызывать ничего не надо было, — с сожалением вздохнул его премудрие.

Селим вздохнул вслед за ним.

Причина отвода этой версии действительно была уважительной.

— А, может, нужно этот город назвать по имени и приказать явиться? — предположил отряг.

— Ага! Только не приказать, а попросить! И «пожалуйста» не забыть добавить! — ехидно скрестил руки на груди Абуджалиль и задрал нос — правда, в адрес Агафона.

— Вот видите, и Абу так же думает! — расцвел конунг и одобрительно хлопнул придворного волшебника по спине.

На этом участие молодого сулейманина в обсуждении было временно закончено — с прикушенным языком отстаивать свою точку зрения иногда не слишком комфортно.

— А, по-моему, это всё слишком просто! — пылко вступила на освободившееся место оппонента Эссельте и, призывая приятеля обратиться к здравому смыслу, непримиримо воззрилась на Олафа. — Они же всё-таки были великие маги!

— Но им же было некогда! — не менее горячо возразила Яфья, принимая сторону отряга.

— А откуда мы знаем, что некогда? — вклинился в уходящую куда-то без него дискуссию Кириан. — Может, там пятеро воевало, а пятеро спокойненько этот город наколдовывало!

— Не военный подход! — презрительно фыркнул Олаф.

— А они и не были военными! — вступился за свой вариант менестрель.

— А я думаю, что с Сивкой-буркой!..

— Нет, с городом!..

— А Сима еще про двоих из ларца говорила!..

— Нет, мне про лошадь больше!..

— А Шмат-разум?!..

— Пикапу-трикапу!..

— Сивка-бурка!..

— Сим-сим, откройся!..

— Скорики-морики!..

— Одинаковы с лица!..

— Погодите, а чего мы вообще раскричались-то? Еще подраться не хватало! — вдруг спохватилась Сенька, и спор сразу сконфуженно смолк. — Ведь всего-то и надо, что остановиться, провести ритуал вызова ифрита и сказать все наши варианты по очереди — хоть один да, поди, сработает!..

— А если не сработает? — усомнился Селим.

— По-любому, хуже не будет, — оптимистично заверил Масдай.

Ковер приземлился тут же — место для эксперимента века было самое то — ни одной живой души вокруг, даже вездесущие змейки и ящерицы предусмотрительно попрятались, как чуяли (И это было отнюдь не случайно, как могло показаться непосвященному наблюдателю вроде Олафа, Ивана или даже Абуджалиля: за долгие века сосуществования в одной пустыне с Училищем техники профессиональной магии живность, не умеющая отличить мирно путешествующего волшебника от точно такого же волшебника, но собирающегося поставить магический эксперимент, потомства дать не успевала. Естественный отбор, однако, как сказал бы Адалет).

Расчистив и разровняв площадку для нанесения символов, линий и фигур, призванных заинтересовать и привлечь гипотетического ифрита (Только недалекие ремесленники от магии могли думать, что наносимые на ровную поверхность пола или земли письмена сами по себе не имели смысла и служили лишь для того, чтобы связать волю ифрита и замкнуть его в нашем мире до разрешения вызывающего удалиться. На самом деле всё было гораздо проще. Ифриты, джинны, дэвы и прочие обитатели потустороннего мира Сулеймании были очень любознательны и любили разносторонние развлечения. Так, например, джинны, в основном, предпочитали отряжские кроссворды, дэвы — прохождение лабиринтов в поисках дороги для мышки к сыру, элементэлы — раскрашивание фрагментов с разными точками так, чтобы получилась картинка, а ифриты обожали ребусы. И пока вызванный, к примеру, ифрит не разгадает предложенную ему головоломку, просить его можно было о чем угодно — он готов был сделать всё, лишь бы его оставили в покое. И чем интереснее и сложнее задание, тем больше времени тратил ифрит на его решение, и тем дольше бедного духа эксплуатировали бесстыжие маги. Но бывали такие случаи, когда на вызов являлся ифрит, предпочитающий кроссворды или лабиринты. И тогда волшебнику приходилось очень сильно жалеть, что его в детстве не отдали учиться на гончара или подметальщика улиц), два волшебника, закопав для начала топор соперничества (Неподалеку), вооружились оструганными ветками саксаула, и, пыхтя и потея, взялись за дело.

Спустя десять минут изображение с пергамента ибн Шарифа было перенесено на землю, порошки рассыпаны, масла разбрызганы, благовония запалены, а не посвященные в таинства магии свидетели отодвинуты на безопасное расстояние (Безопасное, естественно, для мага: чтобы, если вдруг наблюдателю придет в голову с криком: «Ой, какая прелесть страшненькая лезет из вон той дыры в воздухе!», «Ты вон там плошку опрокинул, сейчас наступишь, дай подниму!», или с какой-нибудь аналогичной и часто фатальной глупостью кинуться чародею мешаться под ногами, тот успел бы среагировать и завершить всё с минимумом потерь для себя) под установленный в песке навес и оделены для отвлечения внимания горой фруктов, кастрюльками с мороженым и литрами холодного шербета.

Начать волшебники по обоюдному согласию решили с варианта Ивана и, произнеся в унисон «Блуждающий город, Блуждающий город, встань передо мной как лист перед травой», явили миру небритую рогатую лошадь покрытыми шифером боками, ифритовскими конечностями, и отчего-то в очень плохом настроении.

Вторая попытка принесла компании огромный сундук, полный двухголовых ифритов, похожих друг на друга как две капли мазута.

Настроение у них тоже было далеко не безоблачное.

Третья — того же ифрита, но с оскаленной обезьяньей мордой и крылышками летучей мыши на голове.

Чародеи в третий раз хором возблагодарили премудрого Сулеймана, что озаботились выучить заклинание изгнания призванного наизусть, и после десятиминутной паузы уже были способны без особо заметной дрожи в руках снова приступить к проверке гипотез своих и друзей.

Четвертый заход продемонстрировал всем силу волшебного слова «пожалуйста» — вызванный ифрит, перед тем, как наброситься на доставших его уже сегодня людишек, сначала сказал «Премного благодарю за приглашение на обед», и снова два волшебника успели выставить его с Белого Света первыми.

За четвертым заходом последовал пятый, шестой, седьмой, восьмой…

К восьмому ифрит уже начал узнавать не только чародеев, но и всех остальных и, перед тем, как в очередной раз попытаться сожрать, разбросать или раздавить, по-идиотски лыбился и махал рукой.

Подготовившись к девятому и заняв стратегически важные позиции, вдохновенные волхвы вдруг обнаружили, что все предложения по вызову чего-нибудь другого, нежели их старого рогатого знакомого, закончились.

— Что значит — всё? — капризно скривил губу Агафон и неохотно опустил поднятые в ставшем уже привычным жесте призыва руки. — Еще ведь вроде что-то оставалось?

Группа поддержки волшебников переглянулась, почесала в макушках и массово пожала плечами.

— Нет, действительно всё вроде перебрали, Агафон-ага… — с растерянным сожалением ответствовал за всех Селим. — Но должен сказать, что изгонять эту страхолюдину туда, откуда она явилась, у вас прекрасно получалось! И даже вдохновило меня на рубаи в вашу высокообразованную и чрезвычайноискусную магическую честь!

Необычен на цвет, необычен на вид Сей крылатоголовый узамбароифрит. Для двух юных волхвов стал подопытной жабой Тот, кто судьбы монархов порою вершит!

— Спасибо, Селим, классный стих… — с благодарностью, но грустно похлопал по плечу старого сулейманина его премудрие. — Но было бы еще класснее, если б ты придумал, как можно еще хоть кого-нибудь вызвать…

— Увы мне, я не кудесник, и кроме того, что уже вам говорил… — печально моргнул Охотник.

— А ты, Сим?.. Вань? Ты же книжки все перечитал на Белом Свете! Ну, вспомни еще хоть что-нибудь! Ну, хоть одну какую-нибудь вызывалочку!..

Иванушка виновато потупился и развел руками.

— Не помню…

К предыдущему оратору с равной долей энтузиазма присоединилась и его супруга.

— Не может быть… — вытянулась физиономия Абуджалиля. — Подумайте еще!

— Сами подумайте, — любезно отозвался Кириан, устало вытирая пот со лба заскорузлым рукавом рубахи. — А у нас уже мозги закипают от умственных усилий…

— Непривычных, — автоматически добавил Агафон.

— Ну что, неужели совсем больше нет ни у кого никаких мыслей, предложений, воспоминаний?.. — жалобно заморгал отставной придворный волшебник. — Ну, пожалуйста!.. Хоть кто-нибудь!.. Хоть что-нибудь!..

Зрители снова переглянулись, смущенно бормоча себе под носы о полном кризисе производства новых идей.

Волшебники понурились, отерли перепачканные маслами ладони о штаны и уныло присоединились к друзьям под полосатым навесом.

Кириан, разочарованно вздыхая, вытянул из багажа пробитую стрелами и ножами лютню, тронул струны и с видом обманутой добродетели ехидно грянул:

Битый час волшебники шаманят Блудный город, как же ты неправ. Ну когда они тебя подманят, Просто заклинанье подобрав? Знали б десять магов, что кооба Экзорцизм придется проводить — В очередь бы выстроились, чтобы Нам ключи от города вручить. Сим-сим, откройся, сим-сим отройся, Хоть из песка заново отстройся. Градостроительный кодекс чести Ты нарушаешь, пропав без вести. Как-то я у моря ждал погоды, Не дождался, плюнул и свалил. Ждать в пустыне город можно годы С тем же результатом нулевым На кооба нет у нас управы, Гаурдак проснется и привет. Сгинут времена и скиснут нравы, И прости-прощай весь белый свет. Сим-сим, откройся, сим-сим отройся, Хоть из песка заново отстройся. Скорей придумай хоть что-то, Сима Ведь ждать так дальше невыносимо!..

— Че-т кончилась придумывалка… — замогильным голосом возвестила на призыв царевна, и раненая лютня, издав прощальный дребезжащий аккорд, смолкла.

— Подождем, пока снова начнется? — предложил Олаф.

— Начнется… когда Белый Свет качнется… — уныло протянула Серафима, сложила ноги по-тамамски, и грустно подперла щеку грязной рукой.

Раскисал на серебряном блюде мультивитаминный комплекс, согревался до температуры песка шербет, тихо закипало мороженое, а поникшие буйными головушками путники сидели, олицетворяя кто как мог скульптурную композицию «Мыслители на распутье», и отрывисто и хмуро перебрасывались ничего не значащими фразами (Вернее, значащими. Но только одно. То, что никто из них не знал, что теперь дальше делать).

— Н-нда… — грустно тянул Масдай.

— Угу… — поддерживал его Олаф.

— Вроде, всё перепробовали… — расстроенно бормотал Селим.

— Ну ведь не может такого быть, чтобы вообще ничего не подошло!.. — с горестным удивлением поглядывая на поникшего гордой головой Абуджалиля, вздыхала Яфья.

— Мы сделали всё, что могли! — защищал коллегу и себя Агафон.

— Но народная мудрость не может обманывать!.. — разводил руками Иванушка.

— Я так думала, например, что идея Олафа про приказание городу явиться обязательно сработает… — хмурилась Эссельте.

— И про обезьян забавно было… — шевелил кистями ковер.

— Там хоть слова непонятные, как в настоящем заклинании и должно быть, — кивала согласно Яфья.

— А имя волшебника что, понятно? — вопрошал пасмурно конунг.

— Непонятно, — соглашался Кириан. — Непонятно вообще, как нормального человека могли Шматом назвать… как сала кусок…

— А кто сказал, что волшебники — нормальные люди? — кисло пробурчала Серафима. — Пока догадаешься, что у них на уме — сам с ума спятишь…

— Спасибо, — невесело усмехнулся Абуджалиль.

— Ну, и имя… — не замечая реакции товарища, рассеяно качнула она головой, отвечая своим мыслям.

— Кстати, о волшебниках… Сала бы сейчас соленого с перчиком черным… — тоскливо покосился на груду десертов Агафон.

— Хочешь, попробую сделать? — предложил неожиданно выпускник ВыШиМыШи.

Его премудрие опасливо покосился на коллегу, подозревая, не пожелал ли тот раз и навсегда положить конец конкуренции, покончив с конкурентом, но подумал снова, и махнул рукой.

Одним магом больше, одним меньше…

Если они не найдут способ изгнать кооба из Ахмета, то менее чем через месяц это будет всем глубоко всё равно.

— Давай сала… шмат. И хлеба черного не забудь. Народ, кто еще хлеб с салом будет? Олаф, на тебя делать?

— Не, не хочется…

— Иван, Сима — будете сало с черным хлебом? Как дома…

— Нет, спасибо… — отстраненно поблагодарил понурый царевич.

— Сима?

— Имя, имя, имя… — словно оглохнув, шептала под нос Сенька. — Имя, имя, имя, имя волшебника…

— Си-им, ну, так что? Служба доставки ждет! — нетерпеливо облизнулся Агафон.

— Слушайте, ребята… — наконец подняла на товарищей слегка расфокусированный и более чем слегка озадаченный взор царевна. — А может такое быть… что… Нет, по-другому начать надо, может, всё это еще ерунда… Масдай?

— Не хочу сала…

— Да я не про это!.. Сколько у тебя имен? Всего, я имею в виду?

— Десять, — без заминки ответил ковер.

Серафима сглотнула пересохшим горлом, обвела вдруг застывшие лица друзей слегка сумасшедшим взглядом, и продолжила.

А, вернее, закончила:

— А ведь Великих магов местной древности было тоже десять. И если твой отец, ибн Садык, знал… или догадался… как вызвать Блуждающий город… но не мог ни с кем поделиться… а оставить свое знание или открытие для тех, кому это очень надо, и тех, кто сообразит, хотелось…

— Ты хочешь сказать… что чтобы вызвать Блуждающий город, надо произнести имена Масдая?.. — недоверчиво проговорил Иванушка.

— Нет. Я хочу сказать, что чтобы вызвать Блуждающий город, надо произнести имена Десяти Великих, — тихо ответила Серафима.

Едва последнее имя пропавших правителей прошлого унеслось в пустыню на крыльях сухого колючего ветра, как небо над их головами стремительно заволокло невесть откуда взявшимися густыми лиловыми тучами. Яркий полуденный свет померк, будто в одночасье наступил поздний вечер. Сотрясая до мозга костей, грохнул гром, словно раскололись на мелкие глыбы и посыпались сами основы мирозданья. Взмыли ввысь, крутясь и завывая, подобно безумным танцовщикам, тонны взбесившегося вдруг песка.

Люди испуганно сбились в кучку вокруг Масдая, Абуджалиль с Агафоном наперебой торопливо забормотали, выплевывая пополам с песком слова заклинания защитного купола… Но не успели они закончить, как всё стихло и смолкло — так же неожиданно, как и началось, пыль и тучи рассеялись, будто их и не было, и перед их глазами в ослепительных после минутного полумрака лучах солнца расплавленным желтым огнем сверкнули золотые крыши серебряных башен и домов.

Начищенные до блеска медные стены, окружающие колдовской город, дрогнули, и вдруг в них появилось и стало быстро расширяться полукруглое отверстие.

Достигнув размера самых огромных из когда-либо виденных путниками ворот, оно перестало расти, и всё снова замерло, словно никогда и не двигалось.

Путь за стены заветного города был открыт.

— Какой-то он… странный, — первым высказал общее мнение по поводу наконец-то сбывшейся мечты Кириан. — Ни людей, ни зверей, ни этих… как ее… нежить местную…

— Ну, без этих-то мы уж как-нибудь обойдемся, — успокоила его Сенька.

— А вот без первых… — почесал в затылке Селим. — Ни дорогу спросить, ни новости узнать, ни поздороваться…

— Да ладно, сами с усами, — воинственный отряг поскреб рыжий пушок над верхней губой, вытряхивая забившийся песок, бодро подхватил Масдая, взвалил на плечо, и сделал шаг вперед.

— Погодите! — остановил двинувшихся было за ним спутников Иван. — Мне кажется, что Эссельте, Яфье, Кириану и Селиму лучше остаться здесь и подождать нашего возвращения.

— Если вы вернетесь вообще, — оптимистично дополнил недостающую, по его мнению, часть предложения менестрель.

— Кириан!!! — вытаращила возмущенно очи принцесса.

— А что… А-а-а, ты про это… ой, извините. Я имел в виду, что может, сразу, как только вы войдете, этот городишко возьмет и умотает куда-нибудь на другой край пустыни, или Белого Света, или иного мира, и что мы вчетвером будем здесь делать?

— По-моему, если оставаться — то всем, — категорично заявил старый стражник. — А входить — так тоже всем.

— Я здесь не останусь, Кириан-ага прав! — нервно расширились глаза отставной наложницы.

— Мы идем с вами, — безапелляционно постановила Эссельте. — Олаф, прибавь шагу. Нам некогда.

— А чего я-то… я всегда готов… — флегматично повел крутыми плечами рыжий воин, подмигнул скромно потупившейся Яфье, взял наизготовку разжалованный из алебард топор, и решительно двинулся вперед.

— Погоди, а чего мы пешком-то? — спохватилась Серафима. — В такие ворота пешком не заходят. А поскольку ни коней, ни верблюдов у нас нет…

Поправка к протоколу была принята единогласно, и уже через минуту Масдай со всем экипажем на борту неспешно, словно на параде, вплывал в терпеливо поджидающие их прибытия врата.

Улицы волшебного города и впрямь были странными, словно проектировал их кто-то, и об улицах, и о городах знающий лишь по рассказам от рождения слепых бедуинов-кочевников.

Широкие, поуже и совсем узенькие ленты дорог, лишенных тротуаров, нарезали беспорядочные кучки серебряных домов без окон и дверей на неравные порционные части самых невообразимых форм и размеров, то смыкаясь в нескольких метрах от того места, где разбежались, то внезапно останавливаясь тупиком, то теряясь в лабиринте из других улочек. Сияющие мостовые, мощеные золотыми слитками, выглядели новенькими, будто только что покинувшими монетный двор. Усыпанные бриллиантами как каплями родниковой воды фонтаны, расположенные в самых неожиданных местах — поперек узкой улицы, в подворотне, в крошечном слепом дворике — извергали из своих мраморных чрев даже не воду — потоки жидкого света, бесшумно и беззаботно падающего на золотую брусчатку, на дно и края чаш, или просто растворяющегося еще в воздухе, не долетая до земли. Деревьев, цветов и травы вокруг не было видно ни единой живой зеленой точечки.

Казалось, город больше всего напоминал полуфабрикат, конструктор, блестящую дорогую игрушку из разряда «доделай сам», грустно пылящуюся на полке элитной лавки в ожидании, пока богатенький родитель купит безделицу стоимостью в настоящий дом своему избалованному чаду. Но шли дни, недели и года, проходили мимо и детишки, и их родители, а роскошная игрушка как была никому не нужной, так и оставалась, постепенно переместившись из центра в самый дальний угол кричаще-шикарной витрины…

Яфья зябко передернула плечами и непроизвольно прижалась к Эссельте.

— Не по себе как-то? — понимающе глянул на нее Селим.

— Угу… — жалко кивнула она.

— Жутковатое место… — пробормотал Кириан, нервно пощипывая струны расстроенно задребезжавшей лютни. — Дай мне все это злато-серебро — дня лишнего тут не провел бы… Часа… Минуты…

— Капкан больше всего напоминает… — сосредоточенно оглядывая золотые крыши и мостовые, пробормотала царевна. — В подарочном исполнении…

— Или склеп… — прошептала Эссельте.

— Или лабиринт, — закончил ассоциативный ряд Агафон.

— Почему лабиринт? — насторожился Селим.

— Зачем лабиринт? — удивилась Яфья.

— А вы внимательно на улицы поглядите: если бы мы не на Масдае были, а пешком шли, мы бы не только хранилище, но и обратную дорогу уже через десять минут не отыскали бы, — мрачно изрек его премудрие.

— Гостеприимный городок… — неодобрительно поджал губы бард, и вздохнул под дребезжащий перебор раненой лютни:

Под небом голубым есть город золотой С воротами-ловушками, блестящий и пустой. А в городе том я, на коврике лечу И сам себя от жадности, как доктор, я лечу. Внизу без меры злата-серебра, И драгметаллов сотни мегатонн Украшают россыпи брильянтов Чей так ярок блеск незабываемый. Смотрю на небо я, но звезд там что-то нет, Внизу все звезды, на земле, упали в город-склеп. Кто жаден, тот и глуп, кто алчен, тот и слеп, Неси, Масдай, скорей меня назад на Белый Свет. Там звезды с неба буду я хватать, А звезд с земли хватать мне ни к чему, Тьфу на эти россыпи брильянтов, Тьфу на этот блеск незабываемый….

— Ворота!!!.. — повернулся и ахнул Иван.

— Что?.. — как по команде обернулись все.

— Ворота пропали!

— Захлопнулся… — побледнел Абуджалиль. — Капкан…

— Было бы из-за чего тревожиться, — пренебрежительно хмыкнул отряг. — На что нам ворота, если есть Масдай?

— А город-то всё ли еще на месте? — пришла еще одна успокаивающая мысль в голову Агафона.

Люди нервно глянули за стены в поисках знакомых ориентиров.

Нет, вокруг, вроде, ничего не изменилось, всё по-прежнему: пустыня, жара, солнце в зените, редкие колючие кустики саксаула, оставленный второпях полосатый навес под ближним барханом…

— Ну, так что, куда теперь? — нетерпеливо оторвал пассажиров от созерцания путей к отступлению Масдай.

— Кто здесь раньше был — указывайте дорогу, — усмехнулась Серафима.

— А чего ее указывать? — пожал плечами Агафон. — Ищем где здесь центр. Там должен быть ба-а-а-альшой дворец. Он же — склад премудрости. Он же — просто склад, если верить местным легендам. Подлетаем, перерываем, забираем и уносим.

— Премудрость? — уточнила Эссельте.

— Ноги, в первую очередь, — хмыкнул маг. — Потому что не знаю, скажу ли я что-нибудь новое и оригинальное, но это место мне нравится гораздо меньше рассадника ассасинов. А ассасинюшник, мягко говоря, не нравился мне совсем.

— Спасибо за слова ободрения, — скривился бард и опасливо зашарил глазами по пустым улицам под ногами — просто так, на всякий случай.

— Обращайтесь, если что… — тоже без особого оптимизма пробормотал Агафон.

— Ну, так что, полетели? — вздохнул Иванушка.

— Полетели… — эхом выдохнул в ответ Масдай. — И почему только отец не назвал меня просто каким-нибудь Али… или Юсуфом… или вообще не забыл дать мне имя… Как бы я сейчас был доволен и счастлив…

Долго искать центральный склад сокровищ премудрости не пришлось: долетев строго вперед до противоположной стены и сориентировавшись, ковер вернулся на половину проделанного пути и принялся описывать круги над ослепительно-однообразными кварталами.

— Это где-то здесь… это где-то здесь… это где-то…

— Вон! — первым обнаружил изменение в городской планировке Олаф. — Вон там, справа, что-то здоровое и круглое!

— Где? — остальные дружно повернулись туда, куда указывал палец отряга, ожидая, откровенно говоря, увидеть что угодно — потому что под данное рыжим конунгом описание подходило всё, от арбуза до купола шапито.

Купол там, куда устремил горящий нетерпением взор юный воин, действительно был. Только не брезентовый цирковой, а золотой (Сюрприз, сюрприз) дворцовый. И был он — Олаф ничуть не преувеличил — поистине громаден. Если кому-нибудь пришла бы в голову такая нелепая идея, то под него можно было спокойно утолкать всё Училище техники профессиональной магии и половину замка ассасинов (А если попрыгать сверху и как следует потыкать кулаками, то и весь замок).

Взяв наизготовку все имеющееся в распоряжении отряда оружие, искатели мудрости предков дали сигнал Масдаю аккуратно снижаться между домами и искать вход.

Обе задачи оказались легче легких: улицы, ведущие к хранилищу, расширялись, сливаясь в одну небольшую площадь, окружающую его золотым кольцом, а входов на склад знаний неизвестный, но очень любезный архитектор сделал не меньше трех десятков — выбирай любой.

Придирчиво оглядев стандартно-скучные золотые портики и крылечки, соединенные серебряными колоннами, на предмет нахождения хотя бы трех отличий, гости города быстро сдались: разницы не было обнаружено никакой. Ну, а если различий нет…

Масдай мягко приземлился перед выбранным наугад входом, и Олаф, Иван, Серафима и Агафон, готовые к бою в любую секунду, проворно десантировались на крыльцо, занимая стратегически важные позиции для прикрытия высадки штатских.

И снова их готовность осталась невостребованной.

— К-кабуча… — процедил сквозь зубы разочарованный гораздо в большей степени, чем обрадованный сему факту Агафон. — Посохом клянусь — он не такой пустой, каким хочет казаться, и всё равно кругом ни одной живой души!..

— Словно ни во что нас не ставит, — недовольно подержал его отряг, убирая один из топоров за плечи, чтобы без помех скатать Масдая.

— И это радует, — украдкой выдохнул Кириан.

— Готовы все? — Иванушка обернулся на сгрудившихся на верхней ступеньке друзей, удовлетворенно кивнул, и потянул кольцо двери на себя.

Ничего не случилось.

Слегка сконфуженно лукоморец кашлянул, сменил тактику, навалился плечом…

Диспозиция сохранилась прежней.

— Дай я… — пробасил отряг и, сгрузив ковер на присевшего от неожиданной тяжести Селима, проворно проделал те же операции, что и Иван.

И точно с тем же успехом.

— Кхм…

Друзья переглянулись.

— Значит, надо пробовать мне… — состроил озабоченную гримасу Агафон, и воины отряда послушно расступились, давая ему пройти.

Его премудрие размял пальцы, готовясь сразиться если не с тем, что за дверью, то с самой дверью, и осторожно потянул за кольцо.

Дверь не подалась ни на миллиметр.

Но, не успел Кириан глубокомысленно предположить, что она заколочена, или просто декоративный элемент, как главный специалист по волшебным наукам сменил тактику, отошел на несколько шагов, разбежался, споткнулся о порог… и ласточкой влетел внутрь головой вперед, затормозив о ближайшую колонну.

— К-кабуча… — только и оставалось слов в адрес предательски-легко распахнувшейся двери.

Иван спешно бросился ему на помощь…

Но с таким же успехом он мог попытаться пройти сквозь стену.

Волшебный меч, тут же извлеченный из ножен, делу тоже не помог — ни на стене, ни на двери не осталось даже царапины.

Серафима и Олаф тревожно переглянулись, объединили усилия, налегли на неуступчивую дверь вдвоем, втроем с Иванушкой, вчетвером с Селимом…

Двери вполне могли быть нарисованы на стене.

— Ну, где вы там ходите? — приоткрылась створка перед очередной перегруппировкой и попыткой высадить несговорчивый предмет интерьера, и наружу высунулась сердитая взлохмаченная голова Агафона.

— Закрой, не мешай… — прорычал отряг. — Щас мы ее, хелово отродье…

Но ничего из предложенного его премудрие делать не собирался.

Наоборот, он приоткрыл створку пошире, подставляя залитому солнцем дню прохладный полумрак, залегший на дневку между сотен прямых серых колонн таинственного склада, постучал зачем-то себя костяшками пальцев по лбу, и проговорил:

— Так заходите.

Друзья переглянулись и без комментариев последовали его совету.

И на пороге открытой двери снова уткнулись в стену — на этот раз невидимую.

— По-моему, туда может пройти только волшебник… — встревоженно наморщил лоб Иван. — Помнишь, Сень, как тогда, в Проклятой башне Костея?..

— Только там у меня было приглашение, — кисло подтвердила царевна. — А сейчас внутрь придется засылать одного Агафона…

— Почему это одного? — оскорбленно выпятил нижнюю губу Абуджалиль и решительно выбрался вперед. — А я что, не волшебник?

— Но там может быть опасно! — вдруг воскликнула Яфья, но тут же спохватилась, зарделась, прижала руки к губам и конфузливо опустила глаза, словно сказала что-то постыдное, наложнице калифа, хоть и опальной, не приличествующее.

Абуджалиль расцвел, потому что именно так оно и было.

Яфья, сама Яфья, впервые признала факт его существования на Белом Свете не только в качестве неиссякающего источника комфорта и пирожных!..

Да если бы сейчас ему бросили вызов сами Десять Великих, он был готов без размышления кинуться в схватку и развеять их по ветру как сахарную пудру!

Но у других на этот счет было свое мнение.

— Точно, Абу, сынок, — ласково кивнул Селим. — Тебя никто не хотел обидеть, но Яфья, наша голубка, чистую правду говорит. Ты замечательный придворный маг, спору нет. Но как в удовольствиях и наслаждениях тебе нет равных, так и в бою нет равных Агафону.

— В этом нет ничего постыдного, Абуджалиль, миленький, каждый должен уметь хорошо делать что-то одно, чем всё, сразу и кое-как! — подхватила Эссельте.

— Абу, это же не игрушки! Мы не знаем, что вас там ждет! — сочувственно проговорил Иван. — А если придется сражаться?

— Думаешь, такие сокровища оставили без охраны? — скептически усмехнулся менестрель. — Они ведь Десять Великих, а не Десять Идиотов!

— А если там эти… иприты? — с завистью вздохнул Олаф.

По возбужденной физиономии придворного чародея пробежало облачко сомнения, быстро сменившееся тучкой растерянности, вслед за которым шел грозовой фронт испуга…

Сметенный очень быстро циклоном упрямства.

— Нет, — сурово нахмурившись, проговорил он. — Иван-ага совершенно правильно сказал, что мы не знаем, что нас там ждет. Пусть в бою от меня пользы никакой, я это первый признаю… но там я хотя бы смогу стать Агафону лишней парой глаз. А в месте, где не знаешь, что тебя подкарауливает, это уже немало. Если, конечно… он согласится… меня с собой взять…

Его премудрие задумался на миг, и торжественно махнул рукой.

— Вливайся. Когда я писал контрольные, то всегда мечтал о лишней паре глаз — на затылке, предпочтительно, чтобы списывать у нашего отличника, Арно. И никогда не верил, что мечты сбываются…

— А тут нА тебе — и глаза, и отличник, в одном балахоне, — улыбнулся Иван.

— Лучше поздно, чем никогда, — усмехнулся менестрель.

— Я буду за тебя просить премудрого Сулеймана… — стиснула руки на груди, уперла взгляд в пол и еле слышно прошептала Яфья, и ни у кого не возникло сомнений, кому были адресованы ее несмелые слова.

— С-спасибо… — не нашелся, что ответить застигнутый врасплох Абуджалиль, и нервная бледность его медленно стала заливаться алым.

— За вас обоих…

— Удачи вам! — конунг бережно похлопал Абу по плечу.

— Без вас мы не улетим! — заверила его Сенька.

— Ну, ни в лес, ни по дрова, как говорил Шарлемань Семнадцатый, — ободряюще потрепал по руке выпускника ВыШиМыШи Кириан.

— К ифритам… — криво, но сумел улыбнуться в ответ Абуджалиль.

— До встречи! — браво подмигнул Агафон (Потому что после всех хвалебных слов, сказанных только что в его адрес, развернуться и убежать было невозможно даже для него), кивнул напарнику присоединяться, и вразвалочку, довольный донельзя, что его балахон скрывает трясущиеся коленки, пропал за мягко прикрывшейся дверью.

Когда закрывшаяся дверь отсекла их от внешнего мира, обрезав тихо, но неумолимо последние лучи солнца, кишащие весело пританцовывающей пылью, свежим воздухом и яркой радостью дня, маги, не сговариваясь, зажгли над головами по круглому светящемуся холодным белым светом шару и замерли, тщетно прислушиваясь.

Бесчисленное множество серых прямых колонн, окружавшее их словно холодный каменный бор, уходивший кронами капителей под невидимый во тьме потолок, надежно скрывали от непрошенных посетителей любые шумы, даже если они и были. Но единственными звуками под далекими гулкими сводами было эхо их шагов — каждый будто удар каменного сердца в груди спящего где-то под складками мрака жуткого древнего чудовища.

Которое, вообще-то, очень любит гостей.

— Такое впечатление… словно они живые… и со всех сторон подступают… — на грани слышимости — почему-то ему казалось, что в таком месте нужно разговариваться именно так — прошептал Абуджалиль. — На психику… давит… Как в лесу… Заблудиться можно…

— Тебе не кажется… — так же тихо пробормотал едва ли не в ухо приятелю Агафон, — что за нами следят?

Абу побледнел так, что его премудрие пожалел о сказанном. Но — слово не тетка, не вырубишь топором, как однажды совершенно справедливо заметил свергнутый ныне монарх Вондерланда…

— П-пока ты не с-сказал… не к-казалось… — через несколько секунд, когда придворный маг, наконец, успокоился и мог говорить без риска откусить себе язык, последовал вполне предсказуемый ответ. — Н-но тебе в-в этих в-вещах… в-вид-днее…

— Интересно, куда сейчас?.. — проговорил Агафон, нервно оглядываясь по сторонам и натыкаясь бегающим взглядом то на одну колонну, то на другую, то еще на дюжину их в просветах между первыми двумя, словно и впрямь находились они не в хранилище знаний древних магов, а в каком-то странном и диком каменном лесу.

— Н-не знаю… — растерянно пожал плечами его товарищ. — Я п-полагал, откровенно г-говоря, что сразу, как только в-войдем… увидим какие-нибудь с-стеллажи… п-полки там… или ш-шкафы… или с-сундуки, скажем… ну, или кучу с-сокровищ, наконец… к-какую-нибудь… или… лестницу в п-подземелья… где полки… шкафы… и к-куча… Но к-колонны? К-кому понадобилось занимать ими в-всё п-пространство… и з-зачем?.. Н-нелепый дизайн…

— Кхм. Пожалуй, ты прав. Нелепый дизайн, — объемной, все изменяющей на своем пути волной прокатился над головами подпрыгнувших магов звучный приятный голос.

И в тот же миг обхаянные колонны пропали без следа, словно тени в полдень, а открывшиеся изумленным взглядам почти бескрайние просторы вокруг залились приглушенным мягким светом, словно вмиг включили тысячи торшеров.

Но не успели гости ни испугаться, ни удивиться, ни высказаться на предмет нового интерьера (Вернее, его отсутствия), как тот же голос снова откашлялся, снова сказал: «Нелепый дизайн», и просторы исчезли, ровно растворились, оставив вконец ошарашенных волшебников у стены огромного зала и в припадке клаустрофобии, осложненной агорафобией.

Все палаты всех правителей Белого Света, собранные под одной крышей и представившие самые редкие, самые изысканные, самые удивительные свои сокровища, проиграли бы нокаутом в первые три секунды поединка покоям, открывшимся перед ошеломленными взорами двух волшебников. Ибо такой пышности — ослепительной, ошеломляющей, способной закружить голову и перехватить дыхание даже у самого закоренелого бессребреника и аскета не было еще в подлунном и солнечном мире от веку веков. Даже если бы от того, назовут ли изумленные и потрясенные юноши хоть один предмет роскоши, отсутствующий в этом зале, зависела их жизнь и жизнь их друзей, они бы сдались без боя. Ибо не было во всем мире такой вещи, такой безделушки, такого украшения, картины, ковра, статуи, посуды, такой диковины, не имеющей среди неискушенных людей Белого Света и названия, что отсутствовала бы здесь. Блеск огней, отраженный отполированным до блеска зЕркала мрамором и зеркалами, огромными как мраморные плиты, сверкание драгоценных камней, металлов и горного хрусталя, шелест фонтанных струй под сенью покрытых самой зеленой и свежей листвой дерев — всё мягким, но непрестанным напором ошеломляло, оглушало, подавляло и завораживало неподготовленного визитера, заставляя его забыть про цель посещения. Да что там какая-то цель — спроси сейчас у юных магов, застывших с разинутыми ртами и вытаращенными глазами, как их зовут и где родились — и то, казалось, ответа не получить в течение еще добрых десяти минут…

— С дуба падали листья ясеня… — наконец, первым пришел в себя и процитировал ее лукоморское высочество Агафон.

Абуджалиль тоже очнулся, сморгнул, помотал головой, словно стряхивая наваждение, уставился на товарища и недоуменно наморщил лоб, будто простая присказка удивила его несравненно больше невообразимого богатства вокруг.

— Это как так может быть? Если это действительно дуб, то листья ясеня с него падать…

Агафон несколько смутился.

— Кхм. Это не про деревья. Это про рифму.

— Про рифму?.. — не сразу понял Абу, но напряг свои поэтические способности, коих у него было ровно столько же, сколько у Селима или Кириана — магических, и смущенно хмыкнул.

— А, ну да… Кхм. Да. Ты прав. Точно.

— Что там про рифму? — несколько брюзгливо проговорил над их головами тот же бархатный, как лапа тигра, голос.

Абуджалиль прикусил язык.

Сердце Агафона пропустило такт.

Голос.

Как они могли забыть про Голос?!..

Раззявили рты… блестюшки-погремушки увидели…

Кто он?

Что ему надо?

Грозить вроде пока не грозится, молниями не осыпает, ноги вытирать не заставляет…

Может, это и есть страж? Или, как Олаф рассказывал — невидимый чародей, или дух, готовый выполнять все желания пришедших?

Или не все?

Или не готовый?..

К-кабуча.

Надо составить план.

Что для нас сейчас главное?..

Главное, его сейчас, во-первых, не разозлить. Во-вторых, заговорить ему зубы. В-третьих, выудить то, что нам надо. И, в самых главных, свалить отсюда, пока он не передумал.

Иван бы знал, как с ним разговаривать…

Что он бы посоветовал?

И ответ пришел сам собой, явился легко и непринужденно, словно учитель хороших манер.

Он бы посоветовал нам быть вежливыми и предупредительными.

Ха!

Как будто меня этому надо учить!..

Агафон задрал голову, словно только что вспомнил про давно приставшего к их компании надоедливого собеседника, и снисходительно махнул рукой.

— Рифма? А, забудь. Ерунда. Не стоит твоего внимания. Давай лучше знакомиться. Меня зовут Агафоник Великий, последний маг-хранитель, и я самый могучий чародей всего Лукоморья и его окрестностей. А это — мой друг Абуджалиль Ужасный, он же — Беда Сулеймании, и его лучше не сердить. По крайней мере, так посоветовали бы те, кто хоть однажды попробовал это сделать. Если бы смогли. А ты кто? Дух — невидимый хранитель этих сокровищ? Который долгие столетия ждал тех избранных, что будут достойны выбрать из них то, чего им надо?

— Что-то вроде этого, — хмыкнул Голос, как будто находил в этом титуле что-то забавное. — А, раз уж про это зашел разговор, то чего вам надо?

— Э-э-э-э… — с задумчивым прищуром обвел глазами его премудрие окружавший его шик и блеск, и в который раз пожалел, что солнечные очки еще не изобретены. — По-моему, этого у тебя нет.

— У меня нет?! — от всей души возмутился Голос. — У меня есть всё, да будет вам, нахальным пришлецам, известно!

— Абу, ты ему веришь? — скептически поджимая губы, повернул голову к товарищу волшебник.

— П-пусть… д-докажет, — почти решительно почти проговорил выпускник ВыШиМыШи.

— Ты слышал? — как к маленькому ребенку, обратился Агафон. — Докажи!

— Да что вам надо-то, бестолковым? — в бархате прозвучали нотки ржавого железа.

— А… мы разве не сказали?.. — смутился Агафон.

— Нет, — сухо отрезал Голос.

— А-а-а… нам нужно что-то, при помощи чего кооба можно извлечь из занятого им человека.

— Пожалуйста! — снисходительно хмыкнул Голос, и перед еле успевшими отпрыгнуть гостями на бежевый мрамор с глухим звоном из ниоткуда упал молот.

— А к-как им пользоваться? — практично поинтересовался его премудрие.

— Продемонстрировать, или сами догадаетесь, как молотком по кумполу шарахнуть? — ехидно вопросил хранитель.

— По голове?!.. — в один голос воскликнули чародеи.

— Не-е, это не подходит! — замахал руками Агафон.

— Его же так убить можно! — испуганно заморгал Абуджалиль.

— Кооба-то? — Голос презрительно фыркнул. — Не дождетесь.

— Человека!

— Человека?..

Казалось, незримый хранитель изумился, золотые огни сказочного дворца погасли на миг, а когда снова вспыхнули и засияли во всей своей ослепительной красе, то изумленные гости узрели пред собой человека.

Чуть больше среднего роста — не выше Агафона, одетый в пурпурный парчовый халат и белую, как только что выпавший снег, чалму, украшенную переливающимся всеми оттенками красного пером неизвестной науке птицы, стоял он перед ними, скрестив руки на груди и пренебрежительно отставив ногу в курносой шелковой туфле. На его длинных ухоженных пальцах пылали и сыпали искрами самоцветы в золотых оправах, а на совершенном прекрасном лице блуждала снисходительная покровительственная усмешка. Лет ему было не больше тридцати.

— Что-то я вас не понял, о многомудрые посетители моего скромного обиталища, — склонил он голову в слегка издевательском полупоклоне. — Людей много, а кообов мало. Вот кого беречь надо! Этого испортите — другого отыскивать намучаетесь.

— Другого?!.. — позабыл о своем галантном намерении поинтересоваться именем и должностью явления и подавился собственным негодованием Агафон.

— Беречь?!.. — неожиданно для всех, и для самого выпускника ВыШиМыШи — в первую очередь, яростно вырвалось у Абу. — Да когда он выйдет из его сиятельного величества, я ему первый своими руками вот этим молотком по башке надаю!

— Величеству? — ехидно усмехнулось явление.

— Кообу, — с таким зверским видом сообщил опальный придворный, что страшновато стало даже боевому магу.

Совершенство-ага же только рассмеялся.

— То есть, вы хотите, чтобы я вам помог отделить от какого-то человечишки, даже не волшебника, редкое существо, только для того, чтобы вы могли его изувечить? — закончив веселиться, издевательски вопросил он.

— Только для того, чтобы мы могли послать его ко всем ифритам, и получить человека в свое распоряжение, — хмуро уточнил Агафон.

— Странно… — словно не слыша тираду гостя, рассеянно пробормотал хозяин, и холеное лицо его приобрело отстраненно-нездешнее выражение, словно непрошенные его посетители вдруг пропали, и он снова остался наедине с самим собой. — Так вы говорите, что вы тоже маги?..

— Да, мы… — вскинулся Абу, но тот не слышал и не слушал и его.

— Странные волшебники… странные времена… странные желания… — словно беседуя с самим собой, меланхолично покачивая чудесной чалмой, забормотал хранитель. — Волшебники, которые не знают, что у кообов нет тел… не ведают, как выдворить такую мелкую безобидную сошку из собственного императора… не представляют, что кооб будет делать, лишенный однажды захваченного им человека… Да еще, поди, и не знающие, как он туда попал?.. Невежды, профаны и неучи вместо магов… Самозванцы и бестолочи… Куда мы катимся… как ужасен этот мир…

— Эй, уважаемый!.. — оскорбленно выкрикнул обладатель красного диплома, но был сие глас вопиющего в пустыне.

— Вообще-то, мы просили не обзывать нас, а помочь, — сосредоточенно не выпуская из головы пункт номер раз своего импровизированного плана, сквозь стиснутые зубы вежливо проговорил Агафон.

Хранитель звучно расхохотался, и все светильники дворца, будто откликаясь, беспорядочно и наперебой замигали, словно свечи на ветру.

— Никогда не встречал еще человека, который бы попросил его обозвать! Но вот людей, которые на это напрашивались… Сколько угодно.

Всё еще посмеиваясь чему-то своему в пижонски подстриженные тонкие усики, хранитель вдруг повернулся и неспешно двинулся прочь от них, словно давая понять, что аудиенция закончена, а гости дорогие могут проваливать на все четыре стороны, или хотя бы на одну, если такие, как они, смогут найти даже ее…

— О, времена… о, нравы… о, образовательные стандарты… о, умственные способности… о, как же вы мне…

Казалось, он успел сделать всего несколько шагов, но спина его и сотрясающиеся мелким смешком плечи неожиданно оказались от них не менее чем в полусотне метров.

Еще шаг — и расстояние непостижимым образом удвоилось.

Еще…

— Эй, эй, эй!!!.. — нервно возопил Агафон и метнулся вслед за готовым затеряться среди безмолвной и бездушной роскоши колдовского дворца человеком. — Погоди!!! Постой!!! Ты куда?! Он уходит!!!..

— Вернитесь!!! Пожалуйста!!! Постойте!!! Вы не имеете права!!! — испуганно рванул за коллегой Абуджалиль.

— ЧЕ-ГО?!?!?!

Оглушительный раскатистый рокочущий грохот, словно взорвался и обрушился в тартарары весь волшебный город, расколол укрытое куполом пространство и барабанные перепонки друзей.

Если бы они не знали, что находятся в пустыне и под крышей, ошеломленные искатели лекарства против кооба ни секунды бы не сомневались, что их настигла (Или постигла, что было бы точнее) самая мощная и жуткая гроза из когда-либо обрушивавшихся на Белый Свет. Гроза из тех, после которых в разы увеличивается число континентов и во столько же уменьшается количество видов, живущих на них.

Огни миллионов волшебных светильников, не успев мигнуть в последний раз, трусливо и дружно погасли, погружая бескрайние просторы хранилища — или дворца? — в непроницаемый мрак…

Мрак, который тут же был расколот и разодран сотнями, если не тысячами фиолетовых молний, сплетшихся в сыплющем черными искрами воздухе и на сетчатке бесплодно зажмуренных глаз гостей в мелкую, дрожащую еле сдерживаемой яростью паутину.

Быстро и с намерениями явно членовредительскими опускающуюся прямо им на головы.

Агафон швырнул Абу наземь, пригнулся, рефлекторно вскинул руки, выкрикивая не слышное на фоне ужасающего грома заклинание, и все звуки пропали вдруг, оставив лишь призрачное эхо в звенящих отголосками ушах. Плотный, непроницаемый для света купол накрыл приятелей в следующую секунду, и тесный мирок их погрузился в блаженную молчаливую темноту.

— Ф-фух… — выдохнул его премудрие, и почувствовал, что если он сейчас же не опустится на пол, то еще через пару секунд свалится на него.

Внутренности волшебного бронеколпака озарились теплым желтым светом, под приземляющимся задом главного специалиста по волшебным наукам материализовался пушистый ковер, усыпанный подушками, а под рукой — золотой кубок.

— С-спасибо… — просипел боевой маг пересохшим горлом в адрес бледного, как чалма хранителя дворца, сулейманина. — Что там?.. Шербет?..

И сделал жадный глоток, не дожидаясь очевидного ответа.

— К-коньяк, — так же хрипло сообщил Абуджалиль.

Агафон подавился, щедро орошая пятизвездочным шантоньским спреем их скромный интерьер.

— П-предупреждать… надо… — еле откашлявшись, выговорил он. — Но тем более… спасибо… Сам-то будешь?

— Вообще-то, я никогда не пью…

— Сейчас — не «вообще». Сейчас — исключительный случай, — поучительно поднял предательски дрожащий палец к невидимому потолку Агафон.

— Но я никогда не пил алкоголя!

— Тем более. Надо же когда-то начинать.

— Но я не умею!..

— Научу. Выдыхаешь. Выпиваешь. Выдыхаешь еще. И еще. Потом занюхиваешь рукавом.

Сулейманин подозрительно покосился на товарища в ожидании подвоха, понюхал свой рукав, и обвиняюще воззрился на Агафона.

— Он ничем не пахнет!

— Естественно, — уже нетерпеливо фыркнул тот. — Вообще-то, занюхивать можно чем угодно, хоть носком, но рукав всегда под рукой, вернее, под носом, поэтому как эксперт рекомендую его. Смотри!

И его премудрие продемонстрировал процесс.

Два раза.

— Ну, понял? Видишь, ничего особенного! Даже ты сможешь! Давай-давай! Знаешь, как от нервов помогает!

И Абуджалиль сдался.

После его двух заходов кубок был пущен по кругу, уполовинен и отставлен в сторону.

— Ну, как? Лучше? — утирая тыльной стороной ладони губы, заботливо поинтересовался теперь уже гораздо более боевой маг.

— Ага… — неровно кивнул его коллега и икнул. — В голове полегчало… и потеплело… И вроде даже не так страшно стало…

— Это хорошо, — одобрил с видом знатока его премудрие коньячный эффект. — На, еще глотни. Для гарантии.

Сулейманин послушался.

Кубок полегчал еще грамм на пятьдесят, и снова был отставлен на пушистый ковер цвета Масдая.

— А, послушай, может, там уже всё кончилось? — опираясь на плечо друга, вдруг приподнялся Абу. — Да если и не кончилось… какая нам разница? Пойдем, найдем этого… франта… и потребуем у него… потребуем у него…

— Это… — неудачно попытался подсказать Агафон. — Ну, это…

— Ну, как его… — недовольно закусил губу Абуджалиль.

— Потребуем у него того, за чем пришли! — по наитию закруглил за товарища предложение маг.

— Во, точно! — Абу сурово погрозил Агафону пальцем, потом подбоченился и воинственно набычился в ту сторону, где, по его представлению, должен был находиться несговорчивый хранитель древних тайн. — А если не отдаст… то мы его… то я ему… то мы его вдвоем… Не будь я этот… как его… Абуджалиль Проблема… Абуджалиль Неприятность… Абуджалиль Геморр… Как ты меня тогда представил?

— Ой, беда… — промычал себе под нос его премудрие.

— Беда! — обрадовался сулейманин. — Я — Абуджалиль Беда, и всем наступит… ерунда?.. Эх, Селима бы сейчас сюда… Он бы в нужную рифму сказал… Или Кириана вашего…

— Не надо!

— Слушай, там, в кубке, еще ведь оставалось что-то? — не обратил внимания на реплику друга и потянулся через колени его к сосуду с волшебной влагой Абу. — Дай пивнуть?

Главный специалист опергруппы не только по волшебным наукам, но и по употреблению алкоголя торопливо толкнул посудину локтем, опрокидывая ароматное содержимое на ковер, и огорченно развел руками:

— Эх, досада… не осталось.

— Погоди, я еще могу сделать!..

— Нет, не надо. Потом, — спешно ухватил его за запястье волшебник и так же проворно поднялся на ноги. — Соберись, будь готов, я купол убираю.

— Всегда готов! — глупо ухмыльнулся Абуджалиль и потер руки. — Ух, мы ему сейчас пока-а-ажем…

— Абу, только без крови. Только не ногами. Только не по голове. Только спокойно, — положил ему руку на плечо маг, и опальный придворный чародей, разочарованно надувшись, нехотя кивнул.

— Ла-адно.

— Всё, пошли, не мешкаем, — немного успокоился и сам Агафон. — А то пока этого пижона в его музее барахольном отыщешь… Приготовились… Внимание… Снимаю!

Отыскивать пижона в барахольном музее им не пришлось — и по очень уважительной причине: и сам пижон, и барахольный музей, пока они под защитным куполом приводили нервы в порядок, пропали без следа. А вместо этого отбросившие безопасность и комфорт волшебники очутились уже не в огромном — но на этот раз просто в большом зале из уже знакомого серого камня. Редкие стальные колонны, отшлифованные до блеска, словно валы гигантских иномирных механизмов, подпирали низкий железный потолок. Вокруг них в кольцах на стенах, сложенных из крупных, неровно отесанных плит, горели синим пламенем, жирно чадя, толстые факелы. Под ногами у них расстилалось нечто, при ближайшем недоуменном рассмотрении оказавшееся истлевшей и изъеденной молью ковровой дорожкой. Возможно, в прошлой жизни она была красной.

Агафон нервозно обернулся, чтобы поглядеть, какие изменения постигли самую важную часть — их путь к отступлению — и замер.

Там, где до постановки купола находилось метров сто свободного пространства и спасительная дверь, сейчас располагалась сплошная стена, ничем не отличающаяся от своих товарок справа и слева.

Абу, медленно покачиваясь, вытянул руку, потрогал холодную шершавую поверхность, потом постучал по ней костяшками пальцев, поскреб ногтями, попинал носком сапога…

— Настоящая, — икнув коньячными парами, с отвращением огласил результат экспертизы сулейманин. — Замуровали, демоны… Проломить ее, что ли? Давай, покажем им… ему… кто в доме хозяин!

Агафон скрипнул зубами.

Больше всего его премудрию хотелось бросить всю свою магическую силу и умение на таран и уничтожение каменной самозванки, а после этого рвануть отсюда так, что ни одному ифриту не догнать будет во век…

Но был Ахмет. И был кооб. И был Гаурдак, ифриты его забодай…

И поэтому нужно было не бежать туда, где друзья, солнце, здравый смысл и безопасность, а набраться смелости пополам с наглостью, если уж просто набраться, как бедняга Абу, было сейчас никак нельзя, и упрямо переть вперед.

К хранителю сокровищ.

А еще железной занозой в мозгу сидел пункт один его дурацкого, да к тому же пошедшего наперекосяк плана.

Не злить хранителя.

Раньше времени.

И поэтому Агафон набрал полную грудь воздуха, выпустил его сквозь стиснутые губы, и ровным-ровным, как караканская степь, голосом проговорил:

— Абу. Нам пока… не надо этого делать. Нам нужно… в другую сторону.

— Не люблю… стены… — упрямо выпятил нижнюю губу сулейманин. — Там где их не должно быть.

— А я тебе говорю — пойдем… — из уголка рта сердито процедил его премудрие, ухватил друга за рукав, и решительно потащил по плешивой дорожке.

Туда, где у противоположной стены метрах в ста от них, окруженные редкими факелами в железных подставках, терпеливо стояли и смотрели в их сторону люди.

Как оказалось при ближайшем рассмотрении, в оценке ожидающей их диспозиции он сделал две ошибки.

Во-первых, не все люди смотрели в их сторону стоя.

А, во-вторых, не все смотревшие стоя и не стоя были людьми.

Подойдя к ожидавшей их делегации метров на двадцать, Агафон замедлил шаг.

С десяти метров он уже разглядел всё в подробностях, и ноги его остановились как-то сами по себе.

Ибо в самом конце ковровой дорожки стоял трон.

А на троне сидел скелет.

И сидел он там отнюдь не как деталь интерьера или украшение королевского кресла в готичном стиле.

Рядом с троном, почтительно склонив головы и сложив руки на животах, стояло десятка полтора людей в сулейманских одеждах и столько же ифритов почти без нее (Один из них при виде волшебной парочки насупился и украдкой показал им кулак).

Наряды придворных блистали роскошью.

Одеяние хозяина трона — истлевшие остатки пурпурного халата — держалось на его плечах только волей магии и самоотверженных усилий отдельно взятых нитей. Голову его венчала белая, будто только что выпавший снег, чалма с диковинным алым пером.

При приближении гостей превратившаяся в золотую корону.

— С-смотри, Ага…Агафон…ага… С-скелет в короне… сидит на троне… Кто-то долго не ухаживал за местным королем… — пьяненько ухмыльнулся Абуджалиль, и получил от Афона-аги яростный тычок в бок локтем.

— А чего ты дерешься? — не замедлила обидеться жертва собственного искусства.

— Тихо ты, кабуча сулейманская… — тихо прорычал его премудрие. — Рот закрой…

— А чего это…

— Тебе поручается следить за ифритами и придворными, понял? — состроив серьезную мину, сурово пробормотал ему в ухо маг. — Очень важное задание! Жизнь наша зависит от твоего внимания! Глаз с них не спускай! Усек?

Показалось ему, или Абу даже слегка протрезвел от его зловещего напутствия?

— У…сёк, — с усилием сглотнул он, скрестил руки на груди и принялся исподлобья сверлить подозрительным взглядом всех приближенных к императору особ вместе и по очереди.

Особо нервные особы нервно запереминались.

Агафон, воспользовавшись замешательством, сделал еще шаг вперед и с почти почтительным поклоном обратился непосредственно к начальнику компании.

— Это снова мы, ваше величество. Извините, если немного погорячились. Были неправы. Исправимся. Проработаем. Учтем.

Скелет снисходительно хмыкнул, попирая все законы анатомии и физиологии среднестатистического человека.

— «Я погорячился» — сказал муравей слону…

— М-муравей — это очень полезное животное… — донесся убежденный голос Абуджалиля из тыла. — Оно… вредителей ест… работает всё лето… а когда приходит зима… собирает полный муравейник с-стрекоз…

— АБУ!!! — страшным голосом прошипел Агафон.

— Смотрю, смотрю… — снова спрятался за его плечом сулейманин.

— Так что вам здесь надо, смертные? — бархатно усмехнулся хозяин, забросил ногу на ногу и вальяжно откинулся на спинку трона, поигрывая с легким костяным стуком пальцами на коленке. — Я готов вас внимательно выслушать.

— Еще более внимательно? — снова высунулась голова Абу.

И получила по лбу.

— Смотрю, смотрю… — исчезла она обиженно.

— Ты, как хранитель этого склада… — начал было его премудрие, но скелет не дал ему закончить.

— Давайте во избежание недопонимания сразу расставим всё по местам, — вскинул он ладони, и маг послушно примолк. — Я не хранитель этого места, как некоторым недалеким и не слишком сообразительным смертным могло показаться.

Скелет сделал театральную паузу.

Гости задержали дыхание.

— Я — его хозяин, — самодовольно докончил король.

— Что?..

— Кто?.. Смотрю, смотрю…

— Если вы здесь, — усмехнувшись неприкрыто, снова заговорил скелет, — то, я полагаю, история про Десять Великих вам известна.

— Да, — коротко кивнул чародей, видя, что без его ответа продолжения не последует.

— И вы знаете, чем закончилось восстание.

— Д-да, — уже не настолько уверенно кивнул маг.

— Ну, так история может ошибаться, — вытянул ноги, непринужденно скрестил их в лодыжках и куртуазно проговорил скелет. — Не все Десять погибли. Один остался в живых.

— И где он сейчас? — дотошно уточнил Агафон.

— Ты или слишком нагл, или слишком туп! — гневно подался вперед король, и желтые огоньки в его пустых глазницах опасно сверкнули багровым.

— Может, и то, и другое, — в который раз за час позабыв про свое драгоценное правило номер один, дерзко шагнул ему навстречу волшебник, — но только каждый дурак знает, что человек или жив, или он скелет! Одно из двух! И не надо нас держать за дураков!

— А не известно ли часом каждому дураку — и вот этому в особенности — что настоящий маг может принимать какой угодно облик? — издевательски оскалился король (И это у него получилось очень хорошо).

— Тогда почему ты выбрал такой? — словно обвиняя карточного шулера в мошенничестве, скептически скрестил руки на груди Агафон.

— Лучше такой, чем такой, — едко парировал король, и к изумлению своему и стыду его премудрие в быстрой череде сменившихся на троне форм узрел попеременно себя и Абуджалиля — такими, какими их нарисовал бы не выспавшийся карикатурист с зубной болью, изжогой и похмельем.

— А в-вот этот… п-последний… был з-забавный… да, Агафон? На тебя похож… Смотрю, смотрю!..

Скелет запрокинул голову так, что череп звонко ударился о спинку трона, застучал ладонями по берцовым костям, и гулко расхохотался.

— Теперь я знаю, кого мне не хватало при дворе!

И, не успел Агафон опомниться, как на голове его очутилось что-то мягкое и развесистое, негромко брякнувшее при первом же движении.

Если у него еще оставались сомнения насчет того, чем осчастливил их король-колдун, то при взгляде на Абуджалиля они рассеялись моментом: красно-желтый двурогий колпак с бубенчиками был ему в теперешнем состоянии очень к лицу.

По рядам придворных хтонической волной — предвестницей землетрясения прокатился смех.

О, если бы не Ахмет, если бы не кооб, если бы не этот мерзавец Гаурдак, который поплатится вдвойне, втройне, в том числе и за то, что происходит с ними здесь и сейчас!!!..

Его премудрие, для разнообразия решивший посоответствовать этому титулу хоть несколько минут, до боли прикусил губу, стиснул зубы и мужественно выдавил из себя «ха» целых три раза.

Скелет усмехнулся.

— Дурак, признающий, что он дурак, становится умнее в половину, — поучительно проговорил он, щелкнул пальцами, и в следующий миг на троне восседал уже благообразный седой старик с аристократическими тонкими чертами лица ученого и мыслителя.

Голову его венчал золотой обруч с усыпанными драгоценными камнями зубцами впереди.

— Итак, насколько я понял, о горячие юноши, вы хотели узнать, как можно выставить зарвавшегося кооба из тела человека, — тоном очень доброго и очень терпеливого лектора проговорил король.

— Да, ваше величество, — почтительно склонил голову Агафон, и бубенчики коротко звякнули в такт движению.

— Отвечу вам сразу: это просто, — провел узкими сухими ладонями по белой как хлопок бороде старик. — Люди пообразованнее в таких случаях применяют несложное заклинание. Попроще — приобретают новый сосуд, готовый принять кооба, и просто открывают крышку в его присутствии. Ведь старый был необъяснимо утерян, если я хоть что-то понимаю в кообах?

— Да, ваше величество, — Агафон повторил, как оказалось, самую эффективную в присутствии древнего мага фразу.

— Это бывает, — слегка покривил губы в благодушной улыбке старик, сложил ладони лодочкой, сосредоточился, прошептал несколько слов, развел руки — и на колени ему упал небольшой горшочек, в каком женщины среднего сословия обычно хранят мази, притирания или благовония. — Вот и он. Держи!

И король неожиданно быстрым жестом кинул сосуд просителю.

— Неплохо, неплохо… — одобрительно кивнул он, когда тот, бросившись на пол, ухитрился поймать его в нескольких сантиметрах от пола. — У тебя… и твоего приятеля, я полагаю… большое будущее при моем дворе.

Бережно и тщательно упрятав драгоценную вещичку в карман, главный специалист по волшебным наукам почтительно поклонился старику и осторожно попятился, подталкивая предусмотрительно отведенной назад рукой притихшего в своей обновке Абуджалиля.

— Большая честь для нас — получить предложение о замещении должности при дворе одного из Десяти Великих… Мы обязательно рассмотрим его… в возможно короткие сроки… и примем свое положительное для всех решение… а сейчас… разрешите…

— А сейчас разрешите поинтересоваться, куда это вы так споро направились, молодые люди? — не дожидаясь одобрения своего разрешения, взял да и поинтересовался старик.

— Было очень приятно познакомиться, благодарим за гостеприимство и всякое такое прочее, — галантно расшаркался его премудрие, — но дело в том, что мы очень спешим, а на улице нас ждут…

— Подождут, — небрежно и чуть раздраженно отмахнулся король. — Еще какие-то причины, побуждающие вас так скоропостижно покинуть мое общество, имеются?

— Да…

— Впрочем, это неважно… — нетерпеливо дернул рукой Великий, и на троне в мгновение ока оказался огромный черный ифрит.

В неизменном золотом обруче.

— …потому что вы все равно отсюда никуда не уйдете.

Главный специалист по волшебным наукам не читал в детстве книжек — положение приемного сына деревенского мельника, отсутствие объектов чтения и полная неграмотность к этому совершенно не располагали. Позже, когда он поступил в Высшую Школу Магии Шантони и читать научился, изучать ему с утра до вечера приходилось главным образом хрестоматии, регистры, сборники и прочие чрезвычайно толстые и еще более умные книжки по магии. А это значит, что для чтения обыкновенной художественной литературы — про приключения, похождения и прочие одиссеи, любимый ассортимент Ивана — ни времени, ни желания у него не оставалось.

Кто-то мог счесть это недостатком, и он сам был бы в первых рядах сих придирчивых критиков…

Когда-нибудь.

Но не сейчас.

Потому что, не только не прочитав — но и не пролистав в своей жизни ни одной ненаучной книжки, его премудрие не знал, что в ответ на ремарки подобно той, что только что высказал король, герою положено встать в его позу (В героическую) и отважно задать вопрос вроде «А с чего баня-то упала?». А потом, при получении исчерпывающего — или не очень — ответа начать игру в кто кого перегрозит.

И поэтому сразу, как только последнее слово слетело с губ хозяина положения, из рук Агафона вырвались два ревущих потока зеленого пламени и ударили в трон.

По идее, после этого и золотой стул, и его обитатель должны были отправиться в облаке мелкой пыли сначала к потолку, а потом еще выше.

Но то ли прицел был взят слишком низко.

То ли заклинание подготовлено слишком впопыхах.

То ли учебник в свое время прочитан слишком небрежно…

Но после попадания все расплавляющих на своем пути струй в основание трона тот, вместо того, чтобы взлететь вверх и распасться на ионы, провалился, как был, в образовавшуюся под ним дыру.

Вместе с хозяином, естественно.

— К-кабуча!!!.. — яростно взвыл чародей, обернулся влево, готовый отражать магические и прочие атаки со стороны растерявшихся, но не менее верных от этого придворных…

Но не успел.

Похоже, у Абуджалиля за период учебы времени для чтения беллетристики оставалось тоже крайне мало.

Потому что в тот самый миг, когда королевское рабочее место с грохотом и спецэффектами обрушилось в подвал (Или в преисподнюю, что в таком месте, как это, могло быть абсолютно равнозначным) он, безудержно вопя нечто неразборчивое, раскинул руки как крылья, и пол под ногами верных клевретов последнего Великого превратился в толстый-толстый слой жидкой горячей карамели (В районе двух метров).

Почти мгновенно застывшей.

— Молодец!!! — возбужденно выкрикнул Агафон, хотел хлопнуть друга по плечу, но промахнулся и попал по затылку, сбивая на пол нелепый рогатый колпак.

Тот, улыбаясь во весь рот, тот час же любезность вернул.

— Уходим!!! — не забыв ловким пинком послать свой головной убор в зияющую чернотой дыру на месте трона, боевой маг схватил за руку Абу и потащил к ближайшей стене.

— Но двери тут нет!!! — испуганно уперся тот.

— Сейчас будет!!! — широко ухмыльнулся его премудрие, вытянул руки и повторил трюк с зеленым огнем.

Сноп яркого солнечного света, ворвавшийся сквозь клубы заполошно мечущейся пыли в темное нутро дворца, ослепил на несколько секунд двух волшебников, но, отважно прикрыв глаза руками, они рванули вперед, на волю, наружу, туда, где их ждали-заждались друзья.

— Иван!!!

— Сима!!!

— Мы здесь!!!

— Сюда!!!

— Скорей сюда!!!

Будто ястреб спикировал Масдай на несущуюся через площадь чумазую парочку, подхватил обоих, словно мороженое лопаточкой зачерпнул и, преследуемый гневным ревом вырвавшегося из-под земли короля, что было мочи, рванул прочь, к стене, и далее — в пустыню.

Осуществлению такого простого, как всё гениальное, плана помешал лишь один незначительный пустяк.

Полное отсутствие какой бы то ни было пустыни.

Чем ближе подлетали беглецы к городской стене, тем явственнее становилось то, что из центра города разглядеть было почти невозможно (Да и кто бы стал рассматривать наличие пустыни где-то за почти невидимой из центра стеной, когда все глаза с курсирующего вокруг дворца Масдая были направлены лишь вниз, в поисках выходящих или (что было наиболее вероятно, и оправдало себя) выбегающих друзей).

Пустыня пропала, и вместо желтых песков город теперь окружала плотная стена серого как сырая шерсть тумана.

Случайно задрав голову, Иван увидел, что и небо с солнцем, которые они воспринимали как данность, теперь не такие, как были, а словно нарисованные, или вылепленные из яркого пластилина — небо голубое, солнце — золотое, но если присмотреться, то сквозь прозрачную лазурь небосвода просвечивал еле заметно тот же самый вездесущий серый туман.

— Куда теперь? — не останавливаясь, прокричал Масдай.

Пассажиры его оглянулись, и увидели, как вслед за ними, на расстоянии метров ста и постепенно приближаясь, несется прямо по воздуху нечто похожее на ожившую вешалку для парадных нарядов, забытую лет на сорок в питомнике моли.

— Король! — ахнул Абу.

— Кто?.. — оглянулись все, кроме тоскливо втянувшего голову в плечи Агафона.

— Хозяин города! Последний из Десяти Великих!

Сулеймане побледнели.

— Масдай, скорей, скорей, скорей!!! — неистово заколотила ладошкой по шершавой спине ковра Эссельте.

— Куда — скорей?!

— Прямо, в туман, там разберемся!!! — крикнула Сенька, с одного взгляда на его скукожившееся премудрие угадавшая вероятный исход грядущей битвы.

— Ишь, чешет как наскипидаренный! — насмешливо хмыкнул отряг. — Что вы там с ним сделали? Скрестили со сливой?

— Хуже, — процедил сквозь сведенные зубы волшебник.

— По нему и похоже, — нервно покривил губы в резиновой улыбке Кириан.

— Ничего, не догонит, успеем! — ободряюще выкрикнул ковер, поднатужился, поднапружился, стрелой перелетел через оставшуюся внизу стену и утонул в тумане.

— Не отстанет, так заблудится! — злорадно изрек менестрель, и воинственно извлек из свой дребезжащей лютни нескладный, но бравурный аккорд.

Сколько уже продолжалось их путешествие по туману, сказать затруднялся теперь даже сам Масдай.

Поначалу он несся вперед без остановки как оглашенный, рассчитывая вот-вот выскочить на свет: туман в пустыне так же вероятен и долговечен, как снег. Но не менее чем полчаса спустя, когда кроме равномерной белесо клубящейся серости вокруг ничего упорно появляться не желало, он скорость сбросил и принял решение поискать если не солнце, то землю.

И точно с таким же успехом.

Когда время постепенного, но продолжительного снижения перевалило за десять минут как минимум (В тумане всё представление о времени было или скомкано, или растянуто до неузнаваемости), беспокоиться начали уже не только сам ковер, но и задремавшие было пассажиры.

— Может, ты забрался слишком высоко? — озабоченно предположила Эссельте.

— А, может, мы летим не вниз, а вверх? Или всё время прямо? Или тебе только кажется, что ты летишь, а на самом деле висишь на месте? — вывел странную теорию Кириан.

— Или, может, нам попробовать вернуться и начать выбираться заново? — пришла здравая идея в голову Ивана.

— Вернуться куда? — загробным голосом вопросил ковер.

— Э-э-э… назад?

— Если ты знаешь, где этот зад находится — командуй, полечу, — кисло пожал кистями Масдай.

— Погоди, ты что, хочешь сказать, что мы заблудились? — приподнялся на локте Олаф.

— Ну, не то, чтобы хочу… — промямлил ковер и остановился.

— Почему стоим, Масдай-ага? — проснулся и встревожился Селим.

— Дорога кончилась, — хмуро ответила за того Серафима.

— Какая доро… а-а, это шутка!..

— Угу, куда смешнее…

— А, по-моему, надо всё равно вперед лететь, Масдай-ага, — серьезно наморщила лобик и произнесла Яфья. — Ведь когда-нибудь куда-нибудь мы всё равно прилетим. А если будем стоять… то есть, висеть… на месте…

— Вперед — это куда? — пасмурно уточнил ковер.

— Хоть куда-нибудь? — вопросительно подняла взгляд на Абуджалиля девушка. — А ты как думаешь, Абу-ага?

— Я думаю, что ты правильно думаешь, — с готовностью подержал предмет страсти волшебник. — Надо накрыть сундук нетерпения ковром ожидания…

— А на ковер поставить чего-нибудь пожрать, — многозначительно договорил за него отряг.

— Вот только не надо шантажа, — ворчливо буркнул Масдай, вздохнул, и неспешно возобновил свой путь в никуда, пока на его спине стюард Абуджалиль устраивал для пассажиров нерадостный банкет.

Светлое пятно там, где минуту назад были лишь молочно-белые тучи тумана, первым заметил Масдай.

— Солнце!!! — восторженным трубным голосом провозгласил он, и люди подскочили и нетерпеливо закрутили головами в поисках заявленного светила.

— Где солнце?..

— Где солнце?..

— Где?..

— Где?..

— Вон!!! — презрев вызубренное в детстве правило не тыкать пальцами ни в людей, ни в астрономические объекты, выбросил руку в указующем жесте Иванушка. — Вон там!!!

Товарищи его, все как один, дернули головами туда, куда указывал палец, убедились, что с каждой секундой то, что поначалу можно было принять за дефект в тумане или зрении, становится всё светлее и светлее, и нестройный, но полный брызжущего через край энтузиазма хор из девяти голосов грянул громовое.

— Ура!!!

— Хвала премудрому Сулейману!!!

— Хель и преисподняя!!!

— Говорил же я — прорвемся!!!

— Ура, ура, ура, ура!!!..

Под эту веселую какофонию довольный донельзя Масдай и вылетел из белесой мути на яркий свет, золотое солнце, голубое небо…

Через которое, если приглядеться, еле заметно просвечивали серые клубы тумана.

И под которым ослепительным океаном бликов и блеска сияли золотые крыши и улицы безлюдного города.

— Ур-р-р-р…ра… — растерянно оборвался вырвавшийся по инерции последний крик, словно воздух из проколотого мячика вышел, но на смену ему в то же мгновенье пришел другой.

— Король!!!..

Ни уточнить у Селима, где именно он увидел короля, ни подготовиться к достойной встрече его тысячелетнего величества волшебники не успели. В мгновение ока небо над их головами и вокруг будто раскололось, развалилось со страшным грохотом на куски, обнажая бездонный чернильно-черный провал там, где секунду назад был вполне лазурный, хоть и немного сомнительного качества, небосклон, и из перевернутой вверх тормашками бездны на не успевших даже испугаться людей в тот же миг хлынули стеклянные молнии.

Весь мир вокруг них вдруг замер, моментально потеряв свет, краски и звуки — словно они заглядывали в полумрак тесной лавки сквозь пыльную, засиженную мухами витрину, и внезапно сами каким-то кошмарным капризом мирозданья оказались внутри мутного старого стекла…

Сенька попыталась крикнуть, шевельнуть руками, ногами, да хоть пальцами, упасть, чтобы скатиться на застывшую метрах в двух под ними плоскую крышу и разбить сковавшее их стекло, если уж ничего другое не срабатывало — но и это ее последнее отчаянное усилие оказалось тщетным.

С таким же успехом каменная статуя могла попробовать согнать с головы назойливого голубя или сходить на базар за самострелом…

Но они могли дышать. Могли открывать и закрывать глаза. Могли думать.

Они были живы.

А это значит, они могли надеяться, что когда-нибудь наступит подходящий момент, или минута, или пусть даже секунда, которая, как удар топора, решит всё и сразу в их так внезапно и бесславно заканчивающейся одиссее, уронив чашу весов привередливой судьбы в одну ли сторону, или в другую, всего лишь одна секунда, не прийти которая просто не имела сейчас никакого морального права!..

Вот если бы еще она об этом знала…

Но выбора не было. Им, бессильным, потерянным, проигравшим в один миг всё, что имели и что могли иметь, других вариантов больше не оставалось.

Надо было просто набраться терпения, затаиться, подобно закрученной пружине капкана, и ждать, ждать, ждать…

Серафима мысленно усмехнулась: не исключено, что до конца жизни для них, групповой скульптурной композиции на тему «Не ждали», это станет единственным занятием.

Что, с другой стороны, тоже имеет свои положительные стороны.

Большой опыт.

Обширная практика.

Прорва времени, чтобы отточить навыки.

Усовершенствовать технику.

Стать профессионалами.

Может, они даже научатся медитации и телепатии, что бы такое это ни было, откроют по третьему глазу, а, лучше, по второму рту, и станут за спиной короля показывать ему язык и издавать неприличные звуки. А еще можно будет, пока тот выйдет из помещения… можно будет… можно будет…

Но толком начать изобретать пакость, которую могли бы подстроить девять истуканов самому могучему в Сулеймании и ее метафизических окрестностях магу, царевна не успела.

Откуда-то из-за их спин легко, как ласточка, вынырнул громадный черный ифрит с горящими неистовством огненными глазами под низким, украшенным парой рогов лбом, и завис в воздухе, тяжело облокотившись на край Масдая.

Окинув сжигающим взглядом неподвижных людей на недвижимо повисшем в воздухе ковре, он нашел того, кого искал, издевательски оскалился, потянул к нему изукрашенную кольцами и браслетами когтистую лапищу…

Но неожиданно ладонь размером с восьмивесельный баркас остановилась в нескольких сантиметрах от шеи Агафона, а безобразную черную рожу расколола широкая алая, как ломоть арбуза, ухмылка.

— Нет, я не буду отрывать тебе голову… — услышали они возникающие прямо в голове вкрадчивые слова, пульсирующие едва сдерживаемым нетерпением, ненавистью и… безумием?..

— …Пока не буду, — елейным голоском, каким можно было смазывать направляющие гильотины, нежно мурлыкал у них в умах ифрит. — Ты воображаешь себя магом, правда, мальчик? Ты думаешь, что ты всесилен и везуч? Ну, так мы сыграем с тобой в одну игру, мой малыш. На твоих спутников. Унизь меня еще раз. Выставь дураком. Лиши всех подданных одним ударом. Покажи, какой ты орел, когда твой противник готов к схватке и смотрит тебе в глаза, молокосос! Ну! Ну же!!! Ты, ничтожество!!! Смотри мне в глаза!!! Смотри в глаза своему повелителю, ты, земляной червяк, слизень, мерзкая жаба, зарвавшийся щенок!!! Я тебе приказываю!!!..

Голос короля сорвался на визг и пресекся, будто лопнула струна, и Агафон с отчаянием почувствовал, что даже если бы от этого зависела его собственная жизнь и жизнь его друзей, то отвести глаз от жуткой, оскаленной, перекошенной безумием и гневом морды сулейманского чудища он теперь бы не смог никогда.

— Смотришь?.. — ласково и проникновенно, словно не было пару секунд назад истеричного всплеска эмоций, подался к нему всем телом и проворковал на ухо, почти прошептал король. — Смотри, смотри… Сейчас мы отправимся домой… в тень… под родные, гостеприимные своды… оскверненные тобой… туда, где покой и тишина… Но ты потерпи… много времени это не займет… минута полета — и мы там… Но пока мы летим, ты должен подумать… хорошенько подумать… кого первого ты поставишь на кон в нашей игре… и не забудь вообразить, что его… или ее… будет ждать… когда ты проиграешь… Я надеюсь, у тебя богатое воображение… мальчик…

С этими словами ифрит подхватил на плечо беспомощно замерший, словно одеревеневший ковер и черной кометой-предвестницей близкого конца света устремился к невидимому отсюда куполу дворца.

Через несколько минут, проскользнув без задержки в полутемный зал сквозь отверстие в поспешно расступившейся перед ними крыше, ифрит опустился на пол, бережно положил, чтобы не уронить покрытые стеклянной оболочкой фигуры, ковер, и взмахнул руками под аккомпанемент быстрой череды заклинаний.

Отверстие в крыше закрылось, словно веревкой затянули горловину мешка, и интерьер преобразился из каменно-железного в уже знакомый магам ослепительный беломраморный, сияющий немыслимой роскошью и богатством. Повинуясь округлому вальяжному жесту ифрита колонны, ковры, столики, этажерки и статуи посреди зала поспешно раздвинулись, образуя широкий пустой круг диаметром метров в десять, сияющий девственной белизной гладких мраморных плит.

Тело ифрита пошло рябью, и на его месте пленники вдруг увидели холеного аристократа в пурпурном халате и белой, с алым пером, чалме.

— Для состязания я надену это обличье, — белозубо улыбнулся Агафону король. — А ты будешь меняться? Превратишься в седобородого старика? Юную деву? Ужасное чудище? Впрочем, мне всё равно. Всё это… — перед глазами изумленных людей стремительной чередой промелькнуло с два десятка образов и фигур — жутких, нелепых, прекрасных, героических, смешных, — лишь обертка. Главное, мой мальчик, это то, что сидит у тебя внутри. Но еще главнее — готов ли ты умереть за то, чего желаешь больше всего на Белом Свете. И… убивать ради этого других. Ну, так как? Ты готов?

Король остановился рядом с волшебником, чуть склонил голову и пытливо заглянул ему в глаза.

— Молчишь… Ты не из разговорчивых, мальчик, да? Или просто не хочешь? Презираешь меня? Ненавидишь? Хочешь вывести из себя? — король встрепенулся, округлил черные очи, вскинул высоко брови, словно в высшей степени изумления, и мягко проворковал: — Ах, да… Я вспомнил… Ты… просто не можешь. Ты не можешь разорвать заклинание, наложенное на тебя каким-то старым пнем, так? Ай-яй-яй… А хочешь, я верну тебе речь? Что ты мне скажешь тогда? Что я негодяй, мерзавец и… какие бранные слова ты еще знаешь? Или родители запрещают тебе ругаться? Или… может, ты попытаешься пустить в ход свой дар?..

Он закинул голову и звонко расхохотался, словно только что услышал самую забавную за триста лет шутку.

— Что-то мы с тобой заболтались, малыш, тебе не кажется? — отсмеявшись, снова повернулся он к его премудрию, кипящему злостью и унижением так, что удивительно, как только не плавилось на нем волшебное стекло. — Давай договоримся про условия игры. Кого ты хочешь пожертвовать первого? Воина? Музыканта? Благородного юношу? Чернявого фокусника? Белокурую красавицу?.. Нет, дам мы трогать не станем, это пошло… Но, в таком случае, милый друг, твой выбор становится еще меньше. Кого ты отдаешь? Давай я буду показывать пальцем, а ты мне моргать. Два раза — нет. Один раз — да…

Король снова заглянул в красное, как дар-эс-салямская глина, лицо чародея, в его мечущие громы и молнии глаза, странно усмехнулся, и искаженная издевкой мгновение назад физиономия плавно соскользнула в меланхолично-нездешнее выражение.

— Ладно, ладно… какие взгляды… какие мысли… хорошо, что мысль не вещественна, что бы ни говорили философы… иначе падение в подземелье мне бы показалось сейчас легким променадом… Если бы взглядом можно было пожирать, от меня бы уже ни кусочка не осталось, а? Я прав, мальчик? Прав, прав…

Последний Великий криво усмехнулся в холеные усики и нервно дернул плечом.

— Я сказал, не надо на меня так таращиться! А то я испугаюсь, и вовсе тебя не освобожу… А хочешь, я упрощу тебе задачу, малыш? Я ведь добрый… что бы ты про меня ни думал… Я выберу тебе того, кто стоит ближе ко мне. Ну-ка, посмотрим, кто это?.. Иностранец, или… Нет, твой коллега всё-таки поближе… на муравьиный шаг, на комариный писк, на воробьиный чих, как говорили мы в детстве… Достойный любитель выпить не ко времени. Алкоголь — яд для тела и души, вьюноша. Пусть тебе это станет уроком… Кхм.

Король откашлялся недоуменно, словно потерял нить мысли, потом просветлел лицом, спохватился и радостно воззрился на Абуджалиля.

— Ну, да это неважно, молодой человек. Вернее, будет неважно через несколько минут, — и, повернув голову к Агафону, сдвинул брови и погрозил ему пальцем. — Но это не означает, что время выбора для тебя закончилось.

И по мановению изящной тонкой руки застывший в позе испуганного удивления Абуджалиль поднялся в воздух и плавно опустился в самую середину круга.

Король придирчиво оценил расположение живой статуи и остался доволен.

— Точно посредине, — доверительным тоном сообщил он Агафону, словно того сей факт волновал на данный момент больше всего. — А теперь давай я расскажу тебе правила игры. Смотри!

Король щелкнул пальцами и, перелетев откуда-то с дальнего столика в дебрях колоннады, на ладони у него оказалась маленькая инкрустированная перламутром шкатулка.

— Она музыкальная, — тихим заговорщицким голосом продолжил король. — Полагаю, ты знаешь, как такие вещички устроены: открываешь крышку — получаешь пьеску. Очень примитивно. Ничего такого, чего магия не достигла бы гораздо меньшими усилиями, и, перескочив, не пошла бы значительно дальше, но технические штучки и замысловатые механизмы всегда были моей… слабостью. Ну, так вот. Я отпускаю тебя сейчас…

Хозяин города вкрадчиво дотронулся до остекленевшего плеча мага, снова заглянул ему в глаза и, удовлетворенный тем, что он в них увидел — или решил, что увидел — продолжил:

— …Но не полностью. После этого открываю крышку, и пока играет музыка, мы ходим по кругу, друг напротив друга… или враг напротив врага?.. вокруг нашего… твоего… вашего… приятеля. Когда завод кончается, я поражаю его любым заклинанием, какое мне взбредет в больную от падения с такой высоты в подвал голову. Ничего простого и легкого, смею тебя заверить. Вы изрядно рассердили меня сегодня, мальчики. И тебе лучше не знать заранее, что может случиться с ним — я не хочу, чтобы у тебя тряслись руки или мутилось перед глазами. Всё должно быть честно, так? И он должен иметь шанс… ну, если не на спасение, то на слегка более продолжительное существование. В человеческом обличье. Поэтому за пару секунд до того, как я атакую его, я освобождаю твой дар. И — оп-ля! — последний Великий искусственно расхохотался. — Наш блистательный юный нахал снова стоит перед выбором: попытаться поразить меня, или защитить друга! Но, принимая свое решение, помни, что и в том, и в другом ты, скорее всего, не преуспеешь…

Король опустил голову, зябко обнял себя за плечи и снова, будто тайком, бросил непонятный блуждающий взгляд на Агафона.

— А еще запомни, — тихо проговорил он, — что как бы ты ни поступил, я все равно буду метить в него. Так что, перед тем, как нарушить правила, подумай, сможешь ли ты прожить вечность с его смертью на своей совести. Ну, что ты на это скажешь?

И Агафон, к своему изумлению, внезапно прочувствовал, что действительно снова может говорить.

— Я… — старательно, словно с непривычки, прошевелил он непослушными затекшими губами, — не собираюсь… жить вечно.

Великий снова рассмеялся, будто забавному анекдоту.

— В этом городе, малыш, смерть как естественное избавление от старости к людям не приходит. Впрочем, как и сама старость.

— Я… убегу… — набычился маг.

Король нахмурился и покривил уголки рта в недовольной гримасе.

— Это невозможно, мальчик. Отсюда назад пути нет.

— Ну, это мы еще… поглядим…

— Еще раз? — усмехнулся хозяин. — Думаете, вы случайно вернулись назад? Ну, что ж. Желаю успехов. Но, вообще-то, упорствование в ошибке — признак дурака… Ну, так что, мальчуган? Мы играем? Ты — играешь?

— А если я… откажусь? — настороженно, словно боец, оценивающий перед схваткой противника, медленно, с расстановкой проговорил чародей.

— Тогда, пожалуй… я начну убивать твоих приятелей одного за другим просто так, — любезно отозвался король, щелкнул пальцами, и перед глазами Агафона вместо разряженного придворного пижона предстал скелет в полуистлевших пурпурных одеяниях. — Пока ты не согласишься.

«Псих… придурок… клоун… кадавр…» — с тихой, сдавленно бурлящей под спудом остатков благоразумия ненавистью подумал чародей, предусмотрительно приняв самое нейтральное выражение лица, стиснув зубы и потупив взор, но король, казалось, прочел его мысли.

Он издевательски расхохотался, запрокинув голову, и костяной смех его неожиданно гулким эхом разлетелся на мелкие осколки под мраморными сводами дворца.

— Я готов, — волшебник угрюмо ожег тяжелым взглядом беззаботно ухмыляющийся во все тридцать два зуба остов. — Заводи… свою шарманку.

— Как прикажешь, мой дорогой, как прикажешь… — склонился в насмешливом поклоне король, поправил залихватски съехавшую набекрень корону, повернул ключ в выгнутом бочке шкатулки несколько раз и осторожно поставил ее на край Масдая. — Время пошло. Пошли и мы.

Дзинь-дондондон-дзинь-дондон-дзень-дзень-дзень…

Агафон от неожиданности ахнул и покачнулся: словно стокилограммовые гири свалились с его плеч, рук и ног, и удивительная, внезапная легкость во всем теле заставила его на секунду поверить, что взмахни он сейчас руками, оттолкнись носочками сапог от пола — и взлетит к потолку словно воробушек, только голову от люстры береги…

— Ну, что же ты, давай-давай, время идет, — привел его в чувство сиплый, будто чуть ржавый голос скелета, и чародей, вдохнув поглубже, послушно пустился в нелепый хоровод вокруг неподвижно таращащего черные, полные беспомощного ужаса глаза Абуджалиля.

Первая же попытка применить самое крошечное, простенькое заклинаньице — вырастить и запутать шнурки на яловых сапожках короля окончилась пшиком — с таким же успехом он и впрямь мог попытаться взлететь.

Значит, Проклятый не обманул — он и впрямь может меня заблокировать…

К-кабуча…

Кабуча габата апача дрендец…

Дзинь-дондондондондон-дзень-дзень-дзень…

Негромкая плоская музычка разукрашенной коробочки ритмично позванивала, побрякивала и подзенькивала в почти полной тишине громадного зала, наполненной лишь звуком осторожных шагов двух пар ног и тяжелого рваного дыхания — одной груди. Две крошечные куколки кружились ей в такт под открытой крышечкой на перламутровом полу в неизвестном танце, равнодушно обняв друг друга за талии. Скелет плавно и ловко, словно еще один танцор, переступал обутыми в щегольские желтые сапожки ногами по границе расчищенного круга, не сводя с соперника холодных бездонных провалов глазниц…

Агафон поймал себя на том, что пытается угадать замысел неизвестного композитора — если только у таких перезвонов имелся композитор — когда же закончится пьеска?

А когда закончится, тогда что?..

Дзинь-дондон-дон-дондон-дзень-дзень…

Попытаться достать короля? Щита, вроде, вокруг него нет… пока… Но поставить наполовину готовый щит, выкрикнув одно недостающее слово или сделав один последний пасс — дело даже не секунды… И тогда его шанс — его единственный шанс избавиться от этой гадины пойдет прахом.

Вместе с Абу.

Дзень-дондондондондон-дзинь-дзинь-дзинь…

Потому что он всё равно ударит по нему.

Дзень-дондондон-дон-дон-дзень-дзинь-дзень…

Он так сказал.

Дзинь-дон-дон-дондондон-дзинь-дзень…

К-кабуча!!!..

Дзинь-дон-дон-дзень-дзинь-дзинь…

Но если защитить Абу, а щит пробьется… Какой, к якорному бабаю, щит можно поставить за секунду, да даже за две, без подготовки!.. Картонка была бы надежней и прочнее!.. Бумажка, сложенная в два слоя! В один!!! Паутина!!!..

Кабуча, кабуча, кабуча, кабуча!!!..

Дзинь-дон-дондондон-дзень-дзень…

Если бы не этот треклятый кооб, если бы у меня был посох, если бы только у меня сейчас был мой посох, я бы ему евойный дворец…

И тут сердце чародея сбилось с такта.

Он понял.

Он понял, что ему нужно делать, чтобы хоть немного уравнять шансы.

Для начала.

Если только ему повезет, если только ему повезет, если только ему хоть чуть-чуть, хоть самую малость, хоть капельку, хоть самую крохотную крошечку повезет…

Лишь бы не думать о своем положении, об Иване, о друзьях, о Гаурдаке — потому что не только заплакать или закричать, но даже испустить самый слабый и невнятный стон она не могла, а, значит, рецепт против невыносимо-тоскливого, разрывающего душу отчаяния был один: не думать, не думать, не думать…

Дзень-дондондондон-дзинь-дзинь…

Хоть он и ждал, готовился и настраивался на этот момент, немудрящая жестяная музыка оборвалась неожиданно, и Агафон едва не потерял драгоценные доли секунды.

…дзинь.

Ему повезло.

Ощутив в себе мощным горным потоком выпущенную на волю магическую силу, он выдохнул, смеясь, выкинул вверх руку и радостно выкрикнул самое короткое из подходящих моменту заклинаний.

Многоярусная золотая с ажурными хрустальными подвесками люстра вдруг обнаружила, что связывающий ее с потолком стержень куда-то подевался, спохватилась, вспомнила про закон всемирного тяготения, и с нездешним звоном рушащихся небесных сфер нетерпеливо устремилась к полу.

Заодно накрыв собой вопросительно задравшего на перезвон голову хозяина дворца.

Но торжествовать было еще не время.

Вторая секунда — и, зажмурившись, маг рванулся всем существом своим к скованному чарами Абуджалилю, исступленно и отчаянно пытаясь растопить, разбить, разнести, расколотить сковывающий его кокон…

Напрасно.

Еще усилие, страстное желание защитить друга, стать с ним единым целым, чтобы вместе, вдвоем справиться с неподдающимся заклятьем, хоть чуть-чуть истончить, истощить, растопить его…

Нет.

— К-кабуча…

Люстра взорвалась на миллионы осколков, разя все мягкое и живое на своем пути.

— К-кабуча!!!..

Громадный черный ифрит вырос там, где только что бесформенной грудой лежала куча хрусталя, короля и золота, сверкнул черной яростью, и лиловые молнии из его груди, раскалывая свет, воздух и, казалось, саму ткань бытия, ринулись к обидчику…

Но вмиг вспыхнувший на их пути жесткий щит, выставленный Агафоном, выдержал.

Щит, выставленный силой двух магов, и силой двух магов превратившийся в щит упругий.

И теперь спешно сооружать защиту от собственных же молний пришлось уже королю.

У его премудрия на то, чтобы радоваться или торжествовать, эмоций не оставалось — всё ушло в глубочайшее и ошеломительное изумление.

Этого ведь не может быть!..

Кабуча, кабуча, кабуча, кабуча, этого же просто не может быть!!!..

Потому что этого просто не бывает!!!

Я теперь могу брать силу Абу? Использовать ее, как свою?..

Сбрендить можно!!!..

Но я же не хотел к нему подключаться! Я не знаю, как! Вернее, знаю! Знаю, что на расстоянии это ведь невозможно!!!..

Невозможно?!

ХА!

Н-ну, держись, кадавр!!!

Абуджалиль, всё еще неподвижный под действием прочного заклятья, зажмурил глаза, и в считанные секунды стал бледнее Эссельте. Если бы не стеклянная оболочка, заковывавшая его в латы прочнее стальных, он, наверное, уже без сил обрушился бы на пол, закрыл голову руками, уткнулся лицом в плиты и, может быть, даже закричал…

Да, он никогда не был смельчаком, сам Абу был бы первым, кто признал это. Но бей его сейчас, швыряй, коли, режь, терзай — разорвать установившуюся внезапно связь, оставив товарища один на один с самым ужасным противником Сулеймании, он не даст. Сейчас, в центре вихря сшибающихся, раздирающих и уничтожающих друг друга самых ужасных магий, он мог терять сознание, разум, надежду, силы, мужество и волю, поочередно или всё сразу, но ни за что не позволил бы себе потерять лишь одно — неожиданно возникшую и загадочно усиливающуюся каждый миг связь с Агафоном. Они теперь были одним целым, в двух телах, но с одним комплектом мыслей, чувств, эмоций и желаний.

Мой дар — его дар.

Моя сила — его сила.

Мои умения — его умения.

Его ярость — моя ярость…

Премудрый Сулейман, как хорошо, что я никогда не был и не буду боевым магом!

Ну и, конечно, если бы поблизости случилось еще с десяток волшебников, пожелавших присоединиться к нашему союзу, было бы еще лучше…

Фактор внезапности и нахальства, как это бывало не раз в практике Агафона, сыграл и в этой схватке решающую роль (Крайне отрицательного, вздорного и гадкого персонажа).

Может быть, до безрассудной попытки захватить его врасплох, король и был готов на милосердие и снисходительность к проигравшим.

Сейчас же о помиловании его мог умолять хором весь Белый Свет — и он бы не услышал.

Ослепляющая и оглушающая злость, лишающее чувств и разума неистовство и безудержная ярость, в один миг взбурлившие на вспыхнувшем исполинским костром скудно тлевшем ранее безумии — таков был единственный возможный для него ответ на второе за несколько часов поражение на собственной территории.

Всё.

Игры кончились.

Больше для него не существовало ни дома, ни гостей, ни знакомого мира, ни привычной череды обличий и обычаев — ничего.

Остались только унижение, гнев и ненависть.

Изысканные заклинания и словоформы были отброшены, пассы и жесты забыты, правила и условности попраны — по залу, блиставшему еще несколько минут назад томной роскошью, с диким ревом и завываниями носились лишь взбесившиеся сгустки чистой энергии стихий.

Под ошметками вязкого пламени плавились стены и украшения, горела мебель и ковры. Рушились балюстрады, пораженные ледяной паутиной. Вырывая и унося с собой в разверзшиеся под неистовыми подземными толчками подземелья куски потолка, низвергались колонны. Сумасшедший ураган сметал на своем пути все, еще не поглощенное землетрясением, и швырял рассыпающие искры портьеры и гобелены, подобно огненным духам смерти, по опустошенному, разоренному, выжженному залу.

Может быть, Агафон поначалу и надеялся если не победить, то хотя бы выстоять под натиском короля и, укрыв товарищей, попробовать освободить их от сковывающего заклятья… Но сейчас все силы — его и Абуджалиля — до последней крохи и капли, без исключения, уходили лишь на то, чтобы поддерживать вокруг друзей самый большой защитный колпак, на который он только отважился.

Высотой с Олафа.

Шесть с небольшим метров в диаметре.

И постоянно уменьшающийся.

Когда первый подземный толчок прокатился мучительной судорогой по горячему от близкого пожара мрамору пола и уронил его застывших в стеклянных корсетах товарищей друг на друга, сердце волшебника остановилось в припадке холодного беспомощного ужаса на пару секунд…

Но магическое стекло оказалось простому не чета, а рыжий конунг, опрокинувшись ничком на Селима и перетащенного минутой ранее под колпак Абу, позволил уменьшить высоту купола в четыре раза.

Маг рвано вздохнул, застигнутый врасплох неожиданным, но блаженным уменьшением страшной нагрузки, но долго расслабляться ополоумевший хозяин дворца ему не дал: огненный смерч с новой, удвоенной, утроенной, удесятеренной энергией — откуда только силы у проклятого кадавра брались!.. — кидался в атаку на мутнеющий на глазах — а, значит, неуклонно слабеющий — кокон.

Сжавшись в комок нервов и воли, забыв про всё на свете, кроме единственного устремления удержать защиту, не отпустить, не сдаться, не поддаться, не потерять от дикого напряжения сознание — ни на миг! — Агафон упал на колени, стиснул зубы, сжал кулаки и остервенело, до боли, до слез в зажмуренных глазах, уперся лбом в пол. Будто пресловутый утопающий за винт «Титаника», отчаянно ухватился он за ниточку его связи с Абу, тихо тончающую и норовящую ускользнуть или растаять с каждой проносящейся секундой.

Нет, нет, нет, только не это, только не это, ТОЛЬКО НЕ ЭТО!!!..

Один… я не смогу удержать купол… и двадцати секунд…

Кабуча, кабуча, кабуча, кабуча…

С паническим страхом волшебник ощущал, что после почти десяти минут смертоносной круговерти, в сулейманине силы оставалось как воды в решете, да и в нем самом — едва ли больше… Еще две, три, пять минут — практически вечность — и жалкие остатки защитного купола — вместе с не менее жалкими останками тех, кто под ним укрывался — будут расшвыряны торжествующими стихиями по всей географии равнодушного Блуждающего города…

И вдруг…

Агафон вздрогнул — почти вскочил — и едва не потерял концентрацию.

— Ползи… сюда…

Как он желал сейчас, чтобы хоть на миг можно было отвлечься, повернуть голову, приоткрыть глаза — да хоть один! — и посмотреть, кто этот нежданный союзник…

Но новые слова рассеяли его сомнения, сменив нестройные догадки счастливым изумлением.

— На меня ползи… глухой… крыша… в дырах… улетим… он не ждет…

Масдай!!!

Но кто?..

Но как?..

Но откуда?..

Но кто, как и откуда знает, как сковывающее людей проклятье действует на разумные ковры-самолеты!?

Если Масдай говорит — крыша в дырах, значит, так оно и есть…

Нет, не так!..

Если Масдай говорит, что улетим — значит, улетим.

Значит, надо осторожно, всего в два-три медленных шага на коленках, добраться до ковра…

Так…

Так…

И еще… так…

И еще… не на самом краю же болтаться…

И еще — для гарантии…

Купол?..

Пока держится…

Вроде…

Король?..

А пень горелый его знает, где этот урод… Чтоб он в собственный подвал провалился, и его балконом там прихлопнуло… козлища ободранного… А лучше тремя… и колонной сверху…

Только бы он не увидел, только бы не заметил, только бы не углядел…

Агафон попытался представить, где бы он на месте сбрендившего хозяина сейчас болтался, и не смог.

Под потолком?

На крыше?

В подвале?

На куполе?..

От последней мысли у чародея сердце едва не вывалилось из груди на ковер (Для проделывания того же трюка через пятки, их в скрючившейся, сжавшейся в бесформенный комок человеческой фигуре бедному сердцу еще найти надо было).

Ну, уж к бабаю якорному такие предположения…

Чтобы такое угадать, надо самому с ума спятить.

Хотя, какие наши годы, оптимистично подытожил размышления маг, и вдруг до него дошло то, что его раздерганные вдрызг чувства докладывали уже несколько секунд.

Они летят.

Летят?.. летят?.. летят?..

Летят!!!

Тело его мягко вдавилось в густой ворс — пошел быстрый набор высоты. Потом качнулось вперед и едва не слетело за край — Масдай резко сдал назад. Потом внезапно завалилось на левый бок, перекатилось, уперлось во что-то холодное и гладкое — кто-то из ребят! — и руки его автоматически выбросились, хватаясь за преграду — то ли чтобы удержать хозяина, то ли не давая упасть кому-то под его тяжестью…

Купол содрогнулся несколько раз под натиском чего-то свирепого и мощного, спружинил, и вдруг хрустнул, будто теннисный шарик, попавший под каблук, рассыпаясь, ломаясь, крошась…

Агафон вскрикнул от резкой боли в висках, эфемерная, словно паутинка, нить, связующая его с Абуджалилем порвалась, и остатки защитной магии прыснули во все стороны, как испуганные стрижи.

Свежий воздух, теплый от заботливых лучей фальшивого, но горячего солнца, ударил ему в лицо, мир звуков нахлынул приливной волной, заставляя теряться, дрожать и прислушиваться в беспокойном ожидании и предчувствии…

Зажмуренные глаза чародея приоткрылись осторожно, яростно гудящая и кружащаяся голова нерешительно приподнялась…

Небо…

Солнце…

Крыши…

Стены…

Улицы…

Туман.

Там, далеко, за едва видной из центра ярко-медной городской стеной, клубился серый, холодный, влажный, ласковый, родной, спасительный туман.

— Масдаенька, миленький, лапушка, дорогой, ненаглядненький, дай я тебя расцелую!..

— Держись!!! — внезапно-нервно выкрикнул вдруг в ответ ковер, и рванул вперед что было сил, только встречный ветер в ушах засвистел, как оголтелый.

Захолодев от дурной мысли, Агафон кое-как привстал на четвереньки, слабо опираясь на трясущиеся руки, неуклюже оглянулся через плечо… и замер.

Вслед за ними, отставая уже всего метров на десять-пятнадцать, несся подобно черному пустынному смерчу ифрит.

И в руке его разгорался и разрастался косматый оранжевый шар, злобно плюющийся белым огнем.

— К-кабуча…

Кроваво-алая ухмылка, словно ломоть арбуза, снова расколола чернильное лицо короля, багровые глаза, налитые безумием, сверкнули торжествующе, рука взмахнула, посылая свою ослепительно-яркую ношу вперед…

Исступленно, отчаянно, сознавая с давящей тоской, что магических сил в нем осталось не больше, чем в лютне Кириана, Агафон вскинул ладони, пытаясь если не послать назад, то отклонить настигающую их смерть…

И не смог.

Упрямый комок огня прошил тонкую стенку, словно шелк, и снова устремился к цели.

Ковер, тоже чуя беду, стремительно сманеврировал, надеясь затеряться в паутине узких улочек, сфинтил вправо, влево, нырнул в пике, и неподвижные фигуры заколдованных звонким стеклянным градом посыпались на радостно заигравшую апельсиновыми бликами мостовую.

Свистящий снаряд, оставляя за собой плотный хвост из раскаленных искр, догнал его секунду спустя почти у самой земли.

Словно нож сквозь разогретое масло, прошел он через заднюю кромку ковра, оставляя дыру размером с блин.

Края ее моментально подхватили пламя.

— Масдай, не-е-е-е-е-ет!!!..

Моментально потеряв высоту, ковер вместе с последним пассажиром беспомощно обрушился на брусчатку, а через мгновение тенью черной смерти над ними нависла огромная туша ифрита.

Едва вскочив на ноги, Агафон швырнул из последних сил в смоляную скалящуюся рожу вялый блеклый шар, самоликвидировавшийся ровно посредине пути, метнулся к корчащемуся в конвульсиях ковру, бросился грудью на зияющую гарью и расплавленным золотом дыру, и принялся бестолково колотить по упрямо вырывающемуся из-под него пламени руками.

— Масдай, нет, нет, нет, умоляю тебя, не-е-е-е-ет!!!..

— Поздно!!! — раскатился над головой брызжущий предвкушением близкого возмездия голос.

— Да пошел ты в… — свирепо ощерился волшебник, отчаянно жалея, что израсходовал все силы свои до капли, и вместо молний и огня в злорадную гнусную морду приходится швырять лишь оскорбления.

— Что-о?! — взбешенно поднялся на дыбы ифрит и стал, казалось, еще огромнее. — Да как ты смеешь, назвав меня по имени и попросив пощады…

Ковер вздрогнул, словно от боли, и маг взвыл и дернулся вместе с ним, будто и в его груди появилась медленно разрастающаяся огненная дыра.

Зубы чародея стиснулись до хруста, глаза вспыхнули яростным отчаянием и злостью, и, не соображая больше, что делает и не заботясь о последствиях, он вскочил и очертя голову набросился на короля, словно побитый, но не побежденный мальчишка в уличной драке.

— У такого, как ты… я — подыхать стану… пощады просить не буду!.. — осатанело лупя руками и ногами куда ни попадя, хрипло рычал он. — И имя это… ты не трожь!.. Ты… не имеешь… на него… права!!! Потому что ты… подонок… и мразь!.. И другого названья… нет тебе!!!..

Громадные волосатые лапы ифрита сцапали человека за грудки, подняли, и горящие слезами и бессильной ненавистью глаза волшебника оказались напротив хищно сощуренных очей хозяина города — бездонных и багровых, как все реки крови мира.

— Масдай — это моё имя!!! — прогрохотал жуткий голос в лицо Агафона. — Это моё имя!!! Слышишь, ты, мозгляк, трус, бахвал, болтун, ЭТО!!! МОЁ!!! ИМЯ!!! ИМЯ!!! ИМЯ!!! ИМЯ!!!..

— …имя…имя…имя… — заметалось по металлическим улицам угодливое эхо.

— Тогда Маарифу ибн Садыку следовало назвать своё творение иначе!!! — взбешенный маг исступленно вцепился в грязные лохмы чудовища, словно рассчитывал оторвать ему голову. — Потому что, если бы он знал, что дает имя такого ублюдка, как ты, такому чуду, как Масдай, он бы скорее распустил его по нитке!!!

— Что?!

— Размотал, распустил, выбросил, сжег!!!..

— Что?!..

— Развеял по ветру, и сыновьям своим запретил бы упоминать его!!!..

— Что?..

— Потому что носить одно имя с тобой…

— Что… что… что… ты… сказал… — ифрит затряс чародея так, что у того зубы клацнули и голова замоталась, будто у тряпичной куклы, но остудить всепоглощающую, обжигающую боль, отчаяние и злость в сердце Агафона было уже ничему не под силу.

— Потому что ему носить твое вонючее имя и имена девяти мерзавцев из твоей шайки — позор!!! — остервенело выкрикнул в лицо врага маг, замахнулся, чтобы ударить…

И полетел.

Через несколько секунд голова Агафона встретилась с серебряным фасадом дальнего дома. На мгновение в ней взорвались фейерверки, раскалывая хрупкий сосуд со слепящей, раздирающей нервы болью, и настала ночь.

Осознание того, что он не мертв, что кроме бескрайней тьмы на Белом Свете существует и бескрайняя боль — телесная и душевная — приходило к его премудрию медленно, словно капля смолы стекала по шершавому чешуйчатому стволу к далеким корням.

Последняя погоня, гибель Масдая, безумные очи короля, его огненный шар, жуткие звуки падающих стеклянных тел, снова погоня, снова Масдай, и снова звон стекла о золото тошнотворными липкими волнами накатывались на сражающийся с блаженным беспамятством мозг, каждый раз смывая остатки надежды и воли в холодную тоскливую бездну отчаяния.

Масдай…

Иван…

Сима…

Олаф…

Эссельте…

Селим…

Яфья…

Абу…

Мертвы…

Все…

Все…

Все…

Господи, о Господи милосердный, почему они, почему не я…

Масдай…

Масдай…

Масдай…

Страшная дыра с пламенеющими краями, разрастающаяся на глазах, словно моровая язва, пугающий запах паленой шерсти, безмолвный крик, выворачивающая душу наизнанку судорога снова возникли в памяти, как вечное огненное клеймо, и Агафон бессильно всхлипнул и тихо застонал, не в силах выносить ужасное зрелище больше.

Масдай…

Масдай…

Масдай…

— Масдай… здесь…

— Здесь…

— Не волнуйся…

— Всё в порядке…

Или он всё-таки умер? И попал туда, куда попадают после гибели не только хорошие люди, но и хорошие ковры?..

Или наоборот?..

Масдай здесь?..

— М…мас… д… — тихо прошептали его запекшиеся губы. — М-мас…дай…

— Здесь я, здесь, Агафонюшка. Смирно лежи…

— З…здесь…

Как хорошо, что я всё-таки умер…

— Не дождешься, — брюзгливо-заботливо пробормотал на ухо незнакомый голос.

Кажется, он высказал свою мысль вслух?..

— К…кто…

— Что он сказал?..

— Что он говорит?..

— Ему плохо?..

— Н-нет… м…м…не… н-не… п-пло…хо… — выдавил сипло Агафон. — М…мне… х-х… х-х… х-х-х…

— Хорошо?! — радостно воскликнул женский голосок.

Его премудрие прикусил язык вместе с нарождающимся словом и, не открывая слипшихся, казалось, навеки, глаз, сделал попытку утвердительно моргнуть.

— Врет, — убежденно заявила другая женщина. — Человеку с таким количеством бинтов на голове хорошо не может быть по определению.

Обветренные губы чародея дрогнули и поползли в невольной ухмылке.

— Си…ма…

— Во, оживает! — обрадовался тоже до боли знакомый бас. — Я же говорю вам, он — настоящий воин!

— О…лаф…

— А попить, Агафон-ага? Хотите пить? Вот, пожалуйста…

И потрескавшихся губ его коснулся гладкий край чего-то, содержащего божественно-прохладную жидкость.

Агафон рвано вздохнул, потянулся губами, и вода — или что там было в тонкой, как лист бумаги, фарфоровой пиале — медленно, щедро и блаженно полилась ему в рот, по подбородку, щекам, шее…

Мягкая влажная ткань нежно коснулась его лба и век, стирая остатки недавних мучений, боли и слез, и он вдруг почувствовал, что сможет приоткрыть глаза.

Как он и ожидал, сам, впрочем, нисколько не понимая причины своих нелепых надежд, его окружал круг расплывчатых пятен, постепенно трансформирующийся в череду знакомых родных лиц на приветливом фоне веселой светлой комнаты.

— Эссель…те… Сима… Ваня… Олаф…

И, с каждым новым проявившимся, физиономия волшебника озарялась все более и более широкой улыбкой.

— Яфа… Абу… Кири…ан… Селим…

Когда же в руках самого мощного и самого рыжего из окружавших его людей он увидел абсолютно ровный, яркий и чистый ковер, тепло помахавший ему кистями, все лимиты, отпущенные матушкой-природой на эту функцию, были моментально исчерпаны, и уголки губ, едва не упершихся в уши, безнадежно заклинило.

— Масдай! Масдай… Масдай… Масдай… Но как?.. Ты же… ты ведь… Или я всё-таки?..

— Да жив ты, жив! — нежно потрепал его по плечу Иван. — А как всё это случилось…

— Рассказать — ты всё равно не поверишь… — задумчиво прошелестел Масдай.

— А ты… попытайся…

— Обязательно! — ласково поправила подушки под его головой принцесса. — Только тебе сейчас вредно волноваться.

Агафон непроизвольно гыгыкнул, и тут же пожалел об этом: голова незамедлительно отозвалась колокольным звоном гулкой боли.

— Ох…

— Я же говорю! — поучительно произнесла гвентянка.

— А, по-моему, ему надо все рассказать сейчас, — покачал головой Иван.

— Если мы не хотим, чтобы он умер… — загробным голосом поддержала его Серафима.

— Ой… — прижала к щекам руки Эссельте.

— …От любопытства, — так же серьезно договорила царевна.

Друзья его переглянулись, пожали плечами, и согласно кивнули.

— Кто будет рассказывать?

— Наверное, я… — снова прозвучал откуда-то из-за его головы уже знакомый незнакомый голос, послышались шаги обходящего его кругом человека, и в поле зрения его премудрия появился старик-сулейманин.

Удивление, отразившееся на бледной физиономии мага, наверное, было таким выразительным, что в озвучивании не нуждалось, и поэтому дед, опустив глаза и пригладив ладонями бороду, заговорил первым.

— Моё имя, о самый доблестный из наидоблестнейших чародеев Белого Света — Маариф ибн Садык…

Очи Агафона изумленно расширились.

— Тот самый?! Который…

Но договорить ему старик не дал, и настойчиво, но спокойно продолжил:

— …Хотя до некоторых пор я был более известен у себя на родине под юношеским прозвищем. Масдай.

— Ч-что?.. Но ведь Масдай — это… это… это…

— Да, о отважный юноша, — с величавым достоинством, хоть и не без некоторого смущения, склонил увенчанную простым тюрбаном голову сулейманин. — Я — последний из Десяти Великих. Хотя, иногда мне кажется, что Проклятые — и впрямь более подходящее для нас название. Для меня, по крайней мере…

История Маарифа ибн Садыка начиналась там, где заканчивалась история Масдая — самого юного из Проклятых.

Когда Блуждающий город был создан и наполнен самыми ужасными и немыслимыми сокровищами магии, начался штурм последней твердыни десяти королей.

Нападение повстанцев было настолько внезапным, мощным и хорошо подготовленным, что половина величайших чародеев современности пало, даже не успев оказать хотя бы мало-мальского сопротивления или скрыться в ожидающем их прибежище. А дальше тверди небесные и земные разверзлись, и на цитадель Великих обрушился ад.

Сколько погибло при финальной атаке простых воинов и чародеев Коалиции — история Сулеймании оказывается бессильной подсчитать даже сегодня.

Великие же остались на поле битвы все до одного.

По крайней мере, так считалось всеми.

Всеми, кроме того самого одного.

Тяжело раненный, в гуще врагов, молодой волшебник был сбит с ног ударом огненной палицы и брошен, посчитанный тем, кто его поразил, за мертвого.

После его обидчик погиб в схватке с другими, еще живыми Великими, сложили свои головы или пропали без вести в пекле взбесившейся магии другие свидетели его победы над Масдаем…

И поэтому после сражения, когда милосердные сестры ордена целителей и помогающие им горожане, феллахи и бедуины пошли собирать раненых, бедный парень лет двадцати с виду, одетый в окровавленные, обожженные лохмотья, не вызвал ничьего подозрения, и был унесен с поля сражения вместе с немногими другими выжившими — борцами с Проклятыми.

Процесс выздоровления был долгим и мучительным, и потерявший в один миг всё — включая волю и желание жить дальше — Маариф мог пополнить многочисленные списки тех, кто ненамного пережил своих погибших в бою товарищей, если бы не одно «но».

Которое звали Амина.

В черном отчаянии, в горячечном бреду, в давящей слабости и рвущей боли она всегда была рядом с пиалой воды, чашкой снадобья, прохладной мазью, целительным зельем, но, самое главное, с ласковым словом, заботливым прикосновением и теплым, вселяющим силы и надежду взглядом.

Взглядом, предназначенным только для него.

Для Маарифа ибн Садыка.

Для героя битвы с Проклятыми.

Для ее победителя.

Конечно, он мог сказать правду, признаться, бросить последний вызов, хлопнуть на прощанье дверью, заставляя всех содрогнуться, оставив мрачную память о последнем побежденном Короле…

Но не сделал этого.

Может, он был слишком слаб.

Может, опасался разбить уже принадлежавшее ему сердце Амины.

А, может, и просто испугался смерти, разминуться с которой ему едва удалось так недавно…

Никто не удивился, когда через год, покинув гостеприимные стены ордена, вернувшийся к жизни — более чем в одном смысле — раненый волшебник Коалиции увел с собой женой красавицу Амину.

Кроме магии и вещей, с ней связанных, Маариф в жизни своей не изучал ничего, но само по себе обладание волшебным даром даров материальных никому еще не давало, и поэтому юный чародей решил зарабатывать на жизнь себе и своей супруге тем, что знал и умел. Но, чтобы начать карьеру волшебника где-нибудь в городе, нужды были связи. А еще нужны были деньги, чтобы снять мастерскую или лавку, чтобы закупать ингредиенты и подкупать чиновников для получения щедрых заказов от высших вельмож…

Ничего этого у Маарифа и быть теперь не могло, и, вместо того, чтобы получать по способностям и труду своему, ему пришлось мыкаться в подмастерьях по лавкам других волшебников, которых при иных обстоятельствах сам не взял бы даже в ученики. И которые, едва разглядев, что их мальчик на побегушках умеет гораздо больше, чем они, незамедлительно выставляли его за дверь.

Обескураженный дюжиной отказов Маариф уже подумывал было взяться за старое, как вдруг фортуна (Пожалев то ли молодого волшебника, то ли страну, на ничего не подозревающую голову которой отчаявшийся парень уже собирался обрушиться) подкинула ему шанс устроиться преподавателем в Училище техники профессиональной магии.

Это и решило дальнейшую и счастливую судьбу обоих.

Сулеймания пошла своим путем, к процветанию и благоденствию, а молодой ткач Маариф ибн Садык — своим, к почету, уважению и большой и дружной семье.

И всё у него было славно и радостно.

Целых две сотни лет.

Маги — особенно маги могущественные — живут долго, и век простых смертных для них — как прошествие сезона дождей: был — и нет его, и следов не осталось.

Состарилась и умерла любимая Амина.

Состарились и умерли дети, внуки и правнуки.

Разъехались — разлетелись по городам и весям дети и внуки правнуков, забыв древнего скучного старика, вечного, как пустыня, как песок, как небо над ними…

Одинокий Маариф ибн Садык ссутулился и замкнулся, и более чем однажды коллеги и ученики ловили его в неурочный и урочный час за кружкой вина… но каждый раз прощали живой легенде училища его слабость.

А потом однажды Маариф почувствовал, что подходит к концу и его время на Белом Свете.

И снова, как тогда, давно, в лазарете ордена целителей, испугался.

Из всех знакомых и коллег он попрощался лишь с тогдашним директором училища, подарив ему на память странный маленький горшочек, содержащий кооба, вызванного и покоренного давным-давно, когда доведенному до отчаяния неудачами молодому чародею в голову лезли нехорошие мысли. Бросив в последний раз задумчивый взор на стены училища, ставшие ему родным домом на два столетия, однажды вечером старик ушел в пустыню и вызвал несколько веков терпеливо поджидавшее хозяина творение Десяти Великих.

Конечно, к моменту его появления Блуждающий город был набит предприимчивыми и сообразительными желающими приобщиться к древностям, принимать новичка с фанфарами отнюдь не спешившими… Но последний Великий быстро разобрался с этим недоразумением, указав их места тем, кто после вразумляющей беседы еще оставался в живых, и жизнь в городе потекла своим чередом.

Долгая жизнь.

Вечная жизнь.

Бесконечная жизнь.

Бесконечно тоскливая долгая вечная жизнь, ибо сбежать от нее — ни обратно в общий мир, ни в тихую спокойную смерть на старческом одре — отсюда было нельзя.

Проникшие в город волшебники поняли, на что себя обрекли, слишком поздно. А поняв, погрузились в бесконечную междоусобную вражду, изредка перемежаемую заговорами против Короля.

Конечно, в этом городе в его власти было оживлять тех, кто имел неосторожность прикончить себя в процессе мелочной грызни или большой войны с товарищами, но через сто с небольшим лет не оживленных по нескольку раз людей — если их всё еще можно было называть людьми — у него в подданных уже не оставалось.

Не было и притока новой крови: имена проклятых правителей прошлого были в Сулеймании под страшным запретом, и забылись довольно скоро.

А с ними забылся и Блуждающий город.

Пустой город.

Пустые оболочки вместо людей.

Пустое будущее.

Пустая душа…

Конечно, когда на сердце становилось холодно и тускло, а в безлюдных лабиринтах души начинал гулять тоскливый, выметающий всё человеческое, ветер, мысли навсегда рассчитаться с этой жизнью то и дело посещали Маарифа, но…

Он снова пугался.

С гневным ожесточением последний Король выбрасывал из головы эти помыслы, раз за разом оживлял покорных марионеток, наделяя их, как мог, человеческим качествами, эмоциями и реакциями, но с таким же успехом он мог стараться вдохнуть жизнь в украшавшие его дворец золотые и мраморные статуи… Впадая попеременно то в ярость, то в отчаяние от предсказуемых, но не менее болезненных от этого неудач, он вызывал ифритов, джиннов, дэвов, элементэлов и прочую нечисть, но и в окружении десятков и даже сотен их оставался всё так же мучим беспокойством, одиночеством и тоской.

Не меньше шести десятков раз пытался он бежать из созданной когда-то им самим тюрьмы, прорывая, прожигая, разметая туман, пронзая его магией или упорством, делая подкопы, открывая тоннели во времени, пробовал улететь на плечах могучих джиннов и на спинах коварных кообов…

Но тщетно.

Хозяин Блуждающего города стал его пленником.

Не находящий себе места и покоя Маариф перестраивал город множество раз, придавая ему очертания городов Забугорья, Лукоморья, Вамаяси, Бхайпура и десятков других стран Белого Света. Он воздвигал его из камня и глины, бумаги и шелка, облаков и воды, дерева и хрусталя, травы и песка…

Но чем более разнообразные формы, текстуры и цвета придавал беспокойно мечущийся узник медных стен, тем более одинаковым, однообразным, пустым и бездушным казалось ему его творение, и он, в порыве отчаяния, обиженно и ожесточенно разрушал то, что мнилось ему единственно милым и верным всего минуту назад…

А потом пришло безумие.

Сколько лет, десятилетий или веков прошло с тех пор — трудно сказать, если возможно…

И тут появились они, гости с Белого Света.

А с ними — тот, кто по правилам маготкачества мог считаться его сыном…

— …Когда Агафон-ага выкрикнул, что только что уничтоженный мной ковер носит имена моих девяти давно забытых мною товарищей… я понял… понял… это может быть только он… только он, и никто иной… мой Саид… мой… Масдай…

Горло старика перехватило, и голос его оборвался на несколько секунд. Но, мучительно сглотнув комок, он продолжил полушепотом:

— А когда я услышал… и понял это… то в душе моей словно что-то перевернулось… лопнуло… разорвалось… как нарыв, что зрел века и века… и я увидел себя со стороны… каким был… И каким стал. И — кусочек за кусочком, деталь за деталью, крошечная подробность за крошечной подробностью — всё, что было со мной… доброго… светлого… счастливого… теплого… живого… настоящего… вернулось ко мне. Всё… до последнего шороха… жеста… запаха… улыбки… слезинки… удара сердца… дуновения ветерка в ту ночь, когда Амина сказала мне «да»… Амина, моя любимая… Амина… и сыновья… а еще было училище… и мои ученики… сообразительные, и не слишком… старательные и с ленцой… талантливые и не очень… но все — хорошие… все — любимые… А мои друзья… мои добрые, старые друзья… давно ушедшие… но всё равно — как живые… И Саид. Масдай, как вы его называете… Он ведь тоже… мой сын… моя кровь… моя душа…

Король снова внезапно умолк, и на этот раз наполненное вновь нахлынувшими пьянящими воспоминаниями и переживаниями молчание продолжалось долгое время.

— А… у вас, наверное, было много таких сыновей… как Масдай? — увидев, что затуманенные прошлым очи старика прояснились и он снова готов к разговору, бережно задал вопрос Иван.

— Как Саид?.. — Маариф ибн Садык поднял на гостей черные и влажные как маслины глаза и медленно покачал головой. — Нет. Вы знаете, сколько ковров — настоящих разумных летающих ковров может создать один ткач за двадцать лет?

— Десять? — предположила Яфья.

— Пять? — понизил ставки Абуджалиль.

— Два? — опустилась почти до минимума Эссельте.

Старый маг усмехнулся.

— Если ткач хочет, чтобы его творение не только летало, но и думало и говорило, то за двадцать лет он может сделать половину работы. А если гордыня поразит его, и он возжелает научить свое детище думать и говорить не как дитя, но подобно зрелому мужу, ему потребуется еще сорок лет. И никто не поручится, что он достигнет своей цели. А ведь еще столько же понадобится ковру, чтобы чуток подрасти, набраться ума и опыта, стать пригодным к продаже…

— Но… на что же он тогда живет всё это время? — вытаращила глаза Серафима.

— На плату за преподавание, — усмехнулся Маариф.

— Если он где-то преподает, — подытожил Олаф.

— Теперь я понимаю, почему о таком диве, как ваш Масдай, я даже не слышал никогда… — Селим благоговейно погладил блистающий новыми яркими красками мохеровый бок блаженно притихшего рядом со своим создателем ковра.

— А простой ковер-самолет?.. — вопросительно посмотрел на старика Абуджалиль.

— Простой летающий ковер можно соткать за семь-десять лет, — пренебрежительно хмыкнул Маариф. — Профанация искусства. Ремесленничество. Дилетантство. Но есть спрос — есть и предложение…

— Да-а-а… Чуден Белый Свет… — едва заметно качнул перевязанной головой его премудрие, хотел что-то добавить, но вдруг замер.

— Что, Агафон? — встревожилась Яфья.

— Голова заболела? — заволновалась Эссельте.

— Вспомнил что? — подалась вперед Сенька.

— Д-да… — выдавил маг, сглотнул пересохшим внезапно горлом и снова заговорил — нервно и сипло. — В…вспомнил…

— Что?

— П-правильно ли я… п-понял… — глаза чародея распахнулись и настойчиво впились в серьезные серые очи царевны, — что выбраться… отсюда… н-невоз…можно?..

Тоскливое предательское молчание моментально повисло над компанией.

— Д-да… — проговорил, наконец, Иванушка, понурив голову. — Ты… правильно понял.

Унылые и обескураженные гости молча следовали за бесплодно старающимся скрыть свою радость Маарифом ибн Садыком в тот конец дворца, где он пообещал устроить им палаты, пока не придумает им отдельные дома, достойные их подвига и статуса.

Масдай с погруженным на него Агафоном плыл рядом.

— …Значит, нам потребуется раз… два… три… четыре… восемь отдельных комнат, с фонтанами и бассейнами обязательно, ковры, зеркала… — искоса нежно посматривая на ковер, озабоченно говорил, обращаясь к гостям король.

— К бабаю якорному зеркала… — насупленно пробурчал Олаф. — И ковры тоже. Отдайте их женщинам.

— Женщинам хватит всего, о суровый северный воин, — успокаивающе взмахнул руками Великий и, как бы невзначай, пальцы его бережно опустились на край Масдая. — А если тебе не хочется ковров, или еще что-нибудь придется не по нраву — не стесняйся, говори: устроить всё в лучшем виде — мой перед вами долг…

— Ведь нам теперь в этой обстановочке до конца жизни… если она когда-нибудь тут вообще закончится… обитать придется, — полный оптимизма и позитива, пробормотал Агафон.

— Я, само собой разумеется, иногда мечтал жить вечно, а кто не мечтает, но… как-то не думал, что мечты мои могут сбыться… — окинул огорченным взором восстановленную из пепла и руин роскошь вокруг него Селим. — Так вот… вдруг… без предупреждения и шанса всё хорошенько обдумать…

— Надеюсь, в этой вашей… обстановочке… с позволения сказать… найдется родник потина, фонтан сидра, а по утрам маленький ручеек пива? Сортов на сорок? — кисло глянул на хозяина менестрель. — Так, на всякий случай, чисто для медитации поэта?

— Кириан!!! — возмущенно расширила голубые как гвентянское небо очи Эссельте. — Да как ты можешь в такой обстановке думать про своё… свои…

— Что хочу, то и думаю… — вяло огрызнулся бард, втянул голову в плечи и, ускорив шаги, вырвался вперед. — Ваше высочество… Я, когда Белый Свет защищать вызывался, на вечную жизнь в золотой клетке не подписывался, между прочим… Я домой хочу! У меня ностальгия! Осложненная клаустрофобией! И невеста в Гвенте!..

— Да ты что!.. — позабыв про всё, всплеснула радостно руками принцесса.

— Как ее зовут? — заалело интересом личико Яфьи.

— Она тоже музыкантша? — полюбопытствовала Сенька.

— Почти, — расплылось лицо поэта в непроизвольной улыбке. — Она приказчица в посудной лавке. А зовут — Айренна.

— Айренна… — полуприкрыв глаза, мечтательно повторила Яфья. — Какое красивое имя!..

— А сама она красивая? — нетерпеливо спросила принцесса.

— Она… — начал было бард, но осекся, оббежал жалким взглядом по окружавшим его янтарным стенам и колоннам, и повесил голову. — Какая разница… Какая вот теперь хоть какому-нибудь сиххё кривому разница… Если бы кто-то смог ей передать на прощание, что ее сладкоголосый соловей погиб смертью храбрых в дальних краях при героической попытке спасти Белый Свет…

— Кто погиб? — недопонял Олаф.

— Я, — недовольный то ли тем, что его прервали, то ли содержанием вопроса, фыркнул бард.

— Но ты же живой, — резонно заметил Абуджалиль.

— Для нее это уже казуистика… — подавленно выговорил Кириан, и пасмурно замолчал.

Не зная, что можно сказать в такой ситуации, неловко умолкли и все остальные.

Первым персональные покои, как самый старший, получил Селим.

Как ни старался гостеприимный хозяин создать для него атмосферу неги и роскоши калифского дворца, после смущенных, но многочисленных поправок будущего владельца новое жилище старого стражника всё равно получилось похожим на смесь его комнатки дома и караулки.

— Благодарю тебя, о премудрый и всемогущий чародей, — сложив перед собой руки лодочкой, галантно склонил лысеющую голову Охотник. — Лучшего жилья я не мог рассчитывать получить и на том свете, если бы я туда попал, недостойный из недостойнейших!

— Не стоит благодарности, — не слишком довольный результатом своих упрямо приземленных, а местами так просто бесцеремонно сбитых благих намерений, всё же вежливо отозвался старик. — Если тебе будет нужна какая-нибудь посуда, дополнительные предметы обихода, мебель…

— Да нет, о премудрый, ты и так сотворил всего предоста… — начал было Селим, но тут его озарила удачная мысль, и он просветлел лицом. — Надо! Мебель! Мне нужен маленький столик, чтобы поставить на него мой трофей!

— Какой трофей? — удивился хозяин. — Военный? Прости, если это не касается моего скромного ума, но вид у тебя, я бы сказал без утайки, не слишком воинственный. Скорее, ты производишь впечатление человека поэтического склада ума, или мыслителя-философа…

— О, благодарю тебя, Великий, за столь щедрую оценку моих более чем скромных способностей, — потупился польщенный Охотник.

— Это трофей, уведенный позавчера нашим бесподобным Селимом у ассасинов, — лукаво улыбнулась недавним воспоминаниям Серафима. — Вань, у тебя мешок?

— Да, сейчас покажу! — с готовностью отозвался Иванушка, торопливо развязал горловину куля — почти бездонного вместилища общих пожиток и припасов, запустил руку в его недра, порылся, вытащил на всеобщее обозрение замотавшегося в запасные портянки Олафа Кэмеля, и протянул законному владельцу.

— Небольшой столик, пожалуйста, если тебя не затруднит, ваше премудрие, — стеснительно прижимая верблюда к груди, попросил старика Охотник. — Только чтобы…

Но маг, казалось, оглох.

Расширившимися до предела изумленными глазами смотрел он, не отрываясь, и даже не мигая, на нелепое воинствующее парнокопытное в объятьях отставного стражника.

— Это… Кэмель?.. — старик, наконец, обрел дар речи, и протянул дрожащие руки к статуэтке, уткнувшейся мордой в широкую грудь Охотника.

— Да, он, — с некоторой долей недоумения подтвердил Селим. — Ассасины — а именно у них мы его забрали…

— Сперли, — услужливо подсказал с Масдая мастер-аккомпаниатор.

— Н-ну, да, — без энтузиазма, но согласно кивнул сулейманин, и продолжил рассказ: — Ну, так вот. Ассасины считают его своим символом и покровителем. И поэтому, я полагаю, именно его фигурка стала у них…

— Премудрый Сулейман… — враз севшим отчего-то голосом прошептал едва слышно ибн Садык. — Премудрый всемилостивый Сулейман…

— Да что случилось-то, дедушка? — недоуменно наморщил лоб отряг. — Эта противная сутулая лошадь — редкость у вас какая-то, что ли?

— Редкость?! — подскочил чародей. — Редкость?! Редкость?!.. Да ты так же можешь сказать, что Блуждающий город на Белом Свете — редкость!

— Но он не редкость, — так же горячо возразил хозяину Иванушка, — он — единственный в своем роде!

— Вот и Кэмель — тоже! — на ликующей ноте торжественно закончил Маариф и окинул победным взором непонимающе переглядывающихся гостей.

— Если он тебе понравился — прими его в подарок от нас, — с мягкой улыбкой Охотник тут же протянул черно-красного верблюда старику. — Боюсь, у нашей скромной компании больше нет ничего стоящего, чтобы могло принести удовольствие такому выдающемуся человеку, как ты…

— Э-э-э, нет, любезный Селим, — со вздохом погасив радостный блеск в глазах, покачал головой ибн Садык. — Если он твой — оставь его себе: из него выйдет замечательное украшение для твоих покоев. Вообще-то, Кэмель не переходит из рук в руки как обычный сувенир. Если это действительно Кэмель ассасинов… да, про них известно даже мне — это саксаулово семя существовало и восемь столетий назад… то, насколько я знаю, его надо заслужить. Выиграть. В их поэтическом состязании. А иначе это действительно всего лишь забавная фигурка — и больше ничего.

— Но… именно это мы и имели в виду! — для пущей убедительности взмахнула руками Серафима, изображая, по ее мнению, имевшие место быть процессы заслуживания и выигрывания вместе взятые.

— Что вы имели в виду? — вопросительно склонил голову набок и нахмурился старик.

— Что мы… То есть, Агафон и Селим… То есть, один Селим… как раз выиграл этого крылатого уродца в их дурацком состязании! — отбросила неудавшийся сурдоперевод и вразумительно выразилась царевна.

— Что?!..

— Селим-ага за два часа сочинил стих, который занял первое место на их поэтическом вечере! — гордо пояснила Яфья.

— ЧТО?!?!?!..

— И самый главный душегуб… головорез… костолом… или как он там у них называется… присудил это благородное… хоть и слегка несуразное… животное нашему Селиму-аге! — горячо поддержал девушку Абу.

— И даже успел вручить торжественно! — со шкодной ухмылкой завершила описание их анекдотического вечернего недоразумения Серафима. — Пока не разобрались, кто там верблюд.

— То есть… то есть… то есть…

Если бы проворный Масдай не подхватил своего отца, он рухнул бы на пол — ибо ноги его держать отказались сразу и вдруг.

— Маариф-ага, вам плохо? — встревоженно кинулся к нему Абуджалиль.

— Воды принести? — подскочила Эссельте.

— Вы на подушки прилягте, полежите, отдохните… — успокаивающе заворковала Яфья.

— Мы на вас, вон, блюдом помашем, — с энтузиазмом предложил конунг. — Потому что веера у нас нет.

— Нет… — рассеянно и едва заметно качнул не перестававшей кружиться головой ибн Садык. — Нет, ребятки мои… мне не плохо… мне совсем не плохо… мне очень хорошо… так хорошо, как не было… не скажу даже, сколько лет… хорошо…

— Но что?..

— Что случилось?..

— Хорошо — это хорошо, но почему?..

— Отчего?..

— …вдруг?…

— Кэмель, — севшим внезапно до шершавой хрипотцы голосом торжественно произнес хозяин города, и обвел замерших в различной степени недоумения гостей разгорающимся ликующим сиянием взглядом. — У вас — настоящий Кэмель. Приобретенный в подлинном ритуале.

— Да, и?..

— И что же?..

— А какая разница?..

— Имени твоего на его пьедестале, о величайший из поэтов современности, я полагаю, пока нет? — не обращая внимания на посыпавшиеся со всех сторон нестройные вопросы, последний Великий устремил внимательный взгляд на отставного стражника, недоуменно переминающегося с ноги на ногу, всё еще в обнимку с трофейным верблюдом.

— Мы… они… по некоторым причинам… не успели его там написать, — смущенно пробормотал он.

— Ну, это дело нескольких секунд, — усмехнулся старик, — поставь-ка его на пол…

Сулейманин повиновался.

Ибн Садык повел пальцами, и из воздуха сгустился и повис рядом с подставкой скульптурки тонкий алый луч.

— Как твое полное имя? — пронзительно глянул на гостя Маариф.

— Селим ибн Азиз, по прозванью Охотник, — непроизвольно вытянулся во фрунт и четко, как перед караул-баши на параде, отрапортовал он.

— Так и запишем… — довольно пробормотал старик.

Красный луч по его безмолвному приказанью ожил, и быстрыми точными движеньями у самой кромки пьедестала, испещренного многочисленными именами победителей прошлых лет — если не прошлых веков — вывел имя с каждой секундой всё более недоумевающего стражника.

— Вот, готово… — с самодовольным удовлетворением хозяин города рассмотрел получившуюся надпись и щелкнул пальцами.

Луч пропал, будто его и не было.

— А теперь… — маг повел руками, и статуэтка поднялась в воздух и бережно опустилась на руки хозяину, — …вызывай. Ибо, не знаю, как вы, но я не останусь в этом благословенном городе — да будь он проклят в столетиях — ни одной лишней минуты.

— Вызывать?..

— Вызывать кого?..

— Кэмеля, естественно, о невинные из невинных!

И тут — впервые за время их знакомства — старый волшебник рассмеялся.

— Ибо только Кэмелю — крылатому верблюду Смерти — подвластно пересекать туманы забвения между этим Светом и Тем!

— Но… на верблюде может поместиться…

— На этом верблюде может поместиться хоть весь мой город, приди мне в голову такая блажь — потащить его с собой! — расхохотался ибн Садык. — А теперь, о совершеннейший и изысканнейший из поэтов Белого Света — вперед! Потри его лоб тремя средними пальцами правой руки! Назови по имени! Прикажи явиться сюда! Мы улетаем! Сулеймания ждет нас… Ждет меня! Ибо пусть осталось всего несколько дней из отпущенного мне премудрым Сулейманом времени, но прожить их я намереваюсь как человек, а не как кадавр. А, что скажешь, ваше премудрие?

И он хитро подмигнул покрасневшему Агафону.

С тщательно, но не слишком успешно скрываемым тихим ужасом на простодушном смуглом лице, Селим оттопырил большой палец и мизинец правой руки и опасливо, будто касался спящего кооба, дотронулся до широкого шишковатого лба золотого верблюда.

— Три, три, три! — просуфлировали приглушенным, но дружным шепотом его болельщики.

— Сколько раз? — задержал руку и растерянно скосил круглые от волнения глаза на ибн Садыка стражник.

— Три, — посоветовал тот.

— Да потру я, о премудрый из наимудрейших, всенепременнейше потру, но только скажите мне, сколько…

— Раз, два, три, — снова, но теперь уже с расстановкой и наглядной демонстрацией пальцев любезно подсказал хозяин города.

— Ага, понял, — истово закивал Охотник, и точно указанные три раза провел дрожащими как осиновые веточки под грозой пальцами между флегматично полуприкрытыми глазами скульптурки.

— Вы-зы-вай! — возбужденно проскандировали друзья.

— КАК?!.. — звенящим нервическим шепотом возопил Селим.

— Сивка-бурка, вещая каурка… — очень своевременно пришло на память Серафиме.

Группа поддержки прыснула, стражник заулыбался и, скорее по наитию, нежели осмысленно, проговорил торжественно и четко:

— Приблизься к нам из чужедальних стран, Летящий сквозь забвения туман! Явись скорей, услышь мои мольбы, Корабль в пустыни жизни и судьбы! Нам покажись хоть на одно мгновенье, Кэмель, несущий смерть и вдохновенье!..

Когда в звенящей от напряжения тишине растаял последний звук стиха, зрители с замиранием сердца затаили дыхание, и в десять пар глаз очарованно воззрились на бесстрастную статуэтку в ожидании дива.

Прошло десять секунд…

Пятнадцать…

Еще пятнадцать…

Двадцать…

Ничего не происходило.

Набранный в восхищении воздух стал тихо и постепенно выходить с понурыми разочарованными вздохами, хотя чего они ждали — люди и сами толком выразить сумели бы вряд ли.

Грома и молний?

Землетрясения?

Чудесных знамений?

Светового шоу с разноцветным дымом и искрами?

Просто молча материализовавшегося посреди комнаты экзотического четвероногого двурукого двукрылого?

Или материализовавшегося с полупоклоном и традиционным «Слушаюсь и повинуюсь»?

Или это джинны так приходят?

Или ифриты?

Или дэвы?

Или золотые рыбки?..

Впрочем, что бы это ни было, не было ничего, и бесстрастный металлический верблюд продолжал равнодушно взирать на окруживших его людей как и минуту, и десять, и тридцать минут и, не исключено, что тридцать или триста, или три тысячи лет назад.

В самые пессимистически настроенные головы стали серыми толпами закрадываться хмурые сомнения насчет верности легенды, аутентичности статуэтки, правильности методики вызова, твердости памяти и восприятия действительности особы, методику порекомендовавшей, да и вообще самого существования Кэмеля как личности.

Самые оптимистичные головы закрутились по сторонам с удвоенной энергией, выглядывая хоть какие-нибудь признаки скорого появления вызываемого или причин, вызвавших задержку.

Безрезультатно.

Через пять минут сдался даже Селим.

Старый стражник жалко обвел разочарованных друзей печальными глазами, сделал изначально обреченную на неудачу попытку ободряюще улыбнуться, но махнул рукой и убито пожал плечами.

— Ну, вот… я так и думал… Извините меня…

— Да ты-то тут при чем?.. — демонстративно не посмотрел на ибн Садыка Кириан.

— А давайте подождем еще! — жизнерадостно предложил Иванушка.

— Чего?.. — невесело вопросил Абуджалиль.

— Ужина! — фыркнул бард.

— Тебе бы, Кириан, только по…есть! — загорелись праведным возмущением глаза не прочитавшей подтекста Эссельте.

— А еще попить, ваше высочество, — ернически закивал Кириан. — И песни погорланить. А еще я домой хочу!!! Меня почти семья в Гвенте почти ждет!!!.. Но кого это тут интересует?!..

— Кириан, миленький, прости меня, не расстраивайся, пожалуйста… — спохватилась и возмутилась собственному жестокосердию и бесчувственности принцесса.

— Не расстраиваться?.. Не расстраиваться?!.. — голос поэта взлетел по лесенке нот, мимоходом пробил верхнее «си», и с новой целеустремленностью рванул дальше. — Не расстраиваться?!.. Да я не расстраиваюсь, ваше добрейшее высочество… с чего вы взяли, что я расстраиваюсь… Я не расстраиваюсь! Я на стены готов лезть, кусаться и выть!!! Подумать только!.. Так поманить, вскружить голову, наобещать с три короба — и низвергнуть в трам-тарарам… трах-тарарах… тартарары!..

— Кто тебе чего наобещал? — нахмурился Олаф.

— Не будем тыкать лютней!..

Хозяин города хотел что-то возразить или добавить, но разошедшийся бард не дал никому и слова вставить в свой горестный монолог.

— Сорок лет и три года мотался человек по Белому Свету как цветок по поверхности океана! Сорок лет с лишним никому до него дела не было, никто в душу заглянуть ему не хотел, все только погоняли-понукали, спой это, расскажи то, забацай ламца-дрица!.. Лакей от музыки! Швейцар в преддверии поэтического общежития! Баян на празднике чужой жизни! И вот когда, наконец, появилась она, чьи взоры душу томят, как жар печи — горшочек молока, вся жизнь, и без того не мед в сахаре… мед засахаренный… не сахар и не мед… то есть… валится под откос, в канаву, как рваная калоша, пропущенная через мясорубку!..

— Слушай, Кириан, не стони. Не у одного тебя дома невеста, — огрел суровым взглядом беспорядочно мечущегося по комнате миннезингера отряг.

— Мне чужих невест не надо, конунг, но и своей я отдавать никому не собираюсь!.. — бард остановился перед ним и вызывающе скрестил на груди руки. — Не собирался… то есть… Когда был жив… Киря жил, Киря жив, Киря будет жить… Подпись — Киря… На памятнике… за оградкой…

— Кириан, — скрипнул зубами и опасно подался вперед отряг. — Да заткнешься ты сегодня или нет?!?!?!

— Олаф, только не ногами, только не по лютне, я всё понял, у других людей тоже есть невесты!..

— Да!!!

— …Но от этого мне вовсе не стало хотеться остаться здесь до… до… до… Боги всемилостивые, до чего мне тут оставаться?.. А самое главное — для чего?! Тут ничего не происходит!!! Ни одной темы для шедевра! Полный застой архетипов и мыслеформ! Темпоральный запор! Экзистенциальный коллапс и ступор бытия!.. И всё из-за какого-то…

— Кириан, будь другом, помолчи, а?

— А чего опять — Кириан?! Орать на поэта всякий может, у кого голос громкий и противны… ой!.. Молчу, молчу!..

Рука конунга мягко поставила прикусившего язык менестреля на ковер и снова уцепилась за ремень.

— Ох, как хорошо сразу стало… — блаженно откинулся на подушки Агафон.

— Ты к нему несправедлив! — вспыхнула принцесса. — Кириан — натура тонкая, творческая, и у него случился… случилось… случилась… Что у тебя случилось, Кириан?

— Нервоз, — хмуро исподлобья буркнул пришедший в чувства бард. — На почве истощения. Нервного.

— Если бы я был к нему справедлив, Селя, — снова приподнялся на своем ложе чародей, — он бы уже у меня… я бы его уже… как бы это сказать… чтоб сюрприз не испортить…

— Агафон!..

— А чего Агафон? Я сегодня на голову контуженный, мне можно…

— Уважаемый ибн Садык, — обратил Абуджалиль почтительный взгляд на застывшего — неподвижно и непроницаемо — подобно одному из своих изваяний хозяина города. — Что нам делать теперь?

— Я полагаю… надо продолжать… с оформлением комнат… — спустя несколько секунд чужим, пустым и далеким, словно с того света, голосом проговорил старик.

— Д-да… к-конечно… — послушно опустил глаза сулейманин. — Да, Маариф-ага…

— Комнат?..

Словно шарики, лишившиеся враз своего воздуха, опали и вытянулись лица людей.

— Комнат, — то ли попытался кивнуть, то ли опустил бессильно голову ибн Садык.

— Эх… занесла нас сюда… нелегкая… — страдальчески поморщилась Серафима и понуро ссутулилась, признавая поражение.

Если уж три чародея ничего не смогли поделать с одним оказавшимся до отвращения не волшебным верблюдом…

Наверное, им действительно стоило теперь позаботиться о самом важном на текущий момент.

Об оформлении комнат.

Потому что этот момент теперь будет течь, и течь, и течь…

Если бы только они не полезли в этот проклятый город!

Если бы только она не догадалась, как его вызвать!

Тогда они могли бы… они могли бы…

— Но у нас не было другого выхода, Сеня, — словно угадав ее мысли, ласково приобнял супругу за опустившиеся плечи Иванушка.

— Можно было поискать новых наследников! — яростно вскинула она на него отчаянный взгляд.

— Было бы время — поискали бы, Сень, — терпеливо проговорил Иван. — Ты же сама знаешь.

— Угу… ты бы поискал… — покривила царевна губы в скептической усмешке. — Так и представляю Ивана свет Симеоновича, бросающего человека на доедание кообу, и отправляющегося отыскивать кого-нибудь другого, еще не надкусанного…

— Так, по-твоему, это я во всем виноват?

Царевна удивленно поглядела на него и сконфузилась.

— Нет. Конечно, нет, Вань… Я совсем не это имела в виду… если вообще что-то имела… Прости…

— Ничего, Сенюшка… мы что-нибудь придумаем… — ткнулся носом во взъерошенную теплую макушку жены Иванушка, — обязательно придумаем…

Серафима только вздохнула и молча уперлась лбом в его плечо.

Опустили сконфуженно глаза, словно придя в себя, и остальные люди, балансирующие на грани всеобщей беспричинной ссоры с того момента, как страстный призыв Селима улетел впустую.

— Ну, что ж, если так, то пошли украшать комнаты… — блекло вздохнул Кириан.

— Пошли…

Опустили сконфуженно глаза, словно придя в себя, и остальные люди, балансирующие на грани всеобщей беспричинной ссоры с того момента, как страстный призыв Селима улетел впустую.

— Ну, что ж, если так, то пошли украшать комнаты… — блекло вздохнул Кириан.

— Пошли…

— А, может… Селим-ага… вам стоит… еще раз попробовать?.. — единственный не потерявший ни веры в чудо, ни надежды на него человечек, обычно робкая и покорная Яфья, неуверенно и просительно вдруг заглянула в потухшие глаза Охотника.

— Еще раз?.. — отвечая то ли девушке, то ли самому себе на провокационный вопрос, пробормотал уныло старый стражник. — А есть ли в этом смысл? Видно…

Но что было видно Селиму и не видно остальным, так и осталось невыясненным, потому что совершенно неожиданно свет на улице померк и пропал, будто окно вдруг накрыли парчовым покрывалом. Автоматически вспыхнувшие в комнате светильники, заполошно замигав в безуспешной попытке выйти на штатную мощность, сдались, и пристыженно уменьшили свою яркость до огонька угасающей лучинки. Из темноты окна накатила студеная волна, заставляя людей вздрогнуть и непроизвольно обхватить руками привыкшие к жаре плечи, заодно смывая и растворяя в ожившем беспокойными тенями полумраке окружавшие их стены и потолок…

И перед пораженными взорами смертных из чернильной тьмы и рубиновых угольков соткался, дохнув лежалым могильным холодом, крылатый верблюд.

Влажными черными круглыми очами обвел он спокойно разношерстную компанию, застывшую в олицетворении различных степеней человеческого удивления, страха и восхищения и, безошибочно определив того, кто имел право произносить его имя в призыве, сделал неспешный шаг к Селиму.

Как бы ни была нелепа его внешность в виде статуи или гравировки на лезвии кинжала, в самом оригинале не было ничего даже отдаленно несуразного.

Массивная горбоносая морда с блестящими глазами — сгустками смолы носила выражение отстраненно-философского глубокомыслия, свойственного всем обычным сородичам Кэмеля. Черные кожистые крылья, точно выкроенные из куска ночи, были небрежно сложены вдоль багровых боков. Широкие, как блюда, раздвоенные копыта с небрежным достоинством попирали роскошные ковры под ногами. Из-за скрещенных на груди покрытых короткой багровой шерстью мускулистых рук виднелась наборная рукоятка прямого кинжала.

— К…Кэмель… — только и смог выжать из себя ошарашенный явлением Охотник. — Ж-желаю тебе… здравствовать… о чудесное… порождение Вселенной… рассекающее время… и расстояния… подобно кинжалу… взрезающему шелк…

Верблюд пошевелили ноздрями и еле заметно склонил голову — то ли показывая, что приветствие не прошло незамеченным, то ли, в свою очередь, свидетельствуя свое почтение человеку, его призвавшему, и благоговейно замершей в отдалении компании.

— Э-э-э… как на него залазить? — Кириан в паническом страхе не успеть на рейс, способный отправиться так же неожиданно, как и прилетел, впился возбужденным пылающим взором в просветлевшее лицо ибн Садыка. — А мы все поместимся?

— Не надо ни на кого залазить, — умиротворенно улыбнулся старый волшебник. — Подойдите все к нему. И когда мы будем готовы, Селим должен дать ему приказ — куда нас отнести.

— Говорить о присутствующих в третьем лице невежливо, — вдруг прозвучал в мыслях у всех укоризненный бархатистый баритон с обертонами барханов.

— А?..

— Э?..

— Ой…

— Нет, это не массовая галлюцинация, и не коллективное помешательство, и в обед вы ничего подозрительного не съели. Это действительно говорю я.

Ошеломление, испуг, восхищение, конфузия, восторг смешались в одну искристую феерию эмоций на физиономиях людей.

— Он… ты… вы… говорящий?.. — первой выразила общие чувства Эссельте.

— Бывая так часто среди людей, немудрено научиться вашей речи.

— В молодости, служа в охране караванов, я бывал в обществе верблюдов так же часто, как ты — в людском, смею предположить, о дивный Кэмель, — пораженно развел руками Селим, — но сказать, что я хотя бы попытался изучить их язык…

Верблюд криво усмехнулся.

— Если бы тебя назначили судить их поэтические конкурсы, у тебя бы не было другого выхода, о Селим, сын Азиза.

— Ты хочешь сказать, о Кэмель, что верблюды тоже пишут стихи? — вытаращил глаза Абуджалиль.

— Да. А почему бы им этого не делать? — чуть обиженно вопросил гость.

— А если у них получаются стихи очень плохие? — не удержалась Сенька.

— Тогда к ним прилетает крылатый человек с ногами, руками, копытами и скорпионьим жалом.

— Где? — завороженно выдохнул Кириан.

— Там, — лаконично ответил верблюд.

— А… э…

— И… тоже их… того?.. — чиркнул по своей могучей шее большим пальцем Олаф, не дожидаясь, пока пиит домучает свой новый вопрос, или уточнение к старому.

— Их… кого? — недоуменно нахмурился верблюд.

— Этого, — любезно подсказал Абуджалиль, повторив жест отряга и как бы невзначай кивнув на выглядывающих из-под верблюжьей подмышки кинжал.

— Ах, вы это имеете в виду! — улыбнулся посетитель. — Не совсем. Вы можете представить себе только что описанное мною существо?

— Н-нет, — нервно, но честно покачала головой Яфья.

— Ну, и не надо. Знайте только, что когда оно является никудышным верблюжьим поэтам, то один его вид заставляет их поклясться никогда больше не писать стихов.

— И они сдерживают свою клятву? — не поверил Масдай.

— О, да.

— А люди… неужели только им нужны такие… радикальные меры? — тоже покосился на кинжал Иванушка.

— Человек — народ упрямый, и если ему скажешь, что он плохой поэт, он, вместо того, чтобы бросить это занятие, или устремиться к самосовершенствованию, лучше пустится на поиски того, кто скажет ему, что он поэт хороший. А толпы плохих поэтов, считающих себя гениями, очень вредны для экологии Вселенной.

— Много работы? — сочувственно пошевелил кистями ковер.

— Хватает, — вздохнул визитер. — Вот и сейчас я задержался явиться на ваш призыв, потому что посещал конкурс лириков в Наджефе, а оттуда пришлось срочно вылетать на заключительное заседание съезда сатириков в Дар-эс-Салям — когда еще все вместе соберутся… теперь…

— А-а-а…

— Ничего.

— Ничего страшного.

— Мы подождали.

— Главное, что ты прилетел!..

— Кстати, о прилетах. У меня через семь минут собрание пародистов в Бархайне. И если вы думаете, что там делов будет на раз-два и пошел, то глубоко ошибаетесь. Так что, не хотелось, конечно, прерывать столь милую беседу, но я бы попросил вас поторопиться с выбором пункта назначения.

— А мы уже выбрали! — радостно воскликнул Абуджалиль.

— И куда же вам?

— В Шатт-аль-Шейх, конечно! — сообщила Сенька.

— Шатт-аль-Шейх — понятие растяжимое, — ворчливо заметил Кэмель.

— Сначала мы оставим в безопасном месте премудрого ибн Садыка, Селима, Яфью, Эсельте и Кириана, а потом отправимся во дворец, — решил Иван.

Маариф запрокинул голову и от души расхохотался.

— Ты хотел сказать, юноша, что сначала мы оставим в безопасном месте вас, а я продолжу путь во дворец! — отсмеявшись, промолвил он.

— Но…

— Но мы…

— Но вы…

— Но мы не можем!..

— Я пошутил, пошутил, о неугомонные гости с севера! — умиротворяюще взмахнул руками отец Масдая. — Мы все с любезного позволения чудесного Кэмеля летим во дворец, ибо утруждать моих спасителей такой нудной мелочью, как выдворение какого-то кооба из калифа было бы неблагодарностью с моей стороны!

— Нет-нет, что вы, не надо, уважаемый ибн Садык, мы сами! — воскликнул Абуджалиль.

— Мы ж горшочек ваш не потеряли! — отважно воспротивился восставший со своего одра контузии Агафон.

— Не спорьте, юноши, — мягко, но решительно прищурился последний Великий, и слова, заготовленные молодыми магами, так и остались у них на языках. — Уважьте последнее желание старика.

— Но…

— Почему последнее?

— У вас же в запасе есть еще…

— У меня в запасе еще есть день. Или неделя. Или — самое невероятное, огромное и бескрайнее, как жизнь в Блуждающем городе, месяц. Я старик, дети мои. И ушел… точнее, сбежал сюда, когда почувствовал близость конца. Да, мы, старые маги, обладаем таким даром… Или проклятьем? Ну, да это вопрос риторический. Создавая это место, мы думали, что выигрываем у смерти миллион. А оказалось, что всего лишь взяли взаймы. А заем, рано или поздно, всегда приходится отдавать… Ну, да через день-другой-третий это уже станет древнейшей историей, поэтому забудем об этом! А теперь вставайте поближе к почтенному Кэмелю — ждать ему долго нас не резон. Ну, же! Живее! Селим, твой ход!

Охотник степенно кивнул, откашлялся, встретился с верблюдом глазами и торжественно проговорил:

— Прекраснейший из кораблей пустыни, Пусть крепость твои крылья не покинет! Где б ни был он, доставь к калифу нас, Захваченному злобным духом ныне!

Едва последнее слово слетело с чуть дрожащих от волнения губ старого стражника, как черные крылья верблюда раскрылись, будто ночь вокруг расцвела и вспыхнула всеми красками тьмы и, не успели люди охнуть, как два гигантских полотнища обняли их нежно, погружая с головой в холодный круговорот галактик и звезд. Перед глазами их всё закружилось, завертелось, поплыло, земля пропала у них из-под ног вместе с такими предрассудками, как вес, сила притяжения и время, и они почувствовали, что падают, падают, падают бесконечно долго, а, может, просто летят, паря над вселенными и мирами…

Твердая почва под ногами вернулась без предварительных намеков, внезапно возникнув под зависшими в невесомости ногами в виде пушистого, как гвентянский дворцовый газон, ковра.

Еще миг — и яркий свет дневного солнца обрушился на поспешно зажмурившиеся глаза, в нос ударил буйный аромат благовоний, сотен букетов и цветочных гирлянд…

А по ушам оркестром из циркулярных пил в сопровождении кошачьей свадьбы резанул дружный вопль нескольких десятков голосов.

Женских.

Гарем?..

Сконфуженные внезапной сменой ночи полднем люди, неистово щурясь и протирая слезящиеся глаза, еще пытались найти того, в чей адрес была осуществлена их доставка, как вдруг прямо перед ними взметнулся вихрь, взревела стена пламени, всколыхнулась земля под ногами, расшвыривая, как мячики, ошеломленных визитеров…

И всё затихло.

— Ч-что… это было?.. — извлек себя из-под груды визжащих и вопящих красавиц отряг (- Причем, стоило ему разобрать содержание некоторых выкриков, как скорость извлечения моментально утроилась).

— Евнухи… я так понимаю… — брезгливо поморщился другой попаданец, которому не столь повезло с окружением — Кириан.

— Мужлан… Озабоченный… — не остались те в долгу.

— Благодарю за комплимент! — высокопарно кивнул поэт, бросил печальный взор на не пережившую последнего сулейманского приключения лютню и поспешил на помощь своей принцессе, запутавшейся неподалеку в ворохе сорванных обгорелых занавесей и вывешенных для проветривания нарядов.

— Где Яфья?.. — встревоженно вывернулся из складок Масдая Абуджалиль и заметался в поисках девушки.

— Где Сеня?! — красный, как закат над маковым полем, Иванушка кометой вылетел из чьего-то розового будуара, оставляя за собой густой, сбивающий с ног и лишающий нюха хвост из ароматов содержимого небольшого парфюмерного магазина, пострадавшего при его немягкой посадке на туалетный столик.

— Где кооб?.. — словно раненный тигр из зарослей джунглей, готовый к бою не на жизнь, а на смерть (Кооба, естественно), на карачках выдрался Агафон из того, что еще за секунду до его прибытия носило гордое название тропического зимнего сада.

В кулаке его, подобно гранате странного фасона, был стиснут сплюснутый при падении противокообовый горшок.

— Где… мы?..

Сконфуженный, ошарашенный, оглушенный калиф в прогоревшем местами до дыр халате приподнялся на локтях в эпицентре, казалось, всех возможных и невозможных катаклизмов, и с беспомощным изумлением, медленно переползающим в панику, огляделся кругом.

— У нас… война?.. Всемирный пожар?.. Потоп?.. Или просто небо обрушилось на землю?..

— В Шатт-аль-Шейхе всё спокойно, — заверил его авторитетно чуть дребезжащий голос, и из-под потолка, или даже из окна в небо, прямо перед чумазым исцарапанным носом калифа плавно опустился старик.

Не обращая внимания на жалобно уставившегося на него в поисках объяснений Амн-аль-Хасса, небесное явление с видом дипломированного знахаря склонилось над ним, вывернуло веко, дунуло в глаз, заглянуло в ухо, пощелкало по макушке, прислушиваясь к звуку, словно арбуз на рынке выбирало, потом потыкало узловатым пальцем в грудь и, наконец, одобрительно похлопало по плечу.

— Немного покоя, сладкой, жирной и острой пищи, хорошей музыки и стихов — и временное заселение кооба пройдет практически без следа, — провозгласил старик, удовлетворенный своим диагнозом, потрепал опешившего правителя страны по щеке и отвернулся, будто потеряв интерес.

— Чего… заселение?..

— Духа четырех стихий. Повелителя элементэлов, — любезно подсказал Агафон.

— Кто?.. Где?.. Во мне?.. Я?.. Когда?.. Как?.. — калиф попытался задать одновременно несколько вопросов, но не закончил ни одного.

Вода в бассейне словно вскипела, и на поверхность вынырнули, исступленно хватая воздух ртами, отплевываясь и отфыркиваясь, как два тюленя, Серафима и Яфья.

— Уже… всё?.. — выбросив локти на бортик, бессильно сложила на них голову царевна.

— Сеня!!! — радостно кинулся к ней Иванушка.

— Яфья!!! — всего на полкорпуса отстал Абуджалиль.

— А жалко, что всё так быстро кончилось, — загадочно произнесла Серафима, обвела довольным взглядом застывшие вокруг в недоумении лица, и неспешно выбралась на бортик.

Правая рука ее сжимала маленький мокрый медный горшочек.

— Это он?.. — выдохнул Агафон.

— Это он?!.. — подскочил Селим.

— Это он… — запунцовела Яфья.

— Точно он?

— Дом кооба?

— Да я эту жестянку проклятую из тысячи узнаю! — сгорая от заново вспыхнувшего стыда, воскликнула наложница. — Наверное, его кто-нибудь в бассейн сбросил… где кооб его не нашел… не почувствовал…

— Так это твой?!.. — вытаращил изумленные очи калиф.

— Д-да… Но я не знала, что там кооб, я честно-пречестно не знала!.. Мне его… Муфида-апа дала… торговка… сказала, что это… приворотная магия… и я очень сожалею… я… больше не буду…

— Что-о?!?!?!..

Подумать только, еще секунду назад Иван думал, что дальше человеческие глаза выкатываться не могут физически (Или анатомически?).

Пораженный возглас калифа словно сорвал запруду с реки женской брани.

— Во, нахалка!!!

— Во, змея!!!

— Скорпионша!!!

— Гадина!!!

— Деревня!!!

— Выскочка!!!

— Змея подколготная!!!

— Вот так тихоня!!!

— Да мы ее…

— Да…

— ТИХО!!! — выкрикнул ибн Садык, добавил несколько слов на древнесулейманском, и разъяренные женщины, беззвучно открыв несколько раз рты, испуганно примолкли.

— На дне лежал, гад, — не обращая внимания на возмущение хозяина дворца и группу его поддержки, как бы между прочим сообщила царевна, передавая ибн Садыку находку. — Среди художеств Абу, кстати, совсем не различимый.

— Тогда как ты его?..

— Головой налетела, когда нырнула, — хмыкнула Сенька. — Удивилась, как это обман зрения может так по дну шкрябать.

— Погодите, погодите!.. — растерянно вскинул пухлые ладони Ахмет. — Кто-нибудь в этом доме растолкует нам, правителю этого государства, кстати, что вообще здесь происходит? А заодно может рассказать, почему у нас в памяти словно дыра с сегодняшней ночи, когда мы зашли сюда при патрулировании… И кто все эти люди — летающие, бегающие, плавающие… И что они, между прочим, делают в нашей святая святых?! Мы не имеем в виду девушек, разумеется!.. Девушки могут остаться. И… почему это наш придворный чародей так неблагопристойно смотрит на нашу собственную… ты ведь наша?.. кажется, мы тебя тут уже как-то видели… Как тебя, деточка, зовут, ты говоришь?

С новой силой вспыхнувшая стыдом и гневом Яфья хотела уже что-то выпалить, и вряд ли это было бы ее имя, но калиф уже нетерпеливо отмахнулся.

— Впрочем, это неважно. Мы хотим знать. Пусть нам кто-нибудь объяснит. Мы повелеваем. ПОЧЕМУ?!?!?!

— Охотно выполним вашу просьбу, о любопытнейший из правителей Белого Света, — с полупоклоном, слишком изысканным, чтобы быть на сто процентов серьезным, торжественно проговорил ибн Садык. — Но, для начала, я полагаю, в нашем окружении надо восстановить порядок. Ибо если чувства суровых мужей, привыкших к лишениям и невзгодам, не могут быть оскорблены следами каприза вздорных стихий, то нежная душевная организация прекрасных женщин может пострадать от созерцания столь отчаянного разрушения всего милого их сердцу.

Калиф замер, переваривая услышанное, но уже через несколько секунд одобрительно закивал:

— Красиво сказано… поэт… определенно поэт… Назови нам имя свое, о мудрый старец.

— Маариф ибн Садык мое имя, скромный маготкач сулейманского училища техники профессиональной магии, ныне от дел отошедший, — снова склонил увенчанную простой чалмой голову чародей.

— Волшебник? Кхм… У нас при дворе, между прочим, тоже имеется… имеется… тоже… где-то здесь… только что был…

С последними словами ищущий взгляд Ахмета натолкнулся, наконец, на объект своих поисков.

Объект, неуклюже, но сосредоточенно и усердно, занимался спасением утопающих, и то, что воды для нормального утопания в выплеснувшемся более чем наполовину бассейне оставалось по грудь, значения не имело.

Юный волшебник, прилежно отворачиваясь от облепленных мокрым шифоном и газом форм предмета воздыханий, пытался осуществить неосуществимое: взяться за спасаемую так, чтобы при этом ее не коснуться. Предмет же — вздохов и спасения на водах — вместо того, чтобы оказывать посильное содействие и из вод извлекаться, только краснел и безуспешно закрывал руками самые провокационные места.

Чем провоцировал еще больше, дальше и глубже.

Так самая целомудренная на Белом Свете спасательная операция, проводимая практически на ощупь, тормозила и буксовала на каждом этапе, пока не завершилась с вполне предсказуемым результатом: поскользнувшись на мокром бортике, спасатель с громким плеском и под ехидное хихиканье всего женского контингента гарема присоединился к спасаемой.

— Ох, молодежь… — снисходительно усмехнулся ибн Садык. — Не могли найти место для своих забав поукромнее.

Третьим глазом или шестым чувством видя, как багровеет его недавний работодатель, Абу, не успев вынырнуть, отчаянно крикнул:

— Я не хотел!!!..

— Вы слышали, ваше величество? — обратился старик к грозно поднимающемуся калифу. — Он не хотел.

— Не хотел?.. Не хотел?!..

— Ну, раз ты не хотел… — благодушно развел руками ибн Садык, и мокрая парочка поднялась из воды и мягко опустилась на как бы невзначай образовавшуюся на месте предполагаемого приземления кучу подушек.

Плечи им тут же укутали разноцветные полотенца размером с простыню.

Еще одно такое же, возникнув из воздуха перед старым магом, решительно направилось к Сеньке.

Несколько пассов и приглушенных, неразборчивых слов — и гарь, лужи и трещины со стен и пола исчезли, будто и не появлялись. Ковры зарастили свои дыры и проплешины, мозаики получили назад выбитые фрагменты, краски отбитых фресок стали веселыми и яркими, какими не были и в день нанесения мастерами, а осколки разбитой посуды и мебели, будто спохватившись, устремились друг к другу, как приятели после долгой разлуки, не оставив и намека на задевшую их разрушительным крылом катастрофу гаремского масштаба.

— Ну, что ж, теперь всё в порядке, все довольны? — благодушно обозрев плоды своих трудов, вопросил Маариф.

Кто сказал, что на риторические вопросы ответов не бывает?

Этому простаку не мешало бы посетить гарем Ахмета Амн-аль-Хасса.

— Как это — всё в порядке?

— Как это — все довольны?

— Я недовольна!

— И я!

— И я!

— Мои платья!..

— И шаровары!..

— И юбки!..

— И туфли!..

— Намокли!

— Сгорели!

— Порвались!

— Помялись!

— Туфли?!..

— Платья, Самиха! Не прикидывайся, что ты глупее, чем ты есть на самом деле!

— Сама дура, Вафа! А твои платья в таком виде даже красивее, чем раньше — потому что с такой пошлой безвкусицей что ни делай — всё улучшение!

— Это у меня-то нет вкуса?!

— Это у меня-то нет?!

— А ты тут при чем, Абла?!

— А при том, что у меня было такое же похожее платье, как у нее!

— И вовсе не такое, и даже не похожее!

— А вот и такое, такое!

— Да твоя дешевая имитация вамаяссьского шелка…

— Это у меня-то имитация?!

— Это у меня-то дешевая?!

— Я не про тебя говорю, Ясмин!

— Как не про меня, если у меня такая же ткань, только зеленая, и на юбке?!

— У тебя нет шелковых юбок!

— Есть!

— Нет!

— Есть!!! Это у тебя, может, юбка всего одна. Да и та из мешковины…

— Это у меня-то?!

— Нет, у Зайны!

— Причем тут моя юбка?!

— А причем тут ты?!

— Ты на свои лохмотья погляди!

— Причем тут я?!

— А притом, что ты сама дешевая! И пошлая!! И глупая тоже!!!

— Это я-то глупая?! Я?! Я?!..

— Ты!!!

— Зато я самая красивая!

— Это ты-то?! Ты-то?! Ты?!.. Крокодил без паранджи!!!

— А ты и в парандже — лягуша сушеная!!!

— А ты…

— Премудрый Сулейман… — жалостливо захлопал пушистыми ресницами и тоскливо обнял голову руками Ахмет. — Тот, кто придумал, что приличные калифы должны иметь не меньше семидесяти наложниц, да получит их всех на том свете!..

— Да… Пожалуй, опять шумновато стало… — согласно покачал головой старый маг, задумался на несколько секунд, то ли прислушиваясь к ходу быстро разрастающейся до размеров глобального конфликта мелкой ссоры, то ли вспоминая что-то, развел руки в стороны, и вдруг резко и беззвучно свел ладони.

И гомон пропал.

Вместе с женщинами.

Амн-аль-Хасс испуганно охнул от неожиданности, растерянно оглядел опустевшие хоромы, и гневно уставился на старика.

— Какое ужасное проклятье ты послал на их невинные головы, о злобный сын порока?! Немедленно исправь!!!

— Отпусти горлицу переживания в небеса спокойствия, о заботливейший из мужей. Ужасное сейчас случится, скорее, с твоей казной, чем с ними, — утешительно похлопал по пухлому плечу возмущенного калифа ибн Садык. — Я всего лишь отправил их в поход по городским лавкам. Они же сами жаловались, что все их наряды испорчены. А вы, наконец-то, сможете степенно посидеть в тишине и вдумчиво поговорить обо всем.

— Посидеть?.. Поговорить?.. Ах, да! Поговорить!

И взор окончательно пришедшего в себя калифа, перестав возбужденно метаться по сторонам, остановился и будто прилип к съежившейся под цветастым полотенцем фигуре Абуджалиля.

— И начнем мы по порядку, — вперились его глаза как два коловорота в бледного, на грани то ли обморока, то ли спонтанной телепортации чародея. — Прошу загадочных гостей извинить вашего скромного слугу, но есть на Белом Свете вещи, не терпящие отлагательств…

И, не успели загадочные гости подивиться прозорливости его величества насчет нависшей над миром опасности, как Амн-аль-Хасс грозно продолжил:

— …И, во-первых, мы имеем в виду поведение вот этого недостойного существа, сына гиены и гадюки, обласканного нами, осыпанного милостями и почестями, и отплатившего нам за это черной неблагодарностью!

— Кого? — уточнил озадаченный отряг.

— Вот этого… распоясавшегося… и расстегнувшегося… распустившего руки… и раскатавшего губы… бесстыжего… фокусника… с позволения сказать… который посмел попробовать прикоснуться… к… к… как там тебя… неважно… к нашей законной наложнице! А после еще и искупаться с ней в одном бассейне!..

— И что же в этом такого? — воинственно прищурилась на Ахмета Эссельте.

— А, во-вторых, — не обращая внимания на вмешательство принцессы, продолжил пылающий праведным возмущением Ахмет, — вот этой… женщины… злоумышлявшей колдовством лишить своих подруг самого драгоценного, что есть на Белом Свете — расположения их единственного и неподражаемого повелителя!

— Ишак плешивый им подруга, — обжигающе зыркнула из-под опущенных ресниц на самое драгоценное Яфья.

— Она раскаялась! — заглушая ремарку, поторопилась громко заявить гвентянка. — Она поступила так, потому что ты не обращал на нее внимания! Игнорировал! Унижал ее женское достоинство безразличием и равнодушием! И поэтому обвинять тут надо не ее!..

— А Абу вообще не виноват! — поддержал ее Иван. — Он спасал Яфью!

— Рискуя жизнью, между прочим! — горячо вступил Агафон. — Он плавать не умеет! Я помню, как два года назад он в речку Пардонку с мостика свалился, так едва всей Школой выудили и откачали! А там и в половодье глубины больше метра отродясь не было!

— А Яфью, откровенно говоря, ты сам спасать должен был, если уж такой щепетильный! — сурово нахмурился Кириан.

— Голосуем… — гнусаво-скучным голосом проговорила Сенька, изображая судью. — Кто за то, чтобы свалить всю вину за свистопляску с кообом и за оставление в беспомощном состоянии вверенной ему законом наложницы Яфьи на Ахмета Гийядина Амн-аль-Хасса, поднимите руки… опустите руки… сто процентов голосов…

— Но я еще не успел поднять! — растерянно привстал Олаф.

— Засчитано… Сто десять процентов… Кто против?

— Мы! — ошалело, с видом гроссмейстера, обыгранного подчистую по правилам крестиков-ноликов (Причем противник играл шашками), выпалил калиф.

— Подсудимому слова не давали, — строго прогундосила царевна. — Минус двадцать процентов. Итого, с суммой сто пятьдесят процентов голосов Яфья и Абуджалиль оправданы…

— Я не согласен!!!

— С чем?

— Сто десять минус двадцать не равно ста пятидесяти!

— Минус на минус дает плюс, это каждому школяру известно, — философски пожала плечами Серафима. — И пятьдесят туда — пятьдесят сюда — какая тебе теперь разница? Апелляция отклоняется.

— Что… это значит?.. — Ахмет неуверенно посмотрел на надменно задравшую обгоревший на сулейманском солнце нос царевну.

— Что — что?

— Что значит… эпиляция… отклоняется?

— Это значит, что кто старое помянет, тому все волосы повыдерут, — любезно пояснила Серафима. — Пучками и по одному.

— И что же нам теперь с ними делать? — растерянно оглядел сначала притихшую сладкую парочку, усердно не смотрящую друг на друга, а потом и гостей, в несколько минут превративших его прибежище уюта и покоя в сумасшедший дом, и робко уточнил Амн-аль-Хасс.

— Конечно, наказать, — убежденно заявила Сенька.

— Но… ты же только что… сама… Как?

— Выдай Яфью замуж за мага. И наказание твое падет на их головы неотвратимо и справедливо: они будут маяться друг с другом каждый день в течение всей жизни.

— А если не будут? — жалобно спросил Ахмет Гийядин.

— Ваше величество, — мягко положила ему руку на плечо и ласково улыбнулась Эссельте. — Неужели возможность устроить счастье всей жизни для двух людей не перевесит в вашей душе любые обиды?

— Счастье?.. Обиды?.. Устроить?.. — растерянно моргнул и растаял от супероружия принцессы калиф. — Если прекрасная гурия из далеких краев, чья кожа подобна весеннему цветку с головоломным названием, первым выглядывающим из-под снега… чьи глаза напоминают два колодца среди пустыни… чьи волосы нежнее паутины… а щеки розовее элитного узамбарского мрамора по сто золотых динаров за кубометр…

— Хорошо, что Аос его не знает, — ухмыльнувшись, шепнул Олаф на ухо Ивану.

— И Кэмель тоже, — нервно хмыкнул в ответ лукоморец.

— …если такая дивная пэри и впрямь полагает, что они этого достойны… — то ли запутавшись в комплименте, то ли исчерпав заготовленные метафоры, перешел к делу Ахмет, — тогда… пожалуй… мы согласны. Да увлечет за собой пыль обид в пустыню забвения вечерний ветерок милосердия и рассеет ее над барханами прощения!

— Поцелуйтесь, дети мои, — ибн Садык улыбнулся потерянно таращащим на калифа глаза влюбленным. — Наконец-то. И пусть назначенное вам его величеством и судьбой свершится, к добру ли, к худу ли. Вы сами этого хотели, а, значит, ни хвалить, ни винить больше некого.

— С-спасибо… ваше сиятельное величество…

— Благодарим…

— Займитесь уже делом, — подмигнул ошалелому от поворотов фортуны коллеге Агафон. — Мы отвернемся.

— А нам пока можно, наконец, спокойно сесть и всё-таки поговорить, — ворчливо заметил Кириан.

— О чем? И с кем еще? — с усталой покорностью оглядел шальных визитеров Амн-аль-Хасс.

— С нами, ваше величество, — почтительно приподнялся со своих подушек Иванушка. — С наследниками Пяти Родов…

Когда развернутое до определенных пределов повествование о событиях последних нескольких дней подошло к концу, пораженный калиф некоторое время сидел молча, озадаченно уставясь куда-то вглубь своего беспощадно перевернутого кообом вверх тормашками внутреннего мира.

Наконец он словно очнулся от гипноза и поднял на гостей черные глаза, полные решимости.

— Значит, Гаурдак восстанет именно в этом году и в этот раз.

— Да, — торжественно кивнул Агафон.

— И времени у нас осталось немного.

— Да, — озабоченно подтвердил Иванушка.

— Поэтому вылетать надо как можно скорее.

— Да, — вздохнула Эссельте.

— А к чему эта грусть в бездонных как две океанские впадины очах, о дивная гурия северных льдов? — снова растаял взгляд калифа.

— Так… просто… хотелось погулять на свадьбе Яфьи и Абуджалиля…

— Ну, а в чем проблема? — непонимающе наморщил чумазый лоб его сиятельное величество.

— Но мы же улетаем!..

— Улетим после свадьбы, — пожал плечами калиф.

— Но когда она еще будет!..

— Сегодня вечером.

— Что?! — в голос вскричали жених и невеста.

— Но у меня нет платья!..

— Но мои родственники не знают!..

— Платье купим, родственников предупредим, не смогут прийти — доставим под конвоем ужин приготовим, палаты украсим, — деловито принялся загибать пальцы Амн-аль-Хасс. — Апартаменты для проживания выделим новые, побольше. Фейерверк… Ну, насчет фейерверка тебе придется позаботиться самому, Абу.

— Ваше величество слишком добры к недостойным такой щедрости…

— Ерунда, Абу, — величественно отмахнулся калиф. — За то, что ты претерпел от нашего… самозваного «я», да еще после этого столько усилий приложил для изгнания гнусного порождения преисподней… или где у него там прописка… что бы мы ни сделали для тебя — всё будет мало.

— Благодарим… я и Яфья… невеста моя… да продлит премудрый Сулейман дни добрейшего правителя Белого Света до бесконечности… — склонились до пола стремительно приближающиеся от обручения к молодоженству влюбленные.

— С нашим удовольствием, — благодушно улыбнулся Ахмет. — А тебе, отважный и находчивый Селим, чего бы хотелось получить из наших рук в такой удивительный день? Наложниц у меня еще человек восемьдесят будет… если не больше… А хочешь три? Или пять? Пожалуйста?..

— Спасибо, ваше сиятельное величество, да пребудет на вас благословение Сулеймана в веках и тысячелетиях, — почтительно поклонился Охотник, не скрывая сочувствия. — Но я уже не так молод… Это только в семнадцать лет я говорил:

Мне, слабому, не обуздать желаний. Я следую привычке обезьяньей: «В чужом гареме вечно больше роз И каждая из них благоуханней»…

— …но к закату жизни понял, что главное — не количество, но качество. И теперь у меня добрая жена, почтительные дети и веселые внуки. Есть и дом, и служба…

— А, служба! — озарилось идеей лицо Ахмета. — Служба в охране! Разве достойна она такого выдающегося покорителя рифм, как ты? С сегодняшнего дня мы назначаем тебя нашим придворным поэтом!

— Благодарю вас, о щедрейший из щедрых правителей Белого Света… но…

— Никаких «но»! — вскинул в энергичном протесте мягкие ладони Ахмет. — Неужели тебе покажутся обременительным или непосильным заданием несколько рубаи к нашим праздникам и юбилеям после покорения гильдии ассасинов за два часа?

— О, нет, но я — простой служака…

— Не говори нелепицу, Селим! Простые служаки не оседлывают крылатых верблюдов Судьбы! Может, мы и не слишком разбираемся в стихах, но зато мы хорошо разбираемся в поэтах! Не говоря уже о Кэмеле — уж он-то точно знает, кто ему хозяин. Такие таланты как ты не должны пропадать втуне! Страна должна слышать и читать своих героев!

— Благодарю, о премудрый из наимудрейших, — поклонился Селим.

— А теперь мы обращаем наш взор на премудрого Маарифа ибн Садыка, — нашел взглядом за спинами компаньонов старого мага Ахмет Гийядин. — Чего желаешь ты, почтенный старец? Почестей? Домов? Наложниц? Денег? Всё, что мы найдем в нашем распоряжении, будет твоим!

— Почтенный старец желает прожить оставшиеся ему дни в мире и покое, — едва заметно склонил голову последний Великий. — И если великолепный калиф отыщет в городе какую-нибудь халупу, хозяева которой не будут слишком строги к коротающему свой истекший век старикану…

Ахмет задумчиво сложил губы трубочкой, поморгал, наклонил голову в одну сторону, в другую…

— Кажется, мы знаем одну такую халупу. И хозяина ее, кстати, не будет дома некоторое время. Так что, о премудрый чародей, наш дворец в полном твоем распоряжении в известных пределах. Ты — наш гость, пока Хозяин заоблачного Кэмеля не вспомнит про тебя. Но мы очень надеемся застать тебя, когда вернемся: даже одна беседа с мудрецом дает вдумчивому человеку больше, чем сто лет, проведенные в компании глупца.

— Ваше величество мне льстит.

— Нашему величеству нет резона льстить, когда оно может говорить, что думает, — выспренно продекларировал Гийядин, вскинул гордо голову и обвел победным взором гостей:

— А теперь мы повелеваем: всем отдыхать и готовиться к вечернему торжеству! С Абу — фейерверк! С Селима Поэта — ода новобрачным на свадьбу! Ну, и еще одна мне — просто так. Вылетаем завтра!

На этот раз споров по поводу программы пребывания не возникло.

Нежная ночная прохлада, томная, как парное молоко, еще заливала лениво и сонно сладко почивающий Шатт-аль-Шейх, когда с площади Ста фонтанов калифского дворца поднялся Масдай и устремился бесшумной тенью на восток.

Семь пассажиров его сидели посредине плотной группкой, обложенные мешками и корзинами с припасами словно осажденный город — войсками противника. Длинный посох Агафона возвышался над ними будто мачта над плотом. Меланхоличные звуки настраиваемого нового удда тягучей паутиной предутренних грез разносились над мелькающими внизу темными улицами.

Ощетинившаяся топорами фигура обернулась в последний раз и помахала могучей рукой застывшей на дворцовой стене юной паре и двум сулейманам постарше.

— До свиданья! Удачи вам! И успеха!.. — выкрикнул Абуджалиль, хоть и знал, что на таком расстоянии до быстро удаляющегося ковра долететь мог бы разве что трубный глас загулявшего слона.

— До свиданья! Возвращайтесь! Прилетайте в гости!.. — поддержала его Яфья и, приподнявшись на цыпочки, послала вслед улетающим путникам воздушный поцелуй.

— Ты кому это? — чуть ревниво нахмурился молодожен.

— Всем, — повернула к нему озаренное далекой нездешней улыбкой лицо супруга. — Абу!.. Ты посмотри! Скоро восход! Все эти месяцы в гареме я так мечтала встретить восход здесь, на стене, чтобы увидеть весь город! Это должно быть такое чудо!..

Селим и ибн Садык, словно прочитав мысли друг друга, пробормотали нечто вроде «а не пора ли нам пора» и, старательно делая вид, что они — невидимки, наперегонки поспешили к лестнице, ведущей во двор.

— Я постою с тобой, — робко взял супругу за руку Абу.

— Спасибо.

— Пожалуйста… — волшебник чуть пожал тонкие теплые пальцы Яфьи. — Тебе не холодно?

— Нет, что ты, ничуть… — рассеянно откликнулась та. — Смотри, над крышами небо уже совсем светлое, будто день там, в пустыне, уже давно наступил…

— Да, красиво, — с готовностью, но невпопад отозвался Абуджалиль. — А ты знаешь… ты обратила внимание… наверное, да… говорят, что девушки такие вещи замечают… почему-то…

— Да?

— Д-да. Ну, я имею в виду… что мы поженились… уже… даже… а я ни разу не сказал, что люблю тебя… Нет, мне, конечно, кажется, что это было и так понятно… но… всё-таки… по-моему… наверное, ты думаешь… что чего-то не хватает, да?..

— Да, — тихо опустила глаза Яфья. — Но ты теперь — мой господин, и если ты считаешь, что это и так должно быть понятно неразумной жене…

— Нет, не говори так! Ты не неразумная — ты очень умная, наблюдательная, добрая, нежная… и… и… и я тебе стих сочинил… давно… еще там, в караван-сарае, в ту ночь, когда мы сбежали из дворца…

— Так значит, когда Агафон-ага сказал что-то про стихотворение…

— Да, я тогда очень на него обозлился… потому что он угадал… почти.

— Почти?

— Да, почти, потому что это было совсем не такое стихотворение… Может, оно, конечно, не слишком красивое, как получилось бы у Селима-аги, но… зато я придумал его сам.

— Ты… мне его прочитаешь?

— Да… если тебе интересно…

— Очень!

Волшебник порозовел, опустил очи долу, набрал полную грудь воздуха и дрожащим от волнения и переполняющих его чувств проговорил:

Как у горной газели твой пленительный стан, В твоём взоре смешались огонь и туман, И сто тысяч озёр собираются в каплю Чтобы взглядом единым зажёгся вулкан!

Дочитав последнюю строку, начинающий поэт смущенно прикусил губу и искоса, из-под опущенных ресниц, неуверенно глянул на притихшую девушку.

— Тебе… понравилось?

— Я… люблю тебя, Абуджалиль…

— И я люблю тебя!..

Руки их переплелись, губы соприкоснулись…

И тут взошло солнце.

Часть седьмая. КОРОЛЬ АТЛАНОВ.

— …А я тебе говорю, Вань, наплюй ты на этого Дуба! Объяснять ему еще что-то будешь! В охапку его — и к Адалету! — сердито выговаривала Серафима.

Повторение в семь утра в десятый раз одной и той же мысли, хоть и в разных вариациях, долготерпению лукоморской царевны не способствовало.

— Нечего было ему выпендриваться: позволил бы людям со своим демоном парой слов перемолвиться, и все бы в порядке было! — убежденно внушала она супругу то, что уже поняли и с чем согласились не по разу все остальные пассажиры Масдая. — Подумаешь, коммерческая тайна! Про которую полкоролевства знало!..

Но у Иванушки, как ей было прекрасно известно, не было ни единого шанса попасть в категорию «все остальные» хоть когда-либо. То, что было элементарно и понятно для этих остальных, для ее мужа представляло непреодолимый барьер. И непреодолимый не в последнюю очередь потому, что преодолевать его он не мог и не хотел: скорее их ковер-самолет пожелал бы научиться плавать, чем Иван — обманывать, хитрить и изворачиваться[82].

Вот и сейчас он оторвался от созерцания однообразного пейзажа предгорий, упрямо помотал головой в ответ на царевнины слова и насупился, в который раз вспоминая историю, произошедшую с ним и Агафоном прошлой осенью.

Тогда в поисках похищенной Змеем Серафимы они оказались в стране атланов, владениях Дуба Третьего. Когда розыски окончательно зашли в тупик, местные надоумили, что единственный, кто сможет им помочь — ясновидящий горный демон, пленник короля. Дуб же, блюдя государственную тайну, которая тайной ни для кого давно уже не была, вместо того, чтобы выполнить просьбу гостей, бросил их в тюрьму. Правда, они бежали в тот же вечер, прихватив заодно демона, а с ним родственника короля — жуликоватого первого советника и еще с десяток попутчиков, но это вряд ли добавило им популярности в глазах сурового монарха атланов.

Которого и предстояло им сейчас забрать как наследника одного из Пяти родов Выживших.

И теперь Иван из соображений дипломатии, приличий и политкорректности сочинял объяснительно-извинительную речь, которая сочиняться у него решительно отказывалась по той простой причине, что виноватым себя царевич не чувствовал.

— Нет, Сень, — вздохнул и произнес он, наконец. — Если бы я при нем увидел, в каких условиях он дедушку Туалатина держит, ничего в порядке бы не было. Только хуже.

— И обвиняли бы тебя сейчас не в похищении демона, а в цареубийстве, — преувеличивая — но ненамного — пошутил ковер.

— И камни стихий от его внука мы бы не получили. А без них осада Лукоморска неизвестно бы как закончилась, — поразмыслив над сослагательными наклонениями прошлогодней истории, присоединился к друзьям Агафон.

— С таким магом, как ты — да неизвестно? — скептически хмыкнул Олаф.

— Ну, полгода назад-то всё по-другому было… несколько… — скромно усмехнулся его премудрие.

— Айвен, Сима права, — зябко поеживаясь под тонким суконным плащом, вмешалась в дискуссию Эссельте, принцесса Гвента. — Не за что тебе извиняться. И вообще, мне кажется, что этот Дуб вас с Агафоном даже не узнает — вы ж сами рассказывали, что ночь была, темно кругом, и тем более, в казематах… А значит, ничего объяснять ему не надо будет. Чтобы его же не расстраивать. Самый верный подход. Я на своем отце знаешь, сколько раз проверяла!

— Чего не знает голова — душа о том болит едва, — галантно поверил женскую логику народной мудростью Ахмет Гийядин Амн-аль-Хасс, калиф Шатт-аль-Шейха, и девушка энергично закивала — то ли из горячего согласия, то ли из не менее горячего желания согреться[83].

И, словно дождавшись сигнала, ее менестрель, Кириан Златоуст, медленно провел ногтем указательного пальца по струнам арфы и продекламировал нараспев, полуприкрыв сонные глаза[84]:

Напоминать о краже Королевского предсказателя Ни Дубу, ни страже Совсем необязательно. Неизбежен будет крах, Пагубны последствия — Дуб нас вздернет на дубах Без суда и следствия.

— Золотые слова, — в кои-то веки согласился с поэтом чародей.

Иван же, борясь с соблазном и убежденным напором друзей, лишь неуверенно покачал головой и снова погрузился в созерцание открывающихся перед ним перспектив. Его представления о честности предписывали ему во всем сознаться, но без признания вины это выглядело бы обычным нахальством, а вины своей в освобождении пленника он не видел, хоть тресни… И оставалось ему только смотреть вниз на проплывающие под ногами холмы, шахты и дороги и надеяться, что при встрече всё как-нибудь само собой утрясется, потому что забот и поводов для беспокойства у них и без того было предостаточно.

Лукоморец отвел глаза от груженого стальными и медными болванками обоза, плетущегося по широкой мощеной дороге в сторону степи — с утра уже десятого или двенадцатого — и глянул на юг. Там над изорванной горными вершинами линией горизонта второй день подряд висела грязным пятном то ли туча, то ли странная тень. И сегодня, Иванушка мог бы поклясться, она стала чуть больше. Означало ли это какую-то невиданную погодную аномалию, или то, что Адалет, последний маг-хранитель, на встречу с которым они спешили, был прав, и Гаурдак действительно готов был восстать, царевич не знал, но отдал бы все, лишь бы оказаться свидетелем необычного природного явления, а не явления Пожирателя душ Белому Свету.

Что бы ни говорил Адалет о силе древних чар, позволявших наследникам Пяти родов удержать полубога-полудемона в его темнице всего лишь взявшись за руки, проверять правдивость и действенность этого рецепта Иван желанием не горел, равно как и остальные Наследники — Ахмет, Эссельте… Ну, может, только Олаф, самый молодой конунг в истории Отрягии, спал и видел себя в гуще хорошей драки.

Но всё же вряд ли в середине мясорубки.

До вычисленного Адалетом срока оставалось меньше недели. Шесть дней на то, чтобы добраться до столицы Атланды Атланик-сити, забрать Дуба Третьего и отыскать в Красной Горной стране старого мага.

Должно хватить.

Наверное.

Еще два дня назад Иванушка думал, что самым сложным из трех этапов окажется последний. Но теперь, когда черное облако намертво прилипло к горизонту и будто сверлило путников тяжелым враждебным взглядом, определить место встречи будет очень просто.

Хорошо бы, если бы Адалет был уже там…

«Если он еще жив», — закралась, откуда ни возьмись, маленькая трусливая мыслишка, и Иван гневно сжал губы и с позором изгнал ее из головы.

Далеко ли?..

Надолго ли?..

Когда месяца полтора назад они расстались с магом-хранителем, отправившись за третьим Наследником в Гвент, старик пустился догонять пятерку магов-ренегатов, возглавляемую его бывшим учеником Огметом. Пользуясь сложившейся тогда безвыходной ситуацией и обещая учителю помощь, тот выведал, где должен проснуться Гаурдак, и теперь единственной их целью было успеть на заветное место раньше Адалета и Наследников.

Вообще-то, изначально ренегатов было семь, но предусмотрительный Огмет разделил силы, отправив парочку с недвусмысленным приказом за Иваном, Серафимой и Олафом. И задание свое, хоть и не без труда, ренегаты выполнили бы… если бы не вмешательство Агафона: магия студента Высшей Школы Магии Шантони, вооруженного теперь кроме разнообразных, но бессистемных знаний еще и посохом одного из самых могучих волшебников прошлого, не переставала удивлять окружающих[85].

Иван невольно усмехнулся, вспоминая события прошедших недель, твердо сказал себе, что если бы Адалет упустил ренегатов или погиб, то на горизонте маячило бы уже не какое-то непонятное облако, а самый настоящий Гаурдак, и немного успокоился.

В конце концов, до встречи с Дубом, а там и с Адалетом оставалось всего…

— Город!!! — радостно прошелестел под ними мохеровый голос Масдая. — Вижу город!..

* * *

После короткой дискуссии антигаурдаковская коалиция решила миновать такие условности как ворота, стража и замысловатая система официального допуска к королевскому телу. Масдай легкой тенью скользнул над оградой и устремился прямиком к затерянному среди цветущего сада дворцу. Несколько кругов над обширным дворцовым комплексом, еще одно быстротечное совещание — и Иван с Агафоном в один голос воскликнули: «Туда!».

Дружно указывая в противоположных направлениях.

— В какой очередности? — ковер завис рядом с покрытой белой пеной цветов черемухой и недовольно пошевелил кистями.

— Сначала сюда! — волшебник уверенно ткнул посохом в вычурное строение из синего и белого мрамора слева. — Тут зал аудиенций и кабинет, Тис говорил!

— Кто говорил? — безуспешно вспоминая незнакомое имя, наморщил лоб Ахмет.

— Тис, первый советник, родственник короля, которого мы из тюрьмы с собой прихватили! — нетерпеливо протараторил волшебник. — Когда мы демона тут искали, помнишь, Вань?

— Помню, — кивнул царевич, тихо недоумевая, к чемы это «помнишь» относилось — к тому, не забыл ли он, как они искали демона, или к словам пройдохи Тиса.

— Ну, так вот! — не вдаваясь в подробности, воскликнул волшебник. — Дуб сейчас должен быть там!

— А я думаю, там, — упрямо указал Иванушка на другое здание, по стилю схожее с первым, но выстроенное квадратом и из мрамора голубого. — Тут его личные покои. Времени еще восемь утра, от силы девять — ни один правитель в такую рань государственными делами не занимается!

— Точно! Тепленьким его брать! — поддержала мужа Серафима. — За шкирку пижамы, в окошко — и к Адалету!

— А мне кажется, он не любитель поспать, — повел могучими плечами Олаф, часто судивший людей по себе. — Мой отец, например, всегда спозаранку вставал!

— И мой тоже! — не преминула сообщить принцесса.

— А если любитель? — возразил им Ахмет, к людям подходящий точно с такой же меркой, как юный конунг[86].

— Любитель, не любитель, плюнет, поцелует, к сердцу прижмет, к сиххё пошлет… — скучным голосом проговорил разбуженный полемикой менестрель и с запоздалой резонностью добавил: — Спросили бы на воротах — уже бы у него были.

Но голос разума, как это часто бывает, утонул в пылу дебатов, и Кириан, состроив спорщикам, пока никто не видит, зверскую рожу, насупился и стал разглядывать сад.

Аккуратные бирюзовые мраморные дорожки с белыми бордюрами напоминали, скорее каналы. Вдоль них через каждые десять-двенадцать метров располагались скульптуры, неизменно изображавшие схватки людей с какими-то монстрами самых различных размеров и конфигураций. Между произведениями местного искусства на строго вымеренном расстоянии друг от друга росли тщательно подстриженные и ухоженные яблони, вишни и какие-то еще плодовые или ягодные деревья, невиданные на его родине. Чуть глубже, посреди ровного, как ковровый ворс, газона, заботливые садовники королевской фамилии высадили растения всех пород, какие только, казалось, существовали на Белом Свете: узамбарские пальмы, окруженные вамаяссьскими ирисами, сменялись лукоморскими березами, шантоньские каштаны касались ветками вондерландских дубов, опутанных лотранским плющом, стеллийские кипарисы перемежались отряжскими соснами… И между всем этим дендровеликолепием, словно заблудившийся оркестр, тут и там виднелись вездесущие статуи — но уже не с чудищами, а с трубами, трещотками и барабанами.

Полусонный бард, дивясь такому странному соседству, задумчиво протянул руку к черемухе, рядом с которой завис их ковер, ухватил благоухающую ветку, опушенную нежными белыми цветами, попытался отломить…

Оглушительный рев, треск и грохот разорвал нежную утреннюю тишину. Масдай, застигнутый врасплох, как всякий нарушитель границы инстинктивно рванулся с места прочь, не ожидавшие такого трюка люди повалились друг на друга, а самый не ожидавший — и имя ему было, естественно, Кириан — вцепился мертвой хваткой в первое, что под руку подвернулось.

Вернее, в то, что в руке у него уже было.

Черемуховую ветвь.

Говорят, что даже самая маленькая и молодая ветка узамбарского дерева набатанга гонга банга способна выдержать вес самого большого и старого узамбарского же летающего слона. И еще говорят, что такое дерево благополучно росло и цвело и в саду Дуба Третьего.

И в этом случае остается только вздохнуть о том, что ковер выбрал для остановки и маскировки от посторонних глаз такое непригодное для перегрузок растение, как простая черемуха.

Ветка в кулаке менестреля оказалась достаточно прочной, чтобы сдернуть его с ковра, но слишком хрупкой, чтобы удержать восемьдесят пять кило поэтического гения Аэриу. Она неслышно хрустнула, отламываясь, и цвет гвентянской поэзии, сбивая и кроша цвет королевского сада, в облаке лепестков, подобно бескрылой фее-переростку, устремился к клумбе с тюльпанами.

Изничтожить еще и эту гордость садовничьего отряда ему не позволило лишь одно обстоятельство: бутоны, желтые, розовые и белые, уже были втоптаны в землю каменными ногами покинувших свои пьедесталы истуканов. И вместо трепетной красы не успевших распуститься цветов менестрель приземлился в их далеко не столь мягкие и ласковые объятия.

Бдительные идолы, схватив погубителя зеленых насаждений, успокоились, побросали или закинули за спину свои инструменты и поволокли добычу прочь, то ли скрежеща каменными зубами, то ли просто сталкиваясь друг с другом.

— Караул… — даже не пытаясь вырваться, зажмурился, что было сил, и просипел миннезингер и стал ждать спасения.

Ведь должны же были его спутники заметить отсутствие такого незаменимого члена экспедиции!

Почти тут же до слуха его донесся отдаленный топот тяжелых сапог по мраморным плитам. Или воины его отряда спешились так далеко и теперь торопились ему на подмогу своим ходом, или…

Караул?..

— Караул!!!

Менестрель панически задергался, силясь вырваться из гранитных объятий.

Идолища оживились тоже.

Одно из них сдавило запястья барда точно тисками, второе выдернуло из-под него брыкнувшиеся в негодовании ноги…

— Убивают!!! — возопил менестрель, лишенный почвы под ногами. — Помогите!!!

Словно подстегнутые его воплем, шаги по дорожке зазвучали с удвоенной частотой — видно, производящие их личности и впрямь решили откликнуться на просьбу помочь убить.

— А-а-а-а!!!.. — кончились у Кириана слова и начались буквы.

— Вон они!!! — долетело из-за дальних чайных кустов, подстриженных под табун лошадей.

— Вон они!!! — божественным эхом донеслось с неба.

— Спаси-и-и-ите-е-е-е!!! — вернулся дар членораздельного ора к воодушевленному барду. — Карау-у-у-ул!!!..

В следующую секунду в нескольких метрах от них завис Масдай, и с него посыпался десант — Олаф, Иван, Сенька, Агафон и даже Ахмет с церемониальным крис-ножом кочевника наголо.

Истуканы, почувствовав новый источник угрозы — хоть на этот раз не королевской растительности — быстро развернулись в боевом порядке навстречу.

Иванушка у скульптурной группы захвата был первым.

— Добрый день! Не могли бы вы отпустить нашего товарища? — протянул он к ней пустые ладони. — Произошло какое-то недоразу…

Горнист ростом под два с половиной метра и шириной всего на полтора метра меньше внезапно оттолкнул коллег и ринулся вперед.

Если бы не быстрота реакции Олафа, огревшего статУя по лбу топором через голову друга, Серафима могла остаться сейчас вдовой.

Искры и каменная крошка полетели из-под синеватого лезвия, монумент покачнулся, теряя ориентацию, и Сенька прыгнула, выбивая суженого с линии огня и опрокидываясь вместе с ним навзничь в лиловые лилии. А клумбу нарциссов, где мгновение назад стоял Иван, накрыл полутонной тушей контуженный горнист.

При виде первой победы конунг с радостным боевым кличем сдвинул рогатый шлем на затылок и бросился на противника, точно перед ним была не передвижная выставка скульптурно-магического искусства Атланды, а жидкий подлесок. Но опешившие было от такого нахальства идолы быстро пришли в себя и, бросив пленного барда на самого маленького флейтиста, азартно накинулись на противника.

Спасая теперь уже отряга, во фланг разошедшимся монументам ударил Иван с волшебным мечом и Сенька с калифом. Но через несколько секунд, нарушая восстановившееся было равновесие, подоспел отряд дворцовой стражи, и Агафону[87] пришлось поддержать друзей комками синего огня. Он успел отправить к небу в столбах багрового пламени тройку пьедесталов, скамейку, фонтан и беседку, прежде чем враги и друзья, спасаясь от плюющихся искрами сгустков, сбились в плотную кучу и безнадежно перемешались. А всем известно, что при отсутствии оружия или возможности его применения, но при наличии желания его применить, сеча легким движением руки превращается в энергичную потасовку.

В разные стороны полетели шлемы, алебарды, обувь, клочки одежды, комья земли и куски камня. Один из них ударил Агафона в ухо, оглушив на несколько мгновений. Опомнился маг уже в гуще схватки, отчаянно вопящим и мутузящим каменную спину. По его спине, в свою очередь, тоже кто-то пытался то ли постучать кулаком, то ли походить ногами. Посоха в пределах видимости не наблюдалось, и лишь периодические душераздирающие вскрики показывали, что он цел и валяется где-то под массой дерущихся.

Эссельте в истерике металась по ковру в трех метрах от земли, сжимая кулачки и грозно вопя «Стойте!» и «Прекратите немедленно!», но ни стоять, ни прекращать драку, медленно или немедленно, никто не собирался, ибо остановиться означало быть немедленно уроненным и придавленным более энергичными или воинственными товарищами и противниками.

Решил исход битвы при черемухе Масдай.

Вздохнув всеми своими кистями и не полагаясь более ни на человеческую рассудительность, ни на невозмутимость каменных истуканов, он прицелился и резко опустился на кучу-малу, накрывая своими двенадцатью квадратными метрами, принцессой, багажом и припасами всех и одновременно, словно разволновавшихся кенаров в клетке.

Как ни странно, способ помог.

Не то магия, оживлявшая природоохранных истуканов, срезонировала с магией ковра успокаивающим образом, не то завод их кончился, но памятники под ковром притихли как мыши и замерли. Зато люди принялись возиться с удвоенной силой — но уже пытаясь не поколотить друг друга, а выбраться из-под жесткой и грубой, словно наждак, основы ковра.

Первой на воле оказалась голова начальника патруля — лицо цвета приставшей к нему земли, смятый до конфигурации блюдца шлем, заплывший глаз и глаз заплывающий… встретившиеся вдруг слегка расфокусированным взглядом с другой парой глаз под разбитым лбом — на другом конце ковра.

Рука капрала потянулась за мечом — и выпустила:

— Извините, что отрываем вас от дел, но не будете ли вы так любезны подсказать, где его величество принимает дружественные иностранные делегации в это время дня?..

* * *

Через час антигаурдаковская коалиция, умывшаяся, переодевшаяся и смазавшая синяки, шишки и ссадины фирменным бальзамом Друстана, чинно сидела в королевской приемной под надзором трех десятков воинственных гвардейцев. Олаф в ставшем однорогим и однобоким шлеме гордо поигрывал пальцами на рукояти топора, Агафон снисходительно усмехался, поглаживая посох, Иван лихорадочно собирал из заготовленных кусков оправдательную речь, Эссельте и Серафима, задрав носы, демонстративно игнорировали восхищенные взгляды солдат[88]. Ахмета с Кирианом больше всего интересовали апартаменты и убранство. Первый оглядывал их слегка ревниво, сравнивая со своими покоями, второй — хищно щурясь из-под бинтов подбитыми глазами и прикидывая, что из увиденного можно будет подвергнуть остракизму в сатирическом памфлете, клеймящем позором атланское «гостеприимство».

Впрочем, с точки зрения любого государя, обстановка и украшения королевской приемной были более чем скромные. Резные панели из мореного дуба, замысловато инкрустированный шпоном потолок, картины в деревянных рамах, мебель — удобная и красивая, но без единого признака позолоты… В доме купца, чиновника или военного такая комната смотрелась бы роскошно. Но в королевском дворце, да еще в стране, соперничающей своим богатством с самим Шатт-аль-Шейхом, видеть исключительно деревянный интерьер было странно и непостижимо. Если бы не наборный паркет из четырех дюжин сортов редчайшей древесины самых разных и неожиданных оттенков, от розового до голубого и изумрудного, в хваленом благосостоянии короля атланов можно было бы и усомниться…

Гулкие тяжелые шаги за дверью, отгораживающей зал аудиенций от приемной, заставили друзей встрепенуться и насторожиться.

— Ну, наконец-то… — брюзгливо поджал разбитые губы калиф. — Заставлять нас ждать на этом дровяном складе как каких-то… посетителей… не делает чести правителю Атланды.

— Ничего, — скривился в улыбке сомнительного качества чародей. — Сейчас он искупит свою вину, распахнув собственноручно двери и объятия и сообщив, как он сожалеет о происшедшем и сгорает от нетерпения присоединиться к нам.

— Но сначала мы должны ему все рассказать, — бледный, но решительный Иванушка поднялся с диванчика, шагая навстречу открывающейся двери…

И замер.

— Его величество ждет вас в своем кабинете, — торжественно и звучно проговорил камергер, и необъятный живот его под придворным мундиром колыхнулся, как желейный торт, от троекратного стука жезла об пол.

— Даже не вышел! — потемнела от гнева физиономия Ахмета. — Словно между нашими родами нет никакой связи!

— Если еще и его придется уговаривать… — предчувствуя неладное, покачала головой Эссельте.

— Уговорим, — показательно игнорируя три десятка насторожившихся громил, переглянулись Олаф и Агафон.

— Демона украли, сад разгромили, стражу побили, чего бы еще такого сделать, чтобы он нас полюбил?.. — пробормотала царевна, томно глядя в потолок.

— Прошу! — вышколенный камергер отступил на шаг в сторону, не подавая и вида, что слышал сейчас что-то, кроме стука своей палки, и распахнул перед гостями вторую створку двери.

Первое, что бросилось друзьям в глаза — еще полтора десятка гвардейцев. В полном комплекте бордовых доспехов, с мечами наголо, они стояли везде: у окон, у камина, у входов, ведущих в другие покои… Двое из них — офицеры, судя по знакам различия на нагрудниках — расположились по обеим сторонам письменного стола в дальнем конце кабинета. За столом, склонив голову над бумагами, с пером в руке и в такой же кирасе, как его охрана, сидел человек.

При звуке шагов он приподнял голову и подал сигнал одному из офицеров. Тот резко кивнул, взялся обеими руками за спинку королевского кресла…

И покатил его из-за стола навстречу гостям.

Иванушка ахнул, позабыл заготовленные слова, и варианты, один другого катастрофичнее, заметались в его мозгу.

Дуб Третий заболел?

Ранен?

Или это не он, а его дед — Дуб Первый? Когда в прошлом году они видели его на праздновании столетия, тот тоже передвигался только в кресле-каталке…

Но что тогда случилось с его внуком?

— Не могу сказать, что рад вас видеть, доблестные Наследники… — слабо выдохнул человек в кресле, и при звуке этого голоса сердце Иванушки дернулось отчаянно и пропустило такт. — Сообщать дурные новости — всегда задача не из приятных и легких… Тем более, такие ужасные…

Офицер остановил кресло шагах в пяти от застывшей у порога группы, и лукоморец с волшебником впервые получили возможность разглядеть расположившегося в нем под толстым клетчатым пледом человека.

— Советник… Тис?..

Атлан напрягся и замер, точно почувствовал у горла клинок, глаза его, утомленно полуприкрытые, на мгновение превратились в настороженный прищур бойца, впились в лицо царевича… и снова потухли.

— Не имею чести быть знакомым с вами, благородные дамы и господа, — король откинулся на спинку кресла, и голос его прозвучал приглушенно и устало, точно удивительные перемены всего лишь почудились Иванушке. — Если мы встречались раньше, соблаговолите напомнить обстоятельства.

— Мы не встречались с вами раньше, — елейно — и в кои-то веки, абсолютно честно проворковала Серафима, не давая супругу открыть рта. — Но слава о мудром и дальновидном друге его величества Дуба Третьего разлетелась далеко за пределы Атланды. Купцы Лукоморья и Лесогорья, которым довелось побывать здесь, отзываются о вашем неожиданном величестве исключительно в превосходной степени!

— О моем… э-э-э… да?.. — сказать, был ли Тис сбит с толку или польщен, затруднился бы сейчас даже он сам.

— Безусловно! — восхищенно округлила глазки Эссельте, по наитию подыгрывая подруге. — В Гвенте слух о первом советнике Тисе достиг даже королевской семьи!

— Кхм… — под напором тяжелой артиллерии принцессиных очей укрепления его свежеиспеченного величества пали, и по щекам, заливая нездоровую мучнистую бледность и теряясь в бакенбардах, расплескался румянец.

Худая рука Тиса поднялась с коленок и махнула застывшим в простенках между окнами гвардейцам:

— Поставьте кресла там.

Король скомандовал тихо, но слова его были услышаны, и через минуту гости короны уже располагались с комфортом с одной стороны массивного письменного стола[89].

С другой его стороны, навалившись грудью на край, устроился Тис, за частоколом из перьев, крепостной стеной письменного прибора и сторожевыми вышками настольных ламп[90] напоминая больше осажденного мятежного вассала, чем хозяина.

— Ваши величества… ваши высочества… — приветствуя еще раз визитеров, едва заметно кивнул хозяин кабинета[91] и скривился, словно малейшее движение головы причиняло ему тяжкие страдания.

— Поскольку печальные события последних недель, произошедшие в Атланик-Сити, вам неизвестны, то начну с самого начала… — изобразив лицом раздумье и скорбь, медленно заговорил король. — Почти месяц назад рано утром… приблизительно как вы сейчас… во дворце, минуя стражу у ворот, появились два человека. Не знаю, какими средствами они добились своего… наверное, у людей, способных проникнуть незамеченными в пределы дворца, такие средства имеются… но его величество Дуб Третий согласился встретиться с ними очень быстро. Разговор проходил наедине, поэтому о чем беседовали незнакомцы с нашим монархом, сказать не может никто. Но это теперь и неважно. Кончилось тем, что они стали его почетными гостями и прожили во дворце в самых лучших гостевых покоях с неделю, может, чуть больше. Каждый день король встречался с ними и разговаривал — иногда по целому часу. За это время все во дворце успели привыкнуть к таинственным визитерам, хотя никто так ничего про них не узнал — даже имен. Но вдруг в один далеко не прекрасный день, когда я ожидал в приемной с докладом, двери этого самого кабинета распахнулись, и навстречу мне вышла та парочка и Дуб.

Тис склонил голову набок и покачал ею, будто в крайнем изумлении.

— Боги и демоны!.. Таких пустых глаз, как у него, я не видел сроду даже у городских сумасшедших!.. Не знаю, что подумали бы на моем месте вы, но я сразу заподозрил неладное. Не раздумывая, я поднялся и спросил, куда они направляются. Один из них ответил, что прогуляться в сад. Я сказал, что обращался не к нему, а к его величеству. Они оттолкнули меня. А король… король все это время шел вперед, не проронив ни слова, будто заводной солдатик! Наверное, мне стоило позвать стражу, или притвориться, что поверил, и бежать в поисках Бересклета, придворного мага… но кто же знал, что они окажутся колдунами… ничто не предвещало… Да, я растерялся — ведь не каждый день у меня из-под носа похищают моих сюзеренов!..

Голос бывшего советника драматически затих, расфокусированный взгляд устремился куда-то в небытие, а голова, точно маятник, стала покачиваться из стороны в сторону, изображая высшую степень сожаления и бессилия.

Почти все гости в сочувствии закивали.

— Эти двое! — пальцы Олафа, предпочитавшего театру кулачные бои, сжались на подлокотнике кресла так, что дерево треснуло. — Клянусь Мьёлниром, это были реньи гады!

— Кто?.. Вы их знаете? — моментально вскинулся Тис, словно не было его медитативного полузабытья.

— Встречались, — угрюмо отозвался Иванушка.

— И что же было дальше? — нахмурился калиф. — Что случилось с Дубом?

— Не знаю, какие планы имели на него эти двое, но на первом этаже им не посчастливилось наткнуться на Бересклета. Похоже, он тоже почуял неладное, завязалась битва, и…

— Что с Дубом? — ледяным от непонятного гнева и очень понятного предчувствия катастрофы тоном проговорила Сенька.

— Он погиб, как и наш чародей, — одарил ее оскорбленным взором новый король.

— А его дед? — спохватился Агафон. — Мы могли бы забрать его!

— Старый король был в своих покоях, когда туда ворвались эти колдуны, разметав дворцовую стражу, хотя стражи там было всего ничего — обычный почетный караул в коридо…

— Что с дедом? — нетерпеливо раздула ноздри царевна.

— Придворные и прислуга до сих пор боятся заходить в это крыло, — холодно глянул на Серафиму король. — Не то чтобы там можно было что-то отремонтировать или убрать. Когда-либо.

— Было бы любопытно поглядеть, — заинтересовался менестрель, но в ответ получил лишь стеклянный, полный презрения взгляд.

— Кириан, это бестактно! — рассерженно прошипела ему на ухо принцесса, и поэт незамедлительно состроил горестную мину.

— Позор и пепел на мою бессчастную голову… удар каменного кулака по затылку не всегда позитивно отражается на способности формулировать мысли… — приниженно, но с намеком погладил он себя по белой повязке. — На самом деле я хотел спросить, как ваше бесстрашное величество, образец отваги и предприимчивости, угораздило остаться в живых там, где пал чародей и король…

— Кири…

— Ах, опять мильпардон моветон… — торопливо закатил глаза бард. — Не обращайте внимания: между полушариями моего контуженого мозга сегодня положительно возникает когнитивно-экспрессивный диссонанс.

— Что у него возникает? — завороженный медицинскими откровениями Тис на несколько секунд забыл, что не только говорить, но даже здороваться с простыми виршеплетами — ниже его свежеиспеченного королевского достоинства.

— У Кириана Златоуста, впечатленного услышанным, возникает неконтролируемое желание сочинить хвалебную оду на ваше восшествие на престол, — серые очи Сеньки излучали искреннюю озабоченность в мегаваттном диапазоне, — но без знания подробностей вдохновение отказывается приходить, и это терзает его поэтическую душу.

— Ах, подробностей… — мученическая улыбка скользнула по тонким губам короля, и он откинулся на спинку кресла с некоторым облегчением. — Всех интересуют подробности… Но их мало. Разъяренный, я бросился к колдуну, который был ближе ко мне, ударил его что было сил в его мерзкую рожу, и вдруг перед глазами моими вспыхнули круги… Больше я ничего не помню. А когда очнулся, то ноги мои отказывались мне повиноваться, хоть и сохранили чувствительность. Лекари и знахари утверждают, что это последствия заклинания, науке неизвестного.

— И ничего нельзя поделать? — сочувственно подался вперед Иванушка.

— Нет, — со странным самодовольством проговорил Тис. — Но кое-кто из них считает, что действие проклятья может пройти само по себе. Со временем. Для оды этого достаточно?

— Более чем, — смиренно опустил очи долу под обжигающим взором принцессы менестрель.

— Тогда не смею вас больше задерживать, — сухо улыбнулся король. — Более важные дела, чем разговоры с инвалидом, без сомнения, ждут вас.

— Да…

— Но…

— Но… но без пятого Наследника…

— Погодите, мы понимаем, что Дуб Третий был неженат, но может, у него были бастарды? — осенило лукоморца.

— Да, был. Один, — кивнул Тис.

— Где он? — отряг подскочил, и массивное кресло, отлетев, едва не зашибло стоявшего за ним солдата.

— Со своим отцом, где бы он теперь ни находился, — философски развел руками монарх Атланды. — Он был конюхом и упал с сеновала едва ли не на следующий день после печальных событий.

— И?.. — затаив дыхание, прошептала Эссельте, все еще надеясь на счастливый исход.

— И сломал себе шею, — повел плечом под кирасой Тис.

Гости удрученно смолкли, осмысливая невероятные новости.

— Но, друзья мои! Есть же его величество Тис! — встрепенулся вдруг калиф. — Как бы ни страдало ваше величество от ран, полученных в благородной схватке, наш чудесный ковер доставит вас к месту встречи бережнее, чем мать — свое единственное дитя!

— Был бы польщен знакомством с самим магом-хранителем Адалетом, — криво усмехнулся король. — Но, боюсь, от меня там пользы будет не больше, чем от любого другого человека в нашей стране. Моя матушка была сестрой жене Дуба Второго. Родство не по крови.

— Погодите… Но это значит… — Агафон, стряхнув подавленное оцепенение, растерянно оглядел товарищей, точно ища в угрюмых, сосредоточенных лицах опровержение. — Это значит…

— Да, увы, — сдержанно кивнул король. — Как бы прискорбно ни звучало, это значит, что пятого Наследника Белый Свет лишился навсегда.

— Но… этого не может быть… это неверно… неправильно… этого просто не может быть… — как заклинание повторяла Эссельте, ошеломленно моргая. — Это… это… Но как мы теперь?!..

— Кабуча… Кабуча габата апача дрендец!!!..

От грохота посоха по паркету гвардейцы подпрыгнули и схватились за мечи, но чародей даже не среагировал: обхватив свое оружие, он навалился головой на стиснутые пальцы и зарычал сквозь зубы что-то невнятное, но отчаянное и яростное.

— Ты не виноват, — разобрав или угадав скомканные фразы, Иван сочувственно опустил руку ему на плечо. — Ты не мог знать… Ты же думал, что под колпаком они пробудут достаточно долго…

— Думал, думал… Да я вообще тогда ни о чем не думал, идиот!!! Обрадовался, посох получил, двоим нос утер — мальчишка, молокосос, сопляк — правильно они меня называли, правильно!!!..

Новый удар посоха, сопровождающийся теперь россыпью мелких молний, заставил посыпаться с потолка инкрустацию и светильники. Гвардейцы и офицеры рванулись было к визитерам, но, налетев на незримую стену, словно мячики отлетели к стенам.

Король, побелев как мрамор и не сводя расширенных от ужаса глаз с разбушевавшегося волшебника, вжался в спинку кресла и замер неподвижно, будто сам превратился в статую.

— Болван!!! — грохотал разъяренно голос чародея под сводами кабинета, и витражи в окнах лопались, осыпая паркет и приходящих в чувства солдат разноцветным дождем.

— Агафон! — гневно воскликнула принцесса. — Что ты делаешь! Мы в гостях!

— Да… — маг начал было перечислять, что он думает про хозяина, про его гостеприимство в частности и про всю страну вообще, но, перехватив взгляд Сеньки, лишь скрипнул зубами и исступленно вдавил наконечник посоха в паркет.

Из дыры пошел багровый дым, и невидимые стены пропали.

— Извините… ваше величество… — так же сквозь зубы, но уже с натужной попыткой к вежливости, произнес волшебник. — Я… не сдержался. Новости… плохие.

— Некоторые гонцов, приносящих дурные известия, просто убивают, — покривил губы в деревянной улыбке Тис. — Я предпочитаю твой подход, маг.

— Агафон не хотел, ваше величество! — пылко проговорила гвентянка. — Простите его!

— Ради ваших прекрасных глаз, ваше высочество, я готов простить всё, что угодно и кому угодно, — снова — но на этот раз несколько натуральнее и шире — улыбнулся король.

— Эссельте, спокойно, тебе вредно волноваться, — бережно приобняла ее за плечи Серафима. — Это только ты думаешь, что удар головой — пустяк, а ведь последствия могут сказаться даже спустя некоторое время, особенно если так переживать!

— Но я не ударя…

— В парке, когда ты упала с Масдая, — сочувственно заглянула ей в глаза царевна.

— А…

— Да, я об этом. О самый пьедестал.

— Но я…

Серафима озабоченно прикоснулась к голове подруги, раздвинула волосы над ухом, приблизилась, вглядываясь во что-то, видимое только ей, и, наконец, опустила золотистые кудри гвентянки на плечи.

— Конечно, кроме припухлости нет ничего… Не болит?

— Нет, что ты! Только голова кружится, но совсем немножко, а так — все прекрасно!

— Кружится? — встревожилась царевна.

— Чуть-чуть! И уже прошло! — беззаботно отмахнулась гвентянка.

— Но если не болит — это не значит, что все обошлось.

— Ты знаешь, наши лекари всегда говорят то же самое, — кивнула она, покачнулась вдруг и ухватилась за плечо Олафа.

— Эссельте?.. — проворно подхватил ее отряг.

— Ничего… Я просто оступилась… — слабо улыбнулась встревоженным взглядам друзей принцесса.

— Ну, что ж, милостивые государи и государыни, — не дожидаясь окончания женского консилиума, развел руками Тис Первый. — Сожалею, но ничем больше помочь вам не могу, кроме совета. Полагаю, вам стоит поторопиться встретиться с его премудрием Адалетом. Насколько я понимаю, если кто и способен придумать что-то в сложившейся ситуации, так это он.

— Да, премудрый Адалет придумает, несомненно! — оживился калиф. — Умная мысль, ваше величество, подобна золотой монете — никогда не бывает лишней!

— Благодарим за внимание, ваше величество, — поклонился Иванушка.

— Хотел бы я, чтобы наша первая встреча произошла при более приятных обстоятельствах, ваши величества, ваши высочества, — холодно склонил в ответ голову король, давая понять, что аудиенция закончена[92].

Гости также раскланялись и попрощались в меру воспитанности и желания, и под сверлящими взорами гвардейцев двинулись к выходу.

Эссельте упала почти на самом пороге.

* * *

Коротко стриженный упитанный знахарь лет пятидесяти, персональный лекарь его величеств Дуба Третьего и Тиса Первого Фикус, как он помпезно представился, распрямился, потирая кулаком затекшую поясницу, и обернулся к гостям. Поглаживая пухлой ладонью щеку, он оттопырил нижнюю губу и сосредоточенно свел брови над переносицей, будто обдумывая нечто важное. Друзья, сбившиеся на время осмотра в плотную обеспокоенную кучку в дальнем конце отведенных Эссельте покоев, поняли, что пришло время вопросов, и устремились к нему как на приступ, в такой же тесной формации.

— Ну, как она? — первым заговорил отряг.

Знахарь удовлетворенно кивнул, с шумом выдохнул и провещал важно и с расстановкой, неспешно оглядывая окруживших его людей:

— Не думаю, что ее высочество получила серьезную травму. Небольшое сотрясение, судя по симптомам.

— Какие снадобья понадобятся, чтобы прекрасный цветок Севера восстановил свои силы? — правитель Шатт-аль-Шейха обеспокоенно заглянул в одутловатое лицо доктора.

Тотчас же превратившееся из широкого в длинное.

— Извините, ваше величество, но я не ботаник, я медик, — растеряв пафос, заморгали часто и растерянно белесые глазки, — а после того разгрома, что ваши величества и ваши высочества учинили в парке, я слышал, клумбы восстановлению не подлежат вообще, только если всё перекопать и посадить заново, и газон тоже, и некоторые кусты, и черемуха тоже, какая жалость, говорят, ее сломала статуя, которую кто-то зашвырнул чуть не на самую вершину, просто не могу представить, сколько это будет стоить казне…

— Ахмет спрашивает, чем ты собираешься лечить нашу Эссельте, — перевел Олаф, за время пути успевший привыкнуть к цветастой, как клумба садовника-дальтоника, речи калифа, и находивший ее в высшей степени забавной[93].

— Ах, это… — знахарь стушевался и поспешно прихлопнул рот ладошкой, опасаясь, не наговорил ли он чего лишнего, ведущего к международному если не скандалу, то конфузу.

— Да, конечно! — с нетерпением подтвердил Кириан.

— Медицина в таких случаях предписывает, что самое лучшее лекарство — покой. Несколько дней постельного режима, хорошего ухода, сбалансированного питания — и про падение ее высочество забудет напрочь.

— У нее что-то случится с памятью? — заволновался калиф.

— Э-э-э… с памя… — начал было озадаченно лекарь, но сообразил, что мог иметь на этот раз в виду его великолепие, и благодушно отмахнулся от опасений: — Нет, что вы, ваше величество, с памятью у ее высочества все в порядке! Заявляю с полной ответственностью как королевский врач, что никаких опасений за ее здоровье у меня нет!

— Практикуясь на одних королях, много опыта не приобретешь, — с сомнением нахмурилась Серафима.

— Вы мне не доверяете? — уязвленно насупился эскулап.

— Моя троюродная бабушка — знахарка, — словно извиняясь, пожала плечами царевна. — И она всегда подчеркивает, как важна для человека медицины практика. А Дуб, насколько мне известно, был здоровья богатырского, а кроме деда семьи другой у него не было… Поймите нас правильно, нам всем очень дорога наша Эссельте, и если есть хоть малейшее сомнение…

— Ах, вы об этом… — смешался Фикус. — Нет… по правде говоря… я… э-э-э… не только его величество пользовал… но и всех, кто живет во дворце… от министра до конюха…

— Бедняга… — покачал головой Ахмет, и черные выразительные глаза его сделались еще темнее и печальнее. — Это ужасно…

— Тронут вашим сочувствием, ваше величество, но работы у меня не так уж много, — сбитый с толку, расшаркался лекарь.

— …Какая жестокая судьба… Свалиться с сеновала, на котором трудился всю жизнь — и вот так вот… — точно не слыша слов знахаря, продолжал калиф.

Почтенный врачеватель, снова не уловивший причудливый полет ассоциаций шатт-аль-шейхца, стушевался до невозможности, покраснел, не зная, кого винить в очередном конфузе, и чтобы сгладить неловкость — перед самим собой, в первую очередь — забормотал, энергично, хоть и не слишком связно:

— Вообще-то, Каштан не совсем свернул себе шею… чтобы не сказать, совсем не… Если быть точным, он проломил голову о ведро… очень неудачно ударился при падении — самым темечком…

— Там высоко? — быстро полюбопытствовал волшебник.

— Не очень, метра два, не больше… но, видно, судьба, как справедливо заметил его величество калиф Ахмет Гийядин…

— Да уж… судьба… — хмыкнул отряг, и тут же горделиво добавил: — Вот я как-то свалился с коня — и тоже головой на ведро. Так ведро — в щепки, а голове — хоть бы что!

— У вашего величества деревянные ведра? — пораженно расширились глаза Фикуса.

— Ну не железные ведь! — хмыкнул рыжий конунг.

— Богатство вашего королевства должно быть невероятно… — с почтением склонился лекарь. — А в нашей стране делать ведра из дерева — непозволительная роскошь, доступная только королю, но зачем королям ведра?..

— А из чего же ведра у вас? — ошеломленно уставился на знахаря Иванушка.

— Из меди, ваше высочество. Дешево и практично. Но, похоже, падения на них чрезвычайно пагубно отражаются на здоровье… Бедняга Каштан… воистину, злая судьба. Еще несколько дней — и быть бы ему королем… подумать только…

— Королем?! — изумленно вытаращил глаза калиф. — Но он же…

— Да, ваше величество, он бастард, — в кои-то веки уловил ход размышлений южного гостя знахарь, — но по закону нашего королевства при отсутствии законных наследников, то есть родных детей монарха, рожденных в браке, престол наследуется его бастардами в порядке старшинства по мужской линии, а если таковых не окажется — то по женской. Только не спрашивайте меня, чем это обусловлено — закон есть закон, какой бы… э-э-э… удивительный… он ни был.

Но никто из присутствующих и не подумал просить пояснений на этот предмет.

— А наследники-женщины… из незаконнорожденных… у Дуба Третьего были? — заинтересованно приподняла голову с подушки принцесса.

— Женщины?..

Врач прикусил губу, а глаза его панически забегали по комнате — с картины на картину, с портьеры на портьеру, словно он рассчитывал прочесть верный ответ — или получить подсказку — там.

— Эссельте, лежи смирно! — сурово обернулась к ней Сенька и, пока никто не видит, одобрительно подмигнула. — Тебе нельзя перевозбуждаться!

— Нет, я не могу лежать смирно и не перевозбуждаться, пока не узнаю! — капризно надула губки гвентянка. — Это же так волнительно!.. Такие события!.. И опять, как всегда, женщины остаются за бортом только потому, что они — женщины! Лекарь, ответь же мне, пожалуйста, не молчи, как ваши садовые истуканы!

— Я… да… мне пора идти… очень срочное дело… я вспомнил… вдруг… — невпопад и сбивчиво затараторил Фикус, не глядя гостям в глаза, подхватил саквояж, и с таким видом, точно ожидал, что его вот-вот начнут бить, проворно попятился к двери. — Я… доложу его величеству Тису о состоянии ее высочества… сообщу о предписанном лечении… незамедлительно… засим откланяюсь… был счастлив услужить… оказаться полезным… до свидания… ваши величества… ваши высочества…

Заведенная за спину рука знахаря резво нащупала ручку, дверь распахнулась перед ним и через секунду прикрылась, мягко щелкнув язычком замка.

В комнате на несколько мгновений повисла задумчивая тишина.

— Если бы я замахнулся на него топором, он вряд ли выскочил бы быстрее, — дивясь, первым нарушил молчание Олаф.

— То, что он не… — заговорил было Иванушка, но супруга его опередила.

— Кириан, солнце наше поэтическое, — ее взгляд нашарил среди товарищей пристроившуюся на кресле у окна насупленную фигуру. — Твоя лютня с тобой?

— Всегда со мной, — любовно погладил менестрель изысканный подарок калифа взамен погибшей под развалинами в Шатт-аль-Шейхе.

— Пожалуй, мы все были бы сейчас не прочь послушать что-нибудь задушевное, продолжительное и экспрессивное, — мечтательно закатила глаза Сенька, и едва уловимая шкодная ухмылка прошмыгнула по ее губам и пропала.

Бард, готовый уже с негодованием отказаться, ссылаясь на дюжину причин, среди которых не последнее место занимало утреннее побоище и отсутствие еды уже в течение нескольких часов, насторожился.

— Ну, если вашему высочеству очень желается?..

— Чрезвычайно, — обворожительно улыбнулась царевна и как бы невзначай оглядела гобелены и занавеси на стенах апартаментов — по которым минутами ранее метался взор атлана. — Превзойди сам себя, Златоуст — такой благодарной аудитории у тебя еще не было, клянусь.

— Баллада о Сколопендре и Дихлофосе подойдет для услаждения слуха моей разборчивой публики? — деловито поинтересовался менестрель, подвигая кресло поближе к кровати принцессы и собравшемуся вокруг нее военному совету.

— Именно ее я и хотела попросить! — просияла Сенька.

— И пусть враги опасаются… — ухмыльнулся в кулак Агафон, имевший однажды возможность прослушать сие бессмертное творение Кириана от начала до конца.

Миннезингер тонко улыбнулся, пробежался умелыми пальцами по струнам, возвращая на место загулявшие тона и полутона, откашлялся — и грянул:

Ныне спою я вам песнь о любви беспримерной, Той, что в веках остается и сердце тревожит Всем без разбора: и девам младым и мужам сребровласым, Рыцарям гордым и домохозяйкам прилежным, Знатным вельможам и простолюдинам и среднему классу; Той, что подобно светилам, с небес полыхающим ярко, Светит для смертных огнем своим неугасимым…

— Премудрость твоя, о дева, чей разум подобен булату, сомнению подвергаться не может, но за что нам, бессчастным, после всего, что уже стряслось, еще и это?.. — заморгал калиф и жалобно скосился на барда, самозабвенно заливающегося певчей вороной в брачный период.

— Это не нам, — оказался более прозорливым волшебник. — Сима боится, что нас подслушивают — видел, как лекарь глазами по стенкам стрелял?

— Выйти и разгромить всех соглядатаев… то есть, этих… — отряг гневно стиснул рукоять любимого топора, порылся в голове в поисках соответствующей пары глазастому слову, не нашел, плюнул и продолжил как мог: — …подслушатаев… к Хель и в преисподнюю!

— Не найдешь, где прячутся, — грустно, но решительно отмела предложение Сенька — словно сама только что рассматривала такой вариант.

— Агафон по стене из посоха шарахнет — сами быстро найдутся! — не сдавался конунг, разъяренный одной возможностью подобной низости со стороны Тиса.

— Разнести полдворца, перебить тех, кто не успеет убежать, остальных — ловить и допрашивать? — скептически усмехнулся маг.

— Точно! — обрадованный пониманием, заулыбался Олаф.

— Так нельзя, — строго нахмурился Иван.

— Почему? — насупился в ответ отряг. — Им так можно…

— Они дома, — принимая правила игры, пожала плечами Серафима.

— И что это значит? — упрямо отказывался понимать рыжий конунг.

— Это значит, что «всем по башке, а Тису — три раза» оставим в качестве запасного варианта, — несколько неохотно признала царевна. — И вообще, пока не кончилась балда… баллада, в смысле… какие будут другие предложения по дальнейшим действиям?

Напоминание о том, что кроме разнесения дворца по камушку было нужно делать еще что-то, моментально успокоило воинственные настроения и опустило боевой дух отряда ниже погреба.

— Наверное, Тис прав… — угрюмо вздохнул Иванушка. — Нужно лететь к Адалету…

— Но мы не можем лететь к нему с пустыми руками! — пылко вскричал калиф.

— Лететь, и не попытаться выяснить, кто и где внебрачная дочь Дуба?.. — возмущенно подскочила на кровати принцесса, но тут же была уложена обратно суровой Серафимой — на случай, если подслушатаи все же окажутся еще и соглядатаями.

— …И что стало с дедом Дубом? — нахмурился отряг.

— …И кто убил конюха, — добавила Сенька.

— А с чего, о разумная дева, ты взяла, что его убили? — настороженно прищурился Ахмет.

— Место раны, — немногословно пояснила она. — Фикус прав: чтобы при падении получить рану на темечке, он должен был грохнуться с сеновала строго вертикально, как бревно. Значит, его стукнули. Почему — понятно и так. Но кто?

— Кто?.. — лицо Ивана потемнело. — Кому выгодно, конечно!

— Ну, Тис… кабуча старая… подсуетился… — скрипнул зубами волшебник. — Бастард наследует королю… В первый день побоища никто об этом не вспомнил. Кроме него, конечно. Ну и, может, самого Каштана… на свою голову…

— Но тогда мы должны срочно отыскать дочь Дуба — она ведь есть, иначе бы знахарь не отказался нам отвечать! — горячо воскликнул царевич.

— Если Тис уже не нашел ее, — оптимистично прошелестел с изножья кровати Масдай.

— Кабуча!!!.. — стиснул на посохе пальцы чародей, и под потолком разрываемым шелком затрещали мелкие синие молнии.

— Спокойно! — торопливо призвала Сенька, хотя, судя по ее виду, спокойствие сейчас числилось последним в списке испытываемых ею эмоций. — Может, Тис еще и не виноват.

— А кто, кроме него?! — возмущенно, точно это его, а не подлого советника обвинили в убийстве, подскочил лукоморец.

— Ренегаты, — неохотно выдавила Серафима.

— Рене…гаты?.. — нервно пискнула Эссельте и впервые за всё утро и вправду стала похожа на больную. — Но разве они не сбежали… после убийства Дубов?..

— Могли не сразу сбежать, — сумрачно вздохнула царевна, — а сперва пройтись по бастардам. Иначе резня во дворце не имела смысла.

Значение ее предположения опустилось на компанию подобно самой большой и самой тяжелой на Белом Свете могильной плите.

— Значит, все остальные наследники Дуба — тоже на их черной, как кишки вишапа, совести? — угрюмо нахмурился Ахмет.

— Есть такой вариант… — вздохнула Сенька.

— К-кабуча… — только и смог произнести сакраментальное Агафон.

Военный совет сумрачно притих, осмысляя перспективы — вернее, полное их отсутствие.

— … Пруд зашумел, забурлил, и в плескании бурном, Сколопендрита из недр пруда появилась, Яростно фыркая и головою мотая, Воду пытаясь изгнать из отверстий прелестных Тела младого: из рта, из ушей, носоглотки, Впадин межреберных нежных и прочих частей организма, —

Душераздирающе выводил Кириан, раскачиваясь всем телом и полуприкрыв глаза, и только осознание того, что тисовым подглядатаям и подслушатаям, не привыкшим к вокалу и репертуару Златоуста, сейчас хуже раз в девяносто с половиною, удерживало руки друзей в стороне от горла менестреля.

— Ну, так что будем делать? — нарушила затянувшееся молчание Сенька. — Время идет.

— Идет, как тать, крадя кусочки жизни… — рассеянно пробормотал калиф.

— Как насчет пойти к Тису и открыть путь к трону какой-нибудь другой династии? — воинственно набычился Олаф.

— А смысл? — прошуршал Масдай.

— Чувство глубокого удовлетворения? — предположил конунг.

— Нет, мы не можем убивать правителя чужой страны только потому, что он этого заслуживает! — решительно — но, скорее, из чувства политкорректности, нежели от души, возразил Иванушка. — Его нужно судить. А для этого — собрать доказательства…

— А для этого у нас нет времени, — скучным голосом напомнила его супруга, и царевич притих.

— А я полагаю, что каким бы негодяем не оказался этот лукавый податель советов, наказание его нужно отложить, — поднял взгляд от полы шелкового бурнуса калиф, — потому что в первую очередь необходимо отыскать Наследницу, где бы она ни была.

— Как? — воззрился на него Агафон.

— Если бы мы могли свободно ходить по дворцу, это выяснить было бы легче легкого… — без энтузиазма протянула Сенька.

— А кто нас не выпустит? — грозно приподнялся отряг, и вся его коллекция топоров приглушенно, но радостно звякнула, предвкушая работу.

— Выпустить-то, может, и выпустят, — пожала плечами царевна. — Но вот разговаривать вряд ли с нами кто-то будет. Не сомневаюсь, что Тис уже об этом позаботился.

— Значит, будем разговаривать с тем, кто с нами разговаривать будет, — просто сказал Иван.

— С кем это? — заинтересованно глянули на него друзья.

— С самим Тисом, — сурово сдвинул он брови. — И на этот раз ему лучше рассказать нам всю правду.

* * *

— Правду… Ах, правду… Вы хотите правду… — тяжело сощурившись за сплетением тонких пальцев, Тис навалился всем телом на край стола, оперся на локти и замолк, беззастенчиво разглядывая незваных визитеров.

За плечами его на этот раз стояли не офицеры, но два старика в темно-зеленых балахонах с золотыми королевскими гербами на плечах, и взгляды их по дружелюбности смело могли посоперничать с прожигающим взором короля. Между стариками легкой дымкой висела, подрагивая и переливаясь крошечными искорками, тонкая голубоватая сеть. И не было ни малейшего сомнения, кого она должна была накрыть в случае размолвки или демонстрации темперамента, подобных утреннему. От одного ощущения ее присутствия у Иванушки бегали по коже мурашки, а волосы норовили встать дыбом. Быстрый косой взгляд на напрягшиеся мускулы Олафа и нервно играющие желваки Ахмета показали ему, что в своей реакции на неизвестное заклятье он был не одинок, и лишь подчеркнуто-безмятежное выражение физиономии Агафона придавало ему спокойствие, необходимое для переговоров с новоявленным королем атланов.

— Ваше величество должны понимать, насколько важной является наша миссия, — снова заговорил Иван, тщательно стараясь не думать о мерцающей сети и о том, что он сейчас хотел бы сделать с этим высокомерным, наглым и уверенным в своей безнаказанности казнокрадом-узурпатором. — И поэтому мы желаем подчеркнуть еще раз, что внутренние дела королевства и вопросы престолонаследия имеют для нас второстепенное, или даже третьестепенное значение. Самое главное сейчас для нас… и не только для нас — но и для вас, для них, — распаляясь, он горячо кивнул в сторону придворных волшебников, — да для всего Белого Света! — найти пятого Наследника… или Наследницу… и поспешить к месту встречи с его премудрием магом-хранителем Адалетом.

Издевательская усмешка прозмеилась по губам Тиса, да так и прилипла.

— Старые страшные сказки про Гаурдака и конец света… или как там ваш премудрый старец именует грядущее пришествие этого линялого пугала для детей? Грядущее каждый год на протяжении последней тысячи лет, если я не ошибаюсь, молодые люди? А иногда и несколько раз в году?

— Но на этот раз всё совершенно точно! — не выдержал отряг.

— Он это каждый раз говорит, — насмешливо отмахнулся король. — И вообще, я полагаю, что в Гаурдака не верят теперь даже малыши, которых матери пугают, чтобы те съедали всю кашу.

— Плохо пугают, — набычился Олаф.

Гвардейцы у окон и стен схватились за мечи и арбалеты.

— О, без сомнения! — закинул голову и искренне расхохотался Тис. — Если бы съесть кашу с рассказкой про Гаурдака меня заставлял кто-нибудь вроде вас, ваше величество, я бы пообещал питаться только ей до конца жизни — и, клянусь, сдержал бы обещание!

— Как насчет пообещать питаться до конца жизни чем угодно, и просто рассказать про наследницу Дуба? — ласково улыбнулась Серафима.

— Дались вам сегодня страшные сказки, ваше высочество… — вновь посерьезнел и брезгливо поморщился атлан.

— Почему страшные? — недоуменно поднял брови домиком Ахмет.

— Потому что особа, которую вы вздумали сейчас искать, уже недели три как покоится на городском погосте, — терпеливо вздохнул Тис.

— Так ты уже и её!.. — взревел было конунг, рука его метнулась к топору, сеть взмыла к потолку, мечи выскользнули из ножен, посох вспыхнул пронзительной синевой…

Резкий удар сенькиного локтя под ребра успел оборвать тираду, после которой надо было или предъявлять доказательства, или пробиваться из кабинета и дворца с боем.

— Вы уже и ее обнаружили, хотел сказать наш друг, — галантно улыбаясь, пояснила царевна. — Невероятная расторопность и забота о соблюдении закона просто поражает его и всех нас!

— И откуда упала она? — отряг угрюмо зыркнул на Тиса из-под рыжих бровей.

— Я не знаком с подробностями ее смерти, но, кажется, с причала, — холодно проговорил король, обвел неприязненным взором гостей и подал знак атланам.

Мечи вместе с сетью медленно вернулись на места, посох Агафона так же медленно потух, снова превращаясь в ничем не примечательную с виду палку, и горячая международная напряженность повторно плавно перетекла в состояние холодной войны.

— После трагической гибели их величеств и неожиданной кончины бастарда Каштана первым и единственным вопросом, интересовавшим меня, как вы понимаете, было наличие других бастардов, — подчеркнуто ровным голосом заговорил Тис, и единственным признаком пережитого — или переживаемого волнения были его пальцы, непроизвольно то сводящиеся в замок, то расплетающиеся и соприкасающиеся кончиками.

— Понимаем, — абсолютно искренне подтвердил Иванушка.

— Ну, так вот. Я и мои доверенные лично опросили придворных и прислугу, архивариусы подняли свои бумаги — хотя как раз это-то ничего и не дало… Но в конце концов, всеобщими усилиями мы всё же нашли еще одну Наследницу. По слухам и домыслам, абсолютно бездоказательным, заметьте! — кухарка Вишня была внебрачной дочерью короля. Естественно, как лицо, самое близкое к его не в добрый час покойному величеству, я тут же бросился на кухню, потом в ее комнату… Кухарки не было нигде, и никто не мог сказать, куда она подевалась. Я приказал страже отыскать ее незамедлительно, перевернуть вверх дном весь дворец, весь город, всё королевство, если понадобится!.. Но не понадобилось. Дня через три портовое начальство доложило, что в затоне найдено тело неизвестной женщины. Тело и лицо ее… простите за неприятные подробности… были попорчены рыбами и раками… но ее приятельницы по одежде и кольцу опознали Вишню. Уже знакомый вам лекарь Фикус научно подтвердил, что бедняга упала в воду, захлебнулась и утонула.

А вот это был конец.

Антигаурдаковская коалиция стояла потрясенная и обескураженная, не в силах не то, что задавать вопросы, но и обменяться взглядами.

Ниточка — единственная ниточка, связывавшая их с последней надеждой, оборвалась в их руках и уплыла по течению Атланы, как осенняя паутинка.

Если Тис говорит, что последняя Наследница мертва…

Ему в этом вопросе можно доверять.

— Если я удовлетворил на сегодня ваше любопытство, милостивые государи и государыня?.. — учтиво склонил голову король, и гвардейцы за их спинами как по команде шагнули к дверям и распахнули тяжелые дубовые створки.

Друзья переглянулись беспомощно, пытаясь продумать если не выход из безвыходной ситуации, то хотя бы свои дальнейшие действия…

Ходить по дворцу и городу, опрашивая людей, не имеет ли кто сведений про какого-нибудь королевского бастарда? Но после двух похорон за несколько дней на бастарда укажет разве что его враг… которого тоже еще надо найти… И сколько на это уйдет времени?..

И где гарантия, что найденный человек — или люди — будут действительно потомками Дуба? Цена сомнений и ошибок в этом вопросе может быть слишком высока.

Конечно, про истинность Наследников, или хотя бы о том, где их искать, и остались ли они вообще, можно будет спросить у горных демонов, их друзей… Но всё ли они еще там живут, и если да, то как вызвать их из обители под толщей скал? Обычно они обращают внимания на людей не больше, чем сами люди — на мух, ползающих по крыше их дома…

А если деда и внука на старом месте не окажется?

Даже не погруженный — утонувший в гнетущих раздумьях Иван не сразу расслышал, что Тис заговорил снова.

— …но, конечно, выбор остается за вами: спешить к его премудрию Адалету или отдохнуть в нашем гостеприимном городе хоть денек, прогуляться по его улицам, осмотреть достопримечательности. Поющие фонтаны — каждый час новая песня, репертуар обновляется раз в неделю… Музей становления королевства — с панорамой семи битв, все фигуры оживляются двадцатью магами-аниматорами… Бои големов — очень популярное развлечение, правда, в основном, у среднего класса и ниже, но прибывающие впервые купцы и посланники считают их весьма оригинальными тоже… И, кстати, не забудьте побывать в порту — просто невероятно, какие огромные суда приходят к нам после углубления фарватера на отрезке всего в полтора километра! Вы не поверите, сколько магов в течение трех месяцев поработало над этой, казалось, пустячной задачей! И сколько это стоило казне… Уверен, что на эту сумму можно было бы обставить деревянной мебелью все портовые кабаки!

— Что?.. — растерянно сморгнул Иванушка.

— Я говорю, что если вы останетесь отдохнуть на день-другой после дальней дороги, то не пожалеете ни о секунде потраченного времени, — несколько суше повторил приглашение задетый невниманием Тис. — В конце концов, день туда — день сюда при ваших обстоятельствах не решает ничего, а отдых после долгого пути — вещь незаменимая.

Иван оглянулся на товарищей, поймал их угрюмые взоры, полные невысказанных мыслей, а больше — обвинений, и вежливо покачал головой:

— Благодарим за предложение, ваше величество, но…

— Но вы не представляете, с каким интересом и желанием мы готовы воспользоваться предоставляемой возможностью! — с цветущей улыбкой вынырнула из-за его спины царевна. — Всегда мечтала осмотреть ваш чудесный город — ведь ему еще и ста лет нет, а сколько уже удивительных построек, чудесных зданий, монументов и даже скверов! И мои друзья тоже горят от нетерпения!..

— Сеня!.. — ошарашенно вытаращил глаза лукоморец.

— Даже мой суровый супруг как-то упоминал об этом, хотя дела и обязанности постоянно отодвигают приятные моменты путешествия! — лицо Серафимы лучилось невинной радостью и восторгом, освещая мрачноватый кабинет монарха Атланды.

И даже настороженные чародеи за спиной короля, проинформированные о степени опасности каждого из бойцов маленького отряда, почувствовали себя виноватыми перед такой искренней и бесхитростной девушкой.

— О светоч мудрости, но…

— Ахмет, не будь таким нетерпеливым, — капризно скривила губы царевна. — Гаурдак от нас никуда не денется… или мы от него… а подобная возможность предоставляется иногда раз в жизни! Разве это не прекрасно — путешествовать по Белому Свету, узнавать про другие народы, про их культуру и диковинные обычаи!

— Ну… если ты так полагаешь… — развел Амн-аль-Хасс пухлыми руками, соглашаясь[94].

— Значит ли это, что ваши величества и ваше высочество принимают мое приглашение?

Иванушка мог бы поклясться, что в голосе Тиса прозвучало не только удивление, но и облегчение, и в честной душе его моментально вспыхнула непрошенной искрой неприязнь: «Думает задобрить нас… подлизаться… минуты бы лишней здесь не оставался!.. Надеюсь, Сеня знает, что делает».

— Принимают, принимают, — с преувеличенным энтузиазмом кивнул Олаф, за несколько недель научившийся полагаться на хитрость и чутье лукоморской царевны, и даже попробовал изобразить на зверски нахмуренной физиономии умиротворение и простодушие[95].

— Но у нас есть одна просьба, ваше величество, — будто спохватившись, Серафима вскинула на короля озабоченный взгляд.

— Да, конечно, любая, вы мои гости, — расползлась по бледному лицу галантно-непроницаемая улыбка придворного со стажем.

— Ее высочество Эссельте хотела бы присоединиться к нам, я это знаю совершенно точно, — заговорила было царевна, но нерешительно смолкла, точно в ожидании отказа.

— Я был бы только рад, — дружелюбно сообщил король и устремил на гостью выжидательный взгляд: что дальше?

— Но, видите ли вы, ваше величество… дело в том, что ее состояние вызывает у нас опасение… — продолжила Сенька. — Поэтому, если бы было возможно отправить с нами… вернее, с ней, вашего самого лучшего и самого опытного придворного знахаря, во избежание неприятных неожиданностей, так сказать… ну, вы понимаете…

Тис понял.

— И я даже догадываюсь, кого вы имеете в виду, — улыбка его неуловимым образом потеряла даже ту немногую любезность, которую ему удавалось вкладывать в нее до сих пор.

— Ваша проницательность иногда просто пугает меня, — сконфуженно зарделась Серафима.

Король усмехнулся.

— Ваше высочество мне льстит. Насколько мне известно, у вас есть кого бояться, кроме раненого усталого старика.

— Так значит, лекарь Фикус станет сопровождать ее высочество Эссельте Златокудрую в прогулке по Атланик-сити? — поставил вопрос ребром лукоморец, потеряв терпение от придворных маневров, всё больше напоминавших ему танец с саблями.

— Да, конечно, — искусно скрыв усмешку в адрес нетерпеливой юности, кивнул Тис. — Ему передадут мой приказ, и он присоединится к вам — как лекарь. Гидом же выступит мой сын, принц Рододендрон. Если бы не болезнь, я сам был бы счастлив познакомить вас со столицей моего королевства, но увы…

— Доброта вашего величества не знает границ, — с благодарностью сложил на груди руки калиф.

— Как говорил мой дед, иногда даже очень маленькое проявление доброты может иметь очень большие последствия, — куртуазно склонил в ответ голову король. — Желаю приятной прогулки.

* * *

Приятная прогулка началась сразу поле обеда.

Еще в столовой комнате — небольшом, увешанном натюрмортами и сценами охоты зале — антигаурдаковской коалиции был представлен молодой человек лет двадцати пяти, со светлыми волосами до плеч, серыми глазами и надменной физиономией, которой он время от времени, словно спохватившись, старался придать любезное выражение. Попытки его вознаграждались успехом, как правило, минут на пять, не больше, а потом тонкие и правильные черты его как-то незаметно, сами собой возвращались в более привычное им положение.

Улыбка на тонких, снисходительно изогнутых губах атланского принца расцветала широко и привольно при виде лишь одного человека из дружной компании, но и ту каждый раз он спешил упрятать за краем бокала или поднесенной ко рту вилкой[96].

И только при взгляде на Эссельте в отстраненно-насмешливых глазах наследника престола появлялось нечто, похожее на неподдельный интерес.

Когда трапеза была окончена, гости и хозяин вышли во двор, где их уже ожидала открытая коляска, конюхи с оседланными конями в поводу и Фикус. Королевский медик теребил в руках походный саквояж со снадобьями и нервно переминался с ноги на ногу — то ли готовый по малейшему сигналу бежать впереди кавалькады, то ли в противоположную сторону.

Но сигнала не поступило, и с видом великомученика лекарь взгромоздился на шелковые подушки между Серафимой и Кирианом напротив принцессы — и пренебрегшего приготовленным для него жеребцом Агафона. Примеру друга едва не последовал Олаф, но последней каплей, удержавшей его от этого решения, стала язвительная ухмылка Рододендрона, хоть и дипломатично — и очень благоразумно — обращенная к розовым кустам вдоль дороги.

Крякнув решительно, словно шел на абордаж, а не на конскую спину, отряг водрузился в седло, поправил топоры за спиной и по бокам, ободряюще похлопал по холке едва не присевшего коня[97] и гордо приосанился:

— Ну, и где тут ваши эти… доско…примечательности?

Губы Рододендрона предательски дрогнули и сжались.

— Надеюсь, ваше высочество, мы поедем не торопясь, чтобы успеть насладиться видами Атланик-сити? — поспешил с вопросом Иванушка, стремясь оградить друга от дальнейших испытаний, а принца — от тяжких телесных повреждений, случись его улыбке прорваться сквозь напряженную гримасу задумчивости.

— Да, конечно, ваше высочество, — шумно выдохнул сын Тиса, сосредоточенно изучая луку седла. — Если бы время позволяло, я показал бы вам весь город, до последнего его уголка и закоулка, чтобы вы могли ощутить его дух и обаяние, но, увы и ах… Поэтому вашим глазам предстанет только самое удивительное и примечательное, хоть понаслышке, да известное всему миру.

Иван с грустью пришел к выводу, что он ко всему миру не относится, так как не только понаслышке, но и даже после пребывания в Атланик-сити никаких интересностей в нем не нашел.

Но принца Атланды такие мелочи, как молчащий гость, не остановили, ибо перед возможностью похвастаться любимым городом, в одночасье ставшим его собственностью, мало бы кто устоял.

Рододендрон исключением не был.

По его знаку кучер прищелкнул кнутом над спинами двух белых лошадей — под цвет золотой коляски, инкрустированной шпоном снежного дерева — и кавалькада тронулась, готовая к получению новых знаний и впечатлений.

— Страна, как и город, зародилась около ста лет назад, и с тех пор выросла, нашла свое место в мире и возмужала. Но богатейшие залежи железной и медной руды самого высокого качества попали в руки наших предков не так легко… — заговорил как заправский экскурсовод наследник короны.

И впервые за все сорок минут их знакомства лицо его выражало не усталую снисходительность взрослого к куче неразумных ребятишек, но настоящую гордость.

Мягко постукивая колесами по булыжной мостовой, королевский экипаж выкатился из ворот на проспект перед дворцом и повернул направо. За ним последовали и всадники — Олаф и Ахмет у правого бока, принц с Иваном — у левого.

Роскошные экипажи с разряженными дамами и бравые кавалеры на вороных жеребцах с крашенными белым гривами и хвостами неспешно двигались по широкой улице двумя встречными потоками. Седоки, пассажиры и пестро одетая публика на тротуарах то и дело весело перекликались, раскланивались и обменивались приветствиями[98].

От ярких костюмов праздных гуляк на фоне многокрасочных мраморных стен рябило в глазах. Полуденные солнечные лучи отражались от позолоты карет и начищенных до блеска медных барельефов и кариатид на фасадах дворцов, рассыпались на слепящие искры в струях фонтанов и игривыми бликами плескались на воде их мраморных чаш. Глухой перестук колес и звонкий — копыт сливался с беззаботными голосами и смехом в неровный гул, причудливым радостным эхом кувыркавшийся между каменными стенами, каменной мостовой, каменными оградами и каменными арками и виадуками города, и друзьям иногда начинало казаться, что это не люди, но сам Атланик-сити разговаривает, смеется и дышит. Что холодная плоть гранита, булыжника и мрамора, вырванная когда-то каменотесами у Красных гор, оживает под прикосновением атланов, ставших ее кровью, душой и духом.

— Неплохо, — разглядывая проплывавшие мимо тротуары и дома, Ахмет склонил набок прикрытую походной куфьей голову. — Но зелени маловато.

— Маловато?!.. — изумленно расхохотался Рододендрон. — Многовато, вы хотели сказать, ваше величество?

— Нет, ваше высочество, я хотел сказать «маловато», и сказал «маловато», — калиф недовольно прищурил на принца подбитый глаз.

— Тысяча извинений, ваше величество, — завитые локоны на мгновение закрыли склоненное в театральном жесте раскаяния лицо наследника Тиса. — Но, очевидно, вам и вашим друзьям неизвестно, что на земле Атланды, скудной и каменистой, деревья не растут вовсе. Максимум — низкие корявые кусты, и то не везде. Поэтому все деревья, что вы видели в королевском парке и на улице, были привезены из дальних краев, причем вместе с землей, чтобы они могли расти как у себя дома.

— Но… сколько земли нужно, к примеру, дубу! — ошеломленно округлила глаза Эссельте. — А какая яма?.. Я читала, что корневая система дерева по величине равна его кроне!

— Вот теперь вы понимаете всю сложность проблемы озеленения Атланик-сити? — галантно улыбнулся Рододендрон. — Поэтому дерево — и деревья — так редки в нашем королевстве, и ценятся дороже многих металлов, почти наравне с золотом, платиной и аль-юминием, а наши родители называют детей в честь деревьев. Если за оградой какого-нибудь дома вы увидите сад, или приметите дерево у входа, знайте, что здесь живут чрезвычайно обеспеченные люди. Отсюда же — каменные стражи деревьев в нашем парке: Дуб Первый относился к молодым саженцам чрезвычайно трепетно.

Путешественники вспомнили королевскую приемную, обозванную сгоряча дровяным складом, сломанную черемуху и устыдились.

— Но древесину ведь можно доставлять не только обозами, но и по реке, — при словах «редки» и «ценятся» практичный ум Сеньки тут же начал разработку коммерческого проекта.

Гаурдак Гаурдаком, а торговля по расписанию.

— Да, можно, но если учесть еще и то, что все продукты мы тоже вынуждены завозить из-за границы, а Атланка в верхнем течении недостаточно полноводна, чтобы принимать большегрузные барки… — принц сокрушенно развел руками, — то выбор купцов — и покупателей — всегда оказывается в пользу еды, а не украшений.

— Значит, у Атланды совсем нет своих продовольственных запасов? — озабоченно нахмурился Иван.

Рододендрон пожал плечами.

— Полагаю, на складах хранится еды месяца на два. Но если вдруг у наших поставщиков приключится неурожай, или война, или еще какая напасть, то атланы могут или выйти из шахт, кузней и плавилен и заняться земледелием, осваивая степные земли, или — если дело к лету — заняться охотой.

— На караваны с продовольствием, идущие мимо? — предположил Кириан.

— На менестрелей, несущих всякую чушь, — ласково улыбнулся принц. — А когда таковые повыведутся, то на саблезубых козлоногов.

— На… что?.. — недоуменно склонил голову набок чародей, думая, что ослышался.

— На саблезубых козлоногов, — старательно повторил наследник короны. — Это такие хищные овцы с маневренностью горной козы. Не деликатес, но есть можно. Зимой они живут в горах, питаясь носоглотами, но к весне самки — носоглотки — зарываются в камень откладывать и высиживать яйца, самцы уходят за ними, и козлоноги спускаются в степи — выводить свое потомство. При этом они отбрасывают клыки и питаются травой. До поздней осени, пока молодые и старые носоглоты не вернутся из-под каменной толщи.

— Чрезвычайно познавательно!.. — дивясь, покачала головой гвентянка, силясь — и понимая, что не может — представить себе ни хищных овец, ни их продукты питания.

— О, кстати, о познавательности! — спохватился Рододендрон. — Я же был должен рассказывать об истории страны, а не об ее продовольственных трудностях!..

Чтобы перекрыть уличный шум и быть услышанным не только теми, кто находился рядом с ним, но и дальним концом аудитории, ему теперь приходилось кричать едва ли не в полный голос, склоняясь при этом почти над самыми пассажирами. Но даже это не смогло остановить его от вдохновенного пересказа событий лет давно минувших.

— …отец Дуба Первого и его приверженцы — переселенцы из изгнавшей его род Сикандры наткнулись на это суровое, но прекрасное место… — оживленно жестикулируя свободной от поводьев рукой, рассказывал он в опасном полунаклоне, от одного вида которого отряг нервно хватался за луку седла обеими руками.

— …И то, что тут разбивали свои станы дикари, рыскали горные демоны и охотились трехголовые Змеи, соскучившихся по оседлости скитальцев не остановило. Это была великая эпоха, время фантастических свершений и триумфов, и я счастлив, что и мои предки заняли не последнее место в пантеоне героев. Мой прадед Ясень Молотобоец сражался с демонами рядом с самим Дубом и, как гласит семейная легенда, в одном из сражений единолично раздробил три десятка! — голос Рододендрона торжественно возвысился, перекрывая на несколько мгновений даже гул людной улицы.

— С дуба падали листья ясеня… — пробормотал Кириан, вдоволь наслушавшийся от Ивана и Агафона описаний горного демона в расцвете сил, и добавил невинно — в порядке пояснения своей мысли: — Ничего себе, ничего себе…

Волшебник и Серафима прыснули.

Принц, не расслышавший комментария, но догадавшийся о его сути, вспыхнул, скрипнул зубами, рука его сжалась в кулак…

— А сколь велика была армия демонов, ваше высочество? — обезоруживающе вскинула на него голубые глаза Эссельте, и взбешенная гримаса Рододендрона сама по себе растаяла и перетекла в любезную ухмылку.

— Пока ваш стихоплет не вмешался со своей туповатой остротой, ваше высочество, я собирался сказать, что всего их было десять тысяч — огромных кровожадных тварей.

— Горные демоны не едят людей, — не задумываясь о последствиях, автоматически проговорил Иванушка. — А всего их на Белом Свете — несколько десятков маленьких семей.

— А вам откуда известны их кулинарные пристрастия и популяция? — насмешливо прищурился сын Тиса.

— Я…

— Мы читали «Регистр монстров» Мэрхенвальда, — нашел, что соврать чародей, быстрее, чем Иван — как рассказать правду.

— Никогда не слышал о таком! — фыркнул принц, презрительно запрокидывая белокурую голову. — Эти иностранцы обожают писать о том, о чем представления не имеют!

— То есть, дерево правды произрастает лишь на листах фолиантов атланских летописцев? — витиевато уточнил калиф.

— Именно. Иноземцы пристрастны и поверхностны, и лишь атлан может правдиво рассказать о своей истории. Но, кажется, мы отклонились от темы. Простите вашего покорного, но не в меру глупого и болтливого слугу, — и Рододендрон, смиренно склонив голову, кивнул на Кириана.

Тот собирался что-то ответить — Сенька прочла это по глазам — и поторопилась показать исподтишка менестрелю кулак.

Поэтому гневно-ядовитый экспромт в адрес высокородного выскочки услышали только сидящие ближе всего к нему Агафон и Фикус:

В этом каменном мешке Есть один цветок в горшке. От кого же родом он? Не от Дуба вроде. Звать его Рододендрон, Тисово отродье.

Но столь ограниченная аудитория настроения Кириану не повысила тоже, и остаток пути до музея битв друзьям пришлось терпеть не только выспренное славословие атлана, но и кислое недовольство барда.

И не иначе, как от этого, у Эссельте постепенно разболелась голова.

Когда гости поднимались по ступеням к залу с первой панорамой, гвентянка покачнулась, точно оступилась, и ухватилась за руку Серафимы. На встревоженные вопросы спутников она, легкомысленно улыбаясь, отшутилась, и даже проделала несколько танцевальных па под осуждающим взглядом лекаря и заинтересованным — принца. Но едва первые фигуры — гвардия молотобойцев в бордовых доспехах и с молотами, которые одобрил бы даже Рагнарок, двинулись к перевалу, где их уже поджидал отряд горных демонов, как принцесса тихонько простонала и вцепилась в предплечье Фикуса.

— Что с вами, ваше высочество? — одно и то же восклицание вырвалось одновременно из уст наследника короны Атланды и его слуги.

— Мне… что-то нехорошо… — пробормотала Эссельте и впилась в рукав знахаря еще крепче. — Перед глазами все плывет… когда голову поворачиваю… Я бы… присела сейчас… на свежем воздухе…

— Мы выходим! — решительно нахмурился Рододендрон и повелительно возвысил голос, перекрикивая музыку. — Эй, кто там! Прекра…

— Нет-нет, что вы, ваше высочество, не стоит так тревожиться, это всего лишь спертый воздух, всё будет хорошо!.. — замахала на него свободной рукой принцесса. — Не нужно прерывать показ такой увлекательной истории! Мои друзья с удовольствием посмотрят представление!

— Реконструкцию, ваше высочество, — вежливо поправил венценосный патриот.

— Да, и реконструкцию тоже, — рассеянно кивнула принцесса, томно поднося ладонь ко лбу, и все занудство моментально слетело с атлана, уступая место беспокойству.

— Если вашему высочеству дурно, мы можем вернуться во дворец!

— Нет, что вы, совсем нет! Не настолько дурно, я хотела сказать…

— Мы с Эссельте и вашим лекарем, если никто не против, выйдем, присядем на скамеечке, — вступила в разговор Серафима. — А вы продолжайте смотреть. Вань, запоминай, потом расскажешь.

— Можем даже показать в лицах, — подмигнул отряг. — Чур, я — горный демон!

— Не пойдет, — уже выводя гвентянку из зала, мотнула встрепанной шевелюрой Сенька. — По сценарию люди выигрывают.

Королевский лекарь потащился за гостьями с видом приговоренного к съедению ротой демонов. Даже не оглядываясь, затылком, он чувствовал на себе сверлящий взгляд наследника атланского престола и тоскливо гадал, а не гуманнее ли было бы и вправду отдать его на растерзание горным монстрам или даже Змеям.

Через пять минут и четыре огромных лестничных пролета девушки и атлан вышли из-под купола гигантского — с лукоморскую ярмарочную площадь — музея, и не спеша направились в прилегающий скверик, где вокруг медного фонтана хороводом расположились литые скамьи, кованые деревья и развесистые латунные фонари.

— Вашему высочеству необходимо прилечь и закрыть глаза, — отважно заговорил Фикус, едва монаршьи дочки пристроились на нагретой солнцем чугунной скамье. — Поэтому я бы рекомендовал немедленно перейти в карету.

Сенька метнула косой взгляд в сторону их снежно-золотого ландо с задремавшим кучером на высоких козлах, и согласно кивнула.

— Да, конечно. Сейчас моя подруга отдохнет чуть-чуть, придет в себя — и мы непременно выполним ваше предписание, мастер Фикус.

— Я хотел бы, чтобы это произошло как можно скорее, — честно признался лекарь, сосредоточенно разглядывая оббитые носки своих сапог.

— Я тоже, — вздохнула царевна. — Поэтому, уважая наше время и ваше понимание момента, давайте не будем ходить вокруг да около, а просто выясним, почему вы солгали королю, когда опознавали злосчастную утопленницу.

— Что?! — отступил на шаг знахарь, брови его от возмущения и изумления поползли вверх, а короткие пухлые руки судорожно прижались к груди, точно Сенька нацелилась вырвать ему сердце. — Ваши высочества ошибаются, или кто-то злонравный нашептал им обидный поклеп на меня! Я, как придворный лекарь и покорный слуга его величества, не имел права ему солгать!

— Мастер Фикус, — Серафима терпеливо склонила голову чуть набок и сочувственно заглянула ему в глаза. — Я же не спрашиваю, имели вы на это право или нет. Я всего лишь хочу узнать, почему. Ну и, заодно, где сейчас Вишня и действительно ли она — наследница Дуба.

Доктор упрямо замотал головой.

— Нет, ваше высочество. Мне не хотелось говорить так… но вы ошибаетесь. Вишня умерла. Утонула. Упала с причала, ударилась о камни головой и захлебнулась. Готов подтвердить это как профессиональный лекарь любое количество раз. И состояла ли она в родстве с королем или нет, мне не известно. Простите, если я не смог помочь вам или обманул ваши ожидания…

— Но Фикус, миленький, пойми, что это не наша прихоть, мы понимаем, что теперь все кровные родственники прервавшейся династии в смертельной опасности, но мы ищем Вишню не ради любопытства, и не для того, чтобы предать ее в руки Тиса! — пылко подалась вперед принцесса и схватила за руку отступившего еще на шаг атлана. — Гаурдак восстанет через пять-шесть дней, и если все Наследники Выживших не соберутся вместе…

— Простите, ваше высочество, — мягко, но решительно вытянул куцые пальцы из ладошки Эссельте врач. — Я не знаю, для чего вы ищете покойницу, но позвольте сообщить, что ни в какого Гаурдака я не верю уже лет пятьдесят, равно как и в бубу подкроватного, и в подземного стрекалу, ворующего непослушных детей, и в тихогрыза, который прячется за раскиданными игрушками и поедает их… Если у вас имеются иные мотивы, которые вы не хотите раскрывать ничтожному костоправу — дело ваше, я не могу и не хочу претендовать на знание тайн сильных мира сего, долгая жизнь и крепкий сон мне еще дороги… Но и ради них я не могу сказать, что мертвый человек жив. И оживить его мне тоже не под силу.

— Но если Вишня так мертва, как ты пытаешься это представить, — вкрадчиво заглянула ему в глаза Серафима, — то отчего ты смутился и улизнул из комнаты, когда мы про нее спросили?

— Я?.. — Фикус вздрогнул и побледнел, и казалось, что еще секунда — и он снова побежит от них прочь…

— Да, — терпеливо кивнула Сенька. — Ты.

— Я… — лекарь замялся, бросая на лестницу музея панические взгляды, точно оттуда должно было появиться — и никак не появлялось — его спасение. — Я… Да, я смутился. Потому что я знал ее. Вишню. При жизни.

— Так ты, наверное, знаешь и про ее отца? — загорелись надеждой очи принцессы.

— Нет, не знаю, — снова замкнулся и попятился знахарь. — Всякое болтают глупые языки. Болтать не запретишь.

— И ты ее совершенно точно опознал? — лекарь не заметил, как Сенька оказалась рядом с ним и нежно, но крепко подхватила его под руку, пресекая на корню возможные демарши допрашиваемого. — Без сомнений?

— Без единого сомнения, — убежденно произнес атлан. — Это была она.

— Мы тебе не верим, — тихо, но твердо проговорила Серафима. — Ни единому твоему слову.

— Воля ваша, — нахохлился знахарь и сосредоточенно уставился на свои стиснутые в замок пальцы. — Я не могу указывать особам королевской крови, что им думать и кому верить.

— Ты знаешь, мастер Фикус, — задумчиво продолжала царевна, точно не слыша его, — у меня бабушка — колдунья. И я от нее кое-чему научилась.

— Не мне указывать… — снова начал было медик, но голос его на этот раз еле уловимо дрогнул.

— Например, я научилась от нее распознавать, когда мне говорят правду, а когда врут.

— Я — королевский лекарь. Я не имею права лгать… — монотонно и упрямо бубнил Фикус, не поднимая глаз.

Щеки его покрылись рваными красными пятнами, на лбу выступила испарина, пальцы беспокойно шевелились, словно он пытался помыть руки или стереть с них что-то невидимое…

Серафиме его стало жалко.

Наверное, эта Вишня была… или до сих пор… ему дорога.

Наверное, если кто-то узнает, что она не умерла, ей и впрямь грозит смертельная опасность.

Но если они не узнают, жива она или нет, и где находится, то смертельная опасность грозить будет уже всем — и не наверное, а точно.

Буба подколодный… или как он там… надо же такое придумать… Бедные маленькие атланчики…

Она хмыкнула, но тут же взяла себя в руки, отбросила шевельнувшееся с новой силой сочувствие и безжалостно продолжала, ощущая на себе и на лекаре смятенный и сострадательный взгляд принцессы, чувствующей и понимающей то же, что и она.

— Так вот, когда человек обманывает, колдунья… или ее ученица… — холодным ровным голосом выговаривала царевна, пристально глядя куда-то мимо его левого уха, — видят, как на его левое плечо садится брехун.

У Фикуса перехватило дыхание, голова его дернулась налево, словно выполняя армейскую команду…

Выдавая его с головой.

— Мастер Фикус. Мы клянемся, что никто из рода или придворных Тиса не узнает о Вишне ничего, — тихо, но твердо произнесла Серафима и заглянула врачу в опущенные глаза. — А еще мы клянемся, что Гаурдак — не шутка и не страшилка для детей. Дуба убили те, кто хочет возвращения Пожирателя душ на Белый Свет. Мы встречали их, они пытались покончить и с нами, но наш маг спас нас. Ваш Бересклет не смог сделать того же для своего короля и для себя. Но когда Гаурдак восстанет, то уже все чародеи вместе взятые не смогут его усмирить.

— Я не знаю, кто убил короля. Я не знаю, кто убил Вишню. Я не знаю, жива она или нет… — почти не соображая, что говорит, припертый к стене знахарь дрожал, но не сдавался.

Сенька мысленно взвыла, сжала кулаки, чтобы пальцы невзначай не сомкнулись на горле непреклонного медика, вскинула голову, лихорадочно отыскивая взглядом маячившее на юге черное облако, чтобы предъявить его в качестве доказательства, но высокие дома скрывали горизонт.

Кабуча… как нарочно!..

— Мастер Фикус, умоляем вас, скажите!!! — взмолилась гвентянка, чуя, что момент истины ускользает на глазах. — Это вопрос жизни и смерти! Нас всех! Мы не причиним ей вреда! Пока не поздно, мы заберем ее, и если она пожелает, то никогда не вернется сюда! Я могу предложить ей дом в королевстве моего отца, да любой из нас предоставит ей убежище в своей стране и скроет ее тайну, если она пожелает, я знаю! Пожалуйста!..

Борьба эмоций отразилась на одутловатом растерянном лице лекаря, и девушки затаили дыхание, боясь спугнуть удачу…

Но улетела она не от дыхания — от звука быстро приближающихся шагов и голосов.

— Ваши высочества, что происходит? — долетел до них удивленный вопрос Рододендрона.

Все трое обернулись, сознавая, какую странную группу они, должно быть, представляли сейчас для глаз возвращающихся из музея: царевна держит лекаря за одну руку, принцесса — за вторую, а цвет физиономии самого доброго медика наводит на мысли о хамелеоне, севшем на мухомор.

Понял ли сын Тиса, о чем шел разговор в его отсутствие или нет, но беспокойство на его лице сменилось в молниеносной последовательности настороженностью, подозрительностью и злорадством. Последнее — не иначе, как при виде кислых мин девушек.

— Вы… уже?.. — растерянно пробормотала Эссельте, отдергивая руки от доктора, словно тот превратился в горного демона.

— А вы? — ехидно улыбнулся принц.

Впрочем, и злорадство на его правильных чертах прогостило недолго, уступив место показному негодованию.

— Этот бездельник манкирует своими обязанностями? Хотел сбежать? Обидел вас? — грозно сошлись над переносицей брови принца, и он ткнул длинным тонким пальцем в пухлую грудь врача. — Не защищайте каналью, ваши высочества. Таких, как он, нужно держать в узде, чтобы знали свое место!

— Нет, что вы, ваше высочество, никто нас не обижал, мастер Фикус — душка!.. — растерянно защебетала гвентянка.

— Просто он настаивал, что должен привести сюда карету, чтобы Эссельте не возвращаться далеко, а мы его отговаривали — карете сюда не проехать через всё это нагромождение скульптур, фонтанов, скамеек и фонарей! — экспрессивно развела руками Сенька. — Моя подруга — не инвалид, она может самостоятельно пройти полсотни метров!

— Кто знает, кто знает… Неожиданности подстерегают нас на каждом шагу… Иногда даже падение с ковра может привести к демоны знают каким последствиям! — многозначительно глянул на гвентянку Рододендрон. — Не понимаю, ваше высочество, как ваш отец мог отпустить вас в такое опасное путешествие одну!

— Я не одна! — гордо выпятила нижнюю губу Эссельте. — Я с Кирианом!

— Ах, да… — понимающе закивал атлан. — Мне не пришло в голову, что на Белом Свете бывают вещи похуже одиночества…

И, не обращая внимания на барда, пытающего отобрать у отряга один из его топоров, продолжил:

— Но с молодым человеком, которому обещана рука и сердце вашего высочества, было бы надежнее, я полагаю.

— Да, конечно… — вздохнула и зарделась принцесса. — Но он не смог полететь. Он был ранен в битве накануне.

— Ваш жених — прославленный воин? Герцог? Граф? Эрл? Принц?

Разочарование на физиономии Рододендрона было заметно не вооруженным топором взглядом.

— Мой жених — придворный лекарь, — объявила принцесса и выразительно посмотрела на Фикуса.

Если сей факт не растопит сердце упрямого эскулапа, его не растопит ничто.

Наследник Тиса изумленно моргнул, запрокинул голову и вдруг расхохотался, вспугивая присевших на медный бук воробьев.

Глаза гвентянки сердито вспыхнули, буравя нахала, брови ее друзей сошлись недовольно, и только Сенька с непониманием и удивлением заметила, как по лицу врача пробежала странная сумрачная тень, губы прошептали беззвучно два коротких слова: «всё», и то ли «лошадь», то ли «дождь», то ли иное, похожее на оба этих вместе взятые… И шестым чувством царевна вдруг поняла, что если раньше знахарь был готов рассказать про Вишню, то теперь они могли резать его или рубить на куски топорами Олафа — и не добиться ни слова, ни намека.

* * *

К Арене экскурсанты прибыли в самом конце тура.

Кавалькада лихо промчалась по роскошной набережной, незаметно перешедшей в портовую зону, свернула почти у самых пристаней вглубь застроенного невзрачными зданиями квартала, заставляя оборачиваться и шарахаться матросов, грузчиков и прочую прибрежную публику, и остановилась в клубах пыли и щебенки у приземистого гранитного сооружения, видом своим больше всего напоминающего шапито. У его полуоткрытых дверей толпились люди, нетерпеливо и раздраженно гомоня на всех наречиях Белого Света.

Входа в Арену пока — ни за плату, ни, тем более, без нее, не было.

— Хорошо, что мы вовремя успели, — довольно выдохнул Иван, соскочил на землю и торопливо схватился за кошелек, отыскивая серебро. — Сколько стоит билет?

Рододендрон посмотрел на него с высоты своего иноходца как на глуповатого ребенка и снисходительно хмыкнул, не спеша перекидывая ногу через круп коня и вальяжно соскальзывая на землю:

— Даже если бы мы приехали на час позже, мы бы не опоздали, ваше высочество. А для вас вход бесплатный. И самые лучшие места, разумеется, тоже.

— Хозяин сего заведения был предупрежден о нашем приезде? — моментально всё понял Ахмет.

— Естественно, ваше величество, — белозубо улыбнулся принц. — Как сказал Бруно Багинотский, сильные мира сего не опаздывают — это все остальные приходят слишком рано.

И он галантно распахнул дверцу экипажа, выпуская Агафона, помогая спуститься Эссельте и Серафиме, ускоряя красноречивым взглядом выход Фикуса и как бы невзначай захлопывая ее перед самым носом Кириана.

— Если бы я был уверен, что он слышал мою эпиграмму, я бы посчитал это комплиментом, — процедил сквозь зубы бард, потирая ушибленные коленки.

— Если бы я еще и слышал, что ты тогда вякнул в мой адрес, то участвовать тебе сейчас в схватке с големом, — так же любезно из уголка рта сообщил в ответ сын Тиса.

— Моя госпожа Эссельте, дивная фея красоты и доброты, этого бы не пережила, — ханжески закатил глаза менестрель, и с чувством глубокого удовлетворения пронаблюдал, как краска ярости — или смущения? — бросилась в лицо его новоявленному высочеству.

С трудом удержавшись, чтобы не добить его контрольным «бе-бе-бе», бард обогнул застывшего у кареты принца и присоединился к друзьям, заинтересованно разглядывавшим нарисованных на гладких серых стенах уродливых существ. Безголовая груда каменных мышц на коротеньких кривеньких ножках грозила сутулой железной фигуре со связкой кистеней вместо рук, нечто самоварообразное замахивалось палицей на стального тушканчика с улыбкой саблезубого козлонога…

«Эх, везде нашего брата дурят…» — вздохнул Кириан, с отвращением взирая на неумело, но старательно намалеванную картину. — «Они настоящего голема-то хоть раз видели?.. Деревня… Каменные джунгли… Отказные дети гор…».

Бард считал, что он имел полное право на скепсис и презрение, потому что сам-то он настоящего голема видел. Один раз. В Шантони. Он был сделан из глины, фигурой и энергичностью походил на столетнего прадеда своего хозяина — Лесли из Лиственки — и умел только рубить деревья и таскать их вместо лошади на лесопилку. Ночью он стоял в сарае, равнодушно пялясь слабо светящимися серым глазками на стену, а утром снова шел за хозяином в лес, ждал, пока тот пометит деревья, которые нужно сегодня свалить, и принимался за дело.

Представить себе драку двух прадедов Лесли без неконтролируемых приступов ржания миннезингер не мог, поэтому торопливо отвернулся, подался вперед и невзначай задел локтем Агафона.

— А, ты уже тут? — глянул на него чародей.

— Я еще тут, — туманно намекая на угрозу Рододендрона, трагическим тоном провещал менестрель, но за отсутствием свидетелей угрозы организации нового аттракциона в Атланик-сити ни сочувствия, ни понимания не нашел.

— Ну, раз мы в сборе, пошли, что ли, — пока менестрель размышлял, стоит ли просветить остальных насчет истории его с принцем противостояния, а заодно исполнить на бис новый шедевр, Олаф мотнул головой в сторону полуприкрытых дверей, из которых торчала коротко стриженная чернявая голова — видимо, билетера, и шагнул вперед.

— Нет. Мы подождем, пока пропустят всех, — загородил ему дорогу Иванушка.

— Не переживай, Иван, за нашим могучим конунгом мы пройдем сквозь них как нитка за иголкой! — успокоил товарища Ахмет.

— Я не поэтому. То, что мы приехали последними, а пройдем первыми, несправедливо.

— А то, что нам мест не останется — справедливо?! — возмутился Агафон.

— Постоим, — был непреклонен лукоморец. — Они пришли раньше нас, да еще столько прождали!

— А сколько мы ждали этого момента!.. И, кстати, нас привезли сюда в последнюю очередь не по нашей вине! — поддержала волшебника Серафима.

— Не надо спорить, ваши достойнейшие величества, потому что всё будет именно так, как вы хотите, — раздался вдруг за их спинами вкрадчивый ласковый голос.

— Мы — это кто из нас? — практично уточнила Сенька, оборачиваясь.

— Вы все, — умильно улыбнулся незнакомый атлан. — Я подам команду Вязу начать пускать зрителей прямо сейчас — а когда все они пройдут и разместятся, приглашу пройти ваши величества — места для почетных гостей простолюдины не занимают, это одно из правил моей Арены.

— Вашей? — друзья с интересом взглянули на упитанного, абсолютно лысого атлана с толстым кольцом из усов и бородки вокруг губ — по последней караканской моде.

— Значит, есть и другие правила? — деловито поинтересовался Олаф, и глаза его загадочно блеснули.

— Немного, но имеются, — кротко поклонился бравому конунгу хозяин и добавил, точно прочтя его мысли. — И одно из них — люди не могут биться с големами.

Разочарование, сдобренное недовольством, как каша — маслом у хорошей стряпухи, сконденсировалось на хмурой физиономии отряга, да там и осталось.

— Даже почетные гости?

— Даже они.

— Даже такие, как я? — конунг многозначительно расправил плечи и положил руку на рукоять топора номер двенадцать.

— В первую очередь, такие, как вы, — атлан был мягок и нежен, как махровое полотенце, наброшенное на каменную стену.

— Это почему еще? — рыжий воин почувствовал непреклонность и насупился еще больше.

— Покупать нового голема — слишком накладно даже для такого преуспевающего аттракциона, как мой, — вздохнул и развел пухлыми руками атлан.

Олаф прикусил губу, свел брови над переносицей, размышляя над сказанным, и, наконец, удовлетворенно хмыкнул и успокоился.

— Кстати, представляю вам владельца Арены мастера Олеандра, — сколь запоздало, столь и небрежно кивнул на их нового знакомого принц.

— Неизмеримая честь для меня и моего скромного заведения, словно дождь в пустыне — удостоиться визита столь высокопоставленных особ, — склонился в неглубоком, но почтительном поклоне Олеандр.

Ахмет растроганно улыбнулся в ответ: встретить так далеко от родины человека, понимающего толк в приличной красочной речи — большая, но приятная неожиданность.

Между тем владелец приподнялся на цыпочки, поймал взгляд громилы в дверях и энергично взмахнул несколько раз рукой.

Двери распахнулись, открывая взглядам путешественников ниши с сидящими в полумраке толстяками. Народ выдохнул радостно и тонкой степенной струйкой потянулся внутрь здания, послушно оставляя свои медяки и серебро в плошках двух кассиров. Те взамен проворно рисовали на их ладонях пиктограммы рядов и мест, и счастливчики проходили дальше, освобождая дорогу другим.

Такая сверхъестественная, казалось бы, дисциплинированность — сейчас и при ожидании — очень скоро получила неожиданное объяснение. Когда караканский матрос попытался проскочить, не заплатив, а в ответ на замечание замахнулся на билетера ножом, один из них, не вставая, ухватил буяна за шкирку одной рукой и швырнул через головы зрителей на другой конец улицы так, как обычный человек отбросил бы банановую кожуру.

Зеваки восторженно заулюлюкали.

Кассир приподнялся, поклонился невозмутимо, и снова принялся за свое дело.

И только тогда друзья поняли, что это был, во-первых, не обычный, а во-вторых, не человек.

Олаф восхищенно присвистнул, и в глазах его заново вспыхнули азартные огоньки.

— Вот это и есть голем?

— Совершенно точно, ваше величество. Один из них. Самый маленький, — услужливо сообщил Олеандр. — Големы-кассиры стоят, конечно, тоже недешево, но они не прячут по карманам хозяйское серебро, не требуют платы, позволяют сэкономить на вышибалах и служат живой рекламой аттракциону. Три медяка актеру, изображающему хулигана — скромная цена за привлечение внимания.

Друзья сконфуженно почувствовали себя обманутыми, глянули на место приземления человека-банановой кожуры, но там уже никого не было[99].

— Но голем-то все равно настоящий! — выразила всеобщую мысль Эссельте, и товарищи, предоставив сбежавшего артиста его нелегкой судьбе, приподнялись на цыпочки и с любопытством принялись разглядывать каменного монстра поверх голов оживленно гудевшей толпы.

Ростом он был едва ли выше отряга, и сделан был по подобию человека, правда, очень грузного и неказистого, но вряд ли кто-то перепутал бы его с человеком даже в темноте.

Тем более, в темноте.

Потому что на темном, почти черном безносом и безротом лице светились тускло, но не мигая, два круглых красных глаза.

— Вот так чучело… — выразила за всех восхищение, замешанное на капле страха и стакане отвращения Серафима. — Оно живое?

— Нет, ваше величество, — снова и беззастенчиво повысил гостью в титуле Олеандр. — Их делают в училище техники профессиональной магии Узамбара.

— Это вроде тех оживающих фигур, что мы лицезрели сегодня в музее? — с любопытством предположил Ахмет.

— О нет, ваше величество, на этот раз птица вашего предположения пролетела мимо гнезда истины, — почтительно склонился перед калифом хозяин, точно извиняясь, что высокий гость не угадал. — В музее — всего лишь истуканы, приводимые в движение силой магов-аниматоров. Отвлекись маг — и идол в тот же миг остановится и упадет как простое пугало. Големы же — совсем иное дело… В училище им вкладывают в ухо схем — и с этой минуты голем будет делать только то, что на нем написано.

— Написано на големе? — тупо моргнул конунг.

— Ваше величество изволит шутить… — растянул губы в маслянистой улыбке Олеандр. — Написано на схеме, конечно же. Магом-схемотехником. И стоит такой схем едва ли не половину самого голема. Но такие подробности, я мню, ниже интереса высоких гостей.

И, раскланиваясь, сыпля комплиментами и улыбаясь, словно и ему в ухо кто-то засунул соответствующий схем, атлан повел визитеров внутрь.

Раздвигая по дороге возбужденную толчею из запоздалых зрителей и букмекеров, Олеандр спустился почти к самой арене и указал на ряд обтянутых алым бархатом кресел в первом ряду. От ряда второго и засыпанной багровым песком арены они были отделены невысокими барьерами.

— Прошу сюда.

— Обычно здесь сидят самые прославленные контрабандисты и короли теневого мира Атланды, но это на вечерних схватках, так что пока места свободны, — пробормотал рядом чей-то хриплый голос.

Гости удивленно обернулись и увидели человека, чью голову, высовывающуюся из полуоткрытых дверей Арены, они приметили раньше.

— Наш Вяз большой шутник, — рассыпался мелким хохотком Олеандр. — И даже то, что одна из его прибауток когда-то стоила ему руки, его не останавливает.

— Неплохой стимул для совершенствования чувства юмора, — философски заметила Сенька, окидывая быстрым взглядом черноволосого.

Судя по выражению его небритой физиономии, меньше к шуткам мог быть расположен только могильный камень.

— Располагайтесь, ваши величества, — сделал широкий жест рукой Олеандр, указывая на пухлые сиденья.

Кириан, не дожидаясь отдельного приглашения для миннезингеров, устало плюхнулся на крайнее — и замер с отрешенным видом[100].

Остальные размещались уже с большей предусмотрительностью.

Когда гости расселись, Рододендрон неожиданно поклонился и отступил на лестницу.

— Желаю приятно провести время, ваши величества, ваши высочества, — учтиво приложив руку к сердцу, проговорил он. — Тысячи и миллионы извинений, но я вынужден покинуть вас: отец наказал мне обсудить с мастером Олеандром одно неотложное дело. Я присоединюсь к вам вновь сразу, как только схватки завершатся. А пока мы оставляем вас на милость… в распоряжении… в вашем распоряжении, простите, я имел в виду… помощника мастера Олеандра… как там его…

— Кроме того, высокородной атланской знати негоже присутствовать на забаве простолюдинов… — прохрипел однорукий и, откашлявшись, неспешно добавил: — днем, в придворных нарядах и без накладных усов.

Принц раздраженно скрипнул зубами, не иначе, как составляя мысленно список под заголовком «казнить завтра утром».

— Ах, Вяз, Вяз… — укоризненно улыбаясь, покачал лысой головой владелец Арены. — Если бы у тебя было с полдюжины рук, я бы тебя еще понял…

— Иногда я сам себя не понимаю, хозяин, — хмыкнул атлан, и друзья впервые увидели его улыбку.

Было с чем сравнивать лишь Агафону и Иванушке: из семерых только они встречались с шерстистой акулой.

* * *

Големы и их сражения превзошли все ожидания друзей.

Схватки шли одна за другой с редкими и короткими перерывами: рукопашные, на мечах, на топорах, с булавами и кистенями, на алебардах и трезубцах, с щитами и без… Каменные и железные монстры самых невообразимых и ужасающих видов выходили на арену парами, кланялись публике и друг другу, показывали арбитру оружие, и по его свистку набрасывались друг на друга с искусством записных фехтовальщиков и неутомимостью машин.

Вокруг разлетались осколки камня и металла, песок, поднятый в воздух ногами и телами бойцов брызгал на первые ряды подобно сухой крови, зрители, вскочившие на ноги еще в начале первого боя, выли, свистели и орали, подбадривая выбранного монстра, а големы с сосредоточенной молчаливостью сражались, словно делали очень важное дело, точно от этого зависела их если не жизнь, которой никогда не было и быть не могло, то что-то очень важное, если таковое для них существовало…

Баталии заканчивались, как правило, одинаково: одно из чудищ падало на песок, поверженное ударом противника, и если тот успевал приставить к его горлу оружие или поставить ногу на грудь, то раздавался двойной свисток арбитра. Под разочарованное улюлюканье поставивших на него болельщиков побежденный уползал на четвереньках за кулисы.

Арбитром оказался Вяз.

То и дело отвешивая поклоны оставленным на его милость гостям, он деловито шмыгал по арене, размахивая рукой подобно дирижеру и дуя в латунную, похожую на боцманскую, дудку. Громадные чудовища, способные зашибить человека одним неосторожным движением локтя, покорно следовали его сигналам, выходя на поле боя и удаляясь с него.

Когда в очередном промежутке между схватками подсобные рабочие выравнивали песок и убирали обломки оружия и щитов, атлан остановился передохнуть рядом с подопечными.

И Иванушка не выдержал:

— Как вы можете так собой рисковать, мастер Вяз? А если эти монстры набросятся на вас?

Арбитр расхохотался.

— Я не мастер, принц. Я просто Вяз Однорукий, у которого язык иногда работает быстрее мозгов. А судить бои големов не опасней, чем петушиные: они не могут напасть на человека. Это написано у них на схеме.

— Так они могут делать только, что там написано? — заинтересовался Агафон.

— Да, принц.

Студент расхохотался.

— Я не принц, Вяз. Я просто Агафоник Великолепный, боевой чародей, самый великий волшебник современности, последний маг-хранитель, обладатель посоха Агграндара, одного из десятка артефактов первого порядка, сохранившихся со Смутных времен после Большого Эксперимента. А еще я склонен всё преувеличивать и бессознательно лгать.

Однорукий фыркнул от смеха, безуспешно стараясь сохранять почтительный вид.

— Тогда мы хорошо понимаем друг друга, мастер Агафоник.

Из-за кулис атлану махнули, подавая сигнал, что к схватке готова новая пара. Вяз, подмигнув напоследок волшебнику, вышел на середину тридцатиметрового круга, проваливаясь по щиколотку в только что разровненном багровом песке, поднял руку, требуя тишины и внимания, как он это делал всегда перед началом сражения. Зрители моментально замолчали — лишь топот ног юрких букмекеров и звон принимаемых ими монет нарушали тишину, готовую взорваться воплями поддержки.

— А сейчас — последняя схватка, господа! — хриплым, но звучным, как скрип дубовой двери, голосом провозгласил атлан. — Стальной Убийца против Гранитного Демона! Меч против палицы! Без щитов! Прием ставок завершен!

Алые, как обшивка их каменных кресел, портьеры раздернулись, и из коридора, ведущего в подземную утробу Арены, показались идущие бок о бок поединщики.

Трибуны восхищенно загудели, Олаф присвистнул, Эссельте ахнула, остальные тоже не задержались с выражением нахлынувших эмоций…

По всем законам жанра мастер Олеандр оставил вкусное на третье: предыдущие бойцы по сравнению с заключительной парочкой казались теперь всего лишь недокормленными первоклашками, не поделившими ластик.

— Погодите… а где у него голова?.. — непонимающе нахмурился Ахмет на каменного монстра — ходячую гору гранитных мышц на коротких мощных ногах.

— Вон, видишь, у него на груди что-то вроде яблока небольшого болтается? — ткнула пальцем в сторону голема царевна.

— Вижу, о глазастая дева севера, — слегка брюзгливо подтвердил калиф. — И какое отношение оно имеет к голове?

— Самое прямое. Потому что это его голова и есть, — терпеливо объяснила Сенька.

— О… — пораженно захлопал пушистыми черными ресницами Амн-аль-Хасс.

— Сама бы никогда не подумала, — в качестве утешения развела руками Серафима. — Если бы не глаза. Вон, видишь, две точечки под бровями?

— Не вижу, — сдался после нескольких секунд усилий Ахмет.

— Значит, он их прикрыл, — дипломатично произнес Иванушка.

— Надеюсь, они у него в самом деле имеются, — ворчливо пробормотал Кириан, со страхом, граничащим с благоговением взиравший на сотрясающих арену чудищ. — А то вон прет, сам не видит, куда…

Только что налетевший на оппонента Гранитный Демон остановился сконфуженно и запереминался с ноги на ногу, поворачиваясь вокруг своей оси и покачивая яблоком-головой, будто отыскивая среди зрителей знакомых.

Были ли глаза у второго поединщика, вопросов ни у кого не возникало: треугольные, горящие красным огнем отверстия в шлеме сомнений на этот счет не оставляли.

Вяз заскочил на барьер неподалеку от подопечных и резко дунул в свисток, давая начало боевым действиям.

И тут несколько иной вопрос встал перед гостями, а заодно и перед остальным залом.

А есть ли у гигантских големов уши?

Потому что с таким же успехом арбитр мог сдувать соринку со своего носа или остужать горячий чай.

Если уши у них даже и были, то оба чудовища им не повели ни в малейшей степени.

Зрители загомонили недоуменно и запереглядывались. То тут, то там над головами впавших, казалось, в летаргию бойцов стал раздаваться резкий свист, возмущенные выкрики, улюлюканье…

Потому что теперь не только Демон, но и Убийца тяжело и бесцельно топтался на песке, позабыв про соперника и про оружие, и с любопытством разглядывал трибуны[101].

Изумление на разбойничьей физиономии Вяза могло смело соперничать с удивлением всей аудитории вместе взятой.

Он набрал полную грудь воздуха, дунул в свою дудку еще раз, еще и еще, снял с шеи, оглядел вопросительно, перевел непонимающий взгляд с нее на невозмутимо топчущихся големов, на притулившуюся у входа на арену парочку рабочих, на зрителей, на гостей хозяина…

И тут глаза каменного голема вспыхнули, словно два светляка.

Они остановились на Иване.

— Кажется, он тебя узнал, — хихикнул Агафон.

— Н-не думаю, что мы знакомы… — нервно пробормотал лукоморец.

Гранитный Демон, казалось, придерживался другого мнения.

Он степенно расправил ссутуленные плечи, отчего стал похож на гору, решившую полетать и, не сводя немигающего взора с напряженного лица Иванушки, сделал в его сторону один шаг, второй, третий…

Все взгляды друзей, завороженные и удивленные, были прикованы к физиономии чудища, и поэтому выметнувшаяся к голове царевича рука толщиной со старую березу застала врасплох.

В запасе у Ивана оставалась лишь доля секунды и, прежде, чем кто-нибудь успел среагировать, он бросился на Олафа, роняя того на чародея, который сшиб с сиденья Ахмета, низвергнувшего Кириана…

На котором эффект домино и прервался, за неимением более объектов для сшибания, и бард, сидевший с краю, шмякнулся в проход и тут же был придавлен приземлившимися на него калифом и магом.

Жуткий кулак величиной с арбуз-рекордсмен опустился на пустые сиденья, разбивая их вдребезги. В следующее мгновение в то же место ударила палица, сокрушая еще и барьер, и каменные осколки брызнули веером, разъяренными осами впиваясь в отпрянувших зрителей с верхних рядов.

— Кабуча!!!.. — только успел вскрикнуть чародей, нащупывая потерянный посох, как глаза Стального Убийцы вспыхнули хищным огнем, и железная громада рванула к нему, сшибая по пути замешкавшуюся каменную и занося над головой меч.

Аудитория всколыхнулась, и разноголосые вопли ужаса слились в сплошную, раздирающую барабанные перепонки, какофонию…

Поверх которой яростно-ликующим громом пронеслось неистовое:

— Мьёлнир, Мьёлнир!!!

Тупая сталь меча чудовища с оглушительным звоном встретилась с топором номер двенадцать, и полетели в разные стороны искры, топор, Олаф… и меч.

Обезоруженный голем растерянно замер, словно вместе с мечом у него отвалились и руки, отступил на несколько шагов и бестолково закрутил головой, отыскивая помутневшими очами то ли новую жертву, то ли оружие.

Первое попалось ему на глаза скорее: перебираясь через барьер наверх, Эссельте наступила на подол и упала, уронив и запутав в юбках, накидках, шарфах и пелеринах вытягивавшую ее Сеньку и не успевшего убежать знахаря, и теперь куча-мала из трех тел и одного парадного наряда истерично барахталась на полу, пытаясь уже если не убежать, то хотя бы отделиться друг от друга.

Монстр сверкнул треугольными провалами глаз и неуклюже двинулся к ним, выбросив, похоже, из головы потерянное оружие.

Да и на что целой тонне ходячего металла стальная полоса с ручкой?..

— Хель и преисподняя!..

Перекатившись по песку, Олаф вскочил на ноги, вырвал из ножен за спиной два новых топора, одним скачком преодолел разделявшие их с големом метры, запрыгнул на барьер, и голова его оказалась уже на уровне плеч монстра.

— Повернись ко мне рожей, железяка!!! — взревел отряг, не дожидаясь ответа, подскочил и исступленно замолотил топорами по месту соединения кирасы со шлемом — или головой?.. — словно дрова рубил на время.

Толстая сталь под натиском конунга глухо загудела, точно бил он литую болванку: удары, способные расколоть самый крепкий доспех, оставляли на теле голема лишь неглубокие щербины и вмятины.

— Мьёлнир, Мьёлнир!!!

Чудовище замедлилось, но не остановилось.

Раскачиваясь, как пьяное, оно протянуло громадные руки к неистово барахтающимся на полу людям, и тут Олаф, взбешенный и униженный презрением к своей персоне, получил доступ к голове.

С хриплым ревом он подскочил, и всей массой литых мускулов[102] обрушился на склоненный шлем, вкладывая в удар не только свой вес, но и раскаляющуюся не по минутам — по секундам ярость, от которой шарахнулись бы даже мухоморщики.

Под натиском монстр покачнулся, теряя равновесие, и стал стремительно крениться. Силясь удержаться, он уцепился огромной, как ковш экскаватора, пятерней за ограждение, попытался другой схватить отряга, лишь сшибая того с ног — и грохнулся на спину, сотрясая землю и выламывая кусок барьера.

Руки его рефлекторно дернулись, и каменный фрагмент весом с трех Олафов отправился на другой конец зрительного зала, корежа и плюща опустевшие[103] чугунные скамьи.

— Аос, Аос, Аос!!! — ликующе взревел рыжий конунг, мангустом скакнул ему на грудь, размахивая топорами, и снова принялся долбить поверженного противника, норовя отделить его голову от всего остального[104].

Искры полетели из-под лезвий — и из глаз отряга, когда стальная лапища в попытке сцапать наглеца задела его по макушке, сшибая шлем.

— Аос, Аос!!!.. — не прекращая ни на мгновение усилий и не обращая внимания на плавающую перед глазами черно-красную муть, конунг рычал и бешено молотил топорами по тому месту, где у всех существ — из мяса или железа — должна была быть шея.

Если бы перед ним была обычная стальная болванка, не говоря уже про живую тварь, она уже лежала бы на багровом песке Арены печальной горкой разрозненной анатомии.

Но это был голем.

С утробным мычанием монстр сел рывком, опираясь на одну руку и пытаясь другой прихлопнуть приставшего к нему человека.

Олаф, едва — но не совсем — успев увернуться, скатился с него как с горки.

Башка чудовища повернулась вслед за противником, и треугольные прорези глаз вспыхнули, точно все огни горячего Хела.

Исполинская лапа выбросилась вперед, и оглушенный конунг, не вставая, метнулся в сторону. Голем перевернулся набок и, точно играющий котенок, грохнул растопыренной пятерней там, где долю секунды назад был отряг, и рядом, и еще, и снова… там же… точно слепой…

Конунг вскочил на ноги, смахивая с лица одним стремительным жестом кровь и налипший песок, последний топор стиснут в руке, готовый умереть, сражаясь…

И согнулся пополам, роняя оружие.

Да, трехметровые стальные громады с человекоубийственными инстинктами и розовыми в голубой цветочек подъюбниками на голове иногда производят такой эффект на неподготовленных людей.

— Дуй отсюда, пока он не очухался!!! — проорала теперь уже Сенька с плеч Убийцы, затягивая сзади на шее голема запчасти придворного туалета Эссельте морским узлом[105].

Монстр отчаянно махал руками, пытаясь сорвать нечто, лишившее его видимости не хуже любого тумана, но огромные железные лапы, способные держать оружие весом в десятки килограмм, были бессильны перед эфемерным облаком муслина.

— Ну, нет!!! — торжествующе проорал рыжий воин и бросился за отлетевшим топором.

— Уходим, говорю!!! — соскочила на песок перед ним царевна, перекатываясь и едва не сшибая с ног. — Если бы големов можно было раздолбать руками, Олеандр покупал бы новых после каждой схватки!!!

— Отряги не бегут!!! — опьяненный боем, Олаф думал уже не головой, а лезвием топора.

Легким движением руки он смёл Серафиму с пути, словно соломенную куклу, рванулся вперед…

Справа от нее что-то сверкнуло ослепительно белым.

— Тогда ложись!!!..

И, не дожидаясь реакции, Сенька кинулась на него, валя наземь.

В плечо Стального Убийцы ударился огненный шар, срикошетил, промчался с визгом у них над головами и зарылся, оплавляя песок, в нескольких сантиметрах от колена отряга.

— Реньи гады?!.. — отпрянул конунг.

— Хуже! Агафон разбушевался! — выкрикнула царевна. — Бежим отсюда!!!

Против голема, может, даже против двух, Олаф выстоять бы собрался.

Против Агафона — даже одного — он не стал бы сражаться даже в шахматы[106].

Без дальнейших уговоров парень сгреб Сеньку в охапку, подхватил топор и, пригибаясь, устремился прочь — туда, где маневрируя по опустевшим скамьям, скакал Иван, не столько отбиваясь, сколько убегая от исступленно, но бестолково размахивающего кулаками Гранитного Демона. Тонкое чугунное литье мялось и рвалось под исполинскими ножищами и остервенелыми ударами кулаков, но лукоморец всегда умудрялся уворачиваться и наносить ответные удары прежде, чем огромная лапа впечатала бы в каменный пол и его.

Волшебный меч царевича давно искрошил как колбасу каменную дубину монстра, но против его пропитанной магией каменной плоти был почти бесполезен. Мелкие осколки отлетали от гранитных мышц после каждого удара, но разбушевавшегося голема это только раззадоривало и он, тяжело и неуклюже перебираясь с яруса на ярус, ломился на врага как пьяный гиперпотам, молотя ручищами направо и налево, пытаясь добраться то ли до Ивана, то ли до Агафона, которого тот прикрывал.

После того, как огненные шары и прочий импровизаторский набор не причинили вреда ни Убийце, ни Демону, маг взбежал на самый верхний ярус, заставляя толпу зевак отшатнуться, трясущимися руками нервно вырвал что-то из рукава и уставился на это, не мигая.

Из медитации над куском пергамента его вырвал кусок скамьи, просвистевший над макушкой, врезавшийся в стену и там застрявший.

— Ваня, Агаша, уходим!!! — провопила царевна, мчась по проходу вверх. — Сеанс кончился!!!

— Но мы… не можем… оставить… их так!!! — прорычал сквозь зубы Иванушка, принимая удары каменных кулаков на иссиня-черный клинок — и медленно отступая. — Они… представляют… угрозу… для общества…

— Вань, убери его от меня, он мне мешает!!! — крикнул чародей, закрыл глаза и принялся стремительно выписывать в воздухе свободной рукой светящиеся ультрамарином вензеля.

Пальцы другой вцепились в посох, вызывая к жизни по всей его длине крошечные васильковые искорки.

В попытке отвести чудовище от волшебника, Иванушка рубанул мечом по предплечью голема — безрезультатно, как всегда — и отскочил влево, делая вид, что удирает.

Гранитный Демон пер вперед, даже не повернув яблока-головы на дезертирующего противника.

— Агафон, он к тебе!!! — растерянно выкрикнул лукоморец.

— Я тоже очень рад… — процедил маг, не прерывая пассов.

— Беги!!!

— Маги не бегут…

— Мьёлнир, Мьёлнир!!! — уже домчавшийся до выхода Олаф не удержался от соблазна, вернулся и очертя голову налетел на каменного монстра, выдирающего вторую скамью для нового удара.

Частички камня брызнули из-под лезвия, но голем, не замечая ни повреждений, ни нового неприятеля, упрямо ломился к магу.

— Я… не могу… его… удержать!.. — лупя изо всех сил мечом по тянущимся к нему гранитным лапищам и уворачиваясь, проорал Иванушка. — Беги на улицу!!!

— Не надо его держать!!! — глаза чародея пылали азартным огнем. — Сделай так, чтобы он был рядом с тем!!!

— Тебе того сюда доставить, или этого вниз отнести?! — возмущенно выкрикнула Сенька.

— Лучше этого вниз! — радостно закивал волшебник, и синие искры оторвались от посоха и весело заметались вокруг его головы.

Стальной Убийца, словно услышав дискуссию и решив из врожденной поперечности сделать всё наоборот, продрал, наконец, дыру в наброшенной ткани, повел башкой, впился горящим взором в улизнувшую добычу и неповоротливо полез вверх.

Розовый муслин, зацепившийся за шипы шлема, пенился вокруг его головы цветочным облаком из какой-то нелепой пародии на сказку про фей.

— Олаф, сзади!!! — провизжала сверху Эссельте.

Отряг обернулся мгновенно, и топор стальной стрекозой вылетел у него из руки и ударил голема в лоб.

То ли покачнувшись от неожиданного удара, то ли споткнувшись, он с грохотом растянулся ничком, дробя доспехами камень лестницы, но тут же приподнялся, заворочал башкой, отыскивая цель, и снова попер вперед — хоть на этот раз для верности на четвереньках.

— Кабуча!!! — пятясь, испуганно воскликнул маг, и посох неровно полыхнул синевой в такт его эмоциям. — На кой пень они мне тут!!! Тащите их вниз!!! Вниз, говорю!!!

— Мой не идет за мной! — беспомощно выкрикнул царевич.

— А мой — идет! — с гордостью выкатил грудь отряг, сжимая в кулаке последнее оружие — засапожный нож.

— Кабуча габата апача дрендец… — мученически скривился и простонал волшебник.

За его спиной — и по всему периметру Арены, если приглядеться — воздух начинал мерцать и подрагивать. Остатки зевак, еще не выскочивших из зала, испуганно закусили губы и прижались к стенам.

Драки они понимали и любили, чего нельзя было сказать о магии…

— Мне надо… чтобы они… были вместе… — яростно промычал Агафон, стараясь не растерять особенно нужной на этом этапе концентрации.

— Каменному нужен ты! — растерянно крикнул Иван.

Едва он переставал рубить его мечом, Демон моментально терял к нему всякий интерес и перенацеливался на чародея.

— К-кабуча… — снова простонал маг, продолжая демарш задом от настойчиво добирающегося до него голема, словно троекратное повторение этого слова могло решить все проблемы. — Кабуча, кабуча-а-а-а-а…

На красной от напряжения физиономии его отразилась короткая борьба идей и эмоций. Взгляд на Демона, разбивающего кулаками проход среди ярусов и скамей в пяти метрах от него, на Убийцу, преодолевавшего последние три ряда до застывшего в боевой стойке конунга…

Решение пришло быстро[107].

— Все на арену!!! Помогите мне дойти!!! — прорычал неразборчиво он, ни на секунду не прекращая плести заклинание.

Иванушка понял всё без слов.

— Все на арену!!! — выкрикнул он и, не дожидаясь ответа, ухватил за плечо замершего словно в летаргии волшебника и быстро поволок к проходу — и вниз.

Отряга, полностью доверявшего его премудрию, уговаривать тоже было не надо.

Выкрикнув в горящие бешенством треугольники едва добравшегося до него Убийцы: «Не догонишь, варгов нос!» и сопроводив заявление убедительным жестом, он поднырнул под занесенную стальную руку и поскакал вниз, перепрыгивая через две ступени.

Стоявший на четвереньках голем рванулся, стараясь достать наглеца, потерял равновесие и с грохотом покатился по лестнице, догоняя и — к счастью — перегоняя успевшего отпрыгнуть конунга.

Пара Иванушка-Агафон в сопровождении проворно ломящегося по пятам Демона прибыла на место встречи лишь несколькими секундами позже.

— На счет «три» разбегаемся в разные стороны… — выдавил сквозь зубы маг, и царевич тут же повторил это во всё горло подбегавшему отрягу.

— Раз…

Големы, словно воодушевленные неподвижностью жертв, растопырили руки и потрусили к центру арены навстречу друг другу — каменный молот и стальная наковальня.

Крупные капли пота выступили на лбу чародея, он зажмурился, прерывисто дыша, словно пытаясь одной силой мысли разобрать по камушку Атланик-сити, мерцающий фронт у стен вскипел грозовой синевой, выплескиваясь под потолок…

И вдруг густеющей на глазах стеной помчался вниз.

— ТРИ-И-И-И!!! — взвыл Агафон и бросился бежать.

Уточнять, пробелом ли это было в математическом образовании чародея, трюком или осечкой никто не стал.

Как и сговариваться заранее, кто в какую сторону будет разбегаться.

Летящие опрометью трое бойцов едва не снесли Убийцу с ног, но стальная лапа готового ко всем неожиданностям голема дернулась, силясь сграбастать хоть кого-нибудь…

И задела волшебника по лбу.

Не успев и охнуть, он повалился, роняя посох.

Чудовище занесло ногу, целя в голову упавшему, но замыкающий бегство конунг на ходу сграбастал Агафона, и ступня восемьдесят девятого размера обрушилась лишь на край его балахона.

Следующим движением отряг дернулся было за посохом, но поймал краешком глаза мчащийся на них уже почти непрозрачный фронт… и впервые в жизни позволил перехватить управление собой не куражу и амбициям, но инстинкту.

Повинуясь чутью, он рванул так, как не бегал в своей жизни еще ни разу.

Встретиться с синевой было все равно, что налететь на стену настоящую. От неожиданности Олаф вскрикнул, замедлился было, но содрогнувшаяся позади под шагами големов земля мгновенно придала ему свежих сил и решимости.

Утроенные усилия, скрип стиснутых зубов, фонтан песка из-под сапог, глухой рык отчаяния, гнева и боли — и барьер вместе с застрявшим в нем сапогом и клоком агафонова одеяния остался позади, а сам он, не выпуская ношу из рук, повалился обессиленный, точно прошел сквозь камень, а не магию.

Синяя стена за его спиной глухо содрогнулась, будто нечто огромное силилось ее проломить. Отряг вздрогнул ей в такт, попытался вскочить, чтобы бежать или сражаться, хоть и кроме Агафона в его руках ничего теперь не было… Но в следующую секунду жуткий скрежет ржавым тесаком полоснул по ушам, словно оптовую партию сувенирных доспехов вместе с постаментами пропускали через гигантскую мясорубку.

Грохот нарастал, пока не превратился в сплошной оглушительный гул, разрывающий барабанные перепонки, раскалывающий мозг, лишающий способности соображать…

И внезапно стих.

Звенящую эхом разбитой стали и камня тишину нарушал только топот стремительно спускающихся по лестнице шагов — Иван, Серафима, Ахмет, и даже Кириан и Эссельте в легкомысленных обрезках того, что еще несколько минут назад было роскошным платьем, мчались вниз, к распростертым на багровом, как кровь, песке друзьям.

И раскиданным по всей арене искореженным и раздавленным останкам големов.

А еще через несколько мгновений воздух взорвался отдаленными — но от этого не менее буйными — криками. Это самые отважные букмекеры и зрители, осмелившиеся задержаться под крышей Арены, доложили остальным об исходе сражения, и теперь поставившие на людей и против приветствовали и оплакивали свои решения.

Но маленькому отряду, быстро превращающемуся в большую инвалидную команду, было не до них[108].

— Агафон?..

— Олаф?..

— Вы живы?..

— Нет… А что?.. — выпустив, наконец, из судорожных объятий мага, рыжий воин приподнялся на локтях, сделал попытку встать…

Плюхнуться лицом в песок ему помешало исключительно сознание того, что на него сейчас устремлены взоры десятков торопливо вливающихся обратно в здание зрителей.

— Агафон, Агафон!.. — бросились к неподвижному волшебнику друзья, осторожно перевернули на спину…

Эссельте тихо пискнула и прижала пальцы к губам: открывшееся зрелище было не для слабонервных девиц.

Но дочь правителя Гвента и, тем более, тайная ученица одного придворного лекаря и невеста другого — девица не абы какая, и уже через несколько мгновений принцесса сосредоточенно нахмурилась и ухватила волшебника за запястье, нащупывая пульс.

— Ну?.. — затаив дыхание, безмолвно приподняла брови Сенька.

— Жив, — кивнула гвентянка, и в следующую секунду вокруг нее закипела бурная деятельность.

Она повелительно махнула менестрелю, командуя отстегнуть от пояса флягу с вином, и сердито дернула остатки подола, отрывая кусок относительно чистой ткани.

— Кириан, найди Фикуса. Ахмет, придумай, из чего сделать носилки, — поливая тряпочку шатт-аль-шейхским вином, крепленым атланской настойкой на полыни, принялась командовать она. — Олаф, Айвен, смотрите, чтобы мне никто не мешал. Серафима…

Но царевны поблизости уже не было.

Как завороженная, бродила она вокруг обломков бойцовых монстров, то и дело наклоняясь, переворачивая, перебирая их, разгребая, поднося к глазам и разглядывая, словно это были редкие произведения искусства, а не хлам, подлежащий отправке на мусорную кучу, не слыша и не видя, казалось, больше ничего.

Даже усилий своего мужа и конунга сдержать напирающую толпу любопытных.

— А ну, вороны, чего вытаращились, кыш!..

— Пожалуйста, не мешайте, отойдите…

— Валите отсюда!..

Но никто и не думал ни не мешать, ни отходить, ни тем более валить[109]: оживленно переговариваясь, зеваки глазели на реанимационные мероприятия принцессы, на заморскую знать вообще и на отряга, отыскивающего свой любимый топор номер двенадцать и всю остальную коллекцию — в частности.

Некоторые, самые нахальные, пытались незаметно разжиться обломком голема на память, пока никто из администрации не видел, но приподняв даже самый маленький, тут же бросали: десяток кило стали или гранита в карман не положишь и подмышкой не унесешь.

И прямо пропорционально весу выбранного и выброшенного сувенира возрастало уважение к рыжему воину, приосанившемуся и забывшему о своих ранах под сотней восхищенных взглядов.

— У-ух, здоров, кабан…

— Вблизи еще здоровше…

— Голем здоровше его был…

— Шибко ему это помогло…

— Кабы не маг, козлонога драного твой кабан бы победил…

— Да тебе-то и носоглота не одолеть, помалкивал бы, дока…

— Точно! Так ему!.. Так и скажет пусть, что на голема ставил, и неча на парня бочку катить!..

— Пожалуйста, не толпитесь, раненому нужен свежий воздух!..

— Двигайте, двигайте на свои трибуны, кому сказано!..

Там, где герои последней схватки проходили с увещеваниями разной степени культурности и терпимости, народ послушно отступал назад, но стоило им удалиться, как толпа снова, подобно прибою, накатывалась на потерянные только что позиции.

И лишь одна граница охранялась твердо и незыблемо — та, где поперек прохода лежала двухметровая потухшая серая палка — посох Агафона. Целый и невредимый, чего нельзя было сказать о тех, кто пытался его поднять, перешагнуть или обойти.

— Представление окончено, расходитесь… — в который раз повторил Иванушка, разводя руками — то ли намекая жадным до зрелищ атланам и гостям столицы, что надо бы отодвинуться, то ли просто от беспомощности.

— Э-э, нет! Никто никуда не расходится! — толпа заколыхалась, фронт разорвался, и из-за спин на песок вальяжно, по-хозяйски, выплыл Вяз и оценивающим взором окинул притихшую ораву любопытных. — Что значит — «расходитесь»? Сейчас подойдут кассиры и будут собирать плату за дополнительное зрелище, не включенное в программу. Приготовили все быстренько по два серебряных тополя, желательно без сдачи!

Даже его премудрие не нашел бы на своей чудесной шпаргалке волшебных слов, что разогнали бы несколько сотен возбужденных зевак за полминуты.

— Спасибо, — с благодарностью кивнул Иванушка.

— Вам спасибо за представление, — усмехнулся атлан, повернулся к отрягу и почтительно склонил голову. — И если ваше величество сегодня вечером часов в девять не придумает, чем достойным себя занять, то вы, я полагаю, догадываетесь, где вам будут очень рады.

— Не хотелось бы за несколько дней пустить вашего хозяина по миру, — усмехнулся отряг, снисходительно кивая в сторону завала в центре арены.

Зарождающийся ответ арбитра заглушил нервный, бьющийся на грани истерики крик, донесшийся от входа:

— Пропустите, пропустите меня!!!..

Иванушка, Олаф и Вяз тревожно вскинули головы, и увидели, как расталкивая остатки быстро дезертирующих зрителей, внутрь ворвался Фикус и помчался по разбитым, заваленным обломками скамей и ярусов ступеням, спотыкаясь о собственные ноги, точно и без них запнуться было не обо что так, что Кириан едва поспевал за ним[110].

— Ваше высочество, ваше высочество… — панически хлопая себя по бокам, сбивчиво и растерянно повторял знахарь, словно заклинание. — Ваше высочество…

Добежав до барьера арены, лекарь остановился, словно налетел на невидимую стену, рука его метнулась к сердцу, а ноги едва не опустили хозяина на пол.

— В-ваше… в-высочество… Вы ж-живы…

— Нет, я умерла, — не слишком любезно сообщила принцесса, не отрываясь от обработки агафонова лба.

Фикус прикусил до крови губу и молниеносно оглянулся: менестрель, словно выбившись из сил, остановился шагах в двадцати от него и, насвистывая что-то фальшиво, задумчиво изучал потолок.

— Носоглот лишайный… — вырвалось у лекаря не от ума, но от души.

— Зато какая прыть!.. — то ли самому себе, то ли кому-то еще пробормотал Кириан.

— Ну, что ты, уснул?! — возмущенная паузой там, где рассчитывала на скорость, возвысила голос Эссельте. — Иди сюда! Доставай спирт, иглу и кетгут — быстрее! Надо зашить рану, пока он без сознания!

— Я… у меня…

— Ну же, не стой, разинув рот, давай свою сумку!

— Но… там… там нет иглы…

— А что у тебя там есть?!

— Всё для вашего высочества… Нюхательные соли… Притирания для висков… Пастилки от тошноты… с фруктовыми вкусами… двадцать сортов… Снотворный порошок… ароматизированный корицей… и ванилью… Успокоительная микстура…

— Сиххё тебя забери!.. — чуть не подпрыгнула от бессильного раздражения гвентянка. — Да что ты за лекарь?! У Друстана всегда всё было под руками!

— У кого, ваше величество?.. — сморгнул Фикус.

— У моего будущего мужа! — сердито рыкнула Эссельте, не упуская момента гордо вскинуть голову, и тут же дернула из рук медика его ридикюль. — Что у тебя есть, что подойдет для обработки ран?

— Настой пустырника и валерьяны может подойти…

— Доставай, — гвентянка решительно сунула сумку ему обратно в руки и полезла в потайной кармашек на груди, где хранился маленький швейный наборчик на неожиданные случаи жизни.

* * *

Серафима разгребала последний слой обломков, когда Иван и Олаф, избавленные от необходимости отгонять зевак, присоединились к ней. В нескольких шагах за их спинами застыл в ожидании, как в засаде, Вяз.

— А, кстати, что мы ищем? — поинтересовался конунг, деловито поднимая и отбрасывая через плечо кусок за куском[111].

— К-кабуча… — вздохнула Сенька и выпрямилась, энергично растирая кулаком затекшую поясницу. — Знать бы еще, что мы ищем…

— В смысле? — наморщил лоб Иванушка, с грохотом роняя гранитный камень размером с переросший кабачок на нечто стальное, завязанное узлом.

— В смысле, я подумала, что если големы могу делать только то, что записано у них на схеме, то у этих кто-то запись изменил. И, может, если найти этот схем, то Агафон смог бы сказать, как, когда и кем он был изменен.

Иван и Олаф замерли.

Такой аспект произошедших событий в голову им придти пока не успел, если собирался вовсе.

— Изменен?.. — недоуменно скривил разбитую губу конунг. — Но кому надо его изменять?

Вяз как бы невзначай приблизился на пару шагов и оказался в пределах слышимости.

И Сенькиной видимости.

— Кому надо, тот и изменил… — пробормотала царевна, косясь на атлана.

Потом иная мысль пришла ей в голову.

— Кстати, вот кто нам может помочь, — обворожительно улыбнувшись, обернулась она, подхватила арбитра под единственную руку и обвела широким жестом разбросанную ей кучу перекрученного металла и дробленого камня.

— С превеликим моим удовольствием, ваше величество, — покривил губы в попытке куртуазной улыбки Вяз. — Если только вы объясните, что в этой груде хлама… еще двадцать минут назад — стоимостью с особняк в центре города… может быть интересного.

Брови царевны при обозначении цены перемолотых магией големов дрогнули, и почти сразу же приподнялись во второй раз — при мысли о том, как отреагирует на известие мастер Олеандр.

Но лирика ей пока была чужда.

— Или что в этой груде хлама может интересного не быть, — тихо проговорила Серафима. — Ты знаешь, Вяз, как выглядит схем?

— Схем?.. — нахмурился, размышляя, атлан. — Я видел только один… довольно давно… Это был зеленый пергамент со множеством пересекающихся золотых полосок и драгоценными камнями, вставленными каким-то образом… да, конечно, магией… туда, где полоски встречались…

— Пергамент… — поморщилась царевна как от зубной боли. — То есть, после агафоновой мясорубки от него и следа могло не остаться…

— Я думаю, осталось бы, — задумчиво сощурились глаза атлана. — Это особый пергамент. Его нельзя ни порвать, ни сжечь. Не то, чтобы кому-то пришло в голову это делать — волшебники Узамбара, которые делают големов, дают за возвращаемый схем половину его начальной цены.

— Зачем он им? — удивился отряг.

Однорукий пожал плечами:

— Говорят, что они вкладывают его в свежего голема. Сдирая с покупателя деньги как за только что сделанный, естественно. Я слышал, чтобы создать новый схем, требуется с десяток недель, иногда — месяцев, если заказ особо сложный.

— А сколько времени нужно, чтобы изменить старый? — цепко прищурилась Серафима.

Вяз ответил таким же внимательным взглядом из-под черных нависших бровей, выдержал паузу и тихо проговорил:

— Не думаю, что их можно менять.

— Руками, может, и нет. А магией? — предположила Сенька.

— Самое главное в схеме не магия, а расположение линий и камней, — покачал головой арбитр. Магия всего лишь дает им жизнь, а что это будет за жизнь — диктует наплавленное на них золото и самоцветы.

— У тебя степень в магических искусствах? — недоверчиво усмехнулась царевна.

Вяз улыбнулся в ответ.

— Вы могли бы просто спросить, откуда мне это известно.

— Хорошо, спрашиваю.

— Отвечаю, — склонил в насмешливом полупоклоне голову атлан. — Когда мы с хозяином ездили в Узамбар за этими двумя… — однорукий кивнул в сторону обломков, — то пришлось немного там подождать, пока наш заказ будет выполнен. Мы жили там дней пять, прямо в их училище, общались с мастерами и учениками… Поверите или нет, но это были весьма познавательные пять дней.

Лицо царевны приняло отрешенно-сосредоточенное выражение, мысли заметались в голове как испуганные белки: «Кабуча… Значит, схем не меняли… То есть, получается, на схеме было записано, что в один прекрасный день они должны напасть на зрителей в первом ряду? Причем за одним из них они должны были гоняться несмотря ни на что?.. Чушь какая… Они разглядывали толпу! Высматривали именно нас! Но почему?.. Но как?.. Но кто?.. Тис?.. Как? И зачем? Мы ж не международный трибунал… Боится, что найдем наследника? Но я бы на его месте дождалась, пока найдем… если найдем… а уж потом… И, причем, наследника, а не гостей… Дичь. Чушь. Чушь и дичь… Не сходится… Ничего не сходится!..».

Разговор тем временем тек дальше.

— И часто вам приходилось возвращать схемы? — спрашивал Иванушка.

Вяз медленно, словно припоминая, качал головой:

— На моей памяти — только один раз.

— А что с тем големом случилось?

— Прошлого хозяина Арены посетила гениальная мысль выяснить, кто сильнее — голем или горный демон.

— И откуда он взял в городе горного демона? — недоверчиво хмыкнул Олаф.

— Нет, в городе, конечно, демона бы ему никто не дал, — усмехнулся атлан. — Поэтому он собрал зрителей, готовых заплатить за невиданное зрелище — богатеньких сынков, нанял мага, выбрал голема — вроде Стального Убийцы, только покрупнее — и отправился в горы искать и выманивать демона дикого.

— И нашли? — позабыв про раздумья и сомнения, спросила царевна.

— Нашли, — усмехнулся арбитр. — Конечно, для этого пришлось выходить за защитную линию, а после этого бродить еще день… но нашли.

— И что? — полюбопытствовал конунг.

— Через два дня Арена приобрела нового хозяина, тот — нового голема… Ну, а несколько знатных родов Атланды — новых наследников титулов. Кстати, ваши величества, я рад, что у ваших родов не возникла та же проблема.

— А уж мы-то как рады… — ухмыльнулась царевна.

Вяз хохотнул, собирался что-то ответить, но снова шум со стороны входа отвлек его и собеседников.

— Дык, двери узкие…

— И низкие…

Через распахнутые двери, колышась, как фруктовое желе ассорти, протискивался такой же разноцветный шелковый паланкин с четырьмя носильщиками в ливреях.

В паланкине, рядом с закутанной в шелка дамой, испуганно таращащей глаза под дымкой вуали, восседал Ахмет.

В руке его был зажат церемониальный крис-нож, черные очи метали искры, усики воинственно топорщились.

— Быстрее, быстрее, вы, дети улитки и черепахи!!!

— И лестница тут корявая…

— И навалено на ней горные демоны знают, что…

— Это не значит, что нужно ползти подобно умирающим тараканам, о позорище рода носильщиков!

Дама под вуалью, увидев над собой крышу и заслышав голоса, осмелела.

— Ты не смеешь повышать голос на мою прислугу! И куда ты меня привел, негодяй?! Если тебе нужны мои драгоценности… Кольца… колье… браслеты… диадема… Вот! Возьми и убирайся! Душегуб, мерзавец, подлец!!!..

Пассажирка паланкина яростно сунула в свободную руку калифа сорванные с себя украшения.

Словно ужаленный оскорблением — или действием женщины, Ахмет рывком повернул к ней голову, отшвырнул со звоном заскакавшие по ярусам драгоценности, прищурился, будто тигр на антилопу…

— Любые драгоценности по сравнению с самоцветами ваших бездонных глаз — пыль и дым на горизонте безводной пустыни!

— Вор! Похититель!.. — по инерции выкрикнула дама, сбилась с вокабуляра и дыхания, когда славословие калифа дошло до нее, но быстро обрела душевное равновесие и продолжила с не меньшим апломбом: — Подхалим! Льстец! Краснобай! Если тебе не надо золото, забирай паланкин и прислугу, но дай мне выйти, мужлан и нахал!!!..

— О, чудная гурия севера, чей голос прекраснее журчания ручья в полуденный зной, мы не можем допустить, чтобы дивная ножка горной газели коснулась этих нечистых камней! — молитвенно прижал к груди руки Ахмет.

— Я прошу позволения выйти уже три минуты, когда камни еще были чистыми!

— Но мы сочли бы себя опозоренным навеки, если бы позволили обворожительной пэри диких краев, при виде чьего лика сама луна от стыда закрывает себя затмением, ходить пешком там, где она достойна скользить над грешной землей подобно хрустальному облаку!..

Калиф прослезился.

Дама растерялась.

— Но… вы меня похитили… даже не видя моего лица!..

— Блеск нечеловеческой красоты может ослепить неподготовленные очи, ибо недостойны мы, сирые и слабые духом, лицезреть волшебный облик изумительной феи!.. — встал на свою защиту шатт-аль-шейхец.

— О…

— …А голосок горнего духа, доносящийся из уст, что слаще финикового меда, предполагает красу, заставляющую стыдливо померкнуть все краски садов Сулеймании! — изящно выровнял он линию фронта.

— А…

— Я каждую весну не знаю, что со мной. Клянусь, всю жизнь готов я верен быть одной, когда бы не цвели вы, дщери Сулеймана, стремительней, чем яблони весной!.. — перешли в контрнаступление армии Шатт-аль-Шейха.

— Ах… Ну, право же…

— Наше восхищение обворожительной девой севера не знает границ, и летит впереди нас, подобно майской ласточке к милому сердцу гнезду! — молодецким броском добрались они до столицы противника.

— Право же…

— Мы теперь обязаны вам многим, и если вы готовы простить нас и разрешите исполнить наш долг, то как честный угонщ… человек мы готовы распахнуть двери нашего сердца гению непорочной красоты!..

И город пал.

— Право же, лентяи, чего, чего вы там копаетесь?! Перебирайте ногами, бездельники, уволю всех!..

— Да, хозяйка…

И паланкин мощностью в четыре носильщицких силы не в ногу, но энергично поскакал вниз по искореженным ступеням к тускло освещенной Арене.

— Что… это?.. — ошалело вытаращил глаза арбитр.

Серафима догадалась первой и прыснула.

— Это Эссельте поручила Ахмету придумать что-нибудь с носилками для Агафона!

Угонщик паланкинов обернулся в их сторону и, чуть приподнявшись, отвесил царевне замысловатый поклон.

— Для нашего премудрого чародея я готов сделать все, что от меня зависит, даже ценой тридцать седьмого брака!..

— Ваши величества!!! Ваши высочества!!!.. — выкрик, долетевший от дверей, взмыл напуганной совой к куполу Арены и сорвался.

Глухое его эхо потерялось под хрустким топотом сапог по усеянным битым камнем и рваным металлом ступеням.

— А вот и он — больной зуб… — кисло скривилась царевна.

За его длинноногим высочеством Рододендроном едва поспевал невысокий плотный Олеандр. С трясущимися руками, потерянно бегающим по следам разрушений взглядом, морально готовящийся — и отчаянно не готовый — к еще бОльшим потерям, он вызывал сочувствие даже у еле выжившей антигаурдаковской коалиции.

Рука Иванушки непроизвольно сама потянулась к кошельку…

И была перехвачена крепкой пятерней любимой супруги.

— Ваня, требовать с него компенсацию ущерба в такой момент — неэтично. Давай повременим немного. Минут пять.

— Сеня!.. — возмущенно захлопал глазами лукоморец, не зная, принимать ли слова жены в шутку, или как всегда.

Но момент был упущен.

Владелец кучи мусора стоимостью с особняк в центре столицы с потрясенным видом проскочил мимо них, остановился у своего имущества, безмолвно и бесшумно ударяя себя руками по бокам. А к группке победителей скорым шагом, подозрительно похожим на медленный бег, приблизился наследник короны.

Но не успели юноши промолвить и слова, как принц быстро пробубнил нечто вопросительно-ободряющее и молнией метнулся к распростертому на песке чародею — и Эссельте.

— Ваше вы… — начал было задавать он вопрос, но спохватился, проклял дипломатические выверты и насколько поспешно, настолько и неудачно поправился: — Никто не пострадал?..

Голубые глаза принцессы медленно оторвались от раны чародея и окатили его высочество, как выразился калиф, позже описывая магу этот момент, ледяной водой презрения из грязной лохани гнева.

— Кроме волшебника, я имел в виду! — быстро выкрутился принц.

— Кроме волшебника, Олафа, Ивана, Эссельте, меня, Ахмета, Кириана, двух големов, сего почтенного заведения и финансового положения мастера Олеандра — абсолютно никто и ничто, — со светлой улыбкой подошла к ним Серафима.

Рододендрон намек понял, обернулся на юношей, чей внешний вид по сравнению с утренним отнюдь не улучшился, на Ахмета со свежим синяком на скуле, на Кириана, взирающего на него из узких бойниц подбитых глаз[112] с выражением завидевшего жертву снайпера, глянул на широкую ссадину на руке царевны, на модернизированный туалет гвентянки[113] — и прикусил губу.

— Сожалею, что неотложные дела не позволили мне присутствовать, когда произошел этот несчастный случай.

— Иногда неотложные дела хороши именно своей неотложностью, — согласно кивнула Сенька.

— Золотые сло…ва… — начал было ответный реверанс Рододендрон и осекся, уловив второй смысл высказывания гостьи.

— Я… — медленно багровея от гнева, выговорил атлан, и снова замолк: глядя в безоблачно-честные очи лукоморской царевны, заподозрить ее даже в знании термина «двойное дно» было верхом нелепости[114].

— Да, ваше высочество? — вежливо склонил голову набок Иван, загораживая — на всякий случай — супругу плечом.

Вдобавок к разгромленной Арене и раздавленным големам, изувеченный наследник престола был бы уже слишком.

— Я… хотел сказать… что мне действительно очень повезло… ваши высочества… ваши величества… — проклиная всю дипломатию оптом и всех иностранных стерв в розницу, натужно улыбнулся принц. — И со своей стороны корона Атланды сделает всё от нее зависящее для наказания виновных… и благополучного выздоровления пострадавших.

При этих словах Рододендрону в голову пришла новая мысль, и он оглянулся по сторонам.

— Кстати, о выздоровлении…

Придворный лекарь насчет «кстати» придерживался совсем иного мнения.

Вспомнив, что вместо того, чтобы сообщить его высочеству о произошедшем, он протоптался, зажатый толпой, у стен Арены, Фикус побледнел: то, что новая династия информированность — особенно в моменты кризиса — ценила превыше всего, он знал как никто другой. Поэтому боком-боком, как бы невзначай, знахарь стал отступать, рассчитывая переждать грядущую бурю под прикрытием тихой гавани широких спин гостей, где, может, про него еще и забудут…

Но не успел.

Холодные надменные глаза королевского сына отыскали провинившегося медика, и тот сжался, словно перед ударом.

— Кстати, о выздоровлении… ваше высочество… — наложив последний стежок, подняла голову принцесса, и на ее чумазом лице отразилось волнение и растерянность. — Если бы не опека драгоценного мастера Фикуса… не знаю, как бы я пережила этот… ужас… особенно после утреннего падения… Ваш знахарь не отходил ни на шаг — по вашему приказу, несомненно… его прямой заслуги тут нет, я понимаю… но присутствие его было весьма ободряющим… и полезным. Позвольте выразить вам мою глубочайшую признательность… за вашу ненавязчивую… заботу…

Сказать, кто опешил больше — принц или его лекарь — было вряд ли возможно.

Замешательство в стане оппонентов умножил Амн-аль-Хасс.

Не обращая внимания на нарастающую международную напряженность местного масштаба, он выпрыгнул из паланкина, прижал к сердцу ладонь, к губам — пальцы, взметнувшиеся тут же в воздушном поцелуе такого накала, что ярко-помидорный окрас физиономии дамы стал заметен даже через вуаль, и проговорил:

— Не соблаговолит ли жар-птица наших помыслов подвинуться немного, чтобы самый ученый из магов, сраженный супостатами, мог возлежать смиренным грузом рядом с вашими крутыми, как склоны Шоколадных гор, бедрами, вызывая томные приступы нашей ревности?

— А-а-а… Д-да… К-конечно… — смиренно проворковала пассажирка носилок.

— Мастер Фикус, его перемещать можно? — вопросительно глянула на королевского лекаря Серафима.

Тот бросил слегка растерянный взор на Эссельте, потом на царевну, наконец, на раненого, и сдержанно покачал головой:

— С превеликой осторожностью и риском для больного. Хотя при таких травмах наука предписывает лежать в полном покое как минимум до прихода в сознание и дня два после.

— Я мог бы… предложить вашим величествам и его премудрию свой дом… хоть и покрытый теперь несмываемым позором в глазах всего Белого Света… — понурый, со стиснутыми перед грудью руками, из-за носилок выглянул хозяин Арены. — Но, может, гостеприимство искупит хоть малую толику моей вины в этом невероятном происшествии…

Антигаурдаковская коалиция, собравшаяся вокруг неподвижного друга, обменялась быстрыми напряженными взглядами.

— Если мастер знахарь считает, что дорога повредит ему… — с сомнением начал Иванушка.

— …нам придется принять ваше любезное приглашение, — вежливо склонила голову в сторону владельца разгромленной Арены Серафима.

— А далеко ли до вашего дома? — вспомнила самое важное Эссельте.

— Два квартала, ваше величество, — почтительно склонился хозяин.

Гости его снова переглянулись, бессильно пожали плечами и вздохнули: в любом случае, два квартала было ближе, чем полгорода.

* * *

Через полчаса Агафон, умытый и переодетый в новую ночную рубаху хозяина, был перевязан — на этот раз умелой рукой придворного целителя запасами из домашней аптечки Олеандра, и уложен в постель. Самая большая гостевая комната была в срочном порядке освобождена от дальнего родственника хозяина, вымыта, снабжена дополнительными креслами и передана в полное распоряжение антигаурдаковской коалиции.

Мягкий свет близящегося к горизонту солнца апатично пробивался через витражи, бросая на бежево-желтый ковер зловещие багровые тени, и впечатлительный калиф, едва войдя, тут же поспешил распахнуть окно.

— Эта комната напоминает нам фамильный склеп, — в порядке объяснения сообщил он хозяину, и тот пал духом еще больше.

— Это закат, ваше величество… и проклятые витражи… каприз дочери… Мы здесь не бываем почти… на третьем этаже — комнаты гостей…

— Комнаты? — заинтересовалась царевна. — Это хорошо. А то уж я было подумала, что нам придется спать на полу.

— На полу?! — в ужасе вытаращил глаза Олеандр.

— Спать?! — и без того изрядно прохудившуюся стену высокомерия Рододендрона окончательно пробило изумление. — Но вы — гости короны, и мой отец и я сочтем себя оскорбленными, если вы предпочтете всем удобствам дворца халупу какого-то…

Заметив закаменевшее лицо хозяина, принц сбился, вспыхнул краской конфуза в тон своему наряду и торопливо поправился:

— То есть, дом… предпринимателя… средней руки…

— Ваше высочество, — галантно склонила голову Серафима, опираясь на посох. — Вы не поверите, но мы действительно предпочитаем удобства дворца атмосфере… э-э-э… некоего семейного заведения Амн-аль-Хассов…

— Но мы не можем оставить Агафона одного здесь! — пылко продолжил калиф.

— Может, умирающего… — скорбно утер несуществующую слезу Кириан, и получил сердитый тычок от своей госпожи.

— Да, я понимаю… — градус возмущения наследника атланского престола несколько снизился. — Но вовсе нет необходимости оставаться с ним всем. Фикус будет дежурить у его кровати… или другой лекарь. Ну, и еще кто-нибудь из вас, кто пожелает, может остаться здесь…

— Мы делаем все именно так, как ваше высочество предлагает, — голос Ивана был скучен и прохладен, как лукоморский ноябрь. — Рядом с Агафоном остаются только те, кто пожелает…

— То есть, все, — договорил за него Олаф, как топором рубанув по дипломатическому маневрированию.

— Но весь ваш багаж и даже ковер — во дворце! — сделал последнюю отчаянную попытку вернуть незваных гостей туда, где за ними можно присматривать, Рододендрон.

— Благодарю, что напомнили, — вежливо улыбнулся Иванушка. — Если вы не возражаете, ваше высочество, я вернусь с вами во дворец и всё заберу. Потому что сразу же, как только наш друг придет в себя, мы рассчитываем отправиться на встречу с Адалетом.

— Не смею вас удерживать, — спесиво вздернулась верхняя губа и голова атлана. — Если иностранные гости предпочитают трущобы дворцу, так тому и быть.

— Мы тоже были рады с вами познакомиться, — лучезарно улыбнулась принцу Сенька.

* * *

Когда за наследником Тиса и Иваном закрылась входная дверь, антигаурдаковская коалиция, оккупировавшая дом с негласного попустительства расстроенного хозяина, снова собралась вокруг постели волшебника.

— Ну, как он? — было первым вопросом всех.

Фикус, не глядя на гостей, встал и поклонился.

— Пока изменений нет, ваши величества, ваши высочества.

— Хель и преисподняя… — досадливо скривился отряг. — Уже час, наверное, прошел!..

— Я буду считать успехом, если он очнется хотя бы завтра, ваше величество, — снова склонил голову лекарь.

— Ничего, у него голова крепкая! — стараясь убедить, скорее, себя, чем кого-либо еще, проговорил Олаф. — У Ахмета в гостях нас тогда вон как завалило — и ничего!

— Это Ивана тогда вон как завалило, — ворчливо поправила конунга царевна.

— Вот я и говорю — Иван отрубился, а Агафону хоть бы что! — бодро гнул свою утешительную линию рыжий воин.

— Боги всемогущие что-нибудь да обрушивают на наши бессчастные головы… — кисло вздохнул менестрель с кресла, не отрывая от обоих глаз медные монеты, что тоже жизнеутверждающих ассоциаций у наблюдателей не вызывало.

— Если бы боги — я бы как-нибудь договорился, — безрадостно хмыкнул отряг.

— А кто ж еще? — не желал отказываться от своей теории бард.

— Кто-кто… — пробурчала Сенька, покосилась на притихшего на банкетке в углу лекаря, и чуть тише договорила: — Ренегаты в пальто…

— Думаешь, это они? — непроизвольно потянулась к топору рука Олафа.

— А кто еще? — обвела друзей вопросительным взглядом в поисках иных теорий царевна. — Больше некому. Не истуканов же и вправду винить…

— А мне кажется, — тихо заговорила гвентянка, — что это был кто-то другой.

— Если вообще не сами големы неожиданно ополоумели, — Кириан поднялся, взволнованно пробежался пальцами по струнам лютни, оборвал мелодию на половине такта и подошел к окну. — Кто сказал, что такого не может с ними быть? Кто про них тут вообще хоть что-то знает, кроме того, что они большие, тупые и делают то, что написано на каком-то схеме?

— Почему вы так решили, о хитроумные пришельцы с туманного Гвента? — недоуменно хлопнул пушистыми ресницами калиф.

— Потому что сначала я тоже думала, что ренегаты, — медленно, словно не привычная к объяснению своих мыслей, заговорила принцесса. — Но потом меня осенило, что если бы они хотели на нас напасть, то они не стали бы ждать, пока мы приедем в Арену, и не стали бы натравливать на нас этих чудовищ. Можно же было сделать все проще и быстрее! Где-нибудь в городе, например. В музее, у фонтанов, на улице, наконец!

Среди товарищей воцарилось нервное молчание.

Новая версия нравилась им еще меньше старой: если ренегатов они знали и понимали, то кто-то еще, таинственный, без видимых им причин принуждающий приличных големов нападать на людей, мог бы скоро заставить подпрыгивать от каждого шороха и бояться теней. По сравнению с ней вариант о вдруг и просто так сошедших с ума големах казался почти сказочно привлекательным, в который хотелось верить изо всех сил.

Но не верилось.

— Может быть, Сель, ты и права… — первой нарушила тишину Серафима. — Но я вот тоже подумала… конечно, это всё — сплошные домыслы и вымыслы… но мне отчего-то пришло в голову… да, это глупость какая-то, сама знаю, но… Короче, мне подумалось, что если бы ренегаты атаковали нас в открытую, это было бы безусловным нападением. А вот так, через големов… вроде как несчастный случай. Потому что Кириан ведь правильно сказал: кто и что про них тут знает? Напали — значит, взбесились. Они виноваты — и больше никто. Ну, и мы еще… что среди бела дня поперлись, куда приличная местная знать без накладных усов не ходит…

— Но зачем реньим гадам нужно притворяться?! — свирепо нахмурился отряг, щелкнул досадливо по лезвию топора номер двенадцать, и тот согласно отозвался на слова хозяина коротким басовитым звоном. — Зачем?! Раньше они не очень-то прятались!

— А, может, они боялись Агафона? Или хотели застать нас врасплох? — отвернулся от окна менестрель.

— Агафон и в Арене был с нами, — резонно заметил калиф. — А врасплох они могли нас застигнуть и в городе, как мудро провещала принцесса северных ветров, несравненная Эссельте!

— И еще один хороший вопрос… — угрюмо вздохнула Серафима. — Если это были не просто спятившие со своих схемов долдоны, откуда тот, кто натравил их на нас, узнал, что мы будем там?

— И случайно или нет его пышноцветущее высочество умотало в это время чаи с хозяином гонять? — вспомнил разговор царевны с Рододендроном и произнес менестрель.

Глаза Эссельте расширились от изумления и ужаса:

— Вы думаете… что големов натравил на нас Тис?!..

— Тис?..

— Да! Он ведь знал, что мы там будем! А еще вспомните музей — правда, мы с Симой там толком ничего поглядеть не успели, но ведь фигурками солдат и демонов там управляют маги-имитаторы!

— Аниматоры, — машинально поправил бард.

— Какая разница! — нетерпеливо отмахнулась принцесса. — Смысл в том, что они могли бы заставить и этих истуканов делать то, что хотят, а не то, что написано на их схеме!

— Но ему-то зачем нас убивать? — недоуменно наморщил рассеченный лоб юный конунг.

Но не успела Сенька высказать ранее пришедшее ей в голову возражение и этой теории, как Эссельте с негодованием поднялась с кресла и уперла кулачки в бока.

— Он боится, что мы найдем наследницу! — убежденно заявила она, и с гневом воззрилась на знахаря, все это время затаившейся мышью сидевшего в самом темном углу. — Которую мы, на самом деле, никогда не найдем из-за упрямства одного бесчувственного истукана!

— Голема? — не сразу уловил Олаф полет метафоры.

— Голем на его месте был бы сообразительней! — сердито воскликнула девушка. — И понял бы уже двести раз, что мы не в игры здесь играем, и что на кону стоит судьба Белого Света!

Из дальнего угла, оккупированного королевским медиком, донесся тяжелый вздох.

— Я… это понял… ваши величества, ваши высочества… И если обещания ее высочества принцессы гвентянской Эссельте насчет убежища Вишне в любой другой стране остаются в силе…

— Да, конечно!

— …то я скажу, где ее можно найти. Вернее, кто может знать, где она прячется.

* * *

Чтобы добраться до цели, у маленького отряда из Олафа, Кириана, Сеньки и Фикуса ушло два часа. Два часа проплывающих мимо и сливающихся в одну бесконечную картину портовых кварталов, причалов, складов, рыбачьих халуп, перевернутых на ночь лодок, напоминающих выбросившихся на берег дельфинов, таверн, кузниц, плавилен, домов удовольствий… Два часа торопливого пути сквозь толпы снующих горожан и гостей столицы в непрерывном ожидании магического удара сбоку, сзади или со всех сторон сразу.

Два часа, заставивших товарищей думать, что Атланик-сити кончится не раньше первой пограничной виселицы Караканского ханства[115]. И что за это время там, в доме Олеандра, где Эссельте и все еще не пришедший в сознание чародей остались под сомнительной защитой хозяина, ненадежной — Ахмета и непредсказуемой — посоха, даже за пять минут могло произойти очень и очень многое…

Дорога постепенно сузилась, потеряла свое мощение, но вокруг стало чуть светлее — насколько это было возможно в восьмом часу вечера. Путники недоуменно огляделись: двух-трехэтажные каменные коробки по обеим сторонам дороги, напоминавшие, скорее, гигантские надгробия, постепенно сменились маленькими домишками из низкосортного камня. За медными оградами виднелись крошечные чахлые огородики размером с хорошую лукоморскую клумбу. Тут и там в пыли под ногами прохожих и по канавам шмыгали пестрые тощие куры вперемежку с такими же собаками и детьми. Из распахнутых окон с позеленевшими медными рамами на экзотического вида чужаков таращились и щурились обитатели одноэтажного Атланик-сити, и от их взглядов втиснувшемуся между Серафимой и Олафом менестрелю становилось не по себе.

— Куда это мы так долго идем, о молчаливейший из эскулапов? — Кириан поправил на плече неразлучную лютню, оглянулся с тоскливой нежностью на очередной кабак, оставшийся позади, отхлебнул снова из аварийной фляжки и решительно нарушил обещание не задавать вопросов раньше времени.

Друзья его согласно кивнули и снова впились настороженными взглядами в хиреющий с каждым шагом пейзаж: город, похоже, кончался, а обещанного знатока местонахождения Вишни так и не наблюдалось.

Фикус понуро и безмолвно вышагивал впереди, словно забыл, что за ним идет еще кто-то, и даже не повернул головы на голос барда. Помолчав еще какое-то время, будто заново обдумывал, стоят ли иноземцы его доверия, придворный врач в конце концов, проговорил, не поднимая глаз:

— Мы почти уже пришли. Дальше будет перекресток, и от угла — пятый дом на дальней стороне. Но вы туда ходить не должны.

— Это почему? — подозрительно склонила голову царевна.

— Чтобы не напугать ее, — неохотно выдавил знахарь.

— Вишню? — обрадованно встрепенулся Кириан.

— Нет, — будто через силу покачал головой атлан.

— А кого тогда? — недоуменно скривил разбитую и распухшую губу отряг.

— Ее мать.

— Так значит, наследняя последница… в смысле, последняя Наследница… прячется не здесь! — глубокомысленно изрек поэт.

— Может, это у вас в Гвенте люди прячутся там, где живут… — с неожиданной брюзгливостью проговорил лекарь.

— Не волнуйся, — твердая рука Сеньки уверенно легла на плечо Фикуса. — Мы заберем ее и сразу покинем страну. Больше она сюда не вернется, если не захочет. И, кстати, все ее родственники могут присоединиться к ней в любое время. Денег на дорогу мы дадим.

Королевский медик отрывисто кивнул, и царевна почувствовала, что малая доля напряжения спала с его души.

— А если хочешь, то и ты со своими… кто у тебя там есть… можешь уехать с ней, — вовремя подхватил отряг. — Хороший знахарь пригодится везде!

— Ну, с легендарным Друстаном мне уже точно не сравниться, — кривовато усмехнулся атлан, не отвечая на предложение.

Еще несколько шагов — и он остановился у серой глухой стены неказистого, но крепкого дома на углу и поднял в предупреждении руку:

— Дальше не надо ходить, ваше величество, ваше высочество, менестрель… Подождите меня здесь, пожалуйста.

— А, может, нам поближе постоять? Ты уверен?.. — поиграл пальцами на рукояти топора конунг.

— Что матушка Груша не причинит мне вреда? — невольно хмыкнул врач. — Да, уверен, ваше величество.

— Ну, смотри, — героически выпятил нижнюю губу и отставил ногу менестрель. — А то ведь нам не долго…

— Обязательно буду смотреть, — послушно склонил голову Фикус, без дальнейших слов завернул за угол и пропал из виду.

— Будет, как же… — недовольно пробурчала под нос Серафима и, чуть отойдя от стены, как бы невзначай выглянула в пересекающий их улочку переулок.

— Он сказал ждать его здесь! — прочитав намерения, написанные у царевны не то, что на лбу — на всей ее поверхности крупными буквами жирным шрифтом, брюзгливо напомнил Кириан[116].

— Так для его же блага стараюсь… — вздохнула непонятливости товарища царевна.

— Мы обещали, Сима, — сурово, хоть и без особого убеждения поддержал миннезингера Олаф.

— Ну, хорошо… уговорили… — мученически завела под лоб глаза и прислонилась к стенке рядом с друзьями Сенька. — Пойду минут через пять …

— Десять, по-хорошему, — покачал головой отряг. — Должен же он с хозяйкой дома поговорить сначала, о здоровье спросить, о жизни поинтересоваться, о соседях… Неприлично сразу к делу переходить.

— Угу, — угрюмо промычала Сенька. — Здоровье, соседи, Жучка, внучка… а потом пироги еще сядет есть…

— Пироги?.. — что-то болезненно ёкнуло в желудке менестреля. — С картошкой и грибами, поди еще?

— Да с мясом тоже ничего бы было… — забыл про этикет и загрустил Олаф, не к месту и не ко времени вспомнив, что обедали они в двенадцать, а время уже скоро восемь.

— Эгоисты эти атланы, — сурово приговорил Кириан под аккомпанемент желудочного оркестра, варящегося в собственном соку при одном упоминании волшебного слова «пироги».

— Почему? — не поняла царевна, прогоняя жестоким усилием воли собственные фантазии на тему разнообразной выпечки.

— Мог бы нас с собой пригласить, вот почему! — менестрель обиженно прищурил подбитый дважды глаз, отчего тот вовсе скрылся из виду.

— Может, он пугать ее не захотел? — с сомнением предположила Серафима, оглядывая товарищей.

— А чего ей нас пугаться? — на опухшей физиономии барда, больше всего похожей сейчас на морду панды, как могло, отразилось недоумение.

— Вот и я о том же… — машинально поправил съехавшие с плеча ножны заспинных топоров рыжий воин.

— Ну, может, он догадается пирожков с собой прихватить? — неуверенно предположила Сенька.

— Жди да радуйся… — ворчливо выдавил музыкант.

— Может, ему намекнуть? Я могу им в окошко постучать! — осенило конунга, и он с готовностью подался вперед.

— Стой!!! — спешно воскликнула царевна в отчаянной попытке предотвратить если не катастрофу, то сердечный приступ у старушки — наверняка. — А… может у нее на ужин сегодня не пироги, а… какой-нибудь суп! Из шпината и сельдерея!

— С мясом? — остановился отряг.

— Без! — решительно сообщила Серафима и принялась наносить превентивные удары, отсекая возможности оппонента к маневрированию. — И без лука! И без рыбы! И без курицы! И даже без соли!

— Ну и гадость… — скривился Олаф и вернулся на место.

Кириан, который шпинат признавал лишь в качестве оберточного материала для пудинга, с негодованием кивнул.

— Точно, гадость! Сама ест, что попало, да еще гостей приглашает… В который раз убеждаюсь, какие всё-таки эгоисты, эти атланы!

Пока мужчины сурово затихли, переваривая вместо пирожков новые представления об атланском характере, Сенька как бы невзначай сделала несколько шагов на середину улицы, стрельнула глазом налево, отсчитывая от угла пятый дом…

Беспокоиться об этом ей было не нужно.

Потому что за проволочным забором одного из домов около низенького крылечка как-то странно, будто лунатик или пьяный[117], топтался Фикус. Он то поворачивался вокруг своей оси, направляясь к калитке, то останавливался, сделав несколько шагов, тряс головой, тер ладонями виски, снова шел к крыльцу, заходил на него, брался за дверную ручку, и почти сразу же снова разворачивался и плелся сначала во двор, а потом к калитке, и снова поворачивал к дому — и всё повторялось сначала.

— К-кабуча… — прошептала Серафима с таким видом, что спутники ее, моментально забросив свою ученую дискуссию, насторожились.

— Что там? — хрипло прошептал Олаф — брови грозно сведены над переносицей, рука на рукояти топора номер двенадцать.

— Кабуча… — повторила царевна, словно в порядке пояснения[118]. — А тетка-то наша непростая…

— У ней ручка золотая? — не удержался от рифмования Кириан.

— Скорее, язычок… — пробормотала Сенька и, не дожидаясь вопросов, коротко пояснила: — Кажется, она у нас колдунья.

— В смысле, ведьма? — дрогнуло что-то в лице конунга, будто ожидал он, что вот-вот из-за угла матушка Груша, не доевши шпинатного супа, с гиканьем вылетит на помеле.

— В смысле, кабуча драная, — вздохнула царевна. — Не знаю, дома она или нет, но на крыльцо наложено заклятье склероза… или как там оно по-научному называется… Это когда каждый, кто приходит без приглашенья, забывает, зачем пришел и уходит со спокойной душой восвояси.

— Так ведь это же далеко!!! — в ужасе расширились очи менестреля[119]. — Вот хрычовка!..

— А Фикус где сейчас? — шагнул вперед отряг, не дожидаясь ответа на собственный вопрос.

— Наш эскулап еще держится, — Сенька хмуро мотнула головой в сторону медика, блуждающего под недоуменными взглядами соседей. — Значит, внутренняя мотивация визита у него была очень высокая.

— То есть, если мы сейчас туда придем, то не просто развернемся и попремся в Вамаяси…

— Восвояси, — дотошно поправил Олаф.

— … а будем шарахаться туда-сюда как он? — не расслышав конунга, осторожно, боком выдвинулся на перекресток бард.

— Да. То есть, нет, — задумчиво проговорила царевна. — Как раз на такой интересный случай научила меня бабушка одной полезной штуке…

* * *

Если соседи матушки Груши, высыпавшие из своих домишек поглядеть на придурковатого гостя, думали, что развлечение их на сей вечер закончилось, то они глубоко ошибались. Потому что из-за угла с перекрестка вдруг появилось чудо: выступая важно, словно на параде, по самой середине улицы шествовал двухметровый громила с лютней и в женской куртке, натянутой с горем пополам на одно плечо. За ним следовал упитанный светловолосый тип с помятой физиономией, в потрепанной волчьей безрукавке с плечами до локтей и длиной до коленок, и с мечом и луком в руках. Замыкала колонну то ли девица, то ли парень в ярком трехцветном жакете размеров на шесть больше, сгибающаяся почти пополам под тяжестью навьюченных на плечи пяти разнокалиберных топоров.

Надетые накосулю сапоги тоже не способствовали бодрости их шага.

Не обращая внимания на восторженный визг ребятишек и ехидные шуточки мужиков, троица вальяжно проковыляла к калитке, за которой топтался, как ополоумевший, дородный незнакомец в черном с красными вставками камзоле лекаря.

Субъект с топорами остановился на крыльце перед закрытой дверью с висячим замком, которая через несколько секунд превратилась в дверь открытую с замком лежачим, громила подхватил под руку знахаря, и все четверо дружно ввалились в дом, гулко захлопнув за собой окончательно деморализованную вторжением дверь.

Еще через пару секунд зеваки тупо заморгали, переглядываясь изумленно и дивясь, на что это они могли тут пялиться, сконфуженно пожали плечами и вернулись кто к своим делам, кто к их отсутствию.

В избушке что-то звонко грохнуло.

* * *

— Как… ты их… всё время… таскаешь… — прохрипела Сенька, наваливаясь без сил на спинку ажурного чугунного стула.

Олаф стянул с себя серафимину куртку, вытряс вежливо Кириана из волчьей безрукавки, подобрал сваленные в кучу топоры и бережно развесил их по своей персоне.

— Пожалуй, ты права… — задумчиво промычал он, поводя так и эдак плечами. — Один не сбалансирован, перетягивает… Нужно шестой подыскать — для равновесия.

— Или сразу уж еще пять, — пробрюзжал бард, взволнованно пробегая пальцами по струнам лютни и подстраивая тона и полутона, сбившиеся под касанием огромных лап воина.

— Нет смысла, — горделиво усмехнулся отряг. — Как правило, хватает четырех.

Серафима тем временем быстро прошлась по кухне, двум комнаткам, завернула в погреб, на чердак, выглянула на задний двор…

Сомнений не оставалось: в доме они были одни.

— Мастер Фикус? — потрясла она за плечи застывшего словно в ступоре лекаря. — Эй, мастер Фикус?

Атлан заморгал непонимающе, будто и впрямь был пьяным, или заснул на ходу, тряхнул головой, едва не свалившись, неуклюже поднес руки к лицу и принялся энергично растирать его.

— Где… я?.. — наконец, проговорил он и обвел вопросительным взором немудрящий интерьер и ожидающих его пробуждения спутников. — Я… мы… вы… Бабушка Груша?.. Где бабушка Груша?

— Никого нет, — коротко ответила царевна, пока не вдаваясь в подробности.

— Вы… ее напугали! Я же просил вас не приходить!.. — обвиняюще уставился на них знахарь, спохватился, ужаснулся собственной смелости, опустил глаза и спешно протараторил: — Ваше величество, ваше высочество…

— Да не было тут никакой бабушки, и дедушки тоже не было! — раздраженно звякнул лютней менестрель. — А если бы не мы, ты бы до сих пор по двору бродил как привидение!

— И ты не сказал, что мать Вишни — ведьма, — с упреком воззрился на медика Олаф.

— В…ведь…ма?.. — распахнулся настежь рот королевского лекаря. — Бабушка Г-груша?..

— А ты не знал? — поднялись домиком брови Сеньки. — Она наложила на свое крыльцо заклятье, чтобы незваные гости не ходили.

— Бабушка Груша?.. — словно оглохнув, тупо повторил знахарь. — Ведьма?..

— Да! — нетерпеливо буркнул Кириан.

— Нет! — решительно замотал головой атлан. — Нет! Что ты такое говоришь! Да она даже за лечением всегда обращалась или ко мне, или к местной ведунье!

— Может, дар не всегда проявляется в детстве или в юности? — неуверенно предположила царевна.

— Конечно, ваше высочество, я ничего не знаю о магах и их способностях… — потрясенно развел руками Фикус, — Но… я никогда не предполагал… что первые таланты у них могут заявить о себе лишь в шестьдесят восемь лет!..

— Шестьдесят восемь?! — дружно вытаращились три пары глаз. — Шестьдесят восемь?!

— А сколько тогда лет Вишне?!

Атлан коротко задумался, загибая пальцы.

— Сорок семь. А что? Это что-то меняет?

— Н-нет, абсолютно ничего… — покачала головой царевна. — Просто… когда говорили, что…

И тут новая мысль ударила в голову, словно вся коллекция топоров Олафа.

— Погоди!.. А сколько тогда лет было Дубу Третьему?!

— Сорок, ваше высочество, — всё еще не понимая, в чем суть проблемы, сообщил доктор.

— Слушай, лебедь, чего ты нам сказки рассказываешь? — подбоченившись, сердито фыркнул миннезингер. — Как дочь может быть старше отца?!

— Насчет Вишни ты это пошутил, что ли? — недобро нахмурился конунг.

— Дочь?.. Отца?.. Пошутил?.. — Фикус недоуменно сморгнул, и только тут до него дошло. — Ах, вы про это!.. Нет, конечно, нет! Вишня — дочь Дуба! Но Дуба Второго! Отца покойного короля!

— Ладно, хоть деда, лишь бы дочь, — с облегчением выдохнула Серафима и снова огляделась по сторонам, точно рассчитывая из расположения мебели и неубранной посуды на столе вычислить местонахождение неуловимой Наследницы. — И лишь бы найти…

— А заклинание она могла купить у Кизила, его мастерская всего в трех кварталах отсюда! — отметая остатки сомнений, предположил лекарь. — Правда, это недешево, совсем недешево, но он иногда дает их в рассрочку, если человек хороший знакомый и очень надо…

— Могла… — рассеянно кивнула Сенька, не отрывая глаз от корыта, доверху заваленного грязной посудой вперемешку с остатками еды.

— Груша жила не одна? — вслед за царевной принялся изучать комнату менестрель.

— Если бы у моей бабушки был такой кавардак, дед выгнал бы ее из дому, — разглядывая истоптанный пол и рассыпанную перед поддувалом плиты угольную крошку, неодобрительно произнес конунг.

— Нет, одна… Всегда… обычно… — впервые обратив внимание на беспорядок, неуверенно выдавил придворный врач. — Вишня приходила ее навещать… иногда… но… но…

— Может, старушка болела? — предположил Кириан.

— Соседи помогли бы ей! — не задумываясь, ответил атлан. — Очень добрые и внимательные люди, я сам когда-то, давно, правда, жил через два дома отсюда, я знаю! Они всегда так делали: если кому-то неможется, то принести воды, помыть пол, посуду или сварить обед их не надо было и просить!..

— Или покормить птичку… — продолжила ряд добрых дел Сенька.

— Да, конечно… — кивнул, обрадованный пониманием, знахарь, и замер. — Какую птичку?

— Голубую, — неопределенно мотнула головой куда-то вверх царевна. — Которая в клетке на чердаке.

Если бы она сама превратилась вдруг в птицу, изумление лекаря не было бы таким внезапным и полным.

— Птичку?! Голубую?! На чердаке?!

И, не дожидаясь пояснений, он с уверенностью человека, не однажды бывавшего в доме на правах близкого друга, стремительно проскользнул мимо конунга, юркнул в соседнюю комнату, из нее — в другую, откуда на крошечный чердак вела спиральная лестница, и грузно затопал по кованым ступеням наверх.

Когда маленький отряд добрался до лестницы, в проеме чердачного хода уже маячил встревоженный Фикус. В руке его была большая медная клетка. А в клетке — голубь необычного небесно-голубого цвета.

— Это он… он… он… — потрясенный до глубины души, бормотал без остановки лекарь, тряся головой, словно надеясь, что наваждение, каким бы оно ему не представлялось, от этого рассеется и сгинет.

Но, похоже, ни рассеиваться, ни пропадать морок не собирался, и потерянное бледное одутловатое лицо странным маятником качалось в полутьме чердака.

— Он — это кто? — не выдержала первой Сенька.

— Королевский… почтовый голубь… — точно всё еще не веря себе, медленно проговорил атлан. — Специально выведенная магами порода… очень малочисленная… Каждая птица стОит как взрослое дерево… Есть только у короля… Может отыскать любого человека в стране… даже если никогда его раньше не видел… и не знает места, где он живет…

— Как? — не понял отряг.

Фикус задумался.

— По запаху, может?

— Как собака? — недоверчиво выпятила губу царевна.

— А чем королевский голубь хуже какой-нибудь помоечной шавки? — обиделся лекарь. — В любой точке страны и даже за границей!

— С дуба падали листья ясеня… — присвистнул Кириан, и лютня его с тихим изумлением звякнула в такт словам хозяина.

— Но зачем королю присылать матери покойной кухарки волшебного голубя ценой в дуб? — в непонимании наморщил лоб Олаф.

— Которая после этого сбегает из дому, наложив на крыльцо заклятье?.. — продолжил менестрель.

Как не замедлил бы выразиться отсутствующий Ахмет, масло растерянности царевны можно было черпать ложкой оторопи и намазывать на лаваш недоумения.

— Вот бы знать… вот бы знать…

* * *

Голубая птица массового поражения была спущена с чердака в дом с приличествующей ее стоимости церемонностью.

Поискав глазами вокруг и не найдя, куда бы можно было поставить просторную клетку, незваные гости вернулись на кухню, она же прихожая, отодвинули на край стола тарелки с недоеденным то ли обедом, то ли завтраком, и водрузили птицу на усеянную крошками столешницу.

— А разговаривать, часом, он не умеет? — глянул с надеждой сначала на голубя, потом на атлана менестрель.

— Н-не думаю… — без особого убеждения пробормотал окончательно растерявшийся медик.

— Хотя при его цене мог бы не только говорить, но и пирожки жарить, и на скрипке играть, и крестиком вышивать, — заметила Сенька.

Птичка, похоже, соображений царевны не разделяла, потому что коротко буркнула что-то себе под клюв и демонстративно повернулась к честной компании тылом.

При ближайшем рассмотрении выяснилось, что к лапке голубя был прикреплен небольшой цилиндрический футлярчик — увы, пустой.

— Значит, он письмо сюда принес, — глубокомысленно почесал подбородок отряг. — Которое старушка достала, прочитала…

— И убежала, — снова добавил Кириан. — Предварительно превратившись в ведьму.

— А, может, ведьма уже была с ней? — Сенька кивнула на задвинутый к стене ассортимент тарелок. — Для одного человека — многовато.

— И они вместе убежали? — уточнил бард.

— Может, вместе. Может, по отдельности… — вздохнула царевна. — Главный вопрос теперь в том, вернется ли бабулька обратно…

— А если вернется, то когда, — резонно подытожил конунг. — Нам ждать недосуг.

— Хм-м-м… — хмуро скрестила руки на груди Серафима, обдумывая возможные варианты развития событий — один другого кислее.

Вдруг глаза Кириана зажглись.

— Слушай, Фикус!

— Да, музыкант? — настороженно покосился на него лекарь.

— А ты умеешь этими птичками пользоваться? — бард ткнул пальцем в голубя, апатично восседавшего на жердочке, словно происходящее вокруг его совсем не касалось.

— Нет, — покачал головой атлан. — Этим занимается исключительно королевский голубятник, волшебник, перенявший секреты ремесла у своего учителя лично. Да я и не думаю, чтобы почтовые голуби стали слушаться простого человека…

— Жалко, — поджав губы, хмыкнул менестрель. — Значит, отправить его с запиской к Вишне или Груше не удастся…

— И что теперь делать будем? — вопросительно пробасил отряг.

— Как всегда в таких случаях, — вздохнула Сенька, — поступим предельно тупо.

— Это как?

— Пойду, поговорю с соседями. Ждите меня… ну, скажем, на том же углу: в дом вернуться без наших переодеваний я все равно не смогу. Да и зачем?

— Осмелюсь предложить вашему величеству и вашему высочеству встретиться в трактире, — услужливо произнес знахарь. — Направо, в двух кварталах отсюда, на углу этой улицы и Большой Торговой. «Скелет в шкафу».

— Замечательное название! — хмыкнул Кириан, и глаза его впервые за весь день радостно заблестели[120].

Оживился и Олаф:

— А пирогами там кормят?

— Что закажете, ваше величество, тем и кормят.

— Первая хорошая новость за сутки! — расцвел было конунг, но почти сразу же осекся смущенно. — Слушай, Сим, если хочешь, мы можем пойти говорить с соседями вместе с тобой!

— Если они окажутся не слишком разговорчивыми, я намекну им, что ты тоже хотел заскочить пообщаться, — дрогнули губы Серафимы в шкодной улыбке, но тут же снова поджались и напряглись.

— Что случилось? — заметил и забеспокоился рыжий воин.

Но ее ответ был обращен к придворному знахарю.

— Мастер Фикус… а Груша когда-нибудь вообще держала в доме птиц?

— Что? — встрепенулся, точно испуганный селезень, доктор, вырванный обращением откуда-то из глубин своих мыслей. — Птиц?.. А-а, нет, что вы, ваше высочество. Собака у ней была, большая, рыжая такая, одноглазая, злющая… а птиц не было. А отчего вы спросили?

Царевна окинула критическим взором ажурное сооружение из медной проволоки, прикидывая, не могла ли строгая бабка помещать туда в качестве наказания разбушевавшуюся псину, но отмела это предположение как вивисекторское изначально и вздохнула.

— А оттого, мастер Фикус, что если волшебные голуби, кроме писем, не носят с собой еще и клетки…

— Старушка могла ее купить на любой барахолке, — возразил бард.

— Вот именно, — поправила меч Сенька и шагнула к двери. — Могла — и купила. Но это означает, если я хоть что-то соображаю, что случайное письмо у нас на глазах превращается в регулярную переписку.

— С каждой минутой становится всё яснее и яснее… — пробормотал отряг, страдальчески морща лоб в попытке выжать из их ситуации хоть каплю смысла или логики. — И, кстати, собаку-то как раз я во дворе не заприметил.

— Погулять удрала? — пожал плечами Кириан, вспомнив собачьи сообщества, рыскающие по улицам в поисках еды и развлечений, представил одно из них, возглавляемое большой рыжей злобной псиной, увидевшей, как из дверей ее дома появляются непонятно кто…

— Когда будем выходить, ты, Олаф, первым иди, — хмуро проговорил миннезингер.

— Почему? — удивленно глянул конунг.

Голос менестреля дышал спокойным мужеством и верностью долгу боевого товарищества.

— Сейчас моя очередь прикрывать тылы.

Как бы ни ухмылялся конунг и ни хихикала царевна, было похоже, что Кириан отнесся к выбранной себе задаче чрезвычайно ответственно: Фикус и Олаф спустились во двор, обошли его в поисках собаки или хоть чего-нибудь, что могло бы подсказать, куда ушла ее хозяйка, ничего не обнаружив, вышли на улицу… А его все не было и не было. Но когда отряг и знахарь уже начинали волноваться, не приключилось ли чего с пиитом[121], и рассчитывать, в каком сочетании им меняться одеждой и инструментами, чтобы снова вернуться в дом, дверь, наконец, распахнулась, выпуская на крыльцо странно задумчивого и притихшего менестреля.

И никто из его товарищей не видел, как в открытое окно дальней комнаты вылетел и пропал в синеющем подступающей ночью небе королевский голубь.

* * *

Прошел почти час, прежде чем Сенька, утомленная, но еще больше — угрюмая, ловко проманеврировав между занятыми до последнего угла столами, приземлилась рядом с товарищами.

На улице было тепло, и большой камин в дальней стене зиял холодным черным провалом за витой чугунной решеткой. Какофония из гари и кухонных ароматов наполняла общий зал, смешиваясь причудливым образом с запахом горячего железа и меди. Ровный гул голосов и стук оловянной посуды о медные столешницы вызывали мысли то ли о какой-то странной кузнице, то ли о большом загадочном механизме.

Так вот ты какой — атланский трактир…

Серафима пробежала по столу голодным взглядом.

Конунг, перехватив его, заботливо придвинул ей кувшин с пивом.

— Мы тебе заказать чего-нибудь хотели, но побоялись, что остынет.

— Ну, фак, фё-нифуть фыиснивось? — Кириан, тоже поймавший взор царевны, торопливо затолкал в рот последний пирожок, еще остававшийся на блюде, и с нетерпением подался вперед.

— Матушка Груша не вернулась?.. — тревожно моргнул знахарь, и быстро добавил: — …ваше высочество.

— Давай пока без величеств и высочеств, ладно? — устало выдохнула Сенька, плеснула в свободную кружку пива, понюхала, сморщилась, но все равно пригубила — ровно настолько, чтобы убедиться, что обоняние ее не обмануло.

— Похоже, дело отравления клиентов поставлено здесь на поток… — скривилась она и брезгливо отодвинула оловянную тару.

Из-за спин посетителей, расположившихся за соседними столами, вынырнула пышнотелая низкорослая женщина в вышитом желтом чепце и в то ли застиранном, то ли по жизни бежевом фартуке поверх красного платья. Приняв заказ на свиное жаркое с картошкой и зеленью[122], она коротко кивнула и снова пропала в гуще толпы, как охотник в лесу.

— Ну, так что? — прожевав, повторил свой вопрос менестрель, обиженный отсутствием немедленного ответа.

— Ничего, — вполголоса, так, чтобы кроме ее компаньонов никому не было слышно, произнесла царевна. — В последний раз соседи видели Грушу с месяц назад. Вернее, так видели, что запомнили это.

— А еще можно видеть так, чтобы не запомнить? — отхлебнув из отвергнутой Сенькой кружки, ехидно сострил бард.

— Можно, — ко всеобщему удивлению не поддалась на провокацию их разведчица. — Например, никто из тех, кто гоготал над нашими нарядами, уже через полчаса не вспомнил, что мы заходили в дом.

— Это как так? — нервно оглянулся по сторонам Олаф. — Магия?

— Угу, — исчерпывающе отозвалась царевна.

— Но матушка Груша не ведьма! — возмущенно покраснел придворный врач.

— Быть ведьмой — не стыдно, — сурово проговорила Сенька, и Фикус завял.

— Да, ваше высоче… Да. Нет. Ничего стыдного. Совсем. Ведьма — профессия не хуже и не лучше плавильщика, скажем, или гончара, или лекаря. Но…

— Но при встрече с гончаром и даже с лекарем никто не старается на всякий случай перейти на другую сторону улицы, — усмехнулась царевна.

— Нет!.. То есть… да…

Менестрель поискал глазами, чего бы еще съесть, не нашел, и долил себе еще пива.

— Заклинания отвода глаз и склероза, — подняв указательный палец к закопченному медному потолку, провещал поучительно он, — мог бы накладывать на нее этот ваш колдун-коммерсант, как его там… Саксаул?

— Кизил, — сухо поправил Фикус.

— Один пень, — пренебрежительно дернул плечом Кириан и продолжил важно с видом мирового эксперта по волшебству: — К чему я клоню, так это к тому, что магия — самый простой и действенный способ спрятаться у всех на виду.

— Не знаю, как на дом, но на человека свежий отвод глаз надо накладывать каждый день, если не каждые полдня, — упрямо помотала головой Серафима. — Думаешь, каждый раз перед тем, как вернуться, положим, из лавки домой, она заходила за заклинанием к Кизилу? Да и бесплатно он делать это не стал бы. Если коммерсант. А откуда у ней столько денег?

— Деньги ей могли давать квартиранты, или родственники, или знакомые… Ну, те, которые живут у ней, — резонно предположил отряг.

— Или вместо нее, — очень тихо проговорил атлан.

— Что?

— С чего ты?..

— Что он сказал?..

— Я сказал, что пока она была жива…

На этом Фикус осекся, затряс в негодовании на себя головой и яростно шлепнул себя по губам — раз, другой, третий — словно за провинность перед лицом короля или самих всемогущих богов.

— Боги всемогущие, простите дурака… простите… — покраснев, исступленно бормотал он. — Чего ведь только в башку пустую не залезет… Конечно же, она жива!..

— А с чего ты решил?.. — договорила на этот раз свой вопрос Сенька.

Лекарь упер взор в столешницу и покачал головой:

— У матушки Груши, сколько я ее знаю, никогда не было так грязно… Да, денег у нее было не особенно много… но чистота не стоит ничего… так она говорила… и Вишня к ней заскакивала частенько: где сготовит, где помоет… Последние полгода матушка Груша прибаливала, дальше колодца на углу не ходила… А сейчас… Затоптанный пол… эта посуда в корыте… объедки на столе…

— А, может, она совсем захворала? — предположил Олаф. — Или… ну… когда близкий человек единственный погибает…

— Детей у Вишни не было? — уточнил Кириан.

— Нет, — покачал головой доктор. — Замужем была, три раза… а детей боги не дали.

— А, может, это не старушка всё запустила, а кто-то, кто с ней живет… ухаживает за ней… растрепа какая-то? А объедки — потому что срочно потребовалось куда-то выйти? Вернутся и приберут? — заботливо поспешил свернуть атлана с дорожки дурных мыслей Олаф.

— Может… — опустились еще ниже плечи лекаря. — Но матушка Груша давно далеко не ходила… Хотя… Я… Я уже ничего не знаю… и ничего не могу сказать наверняка… Простите…

Про голубя, чтобы не вносить в запутанный вопрос дополнительную неясность, никто из них предпочитал пока не вспоминать.

Пришла служанка, принесла на подносе два оловянных блюда тушеной картошки с плавающими в густом соусе островами мяса и, мазнув любопытным взглядом по топорам конунга, проворно умчалась на зов с дальнего стола:

— Эй, женщина! Сюда пива три кувшина!!! И столько же крепленого вина!!! И водки лукоморской!!! Тоже три!!!

— Весело будет ребятам поутру, — хмыкнула царевна, услышав заказ.

— Судя по голосам, им уже замечательно, — усмехнулся миннезингер.

— А ведь еще даже не стемнело толком, — покачал головой Олаф — то ли дивясь, то ли осуждая.

— Главное, чтобы к людям не приставали, — философски заметил атлан…

И сглазил.

Потому что ровный, чуть убаюкивающий шум голосов и стук ложек прорезал возмущенный женский выкрик:

— Руки убери, хорек!

— Мои руки, куда хочу, туда деваю! — донеслось логичное в ответ, и не успевший улечься шум снова взорвался — на этот раз дружным гоготом.

Почти перекрытым звуком пощечины — и новым женским вскриком: на этот раз боли.

— Это ты на кого грабли поднимаешь, чучело трактирное?!

— Отпусти!!!..

— Что у них там происходит? — тревожно приподнялся Фикус, вытягивая шею в попытке рассмотреть поле назревающего боя.

— Какие-то прощелыги чумазые собрались… — повторил его маневр Кириан.

Приподнялись, как по команде, и их соседи по столу — с полдюжины бородатых ремесленников в разноцветных домотканых рубахах.

— Рудокопы!.. — разглядев контингент за дальним у окошка столом, сморщился лекарь как от зубной боли. — Сегодня им смотрители расчет за месяц дали, да выходные на носу… Вот они в загул и пошли… Но так-то они народ незлой, пошумят да успокоятся… скорее всего… Хотя… Смотря, сколько уже выпили.

— Ну, нам-то опасаться нечего, — самодовольно ухмыльнулся менестрель и перевел в поисках поддержки взгляд на Олафа и Сеньку.

Вернее, туда, где они только что были.

— Сиххё их забери!.. — ахнул певец, вскочил со стула — уже в полный рост…

И успел к самому началу спектакля.

— Отпустите, пожалуйста, даму. Вы что, слепоглухонемой? Не слышите, что ей больно? — склонив благовоспитанно голову чуть набок, Серафима уже стояла перед шестеркой развалившихся за столом рудокопов, один из которых вцепился в руку служанки в красном платье.

— Гы, — только и сказал в ответ, дыхнув перегаром, то ли брюнет, то ли недоотмытый блондин, прищурился пьяно и занес свободный кулак над Сенькиной головой. — Вали отсюда, сопляк, а то и тебе сейчас сделаю больно!

— А мне?

Бравый шахтер разинул рот: из-за кряжистой колонны, подпирающей перекрытия, вышагнул, дружелюбно улыбаясь, двухметровый рыжий верзила в меховой безрукавке на голое тело.

— Ч-чего — тебе? — на всякий случай, уточнил он, и рука его нервно зашарила по столу, нащупывая воткнутый в каравай нож.

— Мне тоже больно сделаешь? — проникновенно щуря подбитый глаз, заглянул рыжий в лицо бузотеру.

И тут же, не дожидаясь ответа, одним ловким движением руки вывернул кисть, сжимавшую запястье служанки так, что взвыл теперь рудокоп.

Женщина, пользуясь моментом, вывернулась и, прижимая к животу пострадавшую руку, юркнула в толпу.

Голубые, как все ледники Отрягии глаза встретились с серыми, налитыми страхом, яростью и вином.

— Держи свои руки при себе, варгов нос. Если не хочешь, чтобы тебе их оторвали.

— Да уж не ты ли?!

Приятель согнувшегося пополам от боли хулигана вырвал из-за голенища свой нож, но Олаф словно невзначай махнул незанятой рукой, и так и не состоявшийся нападавший кубарем отлетел на соседний стол, сметая спиной тарелки, кувшины и кружки на колени посетителей.

В то же мгновение четверо их приятелей, доселе то ли выжидавших, чем кончится представление, то ли опешивших от нахальства одного, выступившего против шестерых, повскакали с мест, засапожные ножи в руках, пьяные глаза — на горле недруга…

— Эх, знатный сегодня денек!!! — от души расхохотался отряг, сцапал за шкирку едва нащупавшего заветный каравай противника и швырнул в воинственную четверку.

Кому не посчастливилось быть сбитым сразу, через несколько мгновений уже вылетал в распахнутое окно, теряя сапоги и ножи.

Еще несколько секунд — и поле боя очистилось, чего нельзя было сказать об оставшихся в трактире оппонентах, по лицам и одежде которых можно было изучать меню этого вечера.

Заводила, растрепанный, с рассеченной скулой цвета тушеной свеклы[123] и бережно прижатой к груди рукой, сел на полу среди разбросанных стульев, потряс зашибленной башкой, и с плаксивой тоской возопил в закопченный потолок:

— Братцы!!!.. Уроды всякие иноземные наших бьют!!!.. Ни за что!!!.. Чего смотрите?! Он и до вас сейчас доберется!!!

Притихший было, как лес в безветрие, трактир загомонил, зарычал возмущенно: что с того, что рудокоп — дебошир? В первую очередь, он наш дебошир!

Горячие атланские парни, разгоряченные еще больше вином и ура-патриотизмом, подскочили с мест, похватали кто стулья, кто ножи…

Благодушное доселе лицо отряга закаменело.

Только сейчас он заметил, что мысль отпраздновать шахтерскую получку в «Скелете» пришла в головы не только этой шестерке.

Трактирщик отчаянно метался где-то за спинами, силясь успокоить разошедшихся клиентов, внушить, что буян был виноват сам, но из-за нарастающего гула сердитых голосов его одинокие выкрики терялись, как шепот листьев в грозу.

— Сима, — конунг обернулся на царевну, — я правда не хочу никого калечить… Ты свидетель. Топоры мои где?

— Уже тут, — легла в широкую лапу Олафа скинутая за колонной связка. — Вот уж, точно, как день начался, так ему и закончиться…

Рукоять топора номер двенадцать легла в ладонь привычно и мягко. Сенькин меч с тихим шепотом вышел из ножен до половины, давая понять, что люди-то мы, конечно, мирные…

Кое-кто из собравшихся на потасовку возмездия намек, может, и понял[124], но пойти на попятную на глазах у всех…

Подогревающая сама себя толпа дрогнула, но устояла.

— Ну, пошумели — и разошлись по местам, — всё еще пытаясь избежать полномасштабной драки, сурово, но и без тени воинственности пробасил отряг. — А если у кого вопросы ко мне имеются, то на улице поговорим. Один на один. От хорошего разговора я еще никогда не отказывался.

— Ага, один на один! Ищи дураков!.. — с пьяненьким негодованием выкрикнул кто-то из задних рядов.

За спиной нервно и резко хихикнула женщина. На нее моментально цыкнула другая, но было поздно.

Масло в огонь плеснули щедрой порцией.

— Братцы, кончай языками трепать! — зачинщик смуты, вооруженный чугунной табуреткой, гневно засопел и подался вперед, словно переходя в атаку[125]. — Бей пришлых всем миром! Али труса празднует артель Седьмой Красногорской?! Он вам железяку ржавую показал, а вы и штаны обмочили?!

Толпа возмущенно всколыхнулась, качнулась, круг сжался. В свете пробивающихся в окна усталых лучей заходящего солнца блеснули разномастные ножи…

Звучный уверенный голос прозвучал откуда-то слева и из глубины просторного зала неожиданно, и от этого показался вдвойне громким:

— Что я вижу? Что я слышу? В славном Атланик-сити остались люди, которые не слышали о том, что случилось сегодня в Арене?!

Рваный перебор струн, несущий в ошеломленную тишину отзвуки неведомой еще битвы, заставил шахтеров забыть на мгновение о неминуемой драке и повернуть головы.

На первом столе за их спинами в полный рост стоял невысокий плотный человек с лютней наперевес. Светлые спутанные волосы закрывали его лицо, ловкие пальцы метались по грифу и струнам над декой, вызывая к жизни то грохот камнепада, то лязг стали о сталь, то безумные крики, завораживая, гипнотизируя, заставляя слушать — и всеми фибрами взбудораженной души желать еще и еще…

Бурная мелодия, чуть-чуть не достигнув апогея, вдруг оборвалась, незнакомец рывком головы откинул нечесаные пряди набок и продолжил, словно не прекращал говорить ни на секунду:

— Быть выброшенным в окно тем, кто почти голыми руками разорвал на части самого огромного стального голема мастера Олеандра — это честь, о которой вы станете рассказывать своим внукам, ибо случиться с вами в жизни ничего более замечательного и выдающегося просто уже не может!

— Чего?.. — разрывая изумленное молчание, выдохнул лысый рудокоп с бородой деда Мороза.

— Голема?!..

— Разорвал?!..

— В Арене?!..

— Этот?!..

— Ну, это ты свистишь!..

— Да они нас всех одним пинком отсюда бы выкинули!..

— А он один!..

— Ха!..

— Не может быть!..

— Слушайте, слушайте, слушайте, добрые жители Атланик-сити, и не говорите потом, что не слышали!.. — игнорируя насмешки и недоверие, певец горделиво вскинул голову, вдохнул, закрыл глаза, и пальцы вновь ударили по струнам, исторгая из сосновой утробы инструмента, предназначенного для воспевания прелестей и капризов возлюбленных, звуки недавней битвы…

Над омраченным Атланградом Дышал июнь вечерним хладом. В шатер гранитный, расписной Любители увеселений Стекались шумною толпой, Чтоб посмотреть на бой големий. Бойцы сражались как попало, Обыкновенный мордобой. И ничего не предвещало В тот день развязки роковой. Должны в финальной паре биться Два поединщика; один Железный истукан-убийца, Другой — гранитный исполин. Но почему они не бьются? Откуда эта канитель? Глаза, огромные, как блюдца, В толпе выискивают цель… И вдруг нашли! Гранитный дурень, Как будто коноплей обкурен, К Ивану кинулся; второй же, Железный монстр с дебильной рожей, Немедля бросился туда, Где Агафон Великолепный Маг знаменитый белосветный На скромном камне восседал…

Музыка и стихи, переплетаясь и дополняя друг друга, полились на головы и в уши внимающих недоверчиво, но жадно, недавних драчунов. И с каждой строфой неверие из глаз их улетучивалось, а рты раскрывались всё шире и чаще — то чтобы охнуть в изумлении, то хохотнуть над особо удачной строкой, то ухнуть, сочувствуя героям…

…Вмиг зрители, перепугавшись, Из цирка кинулись гурьбой, По мелким щелям рассосавшись. И грянул бой, атланский бой! Иван и Олаф бились смело, Мечом и топором круша, И от големов пыль летела, В лапшу гранитную кроша Сиденья, крышу, пол и стены Увеселительной арены… Да, много пыли было сбито С големьих наглых козьих морд!.. Против железа и гранита Бессилен меч, негож топор…

Кириан, оказавшийся в присутствии таких благодарных слушателей в первый раз за много дней, если не недель, купался во внимании и восторге. Перед протрезвевшим мысленным взором неизбалованной аудитории безвестный верзила в волчьей безрукавке медленно превращался в исполина, былинного героя, полубога, сошедшего со своего персонального облака исключительно с целью облагодетельствовать забубенные шахтерские головушки, благословляющей дланью своротив пару челюстей.

…А вы, трусливые уроды, Големов хилых кукловоды, Напрасно будете рыдать, Прощенья от Ивана ждать. Вам Олафу придется сдаться, А он уж точно вас простит, И топором номер двенадцать В последний путь благословит!..

— А й…а… говорю… ш-што лютня… м-могучее…. м-могутнее… м-могучнее… м-меча…

— А й…а… говорю… пей…

— А й…а… говорю… й…а говорю…

Главный королевский лекарь звучно икнул, с грохотом опустил пустую кружку на стол и тупо уставился на нее.

Он только что что-то хотел сказать?..

Или нет?..

Или не он?..

Или не сказать?..

Нет, им же надо было куда-то идти… вроде…

Кого-то искать…

Зачем-то…

Фикус снова икнул, выдыхая сивушное облако, поморщился, и медленно поворачивая голову — глаза отчего-то в ней глядели теперь только вперед, будто приклеенные — обвел неподвижным взглядом сотоварищей.

Или собутыльников?

Или лучших друзей?..

Или… где-то я уже их до этого видел?..

— Крокус… Фокус… Покус… как там тебя… — бережно, но твердо легла на плечо медика немытая мозолистая лапа. — Ты эта… и в-вправду там… был?..

Вопроса знахарь не понял, но интуитивно почувствовал правильный ответ, и кивнул.

— И так всё и эта… б-было? Там? — не унимался интервьюер. — К-как мужики… г-говорят?..

Фикус не знал, как говорят мужики, и кто эти мужики были, и кому и что они сумели наговорить, когда и думать тут получается не лучше, чем танцевать на ушах, но снова, точно выписывая подбородком замысловатую фигуру, мотнул головой.

Мозги в ней как-то странно закачались и куда-то поплыли.

— Ну, ты эта!.. Г-герой!!!.. — восхитился голос за спиной, и к одной ручище с въевшейся под кожу грязью присоединилась вторая: — За это надо… в-выпить!

Доктор, понявший бесплодность сопротивления еще несколько часов назад, ухватился за ручку кружки, попытки с пятой — чисто случайно — умудрился попасть ей не в нового поклонника, а в его кружку, и рывком поднес свою тару к губам.

— В-выпить… — промычал он, засосал воздух, причмокнув, снова грохнул кружку на стол и заговорил, привычно и сбивчиво.

Они все хотели услышать это.

Так пусть слушают.

Так им и надо.

— Ты с-слышишь, ч-человек… Это… было уж-жасно… Они… здоровые… как… как… не знаю что… и тут я… с одним топором… и стетоскопом… наголо…

Вслед за выступлением Кириана компания их была вытащена из облюбованного ими тихого дальнего угла и пересажена с почетом за стол у окна, расчищенный отрягом с такой эффектностью. Виновник торжества, понуждаемый собственным конфузом и пинками товарищей, ретировался… А после этого каждый из воинственных еще десять минут назад шахтеров посчитал своим долгом если не посидеть рядом, то хотя бы выпить с кем-нибудь из них, похлопать восхищенно по плечу и задать какой-нибудь вопрос про битву в Арене, стремительно приобретающую окраску былинной эпичности даже в окосевших глазах королевского знахаря.

А поскольку артель на Седьмой Красногорской состояла из полутора сотен человек, половина из которых облюбовала в этот вечер «Скелет в шкафу», то мастер Фикус, пьяный, как первокурсник, с отбитым плечом и ретроградной алкоиндуцированной амнезией, моргал в неярком свете масляных светильников, точно впервые видел всё его окружающее, и непослушным заплетающимся языком рассказывал то, во что начинал уже верить сам.

Товарищи его вряд ли находились в лучшем состоянии: мировая с половиной артели атланских рудокопов — дело серьезное. А когда трактирщик, обрадованный бескровным исходом ссоры, спасением жены, а особенно — отменой угрозы лишения лицензии за смертоубийство в его заведении, объявил, что каждая вторая кружка чего бы то ни было — за его счет…

Где-то слева от Фикуса три рудокопа восхищенно заглядывали в лицо конунгу и норовили одновременно подлить ему из кувшинов в кружку: один — вина, второй — пива, третий — настойки.

Олаф, красный не то от смущения, не то от выпитого, кружку неколебимо прикрывал ладонью и сконфуженно бормотал:

— Мне… это… вообще-то… боги п-пить… з-запрещают… б-больше пяти литров… з-за раз…

— Так это ить не зараза!

— Это з-зеленая н-настойка… на с-степных… д-дровах… т-травах!..

— И красненькое в-винцо… н-на винограде!.. Красненьком!..

— И ж-желтый эль!.. На эльфах?.. В-вамаяссьских?..

— Н-не, — мотал исступленно рыжей шевелюрой отряг. — Б-боги сказали н-нельзя… значит нельзя…

— Ув-важаем… — одобрительно гудели в бороды собутыльники и снова приставали — на этот раз с вопросами:

— А что, вашвеличество… ты… это… голема стального… натурально не забоялся?

— А чего его бояться… — пожимал покатыми плечами конунг. — Разозлился — да… А бояться… Не подумал чего-то.

— Во, мужик… этот отряг!.. — восторженно лупили по прикрытой волчьей безрукавкой спине соседи.

— Нам бы таких! В ш-шахту! — пылко закивал напротив рудокоп в красной рубахе.

— Да на что он…. в ш-шахте-то? — хохотнул лысый. — Там големов нету!

— Черному призраку… по башке надавать… топором! В-вот на что!..

— Да п-привиделось вам с Чинаром всё! — фыркнул сосед отряга справа.

— А вот и не п-привиделось! — покраснел под цвет рубахи мужик. — Два раза мы его видали… и два раза п-после этого… крепь падала!

— Криво поставили… вот и п-падала…

— Сам ты — кривой!..

— Это я кривой?!..

— Стойте, вы чего, атланы? За дружбу надо выпить! — торопливо применил второй известный способ улаживания конфликтов конунг[126], и предложение его было поддержано быстро и горячо.

После испытания дармовщинкой единственным человеком, пьяным всего лишь в половину от остального контингента трактира, оставалась только царевна Лесогорская и Лукоморская.

И поэтому именно она начала собирать друзей для продолжения теперь уж если не поисков — какие тут поиски, самих себя бы по дороге не потерять! — то хотя бы для своевременного возвращения к Олеандру.

Что подумает, скажет и — самое болезненное — что не скажет Иванушка по поводу столь длительного отсутствия по столь уважительному поводу в столь веселое время, ей думать даже не хотелось. Поэтому она, опираясь на руки, поднялась из-за стола и потрясла за воротник Кириана:

— Эй, с-сикамбр… мы ух-ходим…

— С вызволения вашего пеличества… пашего величества… меня зовут не Сикамбр… Я С-самшит… трактирщик… п-помните?

— Конечно п-помню, — уверенно соврала царевна. — С-самшит… собирай наших… нам надо… идти.

— Куда вы пойдете… на ночь глядя?..

— Д-домой, — решительно мотнула головой Сенька.

— У вас нет тут дома! — торжествующе потряс указательным пальцем перед ее носом Самшит. — Вы — иногородние!

— Т-тогда — не домой!

— Оставайтесь, ребята! В-величества! В-ваши! И не ваши! И в-вообще все! У м-меня — комнаты им…меются!

— Не, меня муж ждет… кабуча…

— Муж-кабуча — эт…то… к-кабуча!.. — сочувственно покачал головой Самшит, за время пребывания гостей успевший понять, что «кабуча» — это ничего хорошего.

— Н-не-е-е-е!!! — повторила маневр трактирщика царевна. — Муж мой — не кабуча! Он — пуська! И лапка! И вообще… дай тебе… Бог… такого мужа… как у меня… в-вот…

— А где тогда кабуча? — справедливо не понял атлан.

— В-везде — кабуча… — вздохнула Серафима. — Полная… Вот такая…

И она развела руки, насколько хватало, шлепнув в процессе Олафа по затылку, а какого-то бородатого шахтера, увлеченно беседующего с Кирианом — по уху.

Никто из них ничего не заметил.

— Эт…то… должна быть… очень большая… к-кабуча… — озабоченно сложил губы подковкой Самшит.

— Эт…то… оч-чень… очумительная… к-кабуча… — вздохнула царевна.

— П-помочь я могу? — отважно выкатил грудь и живот колесом атлан.

— Не-а, — мотнула растрепанной прической Сенька. — Тут… не знаю даже, кто помочь м-может…

— А чего?..

— А-а… Человека мы… ищем…

— Ха!!!.. — голова трактирщика откинулась в приступе беззвучного и — с точки зрения царевны — ничем не обоснованного смеха.

— Чего — ха? — подозрительно насупилась она.

— Ха, иноземцы… г-говорю! — не переставая улыбаться и подхихикивать, подбоченился Самшит, гордо выпячивая округлый животик, обтянутый синим фартуком. — Вы всегда… делаете… из п-проблемы… это… слона!.. Если вам нужно в Атланик-сити найти ч-человека… всего-то надо з-знать… у кого с-спросить…

— А ты з-знаешь? — моментально прищурилась, словно охотник на дичь, Серафима.

— Я — знаю! — трактирщик самодовольно хмыкнул, словно это была его величайшая заслуга из заслуг.

— И у к-кого?

— С-спросите… у меня!

Сенька набрала полную грудь воздуха, прикинула, стоит ли открываться незнакомому человеку, решила, что хуже уже будет вряд ли, по крайней мере, ее богатая, да еще и простимулированная фантазия вариантов не предлагала…

И выдохнула:

— Т-ты про матушку Грушу… с-слышал?..

— С-слышал, — не задумываясь, подтвердит атлан. — А вам ее… з-зачем?

— Н-надо, — сурово нахмурилась царевна.

— В двух к-кварталах отсюда… ж-живет. П-проводить?

— Н-не, — покачала головой Серафима. — Н-не живет она там… больше…

— У с-соседей с-спрашивали?

— Не з-знают.

Трактирщик задумался, пожевывая губами и морща лоб так и эдак, словно вычислял формулу секрета бытия и, наконец, промолвил:

— В-вы… про Д-демона когда-нибудь… с-слышали?

— Горного?

Самшит снова расхохотался, точно услышал самую остроумную шутку тысячелетия.

— Нет, хуже, — отсмеявшись, проговорил он, утирая глаза.

— А он з-знает?

— Если он не з-знает… н-не знает… никто!..

— И где найти его? — вперилась ему в лицо хищным взглядом моментально протрезвевшая Сенька.

— С-собирайтесь, пошли… — загадочно подмигнул атлан. — Есть у меня как раз… один знакомый… человечек… который з-задолжал мне… ус-слугу…

* * *

Не без труда герои дня были вырваны из дружеских объятий Седьмой Красногорской, собраны в крепко держащуюся друг за друга кучу и выдворены на улицу. Прохладный вечерний воздух омыл разгоряченные головы и лица. Глаза, привыкшие к неровному масляному освещению, удивленно заморгали, оглядывая опустившуюся на город тьму, испещренную желтоватыми прямоугольниками окон, сентиментально воззрились на бездонное небо, полное золотых точечек-звезд, вдохнули полными грудями июньскую ночь…

— Открылась з-звездна… бёзд п-полна… — попробовал процитировать под аккомпанемент нечто подходящее по духу к волшебному моменту менестрель, прислушался к сказанному, странным эхом повисшему средь примолкшей компании, и озадаченно поджал губы.

Вроде, у классика было как-то иначе?..

Но как?..

Хихиканье аудитории быстро привыкшему купаться в обожании барду определиться с ответом тоже не помогало.

— Вы… это… ваши величества… не обижайтесь на нас… а?.. — извиняющимся тоном заговорил Самшит.

Враз лишенного родимого стула и стола, его качало и бросало из стороны в сторону, как корвет в бурю, но он терпел и сражался с непогодой, так и не решаясь ухватиться за спутников. Наконец, Олаф сжалился над бедолагой, ухватил за плечо и пришвартовал к своему боку как к тихой гавани.

— Да мы и н-не обижаемся … — добродушно пробасил он.

— Ч-чего… на дураков об-бижаться?.. — пробурчал под нос менестрель.

Ресторатор, не услышав вторую ремарку, с облегчением выдохнул и продолжил:

— Этого Явора свои… это… тоже… не слишком ув-важают… И если бы это… еще бы он чего себе позволил… они бы сами ему… это… указали… значит… Но вы… иностранцы… понимаете, да?.. А от пришлых никакой атлан… т-терпеть не будет… хоть он на него накатит… хоть на д-других… хоть на с-страну…

— Так по сп-праведливости же!.. — несколько уязвленно отозвался отряг.

— А не играет… значения… — помотал лысеющей головой Самшит. — Мы… атланы… такие…

— Чудики? — мягко предположила Сенька.

— П-патриоты, во!.. — с гордостью вспомнил нужное слово трактирщик. — Мы за Атланду… или город… или своих… всем башки пооткручиваем… Вот… Извините… вашвеличес-ство… Такой уж у нас… этот…

— Б-бзик? — подсказал бард.

— Н-национальный… х-характер!..

— Целая нация больных на голову… такого я еще… н-не видел… — пробормотал на всю улицу миннезингер, поправляя подмышкой так и норовящую вывалиться лютню.

— А к-куда это… мы й…идем… с-спрашивается… в-ваше высоч-чество?.. — снова вынырнул из царства хмельных видений в окружающую действительность Фикус.

— С-самшит… куда, говоришь… мы идем? — переадресовала вопрос трактирщику царевна.

— К одному… ч-человечку… — уклончиво отозвался труженик атланского общепита.

Показалось Сеньке или нет, но теперь голос их проводника содержал гораздо меньше энтузиазма и уверенности, чем раньше.

— К-к-к-к-какому? — выговорил, наконец, трудное слово Олаф.

— Э-э-э… к одному, — исчерпывающе уточнил атлан.

— А з-зачем? — строго сдвинул брови придворный лекарь.

Отбивая подкованными каблуками ритм, мимо прошел, покосясь, но не задавая вопросов, патруль ночной стражи. Воркуя что-то неразборчиво, но беспрестанно, пошла на обгон влюбленная парочка — он с губной гармошкой, она с пестрым кульком сладостей. Шаркая, проплелся вдоль стенки навстречу сутулый дедок с ведром и удочкой.

Трактирщик молчал.

— Эй, Самшит… — потрясла его за плечо Серафима. — Ты не спишь?

— Я?.. Н-нет, конечно!.. Что я, л-лошадь, на ходу с-спать… ваше величество?..

В голосе Самшита просквозило сожаление.

Лошадям, даже не спящим на ходу, не задают провокационных вопросов и не требуют от них исполнения неосмотрительно данных обещаний.

— Так куда мы идем? — более сурово повторила Серафима. — Кто этот твой… Демон?

— Тс-с-с…

Атлан нервно огляделся по сторонам, проводил мутным, но встревоженным взглядом удаляющуюся неспешно стражу, прохожих, и даже в открытые окна попытался заглянуть — во все и сразу…

Убедившись, что за ними никто не подсматривает, не подслушивает, и вообще всем глубоко всё равно на их существование, как выразилась бы Сенька в приличном обществе, Самшит втянул голову в плечи и засунул руки в карманы, точно ему стало внезапно холодно.

— Мы… это… к т-торговцу одному… идем… — еле слышно, так, что расслышала одна Сенька, выдавил он из уголка рта.

— Нам ничего не надо… п-покупать, — сердито тряхнула она головой.

— Это… — трактирщик снова неуютно поежился. — Д-другой торговец… Н-не такой… Он это… особенный… Он… должен з-знать… как н-найти Демона…

— Слушай, ты можешь внятно объяснить, откуда этому Демону, кем бы он у вас ни был, известно, куда подевалась Груша?! — не выдержала Серафима.

— Он что, г-гадалка… или п-предсказатель?.. — сердито повернулся к ним Кириан, едва не выронив лютню на мостовую.

— Тс-с-с-с!!! — споткнулся и испуганной кошкой прошипел Самшит, разве что не юркнув в подвальное окошко. — Я с-скажу… только не надо вот так… орать… на в-весь город…

— Ну… и ч-чего? — нетерпеливо сдвинул брови отряг.

— М-муж дочери Груши… покойной В-вишни… п-последний муж, я имею в виду… который сейчас на каторге в к-королевских рудниках… б-был… к-контра…басистом… контра…баптистом… контра…батистом…

— Контрабандистом, — сочувственно подсказала Серафима, и атлан с благодарностью кивнул, не забыв опасливо оглянуться.

— Ага… А они с-своих… не бросают… — договорил он, и поспешно добавил, отводя от себя всяческие подозрения: — Как г-говорят. С-слухи.

— Ну, к-контрабасисты ли… к-контрабандисты… — пробубнил занудно менестрель, пристраивая подмышкой инструмент поудобнее, — какая к с-сиххё лысому разница… лишь бы с-сказали… где у вас тут Г-груши… водятся… и д-дело… с концом…

* * *

Куда неожиданно подевалось рвение и самоуверенность Самшита, стало понятно через полчаса.

По мере их продвижения по Атланик-сити кварталы одноэтажных коттеджей небогатых, но респектабельных горожан сменились неопрятными двух и трехэтажками, пустые улицы как по волшебству заполнились подвыпившими гуляками в самых странных одеждах, а шумный «Скелет» по сравнению с попадавшимися теперь заведениями представал в памяти путников тихим и немного скучным уголком на краю цивилизации.

Налетевший с севера ветерок принес резкий запах разлагающихся водорослей и городских отбросов, не доеденных рыбами, с экзотическими полутонами смолы, пеньки и дальних странствий.

— Порт… — в порядке пояснения тихо бросил через плечо почти протрезвевший Самшит.

— Тут всегда до утра куролесят… — неодобрительно — то ли в адрес куролесящих до утра, то ли в самшитов, что привел их сюда, то ли в свой — что ввязался во всю эту авантюру — пробормотал королевский знахарь.

Несколько веселеньких компаний попытались было задирать странную молчаливую группку, но один вид олафовой коллекции топоров и его разбойничьей физиономии каждый раз заставлял искателей приключений подумать еще раз, пока было, чем.

Ошибок при повторном выборе ответа не было ни у кого.

— Я надеюсь, мы когда-нибудь куда-нибудь сегодня придем?.. — с тоской провожая взглядом очередную таверну, вздохнул Кириан…

И вдруг они пришли.

Свернув за угол трехэтажного строения с подозрительной вывеской и еще более сомнительной репутацией, маленький и уже почти трезвый отряд прошествовал еще с пару десятков метров по кривому немощеному переулку и оказался у ворот приземистого каменного здания без окон и дверей.

— Тюрьма? — мрачно предположил поэт. — Узилище заблудших?

— Склад? — оказалась более практичной и прозорливой Серафима.

— Угу… — выдохнул трактирщик, снова втянул полную грудь пропахшего гниющей рыбой воздуха, медленно поднял руку и коротко стукнул три раза в медные ворота.

Потом прислушался, склонив набок голову, выждал несколько секунд, и повторил серию, завершив ее на этот раз одним сильным ударом.

По каменной утробе здания и переулку прошел басовитый гул, и Самшит отдернул пальцы от медного листа, словно тот неожиданно раскалился, и в панике закрутил головой.

— Да нету никого… — глянул по сторонам отряг.

— И внутри тож-же… — разочарованно промычал бард.

И тут створка беззвучно приоткрылась.

Тусклая узкая полоса резанула по привыкшим к темноте глазам, и люди вскинули руки, сощурились и отвернулись, защищаясь.

— А-а, это ты… — снисходительно протянул изнутри хрипловатый голос, но тут же зазвенел сталью: — А это кто?

— Это… друзья, Граб, друзья!.. — спешно заговорил Самшит. — Иностранцы, большие шишки…

— Ну, так пусть идут во дворец, раз шишки, — враждебно предложил страж амбара. — И ты с ними. Чего вам здесь-то нужно?

Створка начала закрываться.

— Граб, погоди, ты меня не понял! — заполошно ухватился за ручку трактирщик. — Им не тебя, им Демона надо!..

Створка ожесточенно дернулась, стремясь захлопнуться…

Но не двинулась с места.

Чтобы вырвать ее край из пальцев Олафа понадобилось бы как минимум десяток таких, как Граб.

Самшит воспользовался паузой изумления и затараторил, нервно и заискивающе, указывая то в темноту на своих невидимых из освещенного склада компаньонов, то в ту сторону, где, по его мнению, находился «Скелет в шкафу».

— Им очень надо, Граб, пожалуйста, я обещал, они не королевские нюхачи, точно, правда, я ручаюсь, хоть чем, хоть «Скелетом», они человека ищут, матушку Грушу, ее дочь, Вишня, которая утонула, была замужем за…

— Граб, что там за народные волнения? — донесся недовольный голос из глубины склада.

— Да один трактирщик приперся, притащил каких-то чужаков…

— Каких чужаков?

— Иноземцев каких-то…

— Так гони их к горным демонам!

— Да они не хотят… горного… — снова и безуспешно рванул на себя створку сторож и растерянно оглянулся на приближающегося человека.

— Вот как!.. — усмехнулся тот, словно понял.

Свет в проеме стал ярче — лампа второго атлана была уже совсем близко. Еще несколько секунд — и в полумраке склада за спиной враждебно играющего желваками Граба тускло блеснуло несколько клинков.

Олаф, не выпуская створки, схватился за топор, Сенька — за меч, Кириан — за лютню: лишиться без боя последнего шанса отыскать Наследницу из-за каких-то твердолобых аборигенов они не собирались. Если после битвы за ворота в состоянии отвечать на вопросы останется хотя бы один — большего им и не надо…

— И что героям Арены нужно в первом часу ночи на безвестном складе бедного купца?

Подсвеченная масляной лампой, загораживая собой и растерянного Граба, и невидимых бойцов, в проеме возникла высокая коренастая фигура. Прямые черные волосы до плеч, жесткая линия губ, ироничный прищур…

И пустой левый рукав.

— Кабуча…

— Так вот куда на ночь убирают големов…

— А ваше величество решило-таки воспользоваться моим приглашением?

— Вяз!!!..

* * *

Услышав, зачем иностранным гостям понадобился Демон, Вяз только качнул головой.

— Видно, сегодня такой день, и вслед за самостоятельными големами и просыпающимися Гаурдаками нас ждет торжественное появление подземного стрекалы, возвращающего украденных непослушных детей… — кривя тонкие губы в язвительной усмешке, проговорил однорукий.

— Ехидствуй, дитя контрабандного материализма, — пасмурно предрек Кириан. — А я бы на твоем месте не стал зарекаться.

— А я бы на своем месте не стал бы с вами разговаривать, а счел бы, что вы все, до единого величества и высочества, сошли с ума, — неожиданно серьезно отозвался Вяз, — если бы не это.

И, словно фокусник на вечеринке, ловким движением руки он вытянул из-за пазухи зеленую трубку.

— Что это? — недоуменно уставились на нее товарищи.

— Это? — переспросил атлан. — Это то, что ее лукоморское высочество изволило так настойчиво и так бесплодно искать среди обломков на арене.

— Схем?! — вспыхнули очи Сеньки.

— Да, — кивнул арбитр.

— Где ты его нашел? В песке?

— На этот раз, о проницательная из проницательнейших принцесс, вы ошиблись, — атлан отвесил Серафиме галантный полупоклон.

Не делая больше предположений, заранее обреченных на провал, царевна выжидательно воззрилась на собеседника.

— Я нашел его… вернее, оба… пару часов назад в одном из подсобных помещений, где хранятся грабли, метлы, ведра и прочий инструмент уборщиков и рабочих арены.

— Их… выбросили с мусором?.. — непонимающе сморгнул отряг.

— Вряд ли. Они валялись в углу — но не среди сора.

— Это ты удачно туда заглянул… — медленно протянул бард.

— Да, — не стал отрицать атлан. — И знаете, почему? Потому что двое рабочих арены, нанятых только сегодня до обеда, напились во время представления, проспали до вечера, а потом пропали, не запросив расчета. И естественно, как каждый деловой человек, я подумал, а не прихватили ли они с собой чего в качестве компенсации…

— Значит, всё-таки маги-аниматоры… — не слушая живописания трудностей найма старательного персонала, тихо проговорил Кириан. — Без схемов голем — кукла, а управлять куклами — их специальность… Значит, его инвалидное величество приложило тут свою когтистую лапу…

Но Вяз менестреля слышал.

— Аниматоры могли бы управлять лишенным мозгов истуканом, это правда, — кивнул он. — Но дело в том, что вытащить схем под силу только магу, прошедшему специальное обучение в узамбарском училище. Поверьте мне, я знаю.

— А ваши?..

— Ученики основателя музея, все до единого, — договорил атлан. — Настоящие ученые маги в таком количестве казне не по карману. А эти… не думаю, что кроме управления болванчиками они умеют что-то еще.

Единственно возможное решение немудрящей задачки появилось одновременно в головах у всех представителей антигаурдаковской коалиции.

— Ренегаты!..

— Кто это? — настороженно сверкнули глаза атлана.

— Если ты проводишь нас к Демону… — как купец на базаре, хитро прищурилась царевна.

Дальнейший разговор происходил уже по пути к убежищу сей легендарной фигуры[127].

Спустя полчаса маленький отряд оставил позади веселые портовые кварталы и оказался на улицах, погруженных в сонную тьму и тишину. У одного из ничем не приметных трехэтажных домов арбитр Арены свернул направо.

— Нам сюда, — коротко кивнул он, и товарищи, не останавливаясь, поднялись на невысокое крыльцо со стертыми ступенями и вслед за проводником нырнули в темное парадное.

Несколько метров в кромешной тьме по гулкому коридору[128] — и Вяз остановился перед невидимой никому, кроме Сеньки, дверью.

— …Двенадцать, — облегченно закончил он отсчет шагов и протянул руку поперек коридора подобно шлагбауму. — Стойте, пришли.

Гости моментально остановились и замерли, справедливо опасаясь новых ловушек и препятствий, оставленных на пути припозднившихся гуляк атланскими домохозяйками и их отпрысками.

Вяз выудил из кармана ключ, нащупал им замочную скважину, повернул…

Механизм замка мягко щелкнул и дверь беззвучно растворилась — невидимый ход в такой же непроницаемый мрак.

Вяз протянул руку и так же на ощупь взял с полки у двери толстый оплывший огарок.

Серафима при виде четырех ведер, бака, лохани и стиральной доски, примостившихся у порога в ожидании жертв, торопливо ухватила с той же полочки кресало, проворно ударила несколько раз — и фитилек, поймав искру, воспламенился.

— Ваше высочество в темноте видит как кошка! — первый раз в голосе атлана прозвучало искреннее изумление.

Сенька уклончиво пробормотала нечто про упорно развиваемые паранормальные способности организма и махнула спутникам заходить.

— Он… Демон… здесь? — настороженно вперился в темноту знахарь, не решаясь прикрыть за собой дверь.

— Сейчас здесь никого нет, — уверенно двинулся вглубь перегороженных ширмами просторов атлан.

В самом дальнем конце, в клетушке, похожей больше на чулан, чем на комнату, он поставил свечу на порог, откинул половик, и взорам столпившейся за его спиной компании открылся медный люк с утопленным в круглом пазе кольцом.

Под ним был лаз-колодец, уходящий наклонно вниз. Дно его терялось во мраке, победить который скромному огоньку догорающей свечи было не под силу[129]. Широкие скобы, вбитые в неровную стену, заржавели, но все еще выглядели надежными. Впрочем, если бы даже вид у них был третьесортного металлолома, готового рассыпаться от первого дуновения ветерка посильнее, большого выбора у поискового отряда не было.

Засветив лампу, хозяин вручил ее отрягу, а сам задул свечку и первым пошел навстречу темноте и неизвестности.

И прошел ровно семь метров.

— Кстати, кто-нибудь закрыл входную дверь? — резко остановился почти у самого дна атлан, и едва не был раздавлен не успевшим затормозить Олафом.

Эффект домино моментально распространился до самого верха и завершился наступлением Сеньки на пальцы Кириана с соответствующим аккомпанементом.

— Кабуча… — задумчиво проговорила царевна, совершенно явственно теперь вспоминая едва прикрытую робким лекарем дверь — единственный путь к отступлению на случай сам не знал чего.

— Это было «извини великодушно» или «нижайше прошу меня простить»? — вопросил язвительно менестрель, неистово потрясая оттоптанной кистью перед своим носом.

— Надо быть такой вороной?.. — продолжила Серафима, не слыша тирады барда.

— Это был риторический вопрос или экзистенциальный? — сардонически полюбопытствовал певец.

— Придется кому-то вернуться, — донесся снизу невозмутимый голос Вяза.

— Спускайтесь, подождите меня внизу, я сейчас! — проговорила Сенька и, ругая себя, на чем свет стоит, за то, что не проверила такую элементарную вещь за растяпой медиком, поспешила наверх.

Через пару метров нога Олафа вместо очередной скобки уперлась в ровный камень, и конунг с облегчением прыгнул вниз и поднял руку с фонарем, освещая путь неуклюжим гуманитариям, привыкшим спускаться по ступеням, а не по расшатанным гнутым прутьям.

Верх колодца и карабкающаяся назад царевна терялись в глубокой тьме.

— А хорошо вы тут зарылись… — вспоминая длительность спуска, конунг глянул на атлана и уважительно качнул спутанной шевелюрой.

— Метров через десять по коридору над нами будет здание Гильдии купцов Атланды. Подвалы у них глубокие, поэтому тот, кто хочет ходить мимо и оставаться незамеченным, должен закапываться еще глубже, — любезно, словно втолковывая, как пройти с одной улицы на другую, пояснил их проводник.

— Три этажа в ней?

— Пять. Не считая башенок.

— Целая гильдия над одной головой… — дивясь новой мысли, нервно хмыкнул Олаф, чуть заметно ссутулился и кривовато глянул на неровные серые своды, словно все пять этажей и архитектурные излишества нависли в паре сантиметров над его рыжей макушкой.

— Да, — кивнул Вяз, специально или ненароком истолковав эмоции спутника по-своему. — Под землей поначалу бывает весьма интересно, что в любую минуту может на тебя провалиться, но потом привыкаешь и перестаешь обращать внимание на городскую планировку.

Фикус, которому до дна оставалось метра два с небольшим, внезапно ойкнул: неловко поставленная нога подвернулась, носок сапога проскользнул между скобой и камнем и застрял. Олаф и Вяз задрали головы, советы и комментарии на языках…

И вдруг мрак за их спинами ожил, словно разбуженный вскриком. Нечто холодное и бестелесное, как призрак ледника, нахлынуло сзади, коснулось кожи, мгновенно поднимая дыбом даже самые маленькие волоски, застило глаза…

— Что это?!.. — забыв про вывернутую ногу, знахарь судорожно вцепился в скобу, точно в неведомое оружие или талисман.

— Что это где?.. — замер на полушаге Кириан.

Фонарь в руке конунга, не успев даже мигнуть, погас.

— …И где свет?! Куда они девались, эгоисты?! Вместе с фонарем, самое главное! Фикус, где они?!..

Но доктор, застрявший почти над головой отряга, почувствовал то же, то и он, и застыл, скованный ужасом, не в силах ни крикнуть, ни пошевелиться.

Внизу застигнутые врасплох люди ощутили, как темнота, обретшая невзначай если не тело, то дух, вкрадчиво обволакивает их со всех сторон, обнимает, охватывает, забивается в уши, нос, рот, под одежду, оглушая, отсекая от мира, лишая воли, надежды и воздуха…

Тишину разорвал звон падающего на камни фонаря и бьющегося стекла.

Маленькая лужица масла вспыхнула от угодившего в нее фитилька, тьма отпрянула, точно открытое пламя обожгло ее…

И люди получили возможность вдохнуть.

— Мьёлнир, Мьёлнир, Мьёлнир!!!.. — исступленный рев Олафа ударил по барабанным перепонкам и с грохотом камнепада заметался по шахте колодца и подземелью.

Два топора в мгновение ока оказались в руках отряга, и он, задыхаясь, едва не теряя сознание и видя перед глазами уже не отсветы сгинувшего фонаря, но звезды лучших миров — яростно крутанулся. Лезвия с низким свистом рассекли воздух, встретились с камнем и железом, высекая снопы искр…

Мрак дернулся, словно от боли.

Будто в гуще сражения, кидался отряг из стороны в сторону, круша, громя и дробя вокруг себя всё, что попадалось на отряжский клинок — камень колодца, железо ступеней, плиты тоннеля…

И тьму.

Показалось ли яростно сощуренным глазам или нет, но словно черные клочья замелькали кругом. Почти реальные сгустки мрака разлетались, растворяясь и исчезая в простом — не ожившем — отсутствии света, и с каждым остервенелым взмахом топора, с каждым бешеным выкриком дышать становилось все проще, а страх и слепая паника пропадали, как обрывки дурного сна.

И, будто путеводный огонь, дрожа и танцуя, играло над быстро выгорающим маслом веселое оранжевое пламя, освещая неровный пол подземелья, колодец, оцепеневших на скобах, словно испуганные обезьяны на ветках, Фикуса и Кириана…

И распластавшегося на полу Вяза[130].

Издав последний торжествующий вопль, конунг замер в боевой стойке, тяжело хватая воздух оскаленным ртом, топоры наготове, налитые кровью и хмелем схватки глаза рыскают вокруг в поисках врага…

Никого.

Две нелепые фигуры, прижавшиеся к стене, словно пытаясь пройти сквозь нее, одна — на полу, нерешительно выглядывающая из-под руки, прикрывающей голову…

— Олаф… кабуча отряжская… какая муха тебя укусила?.. — пошевелился, наконец, над лекарем менестрель, только сейчас вспомнивший, что можно дышать полной грудью.

Контрабандист убедился, что топоры уже не носятся по всему доступному пространству, и быстро поднялся, длинный кинжал в руке, готовый разить, случись неизвестному врагу появиться снова — но кругом царила тишина и спокойствие, точно не было ни ожившей темноты, ни сверхъестественного ужаса, ни удушающих объятий.

— Что это было? — сколь напряженно, столь и бесплодно прощупывая взглядом сгустившуюся вокруг тьму, сквозь рефлекторно стиснутые зубы выдавил он.

И удостоился непередаваемых взоров трех пар глаз.

— Это ты нас спрашиваешь? — замогильным голосом уточнил бард.

— Что у вас тут происходит? — донесся сверху встревоженный голос царевны. — На кого-то наткнулись? Засада? Ренегаты? И где фонарь?

— Вон лежит… — чувствуя себя нашкодившим мальчишкой, способным ответить только на один вопрос учителя из пяти, конунг кивнул на бренные останки их единственного светильника в черной луже, отчаянно коптящей последними каплями масла.

— Погодите, сейчас новый принесу… — не задавая дальнейших вопросов, буркнула Сенька и снова полезла наверх.

Через пять минут два новых фонаря благополучно прибыли к месту таинственной битвы, и все убедились, что скоротечная отчаянная схватка протекала с пустотой: ни капли крови, ни клочка одежды, шерсти, перьев или чешуи, ни другого покрытия исчезнувшего — или никогда не существовавшего? — тела обнаружено нигде не было. Похоже, щербины от топора в камне и разрубленные скобы лестницы являлись единственными следами странной баталии.

— Но я же чувствовал, как от него ошметки летели! Чувствовал!.. — ожесточенно повторял отряг, снова и снова обводя фонарем равнодушные окрестности.

— Наверное, улетели слишком далеко, — пожала плечами Сенька. — Что бы это ни было — если оно вообще было — оно или унесло ноги, или сгинуло без остатка.

— Так не бывает… — неохотно признал Олаф.

— Может, это было привидение?.. — боязливо озираясь, пробормотал лекарь.

— Черное? — хмуро буркнул рыжий воин.

— Узамбарца? — предположил Кириан.

— Тогда… наверное… подземный стрекала? — выдвинул новое предположение Фикус, после воскресения Гаурдака готовый поверить во что угодно.

— Чушь… — неохотно выдавил отряг, вернул топор поменьше в ножны и вздохнул: — Пойдем отсюда… Дела стоят.

Ни искать, ни ловить тут было больше нечего и некого, и маленький отряд, взяв наизготовку оружие и фонари, двинулся вперед.

— Первая здравая мысль, родившаяся вне моей головы, за весь день… — менестрель картинно закатил под лоб глаза, закинул лютню за спину, нагнулся поправить выбившуюся из сапога штанину… и замер.

В широкой щели между плитами пола и стены в свете уплывающих фонарей что-то слабо блеснуло.

Заинтересованный миннезингер торопливо подошел поближе, сунул руку и тут же почувствовал, как пальцы его сомкнулись на чем-то маленьком, круглом и гладком.

— Кириан, ты где? — обеспокоенно оглянулась Серафима, и бард спешно вытянул находку и вприпрыжку пустился за товарищами.

— Не надейтесь, черный призрак меня не сожрал, — слегка задыхаясь от быстрого бега, пропыхтел менестрель.

— Не такой он дурак — неделю потом мучиться изжогой, — пробормотал конунг, хохотнул чуть нервно собственной шутке, и маленький, но чрезвычайно настороженный отряд торопливо двинулся дальше.

Менестрель не удостоил отряга ответом — лишь показал его широкой спине язык — и с нетерпением разжал кулак.

В болезненно-тусклом свете фонарей на грязной ладони сверкнул шар величиной со сливу. В его прозрачных внутренностях необъяснимым образом плавали, медленно оседая, крошечные белые точки, похожие на снежинки.

Восхищенный маленькой диковиной, бард принялся трясти ее — и снежинки взметнулись в урагане. Перестал — и буря успокоилась, а точечки снова принялись мягко ложиться на дно.

«Кто-то из контрабандистов потерял штуку заморскую», — сразу понял Кириан, метнул вороватый взор на крепкую спину Вяза, определяя для себя еще и хозяина потери, и проворно сунул неожиданный сувенир в карман штанов. «Что упало, то и пожнешь, как говорил Шарлемань Семнадцатый», — самодовольно подумал поэт, ласково перекатывая в пальцах гладкий, как стекло, шар. — «Назовем это компенсацией морального ущерба и забудем про муки совести. А это братство плаща и мешка себе еще навезет».

А спустя пятнадцать минут лукавый менестрель забыл и про восхитительный шарик — потому что, наконец, они достигли цели.

* * *

Пятиэтажный доходный дом в Капитанском районе, построенный квадратом и облицованный синим мрамором, почти как королевский дворец был своего рода достопримечательностью Атланик-сити. Середина квадрата была полностью отведена под конюшню: с крышей, покрытой магически обработанной шестислойной слюдой, днем внутри всегда было светло, летом — прохладно, а зимой — тепло. Комнаты в нем — а иногда и целые этажи — снимали возжелавшие как бы самостоятельности отпрыски богатых фамилий, иностранные купцы, гильдии — для приглашенных из-за границы мастеров… Проходя мимо, отряды городской стражи, повинуясь инструкции подразделения для патрулирования приличных мест, распрямляли плечи, вскидывали головы, делали зверские лица и печатали шаг как на параде[131].

Постепенно рядом с ним начали строиться преуспевающие ремесленники, судовладельцы, торговцы и отставные офицеры. Расположенный недалеко от Гильдии купцов, Квадрат Олеандра, названный так в честь хозяина, вместе с ней стал основой постепенно расширяющегося островка стабильности и респектабельности в бурном море припортовых кварталов.

И только хозяин и немногие другие — кто по роду занятий, кто по необходимости — знали небольшой секрет пафосного синего квадрата, каковой сейчас предстояло узнать трем заморским гостям и одному королевскому лекарю.

Вскарабкавшись по наклонному тоннелю из подземелья, отряд оказался на странно узкой лестнице, ведущей вверх между глухих стен. Но не успели гости подивиться, куда на этот раз занес их поиск неуловимого Демона, как очутились на лестничной площадке.

— Вот мы и пришли, ваше величество, ваше высочество, — галантно склонился в полупоклоне их проводник, указывая рукой на тусклую медную поверхность двери.

— Здесь прячется… то есть, живет… Демон?.. — метнулся настороженный взгляд Фикуса на своего соотечественника.

— Демон? — приподнялись в насмешливом удивлении брови Вяза. — А зачем вам Демон? Или я понял неправильно, и вам всё-таки нужен он, а не Вишня?

— Нет, конечно, Вишня! — горячо затряс головой менестрель. — И если нам удалось ее отыскать, не тревожа такую занятую личность, как Демон — тем лучше! Загадок и тайн, выпрыгивающих на тебя из-за угла и норовящих если не оторвать голову, то начистить физиономию, с меня на сегодня хватит!

— Мудрые слова предусмотрительного человека, — с недрогнувшей серьезностью, за фасадом которой плясали шальные огоньки, проговорил Вяз.

Костяшки его пальцев выбили об косяк короткий отрывистый ритм. И еще раз. И еще. Потом, выждав с полминуты, он повторил серию ударов — но с небольшой вариацией.

Стук глухо разносился по лестничной клетке, еле слышно отдаваясь в помещении за дверью. Но только визитеры подумали, что жилец если и не ушел гулять, то уж точно спит и ничего не услышит, как дверь неожиданно клацнула защелкой и распахнулась.

На пороге стояла высокая женщина с распущенными черными волосами с проседью и в летнем плаще, наспех накинутом поверх голубой сорочки с вышитым воротом. В одной руке ее был фонарь. В другой — взведенный арбалет, трехзарядный, маленький, только что вошедший в моду у экзальтированных атланских дам высшего света.

— Де… — начала она было при виде Вяза, но в следующее мгновение заметила его спутников, столпившихся на крошечной площадке, осеклась, но тут же снова продолжила, словно и не теряла дар речи: — Десять часов, уже, наверное… Или больше? Что за поздний визит?.. Но заходите… Чего там стоять…

И отступила в сторону, открывая проход в странную узкую — не больше двух метров в ширину — комнату без прихожей. У левой стены стоял оловянный шкаф для посуды, длинный медный стол, беленая плита с чумазыми кастрюлями и чайником, несколько стульев и ларь. В дальней стене виднелась другая дверь. В правой, небрежно задернутое льняной занавеской, светилось звездами окно.

— Доброй ночи, Вишня… Или доброго утра?.. Право, не знаю…

— Не знаю тоже, доброй ли… — не сводя с поздних гостей напряженного взгляда и арбалета, настороженно проговорила атланка.

— Извини, что… побеспокоили… Вишня… — робкой мышкой выглянул из подмышки отряга придворный лекарь.

— Т-ты?!.. — растеряв невозмутимость, ахнула женщина, отшатнулась, но тут же прищурилась злобно: — Продал меня?!

Собачка арбалета щелкнула, стрела со звоном скользнула по лезвию топора номер двенадцать, срикошетила от притолоки, пробила боковую стенку шкафа и там засела.

Отряг протянул руку, легко и нежно, точно любящий отец уличную бяку из ручонки малыша, достал из стиснутых пальцев атланки оружие, и сунул за спину — Сеньке:

— Не игрушка, — с укором покачал он головой.

— Мерзавец!!! — кипящий гневом взор Вишни заставил знахаря вздрогнуть.

— Я никому не говорил! — кровь прихлынула к лицу оскорбленного до глубины души врача, бросая его в краску и жаркий пот. — Никогда!.. Хоть и знал, как только увидел ту… ту… кто бы бедняга ни была при жизни… что ты жива! Как ты могла подумать… что я тебя… я… тебя…

— Д-да… в самом деле… как я могла… глупая кухарка… — натужно покривилась в неестественной улыбке Вишня, медленно успокаиваясь и вспоминая о присутствии Вяза, а затем — и антигаурдаковской коалиции.

— Ну, так ты нас впустишь? — приподнял вопросительно брови их проводник.

— Да, конечно. Проходите. Простите меня… Я… вся не своя… с этими убийствами… Простите… — уже по-настоящему сконфузилась женщина, отступила в сторону и сразу устремилась к плите.

Никто не сделал за ней и шага.

— Да входите же! — недоуменно оглянулась она.

— Мир этому дому, — степенно проговорил Олаф, повернулся боком, протиснулся, царапая топорами косяк, и словно ставень плотины подняли: Фикус, Сенька и Кириан дружной толпой ввалились в комнату, с любопытством оглядываясь.

— Я постелю вам на полу, не обессудьте, кровати заняты, — деловито снимая с полки посуду и двигая кастрюли, атланка говорила теперь негромко и через плечо.

Теперь, когда реальная ли, воображенная ли угроза миновала, Вишня снова обрела присущую ей спокойную деловитость и практичность.

— Спасибо, мы постоим, — вежливо ответила царевна.

— Сейчас покушать есть каша просяная со смальцем, правда, холодная, и суп куриный. Холодный тоже, — продолжала атланка, не расслышав ремарку гостьи. — Завтра что-нибудь приготовлю горячее, сейчас плиту топить не буду. Рукомойник в том углу.

— Вишня, за ужин… или завтрак… спасибо, твой суп и каша уйдут на ура даже замороженными, я уверен, — подошел к ней поближе Вяз. — Но эти люди не отсидеться сюда пришли.

— А зачем? — опустила на стол оловянную тарелку и снова насторожилась кухарка.

— Они пришли за тобой. Как за наследницей Дуба.

— Что?.. — половник выпал из разжавшихся пальцев и глухо звякнул о край кастрюли. — Но… Но я… Но Фик только что сказал, что он всем сказал… Фикус?..

— Да, да, я признал в утопленнице тебя! — торопливо закивал в ответ королевский знахарь. — Сразу же! Я сказал новому королю, что это ты! И он поверил!

— Или сделал вид, — вполголоса добавила Сенька — вечный оптимист.

— Меня ни для кого нет в живых! — словно обороняясь, обожгла ее тяжелым взглядом Вишня.

— Для остальных — нет, — не стал спорить контрабандист. — Но сейчас тебя ищут Наследники Пяти родов. Вернее, четырех. Пятый Наследник — наш Дуб — погиб, его дед тоже, и его род официально прервался. Но осталась ты.

— А при чем тут моё наследничество? — возмущенно вперила руки в бока женщина. — Я не собираюсь занимать трон, даже если бы мне его предложили! Кухарка не может управлять государством! И не хочет! И не будет! Единственное, что кухарка хочет — это чтобы ее оставили в покое! Чтобы про нее забыли и убрались к горным демонам! Все!

— Успокойся, Вишенка. Успокойся. Тис и его прихвостни не знают про тебя. Вы с матушкой Грушей вне опасности, — мягко взялся за сжатую в кулак руку Вяз, и напряженные мускулы постепенно расслабились, словно уверенность контрабандиста передавалась через прикосновение.

— Ты ведь помнишь древнюю легенду про Гаурдака, мага-хранителя и пятерых Наследников? — продолжил атлан.

— Вы мне сказки пришли рассказывать на ночь? — хихикнула Вишня, нервно оглядывая незнакомцев вокруг себя — то ли пытаясь вычислить, кто из них заморский наследник, то ли угадать, для чего ей морочат голову.

— Это не сказки, — качнула головой Серафима. — Это правда. И через шесть… нет, уже через пять дней Пожиратель Душ восстанет. Это известно совершенно точно. Увы. И поэтому мы все здесь.

— Восстанет?.. Гаурдак?.. — взор Вишни из подозрительного превратился в ошеломленный. — Но… это ведь… это ведь всего лишь легенда… Я имею в виду, былина… В смысле, сказка…

— Не сказка, — сурово мотнул головой конунг.

— А «былина» и «легенда» — не значит «вранье», — сухо заметил Кириан.

— И как в этой былине говорится, если ты помнишь, чтобы замкнуть круг, необходим наследник пятого рода — рода короля Дуба, — словно ее не прерывали, продолжила царевна. — Кстати, Олаф — один из четырех. Остальные трое ждут нас в городе.

— Но… — Вишня растерянно моргнула и развела руками. — Но я не умею… Я не знаю, как… Меня… никто никогда не готовил! Мне не говорили!.. Я не солдат… и даже не мужчина!.. И я даже в это до сих пор не могу поверить!

— Это неважно, — отмахнулась Сенька. — Гаурдак восстанет вне зависимости от того, верят в него или нет.

— Но… но…

Женщина, опустив руки и позабыв про угощение, потерянно переводила взор с одного гостя на другого, пока не остановилась на Вязе. Похоже, для кораблика ее рассудка, кувыркавшегося на волнах персональной внутренней бури, он послужил чем-то вроде тихой гавани.

— Демон… — не отводя глаз, она пожирала взглядом невозмутимое лицо атлана. — Скажи мне… Тебе я поверю, даже если ты скажешь, что под моей кроватью сейчас сидит настоящий буба… Ответь, пожалуйста… только честно… Это правда? Про Гаурдака? Это… не какая-то нелепая шутка?..

Атлан, чуть поморщившийся при обращении, твердо глянул ей в глаза и медленно кивнул.

— Правда.

Лицо Вишни вытянулось.

— Правда… — недоумевающим эхом повторила она. — Но… Что мне надо делать?

— Ничего особенного, — дружелюбно улыбнулась ей Сенька. — Просто пойдем с нами. В городе мы заберем друзей и отправимся в Красную горную страну, к Адалету.

— К Адалету?! — глаза кухарки изумленно вытаращились. — Но так ведь звали того, самого первого мага-хранителя!.. Если я ничего не путаю?

— Именно к нему, — тонко усмехнулся Кириан. — Старый курилка всё еще жив и, надеюсь, здоров. И ждет нас как из печки пирога, я полагаю.

Дивясь и отстраненно улыбаясь, атланка покачала головой:

— Адалет…Надо же… Просто чудеса какие-то! Сказка… — но тут же спохватилась: — Когда выходим?

— Сейчас, — проговорила царевна. — Десять минут на сборы хватит?

— Как — десять?! А мой ужин… завтрак?! Неужели я вас голодными отпущу?! А ну-ка, все быстренько садитесь за стол, пока я собираюсь!

И, возбужденно скребя по дну кастрюли половником, Вишня принялась разливать холодную куриную лапшу по оловянным мискам.

— Вы кушайте, не торопитесь, а я пойду, оденусь… и всё такое…

— Матушка Груша как, кстати? — глянул на атланку Вяз.

— Теперь получше, спасибо, — чуть улыбнувшись, с благодарностью кивнула женщина. — И с нервами, и с сердцем. До сих пор не может поверить, что не скоро увидит наш дом. Уже почти месяц прошел с тех пор, как бежать пришлось… И сколько еще будем тут прятаться — неизвестно… И угораздило этого Дуба расстаться с жизнью…

— Извините нас, мы ее разбудили тоже, наверное? — с сожалением глянула на хозяйку Серафима.

— Нет, не должны, не беспокойтесь, — покачала головой Вишня. — Я пою ее на ночь своим отваром и тем, что знахарь прописал. Тем более, всё равно сейчас придется ее будить, чтобы попрощаться и все рассказать. Вы уж за ней присмотрите, ладно?

— Не сомневайся, — кивнул контрабандист.

— Спасибо…

Вяз на правах старого знакомого достал из буфета хлеб и сыр и принялся нарезать своим кинжалом толстые неровные куски на всех. Вишня, убедившись, что теперь все в ее доме, пусть даже этот дом был всего лишь временным убежищем, сыты, поставила на стол большой заварочный чайник, источавший горьковатые ароматы степных трав. Потом кивнула без слов, указывая на чайник с водой на плите, и шагнула к двери в дальней стене.

Словно по сигналу, та распахнулась, и на пороге перед гостями предстала невысокая седоволосая старушка в запахнутой поверх сорочки теплой накидке.

— Мама, ты не спишь! — обвиняюще вскинула на нее глаза кухарка. — Тебе нужно спать по ночам, а не бродить!

— Я не бродила, Вишенка, — неторопливо, слабым, чуть скрипучим голосом отвечала Груша. — Я подслушивала…

— Мама!!!..

— …Поскольку меня никто не потрудился пригласить к гостям, — не дрогнув, торжественно договорила бабулька и с победным видом уставилась на торопливо приподнимающихся в приветствии визитеров.

— Значит, тебе не надо ничего объяснять, ты всё слышала, — с немалой долей облегчения выдохнула Вишня.

— Да, я всё слышала, — старушка кивнула медленно и снова устремила ярко-голубой взор на ночных посетителей.

— Тогда ты знаешь, что это — дело невероятной важности… во что я еще не совсем верю, конечно… но если Демон говорит…

— Вязу надо верить, девочка, — строго погрозила пальчиком матушка Груша, и Вишня зарделась и опустила глаза.

— Тогда вы пока побеседуйте, а я пошла собираться, мама.

— Нет, Вишенка, — непреклонно покачала головой Груша. — Ты никуда не пойдешь.

— Но мама! Ты ведь сама всё слышала — и это не сказки! Белый Свет в опасности, не только Атланда! Ты сама говоришь, что Вязу надо верить!

— Я от своих слов не отказываюсь, — вздохнула старушка. — Я слышала. Но дело не в этом.

— А в чем тогда?

— Да вы садитесь, бабушка! — вскочил Олаф и с грохотом подвинул матери Вишни медный стул.

— Спасибо, юноша, — с достоинством кивнула та и осталась стоять.

— Мама, я понимаю, что ты за меня беспокоишься, но всё обойдется, Тис меня не найдет, мы покидаем город прямо сейчас!

— Нет, Вишенка… — упрямо помотала головой Груша и опустила глаза. — Дело даже и не в этом…

— А в чем же?!

— Дело в том, деточка… в том… Извини меня… я никогда об этом не говорила… Я думала… что эта тайна уйдет со мной в могилу… но…

— Но — что? — предчувствуя беду, отложил ложку и подался вперед менестрель.

— Но дело в том… что в моей дочери нет ни капли королевской крови, — не отрывая опущенных глаз от пола, тихо выдохнула старушка.

— Ч-что?.. — в кои-то веки не найдя других слов, тупо переспросил Кириан.

— К-как — нет?.. — уронил ложку Фикус.

— Да ничего с ней не случится, бабушка, не бойтесь! — истолковала слова старушки по-своему царевна.

— Она должна идти! Клянусь Мьёлниром и Старкадом, мы правду говорим! — грохнул по столу кулаком отряг, оставив в столешнице изрядный кратер.

— Я не знаю, кто эти люди, достойные, без сомнения, если такой серьезный молодой человек, как ты, призывает их в свидетели, — упорно не поднимая глаз, проговорила Груша, — но именно поэтому я прямо говорю, что Вишне с вами делать нечего. Если уж на то дело пошло, возьмите Вяза или любого из его ребят, а лучше — всех, хоть толку при стычках от них будет больше.

— Но там не будет никаких стычек! Они просто возьмутся за руки и… и… — Сенька не представляла ритуал, позволяющий запихать неплохо выспавшегося и проголодавшегося пожирателя душ обратно в кровать, в личное пекло, или где он там сейчас находился, но со слов Адалета и Иванушки пред ее мысленным взором вставало нечто вроде хоровода, фальшиво распевающего колыбельную.

Поэтому, дабы не компрометировать великое дело своими буйными домыслами, вымыслами и розмыслами, распространяться о подробностях она не стала, а вместо этого перешла в наступление:

— Абсолютно никакого вреда и опасности! Сплошная хорошая компания, спокойная атмосфера и чистый воздух!

— И вы не можете лишить нас пятого Наследника вот так — просто так! И вообще — мы вам не верим! — оправился от удара и пылко присоединился к ней Кириан.

— Невозможно лишить того, чего никогда не было, уважаемый миннезингер, — с достоинством проговорила старушка, вскинула голову и поджала нижнюю губу, показывая непоколебимость своей позиции. — А старикам надо верить. В жизни им и так осталось сказать слишком мало слов, чтобы тратить и без того скудный их запас на ложь. Вишня — не дочь Дуба, говорю я вам. И мне лучше знать.

— Но мама… Почему?.. И кто тогда… Если Дуб Второй не… — ошеломленная и растерянная не меньше гостей, кухарка не находила таких слов, чтобы одновременно высказать все вопросы, возмущения и жалобы, приходящие — также одновременно — ей сейчас в голову.

Бросив попытки изъясниться, она всплеснула руками, хлопнула себя по бокам, еще раз и еще, шагнула вправо, влево, вперед, к открытой двери в соседнюю комнату, словно все еще хотела собираться в путь, потом назад, и беспомощно замерла перед старой женщиной.

— Ты всегда… Ты никогда… Зачем?!.. Ну, зачем?! Почему ты всегда меня обманывала?! И не только меня! Всех! Ты обманывала всех! Все думали, что я… что мой отец… что ты… что вы… Все наши друзья, знакомые… Да что знакомые — весь город! Да что город — король!.. Сам король думал, что я — его сестра!!!

— Да, думали, — с тихим достоинством кивнула седой головой Груша и тяжело опустилась на освобожденный Олафом стул. — Но я никогда и никого в своей жизни не обманывала. По этому поводу. Вслух. Давно уже. Все сами думали, что твой отец — Дуб. А я их просто в этом не разубеждала.

— Так значит… это правда?.. — рыжие брови конунга потерянно взлетели и тут же сдвинулись озабоченно к переносице. — Совсем правда?

— Да, — беззвучно кивнула старушка, и это безмолвное утверждение убедило всех больше, чем любые истерики, плач и бурные признания.

— И что нам теперь делать?.. — обвела товарищей удрученным взглядом царевна. — Если пятого наследника нет… то…

— На самом деле, всё не так плохо, молодые люди… — ярко-синие глаза атланки чуть прикрылись, она ссутулилась, опираясь локтями о коленки, бледные пальцы ее с раздувшимися суставами переплелись и замерли.

— А как плохо? — загробным голосом уточнила Серафима.

Губы матушки Груши дрогнули.

— Сначала я расскажу вам… вам всем… — она еле заметно скосила глаза в сторону дочери, — свою историю… а после решайте сами.

И старушка заговорила — сначала медленно и прерывисто, точно пересказывая старый полузабытый сон, но по мере того, как повествование набирало обороты, голос ее становился все тверже, лицо оживало, а узловатые пальцы нервно двигались, будто играя на непонятном инструменте, лепя из воздуха замки или творя заклинания для вызова из небытия призрака далекого прошлого…

* * *

Почти пятьдесят лет назад у Рябины, троюродной племянницы одного знатного столичного дворянина, при пожаре в фамильной усадьбе погибли родители. Через несколько дней, когда печальные ритуалы были завершены, а последние долги розданы, выяснилось, что в огне сгинула не только ее семья, но и прочее имущество и сбережения, и осталась шестнадцатилетняя девушка не просто сиротой, а сиротой без единого медяка. Выбора у нее другого не было, как только сказать последнее «прости» родительским могилам и отправиться в Атланик-сити — просить приюта, чтобы не сказать, милостыни, у знатных родичей.

К чести их будет сказано, в крове и заботе девушке отказано не было. Ей выделили собственную комнату в городском особняке, наняли горничную, пригласили учителей танцев, рукоделья, рисования, домоводства и манер и стали ждать совершеннолетия, чтобы выдать сиротку замуж. Глава их рода заранее начал присматривать ей выгодную партию — для семьи, чья старшая дочь собиралась обручиться с наследным принцем, несложно было бы выдать за графа или виконта не то, что кровную родственницу, но и ее служанку, если бы подобная блажь пришла им в голову.

Как заведено в семьях высшего света Атланды, кронпринц Дуб был частым гостем в семье будущей невесты на обедах, приемах и балах.

На одном из которых он и встретил Рябину.

Как часто это случается у людей молодых, романтических и горячих, страсть вспыхнула между ними как степная трава в летнюю засуху, и одних украденных взглядов и двусмысленных фраз влюбленным очень скоро стало мало.

Через месяц после знакомства однажды на рынке к горничной Рябины подошел лейтенант личной охраны кронпринца. Галантно подхватив под локоток, юный офицер отвел ее в ближайший трактир и имел с ней долгую обстоятельную беседу о ее хозяйке и некоем молодом человеке, смысл жизни которого с некоторых пор стал заключаться только в том, чтобы увидеть ее.

После этого Рябина — неожиданно для всех — пристрастилась к рисованию на пленэре. Раз или два в неделю, прихватив мольберт, раскладной стульчик, корзинку с обедом и служанку — как для того, чтобы сохранить реноме, так и в качестве грузчика, она уходила на целый день писать акварелью городские и речные пейзажи. Каковые неизменно и регулярно предъявлялись после вылазок восхищенной родне: у девушки, сколь определенно, столь и неожиданно, появились нешуточные способности к живописи.

Но ворковать в секретном гнездышке голубкам долго не пришлось: бдительная родительница невесты принца заметила некоторые перемены в состоянии юной родственницы, о чем не замедлила доложить супругу, а уж тот провел оперативное расследование.

Любовники вместе с годовым запасом акварелей, выполненных наемным художником, были застигнуты на месте утех обоими отцами уже через три дня. И то, что ее служанка, призванная блюсти честь госпожи, отдыхала в это время в соседней комнате в объятьях предприимчивого лейтенанта, не смутило уже никого.

Все попытки принца уговорить отца позволить ему жениться по любви разбивались о твердокаменный, как вся Красная горная страна, расчет: самая богатая семья и семья самая влиятельная должны были породниться, даже если бы наступил конец света. И дальняя бедная родственница в уравнение не вписывалась никоим образом.

Впрочем, молодой человек мог бы продолжать бороться и настаивать на своем, если бы мудрая хозяйка дома на следующий же день не поговорила с Рябиной по душам. Она объяснила, какой черной неблагодарностью та отвечает на их доброту, и как из-за ее эгоизма будет страдать, станет предметом насмешек и потеряет возможность когда-либо удачно выйти замуж другая ни в чем не повинная девушка — ее кузина.

И Рябина сдалась, хоть и наотрез отказавшись избавиться от ребенка, о котором не знал никто, кроме нее и родителей невесты. Через несколько дней она недрогнувшим голосом сообщила юному Дубу при личной встрече, что любовь прошла, и что она не желает когда-либо слышать его имя или голос.

Что творилось при этом в бедном, разрывающемся от боли и горя сердечке, будут знать только она и верная горничная, но принц поверил. Потому ли, что была его недавняя возлюбленная настолько убедительной, или оттого, что желал в это поверить, пусть и неосознанно, но после этого свидания — последнего — планы его вернулись в прежнее русло и тихо и гладко потекли к неминуемой свадьбе.

По обычаям Атланды, девушка, запятнавшая свою честь до брака, не могла и надеяться на то, что кто-то согласится взять ее в жены, но богатый родич использовал свою власть и деньги — и Рябина была выдана замуж за одного скромного смотрителя шахты в деревне за сотню километров от столицы.

Житье у них было хоть и небедное, но и особым достатком не отличалось, и в дополнение к одной служанке, работавшей у него уже несколько лет, взять вторую молодой супруг позволить себе не мог. Поэтому горничная, оставшаяся без работы, набралась смелости — или нахальства — и через своего лейтенанта — теперь уже, правда, не личной охраны, а всего лишь действующих частей, попросила о помощи принца. Тот не отказал, и в покоях наследника престола появилась новая горничная.

На первый взгляд, история любви служанки и офицера обещала закончиться более оптимистично, нежели у их господ: лейтенант, хоть и был из дворянской семьи, но надеялся получить разрешение отца на брак с простолюдинкой. И, может быть, даже получил бы, пройди достаточно времени и забудь его родитель о позорном изгнании сына из элиты в войска…

Если бы в один далеко не прекрасный вечер их отряд не подняли по тревоге и не бросили в горы, где горные демоны попытались уничтожить возводимую магами линию защиты.

Обратно лейтенант не вернулся. А единственное, что смог сделать кронпринц — для погибшего друга, для его девушки и, может быть, для своей прошлой любви — это дать понять, что родившаяся девочка — его…

* * *

Не успели стихнуть последние слова, как Сенька азартно подалась вперед:

— Ребенок Рябины жив?

Груша, словно очнувшись ото сна, растерянно моргнула затуманившимися синими глазами:

— Да… наверное… Я знаю только, что родился мальчик… и что богатый родственник помогал им деньгами… время от времени… а когда шахта обеднела и закрылась, то перевел смотрителя на новую, прибыльную, хоть и где-то в горах…

— А где они живут сейчас? — нетерпеливо прервал ее Кириан.

— Там же… вроде… — неуверенно пожала плечами старушка.

— Там же — это где? — деловито уточнил отряг.

— Новая шахтерская деревня… Красная Стена… кажется… — чуть поморщившись от такого напора гостей, проговорила атланка. — Говорят, тридцать пять лет назад это была всего-навсего маленькая, затерянная в горах груда домиков… Но с тех пор она, думается мне, выросла… Может, они до сих пор там живут. Хотя… уже изрядно прошло с тех пор, как я слышала про них хоть что-нибудь. Кто знает, жива ли барышня Рябина?.. А ее муж?.. Говорили, позже он полюбил ее по-настоящему и даже простил чужого ребенка. Ребенка бесстыжего лейтенанта, как ему сказали… Хотя лейтенант Кедр был самым отважным и красивым во всей гвардии, чтобы не сказать, во всей стране, Вишенка. Я хочу, чтобы ты это знала… и помнила всегда… Черные глаза… гладко зачесанные назад черные волосы… Дерзкий взгляд… Тонкие усики — две стрелы в девичье сердце…

— Пижон! — тактично вклинился в возобновившуюся череду воспоминаний Олаф, в глазах которого воин, выбривающий усики и не то, что зачесывающий — причесывающий волосы, падал ниже обоих Хелов вместе взятых.

Бабушка зыркнула на него, словно сквозь прицел арбалета.

— А богатый родственник — это дед Тиса, я так поняла, матушка Груша? — проворно увела разговор в другое русло царевна.

— Да, — чуть более доброжелательно кивнула старушка. — Он самый. Старый Тис… Старый Лис, как называли его в городе тогда.

— Ну, что ж… Спасибо вам за помощь и ужин, — откашлявшись, поднялась из-за стола Серафима. — Нам пора. Нужно спешить.

Остальная антигаурдаковская коалиция последовала примеру Сеньки, и отодвигаемые стулья с металлическим грохотом заелозили ножками по каменному полу.

— Спасибо за ужин… И за завтрак… И вообще… И до свидания…

— Я тоже, пожалуй, пойду, — Вяз отодвинул недопитый чай, поднялся и отвесил шутливый поклон, галантностью способный посоперничать с придворным. — Лицезреть вас, дамы — удовольствие неописуемое само по себе. А если еще и приправленное куриной лапшой и просяной кашей с травяным чаем… Не всякий смертный этого достоин.

— Заглядывай, милый, в любое время, — улыбнулась старушка и повернулась в поисках дочери — но та уже пропала за закрытой дверью в соседней комнате, не сказав ни слова, не бросив на гостей и мать ни взгляда.

— Вишня тоже была рада тебя видеть, — не дрогнув ни единым мускулом, продолжила старушка. — Она благодарна тебе за то, что ты сделал для нашей семьи.

— Ни минуты не сомневаюсь, — кривовато усмехнулся в ответ контрабандист. — Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, матушка Груша, — приложил руку к груди и королевский лекарь.

— А… а я тебя, кажется, знаю! — просветлело лицо атланки. — Толстый соседский мальчишка, воровавший в огороде своей бабушки клубнику, чтобы подкинуть его моей дочке на подоконник!

— А она ее ела, но делала вид, что не знает, откуда она взялась… И никогда не хотела со мной играть… — покраснел не хуже любой клубники Фикус, будто снова превратился в того самого мальчишку, застигнутого за кражей ягод или — что еще хуже — за процессом избавления от них.

— Вишне всегда нравились мальчишки быстрые, озорные и рисковые, — покачала головой, то ли осуждая, то ли одобряя выбор дочери, бабушка.

— А не быстрому, не озорному и не рисковому… всегда нравилась она… — глядя куда-то в угол и криво усмехаясь, пробормотал лекарь, смутился, теряя слова и присутствие духа, поклонился неуклюже и выскочил на лестницу вслед за ушедшими товарищами, не прощаясь и не закрывая дверь.

— Ох уж эти Вишенкины поклонники… — чуть печально хмыкнула старушка и, неспешно шаркая домашними туфлями, направилась закрывать.

И наткнулась у порога на Серафиму.

— Ой, снова здравствуйте… — запыхавшаяся царевна выскочила из темноты как пробка из воды. — Но я спросить хотела… и забыла… Вы ведь с Вишней из дому сбежали? Почти месяц назад?

— Да, — кивнула матушка Груша.

— А кого вы дом караулить оставили?

— Собаку, — не задумываясь, ответила женщина.

— А-а… — Сенька сбилась с мысли на несколько мгновений, но почти сразу же продолжила: — А соседям не наказывали, чтобы они дом проверяли? Или пожили там, пока вас нет?

— Да что ты такое говоришь, девушка! — возмущенно воззрилась на нее атланка. — Чтобы головорезы этого Тиса заявились среди ночи, приняли их за нас или наших родственников и всех прикончили?! Собаку я кормить тетке Раките наказала, денег оставила, а про дом — ни-ни!

— Л-логично… — поджала губы и деревянно кивнула царевна. — Спасибо. До свиданья.

— А отчего ты спраши… — начала было матушка Груша, но гостьи уже и след простыл, только дробные шаги барабанили по уходящим вниз ступеням.

Сбегая по лестнице, Сенька поморщилась от собственных манер, но, вздохнув, решила, что сообщить беглянкам о том, что собака была найдена мертвой на улице почти в то же время, когда они ушли из дому, и про то, что остатки еды в тарелках не то что не покрылись плесенью, но даже не успели толком подсохнуть, может и кто-нибудь другой.

Про то, не держала ли бабушка у чердачного окна голубя ценой с городской особняк, она спрашивать даже не стала. То, что его разлюбезное величество не слишком поверило своему эскулапу и на всякий случай устроило в доме Вишни засаду, было уже ясно, к бабке не ходи. То, что в засаде сидел его придворный маг, может, даже в компании с парой королевских мордоворотов, тоже особых сомнений не вызывало. Жалко было лишь только, что когда они пришли, охотников не случилось на месте. Иначе была бы старушке теперь за весь месяц хоть одна хорошая новость…

* * *

Где-то невдалеке, на соседних улицах, ночная жизнь припортовых кварталов Атланик-сити била даже не ключом — пятиметровым гейзером. То и дело со стороны реки доносились обрывки музыки, долетавшие из распахнутых окон и дверей таверн, выкрики, пение и смех пьяных компаний, женский визг — то игривый, то настоящий, мерные шаги ночных патрулей, гулко отдающиеся от каменных мостовых и стен домов… Но всё это казалось далеким и нереальным в тихом сонном переулке с красивым названием «Королевский».

Огромная луна заливала своим полусветом верхние этажи правой стороны улочки, окрашивая темные окна бледным призрачным серебром. Гнусаво и безнадежно страдал на крыше одинокий кот. Потревоженные, бурчали и возились в голубятнях голуби. Бродячая собака на пути к ароматному трактиру сипло гавкала время от времени… И снова все погружалось в мирную дрему летней ночи.

Две тени, бесшумно вынырнув из арки проходного двора, нерешительно остановились на углу, прижались к стене, сливаясь с ней и пропадая в позабытом луной мраке, и принялись настороженно озираться.

— Сейчас направо… Трехэтажный дом… с красивым парадным… и драконами на карнизе… один мальчик, другой девочка… — точно вспоминая чье-то описание, пробормотала еле слышно одна.

— А, по-моему, надо направо найти еще одну подворотню, а уже там еще раз направо будет дом с драконами… — неуверенно отозвалась другая. — И, кстати… как мы определим, мальчик дракон… или наоборот?..

Первая гыгыкнула:

— Тебе сколько лет?

— Достаточно, чтобы повидать на своем веку настоящего дракона, — брюзгливо ответила вторая. — И я совершенно точно знаю, что…

— А я совершенно точно знаю, что нет предела как человеческой фантазии, так и идиотизму, — закипая, фыркнула первая. — И если ты думаешь, что я в своей жизни не видел ни одного дракона…

— Не думаю, не думаю, успокойся… — пробурчала вторая. — Не надо волноваться. Надо сосредоточиться и вспомнить, где этот треклятый дом.

— Направо, тебе говорят! — тихо рыкнула первая тень. — Пошли!

Треклятый дом и впрямь оказался справа: стоило пройти всего шагов двадцать, как вычурное мраморное крыльцо белым миражом выступило из сумрака, а одинокий пузатый фонарь над дверями высветил затейливо переплетенные имена хозяина и хозяйки: «Олеандр и Береза».

— Вот он!!! — воскликнул второй и поспешно отступил во мрак.

— И при чем тут драконы?.. — быстро попятился первый.

— И где они, кстати? — недоумевающий второй снова вышагнул из темноты, задрал голову и принялся изучать фасад.

— Какая тебе разница! Уйди со света! — прошипел первый, но второго свернуть с пути изыскания было не так просто.

Драконы нашлись на карнизе третьего этажа: две маленьких фигурки не больше собаки, одна с алебардой, вторая — то ли с веником, то ли с букетом, красовались по обеим сторонам большого среднего окна — очевидно, гостиной.

— Идиот… — прошептал второй.

— От идиота слышу! — яростно окрысился первый, припоминая, похоже, не только услышанный эпитет. — Это твоя была идея с големами! Если бы не ты… если бы мы не провалялись в отключке как два пьянчуги до самого вечера… всё было бы уже давно сделано!

— Откуда я знал, что у этого щенка такой артефакт?! — обороняясь, чуть виновато огрызнулся второй. — Сам-то ты больно умный и предусмотрительный! И ты знаешь, почему я на этом настоял!

— И после этого он говорит, что идиот — это я… — воздел очи горе первый.

— Идиот?.. Ты?.. — не понял второй, несколько кратких секунд тупо моргал глазами, соображая, и вдруг расхохотался — сипло и бесшумно:

— Я назвал идиотом того дурня, который описал нам две статуэтки на третьем этаже и не сказал, что имена написаны над крыльцом!

— Ладно… забыли… — поморщился первый и, ухватив товарища за рукав, увлек за собой на только что покинутые позиции в подворотне. — Давай продумаем, как и что будем сейчас делать.

— Охранных чар на двери и окнах я не чувствую. Значит, наш сопляк все еще без сознания, — отбросив обиды и конфуз, сосредоточенно заговорил второй, — Открываем дверь и тихо обходим все комнаты по порядку. Достаточно выбить одного Наследника — и наша цель достигнута.

— И мальчишку, — упрямо поправил первый.

— И мальчишку, — согласился второй. — С такими долгами долго не живут.

— Наконец-то мы хоть в чем-то совпали мнениями, — хмыкнул первый, поднял руки на уровень груди, пробормотал под нос несколько слов, и между ладонями его проскочили крошечные фиолетовые искорки. — Я готов.

Второй кивнул:

— Хорошо. Тогда я открываю дверь.

— Пойдем, — оскалил желтоватые зубы в неприятной усмешке первый. — Наш любимчик заждался.

Но не успели они сделать и нескольких шагов, как к звукам ночи совершенно неожиданно примешался еще один: хлопанья крыльев. Жесткие перья мазнули по щеке, в грудь ударила тугая волна воздуха, и искры между ладонями у первого рассыпались, как пушинки одуванчика под дуновением ветра.

— Кабуча!.. — прорычал маг, яростно взмахнул руками, пытаясь сграбастать наглую птицу… но та уже приземлилась на плечо его товарища.

— Это почтовый голубь! — остатки сосредоточенности теперь и второго были сдуты повелительным взмахом крыла.

Волшебник раздраженно и нетерпеливо нащупал на лапке птицы контейнер и извлек из него клочок бумаги.

— Что там? — первый щелкнул пальцами, и кончики их засветились слабым зеленоватый светом.

— Сейчас прочитаю… — пробормотал второй, развернул послание и жадно забегал глазами по неровным строчкам.

— Что? — повторил первый.

— Пойдем, найдем что-нибудь подходяще, — хмуро поднял взгляд второй, сунул бумажку в карман и оглянулся по сторонам. — Мы срочно улетаем.

* * *

Предутренний ветер, сорвавшийся вместе с лавинами прямо с белоснежных горных вершин, холодил и без того озябшие конечности и лица, а Масдай все несся ему навстречу, строго на юг, не сбавляя скорости.

Пассажиры его сбились в плотную кучу, укутались во всё, что нашлось в багаже и что хотя бы теоретически можно было накинуть на плечи, напялить на голову или намотать на поясницу, но против встречного ветра и ночного похолодания все их ухищрения и утепления оказывались бессильны.

— Ды-ды-ды-ды-ды-ды-ды… — выстукивали чечетку зубы менестреля, нахохлившегося под тонким летним плащом, парой запасных рубашек и клетчатым полотенцем и напоминавшего сейчас больше воробья-переростка, чем гордость гвентянской культуры и искусства.

— П-перестань тарахтеть, а?.. — повернул в его сторону голову и простонал Агафон, уложенный заботливой Эссельте в середине. — К-как дятел… в башке тарабанит…

— Тарахтеть перестать я могу, но перестать мерзнуть… — голос Кириана многозначительно сошел на нет, а взгляд остановился и застрял на посохе, прижатом локтем к телу чародея.

Посохе, излучавшем мягкое заботливое тепло.

— Агафон не виноват, что заряд почти кончился и на всех не хватает! — горячо выступила на защиту пациента принцесса, но и эта пылкость была не в состоянии согреть ее соотечественника.

— Конечно, нет. Никто не виноват. Я ничего. Я просто так, — с видом великомученика, закрываемого на ПМЖ в холодильник, возвестил миннезингер. — С этой минуты я буду замерзать мужественно и молча, и только когда мой хладный… чтобы не сказать, переохладившийся… труп отдавит кому-нибудь ноги, только тогда вы все поймете, какого человека вы потеряли! Но будет поздно!

— Вот, правильно! Давайте лучше разговаривать! — как всегда, нашел позитивное в самой неприятной ситуации Иванушка. — Когда говоришь, теплее становится!

— Когда говоришь — про холод забываешь, — практично уточнила Сенька, но идея пришлась ей по душе: все равно уснуть она не могла.

И она не была исключением: из-за нервного ли напряжения, холода ли, но даже закрыть глаза дольше, чем на несколько минут, не удавалось никому.

Оставалось только найти тему, которая позволила бы позабыть о пронизывающем ледяном ветре и надвигающемся «Дне „Г“», как называла теперь она про себя вычисленный Адалетом срок.

— Вяз… а вот скажите, пожалуйста… — обернулся вполоборота к атлану царевич. — Принц Рододендрон и вы упоминали про какую-то линию защиты…. Или защитную линию? Что это такое?

Контрабандист коротко вскинул брови, удивляясь, что есть еще кто-то, кто не знает про это, но вспомнил, с кем связался, предложив еще раз свои услуги в качестве проводника, и заговорил неспешно, то и дело указывая рукой в нужном направлении.

История защитной линии, или Линии Кипариса, как и вся история Атланды, была коротка и незамысловата.

Первым поселенцам большую часть времени приходилось тратить не на освоение новых земель, а на борьбу с кочевниками и горными демонами. Но если кочевников отвадили от грабежей за несколько лет, то рыть новые шахты, особенно глубоко в горах, где исследователи обещали особенно богатый выход руды, было все еще опасно. Горные демоны, которым новые соседи пришлись не по вкусу, разносили все в пыль и убивали всех, кто не успевал убежать. Некоторые могли поспорить, что второе было не так уж сложно: обитатели гор отличались размерами, но не резвостью. Но если тебе на голову обрушивается кровля шахты, или твое жилище среди ночи разваливает монстр ростом в несколько метров, большие шансы продемонстрировать прыть у тебя появятся вряд ли.

Грандиозный проект по постройке защитной линии, обозначающей границу Атланды с Красной горной страной, предложил придворный маг Дуба Первого. Правда, насколько проста была идея, настолько сложно было привести ее в исполнение — но особого выбора у короны не было. Оставалось или разрабатывать до бесконечности беднеющие шахты предгорий и степи и ждать, пока государство вконец обнищает, или собрать последние силы и средства и осуществить план Кипариса Великого.

Дуб выбрал второе.

В горы потянулись строители, солдаты и маги, а вдоль всей границы далеко от степи стала расти незримая линия, отмеченная лишь точками-башнями, в которых сооружались некие магические устройства.

Когда линия была бы закончена, а установки Кипариса активированы, ни одна горная тварь — ни по земле, ни под землей — не смогла бы нарушить незримую границу. Пробные запуски показали эффективность — и обеспокоили демонов. Атаки уже не на шахты, а на башни приходилось отбивать одну за другой — но упорство и воля людей пересилили ненависть своих врагов. Сам Кипарис погиб почти в последний день, отдав готовой линии не только жизнь, но и имя, но с тех пор люди Атланды могли спать и работать спокойно: преодолеть линию Кипариса не удавалось еще ни одному порождению гор.

— А что за… устройство… там?.. — заинтересованно приподнял тяжелую то ли от бинтов, то ли от контузии голову Агафон, едва рассказ был окончен.

— Не знаю, — пожал плечами атлан. — Самое главное, что магия с тех пор работает без перебоев, а остальное не нашего ума дело. В отличие от узамбарских, наши волшебники почему-то не любят, когда простые смертные задают слишком много вопросов.

— Боятся, что простые смертные поймут, что время великих прошло, а современные маги мало что смыслят в премудростях ремесла? — хмыкнула Серафима.

— Вполне вероятно! — расхохотался контрабандист, но тут же спохватился и снова устремил сосредоточенный взгляд вниз.

— Чего ищем? — со всех сторон Масдая тут же свесилось еще шесть голов.

И даже Агафон заволновался и попробовал если не присесть, то перекатиться поближе к краю — и был немедленно и строго возвращен на место бдительной Эссельте.

— Королевскую дорогу ищем… Как бы мы ее в холмах не потеряли… за разговорами… — щурясь и вытягивая шею так и эдак, всматривался в предрассветную мглу контрабандист. — Она приметная, с полосатыми столбами. По ней из горных поселков вывозят чушки и доставляют товары. Правда, в той деревне я всего один раз был… давно… и проездом, так сказать… Но если ничего не путаю, то где-то здесь должна быть развилка на Красную Стену…

— А если путаешь? — дотошно поинтересовался Кириан.

— Тогда не должна, — обезоруживающе улыбнулся ему Вяз. — Но не волнуйтесь, мимо не пролетим… Скорее всего.

Масдай спустился пониже, и теперь его команде стали видны не только корявые жидкие кустики у подножий холмов, но и отдельно взятые пучки травы, сусличьи норы, проплешины, камни порознь и россыпями в ассортименте, и снова трава, трава, трава, морскими серо-зелеными волнами ходящая под порывами своевольного ветра…

Дорога нашлась неожиданно: одну минуту весь обзор закрывал каменистый холм со срытым вертикально склоном, а в другую ковру пришлось резко отвернуть вправо, чтобы не налететь на пальму.

— Вот она!.. — успел радостно воскликнуть Вяз, опрокидываясь на Агафона[132].

— Это что за ерунда? — не столько сердито, сколько нервно выкрикнул Масдай, едва не оставляя клок себя на длинных жестких зубчатых листьях. — Какой идиот нам полтора дня внушал, что деревья у них не растут?!

— Вот именно! — сдавленно — или придавленно? — поддержал его из основания человеческой пирамиды миннезингер.

— Деревья?!.. — Вяз выбрался из кучи-малы и завертел головой. — Какие деревья?.. Где?.. Откуда у нас… А-а-а!.. Так ведь это не дерево!

— Думаешь, я слепой? — брюзгливо полюбопытствовал и остановился Масдай.

— Нет, конечно! — поспешил подтвердить свою лояльность их транспортному средству атлан. — Более зоркого летающего ковра я не встречал за всю свою жизнь! Но это вправду не дерево — это километровый столб!

— Что?.. — и снова Масдай подвергся опасности перевернуться — но на этот раз от прихлынувшей на корму толпы пассажиров.

— Километровый столб. Думаю, один из самых последних в своем роде, — чуть грустно проговорил атлан. — Дело в том, что когда дороги прокладывались, еще при Дубе Втором, то вместо обычных столбов он приказал ставить деревья, отлитые из чугуна — дубы вдоль главной дороги, по остальным — другие породы, чтобы обозначить направления. Дороги так и назывались: дубовая, березовая, тополиная, сосновая…

— И что с километровыми деревьями случилось потом? — заинтересовался отряг.

— Заржавели? — пришел к выводу Ахмет.

— Вырвало ураганами? — решил Иванушка.

— Не прижились? — предположила Сенька.

— Ваше высочество абсолютно право, — с едва сдерживаемой улыбкой контрабандист отвесил царевне поклон. — Уже через неделю после установки — поверите или нет — деревья стали пропадать. Постепенно выяснилось, что виновниками были лукоморские, сабрумайсие и лесогорские обозники. В отличие от остальных торговых людей, они почему-то никак не понимали, что это — часть королевской дороги, а не сувениры. И что бы ни делалось, какие бы запреты и наказания не придумывал Дуб — изобретательности купцов и извозчиков не было предела. Конечно, поначалу дорожные мастера не сдавались и заменяли украденные на новые — но и их постигала та же участь. Пробовали охранять — но ведь у каждого столба стражника не поставишь, а деревья продолжали испаряться чуть ли не за спинами патруля… В конце концов, король понял, что пока в каждом дворе наших северных соседей не будет стоять по чугунному дереву каждой породы, пропадать они у нас не перестанут. И, чтобы не пустить страну по миру, приказал вместо исчезнувших деревьев устанавливать обыкновенные полосатые столбы.

— А это точно последняя? — оглянулся на исчезающую вдали пальму Олаф.

— Обратно мы тут же полетим? — почти одновременно с товарищем невинно вопросила Серафима.

— Сеня!!! — прочитав мысли супруги, задохнулся от праведного возмущения Иван. — Как тебе не стыдно — расхищать чужое государственное имущество в личных целях!

Но в ответ на упрек отчего-то покраснел отряг.

Царевна же возмутилась:

— А чего я-то сразу? Может, я об ориентирах забочусь! Чтобы не заблудиться!

Но прежде, чем лукоморец успел что-либо ответить, внизу, на дороге, послышался звон сбруи, скрип груженых возов, мерная поступь тяжеловозов и напевная речь:

— Ох, раскирдыть твою через кочерыжку, Митька, лопух слепошарый, говорил же, смотри за правым передним колесом глазами, а не задним местом!

— Дык, Никита Палыч, он ить, обод-то, с виду-то нормальный еще вчера был, никаких трещинов не видать было!

— Слепошарый — дык и не видать!..

Серафима перегнулась через край ковра:

— Здорово, мужики!

— Здорово, коль не шутишь, девица… — забыв про слепошарого лопуха, задрал на Масдая седую голову Никита Палыч.

— А что, на Красную Стену мы правильно летим?

— Правильно, правильно! Мы оттель вчерась утром вышли! — радостно подтвердил возчик. — Всё тудыть и тудыть, по дороге, никуда не сворачивая — мимо не проскочите, как раз в нее упретесь!

— Спасибо! — махнула им рукой царевна.

— А что, девица, до развилки еще долго нам идтить? — обеспокоенно перехватил инициативу благообразный Палыч.

— Да метров триста осталось.

— Ну, тогда ладно, — неожиданно легко успокоившись, хмыкнул купец, и рука его автоматически потянулась к длинному угластому свертку из мешковины.

В котором под прикосновением что-то глухо звякнуло, словно лопаты об лом.

Солидный купчина отчего-то воровато покосился на пассажиров ковра, но не найдя поводов для тревоги, снова расслабился.

— Досвиданьичка вам, люди добрые. Счастливого пути!

— И вам того же! — вежливо отозвался Иванушка.

— Ну, Митька, холера, погоняй, не спи, наказание Божье… — не глядя больше на встречных, заторопил возницу купец. — До полного свету надо успеть закончить, зря что ли спозаранку вытаращились поперед всех! А у тебя еще на ободе трещина, ворона ты полоротая!

— Дык, Никита Палыч!..

— Дык, дык, через дышло твою раскирдык!..

— Н-но-о, пошла, пошла, бездельница!..

Шестым и всеми последующими чувствами ее лукоморское высочество с грустью поняло, что после прохождения развилки этим обозом атланскому дорожному мастеру понадобится устанавливать еще один полосатый столб, бросила последний взгляд на гордую, но одинокую пальму в атланской степи и отвернулась.

День пути груженого медным литьем обоза — два часа лёта для ковра.

Два часа, через которые выяснится совершенно точно, присоединится ли к ним пятый Наследник.

* * *

Долгожданный шахтерский поселок путники завидели издалека: почти отвесные красные скалы постепенно расступились, и дорога, испуганной змейкой прижимавшаяся к боку горы, расширилась и плавно втекла в каменистую долину — узкую на въезде и в дальнем конце и расширяющуюся в средине, словно недреманное око Красной горной страны уставилось в небо.

Всю южную часть надежно и плотно оккупировали отвалы, плавильни, кузни и склады. На выезде, справа от дороги, притулилось небольшое кладбище — аккуратные холмики и надгробия. Напротив — конюшни и большой постоялый двор. Россыпь кирпичного цвета домов, домиков, мастерских, лавок и контор, окруженных крошечными огородиками, занимала середину долины, словно радужка глаза. Черные дыры входов в шахты испещрили стены долины подобно ресницам. И точно зрачок, в самом центре площади возвышалось краснокаменное двухэтажное строение с колоннами и садом медных деревьев — дом управляющего.

— Нам туда! — дрожащим от нервов и нетерпения голосом ткнула пальцем в особняк Сенька.

— Туда так туда… — пробурчал ковер, изо всех сил скрывая свое волнение, и мягко спланировал прямо к крыльцу.

Поставить на ноги Агафона, подобрать Масдая и припасы и постучаться в парадную дверь было делом одной минуты.

С замиранием сердца путники прислушивались к тишине в доме, потом к шороху и сонным голосам, затем к шагам — неспешным и тяжелым — гадая взбудораженно, мужчина идет или женщина…

Двойная дверь отворилась неожиданно и почти бесшумно, лишь коротко щелкнув легкой задвижкой, и очам товарищей явился мужчина лет пятидесяти, в домашнем костюме и туфлях, грузный, седеющий, с мясистыми щеками и хмурым лицом человека, никогда не пробовавшего улыбаться.

— Чем обязан? — не дожидаясь и не давая приветствия, сурово глянул он в глаза Ахмету, отчего-то решив, что он тут — главный.

— Мы желаем добрейшего из утр достойному управителю сего диковинного поселка, — проворковал и самозабвенно прикрыл глаза шатт-аль-шейхец.

Чиновник смутился.

— Кхм. Здравствуйте. Да. Конечно. Но по какому бы делу вы ни пришли, сейчас не время. Я начинаю прием только через полтора часа в рудничной конторе. Это там, спросите, вам скажут, — мотнул он головой в сторону поднимающихся дымов плавилен.

— Но мы не можем ждать полтора часа! — выразительные очи Амн-аль-Хасса расширились, точно от ужаса. — Мы не можем ждать даже пять минут!

— Не думаю, что покупка партии литья или продажа угля — настолько срочный вопрос, — с тихой язвительностью усмехнулся чиновник и развернулся, чтобы вернуться в дом. — До встречи.

И обнаружил, что не может сдвинуться с места.

— Да погоди ты! — мощная лапа отряга развернула его к миру передом, к каменной избушке задом и сложилась в кулак. — Ты на вопрос один ответить можешь?

Обрюзгшая физиономия управляющего стала наливаться кровью.

— Скажите, пожалуйста, — спешно перехватил инициативу Иванушка и, не мешкая более, задал вопрос, ответ на который, как ему казалось, был предопределен судьбой. — Вы знаете некую Рябину, жену управителя Красной Стены… давнишнего, правда?..

— Маму?.. — удивленно моргнул мужчина. — Вам маму надо?

— Да!!! — воссияла Эссельте.

— То есть, нет!!! — расцвела буйным цветом Серафима.

— Нам надо тебя! — умильно склонил голову набок и стиснул рукоять топора номер двенадцать отряг.

— М-меня?.. — икнул управляющий и, не отрывая взгляда от коллекции олафовых топоров, попятился под защиту медных дверей.

— Ну, вы ведь являетесь сыном Рябины и ее мужа? — проговорил лукоморец — не ради уточнения, а так, от полноты чувств и общего счастья.

Если бы он мог, он бы бросился сейчас на опешившего еще более хозяина дома и расцеловал его.

— Д-да, — кивнул мужчина[133], и многодневное напряжение, копившееся в душах издерганной, избитой и не выспавшейся антигаурдаковской коалиции прорвалось наружу торжествующим воплем.

И не успел вконец ошалевший управитель и глазом моргнуть, как оказался в окружении улыбающихся во весь рот незнакомцев, увешанных почти всеми видами оружия и музыкальных инструментов, известных Белому Свету.

— Пошли, собирайся! — огрел его по плечу северный воин, и рука хозяина моментально занемела.

— Пять минут на сборы! — последовал то ли дружеский, то ли карательный удар с другой стороны.

— И вперед — спасать Белый Свет! — потрепала по лысеющей макушке еще одна пятерня.

— Погодите!!! — защищаясь, отчаянно вскинул пухлые ладони атлан. — Какие сборы?! Какие пять минут?! Какой Белый Свет?! Что за дом сумасшедший?! Кто вы вообще такие?!

— Наследники Пяти Родов, — торжественно и гордо произнес светловолосый человек, стоявший до сих пор чуть позади, с лютней в обнимку, и оба его подбитых глаза вспыхнули инфернальным светом, как у демона, отловившего, наконец-то, увертливую человеческую душонку. — Вернее, четырех. Пятый — ты.

— Пятый… кто… я?..

Если бы сейчас раздавали призы за сообразительность, хозяину особняка не светил бы даже утешительный.

— Пятый Наследник. Сын Дуба Второго, — терпеливо пояснил Ахмет, заглянул своими пронзительными черными очами в выпученные глаза атлана и сочувственно кивнул: — Ну?.. Теперь волна понимания залила пожар недоумения, о несообразительнейший из недогадливейших?

— Я?.. Второй?.. Сын?.. Дуба?..

— Второго, — мягко поправила принцесса.

— Второго дуба?..

Было похоже, что волна понимания залила не только пожар недоумения, но и кухню осознания, дом разумения, а вместе с ним — и всю деревню соображения.

— Так получается… что я… Принц? Я?..

— Ты, ты, — кивнула ласково Эссельте, подхватила чиновника под ручку и повлекла в дом. — Где твоя уважаемая родительница?

— Н-на кладбище?.. — пробилось сквозь трясущиеся губы первое вразумительное слово.

— Умерла? — разочарованно взметнулись брови Серафимы.

— Д-два года назад… В-вслед за отцом… п-почти… ч-через месяц… — пробормотал атлан.

— Твой отец — король Дуб! — поучительно напомнил калиф.

— Н-но погодите… Вы утверждаете… но… этого ведь не может быть! Король никогда не был в Красной Стене! — растерянно и беспомощно воззрился на него атлан.

— Зато ваша матушка… была за ее пределами, — стараясь быть максимально тактичным и с легкостью достигая прямо противоположного результата, проговорил Иван.

И тут несколько иной аспект свалившегося на него наследничества дошел до ошарашенного атлана.

— Стойте… Но ведь если мой отец — Дуб… Король Дуб… то это значит… это значит… — слова чиновника сошли на нет, словно камень, катящийся с горы, уперся в забор.

— Это значит, что мать ваша… мать вашу… — проникся в кои-то веки щекотливостью ситуации миннезингер и принялся за подбор подходящих выражений, смело соперничая тактичностью с Иванушкой.

— Да что вы такое говорите про мою мать!!! — побагровел хозяин дома, вырвался из рук принцессы и вперил руки в бока. — Если она однажды оступилась, обманутая каким-то мерзавцем, это не значит, что я позволю каждому проходимцу болтать про нее всякую пакость! Хоть король, хоть не король!!!..

— Так ты знаешь?!.. — опешила гвентянка. — Про… э-э-э… свое… происхождение?.. Вне брака?..

— Я — законный сын Кедра и Рябины из Красной Стены! — гордо откинул голову атлан и, кажется, даже стал выше. — И не надо меня путать с этим ублюдком Анчаром!

— Что?..

Если бы мокрый саван вдруг опустился с неба и накрыл всю компанию, эффект не был бы настолько полным.

— А… и… где… — через несколько секунд сумел выдавить Иванушка.

— Кто? — неприязненно наморщил лоб управляющий.

— Этот… ублюдок… Анчар… — подсказала Сенька.

— Он? — на высокомерной физиономии хозяина отразилось презрение, смешанное с отвращением — то ли по отношению к сводному брату, то ли к гостям, которым он понадобился. — Не имею ни малейшего представления. Отец прогнал его из дому… в смысле, отправил учиться куда-то за границу… когда ему было пятнадцать. И с тех пор мы не получали от него ни единой весточки. Не могу сказать, что мы очень убивались по этому поводу. И если у вас больше нет вопросов — прощайте. Мне нужно привести себя в порядок перед началом рабочего дня!

И рельефная медная дверь цвета нового самовара захлопнулась перед их всеобщим носом со звуком крышки саркофага.

— Это он так пошутил? — загробным голосом выдавил Масдай.

— Ушел, и всё? — изумляясь невежеству горного смотрителя, поднял брови и ошалело захлопал пушистыми ресницами калиф.

— И даже не пригласил отдохнуть с дороги?.. — словно не веря в произошедшее, медленно проговорила Эссельте.

— Опять все зря, Эссельте, остынь. Не сын короля Этот сукин сын! Такой набор Хороших манер Для Страны Красных Гор Не первый пример! —

Выспренно продекламировал поэт и отвернулся от крыльца с таким видом, словно более унижающего его достоинство зрелища он не наблюдал отродясь.

— Это точно… — болезненно покривился Агафон в улыбке, вспоминая прием, оказанный им с Иваном в прошлом году покойным Дубом Третьим.

— Ниточка порвалась… — выдохнул, будто извиняясь за какую-то личную провинность, Вяз.

Всеобщее молчание было знаком согласия.

Порвалась ниточка, на которой висела безопасность Белого Света, и как ее связать, или где найти другую — не знал никто.

— Ну, так что? Мы отсюда так и уйдем — не солоно и не хлебавши? — оглядела друзей царевна, точно в поисках опровержения своим словам.

Но его не последовало.

Иван поднес было руку к дверному молотку, но подумал секунд с несколько и уныло опустил.

— Боюсь, что да, Сень, — не поднимая глаз, проговорил он. — Боюсь, что на этот раз… как бы поточнее выразиться…

— Не знала, что тебе известны нецензурные слова, — невесело хмыкнула его супруга.

— Не известны, — криво усмехнулся Иванушка. — Но иногда я об этом очень жалею.

— Ну, и куда мы теперь? — звякнул топорами Олаф, тяжело спускаясь с красных каменных ступеней на выложенную таким же булыжником дорожку.

— Позавтракаем на постоялом дворе?.. Подумаем?.. — нерешительно предложил Ахмет и оббежал взглядом друзей — не найдется ли у кого иных предложений.

Но предложений не было, комментариев тоже, и маленький отряд пересек мощеную широкими квадратными плитами площадь, вышел на главную дорогу деревни и уныло поплелся к замеченному с воздуха постоялому двору. Притихший Масдай мерно покачивался на плече отряга в такт его неспешным шагам. Агафон, ступая неуверенно и покачиваясь, словно пьяный, цепко держался за предложенную Кирианом руку, опираясь другой на посох уже не как на символ волшебной мощи, но как на надежную и прочную палку. Остальные шли, понурив головы и не находя слов для разговора[134].

В шахтерском поселке царила предутренняя суматоха: рабочие собирались на дневную смену, и жены их и матери поспешно растапливали плиты и паковали узелки с сухим пайком. В курятниках хлопотали несушки, пытаясь уберечь отложенные за ночь яйца от зорких глаз и цепких рук хозяек, скрипели колодезные вороты на перекрестках, поднимая из недр горы ледяную, с привкусом меди, воду, любопытные козы покидали свои сарайки и отправлялись проверять, сильно ли изменился за ночь окружающий мир и нельзя ли чего-нибудь в нем нашкодить или стянуть… От суеты взрослых просыпались дети, но под ногами у родителей не мешались, стойко ожидая своей очереди на кормление. На разномастную компанию внимания не обращал никто: мало ли чудного народа из иноземья с обозами за литьем приезжает… Лишь бы не стырили чего, а ходить да глазеть — пускай ходят. А что ковер управляющему не продали — так, видать, в цене не сошлись…

Оставив деревню позади, угрюмая команда сбилась в плотную кучку и потащилась по безлюдной дороге к маячившему в сотне метров от них постоялому двору.

И не увидела, как за ее спинами из-за косоватого курятника на отшибе осторожно высунулась голова.

Убедившись, что взоры удаляющегося отряда надежно устремлены под ноги, в темный булыжник и такое же недалекое и темное будущее, и оглядываться назад не собирается никто, голова пропала. Но уже через несколько секунд она появилась снова — на этот раз в сопровождении остального тела и еще одного — более высокого роста, с едва подрастающей темной порослью на скальпе со следами ожогов.

И выражения их физиономий отчего-то наводили на мысль, что будущее только что потерпевшей сокрушительное поражение антигаурдаковской коалиции через несколько секунд станет еще более недалеким и гораздо более темным, чем она могла бы сейчас предположить.

Безмолвно переглянувшись, мужчины встали плечом к плечу, лицами к медленно удаляющейся группе, подняли правые руки на уровне груди ладонями вперед, склонили головы направо, напоминая теперь сборную поселка по синхронной гимнастике, выполняющую отработанную программу, и быстро и в такт зашевелили губами.

Вокруг обращенных к противнику ладоней заклубились, замерцали два проворно увеличивающихся в размерах и плотности фиолетовых облачка — и слились в одно.

Истеричный выкрик Масдая «Ложись!!!» прозвучал лишь на пару секунд раньше, чем лиловый шар размером с арбуз сорвался с пальцев ренегатов.

— Чего?.. — стремительно развернулся отряг, оглядываясь, прежде чем остальные успели среагировать…

Тех, кто еще не был сбит на землю двумя передними метрами Масдая, догнали по затылкам задние, и к тому моменту, когда Олаф оказался лицом к лицу с несущимся на него шаром[135], остальная компания уже валялась в канавах по обеим сторонам дороги, рассыпая оружие, багаж и ругательства.

— Ложи-и-и-ись!!!.. — продублировал изо всех сил своих легких отряг и нырнул Масдаем вперед в ближайшую канаву.

Долю секунды спустя через пространство, только что занимаемое последним представителем отряда, оставляя в булыжнике сквозные дыры от упавших искр, пролетел с тихим жужжанием шар.

И, не встретив преграды в виде спин, деловито направился к ограде постоялого двора, как предписывалось заданным курсом.

Исступленное «Кабуча!!!» со стороны курятника и звук сотен разбивающихся стаканов со стороны ограды прозвучали в следующее мгновение одновременно. Крупные осколки обсидианового стекла брызнули веером, молотя по стенам, земле, дороге и спинам уткнувшихся в грязь людей.

Стеклянный забор — вещь изысканная и оригинальная…

Но непрактичная.

Особенно поблизости от трех чрезвычайно неравнодушных друг к другу волшебников.

— Ах, чтоб тебя… — прорычал Агафон, приподнялся на локте — одна рука сжимает слабо засветившийся посох, вторая — начинает торопливо выплетать контразклинание…

Новый шар — огненный, но попроще, на подготовку которого не нужно было ни времени, ни объединенных усилий — просвистел над его головой, встретился с дорогой метрах в семи от залегшего отряда и взорвался градом дробленого камня.

Второй такой же упал секундой позже, не долетев метров трех, и очередная порция осколочных булыжников почти накрыла цель.

— К-кабуча габата апача дрендец!!!.. — взвыл взбешенный чародей, получив по ребрам куском гранита, и за пару секунд до завершения незаконченное оборонительное заклятье превратилось в наступательное.

Нечто невидимое, мерцающее раскаленным воздухом, с низким гулом проревело над дорогой, несясь в сторону огневого рубежа неприятеля, наткнулось на преграду…

Курятник на окраине брызнул в разные стороны обрывками кровли, камнями, перепуганными курами… и ренегатами.

— Кто бы сомневался… — прошипела Сенька из превратившейся в окоп канавы и потянулась за луком.

Но дальше этого применение обычного вооружения в магическом конфликте не пошло.

Ренегатов, пылающих жаждой крови и мести[136], такая мелочь, как разлетевшийся на составляющие птичий домик, остановить не мог.

И, едва приземлившись и залегши среди кустов хрена, они нанесли залп возмездия. Целая стая мелких, но горячих шариков-шрапнелин понеслась в сторону недругов. Иван и Олаф, выскочившие было в контратаку, были вынуждены спешно нырнуть обратно и замереть.

Плюющиеся лиловым огнем вишенки почти со стопроцентной точностью ударили по позициям залегшего отряда, и если бы не торопливая жажда мести ренегатов, принесших качество в жертву количеству и эффектности, то подняться до Страшного суда не смогла бы половина противников.

Тетива на луке пала жертвой одной из первых[137], и Серафиме ничего не оставалось, как под мысленный перебор родословной колдунов вжаться в содержимое канавы рядом с супругом. Слева от нее съежилась Эссельте, дрожа и тихо благословляя трудолюбивых атланов, которым было не лень вырыть кюветы глубиной с полметра.

Не поднимая головы и скрипя зубами — а, точнее, попавшей на них пригоршней песка — Агафон вскинул руку с посохом, потянул из него остатки запасов силы — и стремительные угольки затарабанили по невидимой стене, отскакивая горохом и поджигая сухую траву на обочинах.

— Бежим, пока они нас не могут достать! — выглянул из-за края-бруствера ренегатоубежища и проорал Кириан. — Олаф, Масдая разворачивай!!!..

— Б-боевые маги… не бегут!.. — прохрипел с противоположной стороны дороги его премудрие[138].

И, не дожидаясь контрдоводов и кончины щита, привстал, чтобы запулить ответным огненным шаром во врага.

Хоть шар отчего-то получился не столько огненным, сколько дымным, зато, долетев до позиций неприятеля, наделал изрядное количество смрада, гари и вони.

Если бы цель противостояния заключалась в том, чтобы заставить своего противника чихать, сморкаться, ругаться и плеваться как можно больше, то победа автоматически была бы присуждена Агафону. Но, увы и ах, дымовая завеса дрогнула и стала отступать к постоялому двору под первыми же порывами призванного ренегатами ветра.

— Добей их, Агафон! — Кириан замолотил азартно кулаками по щебенке.

И чародей, мотая головой и отчаянно гадая, сыплются ли это искры у него из глаз, или упрямые враги не оставляют попыток пробить его щит, приподнялся над краем канавы с новой дымовонькой шашкой на кончиках пальцев. Возбужденный внезапной переменой фортуны миннезингер последовал его примеру, готовый впитывать новые впечатления для новой балды всегда и везде…

И получил то, чего желал.

Потому что щита как такового не стало на его глазах: шквалом пронесшееся со стороны руин курятника пробивающее заклятье снесло заграждение Агафона, их надежды, а заодно и шапку с головы менестреля, оставив стоять, тихо покачиваясь, опаленные невидимым огнем волосы на макушке[139].

Тем временем, дымно-вонючий фронт, приобретающий по мере продвижения грязно-фиолетовую окраску, проплыл мимо окопавшегося отряда и завис над дорогой, тихо пощелкивая.

Чем он пощелкивал, зачем, и что случится, если сунуть в него голову, проверять желания не возникло ни у кого.

— Отступаем к трактиру! — выкрикнул Вяз, двинулся по канаве назад — но через несколько метров наткнулся на фиолетовую муть, медленно сливавшуюся с полотна дороги в низину и тянущуюся к ним.

— Варгов нос… — услышал атлан за своей спиной тихий потрясенный голос конунга. — Назад…

И едва не подпрыгнул, потому что отряг без предупреждения взревел как недорезанный гиперпотам:

— Агафон!!! Эта дрянь ползет к нам по канаве!!! Что это?!..

— Дрянь?.. — кисло предположил волшебник, силясь вспомнить если не контрзаклинание к модифицированному ренегатам заклятью, то хотя бы просто — что это было за заклинание, пока он не попытался воплотить его в жизнь…

И тут же несколько синих комков искристого вещества, раскалывая остатки щита, просвистели над прижатой к земле компанией, плюхнулись среди недобитого булыжника дороги и стали растекаться переливчатыми голубоватыми кругами.

Там, где голубизна поглощала красноватый камень и землю, вырастали игольчатые ледяные кристаллы.

Любопытный калиф, случившийся близ радиуса поражения одного из них, ткнул в подползающий к нему фронт ножом. Церемониальный крис рассыпался на десяток мелких осколков, превратившись в лед и едва не прихватив с собой пальцы Ахмета.

— Ифритов зад!.. — впервые выразился как все нормальные смертные Амн-аль-Хасс и шарахнулся прочь, перекатываясь по дну кювета подобно бочонку — чуть не до самого лилового фронта.

Движение в рядах обороняющихся вызвало то ли прилив энтузиазма, то ли разочарования[140], и обстрел ледяными снарядами повторился.

На этот раз жертвами его пали два мешка с продуктами, один топор отряга и инструмент Кириана неопределенной породы, неблагоразумно отбившийся от остального стада и хозяина.

Агафон снова впился в посох, пытаясь поставить щит, но дружный натиск ренегатов оставил его недостроенное сооружение кривым и ущербным.

Видимая на этот раз и осязаемая, перекошенная конструкция повисла поперек дороги, словно дверь сарая после обстрела из катапульты, медленно дезинтегрируясь и испуская аромат подгоревших носков недельной свежести.

Со стороны развалин курятника донеслись звуки, похожие на квохтание, сопровождаемые новыми залпами шаров — зеленых, для разнообразия.

Четыре шипящих, как клубок разозленных змей, мяча, упали, чуть не долетев до отряга и лукоморцев, оплавляя каменистую землю и исторгая из нее клубы изумрудного едкого дыма. Пара брызг концентрированного пламени оставила небольшие кратеры в металле рогатого шлема. Большая капля попала на лезвие топора номер двенадцать и в секунду прожгла его насквозь.

— Врежь им, волхв!.. — не столько раненным, сколько униженным и обожженным зверем взревел Олаф. — Вмажь, как ты можешь!..

«Никак!..» — моментально завертелся на языке ответ, но было прикушен и яростно проглочен.

Волхв знал со стопроцентной уверенностью, что пока у него в глазах все троится, роится и кружится, точно попасть он сможет только в мегалослонта, и то в упор. И был убежден, что сразу, как только мозги у него в голове перестанут гудеть, крутиться волчком и остановятся, он обязательно что-нибудь вспомнит, придумает или просто сможет сосредоточиться. Но до этого… Не то, что волшебные — простые слова сбивались в беспорядочные кучи и путались под ногами друг у друга в его и без того разваливающейся от боли голове. С тоскою вспомнил маг о так и не выпитом бульоне на сервировочном столике, о мягкой кровати в доме Олеандра, на которой так чудесно было бы сейчас поспать хоть несколько часов, а проснувшись, обнаружить, что Белый Свет встал на место и не пытается сплясать самбу у него перед глазами, используя вместо маракаса его же череп…

Не получая ожидаемого отпора, нападавшие осмелели, поднялись, выпрямились во весь рост, и новые синие шары вперемешку с зелеными полетели в отряд, брызжа льдом и кислотой.

Чародей простонал — то ли от боли в бессчастной головушке, то ли от бессилия, потянулся к посоху… и с холодком в груди ощутил то, что ожидал и боялся почувствовать на протяжении всей схватки.

Пустоту.

Ноль.

Полное отсутствие энергии.

— К-кабуча… — вырвалось у мага отчаянное, он грохнул стиснутым кулаком по земле…

И, естественно, попал по самому большому камню[141].

— Да чтоб тебя!!!.. — исступленно взвыл его премудрие, сцапал разъяренно проклятую каменюку и запулил ей в сторону торжествующего противника.

Осколок булыжника пролетел с полтора десятка метров, ударился о целую часть мостовой и заскакал дальше как резиновый, высекая искры.

Волшебник замер.

Да ведь так же можно…

Следующий камень — такой же величины, нужной, как раз — встретился пальцам почти сразу же. И почти сразу же отправился в полет, напутствуемый быстрыми короткими слогами.

Не долетев до земли, он взорвался желтыми крошками, и веер жалящих осколков заставил ренегатов нырнуть носами в хреновую грядку.

— Ага, не нравится!.. — восторженно прокомментировала Сенька с той стороны дороги. — Давай еще! Да погуще!

Рука чародея к этому времени уже сама шарила вокруг, нащупывая камни подходящего размера, и посылала их в сторону неприятеля в сопровождении нужного заклятья — хотя из глубины души на язык просились совсем другие слова.

Пара зеленых шаров прилетела в ответ, прожигая дыру в плаще калифа и довершая уничтожение сенькиного колчана, но по сравнению с предшествующим обстрелом это было передышкой, чтобы не сказать, перемирием.

— Раскатываем Масдая и сматываемся! — крикнула царевна отрягу. — Пока они не очухались!

— Агафон, прижми их! — рискнул выглянуть из-за бруствера Иванушка. — Скорей! Сиреневый туман уже в метре от нас!

— Щаз, пойду и прижму… — промычал волшебник, не отрывая мутящегося взгляда от цели, зашарил вокруг, и чуть дальше, и еще…

Нужных камней не было.

— Кириан, кабуча! Убраться отсюда хочешь? Камни давай!!! — ткнул приникшего к земле миннезингера под бок острый локоть чародея.

— Какие?.. — рискнул повернуть голову в сторону его премудрия и тоскливо вопросил менестрель.

— Во! — показал ему кулак Агафон.

— Поэта каждый обидеть может… — нервно всхлипнул гвентянин.

— Камни такого размера давай, говорю! — гаркнул чародей.

— Сейчас!!!..

Трясущиеся руки музыканта принялись лихорадочно ощупывать землю.

— На, только два!..

— Давай…

Обе находки поэта улетели к курятнику в ответ на четыре очередных синих заряда, восстанавливая подобие статуса-кво.

— Еще давай!..

— Сейчас, погоди, погоди, погоди…

— Можно?.. — приподнялась над тем краем дороги рогатая голова отряга, но новая четверка зеленых шаров заставила нырнуть ее обратно.

— Кириан, камни!..

— Сейчас… не найду…

У разбитого курятника поднялось шевеление.

Сиреневая дымка, словно вытягиваясь из-под земли, собиралась перед окопавшейся парочкой в нечто, похожее на вываленную из квашни опару.

— Что это?.. — прозвучал тревожный голос Вяза.

— Это — что? — выглянул Агафон, увидел, понял, присвистнул, нырнул в кювет и сам себе тихо ответил: — А вот это — всё…

— Что — всё? — побледнел под слоем грязи и пыли песнопевец.

— Киря, чтоб тебя сиххё съели, уснул?! — вместо ответа рявкнул маг. — Камни давай!!! Олаф, будь готов!!!

— Нет камней!!!

— Как — нет?! Ты жить хочешь?!

— Жить?.. Жить?.. — менестрель, белый теперь не как полотно — как все саваны Белого-Белого Света, захолодел, замер… и вспомнил.

— Держи!!!

Агафон, не глядя, принял из вспотевшей ладони певца гладкий камень, выкрикнул Олафу «Пошел на счет „три“!» — и метнул добычу музыканта в сторону разрастающейся и надвигающейся на них сиреневой массы и ее хозяев.

И подпрыгнул — как-то странно, всем телом, словно лягушка, или змея, если бы, конечно, те и другие могли подскочить на полметра от земли, не задействуя имеющиеся в их распоряжении лапы и хвосты.

И грохнулся обратно, клацнув зубами и пребольно прикусив язык.

Гул, тяжелый подземный гул, сопровождающийся грохотом камнепада, пришел секундой позже. Земля под его отшибленным животом задрожала, словно в лихорадке, в глубине ее что-то заурчало, и в небо выметнулся ослепительный столб ярко-оранжевого пламени высотой с десяток метров.

А когда в глазах просветлело, и товарищи снова стали способны видеть, то не увидели они самого главного.

Сиреневой массы, ренегатов и останков курятника.

Потому что на этом месте, в нескольких шагах от их окопов, круглый, точно очерченный циркулем, чернел провал, уходящий, казалось, в самые тартарары.

Провал, на умопомрачительно далеком дне которого поблескивала быстро прибывающая вода.

— Н-ну, ты дае-е-ешь… — словно не веря собственным глазам, Олаф поводил головой, бросая потрясенные взгляды то в чернеющую глубь гигантской ямы, то на устало прикорнувшего на ее оплавленном краю Агафона. — Ну… ну…

— Ну и чего же ты так долго тянул?! — яростно отряхивая платье, накинулась на мага принцесса. — Я… да мы все! — думали, что наше путешествие тут и закончится! Это же жуть какая-то! То огонь, то лед, то гарь, то муть мерзопакостная!.. Я так вообще не понимала, убьют они меня раньше, или я сама умру от страха!..

— Не ты одна… — автоматически сорвалось с моментально прикушенных губ героя.

— А я, например, верил в Агафона, — не слишком искренне, но лояльно заявил Иван, потом помялся несколько секунд и добавил в угоду торжеству истины: — И, конечно, в его посох.

— А посох-то мой тут причем? — хмуро буркнул маг.

— Как — при чем? — удивилась царевна. — Хочешь сказать, что ты их одной силой мысли так приложил?!

— Если б я хотя бы попробовал сотворить это одной силой мысли… в теперешнем состоянии, я имею в виду!.. они… мои мысли… вместе с мозгами… валялись бы сейчас по краям крошечной ямки, пригодной разве что для посадки помидорной рассады, — угрюмо буркнул волшебник, не сводя глаз с кратера, словно с минуты на минуту ждал от него раскрытия какой-то тайны — но никак пока не дожидался.

— То есть, ты тут не при чем? — недоуменно расширились глаза царевны.

А вот это уже было слишком.

Грандиозный бабах с переворотом и световым эффектом, пусть даже и неизвестного происхождения — и он, главный специалист по волшебным наукам, не при чем?!..

Да если даже и не при чем! Был бы!

Какой чародей, достойный не то что своего посоха — а своего названия, признает это?!

— Ну, Сим… — оторвал взгляд от мрачной бездны и снисходительно усмехнулся Агафон. — Ну что ты как первый день меня знаешь… Научно доказано, что в критический момент у особо талантливых магов высвобождаются скрытые силы организма… проявляются неучтенные резервы, так сказать… незадействованные запасы… потайные заначки… И тогда нашему брату на пути лучше не становиться!

— Я так и подумала, — пряча усмешку, степенно кивнула царевна.

Если его премудрие завел с умным видом речь о тайных ресурсах и научной доказанности необъяснимого, это могло означать только одно.

Что произошедшему он не имел ни малейшего объяснения.

— Хорошо тогда, что нам попался особо талантливый маг с уймой потайных заначек! — с благодарностью добрым духам возвел очи горе Амн-аль-Хасс, не знакомый с Агафоником Великолепным настолько близко.

— И хорошо, что у реньих гадов ничего не высвободилось… в критический момент… — логично подытожил лекцию о непознанном в магии Олаф и снова глаза его невольно скосились на провал.

Стены его тут и там зияли черными заваленными дырами — ходами забоев. Ровное, как у ведра, дно быстро покрывалось освобожденными из вековечного заточения грунтовыми водами. Пахло горелым камнем и расплавленным металлом. Остывая, резко пощелкивала обожженная порода.

Оставалось надеяться, что в этой части рудника сегодня утром работы не велись…

Из-за сараев и домишек на той стороне провала один за другим осмеливались выглядывать перепуганные вусмерть люди. Ошметки кровли, трубы и фрагменты стен торчали как попало из близлежащих грядок, словно в порыве безумия хозяева надумали посадить не репу, картошку и помидоры, а булыжники, кирпичи и железо.

То, что не поместилось на огородиках, устилало странным ковром дорогу.

Дорогу, ведущую теперь не к выходу из долины, но в исполинскую круглую яму.

— Нехилая выбоина… — хмыкнула, проследив за взглядом волшебника, Сенька, не вынимая из карманов всё еще предательски дрожащих рук.

— Ничего страшного, я полагаю! — просиял в ответ хронический оптимист Иванушка. — Новую дорогу они проведут в обход, но зато у них появится собственное озеро — источник питьевой минерализованной воды и оригинальная достопримечательность! А еще в нем можно будет купаться!

— И стирать. И рыбу разводить. И проводить соревнования по гребле, — поддакнула царевна. — А зимой — по фигурному катанию. Или падению. Как получится.

— Может, взять с них за работу? — забеспокоился менестрель. — Озера нынче, поди, дорого стоят!

— Как бы они с нас не взяли, дорогуша… — с подозрением покосилась Эссельте на вооруженных мечами и копьями мужчин, медленно прокладывающих себе путь через обломки сражения магов по направлению к будущему озеру.

— Приди и возьми, — ухмыльнулся Олаф, веселея при одной мысли о возможной драчке, и вытянул из-за спины топор номер двенадцать.

Продвижение доблестного отряда народного ополчения резко замедлилось.

При виде второго топора и приглашающей улыбки юного конунга[142] — остановилось и как бы невзначай дало обратный ход.

— Кхм… Кстати, друзья мои… Если мне не изменяет память, то пока эти прихвостни Гаурдака не напали на нас предательски, мы собирались осчастливить своим посещением местный трактир? — деликатно напомнил калиф.

— А, может, нам лучше осчастливить какое-нибудь другое заведение атланского общепита? — нервно зыркнул бард на сбившийся в плотную кучку отряд местной самообороны[143]. — Пока они не осчастливили нас? Своим посещением?

Сенька смерила взглядом продвигающийся со скоростью умирающей черепахи ударный отряд из трех человек, подгоняемых громко, но не всерьез таким же неторопливым командиром[144]. Потом обозрела тающие под утренним солнцем ледяные глыбы, бывшие еще десять минут назад их продуктовым запасом и решительно постановила:

— Осчастливливать будем это.

— А они? — опасливо мотнула головой в сторону того берега Эссельте.

— Им тоже место найдется, — со шкодной усмешкой успокоила ее Серафима. — Если духу хватит войти. Пошли. Время идет.

— Куда? — замогильным голосом вопросил Масдай.

— Что — куда? — не понял Кириан, мыслями уже за столом перед тарелкой горячего жаркого.

— Куда оно идет, говорю. Пятого Наследника нет всё равно. Так что времени у нас — мешок…

Напоминание об обрушившейся на них катастрофе повлияло на настроение почище новой атаки ренегатов и, подобрав уцелевшие пожитки, поисковая группа угрюмо и безмолвно направилась к постоялому двору, и даже Олаф забыл улыбнуться и помахать рукой[145] отважным ополченцам на прощание.

* * *

Стол и ненавязчивость сервиса в третьеразрядном трактире оказались выше всяких похвал[146], и путники, деловито покончив с завтраком, с таким же увлечением перешли к десерту — пирожкам с вареньем и травяному чаю.

Убедившись, что гостям больше ничего от них не надо, прислуга и хозяева тактично, но проворно ретировались на кухню, прикрыли дверь, подперли ее с той стороны и сделали вид, что их тут не было с момента основания поселка. Чтобы избежать необходимости взимания платы за еду, хозяин догадался бросить через плечо: «Всё за счет заведения», и теперь Иванушка сидел с раскрытым кошельком и мучительно пытался сообразить, сколько стоит в Красной Стене плотная трапеза на восемь персон[147].

Надо ли упоминать, что неотвязные мысли о так внезапно и бесславно закончившемся поиске пятого наследника смышлености ему отнюдь не прибавляли.

Равно как и хорошего настроения антигаурдаковской коалиции.

Агафон полулежал на скрещенных под головой руках, бледный и чумазый, как его повязка. Серафима выцарапывала на столешнице засапожным ножом «Здесь были» и далее — поименный список их отряда с таким выражением лица, будто готовила не местную достопримечательность в веках, а надгробие для братской могилы. Эссельте, рассеянно вооружившись носовым платком и зеркальцем, макала батист в остатки чая и оттирала грязь с лица. Ахмет работал подставкой для зеркальца Эссельте, глазами, улыбкой и восхищенным прицокиванием — хоть и несколько вымученными — одобряя ее малейший успех на поприще борьбы с последствиями магической атаки. Кириан, не зная, чем занять руки, бесцельно проверял настройку то одного инструмента, то другого, вызывая нервный тик у волшебника. Олаф пасмурно разглядывал прожженное зеленой гадостью лезвие топора, словно пытался увидеть в нем отражение будущего. Вяз задумчиво хмурил брови и тер пальцами заросшие черной щетиной щеки.

Говорить было не о чем, и слов не было.

— Ваше премудрие?.. — наконец, произнес контрабандист — не то из настоящей любознательности, не то в попытке развеять кладбищенскую атмосферу и вырвать спутников из медленно поглощающего их болота угрюмости и уныния. — Если ваше состояние позволяет… то не могли бы вы объяснить любопытному непосвященному…

— Не могли, — потусторонним голосом выдавил чародей, — но постараюсь.

Атлан удовлетворенно кивнул и продолжил вежливо:

— Мне интересно узнать… Всегда ли в опасности у магов высвобождаются э-э-э… не уверен, что запомнил правильно термин… потайные заначки организма? А если нет, то почему?

— Тебе приходится протаскивать беспошлинный товар мимо королевских таможенных чудодеев? — как всегда, зрила в корень проблемы Серафима.

Вяз усмехнулся подобной прозорливости и галантно склонил голову:

— Вашему высочеству, вероятно, приходилось сталкиваться с такими, как мы?

— Скорее, с такими, как они, — вспоминая недалекие времена бурной молодости, ответила усмешкой на усмешку Сенька.

Остальные оставили свои занятия — даже Иван — и заинтересованно глянули на сотоварищей.

— Ты мне никогда про это не рассказывала, — упрекая жену то ли в противозаконной деятельности, ускользнувшей от его внимания, то ли в том, что не знал такой занимательной, без сомнения, истории, проговорил царевич.

— Чем меньше знает муж, тем крепче он спит в нужный момент, как сказал Бруно Багинотский, — обезоруживающе улыбнулась царевна.

— Так… — отложил финансы в сторону лукоморец и полушутя — но и полусерьезно — воззрился на супругу. — Чего, интересно, ты мне еще никогда не говорила — исключительно из заботы о моем крепком сне, естественно?

— Вообще-то, мы с Вязом про Агафоновы секреты речь заводили… — Сенька устремила невинный взор на приятеля.

— Нет у меня никаких секретов… дайте бедному обломку былого величия спокойно уйти в небытие… — сдавленно промычал волшебник, не поднимая и не поворачивая головы.

— А эти… силы организма? Высвобожденные? Не высвобождаются больше? — дотошно припомнил с соседней лавки Масдай. — Хотя, откровенно говоря… больше всего мне этот феномен напомнил кое-что иное…

— Что? — принцесса с любопытством повернула голову в его сторону.

— Действие какого-нибудь камня стихий, — шевельнул кистями ковер — словно плечами пожал, демонстрируя неуверенную задумчивость. — Потому что больше ничего похожего я уже давненько не видал. Не в этом столетии, по крайней мере. И даже не в прошлом. И не в позапрошлом.

— Действие камня стихий? — вскинул на чародея вопросительный взор лукоморец — единственный из присутствующих, кроме Масдая, кто был с Агафоном, когда тот с полгода назад опробовал первый камень в лагере кочевников.

— Камня? — соображая, нахмурил брови волшебник и даже приподнял многострадальную голову. — Камня?..

— Да, — подтвердил ковер. — Помнишь, в степи, когда ты устроил мурзе долину гейзеров на ровном месте?

— Угу… — еле-еле пошевелил гудящей головой волшебник, изображая энергичный кивок, и то ли скривился от боли, то ли попытался улыбнуться. — Только там не было огня. И долина была… долиной. А не ямой.

— Но тогда каждый камень ведь был разным! — загорелась идеей ковра Сенька. — Наводнение, землетрясение, ураган… что там еще?..

— Ну, и что? — насупился чародей, перетекая медленно в вертикальное положение и бережно опуская буйно гудящую головушку на переплетенные пальцы поставленных на локти рук. — Откуда им тут-то взяться, в какой-то Красной Стене? Камни стихий на дорогах не валяются… и рядом с ними тоже. Это, если помнишь, изделие шептал. Которые они продают только своим соседям, демонам. А не выбрасывают в канавы в человеческих деревнях.

— А, может, его местные рудокопы откопали и выбросили с отвалом? Или демон проходил мимо и потерял? Или шепталы решили подшутить? Над кем-то конкретным? Над кому повезет? — моментально прекратила киснуть, портить чужое имущество и зафонтанировала вариантами Серафима.

— Хоть я и не знаю, кто такие шепталы, но демоны не могут миновать линию Кипариса, — терпеливо напомнил иноземцам Вяз.

— А если бы даже его выбросили с отвалом, то долго бы он в канаве не пролежал. Помнишь, какие красивые были те? Кто-нибудь бы его непременно заметил и поднял! — отверг последнюю возможность объяснить необъяснимое Иванушка. — Нет, Сень… тут в чем-то другом дело…

— Или не в другом… — тихо пробормотал Кириан.

Но его услышали.

— Что ты хочешь этим сказать? — требовательно уставилась на своего придворного принцесса.

Менестрель поморщился, отводя взгляд, будто сожалел о случайно вырвавшихся словах, но, как любил говаривать Шарлемань Семнадцатый, слово — не тетка, не вырубишь топором.

— Ну-ка, ну-ка… докладывай, сикамбр… что ты знаешь? — заинтересовалась теперь необычно смутившимся бардом и Серафима.

И сикамбр, вздохнув и решив, что, в случае чего, от недовольства контрабандиста, лишенного своего сувенира, его защитят товарищи, доложил — хоть и знал и видел совсем немного.

Дослушав короткий рассказ, путники переглянулись.

— Так в подземелье на вас напал… шептала?.. — нерешительно предположила Эссельте, переводя взгляд с отряга на подругу, а с них — на Вяза. — Или шептало?.. Как правильно?

— Никак, — убежденно мотнул головой атлан. — Никаких шептал и никаких горных демонов за линией Кипариса быть не должно и не может! Если только… если только…

Одна и та же мысль пришла, казалось, одновременно в головы всем, потому что в обеденном зале повисла вдруг зловещая ледяная тишина.

— Но кто?.. — недоуменно оглядел застывших друзей Иванушка. — Кто станет разрушать защитную линию — и зачем?!

— Какой-нибудь маг? — предположил ковер, иногда понимающий вопросы людей слишком буквально. — Чтобы пропустить горных жителей в Атланду?

— Но для чего?!

— Чтобы… чтобы…

— Чтобы разрушить город? — предположил Ахмет.

— Разрушить?.. — впервые за все время их знакомства антигаурдаковская коалиция видела легендарного Демона не собранным и уверенным в себе, но растерянным и потрясенным, точно разум его отказывался справляться с заданной внезапно задачей. — Разрушить Атланик-сити?.. Но как?.. Это… невозможно!..

Перед мысленным взором его предстал ревущий столб огня, выметнувшийся из сорокаметрового кратера, помноженный на десятки, если не сотни клубящихся снежинками камушков, уже заложенных, может, по всем уголкам столицы непонятными и неизвестными шепталами…

И вспомнился еще один факт, против которого даже у него ни возражений, ни аргументов не осталось.

— Кириан нашел камень в подземельях. Очень глубоких, — медленно проговорил отряг, тоже вспомнивший и сопоставивший события их перехода. — Потому что проходили они под гильдией купцов, так?

— Так, — почти беззвучно кивнул Вяз, и лицо его закаменело, как у настоящего горного демона.

— И что с того? — нервно поежился менестрель, запоздало выведенный из себя встречей с шепталой и не желающий пока думать больше ни о чем ином.

— А то, певец ты наш разлюбезный, — пасмурно проговорила царевна, — что для того, чтобы уничтожить город, не обязательно разрушать его полностью. Достаточно взорвать его болевые точки — дома гильдий, казармы, дворец, порт, продуктовые склады — и разразится такая паника, что добрые горожане передавят друг друга, спасаясь от неведомой угрозы. А непередавленные — или недодавленные — пойдут мародерствовать и сводить счеты.

— А если в это время на улицу еще и выйдут эти ваши демоны… — угрюмо вставил отряг.

— Демоны… шепталы… — пробормотал ошеломленный поэт. — Рудокоп в трактире… помните?.. говорил, что у них стал появляться черный призрак… после которого что-то там у них все время падало…

— Шепталы ходили с разведкой? — насторожился Иван.

— Так значит… линия Кипариса прорвана уже давно?.. — приподнял голову чародей.

— И камни стихий заложены под городские здания и ждут только сигнала своих создателей? — предположил калиф.

— Нет… — вспоминая пьяный разговор, потряс головой бард. — Тот шахтер говорил… что призрак… то есть, шептала… стал появляться у них всего несколько дней назад… вроде…

— Ничего не значит, — сурово зыркнула Сенька.

Остальные закивали, соглашаясь.

— Линия могла быть прорвана неделю, месяц или полгода назад, — прошелестел Масдай.

— Но если у них все готово, почему они все еще не напали? — азартно тряхнул кудрями музыкант, не сдавая позиций.

— Чего-то ждут? — предположил ковер.

— Или… и вправду не все готово? — ухватился за вариант миннезингера как за хвост улетающей жар-птицы атлан. — Но тогда мы можем помешать! Остановить! Защитить!

— Как? — коротко промычал чародей.

— Не знаю… — чуть охладился пыл их проводника. — Но если они до сих пор не атаковали, может быть… если бы мы смогли восстановить Линию?.. Если бы ваш маг сумел ее восстановить?..

— Как? — снова хмыкнул Агафон — но на этот раз с гораздо большей долей сарказма.

Но контрабандист не слышал — или не желал его слышать.

— Магические устройства заключены в башнях, — сосредоточенно и быстро заговорил он, подавшись вперед и яростно стиснув пальцы в кулак. — Если их цель — столица, то разрушить они должны были самую ближнюю к ней башню. Или устройство в ней. Если бы его премудрие мог починить… отремонтировать… заменить… создать новое…

Слова и энтузиазм атлана, только произнеся свои пожелания, понявшего, чего он хочет от измотанного раненого волшебника, плавно сошли на нет.

Да если бы даже этот светловолосый парень был здоров и полон сил вместе со своим посохом, как бы он один смог сделать то, на что несколько десятков магов положили свои жизни — и не только в переносном смысле?..

Тем более, если разрушена башня…

Агафон, казалось, придерживался точно такого же мнения.

— Ты сам-то понял, что сказал?.. — сдавленно просипел он, фыркнул возмущенно и забормотал что-то неразборчивое под нос, точно пересказывал всё, что думал о главе гильдии контрабандистов Атланды, его родичах, друзьях, привычках и умственных способностях.

Лицо Вяза из застывшего стало мертвым.

— Понял, — кивнул он. — Но я должен был хотя бы попытаться. Ни один атлан, достойный своей родины, не будет равнодушно смотреть, как она гибнет. Даже такой, как я. Атлан — всегда атлан…

— Идиотизм… кабуча… драная страна… драные обычаи… драные соседи… чтоб я сюда еще когда вернулся… — сквозь стиснутые зубы простонал волшебник и поднялся, тяжело опираясь обеими руками о край стола.

— Ты куда? — обеспокоенно подскочила гвентянка.

— Куда-куда… — ожег ее неописуемым взглядом маг. — Искать эту драную башню… куда еще… Или то, что от нее осталось…

* * *

Часам к десяти солнце, спохватившись, что на улице не май месяц, а настоящий июнь, принялось греть по-летнему, и поисковый отряд смог, наконец, свернуть плащи, расправить плечи и рассредоточиться по краям ковра из плотной самосогревающейся кучки в его середине.

Под жестким брюхом Масдая, а иногда и справа и слева быстро проплывали красно-коричневые скалы, покрытые редкими пучками чахлой травы или еще более редким и чахлым кустарником. Извилистые дороги — мощеные, грунтовые, но одинаково безлюдные — внезапно выныривали из пещер и ущелий и так же неожиданно пропадали из виду. Любопытные горные бараны, не привыкшие видеть орлов такой странной формы, отрывались от трапезы и брачных игр, задирали головы и провожали непонятный летающий объект взглядами, известными своей интеллектуальностью. Вдалеке на горизонте белели снеговыми шапками массивные пики гор цвета старого кирпича. Но даже если бы пейзаж вокруг блистал бы красками[148], разнообразием и неземными ароматами, расшевелить погруженную в угрюмое созерцание будущего — вернее, его остатков — подавленную антигаурдаковскую коалицию это вряд ли смогло бы. Торопиться было некуда. Искать больше некого. Лететь к Адалету? Но от такой катастрофы, как потерю Наследника, не удалось бы придумать спасения даже ему.

Их такой же хмурый [149] штурман Вяз, сверяясь по солнцу, то и дело вносил поправки в невидимый маршрут и снова замирал, напряженно пожирая взглядом бескрайние горные просторы всех оттенков пунцового.

Ничего, даже отдаленно похожего на башню — настоящую или бывшую — нигде не было заметно.

— А ты уверен, что точно знаешь, где расположено сие злосчастное строение? — при каждом изменении направления оборачивался на контрабандиста и озабоченно вопрошал калиф.

— Да, ваше величество, — каждый раз почтительно склонял голову атлан, не вдаваясь в подробности, и путники, забросив игру «угляди башню первым», возвращались к молчаливому созерцанию красочной, но не отличающейся разнообразием местности.

— Ты сам-то был там хоть раз? — не выдержала при очередной коррекции курса Серафима. — И ответ типа «Да, ваше высочество» не принимается.

— Был, ваше высочество, — кивнул Демон и улыбнулся впервые за утро — хоть и едва заметно, одними уголками губ. — Однажды. У этой башни и дальше.

— Однажды?! — разочарованно воскликнул Кириан. — Так это мы, значит, еще неделю можем тут круги наматывать, и кроме баранов ничего не найти!

— Наверное, это было недавно, мастер Вяз? — кольнув подданного укоряющим взором, проговорила принцесса.

— Лет двадцать назад, — сообщил атлан.

Если он думал, что успокоит этим Ахмета, с подозрением оглядывающего красные — и абсолютно для него одинаковые — горы, то крупно просчитался.

— Двадцать лет?! — возопил калиф, недоверчиво вытягивая шею и наклоняя голову. — Двадцать?!.. И мы надеемся отыскать песчинку в пустыне, или камушек в горах, если быть точным, под предводительством человека, совершившего одно-единственное путешествие туда и обратно два десятка лет назад?!

— Только туда, ваше величество, если быть еще более точным, — невозмутимо проговорил атлан.

— А обратно ты летел, что ли? — хмыкнул волшебник, не дожидаясь, пока удивленный шатт-аль-шейхец сформулирует следующий риторический вопрос.

— Обратно меня везли притороченным к седлу и без памяти, — поднял на него черные спокойные глаза контрабандист. — Помните, я говорил, что давно — двадцать три года назад, старый хозяин Арены задумал выяснить, кто сильнее — голем или горный демон?

— Да, — кивнула Сенька.

— Нет, — замотали головами остальные.

— Ах, да, запамятовал… — извиняясь, пожал плечами атлан. — Ну, так вот. Юные и богатые оболтусы из лучших семей Атланик-сити… или, вернее, из семей, считающих себя лучшими… заплатили хозяину, наняли мага с шантоньским дипломом, выбрали голема — покрупнее Стального Убийцы и повыше, сделали ставки — и отправились за линию Кипариса в поисках горной твари.

— Ты был с ними? — догадался Олаф.

— Да, — скривил тонкие губы в подобии усмешки Демон. — Я был с ними. Молодой капитан личной охраны его высочества Дуба Четвертого.

— Значит, был еще и Дуб Четвертый… — вздохнул Иванушка, мысленно приплюсовывая еще одного Наследника к и без того длинному списку несостоявшихся компаньонов.

— Был, — тяжело кивнул Вяз. — Стравливая голема и демона, в горах, на природе, парень планировал отметить свой восемнадцатый день рождения.

— Но у демона на будущее принца оказались иные планы, — договорила царевна.

— Можно сказать и так.

— Если я правильно понял, демон тогда явился? — сгорая от любопытства, задал вопрос калиф.

— Его приманили.

— Чем?

— Мной, — ровным голосом ответил атлан. — Маг после полутора дней блужданий по горам в бесплодных попытках отыскать голему противника вычислил, что демона нужно не искать, а вызвать. А для этого ритуала была нужна живая кровь и плоть. Маг собирался использовать лошадь, но одна неуместная шутка в адрес его высочества со приятели сделала кандидатом на эту почетную должность вашего покорного слугу.

— И они принесли тебя в жертву демону?! — потрясенно воскликнула Эссельте.

— Меньшую часть меня, — усмехнулся атлан, кивнув на заколотый булавкой пустой рукав. — Удовлетворившись моей рукой, демон накинулся на остальных, отшвырнув голема как игрушку… Никогда не думал, что они такие… огромные…

Вспоминая прошлое, контрабандист медленно качнул головой, точно перед его остановившимся отстраненным взглядом снова вышагнул из бурого бока скалы пятиметровый монстр.

— И как вы… спаслись?.. — не удержал затянувшуюся паузу Иван.

— Помощник хозяина Арены успел убежать и спрятаться, — со вздохом переместился из прошлого в настоящее атлан. — Когда тварь ушла, у него хватило мужества вернуться на место побоища. Главным образом за схемом от разбитого голема, до сих пор подозреваю я… Но это не умаляет его заслуги в моем спасении. Он наложил жгут, поймал уцелевшую лошадь, навьючил меня на седло и двинулся в город.

— Счастливый конец, — удовлетворенно кивнул менестрель.

— Если считать, что я выжил — то да, — согласился Демон. — Но едва я оправился от потери крови и начал вставать, как попал под трибунал. Ведь кого еще можно обвинить в гибели наследника престола, как не капитана его охраны? И вот тут-то и наступил настоящий счастливый конец: вместо того, чтобы казнить на площади, меня просто выгнали из гвардии. Правда, без выходного пособия, лишив имущества, чинов и званий, заставив семью отречься от меня как от изменника… Но ведь от жизни нельзя требовать всего и сразу, не так ли?

— И поэтому ты стал тем, кто ты есть? — брови гвентянки изломились в сочувствии.

— Благодаря тому парню, что вытащил меня, — пожал плечами атлан. — «Не для того я тебя вез четыре дня чуть не на себе, чтобы ты сейчас сдох от голода под забором», — сказал он и пристроил меня к делу. К которому у меня оказалось способностей гораздо больше, чем к охране кронпринца. К тому же я считал, что корона мне кое-что задолжала, и по мере скромных сил долг старался вернуть.

— А спасшего тебя парня звали Олеандр? — осенило царевну.

— Именно так, ваше догадливое высочество, — торжественно склонил черноволосую голову контрабандист. — А запомнить расположение треклятой башни я успел за время следствия: показывать на карте наш маршрут и место свидания с демоном пришлось столько раз, что оно мне во сне стало видеться: не стычка, а именно карта и указка…

* * *

А через час они оказались над местом назначения.

Вернее, над тем, что Вяз считал местом назначения.

Получить более точные сведения на этот предмет мешало отсутствие самого места как такового, ибо вся долина, пару километров в длину и с полтора километра в ширину, была надежно погружена в густой молочный туман, наполнивший ее до самых верхушек окружавших скал, как щедрый повар наполняет кашей глубокую миску.

Лукоморцы и Олаф невольно передернули плечами, вспомнив, как по подсказке, недавние туманы Багинота.

— Ну, и где твоя башня? — тоже припомнив багинотские приключения, несколько брюзгливее, чем хотел бы, задал вопрос Масдай.

— Г-где-то… здесь?.. — неуверенно кивнул Демон в середину долины. — Или чуть ближе к южному ее концу?

— Для долин в сердце Красных гор туманы в это время года характерны? — предугадывая ответ, всё же уточнил дотошно Иванушка.

— Нет, — решительно покачал головой атлан. — Не уверен, что вообще когда-нибудь слышал о тумане, который заливал бы всю долину, но пропадал точно на выходе из нее.

Друзья опустили головы с края Масдая и присмотрелись: как подметил контрабандист, клубы тумана, заполнявшие все ограниченное горами пространство, останавливались у выезда из долины, точно натыкаясь на невидимую стену.

— А ты уверен, что это не во всех долинах так, где ваши башни стоят? — вопросительно обернулась на Вяза царевна.

Тот задумался и пожал плечами.

— Думаю, что нет… хотя наверняка не знаю. Но, насколько я помню карту защитной линии, некоторые башни располагаются на горных вершинах. А утопить их в тумане…

— Сложновато, — договорил за него Агафон, сохранявший до сих пор молчание в обществе прижатого к груди посоха.

— А затуманивать одни башни и оставлять на видном месте другие — что может быть бессмысленнее? — логично рассудил Ахмет. — Могучий Кипарис, воздвигнувший сии выдающиеся сооружения на благо своей родины десятки лет назад, вряд ли стал бы делать то, что не имело резона!

Его товарищи вздохнули.

Имелся ли в этом маскировочном ухищрении какой-то смысл или нет, предпринял ли его Кипарис или кто-то другой, давно или недавно, для блага родины или из извращенного чувства юмора, было непонятно все равно. Но искать в тумане наощупь башню придется им и сейчас.

— Держитесь крепче на всякий случай, — ворчливо прошелестел Масдай. — Сейчас я снижаюсь и медленно-медленно прочесываю эту вашу трижды проклятую долину. И кто не удержится — я не виноват.

И, вздохнув всеми кистями, их транспортное средство медленно и осторожно погрузилось в туманное молоко.

Белесая пелена, влажная, холодная и удушливая, как внутренности внезапно остуженной бани, моментально обняла их ласково и принялась искать более тесного контакта, забираясь своими мокрыми щупальцами под одежду. Даже те немногие звуки, что раздавались вокруг путешественников вверху — крик хищных птиц, редкие камнепады, свист ветра — пропали теперь, точно выключенные неумолимой и всемогущей рукой. Яркий солнечный свет, словно проходя через толстое матовое стекло, становился здесь мутным и чахлым своим подобием. Ощущение чего-то, затаившегося в непроницаемой стене белесой мглы и выжидающего удобного для атаки момента, усиливалось с каждой минутой.

— Терпеть не могу туманы… — глухо прорычал отряг, стискивая до боли в пальцах рукоять любимого топора.

— Словно подушкой мокрой голову накрыли! — пожаловался Эссельте Кириан, вытянул из багажа лютню и ударил по струнам:

Сиреневый туман, а может быть, лиловый, А может, фиолет зовется этот цвет. Здесь метеопрогноз воистину хреновый, Ах, если б с нами был премудрый Адалет! Но с нами Агафон, големов победитель, И с нами Олаф здесь, бесстрашен и рогат. У Сеньки есть кольцо, во тьме путеводитель, Есть у Ивана меч, что рубит все подряд. И есть еще пиит, вооруженный лютней, На сказочном ковре бессмысленный балласт. Так почему б ему, вдыхая поминутно Туманное амбре, не спеть прощальный вальс? Анчара не найдя, заданье проваливши, Чем оправдаем мы позорный свой провал? Одна дорога нам, на Белом Свете лишним, Ведет она в туман, в объятия шептал…

Но спутники попытки их развлечь не оценили, и под всеобщее шиканье оскорбленный бард засунул инструмент обратно в мешок, переполз на угол ковра и с разобиженным видом повернулся к миру задом.

Метр за метром продвигался ковер по липкому, наполненному мириадами крошечных капель воздуху со скоростью торопливого пешехода, достигая противоположного конца долины, разворачиваясь и возвращаясь по параллельной траектории, а башни все не было и не было.

— Мы можем так до вечера мотаться! Завтрашнего! — забросил дуться и нетерпеливо повернулся к товарищам менестрель. — Тут не видно ничего на расстоянии вытянутой руки, а ширина долины километр, не меньше! Это ж сколько раз Масдаю шириной в три метра нужно ее проползти вперед-назад?!

Ковер остановился резко, едва не стряхнув негодующего миннезингера.

— Это был риторический вопрос или экзистенциальный?

— Первое, — быстро сообщил бард, опасаясь, что в случае второго варианта вычислять количество раз и вводить поправку на девиацию заставят его.

— И что ты предлагаешь? — сердито прошуршал под ним мохеровый голос.

— Это был риторический вопрос или экзистенциальный? — застигнутый врасплох не менее сложным вопросом, чем предполагаемый, пиит растерянно моргнул несколько раз и оглянулся на спутников в поисках подсказки.

— Второе, — сухо уточнил Масдай.

— Я… предлагаю… предлагаю я…

— Может, нам лететь быстрее? — поспешил на выручку Олаф.

— Или зигзагами? — осенило Ахмета.

— Или пониже? — пришло в голову Серафиме.

— Пониже — это насколько? — брюзгливо уточнил ковер. — Может, тогда вам проще пешочком прогуляться? Потому что, между прочим, некоторые от такой концентрации водных паров и намокнуть могут очень скоро, и тогда другим некоторым придется из этой долины и до куда им приспичит своим ходом идти, пока первые некоторые не просохнут!

— Ну… Давай метрах в полутора от земли попробуем… — переглянулась с супругом царевна, уловив общую мысль ковра, но не решившись погрузиться в подробности, дабы не запутаться в некотором обилии «некоторых». — Чтобы вслуччего падать было не так больно.

— В случае чего это? — насторожился Ахмет, не любивший падать ни больно, ни не больно.

— Ну, если на большой скорости в башню врежемся, — развела руками Сенька. — Кириан ведь прав насчет времени … в кои-то веки…

Самодовольно усмехнувшись при первых словах царевны и пропустив мимо ушей пассаж насчет коих век, поэт воспрянул духом.

— Друзья мои, летим вперед, нас где-то рядом башня ждет! — бодро оттарабанил он и Масдай, словно получив команду на старт, вперед и рванул.

Рожденная коллективным разумом тактика через какие-то десять минут принесла свои плоды — правда, маленькие, кособокие и кислые, как выразился бы велеречивый шатт-аль-шейхец.

Если бы успел.

Потому что на скорости уже не торопливого пешехода, но нетерпеливого всадника ковер налетел внезапно на нечто неподатливое и, судя по твердости, каменное и рухнул вниз, щедро рассыпая пассажиров, их оружие и багаж по неровному дну долины.

— Кабуча!.. — только и успел воскликнуть задремавший маг, как оказался распластанным под тяжестью калифа на холодной, ощетинившейся разнокалиберными каменюками земле.

Где-то рядом слышались сдавленные вскрики и возня: мягкой посадки явно не испытал никто.

Постанывая сквозь стиснутые зубы, Агафон оперся на посох, поднялся, сделал шаг вперед…

И наткнулся на каменную стену.

— Ну, наконец-то… — выдохнул он с облегчением, расхохотался нервно, пока другие не слышат, и от всей души припечатал задумавшую поиграть с ними в прятки башню кулаком.

Башня дала сдачи.

Чудом не выронив посох, волшебник ласточкой[150] отлетел на несколько метров, сбивая в процессе кого-то большого и мягкого.

Затормозив об другого кого-то — неподатливого и массивного[151] — Агафон съехал по нему на землю, сложился пополам и закашлялся, сипло втягивая воздух в зашибленную грудь и удивляясь, почему в ней нет сквозной дыры от удара.

— Это кто? — нащупала его шиворот и поставила на ноги мощная рука.

— Я… Олаф… — прохрипел волшебник, расставаясь, как ему казалось, с последними миллилитрами воздуха.

— Олаф — это я, — терпеливо поправил его отряг за спиной. — Ты опять голову зашиб, что ли?

— Олаф… — издавая звуки, более приличествующие сдуваемому резиновому матрасу, распрямился и дернулся маг. — Там… мы на что-то… налетели…

— Не может быть! — хохотнул рыжий воин.

— Кабуча, оно дерется!!! — вскричал Агафон, не в силах выразиться понятнее. — Большое!!! Бежим!!!

— Куда?! — всполошился отряг.

— Туда! — рванулся в направлении прерванного полета чародей.

Без дальнейших расспросов и уточнений конунг выпустил воротник товарища, выхватил из-за спины топор, вытянул руку и двинулся вперед.

— Да в другую сторону, идиот!!! — покачнувшись и прокрутившись пол-оборота вокруг вошедшего в землю посоха, волшебник упал на колени и замер в полной дезориентации.

Куда теперь бежать?

«Надо предупредить остальных!» — мелькнула в раскалывающейся и гудящей голове мысль, и он немедленно приложил ладони рупором ко рту и завопил, что было мОчи:

— Там в тумане что-то есть!!! Бегите к выходу из доли…

Туманное молоко в той стороне, куда ушел отряг, потемнело вдруг, набрякло угрожающей массой…

Волшебник осекся и вскинул руки, призывая все доступные ему сейчас силы, чтобы продать свою жизнь подороже.

— О!.. В мои уши вливается неземной сладости голос, принадлежащий самому несравненному из чародеев современности! Я спасен! — нараспев проговорила тень.

Но не успел самый выдающийся чародей прокомментировать слова умильно улыбающегося калифа, как неистовый рев прорезал влажную тишину в нескольких метрах от них:

— ХЕЛЬ И ПРЕИС…

Что-то огромное вылетело на них из мглы, сбивая, распластывая, давя — и растянулось сверху.

И в ту же секунду туман заклубился, обретая объем, и расступился перед… домом?..

Башней?

Скалой?..

Высотой метров пять и шириной поменьше лишь раза в два.

Горный демон!..

— Кабуча… — с тихим отчаянием пискнул маг, рванулся подняться, столкнулся с отрягом, снова упал — и в падении вскинул в рефлекторном жесте руку, посылая в надвигающуюся на них махину огненный шар средних размеров — и огненности приблизительно такого же качества.

Комок плюющегося мокрыми искрами огня ударился в прущего на них монстра и расплескался, на пару мгновений прожигая туман вокруг себя — и оставшейся невредимой, хоть и слегка притормозившей, цели.

Освещая ее.

— Кабуча габата апача дрендец… — ошеломленно просипел волшебник, увернулся от неуклюже пытающегося встать отряга — похоже, сильно оглушенного ударом — и не столько яростно, сколько испуганно засадил в ходячую гору новым зарядом.

Но на этот раз демон оказался проворней, и успел откачнуться в сторону — снова теряя на несколько секунд темп наступления.

Шар, обрызгав верхнюю часть увертливого чудища каплями густого пламени, умчался дальше, шипя и мечась из стороны в сторону, как шутиха, но этих секунд оказалось достаточно для блуждавшего всего в десятке метров слева Иванушки.

— Агафон, держись!!!.. — иссиня-черной молнией сверкнул в угасающем свете клинок, и лукоморец рванулся к едва восстановившему равновесие противнику.

В верхней части монстра, которую, поднатужившись, можно было назвать головой, пронзительно сверкнули алым две точки, из утробы его донесся приглушенный рык, и не успел Иван добежать до каменного противника, как от ходячей стены отделился не то маленький простеночек, не то громадная рука, и метнулась к приближающемуся неприятелю.

Встречаясь с волшебным клинком.

Синие искры вперемешку с щебенкой полетели из-под лезвия в разные стороны, пожирая, будто засасывая в себя туман — вслед за самим мечом и его хозяином.

Забыв про волшебника, демон с глухим ревом развернулся и подался вперед за откатившимся на несколько метров обидчиком, огромные лапы протянуты на добивание…

— Иван!!!.. — взвыл чародей, отчаянно вскинул руки с растопыренными пальцами и проорал нечто нечленораздельное.

И в ту же секунду из кончиков пальцев выстрелили светящиеся зеленые лучи, мгновенно переплетшиеся в сияющую сеть, подпрыгнувшую было вверх — но тут же опустившуюся под ноги монстру.

Рявкнув что-то презрительное, тот шагнул вперед, втаптывая дрожащие световые волокна сетки в землю…

И взлетел вместе с нею.

Невысоко, метра на полтора, после чего зеленые веревки вытянулись в нитки и рассыпались изумрудной пылью — но и этого оказалось достаточно, чтобы растерявшееся чудовище взмахнуло ручищами, едва не сбивая вскочившего Иванушку, и грохнулось всей тушей наземь — словно камнепад загрохотал с вершины.

— А-а-а, кабуча драная!!! — взвыл торжествующе волшебник, вывернулся, наконец, из-под контуженого отряга, снова выбросил руки вперед и затараторил полный текст заклинания, выплетая сеть, способную на этот раз связать и удержать чудовище.

Выметнувшаяся лапища монстра застала его врасплох, сшибая, прижимая к земле, притискивая, давя, выжимая воздух и жизнь, и неоконченное заклятье вспыхнуло, брызнуло грязно-зеленым облаком, освещая такое же лицо чародея — и набросившегося на монстра с засапожным ножом лукоморца.

Вторая ручища, взмахнув словно невзначай, уложила рядом с волшебником и его.

Ярко-красные рубины глаз чудовища загорелись адским светом, голова его склонилась над ними обоими, волшебник на последнем дыхании зашептал новое заклятье — закончить которое, он знал, было ему не суждено…

И вдруг из каменной утробы донеслось рокотание — точно обвал загрохотал в ущелье, алые огни рубинов-глаз мигнули, притухая…

— Иван?.. Агафон?.. Кабуча?.. — прогремел каменный голос, и давление моментально ослабло, хоть и не прекращаясь.

— Ты?.. это?..

— Конро?..

— К-кабуча ты… песчано-гравийная… Мать твоя… щебенка… — на последнем издыхании прохрипел маг, и новое незавершенное заклинание вспыхнуло сиреневым и рассеялось как дым.

— Мать моя — горный демон, — недоуменно поправил чародея Конро, но ответа не дождался.

— Мьёлнир, Мьёлнир!!!.. — донесся из прореженного магической деятельностью тумана свирепый рев и топот, и демон молниеносно обернулся, не вставая, руки наготове мять и крушить.

— Это с нами!!! Он хороший!!! — поспешно вскричал Иванушка, и смертельный удар превратился в легкий дружелюбный толчок, отправивший едва пришедшего в себя конунга в новый нокдаун.

— Хороший… — скептически прогудел Конро, поднимаясь и поднимая за шкирки старых знакомых. — Объясните это вашему приятелю. Пока за дело не взялся я сам.

— Непременно! — просиял Иванушка, метнулся было к Олафу, но остановился на полдороге, вернулся и протянул руку горному демону. — Мы очень рады снова тебя видеть, Конро! И ты не представляешь, как твои камни стихий нам помогли! Мы — вся страна, до единого… ну, кроме Букахи[152]… и некоторых бесстыжих типов… которые свою вину заглаживают на восстановительных работах… но это отдельная история… Короче, мы благодарны тебе от души, и если есть что-то, что мы может для тебя или дедушки Туалатина сделать…

— Кстати, как дед поживает? — сипя и откашливаясь, прижимая руку с зажатым в ней посохом к многострадальной груди, протянул демону свободную руку и маг.

— Думаю, у нас еще будет время поговорить… — пробасил Конро, осторожно дотрагиваясь громадными каменными лапищами до протянутых ему ладоней людей.

— Если только крайне немного?.. — с сомнением проговорил Иван. — Видишь ли, мы тут оказались по очень важному делу и чрезвычайно торопимся…

Конро хохотнул — как камнепад загрохотал.

— Три дня назад, когда впервые пришел в эту долину, я думал точно так же!

— И что тебя так задержало? — снова остановились друзья.

— Долгая история, — уклончиво повел плечами горный обитатель. — Если я понял, вы тут не одни?

— Кстати, да! — спохватился лукоморец и с тревогой шагнул во вновь густеющий туман. — Олаф, Ахмет! Идите сюда скорей! Это Конро! Я про него рассказывал! А… Агафон?.. Ребята? Вы не видели остальных?

— Чувствовали, — припомнил его премудрие полет над невидимыми в тумане спутниками и мотнул головой в ту сторону, откуда, по его мнению, он недавно прилетел. — Они где-то там… если не убрели куда-нибудь еще…

— Но нам теперь их не найти! — отчаянно воскликнул Иван и сделал шаг прочь, беспомощно крутя головой, словно ожидая, что непроницаемая пелена внемлет, посочувствует, поймет и расступится перед его взволнованным взглядом. — Сеня!!! Кириан!!! Эссельте!!! Вяз!!! Масдай!!!..

Но ответа не было — уже в нескольких шагах звук запутывался, словно в мокрой вате, и терялся.

— Сеня!!! — не раздумывая, Иванушка двинул в липкую белую муть. — Сеня!!!..

— Стой! Еще тебе не хватало заблудиться! — ухватил его за рукав волшебник. — Сейчас пойдем искать вместе!

— Горячий Хел… — опираясь на топор и прихрамывая, подошел к месту сбора потерявшихся отряг, задрал голову в однорогом уже шлеме и с ревнивым восхищением воззрился на горного демона. — Теперь я верю Вязу… Расшвырять в одиночку целый отряд и боевого голема… такому быку, как этот… Да раз чихнуть!.. Надо было быть идиотом, чтобы придумать с ним драться!

— В музее они раза в два меньше! — с видом обманутой невинности выпятил нижнюю губу подоспевший калиф.

— Вы о чем это? — с подозрением склонил голову Конро.

— Вспомнили одну старую историю, — отозвался Олаф.

— В современном исполнении, — договорил Амн-аль-Хасс.

— Надеюсь, она достаточно длинная, и хватит ее надолго, — невесело усмехнулся Конро и тут же раздраженно взмахнул стиснутыми кулаками, прорычав: — Найти что-то в этом трижды проклятом горами тумане невозможно!

— Я предлагаю взяться за руки и цепочкой прочесывать долину, — перешел сразу к делу отряг.

— И громко кричать, — предложил калиф.

— Не думаю, что это поможет… — пробормотал демон.

— Обязательно поможет! — жизнерадостно оглянулся на него Иван.

— Я себя имел в виду, — загадочно ответил Конро.

— Поможет всем! — вооруженный теорией, оптимистично заявил лукоморец. — Взявшись вчетвером за руки, мы сможем охватить за раз не менее восьми метров!

— Почему вчетвером? — обиженно поинтересовался демон.

— Потому что до твоих рук мы не допрыгнем, — логично пояснил Иванушка, но тут же добавил: — Но ты будешь идти рядом просто так, и это дает нам еще метра три, итого — одиннадцать! Возьмем ширину долины за полтора километра, разделим… Получается, что полностью прочесать ее у нас выйдет за сто тридцать шесть проходов всего!

— Всего?! — возопил Агафон, отрываясь от изучения маленького клочка пергамента. — Всего?!

— Не так уж и много… — с сомнением покачал головой Олаф.

— Но это при условии, что они будут сидеть на месте и ждать нашего появления, — язвительно изрек чародей, засовывая раздраженно что-то в рукав. — А еще возьмем длину долины за два километра. Умножаем на сто тридцать шесть раз пройти туда-сюда… Получаем какие-то двести семьдесят два километра. И это при условии, что не собьемся с пути и не будем ходить кругами или по уже обысканному месту! Не много…

— Д-да?.. — вытянулись лица людей — и даже демона.

Возможно, идея с прочесыванием цепочкой и не была такой удачной, как показалось вначале.

— И что тогда делать? — обратились все взгляды на его премудрие.

— Не знаю! — не желая оправдывать титул, с чувством выполненного долга развел руками волшебник.

— А твоя шпаргалка?.. — нерешительно напомнил Иванушка.

— Предлагает только заклинания поиска вербально-материальной группы. Для которых нужны определенные компоненты. Которых у нас нет, — хмуро объяснил в ответ на недоуменные взгляды маг.

— И куда податься мятущемуся духу и телу? — жалобно моргнул калиф.

— Вамаяссьякая философия в таком случае учит, что надо сесть и спокойно ждать, пока желаемый объект не пройдет мимо, — кисло пожал плечами его премудрие, опустился на землю, поджав под себя ноги по-тамамски и подпер ладонью щеку — не иначе, как погружаясь в медитацию.

— Дурацкий подход! — презрительно фыркнул демон. — За желаемое нужно бороться!

— Или ходить за ним три сотни километров кругами, — ехидно поддакнул маг.

— Где бы эти Вамаяси ни были, ерунде они учат! — решительно заявил отряг.

— Конро прав! — насупился Иван.

— Мы пойдем искать! — заявил Ахмет. — А от тебя, о угасающий светоч премудрости, я не ожидал такого малодушия, как не ждешь летом дождя, как открывая кувшин с молодым вином, не предвидишь…

— Да пойду я, пойду… я же пошутил… Триста километров туда… триста сюда… и не заметим, как день до вечера пройдет… — вздохнул, поднимаясь, не желающий угасать светоч…

— А вот и мы!!! — донеслось радостное из молочного коктейля белой мглы, и прямо на Ивана — тот едва успел пригнуться — выплыл Масдай, с восседающими на нем Сенькой, принцессой, ее придворным и атланом.

На раскрытой ладони царевны покоился некий незаменимый в поисках супруга приборчик.

— Наконец-то! Вы нашли баш… — начала было восторженно Эссельте, но встретившись взглядом с двумя горящими рубинами демона, осеклась.

Цвет же лица Вяза мог посоперничать белизной с туманом.

И выражением — с воплощением стеллийского бога Изумления на Белом Свете, когда царевич веселым голосом проговорил:

— Познакомьтесь, это наш друг Конро!

* * *

Когда витиеватые представления, разглядывания искоса и в упор и обмен искренними и не очень «Приятно познакомиться» подошли к концу, настало время разговоров о деле. Расположившись кружком на усеянной разнокалиберными камнями земле вокруг разведенного Агафоном костерка, пестрая компания протянула к зеленоватому пламени[153] озябшие в туманной промозглости руки и ноги и приготовилась слушать.

И говорить.

— Люди Иван и Агафон, ковер Масдай, — склонив голову набок и обводя внимательным взглядом старых друзей, медленно произнес горный демон, — я, хоть и не ожидал вас когда-либо увидеть снова, рад встрече. Но можете разбить меня деревянным молотом, если я понимаю, что вас опять занесло в наши края.

Посчитав это за вопрос, Иванушка переглянулся с товарищами, откашлялся и терпеливо принялся излагать всю историю их атландского похода, не пропуская ничего.

— …и вот теперь мы должны отыскать эту башню и восстановить… вернее, попытаться восстановить… пропавшую магию, — закончил он немного осиплым голосом почти через полчаса.

— И нам очень повезло, что встретили тут тебя! — довольный, не преминул вставить чародей, и заговорщицки подмигнул.

— Или… не очень повезло?.. — с расстановкой выговорила Серафима, и взгляд ее впился в непроницаемое лицо Конро, бесплодно силясь прочесть хоть какие-нибудь чувства или мысли за неподвижными каменными чертами.

— Сень, да что ты такое говоришь!.. — возмущенно прошипел ей на ухо Иванушка.

— …И что делаешь здесь ты? — не обращая внимания на возглас супруга, продолжила она.

Какие эмоции обуревали демона, какое пламя бушевало за внешней бесстрастностью, оставалось только догадываться, потому что ответ Конро был ровным, спокойным и холодным, как продвижение ледника на сонную долину:

— Вы рассказали мне правду. Я это знаю точно. Поэтому теперь моя очередь. Около месяца назад в горы пришел человеческий маг и предложил горному народу сделку. Мы находим и уничтожаем тех, кто захочет помешать его хозяину восстать от долгого сна в наших горах, которые он называл Красной горной страной. А взамен…

— Взамен он разрушил линию Кипариса!!! — не дожидаясь продолжения, яростно подскочил Вяз.

Демон ожег своего человеческого тезку тяжелым презрительным взглядом.

— Да, человек атлан. Он пообещал разорвать человеческие чары, препятствующие нашему проходу к вашему городу. И сделал это.

Похолодало ли внезапно, или что-то изменилось в отношениях старых и новых знакомых, но Иванушка зябко поежился.

Или вздрогнул?

Вяз схватился за кинжал, Олаф положил руку на рукоять топора, Ахмет дернулся к пустым ножнам из-под крис-ножа, Агафон вцепился в посох, Кириан достал лютню[154]…

— Значит, теперь ты должен нас убить? — не шелохнувшись и не поведя и бровью, вопросила царевна, точно речь шла о том, в каком трактире они собираются отмечать встречу давних друзей.

— Значит, да, — невозмутимо кивнул Конро. — Он заставил нас поклясться в этом. Правда, не знаю, зачем. Клятвы, заверения и обещания нужны вам, мясокостным — чтобы нарушать их с чистым сердцем, я полагаю. Мы, горный народ, просто говорим — и держим свое слово.

Рука Ивана дрогнула, чуть заметно потянулась к рукояти меча, но тут же отпрянула, будто устыдившись.

— Но ты не будешь этого делать, — так же мягко, не меняя тональности, выражения лица и не делая ни малейших воинственных движений, договорила Сенька. — Пока.

Конро усмехнулся.

— Да, супруга Ивана Серафима.

— Потому что мы — друзья? — пытливо взглянул на горного обитателя Иванушка и только сейчас понял, что все это время забывал дышать.

— И поэтому — тоже, — опустил голову на широкую, как стена, грудь Конро.

— По-моему, вполне достаточная причина!.. — так же нервно и рвано выдохнул Агафон.

— А почему еще? — проговорила неуспокоенная Эссельте.

— Потому что коварство и предательство живет в крови мясокостных… некоторых… очень многих… почти всех… как рыба живет в горных ручьях! — разбивая маску невозмутимости, ожесточенно дернулись желваки демона. — Когда мы на общем совете — шепталы и горный народ — приняли решение поддержать хозяина этого человеческого мага, он пообещал, что граница будет разрушена!

— И она разрушена!!! — бешено прорычал Вяз.

Если бы взгляды были материальны, даже сто гвардейцев с деревянными молотами не смогли бы нанести демону большего ущерба.

— Нет, она не разрушена! Она просто открыта, человек атлан! — так же угрожающе подался вперед Конро, обжигая контрабандиста яростным блеском глаз-рубинов, больше теперь похожих на два раскаленных угля. — Разрушена она будет тогда, когда будет разрушена хотя бы одна башня!!!

— А… разве башня цела?.. — настороженно сдвинулись брови отряга.

— Не знаю, — рубины погасли, демон выпрямился, точно не было вспышки гнева, и снова являл собой образец хладнокровия и спокойствия. — Я не могу ее найти третий день.

— Третий?.. — эхом повторил Иван, моментально вспоминая ранние слова своего горного друга. — Ты хочешь сказать, что бродишь по трем квадратным километрам третий день и не можешь найти…

— Не могу! — гораздо более резко, чем хотел, отрезал Конро — словно глыба перед носом упала. — И этого тумана здесь не было раньше — это магия, и магия этого двуличного мясокостного, а не создателей границы! И ему незачем было бы укрывать ее от нас — или от кого бы то ни было — если бы на уме у него не было предательства!

— Какого предательства?! — снова взвился Вяз, будто его ткнули раскаленным железом. — Линии нет, шепталы и Бог весть еще кто рыскает под нашим городом, готовя взорвать его ко всем горным демонам — и ты это называешь предательством?! По отношению к вам?!

— Совершенно правильно, человек атлан, — холодно кивнул Конро. — Если башня цела, это значит, что магические устройства в ней могут быть не уничтожены, а всего лишь отключены. А если они отключены сейчас, то они могут быть включены позже — когда человек-маг пожелает этого.

— Но зачем?!.. — воскликнул сбитый с толку контрабандист. — Зачем ренегату это нужно?!

— Чтобы в необходимый ему момент отсечь горный народ от дома. Диктовать ему условия. Заставить его делать то, что человеческому магу — или его хозяину нужно.

— К-кабуча… — выдохнул и нервно хохотнул волшебник, исподтишка вытягивая из рукава заветную шпаргалку и косясь в нее невинными глазами. — Предать одних другим, предать других третьим… Как он только не запутался!..

— Увы, никак, — сухо промолвил Конро. — А чтобы ты не утруждал себя, зарабатывая, к тому же, косоглазие, я тебе сам скажу, что иного способа уничтожить горного жителя, кроме как разбить деревянными молотами, нет.

— Вообще-то, я прогноз погоды на завтра смотрел… — пробормотал волшебник, закусил губу и торопливо сунул пергамент обратно в потайное место.

— Значит, я ошибался, — сдержанно изрек горный демон.

У Агафона хватило совести покраснеть.

— Если я правильно понял ваше каменное демонство, — опустил занесенную над струнами лютни руку Кириан и откинул нервным жестом растрепавшиеся волосы с лица, — массовая резня в долине Башни откладывается?

Конро помолчал несколько мгновений, затем кивнул.

— Да.

Пауза, предшествовавшая ответу, убедила в искренности демона больше, чем самые горячие заверения, и пальцы, до судорог сжимающие рукояти оружия, медленно разжались.

— Вот и славненько, — обворожительно улыбнулась Сенька. — А теперь давайте думать, как найти башню и расставить все по местам и полочкам.

— Хочу предупредить, что это будет бесполезное занятие, супруга Ивана Серафима, — глухо пророкотал Конро.

— Что? — не поняла царевна.

— Расставление чего-либо по полочкам в этой башне, — любезно сообщил горный демон. — Потому что ей останется стоять ровно столько, сколько мне потребуется времени, чтобы развалить ее до основания. Вместе с полочками и тем, что вы собирались по ним расставить.

— Только через мой труп! — угрожающе прищурился контрабандист, пальцы сомкнуты на рукоятке кинжала.

— Условие принимается, — недобро кивнул демон.

— Но Конро, ты не можешь это сделать и обречь целый город на гибель! — потрясенная и растерянная, всплеснула руками Эссельте. — Мои друзья говорили о тебе как о чутком, отзывчивом человеке… демоне… способном понять и посочувствовать чужой беде, готовом помочь, демоне с золотым сердцем и добрейшей душой!..

Показалось людям, или что-то действительно дрогнуло на каменном лице, и горящие рубины-глаза вспыхнули неуверенностью?..

Или гневом?

— Да, я готов помочь моим друзьям — но кто поможет нам? Кто поможет горному народу, согнанному с насиженных мест, выставленному из собственных домов наглыми, лживыми и алчными мясокостными? — подался он вперед, и огромная голова его внезапно оказалась в полуметре от лица принцессы. — Мы сражались, но были разобщены, и проиграли. Тогда мы смирились с поражением, рассудив, что если люди пришли, их, ораву плодовитую и жадную, уже не выгонишь. И мы ушли глубже в горы, рассчитывая, что мясокостные если и не подавятся откушенными у нас землями, то насытятся надолго. Но нет! Не прошло и пятидесяти лет, как эта саранча полезла и в наш новый дом! И снова мы сражались — но на этот раз нас было еще меньше, и мы снова проиграли и отошли — отброшенные их деревом, как и раньше. Ну, на этот раз, думали мы, чтобы переварить отобранное у нас этим тварям понадобятся века! А самые наивнее из нас полагали, что эти твари больше не сунутся в наши края, потому что сами же установили границу! Там, где им нужно, снова унизив нас, поправ наши древние традиции и деление территорий — но пусть, лишь бы оставили нас в покое!.. Но мы снова ошиблись. Группы горных мастеров, рудознатцев стали пролазить в наши земли, как черви, искать руду и самоцветы. Нарушая установленный ими же самими рубеж!..

— Шахты беднеют после долгой разработки, — мрачно проговорил атлан, раздумывая, стОит ли сообщать, что граница устанавливалась не для двух народов, а против одного из них.

Не будем тыкать пальцем, какого.

— Если бы ваши горные мастера потратили столько же времени на поиски новых месторождений на своей территории, сколько они тратят на нашей, мясокостные были бы удивлены, — с тихим ядом пророкотал демон.

— Они искали и не нашли! — пылко воскликнул Вяз. — Иначе они никогда бы не рисковали выходить за линию Кипариса!

— Мало того, что вы — ненасытный и лживый народец, так еще и невежды, неспособные отличить медную и железную руду от пустой породы, — с демонстративной брезгливостью скривился Конро.

Губы Вяза сжались, побелели от ярости, рука метнулась к выпущенной было рукояти кинжала…

И была перехвачена твердой лапой Олафа.

— Не кипятись, — тихо посоветовал он. — Пока.

Атлан скрипнул зубами и замер, но мышцы под черной суконной курткой остались напряжены, готовые к молниеносному удару — чего бы он не стоил против горного демона…

— Так, ребята, обмен любезностями считаю закрытым, — вскинула перед собой ладони и поднялась Серафима. — Переходим к моциону. Предлагаемый маршрут прогулки — до башни Кипариса. Остальное — потом.

— Остальное — это что? — глядя на Сеньку не столько исподлобья, сколько из-под съехавшей на глаза грязной повязки, полюбопытствовал Агафон.

Та болезненно поморщилась.

— Сведение старых и новых счетов, геноцид, репрессии и прочее выполнение клятв с последующим чаепитием.

— Демоны не пьют… чай, — сурово заметил Конро.

— Тогда Кириан поделится своей настойкой, — вздохнула царевна под протестующее мычание и пантомиму менестреля. — Другие предложения по процедурной части имеются?

Угрюмое молчание было ей ответом.

— Ну, тогда вперед! — с апломбом Колумба на третью неделю путешествия призвала она компаньонов и перевела вопросительный взгляд на его премудрие. — Сколько там сотен километров, говоришь, надо пройти, прежде чем мы наткнемся на что-нибудь полезное?..

* * *

Несколько сотен километров — и даже одну сотню — проходить они не стали.

Ибо силы и терпение кончились после километра седьмого-восьмого.

— Мы можем так ходить до завтрашнего утра! — обессиленная, с ногами, стертыми в кровь после хождения почти вслепую по каменистой земле, Эссельте остановилась внезапно и рассерженно взмахнула кулачками.

— Садись на меня, — предложил с плеча Олафа ковер.

— Тогда до завтрашнего утра мы будем летать! — упрямо воскликнула гвентянка.

— Хорошо, что ты предлагаешь? — спросил устало его премудрие. — Ползать? Вальсировать? Прыгать на одной ножке?

— Это мы должны спрашивать у тебя, что ты предлагаешь! — отчего-то скорее возмущенная, нежели удовлетворенная предложенными альтернативами, пылко развела руками она. — Разве нет какого-нибудь волшебного способа отыскать эту башню?! Кто у нас тут маг, в конце концов?!

— Это был риторический вопрос или…

— Не увиливай от ответа! — сердито потрясла кулачками перед носом его премудрия принцесса.

— Как скажешь, — язвительно хмыкнул чародей. — Волшебных методов — выше крыши. Но — представь себе — все до единого требующие подготовки и особых компонентов. Кажется, я это уже говорил.

— Не помню, — капризно надула губки принцесса. — Я сегодня уже так находилась, навалялась в канавах, намыкалась в тумане и нападалась как и откуда только можно, что скоро забуду свое собственное имя! И если ты думаешь, что у меня ноги каменные, как у некоторых тут наших спутников, то ты ошибаешься тоже!

— И что, совсем никак-никак нельзя ее найти при помощи магии? — Серафима, намыкавшаяся, нападавшаяся и навалявшаяся не менее подруги, отпускать так просто удачную идею не хотела.

— Ну, я же говорю, что нет, — скучным терпеливым голосом снова проговорил Агафон. — Ренегат наложил на башню отталкивающее заклинание самого высокого уровня, снять которое может только он сам. Что это за заклятье и в чем его смысл, объяснять можно долго, но если всё упростить до неприличия, то можно сказать так: чем больше мы хотим ее найти, тем меньше у нас шансов это сделать. А чтобы…

— Я, например, находить ее не хочу вообще нисколечко! — насупился тоже навалявшийся и находившийся менестрель. — По мне, так гори она синим пламенем, провались в трах-тарарах… трам-тарарам… трах-тарабах… то есть, в преиспод…

— Киря!!! — взвыл, как ошпаренный, чародей, набросился на прикусившего от неожиданности язык поэта, облапил, не выпуская из руки посоха, и принялся лупить его от всей души кулаком по спине. — Ты гений!!!

— П! П! П! П! П! П-пусти!.. — испуганно принялся вырываться из магических объятий менестрель. — Лучше жить бездарностью, чем умереть гением!..

— Да кто тебе даст… — гыгыкнул чародей, выпуская все же помятого барда на свободу. — Я понял! Я всё понял!

— Всё — это что? — терпеливо уточнил отряг.

— Как нам найти башню, конечно!!!

— И как?

Удивляясь про себя, что в его окружении после слов миннезингера еще остались люди — и демоны — которые не додумались до такой простой истины, волшебник обвел всех торжествующим взглядом и сообщил:

— Конечно, надо всего лишь захотеть найти здесь что-нибудь другое! Или не захотеть находить эту башню никогда! Что угодно, кроме нее! Кабак! Дуб! Собаку! Корабль! Карту звездного неба! Блюдо с пирожками! Тиса с наследником! Только не башню Кипариса! Ну, поняли?..

— Чур, я выбираю пирожки! — вызвался менестрель, с грустью косясь на мешок с продуктами за плечами Ахмета.

— Забирай! — сделал широкий жест Агафон. — Остальные — быстро придумали, что будете искать — и вперед!

Через полчаса башня предстала перед ними из тумана во всей своей пятидесятиметровой красе.

Медная дверь ее была закрыта.

Висячий замок валялся рядом.

Иванушка нетерпеливо потянулся к ручке, но глубокий низкий рокот каменой осыпи — враждебный голос Конро остановил его:

— Нет. Никто из вас туда не войдет — если не хочет быть похороненным под ее останками. Отойдите.

— Но Конро!.. — с отчаянием воскликнул царевич и припал спиной к холодной красной меди, закрывая, загораживая вход — и саму башню своим телом. — Ты не можешь этого сделать!

— Человек, — алые рубины глаз демона загорелись нездешним пламенем. — Отойди.

— Нет!!!..

— Предатель!!!

Громадная каменная рука потянулась к нему…

Нет, конечно, Иванушка отнюдь не думал, что пока они бродят по долине, всё само собой каким-то непонятным, но чудесным образом устаканится и рассосется, или что горный демон поменяет свои планы. Но что это произойдет так, и они даже не получат шанса что-либо исправить или даже посмотреть, можно ли чем-то помочь разорванной границе, что сам он — вдруг — окажется в глазах Конро изменником…

Откровенно говоря, лукоморец вообще не думал про то, что они будут делать, когда отыщут башню — и не только потому, что все его мысли были заняты поисками пятого Наследника[155], но, главным образом, оттого, что просто боялся этого момента.

Боялся, потому что не знал, как поступить.

Да, они были с Конро друзьями.

Да, они спасли дедушку Туалатина из многолетнего плена.

Да, Конро выкрал для них камни стихий у шептал и направил по нужной дорожке в поисках Серафимы.

Но сейчас на карте стояло нечто большее, нежели участь одного или двух существ, и гораздо большее, чем их не такая уж давняя дружба.

На чашах весов — или за дверью башни, как предпочел бы выразиться демон, отчего-то упорно не понимающий и не приветствующий человеческие метафоры — оказалась судьба целого народа. Народа малочисленного, несправедливо и жестоко гонимого и уничтожаемого последние сто с лишним лет.

Его народа.

На другой же чаше не менее тяжким грузом лежала страна, которой суждено было скатиться в злобные междоусобицы, разруху и распад, лишившись столицы, правителя и единственного порта.

Воображение царевича с пугающей простотой и готовностью нарисовало ему зияющие оплавленной угольной тьмой сорокаметровые кратеры там, где несколько минут назад были дома и улицы Атланик-сити… горящий ослепительно-оранжевым пламенем камень уцелевших зданий, оград, площадей и дорог… голубое небо в грязных отвратительных пятнах дыма… людей, с плачем и криками мечущихся между пожарищами, провалами — и вышедшим на тропу отмщения горным народом… Людей, конечно, исключительно тех, кто еще мог метаться и плакать, а не был раздавлен или погребен заживо под обрушившимися стенами или моментально сожжен огнем, вырвавшимся из-под земли точно из преисподней.

И запах.

Запах горелого камня, металла и плоти.

Запах ужаса и смерти.

— Нет… Нет, Конро… нет… — растерянные, умоляющие серые глаза встретились с гневными ярко-алыми.

Взгляды человека и горного демона скрестились, как мечи, и Иванушка почувствовал вдруг, что два пылающих яростью угля — это всё, что есть, было и будет для него когда-либо на Белом Свете, и что он летит к ним через туман, плывет, несется, спешит, отталкиваясь руками как крыльями от реальности, чтобы раствориться в них, рассеяться, растаять, всё узнать и всё отдать…

Каменная лапа тронула его за плечо.

— Отойди, человек Иван, — словно заглянув ему в душу, мягко, почти сочувственно проговорил демон. — Ты все равно ничем им не поможешь. Горный народ уже пять дней как под городом — и всё готово. Мы ждали лишь нескольких запаздывающих, которые уже должны были прибыть на место. Они просили не начинать без них. Есть граница или нет границы — теперь ты ничего не изменишь там, внизу. Насколько мне известно, может быть, города уже нет.

Дикий, отчаянный вопль смертельно раненого животного прорезал глухую туманную муть долины — это Вяз бросился на горного демона: обнаженный кинжал в руке, ярость и безумие в глазах, словно мучения всех атланов, когда-либо павших от рук обитателей гор, накопились в его груди, и теперь, не в силах больше удерживаться, вырывались раскаленным фонтаном, сжигая своего хозяина, вмиг ставшего их рабом.

Длинный клинок разлетелся вдребезги при первом же ударе о камень тела Конро, но атлан, словно одержимый, продолжал молотить врага оставшейся в кулаке рукоятью, словно рассчитывал разбить его даже не этим, а одним ослепляющим, всепоглощающим зарядом своей ненависти — и боли.

Демон повел рукой — и беснующийся человек отлетел на несколько метров, ударился затылком о землю и затих.

— Вяз!!!.. — взвизгнула Эссельте и кинулась к поверженному контрабандисту, растянувшемуся на сухой каменистой земле, словно бездельник на пляже.

— Он жив, — сухо проронил Конро, помолчал, пристально глядя на своего противника, будто хотел добавить еще что-то, но не стал.

Вместо этого он перевел взгляд на Иванушку и бережно, почти нежно отодвинул его от двери, точно соломенную куклу.

— Я ценю отвагу человека атлана и твое упорство, — тихо проговорил он, и глаза его чуть потухли, словно что-то неистовое и дикое в них перегорело и развеялось прахом, — но ничем помочь и ничего исправить я не могу. Больше века вражды не пропадают за пару минут. Отнятые жизни могут быть возмещены только другими отнятыми жизнями. Это — закон горного народа.

— Но погоди, Конро, можно ведь что-нибудь придумать, что-нибудь изобрести, что-нибудь сделать!.. — бросилась на освободившееся место у двери царевна.

— Что, супруга Ивана Серафима? Если человек Агафон сейчас восстановит границу, мои соплеменники окажутся запертыми внизу. Ты этого хочешь?

— Нет, конечно!

— Но должен же быть какой-то другой способ! — горячо воздел руки к небу Ахмет.

— Какой? — фыркнул горный житель.

— Но разве ты… или кто-то другой… если граница вновь появится… не сможет разрушить башню с этой стороны? — встал рядом с Серафимой и хмуро уставился в глаза демона Олаф.

Конро горько расхохотался, и гулкое эхо поддержало его, тревожа далекие лавины и обвалы.

— А зачем вам тогда ее восстанавливать, о нелогичные, непонятливые существа?!

— Но тогда… тогда… тогда… — люди растерянно переглянулись, ища — и не находя ни слов, ни идей, и с холодным чувством обреченности и бессилия понимая, что выхода нет.

— Решение нашей проблемы может быть только одно, люди — друзья Ивана и Агафона, — тихо проговорил Конро. — Извините. У меня мало времени.

Каменная длань сдвинула Сеньку в сторону и легла на серый неровный бок башни.

— Она построена крепче, чем я думал… — пробормотал демон и приблизился к ней вплотную, наваливаясь мощным плечом.

— Нет, Конро!.. — рванулся к стене Иван — а за ним все остальные. — Нет!!!

Живой щит загородил лишь малую секцию башни — но как раз под локтем горного жителя.

— Конро, пожалуйста!..

— Не делай этого!..

— Не тронь ее!

— Только через мой труп, тварь!

— Прочь, мясокостные! — демон склонился над ними, закрывая полнеба — точно ночь внезапно наступила — и взбешенно ощерился, то ли надеясь испугать, то ли и впрямь теряя терпение. — Или я завалю вас! Если вам эта башня так нужна, получайте ее всю — на свои головы! Это было последнее предупреждение!

— Нет…

— Что ж. Как знаете.

— Погодите!!! — вопль замешкавшегося поодаль Агафона разорвал звенящую отчаянием и враждебностью тишину, вдруг повисшую над темной долиной, как гробовая плита. — Я знаю!!!.. Я знаю, что можно сделать!!!

— И что же? — презрительно — или устало? — искривились каменные губы.

— Я… — чародей осекся, лихорадочно пытаясь облечь в слова то, что яростной вспышкой только взорвалось у него в мозгу. — Я должен увидеть, в каком состоянии находится оборудование в башне… и тогда я смогу… думаю… сделать… то есть, смогу сказать… наверняка, то есть… Нет, ты не думай, я там ничего не буду трогать, я только посмотрю, потому что не знаю, что там вообще может быть, но это вероятно, может оказаться…

— И ты ждешь, чтобы я поверил тебе и впустил внутрь? Чтобы ты восстановил эту треклятую границу, посмеиваясь над наивным каменным болванчиком? — голос Конро был ровен и опасно тих. — Не забывай, что с этой ее стороны я смогу уничтожить башню за пару секунд.

— Если сможешь к ней приблизиться! — выпалил чародей.

— Вот как? — недобро сощурились заново вспыхнувшие угли глаз.

— То есть, я хотел сказать, что я не знаю, какие там настройки, вектора, условия, напряженность магического поля, и как их можно поменять или развернуть…

— Ты меня за дурака принимаешь?!

— Да… То есть, нет… То есть, я хочу, чтобы ты позволил мне войти — и нет, я не собираюсь тебя надувать!

— У тебя всё равно не получится, — фыркнул горный житель. — Даже при помощи твоей магии. Камень невозможно надуть.

— К-кабуча… — прорычал сквозь зубы волшебник. — Надувать — значит, обманывать, врать, лгать, заливать, травить…

— И отравить меня невозможно тоже, — подозрительно скосился на него, потом на людей Конро.

— Хорошо, не буду даже пытаться… — скрипнул зубами от нетерпения его премудрие. — Да, в конце концов, чтобы ты мне поверил, что я не хочу водить тебя за нос, я могу зайти один, а остальные останутся здесь с тобой!

— В заложниках, — любезно развила ход агафоновой мысли царевна, не дожидаясь реакции горного обитателя на очередной фразеологизм. — Чародей, ты настоящий друг.

— Кабуча!!! — взвыл маг. — Да разве вы все не понимаете, что это — единственный способ остановить резню!!!..

На этот раз тупые взоры семи пар глаз и одной пары неизвестных науке чувств Масдая стали наградой его красноречию.

— Пустить тебя в башню? — на всякий случай уточнил отряг.

— Да при чем тут это!!! — волшебник, едва не подрыгивая от раздражения, грохнул в землю посохом, высекая жирные багровые искры.

Стоявший рядом поэт отскочил: на сапогах его зияли свежепрожженные дыры, края которых быстро обрастали чешуей.

— А при чем тут что, о искушеннейший из искусных чароплетов? — недоуменно поднял брови Ахмет, с манерами истинного правителя игнорируя собственный продырявленный и отращивающий перья бурнус.

— Кхм, — нервно сглотнул Агафон. — А я что, не сказал?

— Про свой способ — нет, — брюзгливо заметил Конро.

— Н-ну, значит, я подумал, что вы уже догадались… Ведь это же очень просто! Или не очень… Или не просто… — снова потерял апломб и прикусил губу чародей. — Я… пораскинул мозгами тут… Вернее, меня осенило… внезапно… что главная проблема атланов и людей в том, что одни постоянно лезут к другим. И если бы граница отделяла не только горный народ от людей, но и людей от горного народа, то есть, не пропускала тех туда, а этих — сюда… То есть, наоборот: этих туда, а тех сюда… Короче, если бы оба народа не смогли попадать на территорию друг друга, то необходимость в разрушении Атланик-сити отпала бы!

— А возмездие? — хищно прищурился демон. — Если бы кто-то заявился неизвестно откуда и прогнал твой народ с исконных земель, да еще и перебил половину при этом, а потом сказал «Давай жить мирно», ты бы согласился?

— А экономика? Без новых шахт и месторождений страна погибнет так же наверняка, как если бы эти твари разнесли ее по камушку! И, если уж он завел об этом речь, — враждебно дернул разбитой головой в сторону набычившегося демона Вяз, — то разве сотни и, может быть, тысячи моих соплеменников, погибших от их лап, не должны быть отмщены тоже?!

— Нет, — негромко, но твердо сказал Иван, словно отрезал, и спорщики удивленно замолчали. — Не должны. Если вы не хотите, чтобы через месяц-другой последний горный демон и полтора атлана решали между собой молотами и кулаками, кто из их народов пострадал больше.

— Что ты имеешь в виду? — раздраженно пророкотал демон.

Лукоморец тряхнул головой, воздел ладони к небу и обвел противников отчаянным взглядом, в котором ничего не осталось от той стальной решимости, с которой несколько секунд назад он развел дерущиеся стороны по углам. Словно пытаясь облечь свои мысли в самые нужные, самые правильные слова, которые смогли бы дойти и до самой погрязшей в обиде и ненависти души — и не находя их, Иванушка взмахнул руками — или махнул на собственное бессилие, заранее признанное, но не победившее, и снова заговорил. Он изъяснялся неуверенно, неуклюже, с расстановкой, иногда натужно и мучительно подбирая слова, то и дело сбиваясь, внутренне вздрагивая и отшатываясь от мелькнувшего ненавистного ему призрака пафоса и фальши — но не замолкая. Не сдаваясь.

— Понимаете, Конро, Вяз… месть и ненависть — это дорога кольцом. Стоит только ступить на нее — и конца ей не будет, потому что ненависть прекращает существовать только вместе со своим хозяином… Чем дальше — тем больше крови и жизней. И опять — тем больше причин мстить!.. И так — до бесконечности. Вечно. Кругами… Понимаешь, Конро, погибнет Атланик-сити — придут другие атланы. Вяз, вы же тоже сознаете, что если поляжет горный народ, спустившийся сейчас в долину, то нагрянет новый! И никто из вас никогда не отступит, пока не останется только один из народов… Или никого.

— Мы победим! — ожег лукоморца непримиримым взглядом атлан.

— Но какой ценой?! И разве стоит обескровленная, разрушенная страна нескольких новых шахт, на которых некому будет работать?!

— Бахвалы! С новыми камнями шептал, им не выстоять теперь против нас! — свирепо прорычал Конро.

— Может быть! Но опять же — какой ценой?! — пылко обернулся к демону Иван. — Вы можете нанести людям страшный удар, застигнув врасплох их главный город — но это еще не всё королевство! Множество воинов и рудокопов будут готовы взяться за деревянные молоты, идти отвоевывать земли, ставшие им родным домом — и мстить! Снова, опять, бесконечно — мстить, мстить, мстить!!!.. Вы — им, они — вам, потом снова они вам, и опять вы — им, и нет из этой карусели смерти выхода, нет, нет, нет, нет, ну как же вы все этого не поймете-то, а?!..

Голос его сорвался на пронзительно звонкой ноте, кулаки стиснулись в бессильной злости — на упрямых противников и на себя, не умеющего донести до них то, что казалось ему таким элементарным и легким.

Рокот горного оползня — слова Конро — заставил отчаянно опустившего глаза Ивана вздрогнуть.

— Что тогда предлагаешь ты, человек… если выхода нет?

— Остановиться, — вскинул на демона отчаянный взгляд лукоморец. — Бросить оружие. Покаяться. Простить!..

— Мы должны их прощать?!

Спонтанный дуэт атлана и демона напугал даже их самих.

— Да! — азартно воскликнул Иванушка, и глаза его вспыхнули с новой энергией, точно искра надежды заново разожгла в его душе угасшее было пламя. — Разве мало жертв было с одной и с другой стороны за этот век?! Разве есть у горных демонов или атланов лишние, не нужные жизни?! Разве не хватило смертей и горя и тем, и другим?! Долгая память на зло — это смертельная болезнь, лекарство от которой до нелепости просто, поймите вы, наконец!!!.. Надо всего лишь в один прекрасный момент перестать ненавидеть друг друга, принять ситуацию такой, какая есть — и простить!.. И начать жизнь с чистого листа.

Долгое тяжелое молчание последовало за страстной тирадой царевича, и он уже решил было, что все его красноречие, хоть и небогатое, но искреннее, было потрачено впустую, как демон снова заговорил. Слова его, неспешные, веские, емкие выговаривались, точно падали тяжелые капли с потолка пещеры.

— Не хочу признаваться в этом, Иван. Но ты прав. Наша вражда должна кончиться когда-то. Прежде, чем она пожрет оба наших народа. Отказываться от справедливого возмездия больно. Но еще больнее видеть описанное тобой будущее. Потому что это правда.

Конро замолчал, и все взгляды устремились на контрабандиста.

— Вяз?.. — вопросительно качнул головой Иванушка.

Атлан, осунувшийся, с запавшими, лихорадочно горящими глазами и кровью, запекшейся в волосах, неохотно кивнул, играя желваками.

— Ваше высочество правы. Как бы ни взывала к отмщению вся пролитая моим народом — и мной лично кровь. Без нескольких новых шахт королевство прожить сможет. Без цвета нации, выбитого или искалеченного горными жителями — нет. И я не думаю, что без помощи магии люди смогут когда-нибудь остановиться и довольствоваться тем, что имеют сейчас.

— Я… рад… что меня… что вы… что вы увидели угрозу… и выход… и что ваша мудрость… — едва не падая от нахлынувшего вдруг нервного напряжения, лукоморец вытер дрожащей рукой пот со лба.

Сенька, моментально оказавшаяся рядом, молча подставила ему плечо, и он с благодарностью оперся, неловко чмокнув ее в макушку.

— Спасибо…

— Я тебя люблю… — прошептала она ему на ухо.

Иванушка улыбнулся, точно расцвел.

— И я тебя…

— Спасибо тебе, — хмыкнул демон.

— Хоть мы и не знаем, что из этой нашей затеи получится… — с сомнением покачал головой атлан.

— А чтобы хоть что-то из нее получилось, мы должны молить теперь добрых духов и богов, чтобы они даровали помощь нашему несравненному чародею! — с энтузиазмом напомнил, за кем тут последнее слово, калиф.

— Или просто пустили его в эту проклятую башню, наконец… — выдавил Агафон, с тихим ужасом ощущая, как ноша, свалившаяся с плеч Иванушки, злорадной жабой взгромоздилась ему на спину. — Чтобы он мог обозреть всю мерзость запустения и разора, учиненного этими драными ренегатами…

— Одним ренегатом, — дотошно напомнил Кириан.

— Дважды драным, — поправился маг.

— Теперь ты просто не имеешь права подвести нас! — торжественно добавила к непомерному грузу свои пять тонн Эссельте.

— Благодарю за поддержку… — пробормотал чародей и рывком отворил тяжелую медную дверь. — Умеет твое высочество подбодрить и успокоить мятущуюся душу…

* * *

Даже после тихо гаснущего вечернего света, пробивавшегося сквозь туман, внутренности башни показались непроницаемо-черными, и растворить смоляную темень жалкие обрывки уходящего дня оказались не способны ни в малейшей степени.

— Кабуча… — пробормотал чародей, одним из первых усвоенных уроков которого было правило никогда не использовать магию свою в присутствии чужой неизвестной[156].

Но никакой возможности заполучить факел, масляный светильник или хотя бы лучину не было и, угнетенно вздохнув и приготовившись к худшему, его премудрие щелкнул пальцами и вызвал к жизни небольшой светящийся мячик.

И сразу понял, что готовиться надо было не к худшему, а к самому-самому худшему, какое только можно было вообразить.

Потому что вдоль всех стен башни, словно жуткая паутина или странная пряжа, свисали трубки разных размеров и толщин: стеклянные, каменные, серебряные, медные, золотые, деревянные, гладкие, рубчатые, матовые, шершавые, в пупырышках и в узорчатой насечке, инкрустированные слоновой костью и редкими породами дерева, одиночные, аккуратно заплетенные косичками и больше напоминающие мотки пряжи, взбитые вместо сливок… А между ними зияли пустым пространством и призрачными тенями — опять же бесконечных и разнообразных трубок — ровные гранитные стены.

Неширокая чугунная лестница, прилипшая к бокам башни и местами больше похожая на галерею[157], уходила под самую крышу, теряясь в темноте.

Если волшебник рассчитывал, что перед самым входом будет стоять нечто с надписью «Зажги меня» и нужным заклинанием, выведенным каллиграфическим почерком на бумажке, а еще лучше — рычаг с короткой инструкцией «Давить здесь», то он сильно ошибался.

— Ну, что там?.. — нетерпеливо пробасил из-за спины Олаф.

— Если бы я знал… — тоскливо выдохнул маг и зашагал к лестнице.

В освободившийся дверной проем нетерпеливо устремился весь отряд.

— Эй, погодите, что там?.. — брюзгливо пророкотал голос горного жителя, оставшегося снаружи.

— Уважаемый горный демон Конро не может войти, потому что рядом с этой крошечной дверцей он подобен верблюду у мышиной норы! — калиф, оказавшийся почти в самом хвосте очереди на экскурсию по местам боевой славы атланских волшебников, спохватился, вытянул шею и надсадно прокричал в темноту башни. — И он спрашивает, что происходит, и какое суждение вынес его премудрие Агафоник Великолепный, величайший маг из живущих на Белом Свете!

— Агафон сказал, что Хель его знает! — обернулся и выкрикнул с лестницы отряг.

Ахмет, к этому времени уже оказавшийся внутри, услышал, кивнул и вышел, чтобы со всей церемонностью передать ответ демону.

— Агафоник Великолепный, величайший маг из живущих на Белом Свете, провещал, что провалиться ему на этом месте, и пусть башня обрушится ему на голову, и туман, подобный этому, навсегда поглотит Белый Свет, и моря выплеснутся на берега свои, если из того, что увидели его премудрые глаза, он может сделать единственно верный, непротиворечивый и точный вывод, — доложил он Конро, поклонился, и с чувством выполненного долга устремился за друзьями.

Горный житель склонил голову набок, потом в другую сторону, потом потряс ею и несколько раз моргнул потухшими рубинами — потрясенно и жалко.

— Я… так и подумал… — только и сумел выдавить он через полминуты напряженного молчания.

И обратившись к остановившейся у входа в темноту гвентянке, тихим шепотом вопросил:

— Подскажи мне, человек Эссельте… Что сказал Агафон? И заодно… не могла бы ты открыть… что сказал человек Ахмет?

* * *

Светошарик, созданный волшебником, ушел с ним наверх, и любопытным его товарищам пришлось карабкаться по высоким ажурным ступеням кованой лестницы в полной темноте.

Серафима очень скоро догнала мага, и последние метров тридцать они поднимались вместе, с нехорошим сосущим ощущением под ложечкой оглядывая увешанные шлангами стены.

— Что это? — не выдержала напряжения неизвестности Сенька.

Агафон помолчал, прикусив на языке рвущийся на волю ответ «Трубки», вздохнул и проговорил — хоть и очень тихо и неохотно:

— Боюсь, что часть оборудования Кипариса… Какая — не имею ни малейшего представления… Может быть охладительная система… или преобразователь мю-поля… или его синтезатор… и преобразователь… в одном лице… если можно так выразиться… или просто разгонный тоннель для сильфочастиц… только не спрашивай меня, что это такое…

— Не… последнее… которое не спрашивать… не походит, — с убежденностью старинной ассистентки Кипариса изрекла царевна.

— Почему? — с непонятной надеждой быстро уточнил Агафон.

— По таким кренделям пень разгонишься.

Разочарованный, чародей хмыкнул:

— Именно по таким кренделям они, по идее, и разгоняются быстрее всего… если я ничего не путаю… Это во-первых… А во-вторых, «не спрашивай», вообще-то, относилось ко всему списку.

Сенька споткнулась, словно от подножки, и тут же устремила на друга жалобный взгляд:

— Что, совсем ничего-ничего не понятно?..

— Да нет… понятно… — тоскливо втянул тот голову в плечи. — Понятно, что Кипарис меня сюда даже камни бы класть не взял[158]… На шпору — вся надежда. Если и с ее помощью не разберусь…

Что случится тогда, Серафима не стала даже спрашивать.

Быстрее, чем хотелось бы Агафону, чугунный шедевр кузнечного искусства Атланды закончился, и они оказались почти под самой крышей, в большой круглой комнате.

Впрочем, то, что комната была большая и круглая, следовало лишь из их умозаключений, потому что все стены ее были укрыты от глаз людских теперь еще и составляющими частями невиданного аппарата, похожего большое всего на выставку суперлавки «Все для магов. Если вы не нашли этого у нас, значит, его нет на Белом Свете».

С унынием, граничащим с отчаянием, его премудрие оглядывал потухшим, как свет уходящего дня, взором бесчисленные реторты, замысловатые металлические конструкции, разнокалиберные шары, свечи самых различных цветов и размеров — с обугленными фитильками, но не оплавленные, точно их зажгли однажды и тут же снова задули, кости невиданных зверей, скрепленные витой платиновой проволокой друг с другом и с прочими деталями аппарата в неподвластном медленно впадающему в панику разуму порядке…

Больше всего на свете Агафону сейчас хотелось сказать, что система Кипариса разрушена зловредным ренегатом без надежды на восстановление, развести руками, броситься опрометью подальше от этой экспозиции и никогда больше не вспоминать о ней, разве что непроизвольно, в ночных кошмарах…

Но что-то маленькое, злое и упрямое, неожиданно поднявшееся из глубины его собственной души, разбуженное, может, гулкими шагами по лестнице, звучавшими уже совсем близко, или взглядом Серафимы — не обычным, насмешливым, но почти благоговеющим, точно на человека, собирающегося вот-вот починить эту невероятную машину, перехватило управление его языком и самонадеянно заявило:

— Сейчас я начну изучение аппарата. Посторонних прошу удалиться. Секреты мастерства — святое для каждого мага. Ну и в целях вашей же собственной безопасности заодно. И так у нас одного не хватает…

— Да ладно тебе… мы только взглянем… — обиженно, но покорно пробасил с лестницы Олаф, и над уровнем пола поднялась и изумленно захлопала глазами его вечно взлохмаченная голова.

— Мы даже трогать ничего не станем! — пообещал почти искренне Кириан.

— Ведь интересно же!.. — мечтательно выдохнула принцесса.

— Чего Кипарис мог натолкать всего в одну башню, что удерживало границу всей страны столько лет! — добавил Вяз.

— В одну? — настороженно встрепенулся чародей. — А остальные что же?

— Насколько мне известно, — проговорил контрабандист, поднимаясь вслед за Эссельте и благоговейно озирая поражающий неподготовленного интерьер, — эта башня в его системе — управляющая. Остальные гораздо ниже и содержат лишь принимающее и передающее оборудование. Но источник силы… или магии… или как это у вас называется… расположен здесь.

— Где?.. — с затаенной надеждой как бы невзначай полюбопытствовал чародей.

— Здесь… где-то… — неуверенно обвел рукой окружавшие людей магические дебри атлан.

— Я так и подумал, — кисло кивнул волшебник и обвел экскурсантов более чем красноречивым взглядом.

— Уже уходим! — оказался сообразительней всех Кириан.

— Агафон, мы в тебя верим! — ободряюще кивнул конунг.

— Если что — зови, и мы примчимся на крыльях помощи! — напомнил Ахмет.

— Ты у нас — самый умный! — горячо прижала руки к груди гвентянка перед тем, как исчезнуть в черном провале люка.

— Не спеши, спокойно все обдумай, поэкспериментируй! — посоветовал атлан.

— Прямо сейчас и займусь… — замогильным голосом сообщил его премудрие.

— Ну вроде все ушли… — выдохнул тяжело Иванушка.

— Нет, не все, — хмуро уставился на друга и его жену волшебник.

Сенька оглянулась недоуменно, выискивая, не спрятался ли кто за пучком трубок, металло-костным сооружением или ее спиной, но, не найдя никого, ободряюще перевела взор на угрюмого чародея.

— Нет, все ушли! Пора за дело!

— Как это все… — ядовито начал было маг, но осекся на полуслове, махнул рукой и понурился еще больше. — Впрочем, вы — не все… И к тому же, какая разница, узнает кто-то, что с этой моей идеей вышла полная кабуча сейчас, или попозже…

— Что значит — «вышла»? — гневно вопросила царевна. — Ты еще ничего даже не попытался сделать!!!

— К счастью для всех остальных… не исключено… — пасмурно закусил обветренные губы маг. — Потому что чего скрывать… я никогда не сумею не то, что отремонтировать этот треклятый агрегат, но и просто понять, что с ним не так…

— Конечно, сумеешь! — убежденно заявил лукоморец, невольно вколачивая друга в черную депрессию еще глубже.

— Погоди, Вань, давай и в самом деле не спешить, — вскинула щитом ладони царевна, загораживая чародея от излишне напористого оптимизма супруга. — Агаша, доставай свою шпаргалку…

— Там ничего не будет.

— …и спроси у ней, что известно про Кипариса, — игнорируя пораженческие настроения товарища, хладнокровно договорила Сенька.

— Нам только биографии его не хватало… бабушек-дедушек… любимой собачки… номера дома… послужного списка… — сморщился как от зубной боли волшебник, но совету последовал.

Шпаргалка снова оказалась гораздо более информированной, чем ее владелец, и выдала на-гора такое количество информации о покойном светиле атланской магии, что пришлось пять раз ее переворачивать, чтобы прочитать всё.

— Ну и что? — нетерпеливо воззрились лукоморцы на друга, когда тот скорбно пожал плечами и принялся упихивать пергамент в рукав.

— Как я и ожидал… Куча всего, вплоть до имен детей и внуков и названия любимого цветка.

— Какого цветка? — не понял Иван.

— Герани. Сорт «Сливочный рай», цвета топленого молока. С шоколадно-ванильным запахом листьев. А еще сорт «Узамбарка» — черный, запах — жареного с узамбарскими специями мяса.

— А такие бывают? — удивилась Серафима, детство свое ученическое проведшая в кабинете с отрядом разноцветных гераней на подоконнике и запах их листьев невзлюбившая после этого на всю жизнь.

— Он сам вывел, — с некоторой гордостью, точно был каким-то образом причастен к процессу селекции, сообщил Агафон.

— Ну а про аппарат что?

Герань завяла, Агафон поник.

— Ничего. Только упоминание про само его наличие — и все. Ноль. Зеро. Дубль-пусто.

— Н-да… — подавленно протянула царевна, отбрасывая девяносто семь процентов своих надежд. — М-да… И что теперь?

— «Не знаю» я, кажется, уже говорил? — ворчливо буркнул волшебник, скроил такую мину, будто аппарат вместе с башней были его личными врагами, и сделал шаг вперед.

Очень медленно, то и дело останавливаясь, склоняя голову, приседая, выгибаясь или наоборот приподнимаясь на цыпочки, то бережно касаясь компонентов загадочного прибора, то осторожно поглаживая, точно незнакомого зверька, то пощелкивая ногтем или постукивая костяшками пальцев, то занося и в последний момент опасливо удерживая руку, обходил он агрегат Кипариса по периметру. Он прослеживал взглядом направление трубок, находил места их входов и выходов, замечал материалы, толщину и фактуру и бормотал что-то себе под нос. Сосредоточенно хмурясь, он напряженно шевелил губами, словно вычисляя что-то, загибал и разгибал пальцы и чертил оставшимися замысловатые фигуры в воздухе. Но чем ближе подступал он к исходной позиции, тем судорожнее пальцы впивались в посох, и тем сумрачнее становилось лицо[159].

Надо ли говорить, что апофеоз мрачности был достигнут одновременно с достижением точки отправления, и даже сгорающая от нетерпения Серафима не сразу решилась задать сакраментальный вопрос:

— Ну… что?..

Агафон ответил не сразу.

— Не знаю… Я осматривал всё, что поддавалось осмотру. И провалиться мне эти пятьдесят метров сквозь пол вверх тормашками, если я понял, что здесь сломано или отключено. По крайней мере, на мой взгляд тут всё в превосходном порядке. Приходи и включай. Кажется, Конро был прав насчет далеко идущих планов ренегата…

И, предваряя новый вопрос, он же старый, маг удрученно помотал головой и выдавил:

— И — нет. Я все еще не могу даже предположить, что здесь не так…

Лукоморцы переглянулись и пошли в обход аппарата по следам Агафона, тоже разглядывая все до последней детали, отслеживая трубки, высматривая подробности — только руками не прикасаясь осмотрительно: пример бесшабашного друга, задерживавшего или отдергивавшего то и дело пальцы, оказался убедительней любых инструкций.

Дождавшись их подхода, его премудрие ухмыльнулся невольно и спросил:

— Ну что?

Губы Иванушки нервно покривились в ответ:

— Не знаю…

Сенька нахмурилась.

— Я, конечно, не знаю тоже… но давайте рассуждать логически. Ты не знаешь. Мы не знаем. А кто знает? Думаешь, этот рений гад был специалистом по системам Кипариса? Ха! Да провалиться мне вслед за тобой, если он не услышал первый раз про нее здесь, в Атланде!

— И что? — осторожно заинтересовался волшебник.

— А то! Что представь себя на его месте! Ты — рений гад. Приходишь в башню. Поднимаешься, более чем слегка обалдевший от всех этих макарон, по стенкам развешанных. И оказываешься здесь. Тебе надо сделать что-то, чтобы эта трататень перестала работать — но не сломалась. Твои действия?

— Мои?.. — Агафон хищно сверкнул глазами и задумался, разминая грязными пальцами заросший подбородок. — Мои… мои… Не знаю, как ренегат, но с моей точки зрения самым простым было бы отсоединить что-нибудь от чего-нибудь.

— Ты проходил — было что-нибудь похоже на отсоединенное? — насторожился Иванушка.

Маг задумался снова, оббегая цепким взглядом аппарат, вспоминая, сопоставляя… Потом скривился и сдвинул брови.

— Кажется, нет. Но тут есть некоторые элементы… вроде вот той штуки, похожей на модель звездного неба… только без Белого Света в серединке… Я не знаю, как они должны располагаться. Может, вообще вверх ногами… Так что какой-то из них вполне мог быть если не отсоединен, то сдвинут… Может, этого достаточно, чтобы граница порвалась.

Лицо царевича вытянулось: прощай еще один вариант…

— Пошли их тогда переворачивать? — жизнерадостно предложила Серафима.

— Зачем? — испугался Иванушка.

— Чтобы выяснить, как они должны правильно стоять! Если тяжелые — позовем Олафа, он их одной левой на место водрузит, а если отдираться не будут — топором подковырнет!

Иван и Агафон стремительно переглянулись, представили возможные последствия…

«А давай лучше еще подумаем» мужчин прозвучало почти одновременно.

— Да вроде и так всё обмозговали… Чего еще гадать-то! — надулась Сенька и решительно двинулась к ничего не подозревающему аппарату.

Сдвигая заклинившие пласты креативного мышления в мозгу чародея.

— Эй, погоди!.. — встрепенулся волшебник, прошептал несколько слов, стиснул покрепче посох, словно выдавливая из него так недавно закачанные силы…

Места касания замысловатых агрегатов с каменными платформами коротко загорелись красным и потухли.

— Зафиксированы капитально! — облегченно выдохнул маг. — Ренегаты их не двигали!

— Значит, не это… — разочарованно пробормотала царевна.

— Значит, не это… — в момент погрустневшим эхом отозвался чародей. — А что тогда?

— Это ты сейчас меня спросил или Ваню? — ворчливо уточнила Серафима.

— Себя, — хмыкнул тот и продолжил задумчиво: — Если все элементы, которые можно было своротить, остались не свороченными… значит, он что-то взял.

— Что? — хором выдохнули друзья.

— То, чего тут сейчас нет, — с непробиваемой логикой отозвался чародей, но не понурился, а снова уцепился в уже изрядно покрасневший подбородок и принялся мять его с удвоенной энергией, словно выжимая вдохновение или просветление.

— Но значит, от того, чего тут сейчас нет, и что должно быть, где-то остались следы! — вдохновился и просветлился вместо него Иван. — Ты видел что-нибудь похожее?

Новый забег вдоль головоломного аппарата, потом еще один, более медленный, и еще — со скоростью несколько сантиметров в минуту…

И новый приступ задумчивости вперемешку с отчаянием.

Новый всплеск идей, и новый обход, оббег, облаз, общуп и разве что не обнюх…

И опять неудача.

Понуренные головы.

Опущенные глаза.

Прикушенные губы.

Сжатые бессильно кулаки…

Конец очередного тура по выставке достижений магического хозяйства оставил друзей подавленными и лишенными последних надежд.

— Ничего… даже близкого смахивающего… — угрюмо подытожила Серафима плоды усилий последних трех часов.

— Ничего в голову не приходит… — виновато развел руками Иванушка.

— Ничего… — через силу выдавил Агафон сиплым полушепотом, медленно качая головой. — Ничего…

— Ничего, давайте не будем расстраиваться раньше времени! — встрепенулся лукоморец. — Давайте выйдем наружу, отдохнем, подышим свежим воздухом, расскажем всё народу, может, они чего посоветуют, заодно перекусим…

— Поспим минут двадцать… — с серой безразличностью продолжил маг. — И полетим…

— Куда? — насторожилась Сенька.

— Куда-нибудь, — вяло дернул плечом волшебник. — Какая разница. Потому что скорее пятый Наследник объявится, чем я смогу восстановить то, не знаю что… Я пас. Единственное, что я могу сделать для горных демонов — это разнести тут все к бабаю якорному, чтобы никто не запер их в предгорьях.

— А люди?..

— А что люди? — неожиданно брюзгливо огрызнулся на невинное замечание Агафон. — Раньше надо было думать, когда селились, где попало, и отношения с соседями портили! Люди…

— Ты не прав, — мягко укорил его царевич.

— Знаю… — удрученно скривился маг. — Но от этого наше положение не меняется ничуть…

— Ну так что? Идем? — уже с гораздо меньшим оптимизмом напомнил Иван.

— Ну идем…

Даже не кинув прощальный взгляд на оставляемую им с поражением мастерскую Кипариса, чародей ссутулился, повесил голову и стал молча спускаться по ажурной лестнице. Светошарик почти погас, и ему теперь приходилось осторожно нащупывать ногой каждую следующую ступеньку, прежде чем поставить на нее ногу. Иванушка поспешил за ним, не желая остаться без света в подступающем со всех сторон тяжелом непроглядном мраке. Процессию на расстоянии в несколько шагов и в полной темноте замыкала Сенька, кольцу которой свет во всех его проявлениях только мешал.

Дождавшись, пока мужчины отойдут на достаточное расстояние, чтобы тусклое свечение волшебного мячика не достигало ее, она вздохнула уныло и двинулась вслед.

Одна рука ее легла на перила, вторая, прощаясь, тронула шланги и трубки на стене, свисавшие, точно чудовищные спутанные космы.

Под касанием царевны они шевельнулись, нехотя отодвигаясь…

Резкий крик ее разорвал гнетущую тишину старой башни как лист бумаги:

— Ваньша!!! Агафон!!! Глядите, что я нашла!!!..

Через несколько секунд, едва не пороняв друг друга в процессе торопливого разворота на темной лестнице, парни были рядом.

— Что?

— Где?

— Не понял?..

Отведя глаза от вездесущих и бесконечных трубок, они с непониманием переглянулись, потом обвиняюще уставились на Сеньку.

— И где?

— И вот! — с видом фокусника, безукоризненно выполнившего трюк впервые в своей жизни, Серафима отодвинула разноцветную завесу в сторону.

Вопросительным взорам товарищей предстали во всей своей двухметровой красе несколько медных полок, судя по наваленному на них содержимому — филиал выставки магических товаров, расположенной наверху.

— Еще одна часть устройства Кипариса? — неуверенно предположил Иван.

— Че-т сомнительно…

Глаза Агафона хищно прищурились, руки нетерпеливо дернулись к наваленным на зеленоватой меди предметам.

— Ну-ка, ну-ка… что мы тут имеем…

— Что?.. — благоговейно выдохнули лукоморцы в затылок азартно орудующему специалисту по волшебным наукам.

— Похоже на склад запчастей… — поглощенный осмотром и анализом найденного, промычал он — скорее, для себя, нежели в ответ на так и не услышанный вопрос. — Ну-ка, ну-ка… Угу… Это… это… эта… Эта загогулина… та закорючка… эти дергалки… угу… висюльки… торчалки… пипки с цеплялками… крутилки… угу… и чего… Трындобренька… заворачивалки на дрындочках… так… кочевряжки с вытаращивалками… есть… оттопырка на пимпочке с раскорячками… раскулдыкалка… угу… штукуёвина…

Ошеломленные изобилием магических терминов, единовременно вываленных на неподготовленную психику, супруги переглянулись округлившимися глазами, моргнули и потрясенно покачали головами.

Да-а-а… Настоящая магическая наука — это вам не хухры-мухры…

А тем временем с губ волшебника, увлеченного перебиранием наваленных на полках предметов, слетали все новые наименования вперемешку с изумленным хмыканьем, озадаченным мычанием, раздраженными вздохами, задумчивым поцокиванием и недоуменным прищелкиванием языка.

— Ну, и что? — стараясь не спугнуть вдохновение мага[160], как можно более нейтральным тоном вопросил Иванушка, как только специалист по волшебным наукам закончил осмотр.

— Как я и думал. Запчасти к агрегату, — хмуро и сосредоточенно сообщил Агафон. — Всё то же, что мы уже видели наверху. Кроме одного. Или одной?..

— Которой? — едва не подпрыгнула от нетерпения Сенька.

— Вот этой, — отчего-то остановился на женском роде неизвестной детали маг и ткнул пальцем в непонятную штуку, больше смахивающую на рогатый кирпич, полосами оплетенный синеватой проволокой.

— Это… раскулдыкалка? — неуверенно предположил Иванушка, припоминая ранее услышанную спецификацию.

— Не, просто штукуёвина, — авторитетно поправил маг, отчего-то указывая на вытравленные по бокам угловатые символы.

— И… чего?.. — погруженная в созерцание открывшейся им бездонной мудрости головоломной науки магии, механически задала вопрос царевна.

И тут Агафон улыбнулся — в первый раз за последние несколько часов, если не дней.

— А тот факт, Симочка, что это — единственная чебурашина из всей этой свалки, которую мы наверху не видели, тебе о чем-то говорит?

— А ты, вроде, только что говорил, что «штукуёвина»?.. — не понял Иванушка.

— Ну, да… Синонимично и аналогично, — с достоинством человека, только что открывшего новый закон мирозданья, кивнул чародей и продолжил: — А это, между прочим, значит…

— Что ренегат ее не украл, а спрятал?! — едва ли не ярче угасающего светошарика загорелись очи Ивана.

— Может, конечно, и так… — осторожно пожал плечами волшебник, не разделяя оптимизма царевича. — Но я думаю, что это — запасная. Про которую эта гадская ренегадья морда не знала. И получается…

— Получается, что нам всего лишь надо догадаться, где она должна стоять… сидеть… лежать… или висеть… и каким образом… и как действует… и как включается… и запустить систему! — радостно договорила за него Серафима.

— Т-точно так… — отчего-то моментально поскучнел чародей.

— Так идем же скорей! — не замечая — или не желая замечать возможных препятствий исполнению нового плана, Иван взбежал по гулким лесенкам на погруженную во мрак площадку лаборатории Кипариса и задорно махнул рукой: — Тащи ее сюда! Начнем не мешкая!..

* * *

Первым делом Агафон погасил старый светошарик и зажег новый.

Новый отчего-то получился меньше потушенного и сиял пронзительно-синим светом, но выбирать не приходилось[161] и, в который раз за день недоуменно хмыкнув и поморщившись от головной боли, чародей принялся за работу.

Работа его и на этот раз заключалась в степенном обходе агрегата и придирчивом осмотре всей системы, но разница с прошлыми четырьмя или пятью десятками подобных туров состояла в одном: нужно было сообразить, куда же эта чебурашина, она же штукуёвина, прижатая сейчас к его груди бережно, как младенец, могла подходить.

Иван и Сенька следовали за волшебником неотступно, то и дело тыкая пальцами или восторженно сообщая, в каком, по их мнению, месту должен был располагаться рогатый кирпич. Но стоило его премудрию попытаться пристроить его туда, как тут же становилось ясно, что нужен от там не больше, чем корове аккордеон.

Треклятая штукуёвина, она же чебурашина, она же паразитская раздолбаина, как отчего-то на семнадцатой безуспешной попытке поименовал ее чародей, встраиваться в самодостаточную, казалось, систему не желала никак.

Были перепробованы и отвергнуты десятки вариантов различной степени замысловатости, и тур его премудрия с ассистентами вдоль ставшего ненавистным аппарата уже подходил к очередному бесславному концу, как вдруг взгляд его упал на сооружение из медных дуг и обручей.

Больше всего оно напоминало модель звездного неба или изысканную клетку для хомячка[162].

С абсолютно, полностью, целиком, совершенно и стопроцентно пустой серединой.

Пожав плечами, он хотел было уже пройти мимо, как вдруг что-то тихое екнуло, пискнуло, щелкнуло в душе у чародея, и он, поддаваясь безотчетному порыву, развел свободной рукой тусклые от патины обручи, скрепленные в полюсах тонкими, обвитыми грубой красной бечевкой костями, и сунул кирпич внутрь.

Вообще-то, он хотел примериться как бы сподручнее положить его на округлое решетчатое дно, чтобы не помять чего или не зацепить ненароком рогами, но стоило паразитской раздолбаине оказаться внутри, как она, словно ожив, вырвалась из пальцев человека, необъяснимым образом повисла ровно в центре и засияла слабым зеленым светом всеми своими синими проволочками, покачиваясь и вращаясь.

Тут же, словно по команде, все трубки, трубы, трубочки и шланги, украшавшие стенные башни, вспыхнули ярким светом — зеленым, лиловым, синим, голубым — словно главная елка ВыШиМыШи под Новый год, наряженная в традиционные цвета Школы. Вязкую тишину нарушило тихое низкое гудение, будто сонный рой шерстней ворочался в гнезде.

На несколько секунд ремонтная бригада лишилась дара речи — но тут же взорвалась восторженным ором, топотом трех пар ног по гулкому медному полу и звуком ударов кулаков, выколачивающих пыль, усталость и уныние из спин товарищей.

— Если бы я услышал изнутри такие вопли, я бы уже был здесь… — едва отдышавшись, улыбаясь, как надрезанный арбуз, и оглядывая друзей ошалело-счастливым взглядом, просипел Агафон.

— Наверное, они не слышали! — выступил на защиту товарищей сияющий почище светошарика и всех шлангов вместе взятых, Иван.

— Не слышать, как мы вопили?!.. Да они там оглохли или уснули! — расхохотался его премудрие. — И свет не видели, хочешь сказать?!

— Ты же сам велел закрыть за собой дверь — во избежание, — напомнила Сенька. — Кириан вон как бросился — вперед всех! Закрыл их, наверное, еще до того, как остальные вышли!

— Все равно. Могли бы и проведать, как мы тут… — в притворной брюзгливости поджал губы маг. — Может, странные и ужасные эманации флюидов нас тут уже всех превратили пень знает во что!

— А они тут есть? — насторожился Иван.

— Что? Эманации или флюиды?

— И то, и другое, — осторожно уточнил лукоморец.

— Нет. Но могли быть! Я же им ясно сказал!

— Поэтому и не проверяют, — философски вздохнула и развела руками царевна. — Понимаешь, некоторые люди, даже такие отважные, как Олаф, к магии относятся будто к бешеному мегалослонту в своем доме.

— Отлично понимаю… — усмехнулся чародей гораздо более откровенно, чем кто-либо мог предположить.

— А с другой стороны хорошо, что не проверяют! — пришел к неожиданному выводу Иванушка. — Представьте себе, если бы, скажем, Конро сюда заглянул! Тогда не только полка — сарай с запчастями аппарату Кипариса не поможет!

— Главное, чтобы все оказались с правильной стороны границы, когда оно заработало! — спохватилась Серафима и озабоченно кивнула на рогатый кирпич, отрешенно кружащийся в клетке из обручей, усаженных загадочными фигурами.

Агафон забыл дуться и помрачнел.

— Все? Ты имеешь в виду Конро? Потому что на людей-то граница еще не действует. Мы всего лишь восстановили ее в том виде, в каком сотворил ее Кипарис.

— Да, и вправду… — поумерил радость Иванушка и перевел на мага исполненный безусловного доверия взгляд: — И что ты будешь делать дальше?

— Дальше?.. — Агафон взял в руки прислоненный на время обхода к стене посох, оперся на него, обнимая и прижимаясь немилосердно ноющей головой, как к самому родному существу, и принялся задумчиво мять небритый подбородок. — Дальше… Дальше надо думать…

И он снова отставил посох, присел на корточки, выудил из кармана кусок мела, из рукава — шпаргалку и задумался — как обещал.

Поджатые губы его время от времени шевелились, строчки на пергаменте под неотрывным хмурым взглядом перетекали в другие снова и снова, а в это время рука, словно живя своей, отдельной от всего остального Агафона жизнью, потихоньку водила мелом по темной меди, оставляя на ней неровные белые следы — то ли рисунки, то ли символы, то ли отпечатки мыслей…

Минут через сорок, незаметно обползя всю лабораторию Кипариса и согнав лукоморцев на купающуюся в синеватом свете трубок лестницу, Агафон выдохнул, неловко попытался распрямиться и хлопнулся почти на спину.

— К-кабуча… — рассеянно пробормотал он, неуклюже поднимаясь, зажмурился, потряс головой, точно стараясь избавиться от наваждения, и обвел сосредоточенным взором исписанный, словно тетрадка старательного ученика, пол.

— Кабуча габата апача дрендец… — закончив осмотр, повторил он опять, но на этот раз его комментарий касался не одеревеневшей спины и затекших икр, а написанного.

— Что-то… не получается?.. — осторожно, жутко боясь оказаться правой, подала голос из голубого сияния царевна.

— Да нет… — устало помотал головой волшебник. — Наоборот. Просто в глазах рябит и башка гудит… будто я сам всё это сейчас придумывал…

— Всё — это что? — деликатно уточнил Иван.

Чародей выдохнул длинно и шумно, словно раздумывая, как облечь исписанные пятьдесят круглых метров в понятные непосвященным слова, и негромко заговорил, утомленно полуприкрыв глаза:

— Понимаете… До меня дошло… наконец… что мы нашли. Вообще-то, это в биографии Кипариса было написано. Да, осмейте меня, освищите, подвергните обстракизму… или острукции… как заблагорассудится… только не ногами… и не по голове… Ну, так вот. Этот ученый… слишком… на свою голову… и мою тоже… муж — автор теории производства и применения узкоспециализированных артефактов в качестве самодовлеющих силовых установок для крупных и сверхкрупных систем. Ну, источников… магической силы, то есть. Для чего-нибудь большого, — не видя особого понимания на лицах друзей, как сумел, пояснил маг. — Для поддержания этой границы, к примеру. В течение неопределенно долгого времени. То есть, всегда.

— Так эта хрюнька…

— Хренька, — поправила супруга царевна.

— Тренька! — обрадованно вспомнил Иван.

— Штукуёвина, — с терпеливой укоризной напомнил его премудрие.

— Во! — довольно кивнула Серафима. — Она. Единолично давала силу на поддержание магии по всей границе?

— Да.

— Словно знал ведь, гад рений, чего тащить… — покачала царевна головой.

— Может, он учился в Школе лучше меня… — принял на свой счет замечание Агафон, смиренно повел плечом под ошеломленными взглядами друзей и, не дожидаясь, пока шок от неслыханной самокритики нанесет их душевному здоровью непоправимый ущерб, как ни в чем не бывало продолжил: — …по теории прикладной магии и артефакторики. Стандартное явление для всяких зубрил, у кого способностей к магии боевой не больше, чем у табуретки.

Лукоморцы облегченно выдохнули.

Переоценка ценностей в их личной вселенной отменялась. Можно было вернуться к более насущным проблемам.

— Ты… сумеешь сделать так, как мы планировали? Насчет границы, работающей для обеих сторон? — вычислив способности к прикладной магии и артефакторике у самого выдающегося боевого мага современности, как можно более деликатно спросил Иванушка.

— Если никто не затопчет мои вычисления — то смогу… попытаться… попробовать… — неохотно буркнул Агафон.

Лукоморцы как ошпаренные отскочили к лестнице и для верности даже спустились на пару ступенек.

— И чего ты собираешься теперь делать? — деловито уточнила Серафима с безопасного для надписей расстояния.

— Найти поляризатор мю-поля, конечно же… — тоскливо оглядел волшебник сияющее всеми оттенками синего, как чертог снежной королевы, оборудование лаборатории Кипариса.

На поиски поляризатора ушло времени меньше, чем они предполагали[163] — но всё же достаточно, чтобы изнывавшие снаружи друзья поддались нетерпению, набрались отваги[164], поднялись всем скопом наверх, наперебой сообщили магу, что он гений и что они верят в него теперь еще больше, походя затоптали расчеты на полу и запоздало были выпровожены суровым Иваном.

А через полтора часа и десяток кругов осторожного, почти медитативного передвижения вдоль аппаратуры Кипариса Агафон остановился перед стеклянным кубом, налитым алой маслянистой жидкостью и свисающим неподвижно с двух скрещенных бивней мегалослонтов на тонких, светящихся голубизной нитях.

— Не знаю, конечно… Но отчего-то мне кажется… Хотя, скорее всего, я ошибаюсь… Но по-моему, это он… — словно опасаясь спугнуть кого-то, прошептал чародей и во избежание недопонимания указал на заподозренный предмет неуверенным кивком подбородка.

— Куб?.. — вытянули шеи лукоморцы, разглядывая жидкость, тару и жирные черные точки, степенно плавающие внутри.

— Куб?.. Причем тут… А, нет, не куб, конечно, — понял и устало отмахнулся волшебник. — Вон за ним. Доска. Вроде шахматной.

Насчет шахматной его премудрие погорячился.

Поляризатор представлял из себя серебряный прямоугольник, напоминающий подвешенную за корешок книжку, и разделенный на восемь квадратных клеток-гнезд, по четыре в ряд. В верхнем ряду второе справа гнездо было закрыто зеленой пластиной с перламутровым отливом. В ряду нижнем сиреневой пластиной был закрыт первый справа квадрат. В самой середине корешка торчало нечто, подозрительно смахивающее на лягушачью ногу красного цвета.

С первого, второго и даже третьего взгляда серебряная досочка наводила, скорее, на мысли о поле для какой-то неизвестной игры, нежели магическом приспособлении.

Иван, колеблясь, покосился сначала на супругу, потом на его премудрие.

— Вот это? Поляризатор? А ты уверен? — была более откровенна в своем сомнении царевна. — И как он чего поляризует?

Агафон поморщился страдальчески, точно под взглядом пристрастного экзаменатора, и выдавил неохотно:

— Долго объяснять ход моих мыслей… Но если вкратце… и если я прав… то когда я передвину зеленый квадратик, предположим, вот сюда…

И не успел никто спросить, что это за квадратики и зачем их вообще трогать, не говоря о том, чтобы двигать наугад куда попало, как недрогнувшая[165] рука Агафона взяла верхний и переставила в крайнее правое положение.

Ничего не произошло.

— Кхм, — порозовели щеки чародея, и он опять подцепил прилепившийся, словно намагниченный квадратик и переместил его в новое гнездо…

И снова ничего.

Маг яростно закусил губу, поморщился, поскреб в затылке, поправил сползшую на глаза повязку, снова подковырнул грязным ногтем зеленую пластинку и пришлепнул ее на этот раз в крайне левое гнездо.

С точно таким же успехом.

Физиономия его стала пунцовой.

— К-кабуча… — процедил он свирепо сквозь зубы, вернул квадрат в исходное положение с таким видом, словно тот стал его личным врагом, и двинулся дальше.

И прошел ровно пять шагов.

Неожиданно и от этого еще более громко внизу хлопнула дверь, и по ступенькам застучали торопливые спотыкающиеся шаги.

Но опережая их, к площадке под крышей несся срывающийся, брызжущий почти истеричным возмущением голос Кириана:

— Да вы чего там, совсем ополоумели?! Вы хотя бы предупреждайте!!! Сколько можно?!.. Туда!!!.. Сюда!!!.. Обратно!!!.. Бздым!!!.. Хрясь!!!.. Бац!!!.. Да это мозгов иметь не надо, чтобы такое вытворять!!! На кошках тренируйтесь, сиххё вас забери!!!..

Грохот гулкого чугуна еще под четырьмя парами ног и истовые выкрики, требующие если не голову экспериментатора, то хотя бы немедленного предъявления его совести, контрапунктом вливались в гневный монолог миннезингера.

— ГДЕ?! КОГДА?! — едва не сбивая лукоморцев, ринулся навстречу захлебывающемуся негодованием пииту Агафон.

— Вот только не надо делать вид, что ты тут ни при чем!!! — как хтонический призрак отмщения, над уровнем пола показался менестрель, и вид его был грязен, дран и гневлив.

— Да можешь ты толком сказать, что там у вас случилось?! — без прелюдий маг ухватил гвентянина за грудки, вытянул через последние три ступеньки — только обитые железом носки сапог глухо брякнули по металлу, встряхнул…

В лице его премудрия, похоже, заиграло нечто такое, от чего миннезингер моментально захлопнул рот и втянул голову в плечи.

— НУ?! — грозно проревел Агафон.

— М-могу, — нервно икнув свежими коньячными парАми, быстро сообщил бард. — Мы сидели на камушках рядом с башней, в стороне от двери, скорее, где-то сбоку, с подветренной стороны… кушали ужин…

— И что вы там без нас лопали? — кольнула Серафима певца голодным взглядом.

— Для хода эксперимента — неважно, — поэт быстро облизнул замасленные губы с прилипшими крошками и снова воззрился на волшебника: — …и вдруг на наши головы обрушивается конец света! Практически овеществленный апофеоз форс-мажора! Всех бросает сначала в одну сторону, потом роняет наземь, потом швыряет в другую, после чего…

— Поляризатор?!.. — не дослушав живописание злоключений, с замиранием сердца выдохнул Иван.

— А мы почему ничего не почувствовали? — нахмурилась царевна.

— Нога!!! — взревел радостно Агафон и, прежде чем кто-нибудь успел что-то сообразить или воспротивиться[166], метнулся к серебряной доске, согнул лапку и переставил зеленый квадрат на одну клетку вправо.

Незримая сила швырнула экспериментаторов и замешкавшуюся на лестнице четверку к южной стене, пришмякнула к шлангам, ретортам[167], симулякрам и прочим неопознанным конструкциям, выбивая дух, а вместе с ними — широкий ассортимент экспрессивных слов в адрес магии, всех магов скопом и одного присутствующего — конкретно.

— Отключи… пожалуйста… — просипел Иванушка, энергично, но безуспешно пытаясь отделить себя от подозрительно потрескивающего фиолетовыми искрами абажуроподобного сооружения из дерева, гранита и золота.

Агафон дернулся в направлении серебряной доски — и тут же снова распластался по сплетению быстро раскаляющихся бронзовых трубок.

— К-кабуча… Я не достану! Я пришпилен, как цыпленок гриль!..

В спертом воздухе лаборатории стал распространяться запашок медленно разогревающейся до температуры тления куртки.

— Выключи свой агрегат немедленно! — панически взвыл менестрель, которого от открытой лохани с липкой, плотоядно побулькивающей черной жидкостью отделяло лишь полступни и короткий пучок стиснутых в кулаках синих светящихся волос.

— Экспериментатор, через пень тебя да в коромысло!!! — сквозь зубы сообщила свое мнение о друге Серафима, втиснутая неведомой, но непреклонной силой между двух колонн, опутанных вездесущими шлангами — холодными, как все ледники Отрягии, и стремительно покрывающимися толстым слоем изморози.

— Агафон, прекрати это! — донесся снизу возмущенный голос Олафа под аккомпанемент непрекращающейся — и бесплодной борьбы с неведомой силой.

— Пожалуйста!.. — приглушенно, словно из-за другого тела, выкрикнула Эссельте.

— Ваше высочество, простите, но я не могу отодвинуться от вас ни на шаг!.. — долетел растерянный голос контрабандиста.

— А если бы мы были в это время у другой стены, о неосмотрительный сын магии?! — жалобно воззвал Ахмет.

— Да я сам тут скоро поджарюсь! — чародей сделал новую — и такую же безуспешную попытку оторваться от комплектующих аппарата.

— В-в-вез-з-зет-т-т… т-т-теб-б-б-бе… — простучала зубами Сенька, чувствуя, что еще немного — и покрываться инеем начнут уже не колонны и трубки, а она сама.

— Надо… по полу ползком добраться?.. — предложил Иванушка, попробовал осуществить свой проект — и закончил там, где начал, не стронувшись с места даже на сантиметр.

— Снимите меня отсюда!!! — жалобно провыл менестрель. — Я плавать не умею!!! А оно ко мне тянется!!!..

— Ну, чароплет твою через кочерыжку… — прорычала сквозь стиснутые зубы царевна.

— Э-э-эй!!!.. Никто ничего не трогает!!! — то ли заметив движение руки Сеньки, то ли угадав ее намерения, успел выкрикнуть волшебник, прежде чем царевна дернула изо всех сил одну из трубочек — выдирая из соединяющего ее с колонной патрубка.

Синее свечение в башне, растерянно пыхнув, погасло — а другого уже не было. В комнате воцарился абсолютный мрак и тишина…

Взорвавшаяся через пару секунд голосами, стуком, грохотанием — и смачным плюхом.

— А-а-а-а-а-а-а!!!..

Голос Кириана, пронизанный ужасом, перекрыл все шумы.

Агафон выпалил стремительной чередой слова заклинания — и в воздух взвилась зеленая ракета и повисла под потолком, освещая интерьер.

— Киря!!!.. — Иван, Сенька и волшебник одновременно метнулись к барахтающемуся в свинцовом корыте певцу, но Агафон оказался первым.

Он ухватил пиита подмышки и дернул так, что если бы посудина не была привинчена к полу, то наверняка перевернулась бы и накрыла обоих.

С влажным чавком миннезингер вылетел из лохани, как пробка из бутылки, и ничком хлопнулся на пол.

Его премудрие свалился рядом и замер на секунду, оглушенный падением.

Черная жижа быстро скатывалась с их одежды, волос и кожи. Достигнув пола, она собиралась в блестящие комочки и уползала в родное корыто.

— Ты цел? — торопливо приподнялся на локте и склонился над пиитом волшебник.

Если он рассчитывал услышать от менестреля простое «да» или «нет», то надежды его были жестоко обмануты.

— Это ты… специально… подстроил!.. — менестрель выплюнул едва не проглоченный компонент системы Кипариса и обвиняюще прищурил уже почти свободные от магической жидкости глаза. — Я же тебя… проси-и-и-ил!..

— Ясно. Увы, жить будет, — скривился маг, поднялся неуклюже и шагнул к поляризатору, оставляя заботу о едва не утопшем в лохани барде всем желающим о нем позаботиться.

Уверенным легким движением он вернул в прежнее положение красный рычаг, переставил сиреневый квадратик на две клетки вправо и поспешил к изуродованной Серафимой трубке.

К счастью, сама деталь не пострадала, расколовшемуся патрубку на полке нашлась замена, и уже через несколько минут пробное включение установки в присутствии всех людей[168] вновь озарило интерьер мягким приятным светом — правда, слабее и тусклее, чем раньше…

Но зато на этот раз к синей гамме внезапно примешалась желто-красная.

— Я не знаю, что это означает… — перебегая взглядом со светящихся трубок на лица товарищей и обратно, пробормотал маг, — но мне кажется… мне кажется…

Дружное «ура» было ему ответом и подтверждением догадки.

Не мешкая и стараясь не дотрагиваться ни до чего, люди наперегонки устремились вниз, чтобы проверить действие границы, и радостно перекрикивающей друг друга толпой высыпали из дверей.

— Конро!..

— Конро!!!..

— Конро, иди туда!!!..

— Скорей!!!

— Проверь!!!..

— Заработало?! — вспыхнули яростной надеждой угасшие было рубины.

— Должно! — не удержался в стороне от всеобщего ликования и гордо усмехнулся за спинами товарищей маг.

Но демон, не дожидаясь ответа на свой вопрос, уже вскочил и бросился на штурм усовершенствованного рубежа.

Переход его на территорию Красной горной страны завершился быстро и без проблем.

— Есть!!! — проревел радостно он, помахал рукой замершей в ожидании у бока башни шеренге людей и, чтобы не задеть их, отошел в сторону и ступил вперед.

— Сейчас он упрется, и я пойду отключу временно, — деловито пробормотал Агафон, величаво поигрывая пальцами на посохе.

Конро, медленно подойдя к незримой линии, прочерченной магией, остановился, будто упершись в невидимую стену, и зрители радостно зааплодировали.

— Не пускает! — довольно пророкотал демон.

— Погоди, сейчас пропущу! — самодовольно хмыкнув и убедившись, что усмешку его и торжество видели все, выкрикнул чародей.

Горный житель кивнул, оперся демонстративно о невидимую преграду, изображая терпеливое ожидание…

И упал.

Пересекая границу.

— К-кабуча… — не веря своим глазам, прошептал маг. — Кабуча габата апача дрендец… Не может быть… не может…

Сконфуженный и изумленный, демон проворно поднялся на ноги, снова метнулся в сторону от ошеломленных зрителей — свободно… Двинулся обратно — и опять словно что-то поначалу загораживало ему дорогу, но что-то не слишком упорное и непреклонное, потому что после небольшого усилия оно снова подалось и открыло нарушителю проход в страну людей.

— Не может быть… — прошептал Вяз бледным эхом волшебника. — Не может быть… Оно ведь работало…

— Агафон? — смятенно обернулись к недавнему герою дня его спутники.

— Что происходит?

— Что случилось с границей?

— Не так отрегулировал?

— Не в ту сторону?

— Что-то сломалось?

— Если ты скажешь, за что нам держаться и в какой стороне, то можешь возиться там еще хоть целый день!

Не слушая сочувственных речей и не замечая лиц, волшебник опрометью кинулся в башню. Люди — за ним.

Выскочив на медный пол лаборатории, он остановился у самого входа и замер. Тревожно гомонившая за ним группа поддержки застопорилась на лестнице и смолкла в ожидании его слов или решения.

Но маг стоял, опустив голову и играя желваками, и молчал.

Первой не выдержала Серафима.

Она извернулась, выскользнула из люка на пол лаборатории Кипариса и встала рядом с чародеем.

— Агаш, ну чего? Что не так? — бережно тронула она за рукав друга, осторожно заглянула в лицо…

И испуганно моргнула.

В глазах Агафона стояли слезы.

— Агаш… ты чего… подумаешь, не получилось маленько… да не переживай… наплюй… отдохнешь, покумекаешь еще, и все выйдет, раз начало получаться!.. — тихо и убедительно заговорила она — но маг ее словно не слышал.

Губы его зашевелились — сперва беззвучно, потом чуткое ухо царевны уловило срывающийся хриплый шепот.

— Я… не могу… я не могу это сделать… Но я должен… Но я не могу… не могу…

— Что не можешь? — они не заметили, как рядом оказался и Иванушка.

Волшебник вздрогнул, только теперь увидев, что он не один, ожег друзей затравленным пронзительным взглядом…

— Что не так, волхв? — из почти загороженного товарищами люка выбрался Олаф. — Что я могу сделать, чтобы помочь?

Упрямо сжав губы, Агафон смог лишь мотнуть головой.

Слов не было, не находилось, точно кончились все, которые он когда-либо знал, а новых, таких, чтобы выразили то, что творилось у него в душе, еще не придумали на Белом Свете.

— Ты устал, — сочувственно проворковала с лестницы принцесса. — С твоим сотрясением нельзя так перегружать себя в первый же день! Пойдем…

Не дослушав и не ответив, чародей шагнул к круглой клетке, в которой, удовлетворенно покачиваясь, кружил рогатый кирпич, раздвинул обручи и вынул его.

Свет в башне мгновенно померк — но ненадолго.

Через несколько секунд сине-зеленые и желто-красные огни загорелись снова — да так ярко, что люди охнули и от неожиданности закрыли глаза руками.

— С дуба падали листья ясеня… — ошеломленно прошептал менестрель. — Что ты сделал?

Но что сделал Агафон, видно было уже и без его пояснений.

Рогатый кирпич, перевитый синей проволокой, покоился у него на сгибе руки.

А из медной клетки, выставляясь щедро меж раздвинутых обручей, торчал посох Агграндара.

Посох Агафона.

* * *

Всю дорогу до Атланик-сити волшебник нелюдимо молчал, словно они летели с похорон и на похороны.

Впрочем, для него это приблизительно так и было.

Агафон сидел, втянув голову в плечи и уперев неподвижный взгляд в свои стиснутые кулаки. Там, где ногти впивались в кожу, давно появились и покрылись засохшей корочкой бордовые полумесяцы. Губы мага, тонкие и бескровные, были закушены в ниточку, ноздри раздуты, под глазами залегли глубокие тени, и друзьям его боязно было не то, что дотронуться до него, а и просто окликнуть — по той же причине, по которой избегают прикасаться к неразорвавшейся бомбе.

Изредка веки чародея устало смыкались и он начинал дремать в нежном тепле наползающих сумерек. И тогда пальцы его разжимались, и рука машинально принималась шарить вокруг, нащупывая что-то — и не находя. Словно пугаясь бесплодных усилий, юноша вздрагивал всем телом, просыпался и снова застывал в напряженной позе живого воплощения угрюмости на этой земле.

После того, как граница заработала, незамедлительно встал вопрос о дальнейших действиях союзников.

Невредим город, или его руины лежали меж черных провалов, не знали ни люди, ни Конро, и поэтому единственным приемлемым решением было возвращаться в столицу и, если атака еще не начиналась, предупредить всех, кого было можно и нужно — но не посеяв при этом паники.

Горный демон, со своей стороны, спешил поговорить с соплеменниками, известить о новой границе и убедить их уйти, не тронув людское поселение[169].

Первая же попытка Масдая взлететь с Конро окончилась, не начавшись, и горному жителю ничего не оставалось делать, кроме как двинуться к Атланик-сити своим ходом под землей. Ковер же, приняв на отдохнувшую спину сумрачно притихших пассажиров и багаж, вырвался из застившего долину тумана и взял курс на столицу.

* * *

Окраин Атланик-сити они достигли уже в темноте.

Далекие огни большого города Вяз углядел первым и уже не мог спокойно оставаться на месте, пока плавильни, кузни и склады — нетронутые и тихие, как и полагалось ночью — не оказались под ними.

— Всё цело? — нервно вытянули шеи его спутники, выглядывая — и, к огромному облегчению, не находя следов разрушений и пожаров.

Город местами спал, местами совершал променад, местами куролесил и сумасбродничал — но по мирному, бесшабашно и беззаботно. Убедившись, что самое страшное за их отсутствие не произошло, контрабандист выдохнул облегченно, и напряжение с его лица, закаменевшего не меньше чем у Агафона, стало пропадать.

Но не совсем.

— Куда тебя отвезти, атлан? — нарушил затянувшуюся тишину усталый шерстяной голос Масдая.

— К Арене, — не задумываясь, ответил контрабандист. — Я разошлю людей прочесывать подвалы и подземные ходы — искать сюрпризы шептал.

— А еще на твоем месте я бы расколотил у Олеандра всю мебель и вооружил твоих воинов деревом, — хмуро пробасил Олаф. — Кто знает, на кого они могут там наткнуться. Не молоты, конечно…

— Тогда уж и факелами заодно, и мечами поострее, — добавила Серафима, припоминая стычку в подвале под гильдией купцов.

Боже праведный, неужели это было всего лишь вчера?!..

Вяз сосредоточенно кивнул, мысленно уже распределяя свои отряды и доступное вооружение и составляя инструкции, кого и чем бить, и когда просто бежать как можно быстрее.

— А мы сразу к Тису, слышишь, Масдай! — взволнованно напомнила ковру Эссельте. — Надо, чтобы он поднял армию — вдруг Конро не успеет вовремя? Или его соплеменники откажутся уходить? Тогда ведь придется драться?..

И снова сердце в груди контрабандиста тоскливо екнуло и пропустило такт: то, что город был невредим, еще не значило, что через день, час или через три минуты он будет оставаться таким же…

* * *

— Ну, что? — скучным голосом задал вопрос Кириан сразу, как только Масдай нерешительно завис над оградой дворца. — В саду чего-нибудь поломаем, или сразу у стражников спросим, где король?

Но спрашивать не пришлось.

Часовые у ворот услышали доносящийся с небес ехидный глас, задрали головы, вспомнили приказ, зачитанный начальником караула, и замахали пиками:

— Эй, вы, там! Наверху!

— Вы, часом, не гости его величества?

— Ваши величества?

— И высочества тоже?..

— Да, это мы! А что случилось? — свесил голову через край Иван.

— Его величество велел, как вы появитесь, проводить вас в ваши покои!

— Вызвать начальника караула, дурак…

— А тот проводит вас в ваши покои!

— А это уже не твое дело, куда их проводят, твое дело вызвать…

— Но я сам слышал, что капитан сказал начальнику караула…

— Ты который день в страже?

— Первый…

— Так вот, если не хочешь, чтобы завтра был последний…

— Так точно, сержант!

— Так где сейчас ваш король? — показалась с зависшего прямоугольника ковра еще одна голова — с гривой спутанных волос, увенчанной однорогим шлемом.

— Одну минутку! — успокаивающе взмахнул руками старший караульный. — Подождите здесь! Банан сейчас приведет начальника караула! Быстро!

Второй стражник, верно поняв последнее слово сержанта не как обещание иностранцам, а как приказ, оставил пику у столба и вприпрыжку помчался по центральной алее к неприметному боковому входу в караулку.

— Но нам не нужен начальник караула, нам нужен сам король! По срочному и важному делу! — свесилась над воротами третья голова — длинноволосая и определенно женская.

— Сейчас придет! — бодро заверил новую собеседницу сержант. — Начальник караула!

— Но нам нужен король!!! И немедленно!!!..

— Принцесса, успокойтесь… — долетел с дальнего края ковра голос Кириана.

— Субординация — прежде всего, ваше высочество! — попытался одновременно вытянуться в струнку и развести руками часовой. — Стражник Банан доложит начальнику караула, тот — капитану, капитан — полковнику, полковник — главнокомандующему, главнокомандующий — канцлеру…

— Внучка — Жучке, Жучка — кошке, кошка — мышке… — подражая интонациям стражника, подхватил наверху другой женский голос.

— Так точно!.. То есть, никак нет… Это о чем мы? То есть, вы?.. Ваше величество? Высочество?.. — окончательно запутался сержант и сконфуженно наморщил лоб под шлемом.

— О том, что надо было сломать что-нибудь в саду — уже бы у короля были… — раздраженно пояснила то ли ему, то ли всем остальным Серафима.

— Зеленые насаждения нужно беречь! — строго нахмурился охранник.

— Нервы гостей нужно беречь — тогда всем спокойнее будет, включая зеленые насаждения… — буркнула царевна. — Развели бюрократию…

— Ну где же этот сын черепахи и улитки?!.. — бормотал Ахмет, нервно оглядываясь то на город, то на боковой вход, где скрылся капрал, пока одинаково притихшие и неосвещенные.

— Хель и преисподняя!.. Шепталы его съели, что ли?! Пойдем, найдем Тиса сами! — не выдержал отряг. — Время идет!

— Полетели! — решительно скомандовал Иван, но тут от погруженной во мрак громады дворца отделились две темные фигуры и рысью бросились к воротам, где, перебирая кистями от нетерпения, ждал их Масдай с пассажирами.

Предваряя новую команду, ковер мягко скользнул вперед и вниз — навстречу бегущим.

— Ваши величества… ваши высочества… — умудрился на ходу выпрямиться и отсалютовать стражник постарше, — приветствую вас… на земле… на воздухе… на территории… короче, желаю доброго вечера… и приглашаю войти… пройти… пролететь… со мной… за мной…

— К парадному? — прервал мысли вслух ковер.

— Так точно, ваше величество! — не разобрав говорящего, но решив по голосу, что на «высочество» его собеседник не тянет точно, радостно кивнул начальник караула. — Прошу!

И его величество Масдай Первый рванул вперед, заставляя начальника караула снова забыть о степенности, приличной его званию, и бежать вприпрыжку.

В холле их уже поджидал обер-камергер в наспех натянутом придворном мундире и заспанной физиономией.

Он раскланялся церемонно, стукнул жезлом в пол — гулко, но осторожно, чтобы не поцарапать драгоценный паркет, снял с крюка вычурный позолоченный светильник в форме ананаса и увлек гостей за собой по многочисленным переходам, оранжереям, коридорам, зимним садам и лестницам, то ли запутывая следы, то ли пытаясь сбить с толку и ориентации ведомых.

Неизвестно, преуспел ли он с первой задачей, но на последнем поприще победа его была окончательна и бесповоротна: после пятнадцатой-двадцатой смены этажей и направлений иностранцы могли быть уверенными лишь в том, что находятся все еще в городе.

Когда Эссельте уже отчаялась придти хоть куда-нибудь на этой неделе, вельможа, пыхтя, но не сдаваясь, совершил марш-бросок на седьмой этаж, прошел по длинному полутемному коридору почти до конца и остановился перед двойной закрытой дверью. Дождавшись подхода растянувшихся по анфиладе визитеров, он подобострастно склонился:

— Прошу, ваши величества, ваши высочества.

Двери под легким касанием его руки распахнулись, и визитеры очутились в просторной гостиной.

Пустой и темной.

— Ваши величества, ваши высочества, не извольте беспокоиться, светильники я сейчас зажгу, — обворожительно улыбнулся и кинулся выполнять обещание придворный. — Располагайтесь, пожалуйста, чувствуйте себя как дома, ужин сейчас подад…

— Какой ужин? — взревел Олаф, хватая камергера за грудки так, что тот едва не выронил лампу-ананас. — Какой ужин, волосатая задница Суртра?! Где король?! У нас к нему срочное дело!!!

— Это вопрос жизни и смерти! — моментально присоединился к другу Иван — хоть и с целью прямо противоположной.

Вырванный из железной хватки взбешенного конунга, обер-камергер, не переставая улыбаться[170], продолжил зажигать лампы, как бы невзначай выбирая расположенные исключительно вдоль дальних от Олафа стен.

Скоро зал[171] озарился приятным желтоватым светом с ароматом горных трав.

— Его величество изволили почивать, когда вы прибыли… — опасливо косясь на мерявшего шагами зал отряга, безостановочно говорил придворный, словно шаман, заговаривающий дикого зверя, — но ему было доложено незамедлительно… как он велел… на этот самый случай… и сейчас он одевается к выходу… в его печальном положении это не так просто и быстро…

— Мы могли бы сами к нему прийти!.. — сконфузился, вспомнив об увечье Тиса, Иванушка.

— Его величество хотел принять вас здесь, — покачал головой вельможа, обнаружил с некоторой растерянностью, что все светильники в свободной от Олафа половине зала были зажжены[172], и пристроился у двери рядом с пальмой в дубовой кадке, прижимая к груди золоченый ананас как щит и кидая робкие взоры то на незажженные лампы, то в коридор.

Чувство долга боролось в нем со здравым смыслом с переменным успехом.

Олаф, не переставая, расхаживал по ковру, Эссельте, Кириан и Ахмет застыли у окон, точно гипнотизируя взглядами укрытый ночью город, Сенька, заложив руки за спину, осматривала фамильные портреты на стенах и отстраненно гадала, старого ли это короля родственники, или уже нового. Иван, видя и понимая затруднение камергера, занялся освещением второй половины зала. Агафон же рухнул на диван рядом с Масдаем, откинулся на спинку, вытянул ноги, закрыл глаза и замер, вновь погрузившись в свой угрюмый транс.

— Ну и где это ваше его вели… — дойдя до последнего предка начала было Серафима, уже всерьез подумывавшая о захвате языка и снаряжении поисковой экспедиции за неуловимым Тисом — и тут в коридоре зазвучали шаги и послышался легкий скрип колес.

— Ну наконец-то!.. — резко повернулся и воздел очи и руки к потолку Ахмет.

Но это был всего лишь отряд лакеев с чашами, в которых плавали кусочки фруктов и лепестки роз, кувшинами и сервировочными столиками, груженными целым семейством золотых тарелок, подносов и блюд.

Прочитав на физиономии конунга недоброе, камергер дал пинка застигнутому врасплох чувству долга и успел выскользнуть в коридор как раз перед тем, как первый слуга вкатил в зал свое двухэтажное сооружение из серебра и черного дерева. Протараторив: «Я схожу, узнаю, когда его величество будет готов дать вам аудиенцию», вельможа зайцем метнулся вбок и пропал из виду.

— Сиххё его забери!.. — прорычал Кириан, театрально отшвырнул связку своих инструментов, словно в сердцах[173] и, закатывая рукава, двинулся к первому столику, источавшему умопомрачительные запахи.

С первого опытного взгляда распознав, кто среди гостей величество и высочество, а кто — не очень, старший лакей брезгливо скривился и загородил дорогу миннезингеру к оплоту шедевров дворцовой кулинарии.

— Сначала меню выбирают господа.

— Для тебя я — господин! — жарко вспыхнул обидой бард.

— Руки помой сначала, — процедил атлан, вкладывая в свои слова ровно столько вежливости, чтобы их нельзя было назвать откровенно грубыми, — господин.

— Где помыть? Умник нашелся, сын ги…гиены… — то ли заикнулся, то ли вспомнил мудреное медицинское слово Кириан, внутренние весы которого работали даже не точно, а с опережением.

Лакей усмехнулся тонко, чувствуя мгновение превосходства.

— Вот здесь, господин, — одним подбородком указал он на узорчатую чашу — но с таким видом, точно макал в нее зарвавшегося простолюдина головой.

И теперь настал момент торжества менестреля.

— В компоте?! — презрительно вскинул голову он. — За дикаря меня принимаешь?!

И, не успел ошарашенный лакей и слова сказать, как музыкант гордо ухватил с нижнего этажа столика кувшин, открыл откидывающуюся крышку, кинул на бесцветную жидкость внутри довольный взгляд и пошел к пальме мыть руки.

Проводив округлившимися глазами в последний путь два литра вина из крисанского прозрачного винограда[174], старший лакей скривился как при виде сороконожки в жюльене и тихо бросил через плечо помощникам:

— Так и быть. Запить трапезу налейте ему воду для мытья рук.

А погромче добавил, видя, что кроме менестреля их прибытие никого не заинтересовало в должной мере:

— Прошу к столу, ваши величества, ваши высочества. Кушать накрыто. Его величество Тис Первый прибудут тогда, когда прибудут, а замечательный ужин остынет и испортится.

Против такой аргументации устоять не могла даже антигаурдаковская коалиция, питавшаяся вторую половину дня, в основном, энергией нервных клеток, и судьба ужина была решена.

* * *

Тис появился в дверях, когда последние капли вина под взглядом Кириана, наполненным ужасом[175] и стыдом, были разлиты по кубкам и выпиты.

Лакеи, проворно погрузив запачканную посуду на столики, так же живо удалились и оставили монарха и двух офицеров за спинкой его кресла наедине с гостями.

— Ну наконец-то!!! — теперь с полным правом воскликнул калиф.

Агафон, единственный из отряда так и не притронувшийся к пище, приоткрыл глаз и скользнул равнодушным взором по королю и его свите.

— Ваше величество! Мы должны сообщить вам кое-что чрезвычайно важное! — сделал шаг вперед Иванушка.

— Сейчас, минутку, — кивнул Тис и обернулся на офицера справа.

Тот, поняв с полуслова, отворил двери и выглянул в коридор, точно проверяя, не подслушивает ли кто.

Результат удовлетворил его, он быстро возвратился на свое место и переглянулся с коллегой.

— Ваше величество… — недовольный прерыванием, задержавшимся появлением короля, потерей посоха, наследника, терпения и общей политической ситуацией в мире, снова начал царевич…

И не закончил.

Потому что неведомая сила подхватила его, швырнула на пол рядом с друзьями, сдавила, приковывая к телу руки и ноги, заткнула рот — ни охнуть, ни крикнуть, ни вздохнуть…

А бордовые кирасы и гвардейские мундиры на офицерах, их шлемы и даже мужественные физиономии с квадратными подбородками вдруг пошли рябью, помутнели и пропали, открывая под собой обычную, хоть и донельзя грязную и прожженную одежду, спутанные черные волосы на голове одного, одинокий клок волос на голове другого — и лица.

Виденные мельком несколько раз наяву и гораздо чаще и подробнее — в кошмарах.

— Ну, вот и всё… — косовато улыбаясь, победоносно глянул на коллегу ренегат ростом пониже.

Высокий неопределенно пожал плечами, не сводя изучающего взгляда с кучи неподвижных тел на ковре — словно легкомысленный ребенок бросил на середине игры наскучивших кукол и убежал.

— Откровенно говоря, у меня такое чувство, словно мне чего-то недодали… — выдавил он, наконец, разобравшись в охвативших душу противоречивых ощущениях. — Как-то это было… легко, что ли…

— И просто, скажи еще, — усмехнулся черноволосый, покинул свой пост за спинкой инвалидной коляски и подошел к поверженным противникам, с настороженным любопытством разглядывая каждого по очереди — будто опасных зверей, посаженных в клетку. — Нет, ты как хочешь, Земгоран, а мне с этой братией приключений хватило надолго. Я — теоретик, кабинетный ученый, и гоняться по всему Белому Свету за шайкой малолетних психов во главе с сопливым недоучкой…

— Кстати, о сопливых недоучках, — будто спохватился высокий, тоже вышагнул вперед и отыскал взглядом в куче недвижимых тел Агафона.

Глаза их встретились — точно схлестнулись две кипящие волны ненависти — и Тис торопливо привстал с коляски, брови повелительно сведены над переносицей:

— Вот только никакого шума. Вы мне обещали. Одного старика Дуба хватит надолго.

— Он не сможет шуметь, — неприятно улыбнулся королю Земгоран.

— И порчи интерьера не надо тоже, — был непреклонен монарх. — Если отсутствие всей компании еще можно будет объяснить тем, что они вылетели из окна на своем ковре… Кстати, вы так и не сказали мне, куда вы их собираетесь девать.

— Насчет ковра — хорошая идея, ваше величество. В вас пропадают самые удивительные таланты, — то ли с издевательским, то ли с искренним уважением склонил голову высокий и продолжил, размышляя вслух: — Погрузить, довезти до реки — подальше от города…

— Естественно, вниз по течению, — скрупулезно дополнил план Тис.

— Вы думаете, ваше величество, мы их топить собрались? — резко глянул на вельможного атлана черноволосый.

— А что — нет? — встревожился король. — Мне международные осложнения на первом месяце правления ни к чему!

— Нам нужен только этот гаденыш и один из Наследников — как страховка от внезапного появления пятого, — словно не слыша, настойчиво проговорил черноволосый. — Остальные смогут уйти.

— Слушай, Кречет, — повернулся к коллеге всем корпусом, сложил руки на груди, точно памятник сам себе и недовольно скривился Земгоран. — Вот только не надо изображать доброго духа во плоти, а? Сие мне нравится не больше твоего, но это как раз тот случай, когда цель оправдывает средства. Если хоть кто-нибудь из этой малопочтенной компании уцелеет…

— То через несколько дней это не будет иметь ровно никакого значения, — упрямо набычился Кречет. — Даже если с неба или из-под земли вылезет пятый. Отвезти их в горы, завалить в какой-нибудь заброшенной шахте, и пока выбираются…

— По-вашему, долгая смерть от голода и холода в кромешной тьме лучше быстрого и чистого конца? — ошеломленно подался вперед Тис, словно не веря собственным глазам, ушам, мозгам и прочим органам восприятия и осмысления. — Не знал, что вы так… безжалостны.

— Боюсь, ваше величество, у нас с вами разные представления о жалости, — снова поклонился королю черноволосый маг и как бы невзначай скользнул взглядом по своему товарищу, задумчиво прислушивающемуся к обсуждению. — Как и о ценности человеческой жизни.

По осунувшейся исцарапанной физиономии Земгорана пронесся вихрь противоречивых чувств — но даже он мог показаться лишь томным бризом по сравнению с бурей эмоций и планов, разразившейся на челе короля.

— Ну, хорошо, хорошо… В шахту так в шахту… Неприятно, когда собственный друг считает тебя живодером, — отвел глаза и сколь неохотно, столь и неожиданно согласился высокий. — Под горячую руку бы попались — так костей бы не собрали, ты меня знаешь… Да и ты бы с ними по-другому разговаривал — хотя бы утром в той деревне… отвертись, давай, попробуй… Но вот так порешить всех скопом, как мясник стадо свиней…

Земгоран умолк, кивнул с брезгливой отстраненностью на обездвиженных магией противников, словно и впрямь перед ним лежали свиные туши, поморщился болезненно и пояснил:

— Я не мясник, Кречет. Но я не люблю неожиданности там, где их быть не должно.

— Без одного Наследника неожиданностей быть не сможет, даже если за оставшиеся четыре дня они голыми руками сделают подкоп сквозь камень, — не сдаваясь, покачал головой черноволосый.

— Согласен, — выдохнул его товарищ.

— В шахту — так в шахту, — ровно кивнул, соглашаясь, король и откинулся на спинку кресла-каталки[176].

— Я рад, что по этому вопросу у нас не возникло разногласий, — хмыкнул высокий ренегат и покосился на Тиса.

Полутора месяцев знакомства с предприимчивым первым советником Дуба для него было достаточно, чтобы пожалеть, что не знает, где в городе работают букмекеры.

— Ну, что, вперед? — оглянулся на коллегу и подмигнул черноволосый ренегат. — Где тут у вашего величества открываются окна?..

Обойдя аккуратно кучу распластанных тел, Кречет подошел к огромному, в полстены, окну, отыскал взглядом защелки, склонил голову, развел руки, прошептал несколько слов…

Вырвавшиеся из кончиков пальцев маленькие молнии ударили в шпингалеты, и в следующее мгновение на подоконник красного дерева закапала, прожигая благородный материал, расплавленная латунь.

— Я бы попросил!!!.. — возмущенно приподнялся король.

Земгоран хихикнул, черноволосый маг состроил угрюмую мину, отыскивая взглядом среди пленников Агафона.

— Проклятый сопляк… Утром по губам камень попал… так, что язык прикусил… Теперь строенные аффрикаты и темное «л» не проговариваются…

Высокий ренегат подумал о том, как хорошо, что то место, по которому ему прилетело листом железа с крыши, в наложении заклинаний не участвует, и хихикнул снова.

— Разворачивай ковер, — буркнул Кречет, отворачиваясь от окна. — Весельчак нашелся… Сейчас металл остынет, я открою створки — и полетели. Время идет.

Но Земгоран не отозвался.

С любопытством вытянув шею, он рассматривал нечто за спиной товарища, и на лице его было написано удовлетворение человека, любующегося плодами славно проделанной работы.

— Ну что еще ты там увидел? — недовольно скосил глаза через плечо черноволосый… и обмер.

Там, вдалеке, в расстилавшейся под ними сонной тьме города, еще минуту назад усыпанной крошечными огоньками трактиров и фонарей, вырос беззвучно и рассыпался оранжевыми искрами столб ослепительного огня.

— Что это?.. — изумленно расширились глаза Кречета.

— Что это что?! — метнулся к окну Тис.

— Не знаю… Но похоже на фейерверк, — недоумевая, пожал плечами черноволосый. — Где-то на реке, кажется…

— Какой еще фейерверк? — брюзгливо скривился король. — Кто посмел? Такой салют стоит, наверное, как хороший особняк с деревом у входа! Даже корона десять раз подумала бы, прежде чем выпустить такую кучу денег на ветер! Кто-то бросает мне вызов таким образом, это ясно! Но кто?.. Наверняка кто-то так отметил день рождения — свой или наследника… жену и дочь, скорее всего, исключаем… столько денег на женщину потратить — идиотом надо быть… Остается вспомнить, у кого из моих разлюбезных вельмож сегодня был…

Выяснить дедуктивным методом личность копавшего под свежеиспеченного[177] короля Тису не удалось. Ночь почти перед самым дворцом озарилась слепящим мандариновым пламенем, и в разные стороны, подобно звездам фейерверка, полетели ошметки жидкого огня и раскаленные булыжники мостовой. Почти тут же по ушам и стеклам фасада ударила волна низкого рева.

Люди отшатнулись от окна, рефлекторно закрывая лица от брызнувших в комнату осколков.

— Что это?.. — нерешительно чуть отвел руку от перекошенного лица черноволосый. — Что происходит?!

Король, не задавая вопросов, кинулся грудью на подоконник, усеянный остатками драгоценных витражей, оперся о него руками, не обращая внимания на впивавшиеся ему в ладони стекла, и подался вперед, балансируя едва не на краешке.

И тут же еще один огненный сноп выметнулся из-под земли, чуть поодаль, там, где по его расчетам был Штаб гвардии. И еще — в районе биржи… И еще один, другой, третий — в квартале менял и ростовщиков… И еще, и еще, и еще…

Утробный хтонический рев почти беспрестанно наполнял теперь воздух города вместе с разлетающимися сгустками пламени, резким запахом горящего камня и паническими воплями людей и животных. Черное и оранжевое, оранжевое и черное, цвета мести и смерти щедро окрашивали синий еще несколько минут назад бархат ночи, и оранжевые блики играли черными тенями на бескровных лицах людей.

— Боги всемогущие… — не в силах больше взирать на гибель столицы, прошептал Тис, белый, как все саваны Белого Света и сполз обратно в зал, сжимая кулаки так, что застрявшие осколки вдавливались в плоть еще глубже.

Быстрые струйки крови текли из ранок, пачкая одежду и пол, острые края разрезали мясо до кости, но Тис не чувствовал боли: взгляд его, остановившийся и полубезумный, не отрывался от расцветавшего огненными фонтанами погибели Атланик-сити, а непослушные дрожащие губы шептали, словно заклинание: — Боги всемогущие… Боги… Боги и демоны… Город… Мой город… Боги… Боги… Боги…

В отличие от впавшего в прострацию короля, Кречет, хоть и бледный как сама смерть, что радостно металась сейчас по раздираемому неизвестным врагом городу, сумел заметить хладнокровие там, где его не должно было быть.

— Что происходит? — обернулся он резко на Земгорана. — Ты знаешь?

— Знаю, — не видя причин и пользы в запирательстве, кивнул тот и величаво скрестил руки на груди. — Помнишь, я тебе говорил, что заручился поддержкой горных демонов и шептал для Избавителя Мира?

— При чем тут?.. — не разжимая сведенных непонятным гневом челюстей, прорычал Кречет.

— Это — цена, — философски пожал плечами Земгоран. — Они потребовали ее — и я заплатил. Цель всё же оправдывает средства, что бы ты ни говорил. Один город — даже такой большой, как этот — ничто по сравнению со всем Белым Светом. Чтобы выиграть в главном, мы должны пожертвовать малым. Ах, да. Я забыл сказать, кажется, что мне очень жаль.

— Но линия Кипариса!.. — истерично, не владея больше ни собой, ни голосом, взвизгнул король.

— Больше не работает, ваше величество, — учтиво сообщил ренегат.

— Но город!!!..

— К утру его не будет. Но дворец останется цел — это было моим условием. Можете не беспокоиться.

— Не беспокоиться? Не беспокоиться?!

— Не беспокоиться?!?!?.. — взревел Кречет…

Агафон даже не увидел — почувствовал как, структура воздуха вокруг черноволосого изменилась, и поэтому удар невидимого кулака не застал его врасплох.

В отличие от того, в кого этот удар был нацелен.

Перекувыркнувшись в воздухе, словно бумеранг очень странной конструкции, Земгоран обрушился спиной на диван в дальнем конце зала и сполз головой вниз, ошарашенный и оглушенный.

— Не беспокоиться… — прорычал черноволосый, точно тигр перед финальным прыжком, и тут же новое заклинание покинуло вытянутые пальцы и, рассыпая лиловые искры, устремилось к противнику.

Не откатись он в последний момент направо, шансов выжить у него оставалось бы не больше, чем у многострадального дивана, взлетевшего к потолку в облаке деревянных и железных осколков и обрывков бежевой кожи.

— Не беспокоиться!!! — выплюнул, как в лицо врагу, Кречет и рванулся вперед.

То, что напарник не просто срывает на нем непонятную злость, Земгоран окончательно понял, только когда вокруг Кречета стало быстро расти и вытягиваться веретеном черное облако. Лишь поставленный наспех кособокий щит неуклюже отклонил удар, в последнюю секунду перенаправив его в стену, и горящие обломки кладки, мебели и портретов брызнули в разные стороны, щедро осыпая неподвижных пленников.

Последнее разрушение вывело из шока замершего у окна короля. Словно очнувшись от дурного сна, чтобы оказаться в реальном кошмаре, он стремительно огляделся, и так же стремительно остатки краски сошли с его лица, а глаза расширились от ужаса. Пригнувшись, он кинулся к выходу, перепрыгивая через наваленные на его пути тела, но ответная атака Земгорана превратила двери в раскаленный стальной монолит прямо под его руками. Тис хрипло взвыл, прижимая обожженные ладони к себе, рухнул на пол — самое разумное, что может сделать человек во время магической дуэли не на жизнь, а на смерть — заполз под кушетку и притаился.

Пленники лежали, не в силах шевельнуть даже пальцем, и единственным способом отгородиться от носящихся над их головами молний, сгустков огня и материализующихся стихий было закрыть глаза.

Давно уже тлел, обращаясь в синий пепел, ковер под ними. Многоцветный наборный паркет — шедевр леваррских мастеров — медленно поддавался лиловому огню, испуская терпкий дым с запахом конского пота. Осколки камней, куски штукатурки, обломки мебели и фрагменты декоративных доспехов и вооружения то и дело обрушивались на пленников, и каждый раз те радовались, что пока в дуэли двух чародеев, разошедшихся по разным концам зала, не было недолетов и рикошетов.

Агафон оказался чуть поодаль от друзей, распластавшись на краю погибающего ковра, головой к двери, ногами ко всему остальному. И если сваленные нарочно ли, случайно ли в одну кучу товарищи могли видеть или ощущать друг друга, то в поле зрения мага не попадало ничего, кроме паркета, плинтуса и небольшого кусочка выщербленной стены, и живы ли его спутники, или погибли под непрестанной бомбардировкой, ему оставалось только гадать.

Говорят, для медитации необходимо отсутствие внешних раздражителей.

Самобичеванию Агафона не мешал даже разразившийся в одной комнате с ним локальный конец света.

Скрипя стиснутыми не по выбору — по воле магии зубами, он дотошно припомнил себе всё, от нелепого — теперь видно! — решения оставить посох в башне и до идиотского доверия — кому?! — Тису!.. Далее, недолго думая, он обвинил себя во всех неудачах экспедиции, всех провалах, всех ляпах, всех злоключениях и осечках, наделил себя всеми недостатками, присущими человеческой натуре, и остановился лишь, когда не осталось больше греха на Белом Свете достаточно отвратительного, чтобы удостоиться чести быть сваленным на его затекшие, саднящие и ноющие плечи.

Поиску грехов рангом пониже погруженному в медитативное самоедство волшебнику помешало разорвавшееся рядом заклинание. Ударная волна вперемешку с искрами и кусками паркета обрушилась на его многострадальную голову, сознание, погасло, точно раздавленный светильник, но вместо того, чтобы погрузиться во тьму, окружающее неожиданно предстало в неестественном тусклом свете.

Время остановилось внезапно, мир потерял краски, словно на рисунок мелом выплеснули ведро воды, стал серым и линялым, и лишь яркие пятна магии окрашивали его теперь: алые траектории огненных заклинаний, голубые отпечатки ледяных чар, зеленые — кислоты или ядов, лиловые дыры там, куда ударили атакующие заклятья, золотистые полосы — где строилась защита, и еще, что-то большое, сине-золотое, чуть в стороне…

Призрачная красота открывшейся картины заставила мага ахнуть в изумлении… и тут же всё пропало, точно испугавшись его хриплого дыхания.

В уши снова ворвался грохот боя, вспышки заклятий резанули полуоткрытые глаза — но признаки жизни окружающего мира доносились теперь до Агафона словно с другого конца города. Потрясенный мимолетным видением, он неожиданно осознал, что это было, и поразился — не столько увиденному, сколько тому, что смог это увидеть. Попасть туда. Почувствовать это. Ведь это…

Следующая мысль снова заставила его задохнуться — но уже от сумасшедшей надежды и страха, что она окажется пустой, что он больше не сможет, не сумеет, не осилит, что случайного повторения чуда не будет…

Но он должен.

Он обязан.

Правда, раньше он никогда ничего подобного не пробовал, и даже читал об этом лишь раз и то случайно, но коль он приписал себе гордыню и самоуверенность, и даже подверг себя за них остракизму, то придется теперь оправдывать и воплощать…

И размышлять.

Удар.

Он попал в это ярко-серое место, когда волна от взрыва ударила в висок.

Ну и что?

Мало его по голове били в Атланде и раньше, не будем говорить о прочих частях тела?

Значит, кроме удара было что-то еще… еще… что помогло… подтолкнуло… протолкнуло…

Что?

Может, это было что-то, что он делал?..

Лежал.

Что думал?..

Что он только не передумал… и как… и какой… и зачем… и кто он после этого… Это даже не мысли — тупые угрызения совести, монотонные, непрекращающиеся, похожие на…

Транс!!!

Ослепительно-четкая картина сложилась из разрозненных фрагментов, и дыхание его перехватило — от отчаяния.

Если он будет думать то, что думал до этого, ему не удастся даже встать со стула, не свалившись, не то, что вернуться в серый мир!.. Должен же быть другой способ!!!..

Виденный когда-то пергаментный свиток, исписанный полувыцветшими чернилами, неожиданно встал перед его глазами. Агафон сглотнул нервно, вспоминая снова несложные указания, примеривая на себя, еще раз вдохнул, выдохнул — медленно и тихо…

Прижавшись щекой к паркету[178], он зажмурился и яростно отбросил подальше смятение и чувство вины, сцепившиеся в битве за превосходство. Потом постарался забыть о головной боли, радостно пульсирующей в такт бесившейся вокруг магии, о чем-то, что лежало у него на пояснице и медленно то ли прожигало, то ли проедало одежду, об опаленных на затылке волосах, ошпаренном локте, островке льда под коленкой… Список «Игнорировать и не вспоминать» можно было продолжать до пришествия Гаурдака, но он сумел ограничиться первыми десятью страницами.

Неглубоко, но ровно дыша пахнущим теперь чесноком и опилками воздухом, он собрал волю в кулак — хоть и бессильно теперь разжатый — и попытался войти в транс так, как предписывала инструкция.

Забыть про свое «я»… раствориться в окружающем тебя мире… больше напоминающем теперь мировую войну… не отвлекаться… кабуча… Забыть… раствориться… как кусок рафинада в чае… ненавижу чай с сахаром… не отвлекаться… кабуча… Уплыть на волнах эфира… потеряться… утонуть… закопаться в ил… и провались оно все синим пламенем, как сказал Шар… Кабуча!.. Сосредоточься, болван!.. Огромный бескрайний мир… чудесен и восхитителен… прекрасен, но удивителен… Кабуча!!!.. Восхитителен и дивен… высокое черное небо… усеянное мириадами алмазных точек… зовет… манит… затягивает… вбирает… охватывает… я — часть его… впустить его в себя… стать с ним единым целым… почувствовать его в себе… ощутить себя как частичку его… песчинку… каплю… дуновение ветра… солнечный лучик… дыхание магии… стать ими… потянуться… ощутить… увидеть — но не глазами… кожей… увидеть то, что должно тут быть… должно… должно… обязательно… оно здесь… здесь… ждет меня… я — это он… и он — это я…

И тихо, исподволь, серый мир, расцвеченный искрометными красками магии, показал свой краешек, и стал расти, расширяться, вытеснять другой, простой…

Волшебник охнул, удивляясь не столько поражающим своей насыщенностью цветам, сколько самому факту успеха…

И всё пропало.

Кабуча!!!

Идиот…

И снова он отбросил всё отвлекающее и ненужное, и снова уговорил себя слиться с миром — таким, какой есть, потому что скоро и такого не будет, так что лови момент, и снова время и жизнь внезапно остановились…

Призрачная краса неподвижного мира теперь не выбила его из колеи, и он смог плавно приподняться над своим телом и над товарищами, взлететь почти под самый потолок, неторопливо осмотреться…

И, замерев, едва не выскользнуть из транса опять.

Есть.

Сеть.

Сеть, удерживающая их, как паутина мух.

Толстые фиолетовые нити, перекрещивающиеся под самыми невероятными углами, а почти перед самым носом его распростертого тела — нечто.

Больше всего напоминающее перекореженную странной болезнью картошку.

Узел!!!

И еще…

Еще…

Еще…

Полдюжины бурых узлов, удерживающих липкую сеть цвета баклажана.

Размером с его кулак, они располагались вокруг заарканенных жертв правильным шестиугольником, и от каждого уходила тонкая серебристая, почти невидимая даже его магическому зрению нить к одному из ренегатов.

Но не успел Агафон подумать, что бы это могло означать, как сине-золотое чудо, замеченное раньше и забытое из-за сети, снова привлекло его внимание.

Он ахнул.

Масдай?..

Да, Масдай! Густое синее свечение исходило от него самого, а золотое…

Золотое — от накинутой на него сети! Но не пленяющей, а защитной, объемной и ажурной, как лесогорская шаль, и пульсирующей, словно живая!..

Волшебник облегченно выдохнул и почувствовал, что одной душевной болью стало меньше. Хоть один член их отряда в безопасности… хвала старому маготкачу за его прощальный подарок своему детищу…

Сетка, накрывавшая их, по сравнению с сетью Маарифа ибн Садыка казалась приспособлением для ловли акул, связанным полупарализованным великаном, слепым от рождения: огромные бесформенные ячейки, слабое плетение, безобразные корявые узлы-ключи, которых в сети отца Масдая не было и близко…

Интересно… всегда было… как могут долго существовать заклинания, не поддерживаемые хозяином?..

И тут его осенило.

Серебряные нити их сетки — питание заклинания! И если их рассечь, то заданный вопрос можно будет и переформулировать: как долго могут существовать заклинания, не поддерживаемые хозяином!

Осталось только понять, как можно избавиться от нитей питания. Такие тонкие, хрупкие, кажется, волос и то толще… так бы протянул руку и обор…

Перламутровая тень-рука неожиданно простерлась от его призрачной фигуры, замершей под потолком, к разглядываемой нити, ухватила ее — и моментально ощутила резкую боль, точно от прикосновения к раскаленной проволоке.

Ошарашенный волшебник охнул от неожиданности и изумления, едва снова не вылетев из транса, но удержался, балансируя на краю, рванул изо всех сил проклятую нить, и еще раз, и еще, снова, и снова, и снова…

* * *

Светильники, с таким старанием зажженные обер-камергером, погасли или были разбиты в самом начале сражения, и малый зал приемов освещали теперь только вспышки беснующейся магии да багровые отсветы городских пожаров.

Агафон сдавленно застонал, разлепил глаза, сконфуженно соображая, какой из двух миров реален, а какой — морок и сон, и тут же нечто шипящее, ярко-оранжевое промелькнуло над его головой, ударилось то ли в пол, то ли в стену, и взорвалось. Послышался тонкий вскрик, моментально заглушенный грохотом падающего камня — и всё внутри захолодело.

Эссельте?!

Сима?!

Иван?!

Кто?!?!?!..

К-кабуча!!!..

Волшебник попытался перевернуться набок — безрезультатно. Не сдаваясь, он напрягся, стиснул зубы, рванулся исступленно, будто силился сдвинуть с места груженый железом воз, а не семьдесят килограмм собственного веса…

Без толку.

Что-то мутно-зеленое прошипело у него над головой, влепилось в стену и расплескалось ядовитыми брызгами в густом облаке миазмов.

На несколько секунд все смолкло — лишь обожженные ядовитой зеленью камни тихо пощелкивали, покрываясь пузырьками — и вдруг хриплый голос прорезал непривычную тишину:

— Кречет, прекрати! Хватит на меня злиться! Ты сам знаешь, что я тут ни при чем!

— Не ври! — яростно прорычал и закашлялся второй ренегат.

— Я не вру! Я не сделал ничего, что бы не одобрил Избавитель!

— Не сваливай на Избавителя Мира свою мерзость, Земгоран! Ты все равно покойник!

— Идиот!!! Избавитель знал!!! Он это и предложил!!!

— Он… разговаривал с тобой?.. — голос Кречета прозвучал обескураженно и потрясенно.

— Да!!!

— Но… почему…

— Почему только со мной? — хотел Земгоран этого или нет, но голос его выдавал тайное чувство превосходства. — Потому что он сказал, что ты не совсем готов принять его истину! Ты не созрел духовно!

— Я?..

— Да, ты! И скажи теперь, что он ошибся!!! Чтобы ради спасения всего Белого Света отказаться пожертвовать каким-то…

Над противоположным укреплением вспыхнул синий огонь.

— Ладно, не кипятись!!!.. Я хотел сказать, отказаться пожертвовать одним… пусть даже очень хорошим городом… Без жертв не бывает побед, пойми, старик! А у нас на карте стоит весь Свет!..

— Я ненавижу весь Свет!!! Я ненавижу тебя!!! Я ненавижу Избавителя!!!

— Погоди, угомо…

Синий огонь сорвался и, отплевываясь шипящими искрами, понесся в прикусившего язык противника.

Несколько искр упало рядом, с азартным шкворчанием прожигая чешуйчатый паркет. Одна из них впилась в плечо Агафона, и он задохнулся от боли, замычал дико, слезы брызнули из глаз… Вторая шлепнулась рядом со щекой, обжигая и слепя, маг рванулся неистово, точно пытаясь взлететь…

И вдруг шнуры связывающего заклинания, оставшегося без подпитки, натянулись, подались…

Алая стрела молнии просвистела над ним, и справа, в самом конце зала, где находился один из противников, что-то оглушительно грохнуло, рассыпая искры и щебенку.

Ответ не заставил себя долго ждать: дюжина бледно-голубых шаров взвилась в воздух, на мгновение освещая зияющие дыры в стене, дымящиеся завалы и скрючившуюся на них человеческую фигуру.

Агафон так и не понял, что его насторожило — слишком ли бледный цвет шаров, неестественная ли поза посылавшего их ренегата или какое-то сверхъестественное чувство, вынесенное им ненароком из ярко-серого мира и не успевшее еще развеяться… Но вместо планировавшегося удара возмездия он спешно раскинул защитный экран над собой и неподвижной кучей тел позади, хоть часть из которых, надеялся он отчаянно, должна была быть еще живой.

Половина ледяных мячиков упала через долю секунды на вспыхнувший золотом щит, и тут же устремились ввысь струйками синеватого пара. Остальные, замедлившись в воздухе, словно смущенные потерей товарищей, неспешно направились кто в окна, кто в потолок, и там рассыпались стеклистой крошкой.

Нового удара от создателя ледяной эскадрильи не последовало, и нетерпеливый автор красной молнии, не дождавшись от врага ответа, приподнял щит и высунулся из-за своей баррикады из битого камня, мебели и лепнины.

И при скудном свете несущегося на него лилового сгустка энергии встретился взглядом со стоящим во весь рост Агафоном.

В следующее мгновение мощнейший взрыв раздробил защитные чары ренегата, разметал его укрепление, вынес угол зала, половину пола и смежные стены на обоих этажах, подбросил, смешивая в кучу все, что лежало на полу, и не забыл отшвырнуть гордо выпрямившегося чародея к противоположной баррикаде.

Когда грохот смолк, дрожь раненого здания улеглась, а пыль осела, поле боя в неровном свете догорающей стены выглядело лишенным всякой жизни. Казалось, ничто не могло уцелеть под обломками недавней роскоши после буйства взъярившейся магии.

Ничто и никто.

Кроме…

Сиплое: «Хель и преисподняя…» в призрачной звенящей тишине прозвучало неожиданно и даже пугающе. И почти сразу же зашевелились, задвигались обломки посреди зала, неохотно выпуская из-под себя людей — оглушенных, побитых, испуганных — но готовых драться до конца.

Огромный лохматый воин с топором наготове, покачиваясь при каждом повороте головы, осмотрел разгром вокруг слегка расфокусированным взглядом и грозно выдохнул:

— Где?..

— Агафон?.. — хрипло крикнул Иван, нащупал рукоять меча, повисшего криво на оборвавшемся ремне, и закашлялся, протирая рукавом запорошенные глаза. — Где… ты?.. И где… они?..

— К-кабуча… взяла… надеюсь… — простонал с места своего временного упокоения чародей, давая ответ сразу на оба вопроса, шевельнулся, пытаясь подняться, но вместо этого съехал вниз, увлекая за собой маленький камнепад.

— Масдай?.. — позвала, растерянно оглядываясь, Сенька. — Масдай, ты цел?.. Ты где?.. Что с тобой?..

— Все в порядке… только выбивать меня теперь придется месяц… не меньше… — прошуршал успокаивающе мохеровый голос откуда-то справа.

— Ну, слава тебе!.. — выдохнули с облегчением друзья, и тут же все их мысли и заботы вернулись ко второму участнику дуэли.

— Где этот урод? — прорычал отряг, взвешивая в руке топор номер двенадцать.

— Осторожней… — промычал из глубины атланских развалин оглушенный падением маг, с усилием поднялся на четвереньки и протянул вперед руку с играющим на ладони атакующим заклинанием. — Где-то здесь… прячется…

И, не дожидаясь ни подхода группы поддержки, ни появления спрятавшегося «второго», неуклюже заполз на гребень почти разметанной взрывом баррикады и заглянул в притихшую тьму у выщербленной стены. Огненный шар нетерпеливо плясал у него на кончиках пальцев и рвался в бой.

Второй не прятался. Он просто лежал на усеянном мусором полу, свернувшись калачиком в небольшой лужице чего-то темного и маслянистого, и не подавал признаков жизни.

— Скопытился, варгово отродье, — пробасил голос за спиной его премудрия, и опущенный топор глухо звякнул о камень.

— В этом деле лучше перебдеть, чем недобдеть, — резонно заметила подоспевшая Серафима, вытянула из-за голенища нож и одним прыжком перемахнула через преграду.

Небольшой обвал последовал за ней, едва не похоронив под собой ренегата.

— Постой! Что ты хочешь делать?! — камни снаружи захрустели под ногами еще одного человека, и над неровным краем укрепления показалась голова лукоморца.

— Ты ни за что не догадаешься, — угрюмо хмыкнула царевна.

— Но мы не можем добить беззащитного человека, который сдался на нашу милость! — возмутился Иван.

— Почему? — искренне удивилась Сенька.

— И когда это порождение гадюки и шакала успело нам сдаться? — подозрительно процедил за его спиной Ахмет.

Иван оглянулся: в руках калифа был покореженный меч, принадлежавший когда-то одному из комплектов парадных доспехов. Правда, сейчас это орудие рыцарского труда больше всего напоминало отпрыска штопора и клюшки, но, памятуя, что в умелых и старательных руках опасным может быть даже веер, лукоморец поторопился загородить собой подходы к неподвижному телу врага.

— Он сдался бы. Если бы был в сознании, — непреклонно сообщил он.

— Хорошо, Вань, как скажешь! Договорились! — в порыве вспыхнувшего раздражения взмахнул руками Агафон. — Ты дожидаешься, пока он приходит в сознание, и официально принимаешь у него капитуляцию! Пожалуйста! Хоть сто раз! Только скажи нам заранее, пожалуйста, в какой посудине везти домой то, что от тебя останется!

— А, может, он уже не очнется? — с негуманной, но вполне объяснимой надеждой предположила Эссельте, но, поколебавшись немного, подобрала юбки, спрыгнула вниз и наклонилась над неподвижной фигурой, нащупывая пульс.

При этом на чумазом исцарапанном личике застыло такое выражение, будто под ее руками был не человек, а шестиногий семирук.

А кто сказал, что целителем быть легко?..

— Не очнется?.. А что, это было бы очень мило с его стороны, — одобрительно кивнул за спинами товарищей Кириан. — Одним мужским поступком разрешить все наши проблемы и споры. Уважаю. Преклоняюсь. Пишу балладу.

— А я так вообще никаких проблем не вижу… — упрямо пробурчала Серафима, но нож убрала и место принцессе уступила.

Агафон походя швырнул за плечо перезревший огненный шар. Он улетел в провал, ведущий на нижний этаж — если не этажи — и лопнул там с глухим хлопком, вызывая новое дворцетрясение — хоть и почти ручное, по сравнению с последним.

— Погодите, посвечу… — пробормотал маг, и над головами их взлетел и повис желтоватый светошарик.

— Ну, как?.. — Олаф нетерпеливо вытянул шею и топор милосердия из маленькой петли на поясе. — Жив еще?

— Увы… — вздохнула принцесса.

Междометие и вздох всеми были истолкованы однозначно.

— И чего? — кисло поинтересовался менестрель.

— Плечо сильно повреждено… ключица… может, даже легкое задето… хотя, непонятно… крови на губах не вижу… — доложила после недолгого осмотра гвентянка. — Может, еще что-то… Но про внутренние болезни и травмы меня Друстан не учил пока…

— Я спрашивал, чего с ним делать будем, — ворчливо уточнил бард.

Сенька и Олаф заговорщицки переглянулись, Ахмет попытался протолкнуться вперед со своим клюшкоштопором наперевес, даже Кириан выбрал из своего арсенала лютню поувесистее…

Иванушка протестующе вскинул ладони.

— Нет! Его… надо судить!

Взгляд отряга из кровожадного стал сочувствующим.

— Когда мне в прошлом году по башке молотом прилетело в одной драчке, я тоже минут пятнадцать как дурак ходил, но это пройдет, не беспокойся, Сим.

— Я уже скоро год, как ни о чем не беспокоюсь… я спокойна… я совершенно спокойна… — мученически завела очи под лоб царевна, понимая, что это если и пройдет, то только вместе с самим Иваном.

А еще она понимала, что если бы ее супруг был другим, то у него бы не было ни единого шанса стать ее супругом.

— А давайте сбросим его связанным в реку. Или замуруем в заброшенной шахте, — мстительно прищурился и перешел от лирики к делу Кириан.

— Кстати, кто это? — кивнул на поверженного врага Олаф.

— Какая разница… — пожала плечами царевна. — Вскрытие покажет…

— Но все равно для начала его надо перевязать, — ворчливо проговорила принцесса, словно ожидая[179], что ей возразят.

Но под суровым взглядом Ивана перечить такому предложению не стала даже его неугомонная жена.

— Кстати, сбросить нас в реку предлагал его чудесным образом исцелившееся атланское величество, — вспомнил калиф не помилования ради, но справедливости для.

— А ведь ты прав… в шахте-то им вдвоем веселее будет, — признала правоту друга Серафима.

— А и вправду, где Тис? — спохватился Иванушка, и все обеспокоенно заозирались, позабыв на минуту про раненого.

— Если он был в том углу… — уважительно покачал головой отряг, разглядывая противоположный конец зала — а, вернее, его отсутствие. — Ну, ты силен, волхв…

— Накопилось… — скромно пожал плечами Агафон…

И вспомнил.

— Там! — спешно ткнул он пальцем в том направлении, откуда они пришли. — Когда лежали еще, я слышал, как там кто-то вскрикнул! Я еще подумал…

Волшебник неожиданно осекся, на всякий случай обвел взглядом друзей, пересчитывая, и когда убедился снова, что дебет с кредитом сходится, уверенно кивнул: — Он точно там!

— Давай туда все! — махнула рукой царевна, и первая поспешила выполнять свой приказ.

— А с этим что делать? — возмущенно нахмурилась Эссельте на своего пациента.

— С собой возьмем, — вздохнул отряг, сграбастал не слишком любезно все еще погруженного в беспамятство ренегата, взвалил на плечо и повернулся к калифу: — Прихвати Масдая, ладно?

Ахмет кивнул и заспешил по обломкам, устилавшим пол неровным и непредсказуемым ковром туда, где слышал голос Масдая. Агафон потушил старый светошарик и зажег новый, крупнее и ярче, чтобы света хватило и калифу в его поисках, и им — добраться до укрытия Тиса, не переломав ноги и шеи.

Его атланское величество и впрямь обнаружилось недалеко от места, где десять минут назад пленники дожидались решения своей участи.

Из-под груды битых камней и изломанного дерева, наваленной срикошетившим заклинанием у самой стены, торчала рука.

— Язви твою в кочерыжку… — пробормотала царевна, первая оказавшаяся у импровизированного кургана, и осторожно прикоснулась к запястью, нащупывая пульс.

Под ее пальцами что-то дрогнуло еле ощутимо и пропало. И снова дрогнуло — когда она уже начала всерьез подумывать, что ей почудилось.

— Надо же… и этот жив… Что такое «не везет» и как с этим бороться… — кисло пробормотала она и принялась разбирать завал.

Подоспевшие товарищи сгрузили ренегата на более-менее ровное место, препоручив заботам Эссельте, и присоединились к спасательным работам.

В темной дыре под потолком замелькали пятна светильников и послышались испуганные голоса: наверное, спасать собирались не только они, но и их. Но у разных спасательных отрядов цели и средства были разными тоже, и поэтому, не дожидаясь, пока придворные найдут способ пробиться сквозь стальную плиту или камень, антигаурдаковская коалиция принялась за дело свое.

* * *

Когда атланский монарх был извлечен на свет Божий, сочувственно покачали головами даже самые отъявленные тисоненавистники.

— Он… до утра не доживет… — проговорила Эссельте тихим шепотом, словно король, не оправдав ее прогноза, скончался уже сейчас.

— Фикус может помочь? — нахмурился Иванушка, прислушиваясь к звукам ударов за стеной: похоже, обитатели дворца вооружились кирками и ломами[180] и пытались пробиться сквозь стену.

— Нет… — покачала головой гвентянка. — Не думаю… Я удивляюсь, как он жив до сих пор…

При этих словах темные глаза короля распахнулись и уставились перед собой невидящим взглядом.

— Отходит? — боязливо пробормотал Кириан и сделал знак против злых духов.

— Как… он?.. — сиплый шепот, еле слышный за ударами в коридоре, сорвался с губ Тиса.

— Кто?

— Ренегат?

— Который?

— Го…род…

Головы гостей повернулись к дыре, зияющей на месте уличной стены.

Пожары догорали. Новых взрывов, припомнили они, не было ни видно, ни слышно с тех пор, как они освободились от заклинания. Крики изредка доносились — но далекие и редкие. Вальяжный ночной ветерок приносил в зал резкий запах дыма, горелого камня и еще чего-то, отчего желудок сворачивался, превращаясь в кусочек льда безо всяких заклятий.

— Пожаров нет, — не вдаваясь в подробности, коротко сообщил отряг.

— И города нет, — предположил самое худшее бард.

Черные глаза закрылись медленно, и из-под ресниц выкатилась и заскользила по грязной щеке слеза.

— Я… виноват… я… я… только я… — почти беззвучно шевельнулись тонкие искусанные губы, пуская пузырьки розовой пены, и лицо короля искривилось и вздрогнуло, словно в теле, спохватившись, проснулась боль.

— Мы прилетели, чтобы предупредить тебя об этом, — к изумлению своему, не находя в себе ни жалости, ни сочувствия, проговорил Иванушка.

Тис не отозвался, и царевич уже подумал было, что король потерял сознание или умер, и даже Серафима потянулась к запястью проверить пульс, но вдруг глаза его снова открылись, и тот же самый незрячий взгляд неподвижно воззрился в неведомое.

— Я… виноват…

Шепот его на этот раз был довольно громким, словно за несколько минут атлан чудесным образом набрался сил и пошел на поправку.

— Если вы будете так кричать, это немедленно отразится на вашем здоровье, — строго нахмурилась Эссельте.

— Я… хочу умереть быстро…

Но прежде, чем Олаф или Сенька смогли предложить ему свою помощь, Тис снова заговорил — и на этот раз прервать его рассказ не посмел никто.

* * *

Почти месяц назад к его величеству Дубу Третьему явились два человека, и он, ко всеобщему удивлению, принял их во дворце и отвел им отдельные покои. Кто они такие, откуда и зачем пришли — не знал никто, кроме самого Дуба.

Через неделю после прибытия один из таинственных гостей навестил ночью дворцовый кабинет Тиса, где тот заработался, пытаясь свести концы с концами в финансовом отчете по одной из госзакупок для армии. При виде загадочного гостя короля Тис насторожился, но войти ему предложил.

Первым вопросом визитера был, хочет ли он, первый советник, стать правителем Атланды. Но не успел Тис начать раздумывать, были ли это козни конкурентов или провокации короля, как посетитель рассеял страхи, напомнив, при каких обстоятельствах они встречались. Оказалось, в последний раз Тис видел своего гостя много лет назад, еще мальчиком. Это был сын их дальней родственницы. Он заходил попрощаться к ним перед отбытием в Узамбар и получил от отца Тиса сумму, достаточную, чтобы заплатить за все годы учебы и жить не привольно, но безбедно во время нее.

«Иногда даже очень маленькое проявление доброты может иметь очень большие последствия», — любил говаривать дед первого советника.

И теперь, когда загадочные гости видели, что им не удастся договориться с королем, о чем бы они там ни договаривались, и что вакансия очень скоро может освободиться, друг семьи предложил ее Тису.

И тот согласился.

Подробности плана перехода власти были обсуждены в ту же ночь, а через несколько дней блестяще воплощены в жизнь. Родственник короля, жертва проклятых колдунов, мужественно бросивший им вызов, едва не поплатившийся за это собственной жизнью и лишь чудом оставшийся в живых, стал идеальной заменой почившему несладким сном Дубу.

От бастарда предприимчивые гости избавились на следующий день после нападения на его отца. Внебрачная же дочь Дуба успела сбежать со своей матерью, и Тис предложил не желающим пока уезжать из города магам убить двух зайцев одной стрелой: пожить в доме Вишни, а заодно устроить там засаду. Но даже когда тело Вишни было найдено, его сообщники продолжали там гостевать, поджидая, по их словам, прибытия старых знакомых.

Каких именно, и что ему, Тису, предписывалось сделать в случае их прибытия, ренегаты объяснили очень подробно. И гости прибыли — с шумом, спецэффектами и скандалом, привлекая к себе внимание целого города.

Чтобы не скомпрометировать короля убийством гостей во дворце или во время экскурсии, друг семьи настоял на инсценировке несчастного случая с големами.

— Но как они нашли нас в Красной Стене?! — не удержался Кириан.

Неподвижный взгляд Тиса, точно погруженного с головой в мир воспоминаний, медленно переполз на барда.

— Вы… бы…ли… там?..

— Да, — подтвердил менестрель.

— Значит… вы… знае…те… вы… уз…знали…

— Что? — насупился Ахмет.

— И…мя… — натужно прошептал король, казалось, выталкивая из раздавленных легких последний воздух. — Имя… сына… Дуба…

— Анчар?

— Д…да… Ан…чар… К…кре…чет… проз…вище… пятый… Наслед…

— Ренегат — Наследник?!

Как по команде друзья обернулись, потому что вопрос, кто из двоих ренегатов остался в живых, из академического моментально превратился в экзистенциальный… и встретились взглядом с расширенными то ли от боли, то ли от шока глазами раненого.

Рука ренегата выметнулась вперед — но, какова бы ни была его цель, реакция конунга оказалась быстрее.

Получив вдобавок к раздробленному плечу сотрясение мозга, чародей свалился на россыпь битого камня и затих.

Когда они оглянулись на короля, глаза его были закрыты, а лицо торжественно и спокойно, точно Тис, наконец-то, выполнил самое главное дело своей жизни.

* * *

Пока Эссельте лихорадочно нащупывала пульс Тиса, одновременно пытаясь разглядеть, не сломана ли челюсть у ренегата, стена под напором спасательной бригады атланов сдалась.

Рядом с цельнометаллической дверью, расплющивая единственные фамильные доспехи, чудом уцелевшие в магическом поединке, неожиданно вывалился камень кладки. В следующее мгновение в образовавшееся отверстие влетела кирка, за ней — взрыв ругани — очевидно, лишившегося своего орудия кирковладельца, затем два светошара, и только после этого — грозный рев:

— Вам будет сохранена жизнь, если вы отпустите его величество Тиса Первого!!!

— Кажется, он уже сам ушел, — скривился Олаф, скользнув враждебным взглядом по лицу короля, неподвижному и мертвенно-бледному под слоем пыли и крови. — Надеюсь, для таких, как он, у атланов найдется свой холодный Хел.

Сенька с эсхатологией аборигенов знакома не была, но кивнула согласно, считая, что именно там усопшему самое место, поднялась и вопросительно оглядела товарищей.

— Ну что? Пообщаемся с благодарным потомком, или нам тут больше делать нечего?

Случайно или нет, но обежав всех, взор ее вернулся к Ивану и остановился на нем, словно именно от его ответа зависели их дальнейшие действия.

Лукоморец принял возложенную на него ответственность, не дрогнув. Впрочем, никто не спешил перехватить у него шанс первым ответить на заданный вопрос.

— Мы должны рассказать всё Рододендрону, — сосредоточенно нахмурившись и вздохнув, проговорил он. — Один на один.

— …Эй, есть там кто живой?! — донесся до них через проделанное отверстие знакомый взволнованный голос. — Отец?..

— Кто это? Он? Кронпринц? — навострил ухо калиф.

— Бывший кронпринц, — едко уточнил менестрель.

— Ах, да. Король, — машинально кивнул Ахмет.

— И не король, — с изрядной долей удовлетворения снова поправил его Кириан. — Всего лишь сын заговорщика. Цареубийцы. Узурпатора. Клятвопреступника…

Бард помолчал несколько секунд, раздумывая, стоит ли порыться в памяти и в уголовном кодексе и отыскать еще несколько обвинений или хватит этих, пришел к последнему выводу и подытожил: — И, возможно, сообщник.

— Так погодите… что же это получается?.. — брови отряга беспорядочно зашевелились, не зная, изобразить ли им в первую очередь изумление или гнев. — Что наш рений гад — местный король?!

Когда еще одно значение откровения Тиса, потерянное ранее за другим, самым важным для них, предстало во всей своей неприглядной красе, лица товарищей вытянулись.

— Этот негодяй — король? — возмущенно воскликнул царевич, уставившись на Анчара.

— Ничего, что негодяй — был бы администратор хороший, — меланхолично проговорила Серафима.

— Сеня, это безнравственно!

— Зато гораздо лучше, чем король-негодяй и плохой администратор.

— Но ты не знакома с Рододендроном близко!

— Должно же быть хоть что-то положительное во всей этой ситуации.

— Но…

— Вань, успокойся. Будет твой Родик королем. Будет. Потому что каким бы ни был наш ренегат, никто в него всё равно не поверит, и ничего ни он, ни мы никому не докажем. Если даже захотим.

— Но… мы же все слышали, что сказал Тис! Мы свидетели! Мы должны это рассказать всем!

— Мы? — с выражением отстраненного недоумения повторила за мужем царевна. — То есть, несколько иностранцев, застуканных у остывающего трупа короля с непонятно каким претендентом на престол на руках? Да нам самим придется долго всем объяснять, кто кого и как убил! И хорошо, если нам поверят!

— Ты хочешь сказать, что они могут подумать на нас?! — поразился до глубины души царевич и воззрился на Тиса, точно призывая в свидетели.

Но Тис, готовясь свидетельствовать на Последнем Суде после Второго Эксперимента, на призыв гостя по понятной причине не среагировал.

— В смысле, ты имеешь в виду, что нашего честного слова может оказаться недостаточно? — устремился непонимающий взгляд Иванушки теперь уже на супругу.

Сенька моментально представила мутные воды большой политики, которые ее супругу всегда казались по колено, пока под его ногами не разверзался очередной омут, и затараторила, скрупулезно проговаривая только каждую вторую фразу, приходящую на ум:

— Да ты что Вань![181] Как может кто-то сомневаться в нашем слове![182] Ни одному нормальному человеку это и в голову не придет![183] Я… про наследника говорила![184] Что никто не поверит, что он — сын Дуба Второго![185].

Иванушка не совсем уловил ход отредактированной супружеской мысли, но пылко возразил:

— Сеня, если не поверят нам, то тетушка Груша сможет подтвердить, что Анчар — сын Дуба Второго!

— Правильно, Вань. Еще один надежный и авторитетный свидетель, вроде нас, — поджав губы, кивнула Серафима.

— Так вот и я об этом же! — обрадовался лукоморец.

— Вообще-то, это был сарказм, — ворчливо буркнула Сенька.

— Не понял?..

— Ва-а-ань… Ну какой идиот, кроме тебя… и меня… и всех нас… поверит в таком вопросе какой-то безродной старухе?

— Ты считаешь, что она лжет? — нахмурился Иванушка.

— Я считаю, что она говорит правду, — вздохнула царевна. — Как и Тис. Но те вельможи и законодатели, которые будут проводить слушания, будут считать совсем другое!

— Что? — не понял Иван.

— Они будут считать, при каком короле им — и их стране в первую очередь, потому что они тут все патриоты полоумные, на все головы ушибленные, с печки в детстве уроненные, повезло же Атланде… Так, о чем это я?.. Ах да. Они будут считать, при каком короле им будет лучше жить: при бастарде-колдуне, прошатавшемся полжизни по заграницам в сомнительной компании, угробившей их столицу, или при высокородном вельможе, человеке их круга, знакомом с экономикой, политикой и прочими дипломатическими премудростями не понаслышке, при человеке, рожденном и воспитанном управлять! И ты не поверишь! Они выберут второго!

— Но Анчар — законный наследник!

— Законы пишутся людьми! И переписываются! Очень быстро!

— Но…

— Друзья мои, а, может, мы продолжим нашу высокоученую дискуссию о тонкостях науки издания разумных законов на открытом воздухе, под бархатом звездного неба? — Ахмет опасливо глянул на ритмично посверкивавшую красным дыру в стене.

Но было поздно.

Алая вспышка осветила внутренности разгромленного зала, стена вокруг отверстия вздулась, словно парус, заставляя гостей кинуться на пол, брызнула камнями и штукатуркой… А когда грохот улегся и головы поднялись, то перед ними с мечами наголо и арбалетами на взводе стоял отряд гвардейцев, два придворных мага с шипящими на кончиках пальцев лиловыми заклятьями и Рододендрон.

Первым его порывом было броситься к неподвижному телу короля, кликнуть знахарей, магов, кричать, просить, умолять отвернувшиеся сегодня от Атланды небеса, чтобы они не отнимали у него еще и отца, и так он бы и сделал… если бы безжалостная и холодная, как топор Олафа, мысль не сковала его движения и эмоции.

— За что… вы?.. — глухим, предательски срывающимся голосом проговорил он, обводя поднимающихся гостей тяжелым взглядом.

И на языке его, всего в одном движении губ от катастрофических необратимых последствий застыло «Убейте их».

— Ренегаты вернулись, — даже не угадывая — чувствуя не выговоренные пока слова, быстро объяснила Серафима. — Это была засада.

Атланы вздрогнули.

— Ренегаты?! — принц побледнел, крутанулся вправо, влево, меч наготове, придворные маги вскинули руки, готовые ударить по любому подозрительному движению, гвардейцы дружно попятились к пролому[186]…

— Нет нужды опасаться вчерашнего смерча, когда небеса спокойны и солнечны, ваше высочество! Его премудрие Агафоник Великолепный, да преумножит Сулейман его силу и знания, уже поквитался с ними за всё и за всех! — несколько высокопарно, хоть и не отступая от истины, проговорил калиф. — И доказательство сему — под вашими ногами!

— Где?! — едва не отпрыгнул Рододендрон, словно ему сказали, что он остановился на змеином гнезде.

— Вон, — Олаф указал на нечто, принятое поначалу атланом за груду старого тряпья[187].

— Это… человек? Он жив? — сильно сомневаясь по обоим пунктам, нахмурился сын Тиса.

— А чего ему станется… гаду реньему…

— Так значит… они вернулись… Проклятье… отец… — метнув испепеляющий взгляд на недвижимого ренегата, Рододендрон опустился на колени перед телом короля, нерешительно дотронулся кончиками пальцев до покрытой грязью щеки, и тут же отдернул их, словно обжегся. — Он… холодный?..

Принц поднял голову, и взгляд его — растерянный и жалкий, точно у больного, потерявшегося щенка, метнулся по лицам понурых гостей и придворных и снова вернулся к Тису.

— Отец… Боги всемилостивые… отец… отец… отец…

Казалось, только присутствие иноземцев не дает ему забыть, кто теперь в Атланде король, и каким должен он быть в такие времена, как эти. Броситься на остывающий труп, дать волю разрывающим сердце эмоциям, кричать от боли, рычать, угрожать, проклинать и безнадежно чувствовать, что разверзающаяся в душе ледяная бездна не сможет быть когда-либо заполнена, даже если все ренегаты Белого Света будут низвергнуты в нее живыми…

Но гости были здесь.

Гвардейцы были здесь.

И он был здесь.

Он.

Как будто по мановению волшебной палочки все чувства, бушевавшие в его груди, моментально выкристаллизовались в одно. И вместо растерянного, балансирующего на грани слез юноши на людей, безмолвно взиравших на семейную трагедию, глянул мужчина.

— Верес, Шиповник, — блестящие уже не от слез — от медленно разгорающейся ярости глаза впились в придворных волшебников, и те с готовностью подались вперед в ожидании приказаний.

С ними говорил король.

— Заберите его, — пылающий ненавистью взгляд ожег ренегата с такой силой, что тот тревожно застонал в беспамятстве. — Держите под каким угодно заклинанием, наложите какие угодно чары, но чтобы, когда на площади его будут четвертовать и колесовать, он был жив. И жил, пока последняя капля крови не вытечет из его поганых вен. И еще неделю после этого.

Королевские маги двинулись выполнять распоряжение, но неожиданно на пути их встали иноземцы.

— Он наш, — коротко вымолвил, как отрубил, отряг.

Ахмет, не дожидаясь развития событий, принялся раскатывать Масдая, давая понять, что спорить они с кем бы то ни было не собираются.

На развернутом ковре менестрель со своим музыкальным арсеналом был первым.

Пристроив свой походный оркестр в серединке, он сошел на усеянный битым камнем пол дворца и почтительно дотронулся до плеча Эссельте.

— Ваше высочество, мы улетаем. Атмосфера накаляется. Нам тут не климат.

— Анчар, Кириан, — коротко напомнила принцесса.

— Была бы моя воля, оставил бы этого подлеца в объятьях Родика. Большего он не заслужил, — раздраженно пробормотал бард.

— Кто? — обернулся калиф.

— Ни тот, ни другой, — вздохнул, сознавая всю нелепость своих мечтаний, Кириан и возвысил голос.

— Эй, отряг! Сюда давай этого… Чинара… — с видом заправского распорядителя погрузочных работ, махнул он рукой Олафу.

Конунг хмыкнул и шагнул к ренегату.

— Вы меня не поняли? — с лихорадочным румянцем на бескровных щеках, готовый спорить и драться, принц вскочил на ноги, вклинился между Вересом и Шиповником и положил руку на рукоять меча. — Этот подонок покинет дворец только отправившись на тот свет!

Голос его срывался и дрожал — но не от страха, а от еле сдерживаемого гнева.

Гвардия, подгоняемая не столько командиром, сколько совестью, выступила из коридора и нерешительно заняла позицию в глубоком арьергарде. Три десятка арбалетных болтов дружно уставились в предполагаемого противника и спины своего командования.

— Эта… тварь… — Рододендрон выговорил последнее слово с таким видом, будто выплевывал залетевшую ему в рот муху, — государственный преступник. Цареубийца. Дважды. И ничто не спасет его от расплаты за свои деяния. Ничто. И никто. Ваши величества. Ваши высочества. В том числе.

— Примите мои соболезнования, ваше высочество. Мы понимаем и разделяем ваше горе, — сочувствуя не Тису, но его сыну, мягко склонил голову Иван. — Но этот человек улетает с нами.

— А я сказал нет! — прорычал принц.

— У нас свобода слова, каждый может говорить, что хочет, запретить мы не в силах, да и не хотим, да и незачем, пусть говорят, как говорится, пока не наговорятся, разговор не приговор, уговор не договор, говорят, в Солане кур доят… — пробормотал Кириан и ткнул локтем в бок Олафа. — Подмогни, я его подниму.

Олаф фыркнул, словно менестрель только что брякнул что-то невероятно смешное, отодвинул Шиповника плечом и сграбастал Анчара подмышку как мешок.

Опешивший от такого нахальства Рододендрон вцепился в локоть отряга, что было сил, но тот раздраженно дернул рукой — и атлан отлетел в сторону, роняя одного из своих волшебников и теряя среди обломков меч.

— Остановите их! — яростно выкрикнул принц, вскакивая на ноги. — Убейте, если надо! Всех!!! Все!!!..

Лиловое заклятье, перележавшее в ладони Вереса и ставшее непредсказуемым, вспыхнуло мутным светом и рванулось к цели. Налетев на щит Агафона, оно рассыпалось по всему залу бешеным фейерверком, обжигая без разбора атланов и гостей. Перепуганный отряд гвардейцев нажал на спусковые крючки, и к искристой метели, бестолково носившейся вокруг, добавилось перекрученное железо арбалетных болтов. Лежащий волшебник ударил в золотистый щит соперника пробивающим заклинанием, наспех преобразованным из защитного, зал на секунду озарился ослепительной вспышкой…

Острые, как бритвы, осколки заносились в воздухе будто стрижи, заставляя броситься на пол и искать убежище под обломками уже обе стороны.

В ближайшие десять минут все три мага нашли гораздо более полезное применение своим способностям, нежели испепеление друг друга: сбивать поштучно верткие пластины, то пикирующие на залегших людей, то взмывающие свечкой к потолку, дело нелегкое.

Когда последний осколок под восторженное улюлюканье испарился в облаке черно-сине-красного дыма, волшебники перевели дух, ухмыляясь друг другу почти как добрые знакомые, но тут же спохватились и насупились воинственно, готовые к обороне и нападению…

Но только если возникнет необходимость.

— Ваше величество?.. — позвал Верес, неуклюже поднимаясь и в поисках указаний отыскивая взглядом Рододендрона.

— Не отпускать их, я сказал!!! — тут как тут, вынырнул из-под разбитого дивана принц.

Шиповник, виновато пожав плечами в сторону Агафона, приподнялся на колено и приготовился к бою. Залегшая гвардия зашевелилась, снова взводя арбалеты.

Агафон закрыл спиной Олафа с ренегатом, отряг вытащил из-за пояса свободной рукой топор, Иван потянул меч из ножен, Ахмет ухватился за свое умопомрачительное оружие…

Невозмутимой — по крайней мере, с виду — оставалась одна Серафима.

— Не отпускать… Убить всех… Кель кошмар… Какие слова… — скрестив руки на груди, меланхолично покачала она головой, приподняла брови точно в крайней степени недоверия — и вдруг взгляд ее стал жестким и хищным, а голос зазвенел, словно сталь. — И твое кровожадное высочество даже не хочет поинтересоваться, зачем нам нужен ренегат? Совсем-совсем не хочет?

И всё замерло.

Рододендрон, всей своей натурой наследственного интригана чуя какой-то подвох, но не понимая, какой, настороженно прищурился и замер.

— Да, хочу, — так же медленно, словно ступая по тонкому льду, проговорил он. — Объясните.

— Прикажи своим людям выйти в коридор, — посоветовала царевна.

— За дурака меня принимаете? — недобро усмехнулся атлан.

— Ваше высочество! — торопливо вклинился в разговор Иванушка, предваряя такой предсказуемый ответ супруги. — Пожалуйста! Прикажите им уйти!

— Или вы рассказываете, зачем он вам нужен, или эта мразь остается здесь — а с ним все те, кто попытается этому помешать! — ощерился принц. — И, кстати, не думайте, что даже если вы наплетете сейчас какую-нибудь чушь, я позволю его увезти! Будьте наготове!

Последние его слова относились к притихшей группе поддержки, и та, заслышав приказ, снова воинственно встрепенулась, заблестела заклинаниями и защелкала предохранителями.

— Ну, я слушаю, — тонко усмехнувшись, приподнял он бровь. — Расскажите мне свою любимую сказочку про Гаурдака, конец Света, Наследников… Нас… Наслед… ни… ко… в…

Сложнейшая вычислительная машина, именуемая мозгом придворного интригана, интуитивно сложила два плюс два и зависла, испугавшись полученного результата.

— Наследник. Да, — кивнула Сенька, краем глаза успевая заметить, как недоуменно запереглядывались гвардейцы и ошеломленно — маги, сведущие в преданиях и традициях королевского двора Дубов немного больше военных. — Умничка принц. Всё правильно угадал. И теперь, как хороший мальчик, ты дашь нам спокойно улететь и заняться своими делами. А если мы вернемся… Вернее, когда мы вернемся… потому что другой вариант нам всем лучше не рассматривать во избежание тяжких нервных расстройств… Ну, так вот. Когда мы вернемся, ты уже будешь знать, что тебе делать. Или, по крайней мере, сможешь рассуждать разумно и адекватно. Вот тогда мы и поговорим. А пока давай условимся. Кто сейчас отдаст команду именем короля? Ты или мы?

— Вам… никто не поверит… — нарочно или от волнения, но голос Рододендрона упал до шепота.

— Но сомнения будут заронены, — так же шепотом возразила Серафима. — Слухи пойдут по городу. Затем по стране. Да, кто-то нам не поверит. Но найдутся и более доверчивые. Или те, кому династия Тиса успела встать поперек горла. Есть такие семьи в Атланде? Достаточно ли они влиятельные, как ты считаешь?

Мнение принца читалось на его побагровевшем и исказившемся лице.

Сенька удовлетворенно кивнула.

— Вот поэтому всё хорошенько обдумай до нашего возвращения. А пока — всего наилучшего. А чтобы эти четыре дня тебе было еще о чем подумать, твое скороспелое высочество на грани величия, я скажу тебе, что Дуба Третьего и Дуба Первого убили с ведома и одобрения твоего отца. И Атланик-сити погиб потому, что один из его сообщников — нет, не этот, другой — разрушил линию Кипариса и впустил шептал и горных демонов. И что если бы не наш маг, то мы бы все уже отправились по стопам Дубов и вашего несчастного города. Но это, подозреваю, будет тебя волновать меньше всего.

— Это… ложь… — тускло выдавил принц.

Но по глазам его было видно, что убедить он сейчас пытался исключительно сам себя.

* * *

Аккуратно вынырнув из дыры в стене, Масдай неспешно поплыл над дымящейся столицей в сторону гор. Погруженный во тьму дворец быстро и без остатка растворился в ночи, словно его и не было.

Забыв на какое-то время даже про ренегата, антигаурдаковская коалиция рассыпалась по краям ковра и вперилась в густой, как смола в асфальтовом озере, и такой же тяжелый и непроницаемый, мрак.

Тонкому ломтику луны, робко выглядывающему из просвета между мохнатыми тучами, рассеять его в одиночку было не под силу. Огни уличных фонарей погасли или были потушены взрывами, не горел и свет в окнах[188]. Кое-где пожары подсвечивали брюхо ночи мутными оранжевыми пятнами, но темень вокруг делалась от этого только гуще и страшнее. Люди с факелами, словно растревоженные светляки, изредка пробегали по улицам или карабкались через завалы, но ни шума схваток, ни взрывов не было слышно нигде. Только плач и проклятия.

Это одновременно обнадеживало и пугало.

— Найти бы сейчас Конро… — вздохнул Иванушка и покрутил головой, точно и впрямь рассчитывал увидеть бредущего меж руин демона с факелом в руках.

— Или хотя бы Вяза… — продолжил Олаф.

— Если он жив… — меланхолично закончил калиф.

Пассажира Масдая невесело примолкли.

Затишье в городе могло означать лишь одно: горные жители, насытившись разрушениями и убийствами и натешившись местью, ушли.

О том, что они могли покинуть город, не найдя больше ни одного целого здания, чтобы уничтожить, и ни одного человека, чтобы растоптать, думать не хотелось.

— Надеюсь, демоны и шепталы убрались домой, а не в поисках новых жертв, — угрюмо озвучила общие опасения царевна.

— Значит, Конро не успел! Или не сумел их уговорить! — прочитав между строк невысказанные мысли, лукоморец яро выступил на защиту старого знакомого. — Он не виноват! И не мог нам лгать! Он не стал бы! Он не такой!..

— Да никто твоего Конро и не обвиняет… пока… — кисло пробормотал Кириан. — Только я бы на его месте, если бы не мог отвечать за результат, в спасители человечества не полез бы. И последний посох из рук занятых таким спасением людей не вырывал.

— Вернемся туда? — с сумасшедшей надеждой встрепенулся волшебник.

— А если Конро уговорил своих соплеменников? И они ушли в горы? — возразила принцесса.

— Тогда не вернемся, — раздраженно буркнул он, насупился и, потеряв интерес к происходящему внизу — вернее, к тому, что они все равно не могли разглядеть — отполз на середину.

Пристроившись рядом с кучей багажа, волшебник поджал ноги по-тамамски, засунул руки в рукава и нахохлился. Конфузливо и безуспешно пытался он себя убедить, что вовсе ему не хотелось, чтобы Конро оказался вруном, и чтобы орды подземной братии двинулись на очередной человеческий город, снимая, таким образом, с него все обязательства.

А еще в глубине мятущейся и страдающей души он был отчаянно рад, что люди вообще и Иван в частности не могут читать чужие мысли: такого разочарования в своем светлом образе не перенес бы даже его премудрие…

Иванушка тем временем молча подобрался к нему и сел рядом. Всем своим полускрытым тьмой видом он излучал ободрение и сочувствие и показывал, что что бы его друг ни подумал про себя или других, он все равно остается его другом, а минутные слабости — кому они чужды?..

Агафон всё понял и пристыженно закусил губу.

И кому после этого еще нужно чтение мыслей?..

— Я верю, что Конро смог уговорить своих, и они ушли к себе домой, — тихо, но твердо проговорил лукоморец. — И ты пожертвовал посохом не напрасно.

— Естественно… чего бы тебе так не говорить… это ж был не твой посох… — дивясь, какие злые духи противоречия и вредности дергают его за язык, неприязненно пробурчал чародей.

Иван растерялся.

— Но… если бы, предположим, я был должен отдать мой меч на благо чего-нибудь хорошего… я бы сделал это не задумываясь! И не жалел бы!

— Это потому, что какой-то дурацкий кусок железа — далеко не то же самое, что артефакт древней магии! — огрызнулся Агафон. — Магия входит в твою плоть и кровь! Она становится частью тебя! И отдать посох для настоящего мага — все равно, что для вас оторвать и оставить непонятно кому свою руку или ногу!

Чародей осекся, посомневался несколько секунд, пришел к выводу, что такому человеку как Иван даже оставить свою голову на правое дело — раз плюнуть и забыть, и угрюмо внес поправку:

— Ну или не ногу… Сердце, предположим. Или душу. Представляешь? Тело ходит, спит, цветочки нюхает, пирожки жрет, по заграницам разъезжает… а внутри пусто, как в гнилой колоде.

Иванушка задумался.

— Но ты же не магии лишился? А всего лишь… прости, если тебя это задевает, я не хотел… но… Это ведь была всего лишь палка! Хоть и очень сильная, полезная и интересная, я согласен!..

— Палка!!!.. — гневно фыркнул волшебник, и даже в полумраке было видно, как глаза его яростно сверкнули. — Что б ты понимал!.. Палка… Сам ты — дубина… стоеросовая, причем… Воистину, вашему брату никогда не уразуметь… что такое… когда… никогда… а-а!..

Агафон бессильно взмахнул рукой, словно отгоняя мысль о том, что кто-то не одаренный магией мог понять, какие огни горячего Хела заново вспыхнули сейчас у него в душе, и отвернулся.

— Извини… — растерянно пожал плечами Иван. — Я не знал, что для вас… волшебников… это так болезненно…

— Да что вы вообще о нас знаете… — сумрачно выдавил чародей и снова погрузился в себя как в тихий омут.

* * *

Рассвет подкрался незаметно.

Сначала тьма, словно застиранная рубаха, стала исподволь сереть, обнажая еле заметные раньше предметы и лица, открывая землю и смутно очерчивая горы на горизонте. И вдруг как-то внезапно и сразу оказалось, что на улице уже скорее светло, чем темно, и что солнце, пусть пока еще и не видимое, освещает край неба так, словно решило сразу устроить день, минуя замшелые предрассудки вроде утра.

— Ну вот и до рассвета дожили! — загробным голосом провозгласил Кириан, перебирая струны арфы.

— А ты сомневался? — хмыкнул отряг.

— Да нет… — пожал плечами бард. — Просто не надеялся. Уже. Иногда.

— Ничего, скальд! — ободряюще хлопнул его по спине Олаф. — Дадут боги Старкада — и до следующего утра доживем, а там и до второго, и до третьего, и даже до четвертого, а там уж и счет им потеряем, этим утрам!

— Завидую я твоему щенячьему оптимизму, — выдавил Агафон, неохотно оторвавшись от созерцания глубин своей рефлексирующей души.

— Вот увидишь, волхв, всё будет хорошо! — убежденно кивнул конунг, достал из кармана точильный брусок и потянулся за топором[189].

И настороженно замер.

— Глядите… пятый-то наш, вроде… того…

— Умер?! — подпрыгнула и схватилась за сердце Серафима.

— Наоборот, — ухмыльнулся рыжий воин, ловко вернул брусок на место, вытянул любимый топор… и встретился взглядом с Анчаром.

— С добрым утром, гад рений, — обнажив зубы в приветственной улыбке[190], проговорил отряг. — Не волнуйся. Ты среди своих. Но предупреждаю сразу: начнешь колдовать — получишь.

Чем и что он получит, у ренегата сомнений не возникло: топор номер двенадцать завис перед его носом весьма и весьма красноречиво.

— Олаф! Начинать разговор с будущим союзником с угроз неприлично! — Иванушка торопливо отвел оружие конунга на расстояние, безопасное для телесного и душевного здоровья атлана.

— Я, конечно, мог бы и сразу кулаком ему в глаз… для приличия исключительно… но ты же еще больше ругаться бы стал, — обиженно буркнул Олаф и топор опустил — но не убрал.

— И не с угроз, а с разъяснения обстановки! — выступила в поддержку друга Серафима. — Сотрудничество должно начинаться с понимания и доверия! И теперь, когда сын Дуба Второго понимает, что церемониться, в случчего, мы с ним не будем, и доверяет нам в этом вопросе, разговор будет проще и приятней!

При упоминании имени покойного короля лицо Анчара исказилось[191], отражая растерянность, изумление и отчаяние, словно постыдные воспоминания вспыхнули непрошенными в памяти, но быстро приобрело бесстрастное выражение.

— Тис… ошибался… — глухо выдавил он, тут же сморщился от боли, и рука его непроизвольно потянулась к распухшей половине лица.

Там, где приложился огромный кулак отряга, сейчас красовался желвак такого же размера, украшенный обширным черно-фиолетовым кровоподтеком.

— Он не мог ошибаться, — мотнул головой Агафон. — Служанка твоей матери подтвердила, что ты — сын старого короля. А значит, пятый Наследник. Хочется тебе этого или нет.

— Отец… офицер… — снова мучительно стараясь уложить максимум информации в минимум слов, просипел Анчар, еле-еле шевеля опухшими губами.

— Семейные тайны, милейший, в Гвенте называют «скелетами в шкафу» именно потому, что становятся известными в самый неподходящий момент, — поучительно сообщила Эссельте.

— Так что, никуда ты теперь не денешься, — подбодрил атлана конунг с присущей ему тактичностью. — Раньше своего хозяина вытаскивать собирался, а теперь с нами его обратно запихивать будешь!

— Гаурдак для них не хозяин, а Избавитель Белого Света, — дотошно напомнил Кириан.

— Да избавит премудрый Сулейман Белый Свет от таких избавителей! — экспрессивно воздел руки к небу Ахмет.

— Короче, если попытаешься колдовать или удрать, церемониться мы с тобой не станем, — сказал и свое веское слово Агафон. — Ты долетишь с нами до места и будешь участвовать в ритуале, даже если нам придется держать за руки твой труп. Поэтому резких движений совершать не советую. Я сегодня злой.

Черные глаза на скорее грязном, нежели смуглом лице сверкнули враждебно, разбитые губы презрительно скривились, Анчар отвернулся, перекатившись на здоровое плечо, и вдруг, оттолкнувшись ногами от Олафа, метнулся к краю ковра — и за него.

Сенька, оказавшаяся к ренегату ближе всех, дикой кошкой метнулась вдогонку, ухватила исчезающие за бортом Масдая ноги — и под действием инерции и разности масс незамедлительно последовала за ними.

Бросок Иванушки обеспечил антигаурдаковской коалиции в перетягивании Серафимы выигрыш: вырвать любимую супругу из его хватки было бы не по силам даже самому Гаурдаку.

Спустя полминуты царевна и атлан были затащены на ковер. Раза в три больше времени потребовалось, чтобы разжать ее сведенные пальцы.

Эссельте глянула на проплывавшие под ними скалы и пропасти и нервно поежилась: не успей они ухватить Анчара, для совершения ритуала им не осталось бы даже трупа…

Олаф перехватил ее взгляд, нахмурился и предложил, задумчиво оглядывая ссутулившегося посреди Масдая ренегата:

— Связать бы его неплохо было…

— У него раненное плечо! — тут же возразила принцесса.

— Тогда я бы мог врезать ему легонько, чтобы лежал и не дергался, — тут же заметно повеселел и выдвинул другую идею отряг.

— Это бесчеловечно! — возмутился уже лукоморец.

— То неприлично, то бесчеловечно… как девицу на выданье везем… не дышите… не пылите… в глаз не бейте… — недовольно буркнул конунг, но кулак разжал. — Вот прокараулим, сиганет вниз, или еще чего придумает, похуже…

Усмешка на бледном, покрытом горячечными пятнами румянца лице ренегата говорила, что предположения отряга были не так уж далеки от истины.

Серафима зыркнула угрюмо на пленника и нахохлилась в сторонке. Воины нахмурились. Эссельте, чтобы скрыть неуверенность и волнение, принялась рыться в багаже, разыскивая перевязочный материал. Агафон выудил из рукава шпаргалку и принялся что-то бормотать и водить руками, умудряясь не отрывать взгляда от мелкого корявого почерка на пергаменте.

— Что это ты делаешь? — поинтересовался Олаф.

— Набрасываю на него такую же сеть, как они на нас во дворце, — ответил волшебник, прикусил язык, сплюнул, выругался, одарил отряга грозным взглядом и начал всё с начала.

Минут через десять с четвертой попытки заклинание было наложено надлежащим образом[192], и чародей, вздохнув так, словно кули с мукой таскал всё утро, опустился на ковер.

— Смирительная рубашка готова! — с чувством глубокого удовлетворения проговорил волшебник, упрятывая шпаргалку обратно. — Теперь он у меня чихнуть не сможет без разрешения, не то, что самоубиться!

Словно в подтверждение его слов, ренегат странно запыхтел и вытаращил глаза.

— Будь здоров! — добродушно пожелал маг.

Но пожелание его, похоже, сбываться не торопилось. Скорее, наоборот: сопение Анчара становилось с каждой секундой все более рваным и шумным, а глаза вытаращивались так, словно их что-то выталкивало изнутри.

— Да он задыхается!!! — первой поняла принцесса, метнулась к пленнику, захлопотала, расстегивая воротник, но от качественного обездвиживающего заклинания простым распусканием шнуровки было не избавиться.

— Притворяется, гад? — неуверенно предположил Агафон, но бледность атлана, быстро переходящая в синеву, и кулачки Эссельте, обрушившиеся на его спину, убедили мага в обратном.

— Абра-кадабра-гейт! — торопливо выкрикнул он, и лишенный магической опоры Анчар повалился набок, хрипя и хватая ртом воздух, точно хотел надышаться на десять лет вперед.

— Ну ты даешь!.. — покачала головой Сенька. — «Как они на нас во дворце…» Да спаси-упаси бы они на нас так…

Агафон оскорбленно насупился.

— Как могу, так и накладываю!.. Я вам, между прочим, боевой маг, а не психотерапевт!

— Ничего, волхв. Терапевтов психов много, а ты у нас такой один, — утешая, похлопал его по плечу конунг. — Так покараулим. Руками. Без магии. Ты ее на что полезное прибереги.

— Ну, ладно… — дал себя уговорить чародей и опустился на ковер рядом с сипящим и кашляющим ренегатом. — Руками так руками.

— А связать бы я его всё же как-нибудь бы придумал… Или привязать к чему-нибудь… или к кому-нибудь… — заметил конунг.

— Кстати, про привязку! — встрепенулся волшебник. — Вроде, где-то должно быть одно чрезвычайно действенное заклинание! Олаф, стой смирно! Сейчас я нашего союзничка к тебе прикручу!

— Нет!!!

— А чего это сразу «нет»?! Ты даже не спросил… — начал возмущаться Агафон, но не закончил.

Масдай шевельнул кистями, указывая направо, и возгласил:

— Вижу ровную площадку! Привал делать будем?

— Привал?.. — задумалась принцесса.

— Привал надо бы… — помялся калиф.

— Но мы торопимся! — воскликнул Иван.

— Ничего, поспешай с промедлением… и привалом… как говорил Карто-Бито, а за ним Граненыч… Масдай, давай на свою площадку, в самый раз… — вздохнул Агафон. — Война войной, а скромные человеческие потребности…

Ковер, не говоря ни слова, устремился к высмотренному пятачку, и через несколько минут его команда рассеялась по плоской, словно срезанной, вершине горы, собирая сухую траву для костерка. Иванушка остался охранять ренегата и вытряхивать из сумок запасы продуктов.

Анчар сидел на голой земле, навалившись спиной на камень и откинув голову. Если бы не нервно сжимавшие раненое плечо пальцы, можно было подумать, что он задремал.

— Хорошо, что нас теперь восемь… — пробормотал Иван, раскладывая сухой паек[193] путешественников на салфетке. — Каравай просто делить стало…

Нож со скрипом вошел в засохший до твердости камня хлеб, дошел до середины и застрял.

— …п-почти… — уточнил Иванушка, безуспешно силясь высвободить лезвие.

— Я… не буду… — прошептал за его спиной атлан.

— Как это — не будете? — обернулся лукоморец. — Вы не переживайте, продуктов у нас много, хватит на всех и надолго! Одного хлеба еще десять караваев! И колбаса есть копченая — и вроде, она даже еще не испортилась! А с сыра корочку можно срезать — и ничего заметно не будет!

По лицу атлана пробежала гримаса то ли боли, то ли раздражения. Его здоровая рука медленно сползла на землю и уперлась ладонью в мелкие острые камни, словно это была прибрежная галька.

— Не буду… есть…

Царевич с укором покачал головой.

— В вашем состоянии регулярное питание необходимо. Вам нужны силы. Ведь не собираетесь же вы…

Пораженный необычной мыслью, Иван осекся и потерянно моргнул.

— Погодите… Или вы… вы решили… заморить себя голодом?..

Практичная Сенька сейчас бы только хмыкнула и бросила: «Не успеет за четыре дня». Супруг же ее, выбитый из колеи тем, что кто-то даже не под влиянием импульса, но в здравом уме хочет лишить себя жизни, отложил каравай, больше теперь напоминающий пронзенный в бою щит, склонился над ренегатом и заглянул ему в глаза.

— Анчар, мы все здесь уважаем ваше упорство и верность… идее… какая бы она ни была… если вы считаете ее заслуживающей уважения… хотя это и полная человеконенавистническая ерунда… — сбивчиво заговорил он, — …но не понимаем. Правда! Как можно быть верным человеку… существу… которое на здоровую… чистую… холодную… трезвую, то есть… голову… рассудок… Ведь мы все слышали, как Земгоран признался, что он разрушил защитную линию с ведома Гаурдака! Это все равно, как если бы Гаурдак своими руками стер город с лица земли! Ваш город, Анчар! Атланский! И после этого вы остаетесь верны этому монстру?! Вы же не совсем еще пропащий! Вы набросились на вашего сообщника потому, что он обрек на смерть тысячи людей… и я не знаю, кто бы на вашем месте не набросился… и как можно было вообще не разглядеть, с кем имеешь дело… это слепым идиотом надо быть… Но это еще раз доказывает, что вы — нормальный человек, а не чудовище, как ваш хозяин!

— Избавитель… никогда не позволил бы… даже ради освобождения… — морщась и вздрагивая при каждом слове от боли, словно от невероятного физического усилия, не открывая глаз, пробормотал атлан. — Земгоран… обманул… Думал… если скажет… что Избавитель поддержал… Цель… оправдывает… любимая поговорка… Когда дело касалось спасения Белого Света… не знал жалости…

— Зачем Земгорану было вам лгать?! — развел ладони в бессильном жесте увещевания царевич. — Разве он вас боялся? Да поймите вы, что дав разрешение на уничтожение Атланик-сити, Гаурдак показал свое истинное лицо! Какие бы обещания он вам ни надавал раньше, это ложь! Дела — правда!

— И почему бы вашему так называемому Избавителю было не начать спасение Белого Света с сохранения города? — подошла в обнимку с ворохом прошлогодней растительности Эссельте.

— Это Земгоран… Избавитель… не мог… — еле слышно просипел Анчар, уронил голову на грудь и замолк.

— Э-э-эй! Ты живой? — бросил свою ношу и встревоженно зашлепал его по щекам подоспевший Ахмет.

Принцесса тоже кинулась к раненому.

— Бледный… — растерянно доложила она единственный очевидный факт и осторожно дотронулась до повязки на плече. — Кровотечение, может?.. Но вроде, нет…

— Глядите!!! — испуганно вскрикнул Ахмет, и палец его указал на темную лужу под безжизненно обмякшей рукой.

— Что?..

— Кровь?!

— Откуда?..

— Сиххё тебя утащи, Айвен! — яростно воскликнула гвентянка, бросаясь к куче багажа в поисках сумки с перевязочным материалом. — Как ты мог позволить ему вскрыть вены?!

— Я?! — если бы ренегат на его глазах превратился в розового хомячка, лукоморец вряд ли изумился бы больше.

— Он… при тебе… каким-то образом… расковырял камнем всё запястье… — сквозь стиснутые зубы принялась отчитывать товарища Эссельте, лихорадочно накладывая жгут. — И ты не видел…

— Но… я не видел!.. — не заметил, что попытался обратить обвинение в оправдание расстроенный царевич.

— Магия? — нервно предположил калиф.

— Не иначе… — почти хором протянули его спутники.

— Жить-то будет? — подбежавший с топорами наперевес конунг брезгливо мотнул подбородком в сторону неподвижной фигуры.

Большим преступлением, чем трусость, в глазах отрягов было только самоубийство.

— Надеюсь, что да… — проговорила принцесса, сосредоточенно занимаясь перевязкой.

— Вторая попытка за час, — хмуро констатировал факт Масдай, тоже ничего не заметивший, пока Ахмет не закричал, и от этого еще более мрачный.

— С этим надо что-то делать, — разумно заметил Кириан.

— Может, Агафон поищет еще какое-нибудь заклинание неподвижности? Или попробует еще раз наложить то? — предложил отряг.

— Анчар нам живым нужен, — напомнила ему Серафима.

— Ну или я мог бы давать ему по репе каждый раз, когда он очухиваться будет, — предложил Олаф еще одно решение проблемы.

Все посмотрели на бледного, словно истаявшего за эти часы ренегата, потом на кулаки рыжего воина, и дружно качнули головами.

— Нет.

— Ну тогда сами придумывайте! — насупился конунг.

— За этим смрадным порождением ифрита и гадюки уследить сложнее, чем за черным скорпионом в пустыне безлунной ночью… — сколь цветисто, столь уныло вздохнул калиф. — Он же еще и чародей… И подозреваю я, что в упор смотреть станешь — и то не увидишь, что творит…

— Может, ты его сможешь уговорить? — с надеждой глянул на лукоморца Агафон.

— Именно этим я и занимался… — сконфуженно развел руками Иванушка.

— И каково тогда решение нашей неразрешимой проблемы? — нахмурился Ахмет. — Держать его день и ночь за руки?

— Прятать острые предметы? — пришло в голову принцессе.

— Заткнуть рот кляпом? — предположил бард.

— И время от времени бить… постукивать, то есть… аккуратно… но сильно… по репе! — с энтузиазмом подхватил идею отряг и тут же милосердно внес поправку: — Можно по очереди.

— Иван бил-бил — не добил, Ахмет бил-бил — не добил, Олаф бежал, рукой махнул, ренегат упал… — процитировал старую сказку на новый лад Кириан.

— А вот это — не надо! — вскинулся Масдай.

— А что тогда делать?.. — развел руками Иванушка.

— Связать?.. — пошел на второй круг калиф.

— Заткнуть рот? — припомнил чье-то предложение Агафон.

— Караулить? — пожал плечами царевич.

— Всё и сразу? — решила перестраховаться Эссельте.

— Если ничего больше не измыслим, то так и придется… — вздохнула Сенька.

* * *

Анчар пришел в сознание в самый разгар обеда.

— Вот и наш самоубивец вернулся! — приветствовала его насмешливо Серафима, не донеся до рта бутерброд. — От нас так легко не уйдешь!

— Кушать будешь? — обернулся на пленника Ахмет и тут же, не дожидаясь ответа, мотнул головой в сторону Кириана: — Эй! Помоги Наследнику поесть!

Бард могучим усилием сглотнул непрожеванный кусок, отложил хлеб с сыром — колбасы на нем отчего-то не было — и потянулся к наваленным в середине салфетки продуктам.

— Я… не буду… — разлепив спекшиеся губы, просипел ренегат и почувствовал, что перед глазами всё плывет, а голоса доносятся словно волны — то наплывая, странно увеличиваясь в громкости, то откатываясь и почти затухая.

Лицо горело. Дышать было трудно. Странно, что в июне в горах стоит такая жара…

— По-моему, у него температура поднялась, — озабоченно нахмурилась принцесса. — Надо дать ему хины. Кириан, принеси мешок!

Бард безропотно отложил компоненты несостоявшегося бутерброда, поднялся и пошел к куче багажа.

— Да побыстрее ты, черепаха сонная! — раздраженно пристукнула кулачком по коленке Эссельте.

Гвентянин прибавил шагу, торопливо выкопал из кучи сумок и кулей замшевый мешочек принцессы и так же быстро вернулся.

— Воды подай, — не поднимая головы от серебряного мерного стаканчика, буркнула принцесса, и Кириан так же молча кинулся выполнять приказ.

Когда всё было готово, Эссельте с деревянной кружкой наперевес при поддержке Олафа и Ахмета двинулась на приступ пациента.

Анчар пробовал обороняться, но по крайней мере половина содержимого кружки оказалось у него сначала во рту, обжигая немыслимой горечью, а потом и в желудке.

Гвентянка удовлетворенно кивнула и с решительностью планирующего кампанию полководца заявила:

— Покормим через полчаса, потом летим дальше.

— Но полчаса, не больше, — недовольно покачала головой Серафима.

— Не понимаю, куда ты спешишь, — пожала плечиками Эссельте. — Ведь до даты еще… сколько? Дня три? Четыре? А эта треклятая туча, которая на горизонте, уже совсем близко! Зачем спешить и напрягаться, если можно спокойно добрать точно в срок?

— А если опоздаем? — с сомнением пошевелил кистями Масдай.

— Мы в тебя верим! — улыбнулась ему принцесса. — Ты за это время до города и обратно успеешь слетать десять раз, если захочешь!

— Ну… — польщенно протянул ковер. — Конечно, успею.

— Вот видишь! Ты — чудо науки магии, стрела, без устали несущаяся по Белому Свету, луч солнца во тьме нашего путешествия! — благоговейно погладил его по мохеровой спине Ахмет, поднял глаза и сердито уставился на менестреля. — Чай заварился?

— Да… наверное… ваше величество… — склонил голову музыкант.

— Ну и отчего тогда мы до сих пор сидим без чая, о ходячее недоразумение загадочного Гвента? — мученически воздел очи горе шатт-аль-шейхец.

— Сейчас всё сделаю.

— Мало ты его школишь, о нежный цветок снежного Севера! — с укоризной покачал головой калиф, глядя на принцессу. — Ох, мало… Боюсь, что твоя доброта, сияющая подобно лунному свету на покрытых росой лепестках жасмина, только портит этого лакея.

— Он не лакей, — вздохнула она с таким выражением лица, словно лакейство было для Кириана недостижимой вершиной карьеры. — Он всего лишь обычный музыкантик, и отец навязал его мне только потому, что из придворных в тот момент никого здорового больше не оказалось. Хотя, кажется, я про это уже рассказывала.

— Да, — с достоинством кивнул Ахмет. — Но если бы я знал, что он так неразворотлив и недогадлив, то попросил бы оставить его в Шатт-аль-Шейхе и взял своего слугу.

Эссельте, словно недоумевая, отчего она именно так и не поступила, окинула задумчивым взглядом менестреля, суетливо извлекающего кружки из мешка, и пожала плечами:

— Наверное… он… напоминает мне о доме.

— Не смею в таком случае возражать, о луноликая дочь Гвента, — склонился в галантном полупоклоне калиф. — Если бы бешеный гиперпотам напоминал тебе о доме, я охотно терпел бы даже его!

В этот момент кувшин с водой, в недобрую минуту оказавшийся рядом с ногой Кириана, упал и, выплюнув пробку, разлил своё содержимое по каменистой земле и салфеткам.

— Гиперпотам не был бы таким неуклюжим и бестолковым! — оглушительным басом расхохотался отряг.

Музыкант вздрогнул, словно от пощечины, но не проронил ни слова и продолжил готовиться к чаепитию.

Аристократы, расположившиеся в вальяжных позах вокруг почти догоревшего костерка, улыбались и тихо беседовали, а миннезингер, превратившийся в лакея, молча разливал по кружкам и разносил дымящийся чай.

Агафон, всё это время не спускавший глаз с ренегата, окликнул Эссельте:

— Чаем его попоить можно?

Гвентянка по-профессорски поджала губки.

— Ну если только сладким…

— Киря, еще кружку и сахару насыпь! — приказал чародей.

Менестрель потянулся к худосочному мешочку на импровизированном столе.

— Да он пустой! Другой возьми! — раздраженно приказала Эссельте.

Музыкант порылся в сумке — в одной, в другой — и снова потянулся к почти пустому мешочку.

— Здесь еще есть кое-что, ваше высочество, — пояснил он в ответ на вопросительный взгляд принцессы. — А другого нет. Это… последний.

— Последний?! — капризно оттопырил нижнюю губу калиф и воззрился на принцессу. — Так отчего же эта диковина гвентянского берега не купила еще?! По его вине мы должны пить чай без сахара?!

— Кириан… — терпеливо вздохнула Эссельте.

— Я… забыл… то есть, не знал… ваше высочество…

— Не знаю, как ты еще собственную голову не забыл, — съязвила Серафима, отрываясь от кружки. — Балалайки свои так сложил…

Бард стиснул зубы так, что желваки заиграли, но снова промолчал.

— Ну хорошо. Сыпь из этого. Тогда сам будешь пить без сахара, — махнул рукой Олаф, и бард принялся яростно размешивать твердые белые кубики сахара в горячей воде.

— Сахар для памяти вреден, — ухмыльнулась Сенька.

— А пока мы допиваем, сыграй нам, — приказала Эссельте.

— Что ваше высочество и ваши величества желают услышать? — передавая кружку Агафону, спросил он.

— Ну… что-нибудь классическое, может? — пожал плечами Иванушка.

— О Гвенте? — предложила гвентянка.

— Про войну! — приказал отряг.

— И природу, — выразил желание чародей.

— Не очень длинное, — уточнила Серафима.

— И негромкое, — попросил Иван.

— Но повеселей, — посоветовал Масдай.

— И лиричное, — решила Эссельте.

— Как прикажете, ваше высочество, — отодвинув свой чай, давно остывший и так и не тронутый, менестрель извлек из кучи инструментов лютню, быстро настроил, опустился на землю, откашлялся торопливо и затянул:

— Ныне спою я вам песнь о любви беспримерной, Той, что в веках остается и сердце тревожит…

— Опя-а-а-ать!!!.. — застонал отряг. — Да забудь ты эту тягомотину! Про сражения, я сказал!

Кириан снова откашлялся, неровно проиграл вступление и грянул:

— Итак, приступим. В славном Гвенте Конначта собирает рать, Войска растут по экспоненте, Соседей надо покарать…

— Слева нас рать, справа нас рать… — передразнила певца Сенька, издевательски наморщив нос. — Сроду таких убогих стихов не слышала… Сам сочинял? Видно… можешь не признаваться. Давай-ка что-нибудь другое хоть, что ли… пиит…

Бард вспыхнул, потупил очи, провел дрожащими пальцами по струнам и начал:

— О Гвент! Священная держава Крестьян, купцов и рыбаков. Взгляни налево иль направо…

— Ки-и-иря-а-а-а!!!.. — закатив страдальчески очи под лоб, простонал Агафон. — Ну откуда ты только это старье вытряхиваешь?! Мало того, что ты им мучил нас всю дорогу, так еще и сейчас мозги заливаешь!

Музыка сначала нерешительно убавилась в громкости, потом стихла.

— Можно что-нибудь актуальное сыграть? — мрачно выдавил Иван, глядя под ноги.

— Вот-вот! На злобу дня! Ударить лютней по ренегатству и самозванству! — горячо поддержала его супруга.

— Извольте, ваши высочества, — с каменным лицом поклонился бард, вдохнул, прикрыл глаза и запел:

— Как ныне сбирается демон восстать, Весь мир уничтожит он вскоре. Но будет возможность его обуздать, Ведь все пять наследников в сборе. Эссельте и Олаф, Иван и Ахмет — Наследники точно, сомнений здесь нет. Но пятый наследник, премудрый Анчар, Глава ренегатовой банды, Великий искусник магических чар, Меж них как товар контрабандный. Не знает никто, где он был много лет, Печати «наследник» на лбу его нет…

— Погоди, что-то я не понял, ты кому тут дифирамбы поешь? — прищурился и склонил голову набок Агафон.

— Премудрый у нас тут один, и это — вот! — Олаф гневно насупился и ткнул пальцем в сторону специалиста по волшебным наукам так яростно, что тот непроизвольно шарахнулся. — У нас в Отрягии таких сочинителей, как ты, варгам на приманки пускают!

— Вас четверых он утоптал в одну строчку, а про этого изменника написал целую песнь? — потрясенно выговорил Масдай, словно не веря ни собственным словам, ни предыдущим впечатлениям о барде, потому что реальность оказалась в миллионы раз ужаснее.

— Но я еще не закончил… там дальше есть про… — не прерывая мелодии, попытался оправдаться Кириан — но его уже никто не слушал.

— Полчаса, кажется, прошло уже, — обращая внимания на менестреля не больше, чем на муравья под ногами, деловито поднялась царевна. — Надо кормить больного и трогаться.

— Кириан! — нетерпеливо возвысила голос гвентянка. — Неси еду — что там у нас осталось! И перестань бренчать, наконец — раздражает! Мой отец тебя не для этого со мной отправил!

— И кстати, играешь ты ничуть не лучше, чем поешь, — холодно сообщил Ахмет. — А поешь лишь немногим приятнее голодного шакала в безлунную ночь.

— Да, ваше величество, — плоским безжизненным голосом подтвердил музыкант, торопливо отложил инструмент и вернулся к обязанностям кухарки.

* * *

Сумерки опустились на Красную горную страну исподволь, незаметно похищая один багровый луч заходящего солнца за другим, пока от заката, горевшего всеми красками пожара на маковом поле, не осталась лишь синеватая тьма с розовым румянцем застигнутого на месте преступления воришки.

При гаснущем свете дня Масдай случайно заметил темное пятно в отвесном склоне горы в километре от них: так путники оказались обеспечены на ночь лагерем.

Исследования «пещеры инкогнита» не заняли много времени: промытый когда- то водой коридор уходил вглубь скалы метров на десять, поднимался резко вверх и терялся во мраке. Пол пещеры, хоть и слегка покатый, для спокойного сна был пригоден[194], чем минут через двадцать, умяв в темноте холодный ужин, компания и воспользовалась.

Часовому, назначенному охранять не столько товарищей от врагов, сколько пленного ренегата от самого себя, было выдано кольцо Серафимы и наказ глядеть в оба, а в случае чего перед смертью хрипеть громко, чтобы остальные успели проснуться.

Надо ли говорить, что роль караульного выпала Кириану.

Озябший и уставший, он без аппетита сжевал кусок черного хлеба с сыром и запил половиной кружки холодной воды — больше ему не выделили, сославшись на то, что остальной своей порцией он полил камни на дневном привале. А когда все, наевшись и наговорившись, отошли ко сну, он хмуро завернулся в плащ и пристроился у стены на посту номер один — у изголовья Анчара, в глубине пещеры, поодаль от лежбища сладко посапывающих высочеств и величеств.

Ренегат не спал: лихорадка, несмотря на усилия и снадобья Эссельте, с наступлением ночи заново взялась за свою жертву. Дыхание его было тяжелым и прерывистым. Время от времени он ворочался на постели из запасных одеял и курток и сдавленно коротко стонал, если ненароком тревожил раненое плечо.

— Эй, ты… слышишь? Если чего надо, или совсем плохо будет, ты мне скажи, — склонился над Анчаром менестрель. — А то концы отдашь и не заметишь.

— Если… отдам концы… узнаешь первым…

— Думаешь, меня твои концы беспокоят или края? — тихо фыркнул бард. — Меня волнует, что если я тебя прокараулю, они меня отсюда пинком полетать отправят… без ковра.

— Хорошо… — еле слышно просипел атлан. — Недолго… ждать осталось… Кто тебя сменит… у него сдохнуть… постараюсь…

Кириан задумчиво почесал грязный, заросший мягкой щетиной подбородок.

— Не понимаю людей, которые торопятся с этого света на тот, словно там только их и ждут. Уж на что у меня с этой знатью… век бы их не знать бы… житуха-веселуха последний месяц… да и вообще, не марципаны в крем-брюле музыкантова планида, если поразмыслить… а и то я туда не спешу. А тебе чего? Из-за своего Гаурдака? Стоил бы он этого… На белом свете вообще мало что стоит того, чтобы захотеть с ним распрощаться.

— А что… стоит?.. — хрипло выдохнул ренегат.

Менестрель задумался и тихо хмыкнул:

— Ты смеяться будешь… Все думают, что вот мол, бард, ветер странствий в мозгах гуляет по извилинам, романтика дорог, певец чужой славы, одержимый рифмоплет без царя в голове… А вот я бы хотел простого человеческого счастья. Поместья на берегу моря… титул какой-нибудь… чтобы всякое убожество, графом или бароном рожденное непонятно за какие заслуги, рыло не воротило… Деревенек в собственность крепеньких… штук десять… Жену фигуристую… штук пять… — и скорее почувствовав, чем увидев неодобрение собеседника, торопливо поправился: — Шучу, шучу! Одной моей Элоизы пятерым за глаза хватит, а уж одному мне — до гробовой доски и дальше… если оно, это дальше, имеется. Ну и чтобы имя мое было знаменито не меньше любого из тех тупоголовых вояк, кого я успел прославить за свою жизнь. Слава, вроде, мелочь — а приятно… Признание, оно творческому человеку душу греет и крылья отращивает. И даже денег не надо… и титулов… и деревенек… Просто сознание, что ты в этой жизни кто-то… не тряпка рваная… утерлись тобой и выбросили… что гордость у тебя имеется… и достоинство человеческое… и засовывать их в подмышку перед каждым жлобом в короне не надо. Впрочем, что я тебе объясняю, гаду реньему, как наш великородный варвар изволят выражаться… Всё равно не понять тебе метания тонкой поэтической натуры. Есть вещи, вещим недоступные, так сказать… потому что душа человеческая — потемки… сумерки богов… никто и ничто… и не знаешь…

Шепот Кириана сошел на нет, точно слова кончились, а остались только мысли, слишком пространные или слишком интимные, чтобы быть выпушенными на волю. Ренегат тоже молчал — то ли не слушал, погрузившись в себя, то ли уснул.

Почувствовав, что спина и всё к ней прилагающее от жесткого сиденья затекло и заныло чуть не в голос, музыкант вздохнул и завозился на неровном полу пещеры в попытках отыскать положение получше. Развернувшись так и эдак несколько раз и придя к неутешительному выводу, что лучше уже было, он тяжело поднялся, давя мелкие хрусткие камушки, и едва не пропустил обращенные к нему слова.

— Бард…

— Что, умираешь? — насторожился он.

Но Анчар мотнул головой и слабо повел рукой, подзывая ближе.

— Пить? — сделал новое предположение Кириан, склоняясь над пленным, но тот снова покачал головой, разлепил с усилием обветренные губы и прошептал:

— Сядь…

— Благодарствую, насиделся, — буркнул гвентянин и двинулся было прочь.

— Сядь… — ренегат поморщился — то ли от непонятливости собеседника, то ли от боли.

Менестрель опасливо покосился на атлана, потом на спящих компаньонов — не наблюдает ли кто за его разговорами с противником — и нахмурился:

— Зачем?

— Избавитель Мира… может дать… всё…

— Вот только не надо меня учить, что такое хорошо и что такое плохо, — скривился брюзгливо музыкант. — Думаешь, я не знаю, кто он — этот твой Избавитель? Полубог-полудемон, готовящийся пожрать мир и захватить наши души… или наоборот?.. пожрать души и захватить мир?.. Короче, все равно, одна холера.

— Нет!!! — глаза атлана, полуприкрытые раньше, распахнулись и вспыхнули лихорадочным огнем. — Вы ничего о нем не знаете!!!

— И это радует, — сухо хмыкнул бард. — Про него меньше знаешь — лучше спишь. Кошмары не мучают. Хоть свисти, соловей, хоть не свисти — мозги мне своими измышлениями не запудришь. Златоуст из нас двоих тут я. Не на дурака напал!

— На иди… — начал было ренегат, но осекся, прикусил губу и сипло выдохнул: — Прости…

— Гаурдак тебя простит, — уязвленный, насупился менестрель.

— Вы… правда ничего не знаете… и не понимаете… — утомленный недавней вспышкой гнева, Анчар снова обмяк и прикрыл глаза. — Гаурдак… придет избавить мир… от несправедливости… горя… лжи… боли и болезней… непосильного труда… войн…

— Тараканов… сборщиков налогов… — закивал в издевательской поддержке Кириан.

— …от всего, что мешает человеку… радоваться жизни… и быть счастливым… — не обращая внимания на ремарку, упрямо продолжил атлан.

— И что же ему мешает, этому человеку? — усмехнулся бард.

— Невозможность получить то… что нужно… — с готовностью отозвался ренегат. — Крестьянин… трудится дни напролет… словно проклятый… и отдает бездельнику-лорду почти всё… Ремесленник… не разгибая спины… корпит над изделием… чтобы получить за него гроши от барыги-скупщика… Купец… не видя дома… водит караваны… не знает… вернется ли живым…

— Единственное решение проблемы, которое я вижу — повывести разбойников и пиратов, — хмыкнул поэт. — И лордов. И скупщиков. Которые купцы. И которые не будут тогда водить караваны. И разбойники сдохнут от голода сами. И настанет на веки вечные повальное счастье. Для купцов, которых не станет. И для ремесленников, которым некуда будет девать свои товары, и жрать им тоже будет нечего, потому что купцы не привезут в город продукты. И для крестьян, одетых в мешковину, которые станут корягами ковырять землю, потому что барыги-скупщики не привезли им инструменты и мануфактуру. Хотя если бы даже привезли, то купить у них все равно было бы не на что, потому что ты вытравил всех королей, и монету чеканить стало некому. Короче, счастья — полные штаны.

Анчар отвернулся и застонал, и стон его был подозрительно похож на некое бранное слово — но чего еще от раненого ренегата ждать.

— Так… было бы… — спустя несколько секунд голова мага снова повернулась к гвентянину, и веки дрогнули, приоткрываясь, — …если бы решать проблему… взялись люди… Но Избавитель… даст всем и всё… бесплатно… стоит только попросить… Наступит гармония… благоденствие… Правители будут мудры и добры… купцы честны… не будет войн… денег станет хватать всем… земля будет родить всегда… хоть оглоблю воткни… Расцветут науки… искусства… ремесла… потому что всё будет получаться… у всех… кто захочет хоть что-нибудь делать…. А захотят все… потому что лени и равнодушия не станет тоже… Не будет неудачников… неумех… зависти… и даже несчастной любви не останется… Если ты полюбишь — полюбят и тебя… Захочешь известности — получишь и это… Люди… будут знать тебя… и восхищаться… талантом…

— Сказки, — убежденно — но не очень — пробормотал менестрель.

— Истина… — хрипло прошептал атлан. — Это — истина… Но против нее те… кому хорошо и сейчас… или те… кто не знает правды…

— И все-таки врешь ведь ты всё, птица певчая, — сердито тряхнул головой Кириан, будто отгоняя морок. — Не бывает таких чудес. Хоть бог ты будь, хоть полтора. Да еще и забесплатно.

— Бывает… — Анчар неожиданно улыбнулся, и слабая, но искренняя эта улыбка впервые заставила музыканта подумать о нем не как о приспешнике воплощения зла на Белом Свете, но как о человеке.

— Надо… всего лишь… поклясться ему в верности… всем сердцем… всей душой…

— Душу продать! — обрадованный, что поймал ренегата на слове, ухмыльнулся поэт.

Анчар снова покривился, но на этот раз не отвернулся.

— Душа… останется при тебе… и только после смерти пойдет к нему… чтобы сделать его сильнее… чтобы мог бороться с врагами человечества… и чтобы новые поколения людей… могли быть счастливы… как мы… Неужели… за счастье потомков… ты не отдашь то… что после смерти… не нужно?.. А так… ты присоединишься к нему… с тысячами… сотнями тысяч других… людей… чтобы мир… благоденствие… не прерывались…

— Здрасьте, — миннезингер нахмурился, словно покупатель в лавке, не понимающий, где его обсчитали, но кармой чувствующий, что без этого — причем в особо крупных размерах — не обошлось. — Но это же… моя душа все-таки!.. Не Бог весть какая, конечно, я первый заявлю… Неширокая, неглубокая, не слишком светлая и мягкая… но чем богаты, как говорится… А вдруг она мне еще понадобится?!

— Куда… уходят после смерти… души… твоего народа?.. — чуть приоткрылись глаза атлана, и показалось ли музыканту или нет, но в них блеснул огонек не лихорадки — но безумия.

Кириан суеверно поежился.

— На берег Огненного моря они выходят. Навстречу им приплывает рыба Юй. Грешников она проглатывает, а в самом глубоком месте выплевывает, чтобы горели они в вечном пламени. А тех, кто прожил хорошую жизнь, уносит на своей спине в Закатные земли.

— И… что они там делают?..

— Встречаются с родными… друзьями… умершими ранее, естественно. И живут дальше… в мире, равенстве… и довольстве… говорят… — без особой уверенности произнес менестрель.

— Кто… говорит?.. — губы ренегата искривились в снисходительной усмешке. — Те… кто вернулся?..

— Архидруид Огрин говорит, а ему виднее! — рассерженно фыркнул менестрель.

— Он… там был?.. — не унимался атлан.

— Друиды бывают в местах еще и не столь отдаленных! — горделиво вскинул голову поэт.

— Может быть… — не стал спорить Анчар. — Но ты… лично ты… что предпочел бы?.. Получить сейчас всё… что жаждет твоя душа… а после смерти по-настоящему помочь тем… кто придет… после тебя… таким же людям… со своими желаниями… Или сгинуть… в каких-то Закатных землях… если они есть на самом деле…

— Это ты чего разбогохульствовался?! — не находя иных аргументов в как-то незаметно и непонятно проигрываемом споре, прошипел бард.

— Я… вижу тебя… ты не эгоист… — почувствовав брешь в стене правоверности менестреля, пленный воспрянул духом, и щеки его вспыхнули горячечным румянцем одержимого. — Ты… на своей шкуре испытал… что такое унижения… неужели тебе нравится… совсем не хочешь проучить….наставить на путь… помочь… готов отказаться от исполнения желаний… счастья… ради чего?!..

Шепот атлана, потратившего в последнем выплеске эмоций еще остававшиеся силы, вдруг прервался, и он замолк, натужно ловя потрескавшимися губами холодный ночной воздух.

Напряженное, полное невысказанных мыслей, вопросов и опасений молчание тянулось минут десять, пока Кириан, наконец, не выдавил сердитым шепотом:

— Чего ты от меня хочешь?

Ответ ренегата не заставил себя ждать:

— Помоги… мне убежать… Или убей…

Менестрель тихо хмыкнул, точно вспомнил забавный анекдот, и произнес:

— Нет необходимости.

— Но…

— Ты не сын Дуба, — предваряя новую вспышку эмоций со стороны пленника, быстро прошептал он. — И вообще не имеешь никакого отношения к этому деревянному племени.

— Но…

— Да помолчи уже ты, а? Дай хоть слово сказать! — раздраженно прицыкнул бард, и Анчар послушно умолк.

Гвентянин несколько раз вздохнул, будто собираясь с мыслями, склонился низко над раненым, едва не ложась рядышком, и зашептал тихо-тихо, так, что уже в двух шагах невозможно было услышать:

— До тебя мы нашли одну бабульку, в доме которой вы жили. Грушу. Любовницу Дуба Второго. У нее дочь Вишня. От него же. Груша служила у старого Дуба горничной. Только тогда, само собой, он еще не был старым, а парнем хоть куда… и хоть когда… и хоть где… хе-хе-хе… Но ты со своим протеже, с Тисом, недобрая ему память, открыл не нее охоту. И старуха, чтобы защитить Вишню, убедила нас, что та — дочь какого-то офицерика, а ребенок короля — у твоей матери, Рябины, ее бывшей хозяйки. Бабка хитрая оказалась… Знала, что сын Рябины, то есть, ты, давно уехал невесть куда и сгинул, вот и направила нас рыбий мех искать, так сказать… И даже не мучаясь угрызениями совести, что беда свалится с ее плеч на голову ничего не подозревающего ребенка безвестного капитана. Никто ж не мог подумать, что рений гад, наш неотвязный ангел-истребитель, и есть тот самый сын той самой Рябины…

— Но… — снова прохрипел ренегат, не зная, радоваться ему, протестовать или сомневаться.

И Кириан, не дожидаясь, пока вопрос оформится, бросился как в омут с головой в самую скользкую и опасную часть их с друзьями плана:

— Ты вообще на кого похож?

Анчар отозвался не сразу, словно размышлял, нет ли в вопросе подвоха:

— На мать… Но Тис ведь сказал…

— Вот тебе и ответ, — жарко выдохнул в щеку ренегата поэт, и почувствовал, как его самого заливает жар облегчения. — Матушка твоя, да будет земля ей пухом, умной женщине, не могла признаться, что понесла от какого-то солдафона, каких в дюжине двенадцать, и приплела короля. По секрету. Исключительно для родни. Которая, конечно же, к суверену не пошла спрашивать: «А не ваше ли уважаемое величество намедни соизволило почтить нашу родственницу своим высочайшим вниманием?» Лейтенанта… или капитана… уж не помню я этих подробностей… ей бы не простили. А короля… Ты же не первый день на Белом Свете живешь, сам понимаешь. И мужа сыскали ей быстро, и карьеру ему устроили…

— Значит, мама… — голос Анчара замер нерешительно, и Кириан, не дожидаясь, пока новые сомнения зародятся в голове пленного, облизал пересохшие от воления губы и торопливо спросил:

— А портрет Дуба Второго ты когда-нибудь видел?

Раненый, то ли экономя силы, то ли сбитый с толку загадочным ходом мысли собеседника, лишь молча кивнул.

— Вот и я видел…

Музыкант натужно сглотнул, сипло выдохнул несколько раз, едва сдерживая нервный кашель, оглянулся на спящих в отдалении спутников, будто ожидая от них каверзы, и нагнулся почти к самом уху атлана.

— Один из всех видел, заметь! Там, во дворце, где вы с приятелем так мило порезвились. Их величества жрать сели, а я должен был ждать, пока у них угощение поперек горла встанет, и только тогда моя бы очередь наступила. А до сего волшебного момента пришлось чистым искусством питаться — по залу бродил, предков королевских разглядывал, подписи читал. И Дуба Второго узрел невзначай. Узрел — и ошалел. Вишня наша, дама знойная — вылитая папик. Глаза его. Нос. Подбородок. И понял я тут, что провела нас баба Груня. За нос вокруг пальца поводила и за порог выставила. Нет, кое-кто из высочеств величественных моих заподозрил, что дело неладное, но если сын Рябины должен был найтись, верный Наследник, то к чему рисковать с сомнительной теткой? Плюнули они на эту Вишню и полетели в Красную Стену…

— То есть… — встревоженно прохрипел ренегат, — если я сыграю в ящик… они… могут вернуться за ней?..

Кириан ответил не сразу, точно предположение атлана заставило его впервые задуматься над этим вопросом.

— Получается, что да… — через несколько секунд выдохнул он. — А еще… еще одна шутка в том… шутка, которую я сыграть с ними хочу… и которая всё окупит… даже если рыба Юй проглотит меня, не дожидаясь, пока я копыта откину… и забудет вовремя выплюнуть… Шутка в том, что если ты до конца долетишь… и за руки возьмешься… то пятого-то среди них и не окажется. И вот это сюрприз им будет так сюрприз…

Анчар на минуту затих, размышляя, потом приоткрыл глаза, и уголки губ чуть заметно поползли вверх.

— А вот это… хорошая шутка…

Миннезингер скромно потупился:

— Выдающийся ум неординарен во всем.

— Избавитель Мира… тебя не забудет!.. — с горячечным пылом шепнул раненый.

— Да уж пусть сделает одолжение… — усмехнулся бард. — Одним чувством глубокого морального удовлетворения сыт не будешь.

— Значит… ты с нами?.. — тихо спросил атлан и напряженно замер в ожидании.

— Если не надо рисковать жизнью, здоровьем или чем-нибудь еще, долго терпеть лишения, носиться с мечом по неустойчивым поверхностям — то можно сказать, что скорее с вами, чем с ними, — последовал осторожный ответ.

— Тогда… поклянись… в верности… — взгляд ренегата лихорадочно впился в обрисовывавшийся на фоне звездного неба силуэт менестреля.

— Тебе? — с подозрением прищурился бард.

— Избавителю Мира… Всей душой.

— Душой?.. — Кириан расплылся в невидимой хулиганской ухмылке. — Это за правильную плату мы завсегда пожалуйста.

И он поднял голову, распрямил плечи, приложил правую руку к сердцу, прикрыл глаза…

— Гадом буду, зуб даю! — долетело до слуха Анчара торжественное обещание.

— Ты… издеваешься?!..

— Я?! — оскорбился поэт, так глубоко и искренне, как могут обижаться только действительно виноватые. — Я издеваюсь?! Да это ты уязвил меня в самое сердце! Своей глумливой насмешкой над сакральным обетом моего народа! Его слова… короткие, но емкие… как удар топором по голове… непосвященным да будет известно… означают, что скорее я превращусь в змею, тритона или жабу, утратив человеческий облик, подобный богам, даровавшим его нам…. Скорее обреку себя на жизнь под землей без солнца… откажусь от пищи и воды, лишая себя жизненной силы, надежды и будущего… и отрину члены свои как старое платье… чем нарушу хоть слово!

С последним восклицанием в дальнем углу пещеры воцарилась благоговейная тишина, и Кириан уже поздравлял себя с блестящим окончанием сверхважного задания, как вдруг запястья его коснулись горячие пальцы ренегата.

— Что?.. — начал было музыкант — и прикусил язык: еле заметное белесое свечение, пронизанное голубыми искрами, окутало их руки, словно утренняя дымка, и тут же растаяло.

Менестрель отдернул руку, словно обжегшись, и с ужасом воззрился на ренегата.

— Что ты сделал?!

— Закрепил… клятву… — почти беззвучно прошептал тот в ответ.

* * *

Встречный ветер упруго бил в лицо, взъерошивая волосы, трепля бороду и норовя сбросить в бездну если не одинокого путника, то его багаж или хотя бы шляпу, но Адалет не отвлекался. За последние недели он привык и наловчился почти автоматически совмещать дела важные, дела нужные и дела необходимые. Например, необходимым делом было сейчас управлять почти бескрайней двуспальной кроватью, несущейся по воздуху на юг со скоростью птицы.

Делом нужным — вычислить точный курс.

Ну а важным делом было совсем иное.

Адалет, не нарушая концентрации и не прекращая ни на секунду выписывать грифелем по бумаге столбики цифр, букв и символов, сунул свободную руку в полупустой мешок и долго исследовал его закоулки.

Так он и думал.

Последний.

Нет совершенства в жизни, нет, кто бы что ни говорил…

Со вздохом, полным печали и покорности судьбе, он вытянул из холщовых лабиринтов маленький кособокий пирожок, больше похожий на толстую лепешку.

Наверное, не стоило класть вчера мешок с продуктами под голову…

Не отрываясь от вычислений, он грустно сунул пирог в рот и стал еще грустнее.

Так и знал, закон последнего пирожка… С яйцом и с рисом… Причем от яйца внутри максимум четвертинка и шесть кусочков скорлупы, а от риса — одни макароны…

Нет, нет в этой жизни не только совершенства, но и простого человеческого счастья… Каналья трактирщик… Чтоб ему перевернулось да стукнуло[195]…

Задумчиво выводя по шершавой бумаге замысловатые кривые диаграмм, похожие на чертежи пирожков будущего, маг-хранитель сосредоточенно шевелил бровями и изредка поплевывал скорлупой в проплывавшие под ним ущелья.

Правая верхняя четверть…

Юг…

Запад…

Север…

Экстремумы…

Асимптоты…

Луна в Диффенбахии…

Медь и железо…

Фоновая напряженность магического континуума — корень квадратный из сорока восьми и шести… константа… дельта… Тэкс… тэкс… теперь тэкс… Или тэкс? Нет, вроде тэкс… Угу… есть… есть… учёл… добавил… снес… сократил… теперь сюда… тэкс… уводим… пересекаем… отрезаем…

Готово!!!

Адалет торжествующе откинул голову и рассмеялся довольным грудным смехом человека, вместо приплюснутого пирожка с макаронами обнаружившего в мешке горячий пышный расстегай.

Ай да я молодец!!!..

Не переставая улыбаться, он вдохнул полной грудью ветер, прищурился и обвел уставшими от мелкой писанины глазами зазубренный алый пейзаж.

И чуть не подавился.

— Кабуча габата апача дрендец!..

Древнее и ужасное заклинание, полное тайного мистического смысла и способное при верно подобранных пассах, как верили некоторые, потрясти самые основы мирозданья, а без пассов — просто стильное ругательство старых магов, было адресовано северному горизонту.

Вернее, тому, что он там заметил.

Конечно, глаза человека, не ожидающего сюрпризов, сообщили бы хозяину, что далеко-далеко, на пределе видимости, три или четыре, а может, и пять птиц поднялись над самой высокой вершиной. И успокоенный глазовладелец принялся бы гадать, дерутся ли сии достойные представители местной фауны, совершают брачные игры, разминают затекшие крылья или выглядывают добычу. Но Адалету строить нелепые предположения необходимости не было, потому что он совершенно точно знал, что это за птицы, и какую добычу они высматривали.

Вернее, выслеживали.

И еще он абсолютно достоверно знал, что стервятников, устремившихся по его следу, четверо. А при достаточно настойчивых расспросах даже поведал бы, сколько их было раньше, и куда делся недостающий.

Но расспросов — ни настойчивых, ни даже производимых исключительно из вежливости по понятным причинам никто ему не учинил, и поэтому старый маг был волен в одиночестве вспоминать самые заковыристые проклятья и лихорадочно обдумывать, как избавиться от назойливых компаньонов, пока они не избавились от него.

Естественно, если бы птицы-ренегаты подлетели поближе, то вопрос этот решился бы к его полному удовлетворению и автоматически: со времени их последнего столкновения воинственный запал волшебника еще не успел пройти. Но противники, наученные горьким опытом, приближаться не спешили. Похоже, тактика на сей раз была избрана иная: держаться в стороне, ждать, наблюдать — и заявиться в самый неподходящий[196] момент. Ибо даже маг-хранитель с тысячелетним опытом не мог одновременно готовиться к ритуалу, не говоря уже о том, чтобы проводить его — и обороняться на три фронта. Конечно, если бы с его пятеркой Наследников на место встречи прибыл бы еще и опытный шантоньский чародей… Много толку от хомяка кабинетного, само собой, ждать не придется, но хоть послужил бы в роли подсадной утки или отвлекающей мишени…

Адалет осторожно скосил глаза на север, туда, где несколько минут назад заметил преследователей — точно с такого расстояния они могли различить, смотрит он на них в упор или вполглаза — и снова нахмурился.

Горизонт был чист.

Показалось? Подвели усталые глаза и потрепанные нервишки? Или там действительно были птицы? И шестое чувство боевого мага подшутило над ним?..

Но шестое чувство, оскобленное подозрением в наличии чувства юмора, возопило дурным голосом, истово крутя пальцем у виска, и волшебник сдался.

В конце концов, то, что врага не было видно, отнюдь не значило, что его не было. И что он не снизился и не затерялся на фоне пестрой скалы, и не болтался там, не приближаясь, не удаляясь и не выпуская его из вида. И не заявится сразу, как только он, Адалет, начнет готовиться и читать молитвы всем хоть сколько-нибудь заинтересованным богам, чтобы его пятерка успела вовремя.

Кабуча… Кабуча бука мача карача кукарача чучундло!!!..

И тут сердце мага-хранителя ёкнуло, пропустило удар и заколотилось бешено, словно с процентами отрабатывая упущенное.

Он понял.

Он понял, что должен был делать.

* * *

Нужное ущелье было найдено не сразу, но уже через пару часов роскошная двуспальная кровать мягко приземлилась на неровном, усыпанном разнокалиберными камнями дне.

Адалет поднял глаза, критически озирая почти отвесные стены, крошечные уступы, поросшие редкой жесткой травой, тонкую полоску неба над головой, лазурной саблей рассекающую кирпично-красный камень пропасти, и удовлетворенно выдохнул.

То, что надо.

Отмерив от места приземления своего транспортного средства десять шагов, он очертил посохом круг шага три в диаметре, и окружность неспешно разгладилась, будто растворяя попавшиеся под нее траву и камни, налилась киноварью и влажно заблестела.

«Ишь ты… Словно кровь получилось…» — промелькнула рассеянно мысль, но искать приметы и знамения там, где их быть не могло — дело кликуш и поэтов. И, не обращая больше внимания на тревожные совпадения и ассоциации, Адалет принялся оглядывать ущелье в поисках нужного материала.

Булыжники необходимого размера обнаружились далековато, но и это было делом поправимым: посох, наставленный на облюбованный камень, отрывал его от земли, и тот отправлялся в недолгий путь и укладывался рядом с красной линией, составляя пирамиду.

Одна…

Вторая…

Третья…

Когда восемь не слишком высоких, не очень аккуратных и не совсем правильных пирамид[197] было готово, Адалет быстро их обошел, бросая на каждую по щепотке зеленого порошка. При соприкосновении с ним гранит сердито вспенивался, шипел и выстреливал к небу язычками бездымного изумрудного пламени.

Так, хорошо…

Что еще?

Маг-хранитель нервно глянул вверх, почесал в затылке, отступил шагов на несколько, придирчиво озирая получившуюся композицию, всплеснул руками, как художник, озаренный гениальной идеей, и снова принялся водить посохом, неразборчиво бормоча под нос то ли мысли вслух, то ли заклинания.

Взмах — и тончайшие золотистые нити соединили пирамиды в октагон. Еще взмах — и серебряные искры крошечными вихрями заходили по кругу. Новая фигура, выписанная кончиком посоха в воздухе — на этот раз позамысловатей предыдущих — и земля в центре круга потемнела, словно обуглилась. Повинуясь очередному движению посоха и заклятью, черное пятно медленно поползло к краям, уперлось в красную полосу и только тогда остановилось. Добавочные пассы и слова — и земля просела, словно под невообразимой тяжестью. Еще один задумчивый взгляд, длинное заклинание и пригоршня порошка — черного на этот раз — и светящиеся багровые трещины раскололи черноту, и из них ударил в небо смоляной столб зловонного дыма.

Адалет отступил еще на пару шагов — теперь уже не только для того, чтобы оглядеть плоды своих трудов — и сосредоточенно кивнул.

Вот теперь закончено.

Всё готово к приему.

Осталось только ждать.

* * *

Ждать пришлось недолго.

Невидимая сторожевая сеть загудела тихо, словно ухо к улью приложили — и через несколько минут под ноги Адалету без объявления войны и прочих экивоков ударил первый огненный шар.

Прервав речитатив на полуслове, старик шарахнулся в сторону, нелепо взмахнув руками — и вовремя: второй и третий шары размером с грейпфруты со злобным шипением вгрызлись в то место, где он только что стоял. Не оглядываясь, маг-хранитель метнулся к стене ущелья, прижался к ней спиной, присел — и четвертый шар через мгновение отметил точку, где только что находилась его голова. Не теряя времени даже на то, чтобы сказать сакраментальное «кабуча», Адалет вскинул руки, торопливо выплетая защитное заклинание — и как нельзя вовремя. Новая четверка шаров слетела как стая хищных птиц с краев расселины и врезалась в незаконченный экран, дробя его на куски, хоть и ценой собственной силы.

Но краткая пауза — это всё, что понадобилось магу-хранителю, чтобы добраться до посоха, и яростный боевой клич огласил узкий скальный коридор:

— Кабуча габата апача дрендец!!!

Замешкалась ли озадаченно четверка нападавших, потянулась ли за карандашами — конспектировать, или просто задумалась, а так ли им сильно нужно расположиться именно на занятом старым чародеем пятачке, осталось неизвестным. Но на несколько секунд над обожженным ущельем воцарилась звенящая тишина.

Впрочем, скоро прерванная слабым шипением.

Адалет настороженно вскинул глаза, готовый отражать натиск или переходить в контратаку, пробежался взглядом по краям, не нашел ничего, повторил процедуру — тщательней и медленней…

Голубоватый дымок, тихой сапой вливающийся в расселину, на фоне лазурного неба был бы незаметен, если бы, смешавшись с черным дымом из провала, не стал отсверкивать лиловыми искорками.

Чародей рыкнул любимое проклятье, вцепился в посох и быстро забормотал защитное заклинание, то и дело взмахивая свободной рукой, словно протирая невидимое стекло.

К тому времени, как оборона была выстроена, сизая дымка уже почти касалась его головы. Еще миг — и любопытство старого мага получило бы ответ на зудящий вопрос, что бы это такое могло быть…

Но тут призрачная субстанция коснулась щита.

Солнечный свет померк, стены ущелья содрогнулись, земля подскочила, подбросив волшебника как блин на сковородке, потоки камушков, камней и каменюк, вырванных со своих мест вечного[198] покоя брызнули вверх, в стороны и вниз — на голову оглушенного, распластанного на дне Адалета. И на короткий, перехватывающий дыхание момент стороннему наблюдателю[199] могло бы показаться, что единственным воспоминанием о бесшабашном маге-хранителе останется теперь лишь курган средних размеров и повышенной комфортности[200]…

Но устыдитесь, маловерные!

Если кто-то хоть на секунду предположил, что какому-то минералу, даже не имеющему промышленной и коллекционной ценности, и берущему исключительно числом, массой и нахрапом, удастся покончить с Адалетом Премудрым, что не удалось до сих пор четверке ренегатов с высшим образованием, то он ошибся.

Едва прикоснувшись к остаткам щита, зависшим буквально в нескольких сантиметрах от тела, камни останавливались, точно угодив в смолу, и новые снаряды рушились уже на их минеральные спины.

Один десяток, второй, седьмой, двадцатый…

И вдруг, когда наблюдателю, обманутому затишьем и осмелившемуся бы вернуться на поле боя, уже стало бы не просто страшно, а страшно любопытно, и он свесил бы голову через край расселины, чтобы посмотреть, что же все таки стало с последним магом-хранителем Белого Света, защитное поле Адалета прогнулось, сжалось…

И вспыхнувшие моментально ослепительным багряным светом камни с душераздирающим визгом выстрелили в разные стороны, выбивая на своем пути из стен новые порции снарядов. И те падали на взыгравшее поле и выбрасывались в Белый Свет как в копеечку, снося по дороге нехитрые постройки около черного круга и пожизненно леча от любопытства уцелевших еще зевак.

— Так, значит, это все-таки была Душегубка Фенделя… — только и смог пробормотать чародей, когда реакция прекратилась, и в ущелье снова наступила[201] тишина.

И, как в прошлый раз, была она лишь предвестницей бури…

* * *

Адалет смог продержаться против объединенных усилий ренегатов еще час.

Целый час неровные красные стены ущелья дрожали от взрывов, теряя камни и приобретая окалину. Целый час тихие еще недавно горные склоны оглашались то грохотом, то воем, то раскалывающим череп и сводящим с ума звоном. Целый час из расселины, ставшей полем боя, вырывались искры, куски льда, молнии, ураганы, струи воды и пламени…

Целый час, по истечению которого под покровом завесы тумана из пропасти поднялся и устремился на восток обугленный местами транспорт мага-хранителя.

Вслед ему рванули два огненных шара и двойной разряд ледяной молнии, но, заблудившись в белесой пелене, вылетели с противоположной стороны, не причинив вреда.

Трижды до захода солнца Адалет попробовал отбить потерянные позиции — но напрасно. Объединенная мощь ренегатов не оставляла ему ни единого шанса, хотя во второй раз, казалось, победа была так близка…

После третьей провальной попытки кровать с неподвижно лежащим на ней пассажиром — то ли обессиленным, то ли раненым — рыская и ныряя по курсу, улетела в закат, чтобы не вернуться.

Темное небо востока растворило за его спиной красные пики гор, накрывая тьмой склоны и перевалы. Сумерки наползали на поле сражения, медленно остывающее и пощелкивающее окалиной. Еще немного — и все пропало из виду, размытое сонной ночью.

Ночью, пронзенной черным столбом густого зловонного дыма, вырывающегося из оставленного ренегатам ущелья…

* * *

Отлетев на безопасное и разумное расстояние, маг-хранитель, кряхтя и ругаясь, приподнялся на локте, порылся в чудом не покинувшем хозяина мешке и выудил связку сушек.

Названию на этот раз продукт соответствовал полностью, и старик, удовлетворенно крякнув, впился зубами в хрусткий румяный бочок. Свободная рука его в это время нашаривала под подушкой флягу с соланским красненьким, приберегаемым как раз для таких случаев.

Четыре идиота могут теперь упиваться своей победой и караулить раскрашенный круг, приправленный Недельной Вонючкой Цимси, сколько угодно. А его ждали дела поважнее. Место выхода Гаурдака на поверхность отыскать еще только предстояло.

* * *

А в это время четыре идиота — разумеется, не подозревающие о том, что они таковыми являются — сидели на почтительном расстоянии от столба вонючего дыма и сверлили угрюмыми взорами отбитый с такими усилиями круг.

Тьма, еще расползавшаяся по склонам и вершинам гор, уже давно и прочно обосновалась в узкой расселине. Укрыв своим прохладным непроницаемым одеялом стены, края и дно, она с чувством выполненного долга растянулась на острых камнях как на подушках, укрылась туманом и приготовилась вздремнуть до утра.

— Стемнело… и холодно что-то стало… — рассеянно поежился рыжеволосый парень лет двадцати пяти в прожженном на спине зеленом плаще.

Огмет щелкнул пальцами, и вдобавок к скудным алым отсветам трещин над головами ренегатов вспыхнул голубой огонек.

Тьма недовольно зашевелилась, но отодвинулась.

— У тебя еще на такие фокусы сил хватает, — болезненно поморщилась единственная среди них женщина и приложила к вискам узкие ладони. — У меня в голове словно деревенская танцулька в полном разгаре.

Низ ее лица закрывал фиолетовый шарф.

— Проклятый старикашка… — невольно поднял голову мужичок, с виду «проклятому старикашке» годящийся в братья — хоть и в младшие. — Опять удрал.

— Его счастье, — хмуро буркнул рыжий. — Еще бы чуть-чуть…

— Да… — не глядя на товарищей, рассеянно проронил Огмет. — Ему всегда везло…

— Всё везение когда-нибудь кончается, — снисходительно хмыкнула женщина, отвернулась и принялась рыться в мешке, лежавшем чуть в стороне. — И сейчас повезло не ему, а нам, что мы не потеряли его из виду, что так удачно подкрались и атаковали, что теперь в нашем распоряжении имеется… имеется…

Не находя нужного определения, она оглянулась на компаньонов в поисках подсказки — но вместо нее получила новый вопрос:

— А, кстати, Изогрисса, что в нашем распоряжении теперь имеется?

Рыжий парень, встретившись глазами с растерянной ведьмой, сдвинул брови, порылся в эрудиции в поисках ответа, но, не найдя, просто мотнул головой на авангардную инсталляцию Адалета.

— Вот это имеется, Вух.

— Вот это — что, Грюндиг? — не унималась теперь и колдунья.

— Вот это… это, — только и смог ответить молодой волшебник. — Да что вы, сами не видите?

— А, в самом деле, — оторвался от своих неспокойных мыслей Огмет и обвел озадаченным взглядом товарищей. — Кто-нибудь догадывается хотя бы, что это? Или для чего оно?

— Для чего — не знаю, — осторожно высказал свое предположение Грюндиг, — но ясно одно. Это — нечто такое, за что старикан дрался с нами весь день и голову был готов сложить.

Огмет, не удовлетворенный, нахмурился и снова уперся взором в круг.

— А я вот тут думаю… — пожилой маг почесал в бороденке, увешанной нетающими сиреневыми сосульками, и машинально — в который раз за последние полчаса — попытался оторвать или отломить хотя бы одну.

— Что ты думаешь, Пополь? — нетерпеливо подался вперед молодой волшебник.

Снова придя к выводу, что сосульки готовы отделиться от него только вместе с бородой, Пополь Вух опустил руки на колени, досадливо мотнул головой, и ледышки меланхолично зазвенели как колокольчики.

— Я думаю, что если бы нас было шестеро… и если бы мы взялись за руки… — стискивая пальцы, чтобы те не тянулись к треклятым льдинкам, проговорил маг, — и встали по окружности…

— Избавитель Мира восстанет здесь?! — подскочила Изогрисса.

— Но в Багиноте Адалет говорил, что Избавитель должен появиться на каком-то Плато Смерти, — с усилием подавив радостно вспыхнувшие огоньки в глазах, проговорил Огмет. — А если это — плато, то я — розовый гиперпотам.

— Пересчитал? Понял, что ошибся в первый раз? — захваченный идеей товарища, оживился Грюндиг. — И если так, то все, что нам остается — это быть настороже, отгонять навязчивого старикашку и дождаться нужного времени!

Не пораженный всеобщим приступом внезапного оптимизма, лидер ренегатов с сомнением поджал губы.

— Это было бы слишком здорово, чтобы быть правдой.

— Огмет, не будь занудой хоть сейчас! — капризно фыркнула колдунья.

— Изогрисса права: должно же и нам когда-то повезти! — горячо вскинулся рыжий маг.

— А если это не то место? — не уступал Огмет.

— А какое? — пылко вскинул руки к невидимому небу Вух. — Стал бы Адалет тратить столько времени и сил, чтобы сначала подготовить к ритуалу непонятно какой пятачок в неизвестно каких скалах, а потом защищать и отбивать его! Нет, если, конечно, у тебя есть другие идеи — поделись с нами! Ведь зачем-то это было им сделано! Ты же не предполагаешь, что он спятил или впал в маразм? Так зачем?!

Сомнение, и без того не далеко отогнанное, снова выскочило из места своего укрытия, с готовностью отразилось на физиономии Огмета, захватывая мысли, кружа голову, перехватывая дыхание возможностью неожиданной победы…

И вдруг все его магические чувства напряглись, сердце пропустило такт, и он обернулся, вскидывая руки, готовый к обороне и нападению…

Под его взглядом темнота ожила, зашевелилась, внезапно обретая пугающую материальность, и на ренегатов потянуло холодом, сыростью заброшенного погреба и тихим ужасом.

— Справа кто-то есть! — глухо вскрикнул Вух, молниеносно развернулся в ту сторону, откуда почудилась угроза — и в это же мгновение нечто плотное и черное, как ожившая ночь, нахлынуло на него, обнимая, сковывая движения, подчиняя волю, парализуя разум, отнимая дыхание…

Перед тем, как провалиться в наполненное удушающей жутью небытие, Огмет краешком сознания успел ощутить, как упал Вух, поглоченный тьмой, как Изогрисса вскочила, выпуская из ладоней тусклый лиловый шарик, и тоже повалилась на камни, словно лишившись в один момент всех костей в теле, и как Грюндиг Рыжий метнул ледяную молнию в обретшую волю и зубы тьму, выкрикивая исступленно боевой клич «Избавитель Мира!!!»…

* * *

Разнокалиберные кирпично-красные скалы простирались вокруг, подпирая сонное утреннее небо, насколько хватало глаз — а восьми пар глаз и одного комплекта неизвестных науке чувств хватало очень намного.

Сразу, как только Масдай покинул ночное прибежище, все пассажиры, не сговариваясь, заняли круговую оборону по его краям и устремили сверлящие взоры вдаль. Вычисленный магом-хранителем срок наступал уже завтра, а как найти место встречи, с продвижением на юг понятнее отнюдь не становилось. Проклятая туча висела последние три дня огромным родимым пятном на голубом подбрюшьи неба, не приближаясь и не отдаляясь. И с каждым прошедшим часом самое легкое во всем путешествии, каким мнилось им еще несколько дней назад отыскание места воскрешения Гаурдака, казалось всё более сложным, практически невыполнимым.

Терпение было на исходе. Нервы — на грани разрыва. Река растерянности выходила из берегов надежды и грозила залить долину веры в успех предприятия, как цветисто, но точно выразился однажды шатт-аль-шейхец.

В бесплодных разглядываниях красно-бурого пейзажа проходили дни, пролетали часы, напоминая о том, что скоро счет пойдет на минуты, а к цели своего путешествия Масдай и его пассажиры ближе не становились.

— Интересно, а как мы узнаем, что это и есть то самое место? — нервно проговорила принцесса, в который раз оглядывая багровые вершины, лазоревые небеса и грязную тучу на юге. — Как бы мимо не пролететь… если уже не…

— Тайфун тебе на язык, изысканная роза Севера! — испуганно взмахнул руками калиф.

— Может, туча будет не на горизонте, а над нами? — неуверенно предположил Иванушка.

— А я бы каким-то дурацким тучам в таком важном вопросе не доверял, — неодобрительно покачал головой Олаф. — Что они знают про Гаурдака!..

— А кому доверял? — нахмурилась Эссельте.

— Адалету, — коротко ответил отряг.

— Кстати, никто не забыл, что кроме Гаурдака нам надо еще найти Адалета? — деловито уточнила Серафима. — И желательно в обратном порядке.

— Если он жив… — пробубнил Кириан.

— Твои пораженческие настроения заставляют меня кипеть, рвать и метать! — яростно зыркнула в его сторону гвентянка. — Сроду не встречала более вздорного и брюзгливого человека!

— Угу… брюзгливый и вздорный… это я… давайте познакомимся… — прошептал менестрель, исподтишка косясь на Анчара.

Но рассслышал ли тот, осталось непонятным: взгляд лежащего на боку ренегата, хоть и затуманенный лихорадкой и болью, был устремлен к горизонту, лицо сосредоточено и хмуро.

— И всё равно я не понимаю, как мы в этой прорве камня найдем одного маленького человечка, будь он хоть трижды магом, — недовольно прошелестел Масдай, — даже если ориентироваться на тучу. Она, вон, полнеба заняла!..

— А я полагаю, что нет нужды возмущать гладь пруда уверенности рябью сомнений, о быстролётное чудо шатт-аль-шейхской магии! — успокаивающе развел пухлые ладони Ахмет. — Ибо кажется мне, что премудрый Адалет, будучи несравненным не только по силе волшебства своего, но и дальновидности, непременно даст нам какой-нибудь знак, чтобы мы могли отыскать его!

— Твоя вера в прозорливость этого старого баламута делает честь, скорее, тебе, чем ему, — проворчал ковер. — Готов поставить все свои кисти против выводка моли, что он полагает, будто стоит лишь ткнуть пальцем в карту…

Что произойдет, по мнению Масдая, если кто-либо из имеющих пальцы ткнет ими в не имеющуюся у них в карту, так и осталось невыясненным, потому что именно в эту секунду Серафима выбросила вперед руку с вытянутым указательным пальцем и обрадованно завопила:

— Вижу знак!!!

— Где?! — позабыв про рассуждения, ее спутники метнулись глядеть в ту сторону, куда указывала царевна.

— Вон там, прямо по курсу!!!

Сперва различить что-либо на фоне свинцовой тучи, нечистым пятном расплывшейся по горизонту, не удалось никому. Но стоило приглядеться подольше и повнимательней[202], как на темно-сером поле удавалось рассмотреть почти такое же расплывчатое светло-черное пятно.

— Что это? Еще одна туча? — недоуменно глянул на Серафиму отряг.

Та пожала плечами[203], но задумалась.

— Похоже… на дым пожарища… — первым предположил Ахмет.

— Похоже, — чуть поколебавшись, согласился Иванушка. — Но чему там гореть?

— Чему вообще в этой стране гореть? — хмыкнул волшебник.

— Но если там знак Адалета, то это магия! — осенило принцессу. — Он подает нам сигнал магическим дымом, чтобы мы увидели его издалека и летели туда!

— Ну вот видите! — просиял калиф. — Верблюды наших сомнений, миновав пустыню неверия, достигли оазиса надежды, чтобы испить из озера убежденности! Премудрый Адалет позаботился о том, чтобы мы не плутали среди этих, несомненно, красочных, но абсолютно одинаковых вершин!

— И теперь мы все узнаем, что такое плато! — оптимистично продолжила гвентянка — коренная обитательница равнин[204].

— Плато?.. — лукоморцы и отряг обменялись недоуменными взглядами. — При чем тут плато?

— Там, скорее, какая-то пропасть.

— Но погодите… я думала… Адалет ведь говорил вам, если я ничего не путаю, что Гаурдак восстанет на каком-то плато? — обеспокоенно повернулась к друзьям Эссельте.

— На плато? — нахмурился, вспоминая, Иван. — Да… Кажется, да.

— Но, может, он просто обозначил место встречи! — предположил Ахмет. — Мы заберем его здесь и полетим дальше вместе!

— Или сделал новый расчет и внес небольшую поправку, — усмехнувшись, добавила царевна. — А ведь могло быть гораздо хуже. Могло быть не ущелье здесь и сейчас, а вершина подводной скалы в центре океана на другом конце Белого Света и через десять лет.

— И да устыдятся маловерные! — победно глянул на супругу лукоморец, цитируя классика.

— Масдай, скорей! — восторженно сжала кулачки принцесса. — Мы нашли его! Нашли!

— Премудрый Сулейман, наконец-то! — воздел очи и руки горе калиф.

— Мы успели!

— Быстрей к нему!

— Вот он обрадуется!..

И ковер, повинуясь не столько просьбе пассажиров, сколько своему собственному желанию, рванул вперед так, что люди посыпались друг на друга под громкое радостное уханье и хохот.

И одинокое «А если там ренегаты?» Агафона, произнесенное лишь из чувства противоречия, услышано было только Анчаром.

Атлан обеспокоенно завозился и застонал, неуклюже пытаясь то ли сесть, то ли свалиться за борт, и Кириан, назначенный опекуном раненого мага на время пути, растерянно замер, не зная, помогать ему или держать и не пущать.

— Адалет, Адалет! Мы здесь! — отряг вскочил, выхватил из-за спины топор и замахал им как флагом в знак приветствия. — Мы успели, клянусь Старкадом!!!

Нестройные, но дружные крики и свист грянули аккомпанементом его словам, и Олаф, не в силах больше сдерживать бушующие в груди эмоции, взревел как атакующий гиперпотам:

— Мьёлнир, Мьёлнир, Мьёлнир!!!..

Масдай снисходительно фыркнул и буркнул:

— Если не хочешь оказаться там вперед всех, то сядь, снижаемся.

Конунг фыркнул в ответ — не менее снисходительно — но совету последовал.

И в следующее мгновение огненный шар, вырвавшийся из ущелья, просвистел там, где только что была его голова.

— Ч-что это?.. — разделяя секунды всеобщего замешательства со спутниками, калиф ошеломленно уставился на сыплющий искрами снаряд.

— Ренегаты!!! — опомнился первым Агафон и, предусмотрительно не поднимаясь с коленок, кинулся вперед, чтобы встретить врага лицом к лицу.

В этот момент ковер резко затормозил, крутанулся несколько раз вокруг своей оси по восходящей, сбивая с курса и с панталыку оказавшийся самонаводящимся шар. Пассажиры повалились друг на друга, демонстрируя в полном объеме эффект домино, его премудрие хлопнулся набок, покатился к краю и затормозил в последний момент лишь о запасной арсенал Олафа.

Связка топоров, поддавшись под натиском, кувырком отправилась к земле. Агафон же, потеряв инерцию, но приобретя обширный синяк на боку[205], уткнулся носом в пыльный ворс и испуганно застыл, чувствуя как левая его половина летит не на Масдае а параллельным с ним курсом.

Уклоняясь от очередного маленького, но чрезвычайно навязчивого шарика, ковер шарахнулся вправо, и волшебник с воплем вцепился в жесткий мохер его спины, с ужасом ощущая, что по всем законам зловредной науки физики летит в сторону, противоположную маневру.

— Держись, кабуча!!! — огромная лапа конунга сцапала мага за шкирку в тот самый момент, когда на Масдае, кроме полной горсти шатт-аль-шейхской шерсти, его не удерживало ничто.

Его премудрие хотел было сообщить, что в последние несколько минут исключительно этим и занимается, но новый маневр ковра подбросил его на метр и шмякнул спиной на музыкальный арсенал Кириана.

Из смеси чародея с балалайками исторгся похоронный звон и стон, в живот ему ударили чьи-то ноги, в ухо заехала голова, на грудь приземлился мешок с продуктами в сопровождении калифа и принцессы, а над ним, в синем-пресинем небе, взорвались ультрамариновыми искрами ледяные молнии.

— Поднимите мне… мну… с меня… меня!.. — задыхаясь от бессилия и ста восьмидесяти кило элиты шатт-аль-шейхского и гвентянского общества[206], прохрипел Агафон.

Но выполнять его пожелание никто не стремился, ибо каждый был занят лишь тем, чтобы удержаться на бешено маневрирующем и финтящем Масдае и удержать ближнего своего[207].

Время от времени в просветы, открывающиеся между частями тела и остатками багажа, его премудрие успевал углядеть то круговерть гор и небес, то искры, молнии и пламя, то нечто прямоугольное, изрыгающее огненные шары и проклятья[208]…

После нескольких попыток подняться и оказать если не сопротивление, то хотя бы отправить к матушке-земле не успевшие перевариться остатки завтрака, Агафон зажмурился и притих. Мертвой хваткой вцепившись в плечо Эссельте и пояс Ахмета, зеленый, как трава у дома, он уже не хотел ни боя, ни свободы. Всем заинтересованным богам молился он лишь об одном: чтобы безумная воздушная свистопляска поскорее кончилась, и ему было позволено умереть спокойно и, желательно, на твердой земле. Думать же о том, за что держатся и держатся ли вообще принцесса и калиф, он не хотел и боялся[209].

Вверх, вниз, вправо, влево, еще раз влево, и опять, и опять, и снова вправо и вниз, и еще, кажется, одновременно по крайней мере в десятке направлений, названий которым еще никто не придумал[210]…

Ковер крутился и метался по небу, точно сухой лист, пойманный шайкой бродячих ветров, и вокруг него, за ним и под ним лопались, рвались, рассыпались искрами и неистовствовали десятки молний, струй и шаров самых разнообразных размеров, составов и цветов. А позади — но с каждой минутой оказываясь всё ближе и ближе — неотступно носилась на обитой коврами створке ворот[211] четверка ренегатов.

Как бы ни был ловок и проворен Масдай, бесконечно уворачиваться от буйствующей магии, не стряхнув никого из сваленных в кучу пассажиров, было не под силу даже ему.

Финт, горка, спираль, бочка, петля, поймать Анчара, свалиться в скольжение, вывернуть, уходя от огненного заряда, колокол, поймать всех, кроме Ивана, зацепившегося в последний момент за кисти, снова петля, разворот, пике, финт, финт, восьмерка, финт, еще финт, сообразить, где небо, рвануть влево, спасаясь от оранжевого облака, снова спираль, подъем с разворотом, вираж, пике, бочка, финт, где небо, где земля, где верх, где низ, где горы…

Ночью у них была бы возможность затеряться во мраке, нырнув в ущелье или приникнув к пологому склону. Но при свете дня, когда на бешено мечущемся ковре горы, враги и небеса сливались в одно головокружительное, плюющееся огнем пятно, шансов убежать не оставалось ни одного. Как не оставалось ни единой фигуры высшего пилотажа, не выполненной Масдаем в неистовых, но тщетных попытках спастись.

Вверх, влево, спираль, финт, пламя, кобра, бочка, лед, вниз, ущелье, вираж, финт, финт, искры, колокол, небо, брызги, петля, влево, штопор, восьмерка и все остальные цифры первых трех десятков, огонь, вираж, финт, спираль, скольжение…

Склон.

Скорее инстинктом, чем известными маготкаческой науке чувствами ковер увидел тень под нависавшим скальным карнизом и рванул туда по прямой, подныривая под электрические разряды и заправским слаломистом обходя расплывавшиеся тут и там чернильные кляксы неразорвавшихся заклятий замедленного действия. Стрелой, выпущенным из катапульты снарядом несся он вниз, молясь премудрому Сулейману и своему отцу, чтобы ренегаты не заметили то, что заметил он, не разгадали его маневр, и у его пассажиров — а конкретно, у Агафона — было хоть несколько секунд, чтобы прийти в себя и занять оборону.

Только бы не увидели, только бы не догнали, только бы…

Свалившись из виража в пике почти у самого обрыва, Масдай внезапно вывернул влево и нырнул в открывшуюся перед ним пещеру. Несколько метров полета по инерции — и экстренная немягкая посадка, рассыпавшая оглушенных пассажиров почти по всей пещере как горох.

— Ка…бу…ча… — только и сумел простонать Агафон, утыкаясь лбом в неровный, усыпанный битым камнем пол.

Раскинув руки и ноги, словно хотел обнять первую за десять минут поверхность, не пытающуюся вывернуться из-под него, распластался неподалеку Иванушка. Отряг неуклюже топтался по каменной крошке на четвереньках, пытаясь встать, но отчего-то постоянно натыкаясь головой то на стены, то на друзей[212]. Судорожно хватая ртом холодный воздух и выдыхая ругательства, лежала на боку Серафима. Тихо постанывая и держась руками за голову, навалился на обессиленную Эссельте поэт. Анчар, приземлившийся раненым плечом вперед, лежал рядом, не подавая признаков жизни. Калиф у самого края пещеры прощался с завтраком, заодно норовя распроститься с опорой под руками и коленями и снова отправиться в полет…

Мимо узкого, в половину человеческого роста проема просвистело нечто прямоугольное с четырьмя пассажирами на борту.

— К…каб…буча… — моментально дал определение слишком хорошо известному летающему объекту волшебник, усилием воли и чудом координации отодрал себя от пола и пополз на четвереньках ко входу, то и дело сбиваясь с курса и налетая на всё, что не успело увернуться. — Ахмет… уй…ди…

С таким же успехом он мог попросить шатт-аль-шейхца улететь или уплыть.

— Я уйду… но ты меня больше не увидишь… — закрыв глаза и мерно покачиваясь, простонал калиф.

— Если ты не уйдешь… я тебя тоже больше не увижу… и никто не увидит… — маг сделал попытку встать, но в последний момент его занесло, и он, взмахнув руками, хлопнулся на точку мягкой посадки.

Прямоугольная тень снова промелькнула на фоне голубого неба — и на этот раз гораздо ближе.

— Уйди… — прорычал волшебник и, не теряя больше времени на глупые прожекты и уговоры, поднял руки в начальном пассе защитного заклинания.

Золотистые нити сорвались с кончиков пальцев чародея, прилипли к краям входа и принялись свиваться в редкую кривую паутину. Одна паутинка коснулась щеки калифа, обжигая, словно раскаленное железо, он испуганно вздрогнул, мотнул головой, силясь стряхнуть прилипшую нить, и вдруг мелкие камушки посыпались из-под ладоней, увлекая его за собой. Агафон испуганно вскрикнул, заклинание оборвалось, забытые нити полетели по ветру, блистая на солнце и притягивая взгляды…

Могучая лапа отряга — единственного среди них моряка, привычного к качке и ее последствиям, сцапала исчезающего за краем Ахмета за лодыжку и рванула на себя.

Не дожидаясь, пока задыхающийся от пережитого страха шатт-аль-шейхец будет полностью протащен мимо, его премудрие снова вскинул руки и забормотал слова заклятья со скоростью дятла-стахановца.

Золотая паутинка и обитые коврами ворота появились у входа в пещеру одновременно. Радостные выклики ренегатов слились с заключительными словами заклинанья, и в свежую, еще искрящуюся и видимую сеть ударили три лиловые молнии.

Паутина дрогнула, вздулась, будто парус, поймавший ветер, почернела и пропала — но и молнии тоже.

Агафон растерянно замер: пропала она потому, что перешла в невидимое состояние, как и полагалось, или потому что… пропала?

Новый залп с повисших в нескольких метрах от пещеры ворот подтвердил справедливость первой версии: визжащая стая фиолетовых шаров разбилась в пыль о незримую преграду, и ворота, повинуясь поспешной, но всё же запоздалой команде пилота, шарахнулись от выделившегося зловонного ядовитого облака, роняя пассажиров как кегли. Один из них перекатился через край и лишь быстрая реакция и усилия товарищей спасла его от самостоятельного продолжения полета.

Из-за спины чародея послышался презрительный свист и какофония победных кличей и воплей.

К несчастью, уже третья атака сделала правильной версию вторую.

Скомбинированная мощь трех ренегатов ударила по щиту исполинским кулаком, и обрывки заклинания, раскаленные докрасна, яростно хлестнули воздух и взмыли, уносясь на воздушном потоке.

Приступ победного веселья охватил теперь команду ворот.

— Кабуча!!! — прорычал волшебник и, поддаваясь порыву, вместо того, чтобы восстанавливать защитный экран, запулил в ренегатов огненным шаром.

Вернее, огненный шар покинул бы его пальцы, если бы имелось больше времени на подготовку заклинания. Сейчас же с ладони мага сорвался бесформенный горящий ошметок, врезался с громким хлюпом в потолок пещеры, осыпая сгрудившихся у стены людей коктейлем из мокрых искр и раскаленного камня, отвалился, хлопнулся на пол в паре сантиметров от ног Агафона, отскочил и, плюясь обжигающими брызгами, по траектории полета пьяной мухи понесся наружу.

Если бы не отчаянный маневр и поставленный вовремя щит, путешествие сторонников Гаурдака прервалось бы здесь и сейчас. Но и ответ не задержался: не дожидаясь, пока их воздушный транспорт выровняется, кто-то из нападавших послал в устье пещеры искристый оранжевый заряд, и он врезался в край, осыпая укрывшихся внутри каменной крошкой с острыми, как бритва, краями.

— Ах, вы так… — процедил сквозь стиснутые зубы маг, прицелился, и едва успел превратить атакующее заклятье в защитное, как внутрь залетели еще два таких же заряда.

Взрыв потряс своды пещеры, разбрасывая и осыпая градом огня и камней едва поднявшихся на ноги людей, волной вырвался наружу и закрутил ворота, словно бумеранг. Ренегаты повалились, хватаясь друг за друга, и неиспользованные заклятья бестолковым фейерверком полетели в разные стороны, кроша скалы и распугивая любопытных стервятников. Агафон, спасая глаза от ослепительного света высвободившейся чистой магии, зажмурился, уткнулся лицом в пол, замер, переводя дыхание, и вдруг почувствовал, как кто-то ухватил его за плечо.

— Бежим!

— Куда?! — раздраженно повернулся маг и оказался нос к носу с Сенькой.

— Там тоннель! — выкрикнула она и, не дожидаясь ответа, рванула чародея за рукав, поднимая и увлекая за собой. — Быстрее!!!

— Они пойдут за нами! — маг попытался вырваться и вернуться на передовую.

— Вот там их и встретим! Он узкий и защищабельный!

— За щи… щавельный?.. — споткнулся Агафон.

— Легко обороняемый! — выпуская опасно затрещавший рукав, бросила через плечо царевна. — Граненыч так говорит!

Лишившийся последнего крепления рукав змеей скользнул на пол. Чародей, не замечая потери, с облегчением выдохнул.

Уж если сам Граненыч говорит, что этот тоннель можно легко оборонИть… оборОнить… обворонить…

— Погоди, а откуда он знает?! — откуда ни возьмись, пришло в голову испуганное сомнение.

— Он всё знает! Быстрей! — нетерпеливо фыркнула Серафима.

— А если там тупик?! — новое сомнение даже не пришло — свалилось на голову как кирпич — и почти с таким же эффектом.

— А тут не тупик? — сердито бросила царевна.

— Это был риторический вопрос?.. — вполголоса пробормотал волшебник, прибавил шагу, пригнулся, ловко подныривая под нависавший над входом в коридор козырек, сделал несколько шагов… и налетел на внезапно остановившуюся Серафиму.

— А прикрывать наш отход ты не собираешься? — язвительно поинтересовалась она и тут же добавила во избежание: — Это был экзистенциальный вопрос.

Агафон рыкнул что-то нечленораздельное, развернулся, выудил из рукава шпаргалку и забегал взглядом по слабо светящимся строчкам. Дочитав до конца, он задумался на несколько секунд, вернул пергамент на место, закатал оставшийся рукав и быстро заводил руками, словно пытаясь что-то вылепить из воздуха.

Прямо перед носом изумленной Сеньки проход в бурой утробе скалы стал затягиваться полупрозрачной пленкой.

Медленно.

Слишком медленно.

Серафима закусила губу, едва удерживаясь от того, чтобы не поторопить сосредоточенно бормочущего мага, и нервно оглянулась.

Позади них слышался звук неторопливо удаляющихся шагов и хруст камней под ногами.

Медленно.

Слишком медленно!

Но на ощупь вприпрыжку по неизвестному темному коридору не побежишь…

Агафон, скорее, скорее, Агафон, кабуча ты сабрумайская, скорей!!!..

Впереди, там, где тьму рассекала узкая полоска неба, свет вдруг померк, словно что-то — или кто-то перегородил проход, и тут же полился снова — но уже от волшебного светошара.

— Ага, темно с улицы показалось! — злорадно пробормотал чародей, завершая установку щита, щелкнул пальцами как кресалом, и свой — небольшой и тусклый — светошарик появился у него над плечом.

— Погаси, увидят раньше времени! — испуганно прошипела Сенька.

— Не увидят, — снисходительно отмахнулся волшебник. — Защитно-маскирующее заклинание с положительной поляризацией. Не удивлюсь, если они вообще этот тоннель не обнаружат. Вот что можно сделать, когда имеется немного времени и неограниченный талант! И, к тому же, терпеть не могу в потемках шарахаться, — буркнул маг и дал знак царевне проходить.

— А ренегаты? — опасливо обернулась та.

— Я ж сказал — положительная поляризация и маскировка. А дальше будем иметь дело с неприятностями по мере их поступления, — хмыкнул Агафон и, не оглядываясь, заспешил вперед.

* * *

Неприятности поступили в адрес протискивающейся по узкому тоннелю компании скорее, чем хотелось бы.

Сначала по тесным подземным — или подскальным? — ходам глухо прокатился скрежет разрываемого железа, потом еще раз, еще, и еще, словно великан силился разодрать стальной лист на клочки, но отрывалось лишь по маленьким кусочкам. Беглецы побледнели и ускорили шаг, насколько это было возможно в тесном ходу с низким, метра в полтора потолком. Через полчаса звук внезапно стих, но не успели путники решить, переводить ли им дух в облегчении или готовиться к бою, как грохот возобновился с новой силой и громкостью, посылая мурашки по коже.

— Держится! — натужно улыбаясь и оглядываясь, провозгласил его премудрие. — Держится моя стен…

Последние его слова заглушил даже не скрежет — рев, от которого зубы засвербели и волосы встали дыбом. Но не успели испуганные люди спросить, что это было, как в спины им ударила волна горячего воздуха, опрокидывая, расшвыривая и гася светошар.

Новый Агафон зажигать не стал.

— Быстрее! — вскочила первой на ноги Серафима и принялась поднимать других. — Олаф, осторожней, потолок низко! Селя, вставай! Вань, Масдай вот, бери! Анчар, дернешься — за руки будем держать твой труп! А если надо — вообще одни руки оставим! Быстрей! Агафон, сколько у нас времени?

— Если они пойдут напрямик по нашим следам, не блуждая по тупикам, как мы…

— А они это смогут? — забеспокоился Иванушка.

— Да.

— Тогда?.. — повторила вопрос царевна.

— Тогда минут десять, — угрюмо подсчитал маг.

— За это время мы должны найти выход на поверхность — и прощайте, скалистые горы! — воскликнул Ахмет.

— Если только они не потащили свои ворота за собой, — кисло уточнил Кириан.

— А ты бы потащил? — усмехнулся отряг.

— Я бы вообще дома сидел, — огрызнулся бард, нащупывая последнюю уцелевшую арфу, оброненную при падении.

— Быстрее, быстрее, быстрее!!! — яростно шипела Сенька, протискиваясь между поднявшихся товарищей и вкладывая руки в руки. — Держитесь цепочкой, не отпускайтесь! Пойдем скорей!

Спотыкаясь и сгибаясь в три погибели — хотя и одной было бы достаточно, настигни их ренегаты, путники снова заспешили по узкому, словно давящему проходу, судорожно стиснув пальцы на плече или одежде шедшего впереди.

Агафон замыкал колонну, постоянно оглядываясь и сотворяя на ходу заклинание ночного зрения. Заклинание, как назло, сотворяться отказывалось, то вспыхивая тусклым светом и тут же пропадая, то нагло отплясывая в ослепленных глазах зелеными и красными фигурками, и чародей, стискивая зубы и шпаргалку, повторял попытки снова и снова.

Так в сопровождении отборных магических ругательств и третьесортных спецэффектов колонна двигалась на поиски выхода.

Серафима-поводырь, ухватив принцессу за запястье, шла впереди и отчаянно молилась, чтобы на их пути развилки больше не попадались. В течение какого-то времени молитвам ее и вправду кто-то внимал — но не долго.

Понимая, что времени на то, чтобы оставить друзей на месте и пуститься исследовать расходящиеся в стороны коридоры нет, Сенька, не говоря ни слова, свернула в правый, только потому, что потолок там был повыше.

Заворачивая за угол, Агафон чуть задержался, глянул назад — и отпрянул: привыкшие ко мраку глаза почти ослепила вспышка зеленоватого света в конце оставляемого позади тоннеля. По сдавленному прочувствованному «кабуча!» остальные поняли, что увидел волшебник и, если бы было возможно, перешли бы на бег.

— Быстрей, быстрей! — торопил теперь Агафон, и глаза его не отрывались от подсвеченных голубым огнем строчек шпаргалки.

Горячая кровь ревела в ушах Серафимы, заставляя сердце колотиться с удвоенной частотой в ритм одной-единственной мысли, оставшейся в голове: «Только бы не тупик, только бы не тупик, только бы не тупик…» А с губ срывалось лишь «быстрее, быстрее, быстрее!».

Еще пара десятков метров — и один коридор, к отчаянию царевны, раскололся на три, а приблизительно через столько же — еще раз, и потом еще… Малые норы и ходы побольше попадались то и дело даже в ровных стенах, словно беглецы прокладывали путь не по лабиринтам горы, а внутри куска отборного гельвитянского сыра. И каждый раз от мысли, что они проходят мимо выхода наружу, а вместо этого на полной скорости несутся в тупик, Сенька в тихом отчаянии закусывала губу и шептала:

— Быстрей, быстрей, быстрей!..

Перед одним из поворотов вспышку зеленоватого света за спиной увидели все.

То, что преследователи углядели их тоже, немедленно доказал тонкий оранжевый луч, ударивший в пол под ногами Агафона. Капли оплавленного камня брызнули фонтанчиком, прожигая дыры в толстой коже сапог, и чародей отпрыгнул, зашипев от боли.

— Да кончится эта проклятая Сулейманом гора когда-нибудь, или нет?!.. — взмолился калиф, один за всех, но жирная, непроницаемая тьма впереди ответа ему не дала.

Вслед торопливо удаляющимся беглецам полетело еще три оранжевых луча.

Готовый к бою, Агафон поставил щит, и тоннель на несколько секунд потонул во вспышке высвободившейся при столкновении заклинаний магии.

— Бегите! — обернулся к почти ослепленным товарищам маг, не прекращая ни на мгновение восстанавливать и поддерживать защитное поле. — Я вас догоню!

— Нет! — Иван рванулся к нему, бросая Масдая и отталкивая груженого ренегатом отряга.

— Прогнать нас думаешь?! — Анчар последовал за ковром, а Олаф — за лукоморцем.

— Не будьте идиотами! — свирепо выкрикнул волшебник. — Убирайтесь!

— Пути наши лежат на одной дороге судьбы, — хмуро сдвинув брови, шагнул к нему Ахмет.

— Агафон, бежим с нами!!! — кинулась к нему Эссельте.

Чародей взвыл, чувствуя, что концентрация его слабеет, и защитное поле начинает расползаться, как мокрая промокашка:

— Скопище придурков!!! Чем больше вас путается здесь под ногами, тем хуже! Мне! Убирайтесь все!!!

Оранжевые лучи — уже толще и ярче, чем прежде — рассекли тьму, впились в щит, разбрасывая снаружи багровые искры, и новая пронзительно-белая вспышка резанула по глазам. Люди вскинули руки, закрываясь, маг скрежетнул зубами, вливая свою силу в пошедший невидимыми трещинами щит.

— Проваливайте отсюда, болваны!!!

— Нет… — не обманутый ни тоном, ни словами, Иванушка остановился посредине, и рука, потянувшаяся к мечу, бессильно опустилась. — Нет… Мы…

— Вы… ничего не сможете сделать… — с лица мага слетела маска гневливого высокомерия, и сердце лукоморца зашлось от боли. — Вы Наследники… вы должны выбраться… Уходите, шепталы вас раздери! Уходите!!!..

В подсвеченной зеленым светошаром темноте в полусотне метров от них вырисовались четыре прижавшиеся друг к другу фигуры. Над их головами висело, переливаясь призрачным светом и густея на глазах, искристое облако.

— Да проваливайте же вы!!! — заорал чародей, руки его заметались в пассах какого-то заклинания, и щит вспыхнул, наливаясь золотом. — Быстрее!!! Я не смогу защитить нас всех!!!

— Уходим!!! — выкрикнула Серафима, хватая отряга за плечо и вцепляясь мертвой хваткой в запястье принцессы. — Агафон, догоняй!

— Обязательно, — обернулся в последний раз волшебник. — До встречи!

— Мы… — не находя больше слов, отряг закусил губу так, что кровь брызнула, бросил наполненный яростью и тоской взгляд на друга и побежал, подхватив по дороге тихо постанывающего ренегата.

— Герои не умирают, учит нас премудрый Сулейман, — приложил руки к груди Ахмет в ритуальном прощании, развернулся, взвалил на плечо Масдая и тоже побежал.

— Спасибо… — не поднимая глаз, выдавил Иванушка, стиснул коротко плечо товарища, и помчался в темноту догонять друзей.

Через пару сотен метров тоннель разветвился снова и, выбирая новый коридор, беглецы услышали за своими спинами визг столкнувшихся заклинаний, рев высвобождающейся магии и грохот камнепада. Забыв про свои обещания, все как один кинулись назад, спотыкаясь и падая в темноте — но обратный путь их был недолог. Несколько десятков шагов — и дорогу им преградил завал.

Завал, которого не было еще минуту назад.

Завал, похоронивший под собой ренегатов — и Агафона.

* * *

То, что гору камней, завалившую проход, нельзя было разобрать ни при помощи волшебного меча Ивана, ни ужасного топора Олафа, ни настойчивости Ахмета, ни энтузиазма девушек, товарищи поняли уже через полчаса.

То, что ее нельзя было разобрать совсем, стало ясно еще через час.

Что абсолютно — через два.

Что совсем никак, то есть, ни при каких обстоятельствах, они поняли спустя еще минут сорок, осев в изнеможении на усыпанный рубленным камнем пол.

— Ни с места… — тихим бесцветным голосом выдавил Иванушка, глядя на свои ободранные, сбитые до крови колени. — От силы метра два одолели…

— Интересно… Долго мы уже здесь… бродим?.. — прошептал ренегат, и это были его первые слова, обращенные к антигаурдаковской коалиции за несколько дней.

Его спутники вздрогнули: о том, сколько времени прошло, а самое главное, сколько осталось, не думал никто.

— Вишапова задница!.. — впервые за все время знакомства выругался Ахмет. — Мы даже не знаем, день сейчас или ночь! Когда мы вылетали… сегодня утром… если не вчера…

— Оставался один день, — мрачно договорил за него отряг. — Может, полтора, смотря, как считать.

— Смотря как Гаурдак считать станет, — скривилась царевна.

— Кабуча… — прошелестел Масдай, и любимое словечко чародея словно раскаленной саблей полоснуло по сердцу.

— Давайте попробуем еще! Осталось совсем немного! — вскочил и снова схватился за меч Иван.

— Метров сто пятьдесят, — хмуро подсказал Кириан.

— Он должен был успеть отбежать! — не уступал лукоморец единственно из нежелания признать, что сколько бы они сейчас ни тщились, вовремя добраться до места упокоения друга им не под силу.

— Успел. Метров на двадцать. Или даже тридцать, — легко согласился бард.

Иванушка закусил губу, понимая, что менестрель в своей оценке был еще слишком оптимистичен, и черный меч в бессильной ярости впился в неуступчивую и равнодушную груду камня — раз, другой, третий… Из-под вечно острого клинка полетели куски и осколки — не приближая их ни на сантиметр к месту последнего боя их друга.

— Мы должны идти, — угрюмо произнесла Серафима и первая поднялась, готовая в путь.

— Но мы не можем бросить Агафона… — еле слышно, и скорее, по инерции, нежели из убеждения, шепнула Эссельте.

— Но если мы не выберемся и не разыщем вовремя Адалета, Гаурдак придет, — слова царевны, безжизненные и тусклые, обрушились на товарищей с силой нового обвала.

— Будь он проклят… — прошептал Иванушка, стискивая рукоять меча до судороги в пальцах, и новый град ударов с каждым словом обрушился на неприступную и равнодушную груду камней. — Будь… он… проклят!..

— Но мы вернемся, — решительно нахмурился калиф. — И клянусь куфьей премудрого Сулеймана, я буду разбирать завал хоть голыми руками, даже если на это уйдет вся моя жизнь, и растащить придется сии нелепые горы по камешку!

— Придется — растащим, — коротко пообещал Олаф и встал, нащупывая в непроглядной тьме отложенные на время топоры.

Лукоморец, не говоря ни слова, помог товарищам собраться в путь, отдал кольцо-кошку супруге и пристроился в хвост колонны, меч наготове, свободная рука на плече Кириана.

— Мы скоро вернемся, — оглянулся он в последний раз на кучу искромсанных, но не сдавшихся камней, и двинулся вперед.

И с каждым шагом в его душе словно что-то обрывалось — нить за нитью — пока единственное оставшееся волокно не натянулось и не зазвенело пронзительно, как струна. И Иван вдруг со страхом и отчаянием почувствовал, что если и она лопнет, то смерть Агафона станет для него данностью, и не останется ни кусочка, ни клочка, ни капельки даже самой призрачной надежды. И он стиснул зубы, зажмурил бесполезные под землей глаза и изо всех сил ухватился за тонкую струну, не давая ей оборваться, словно это был не плод его воображения, а настоящая нить жизни — жизни их друга.

Агафон жив.

Агафон цел.

Мы вернемся.

Мы обязательно вернемся.

Ты слышишь нас, мы непременно вернемся, ты должен нас подождать, обязательно, пожалуйста, слышишь?!..

Если бы сейчас Гаурдак попался им по дороге, то каждый из них в одиночку сумел бы его затолкать так далеко, что обратно ему было бы не выбраться еще лет миллион.

* * *

Долгие часы блужданий по подземным коридорам и тупикам закончились успехом внезапно: одну секунду кругом была темнота — глаз выколи и выбрось за полной ненадобностью, а в следующую теплые лучи заходящего солнца уже заливали широкий тоннель[213]. Несколькими ударами топора и иванова меча дыра была расширена до размеров Масдая, и беглецы тревожно выглянули наружу, отыскивая заброшенный ориентир — тучу. Туча была на месте, и даже, показалось, стала еще темнее и плотнее: того и гляди упадет на землю под собственной тяжестью, как нервно заметил Кириан. Впрочем, предположение барда не принесло ему ничего, кроме презрительных взглядов и еще более лестных эпитетов, и он насупился и отступил к своему подопечному — ренегату.

Раскатать Масдая, погрузить на него уцелевший багаж и погрузиться самим было делом скорым, и уже через несколько минут ковер несся прямым курсом на клубящееся грязно-серое пятно на горизонте, с каждым часом всё больше наливавшееся тошнотворной тьмой. И, в кои-то веки, становившееся не просто темнее или больше, но и ближе.

Рваный горный пейзаж кончился неожиданно, и перед взволнованными и обрадованными взорами путников распростерлась красная долина, а посреди нее — плато, будто гору спилили у основания. И не успели они обдумать-обсудить, плато ли это Смерти, упомянутое в предсказании, или какое-нибудь иное, и если иное, то где искать то, которое надо, и просто так ли висит над ним туча, или с оккультной целью, как точно в центре гигантской площади что-то шевельнулось.

И замахало руками.

— Адалет!!! — ликующий вопль, вырвавшийся одновременно из пяти грудей и одного неизвестного науке тканого речевого аппарата заставил Кириана подскочить, а ренегата поморщиться. — Мы здесь!!! Мы успели!!! Мы его нашли!!!..

Еще несколько минут — и ковер плавно опустился на расчерченную диаграммами, стрелками и графиками спину багровой скалы, рядом со старым магом.

— Олаф! Иван! Серафима!!!.. — раскинув руки, двинулся к ним старик, улыбаясь и щурясь, как оленевод после полярной зимы на долгожданное солнышко. — Как я рад, что вы нашлись! И Ахмет с вами!

Позабыв на мгновение все горести и лишения долгого пути, Иванушка, Сенька и юный конунг кинулись на мага-хранителя, и невысокий старичок исчез из виду под их вдохновенными объятьями.

— Вы здесь… вы здесь… ай да умнички ребятки… — только и приговаривал Адалет, силясь притиснуть к своей пухлой груди всех одновременно, но каждый раз натыкаясь отчего-то на коллекцию олафовых топоров. — Ай да молодцы…

— Сколько времени осталось в нашем распоряжении до самого черного события последней тысячи лет, о премудрый? — деликатно покашляв, прервал изъявления радости калиф.

— Времени? — быстро нахмурился Адалет, словно впервые припомнив, зачем они тут собрались, и немедленно принялся отталкивать не в меру разошедшихся подопечных. — С гулькин писк у нас времени! И вместо того, чтобы заниматься делом, они лезут обниматься, как дети малые! А ну, отцепитесь от меня! Отойдите! Можно подумать, мы сто лет не виделись, а я вам — мать родная! И где остальные Наследники, я вас спрашиваю?!

Ухмыляясь, лукоморцы и конунг поспешно отцепились и отступили на шаг, представляя не знакомых со старым чародеем компаньонов.

— Эссельте, принцесса Гвентская, дочь Конначты, — указал на заробевшую девушку отряг, и та присела в глубоком книксене, как требовал придворный этикет.

— С Ахметом вы знакомы, я так поняла, — проговорила Серафима.

— Да, конечно, — нетерпеливо кивнул Адалет. — Причем дольше, чем вы все здесь вместе взятые. А где Дуб, я не вижу?

— Дуб Третий погиб, — развел руками Иванушка. — Но вместо него мы привезли внебрачного сына его отца, сводного брата.

— Внебрачного сына отца его сводного брата?..

Судя по выражению лица мага, разумные мысли на сей предмет у него кончились, не начинаясь, открывая вместо этого дорогу шоку и ступору.

— Да, Анчар — бастард Дуба Второго, чего тут непонятно? — ворчливо сообщила царевна.

— Бастард Дуба Второго?.. И такой был? Я думал, кроме дочери… Хм… А Дуб Третий умер, не оставив наследников? Совсем? В смысле, совсем не оставив, а не совсем умер, я по глазам твоим вижу, Серафима, что ты сейчас хотела спросить, — брюзгливо поправил сам себя волшебник, и его густые брови сошлись над переносицей.

Сенька с видом оскорбленной невинности выпятила губу:

— И совсем не это я хотела сказать…

— Ну извинишь тогда, — отмахнулся Адалет и продолжил: — Похоже, вам нужно многое мне поведать, ребятки. Сдается, в свое отсутствие я кое-что пропустил.

— Да, конечно, — кивнул отряг, подтверждая то ли первое предположение, то ли второе, то ли оба сразу.

— А пока тебе надо просто запомнить, что его зовут Анчар, — подсказала царевна и, заметив отстраненно-потустороннее выражение лица чародея, торопливо добавила: — Ну или можно не запоминать.

Но было поздно.

Маг-хранитель свел очи на переносице, словно натужно вызывая что-то из памяти, лицо его приобрело растерянное выражение, и он прошептал:

— Надо запомнить, надо запомнить… Имя… простое… распространенное…

— Анчар. Просто Анчар, — терпеливо подсказал Иванушка.

— Только вот не надо мне мешать, будто у меня на имена склероз! — сердито фыркнул Адалет. — К вашему сведению, я недавно вычитал новую методику запоминания… если вспомню, в чем она заключается… А! Конечно, в логике! Как раз для меня! Надо выстроить корректную ассоциативную связь, и тогда нужное имя будет появляться в голове само собой! Тем более, такое простое, как это. Это же элементарно делается, вот смотрите! Имя — как в стихах у этого… как его… тоже имя такое простое… я же связь выстраивал… если вспомню, какую… Но это имя — еще проще! «Как ныне сбирает все вещи Олег»… Нет! «Какой-то жаждой там томим, куда-то кто-то там тащился»… Нет… А, вот! «Передо мной явилась ты, как гений частной крысоты… красной чистоты… частой красноты»… Или тоже не это?..

— Короче, если что, мы подскажем, — пряча непроизвольную улыбку при воспоминании о том, как Адалет учил их с Иваном имена, произнесла Сенька.

— Ну если я сам не смогу вспомнить, — неохотно согласился маг и снова забегал взглядом по подкреплению. — Так, пятеро здесь… А где посох Юлиауса? И тот, кому вы его вручили? Конечно, я отнюдь не думаю, что он нам пригодится… главное, чтобы не мешал… я про шантоньского фокусника из ВыШиМыШи, конечно… но где посох? У тебя?

И Адалет строго уставился на Кириана, как на единственного пока не представленного.

— Посох в башне Кипариса остался, — мгновенно помрачнев, пробасил отряг. — А Агафон…

— Маг, которому мы его отдали, — спешно пояснил Иван.

— …задержался в пути. И мы за ним вернемся, — твердо договорил калиф.

До заблудившегося где-то кабинетного пижона его премудрию дела не было никакого, а вот судьба посоха его озаботила моментально.

— В башне Кипариса?.. — брови Адалета поползли на лоб. — В башне Кипариса?! Какая разнесчастная кабуча вас туда занесла?! И что он там делает, самое главное?! Впрочем, потом. Вся лирика и мемуары потом. Сейчас — дело. У нас осталось не так много времени, вы правы. Или это я прав?.. Неважно. Хотя, конечно, я, кто же еще. Ладно. Идите все сюда. Вот это на место, — старик ткнул пальцем в выложенный разнокалиберными камнями круг неподалеку, потом глянул на небо — вернее, на то, что от него оставляла разросшаяся от края до края горизонта туча, и насупился встревоженно. — И по моим расчетам с минуты на минуту…

— С минуты на минуту?! — в ужасе расширились глаза принцессы.

— Да конечно же, девочка!!! Я это вам уже час тут втолковываю, а вы только что поняли?!

— Не час, а семь с половиной минут, — дотошно заметил ковер. — И про это ты говоришь первый раз.

— Педант мохеровый, понашили вас тут на нашу голову, — сердито буркнул маг и, не продолжая дискуссию, ухватил за руку ближайшего к нему Наследника и потащил за собой. — Идем же скорей, идем, идем!!!

— Ты объясни им, что надо делать! — устремилась вслед за мужем и друзьями Серафима. — Делать-то что надо?..

— Миссия у всех практически невыполнимая, — отчего-то усмехнулся Адалет. — Надо стоять, держаться за руки и помалкивать. Все всё поняли? Вопросы есть?

— А помалкивать совсем? — грустно, но мужественно проговорила Эссельте, потрясенная сложностью третьей задачи.

— Как вот этот камень, — волшебник ткнул пальцем в валун за своей спиной.

Эссельте жалостливо посмотрела на пример для подражания, будто ожидая, что тот если и не заговорит в голос, то хотя бы что-нибудь прошепчет, но бездушная каменюка была равнодушна к страданиям юной гвентянки.

— Хорошо, я постараюсь, — понурилась принцесса, сжала губы и принялась усиленно молчать.

— Ну а делать-то нам что надо, волхв? — не унимался Олаф, захватывая покрепче ладонь Анчара.

Другую руку ренегата, всё еще висевшую на перевязи, бережно, но твердо взял в свою Ахмет. Атлан покачнулся, сморщился от боли в потревоженном плече, но стиснул зубы и промолчал. По губам его, сжатым в ниточку, скользнула и пропала странная улыбка.

Но никто ее, казалось, не заметил.

— Для особо сообразительных в шестнадцатый раз объясняю, что вам ничего делать не надо! — рыкнул чародей, замыкая круг, и змейка белых искорок побежала по рукам и спинам собравшихся людей. — Всё, что должно быть сделано, сделаю я. Вы обязаны только стоять, молчать и ждать. Всё. Разговоры закончены.

Маг-хранитель вдохнул полной грудью, закрыл глаза и открыл рот, чтобы начать читать заклинание, но в последний момент спохватился и добавил:

— И кстати. Что бы ни случилось, не разрывайте круг.

* * *

Как предвидела Эссельте и не предвидели остальные Наследники и их группа поддержки, задание стоять, молчать и ждать оказалось самым тяжелым из всех вообразимых.

Давно было наложено охранное заклятье, туча над их головами, разжирев и налившись чернильным мраком, спустилась им едва не на головы, невесть откуда взялся и принялся дуть, извлекая самые маленькие крохи тепла из-под одежды, ледяной ветер, солнце, еле видное из-за края свинцовой тучи, погрузилось в горизонт почти по макушку, а Наследники и маг-хранитель всё стояли, молча сомкнув руки и губы, и ровная дорожка из белых искорок всё так же безостановочно струилась за их спинами.

«А ведь это конец…» — дивясь и не веря собственным мыслям, подумалось вдруг Серафиме. — «То есть, не в смысле совсем конец и всем, а в смысле, что полтора месяца метаний по всему Белому Свету подошли к концу, каким бы он ни оказался. Хотя вариантов тут немного, это и гиперпотаму понятно. Все Наследники в сборе, и если даже Гаурдака угораздит выползти здесь и сейчас, то чары сработают, и отправится он обратно, несолоно поджавши хвост, как любил говаривать Шарлемань Семнадцатый. Хм… как-то обыденно и скучно получается… после стольких-то усилий… Прилетели, за руки взялись, постояли, на макушку плюнули и разошлись… И из спецэффектов кроме этой дурацкой тучи — ничего… Я думала, будут знамения там всякие… огнь и гром… дожди из семируков… кровавые реки в кисельных берегах… трубный глас с неба… или трупный — из-под земли… а ничего нет. Словно не Пожиратель Душ приходит, а так, сборщик налогов какой-нибудь, или назойливый родственник. И словно зря старались, даже если и вылезет это несчастное пугало для народа. И Агафон тоже… зря… Или не зря. Нечего тут смотреть, и мерзнуть нечего. Потом в лицах ему расскажем. Если будет, что. А то ведь простоят, потопчутся, замерзнут как цуцики, развернутся и вперед, то бишь, назад по странам и континентам…».

— Еще часов восемь постоят и разойдутся, — словно читая ее мысли, шепнул на ухо царевне Кириан.

Та поежилась, кутаясь поплотнее в Масдая, глянула на тучу, на круг, по сторонам и вздохнула:

— Может, и так… Но что-то мне подсказывает, что вот это вот метеорологическое явление тут неспроста болтается…

— Самое главное, чтобы Гаурдак не вылез через восемь с половиной часов, когда они разойдутся, — озабоченно прошелестел ковер. — А что вылезет — это я кисти на отрывание даю… Есть, есть в воздухе сегодня что-то такое…

— Иней с берегов Ледяного океана, — поднял воротник менестрель, с завистью поглядывая на ковер-палатку Серафимы и проклиная ее решение продолжать спектакль «Слуга шести господ» до окончания миссии.

— Главное, чтобы дождя не было, — сурово изрек Масдай.

— Главное, чтобы не было войны, — рассеянно отозвалась Сенька, с сочувствием разглядывая дрожащие фигуры товарищей. — А еще главнее, кое-кто мог бы тут костерок в кругу развести, пока все равно он простаивает. Так глядишь, и Гаурдак бы не полез.

— Костерок бы не помешал… — тоскливо вздохнул бард, в который раз обнимая себя за плечи и в который же раз приходя к неутешительному выводу, что или плечи у него слишком большие, или руки слишком маленькие, потому что теплее не становилось ни на градус.

И тогда его бесполезные в качестве обогревателя руки потянулись к последней уцелевшей арфе, и в быстро охлаждающийся окружающий мир вместе с белесым парком полились торжественные и скорбные слова:

Туча, пришедшая неизвестно откуда, Накрыла облюбованное демоном плато. Холодно здесь, мне гарантирована простуда, Как жаль, что не взял я с собою пальто! Но личные интересы бледнеют и тают Перед сумрачной драмой, что ставится здесь. Пятеро Избранных Гаурдака поджидают, Чтоб надрать ему морду и сбить с него спесь Пространство и время Белого Света Сжали наследники в кольце своих рук. Собрали кворум, наложили вето, И стоят в ожидании гаурдаковых потуг. Сколь отвратительны гаурдаковские обычаи! Ждать после веков ожидания упорного! Ладно, у избранных здоровье бычее, Но у какого пиита здоровье не подорвано? Еще пять минут, и замерзну на месте я, Сенька под плащ свой не пустит ни в жисть. Хватит финтить, инфернальная бестия, Хватит нас за нос водить, покажись!..

И дрогнуло тут женское сердце Серафимы. Но только собралась она пригласить окоченевающего миннезингера наплевать на этого драного ренегата и нырнуть под полог ковра, как солнце утонуло за линией горизонта, и в тот же миг лица застывших в кругу друзей озарились зеленым светом, ударившим из-под земли.

Люди в кругу охнули и непроизвольно отшатнулись, отворачиваясь и защищая глаза.

Сенька невзначай глянула на землю и присвистнула: все плато, насколько хватало глаз, было теперь покрыто не только россыпью камней всевозможных размеров и вычислениями Адалета, но и ярко светящейся золотистой сеткой, в ячейку которой не проскочила бы и мойва.

— Это сеть, про которую говорил Адалет! «Крест-накрест золотом расчерчено — ловить здесь Гаурдаку нечего!» — загорелись глаза у Кириана, а рука самопроизвольно потянулась к арфе — сочинять новую балладу, не иначе.

Не сводя напряженного взгляда с круга Наследников, за спинами которых снежная искристая дорожка теперь не просто текла — мчалась так, что огоньки ее сливались в одну широкую ленту — царевна дотронулась до сияющей сети. Пальцы ее прошли сквозь эфемерно-теплое нечто и утонули в пыли.

— Надеюсь, что это действительно сможет его удержать, — с сомнением нахмурилась она, подняла руку и глянула сначала на пальцы, будто удивляясь, что покрыты они грязью, а не золотом, потом на темную холодную землю, исчерченную всё такими же ровными и яркими полосками.

— Смотри, смотри, сейчас будет самое интересное! Я физию Анчара увидеть хочу, когда он поймет! — возбужденно прошептал менестрель.

— А я бы наоборот не хотела… — усмехнулась Серафима, но у творческих людей — свои понятия о границах разумного и достаточного, и бард, кряхтя и растирая затекшие и замерзшие конечности, поднялся и торопливо обогнул живое кольцо, чтобы оказаться лицом к ренегату.

А тем временем сияние, вырывавшееся из-под земли, всё увеличивалось в яркости и интенсивности, и уже не просто слепило — било по глазам, резало, кололо и кромсало, так что и Сенька, и бард вынуждены были прикрыть лица обеими руками, чтобы не ослепнуть. Окрасив шесть застывших в напряжении и зажмурившихся фигур в огуречный цвет, ядовито-зеленое свечение залило всё вокруг, придавая ландшафту пугающий налет нереальности и растворяя золотистые полоски защитной сети. Длинные черные тени раскинулись по сторонам, подобно лепесткам причудливого цветка. Обеспокоенная пропажей сетки, царевна наугад шлепнула ладонью по земле и впервые за минуту перевела дух с некоторым облегчением: ощущение мимолетной теплоты оставалось. Значит, сеть была на месте.

Простая идея пришла ей в голову, и царевна, оставив Масдая и отвернувшись, проворно переползла в ближайшую тень. Убедившись, что широкие плечи Олафа закрывают ее полностью, она обернулась к кругу и попробовала выглянуть из-под неплотно сжатых пальцев, но в то же мгновение всепроникающий свет заставил снова стиснуть веки. И поэтому всё, что ей оставалось, это отчаянно жмуриться, смахивать рукавом выступившие слезы и прислушиваться к происходящему.

* * *

Когда зеленый свет вспыхнул, топя окружающий мир в слепящем сиянии, Наследники и маг отшатнулись, руки их невольно дернулись к глазам, но закостеневшие от холода пальцы так просто было не разомкнуть — и живое кольцо удержалось.

— Не размыкать круг!!! — услышали они безмолвный рев Адалета у себя в головах. — Глаза закр…

— Добрый вечер, уважаемые дамы и господа.

Эссельте вздрогнула и ахнула: незнакомый теплый баритон оборвал крик мага-хранителя, словно заткнул ему рот.

— Извините за вторжение, ваше высочество. Незваный гость хуже гугня за столом, я понимаю, — несколько сконфуженно продолжил баритон, — но я вынужден был пойти на такие меры, потому что иной возможности пообщаться нам вряд ли представилось бы.

— Кто… вы? — шепнула принцесса.

— Я — жупел всех времен и народов, — с горькой усмешкой произнес баритон, — неудачник, выставленный на посмешище жадными до власти колдунами и правителями, невинный, погребенный в небытие на десять веков за свою наивную веру в людей …

— Гаурдак?! — гвентянка почувствовала, как холодная волна ужаса окатила ее с ног до головы, заставляя дрожать коленки и руки уже не от холода.

— Да, это мое имя, — грустно признал голос. — И, судя по всему, некий наш общий знакомый уже успел наговорить про меня с три короба, и даже догадываюсь, чего. Не удивлюсь, если мной у вас пугают детей.

— Н-нет, не пугают… — растерянно прошептала девушка. — Не везде… Кое-где уже не помнят.

Баритон меланхолично усмехнулся:

— Даже не знаю, что лучше: бесславие или забвение.

— Доброе имя! — внезапно выпалила принцесса, и сама испугалась собственной дерзости.

— Доброе имя — плод человеческой памяти, ваше высочество, — вздохнул баритон. — А что помнят о проигравшем? Только то, что расскажут победители.

— Зачем бы им было врать?! — потихоньку взяла себя в руки гвентянка и перешла в наступление.

— Чтобы оправдать свои действия, конечно, — словно забыв, что вопросы бывают не только экзистенциальные, с готовностью отозвался баритон. — Сложно придумать, наверное, какие грехи и пороки еще не навесил на меня ваш энергичный маг. Душитель младенцев? Ночной убийца? Прародитель лжецов? Сводящий с ума? Погубитель урожая? Похититель девственности?

— Пожиратель душ, — холодно подсказала принцесса.

— Даже так… — голос как будто растерялся. — Ну это уж слишком… даже для меня… Или даже для него?

— Зато правда, — высокомерно проговорила Эссельте и вскинула голову, давая понять, что разговор окончен.

— Судить, не зная правды — ах как это в духе людей… — невесело усмехнулся Гаурдак.

— И какая же у вас такая персональная правда, что отличается от правды Адалета и всех остальных? — обиженная обобщением за весь людской род, едко полюбопытствовала девушка.

— Очень простая, — словно не замечая ехидства, с готовностью отозвался баритон. — Я предлагаю людям всё, что они хотят — за совершено символическую плату, потому что бесплатного не бывает ничего, согласитесь, ваше высочество, а меня за это выставляют монстром.

— Символическую?! Душу у них высосать — это символическая плата?! — словно уличая завравшегося дурня, фыркнула гвентянка.

Баритон помычал страдальчески, точно от боли, и выдохнул:

— Ужас какой… Так вот что он про меня насочинял… — и, не давая собеседнице вклиниться с оправданиями или обличениями, торопливо заговорил: — Душа — это то, что делает человека человеком, отличая его, скажем, от коровы, семирука или обезьяны, но после смерти вещь ему абсолютно не нужная. Как, впрочем, и всё остальное. А исполнение желаний — при жизни, естественно — это то, что окрыляет его, наполняет радостью, счастьем и желанием жить…

Следующие несколько минут у него ушли, чтобы изложить теорию, однажды уже слышанную в пересказе Кириана. Но, тем не менее, задетая за живое пренебрежением к людской справедливости, Эссельте слушала и хмурилась, обдумывая, разбирая, сопоставляя по мере сил и возможностей.

И казалось ей или нет, но какой-то шепот — вроде бы даже того же самого бархатного баритона — постоянно зудел на грани слышимости, причем был это не один голос, а несколько, три или четыре. А еще похоже было, будто другие голоса, голоса ее друзей, отвечали ему, бранясь или что-то доказывая. И всё это сливалось в слабый гул, напоминающий больше жужжание роя шершней, разобрать в котором было невозможно ни единого словечка, и девушка, попытавшаяся было вслушиваться, махнула рукой и сосредоточилась на аргументах Гаурдака.

— …и никто из ваших убеленных сединами чародеев, мнящих себя эталонами мудрости, не может объяснить, почему исполнение желаний — плохо, и к чему трупу — хотя бы минутной давности, душа! — сочившийся убедительностью, как свежие соты — медом, баритон нашептывал интимно ей на ушко. — К примеру, вы, ваше высочество, страдаете оттого, что женщинам в вашей державе не дозволено изучать медицину. А кто-то еще мучается оттого, что не может стать купцом, солдатом или писарем. Так что в том плохого, если желания ваши будут сбываться? Объясните мне, люди!

— Н-ничего?.. — неохотно прошептала Эссельте, отыскивая и не находя в теории Гаурдака подводные камни, как не нашла их и раньше.

— За тысячу лет — первые разумные слова! — вздохнул с облегчением баритон. — Воистину говорят, что устами женщины глаголют боги! Так выпустите же меня скорей — и мы с вами осчастливим весь Белый Свет!

— Сейчас… — кивнула принцесса.

Гаурдак повеселел еще больше, не догадываясь, что в исполнении Сеньки эта же самая фраза с точно таким же значением звучала бы как «ЩАЗ!».

Друстан, жених Эссельте, оставшийся в Гвенте, не уставал ей повторять: если не понимаешь какого-то правила, но думаешь, что оно верно, попробуй применить его ко всему, что придет в голову. А так как в хорошенькую белокурую головку Эссельте приходило всегда много всего самого разнообразного, а мудреные философские, математические и медицинские правила пониманию, в основном, поддавались крайне неохотно, то недостатка в практике у ней не было.

Гвентянка нахмурилась, закусила губу, оттолкнула нервно заторопивший ее голос в сторону и задумалась.

— Значит, ты обещаешь исполнять желания всех людей? — медленно, словно ступая по неверным кочкам в центре топи, заговорила она.

— Да, ваше высочество, — нетерпеливо подтвердил баритон. — Захотите ли поклонников без числа, или все драгоценности Белого Света, или вечную юность — всё будет ваше, только пожелайте! Ну, говорите же!

— Честно? — усомнилась принцесса.

— Клянусь твоими родителями! — горячо подтвердил полубог, не замечая, что перешел на «ты».

Клятва была серьезной и требовала не менее серьезного над собой размышления.

— Значит, так… — мысленно принялась загибать пальцы Эссельте. — Во-первых… Поклонников мне надо… не больше, чем корове самокат. У меня жених есть. Драгоценности… всего Белого Света, говоришь?

— Да!

— Всего-всего?! Ох… какая прелесть!.. А там есть шатт-аль-шейхские рубины?

— Да.

— А лесогорский янтарь?

— Да!

— А узамбарские алмазы?

— Да!!! И переельская серебряная скань с бирюзой, и соланские изумруды, и зиккурийские топазы-хамелеоны, оправленные в дар-эс-салямский аль-юминий, и…

— Ладно, понятно… — грустно вздохнула Эссельте.

— И… А… что? — словно споткнувшись о кислый вздох гвентянки, растерянно сбился с речитатива Гаурдак.

— Да ничего… — разочарованно протянула девушка. — У меня это тоже всё есть… складывать некуда… Уж я и раздаривать их пыталась, и терять, и менять…

— Но это же будут новые! Каких у тебя еще не было! Тебе будут завидовать все женщины Белого Света!

— Ну и что? А на что мне столько драгоценностей? Я и свои-то не знаю, когда все надеть — сколько ни надеваю, меняю три раза в день, а всё целые ларцы ненадеванные остаются. Обидно ведь, когда столько всего красивого, а надеть — руки не доходят! И уши! И шея! И голова! И грудь! А зависть так вообще дурное чувство, так архидруид Огрин говорит. И вообще… Нет, решено. Драгоценностей мне не надо тоже. Что там остается в твоем списке?

— А-а-а… В-вечная юность, — почти не дрогнув, выдавил баритон.

— Точно вечная? — заинтересовалась принцесса.

— Абсолютно точно! И абсолютно вечная! Первый сорт! — торжественно подтвердил Гаурдак.

— Хм-м-м… С одной стороны, забавно… — задумчиво протянула Эссельте и замолчала.

— Да со всех сторон забавно! — не удержался и выпалил полубог.

— …А с другой… — продолжила гвентянка, будто не слыша, — вот стану я мамой… а потом бабушкой… и состарится моя дочка, и внучка, и правнучка… и умрут… И Друстан умрет… и муж старшей дочки… и средней… и младшей… и мужья внучек тоже… и их внучки… и правнучки… А я одна останусь, выходит, как дура, со своей юностью? И мало того, что буду выглядеть моложе собственной пра-пра-правнучки, так еще и…

— Только для тебя я могу сделать так, чтобы все твои родные обрели вечную юность! Те, кто еще жив, конечно, — торопливо поправился он.

— И родные моих родных тогда тоже! — оживленно встрепенулась Эссельте.

— Обещаю!

— И родные супругов моих родных, и их друзья — самые близкие, и их и близких друзей слуги, крестьяне, ремесленники и воины — самые верные, конечно, не больше трех-четырех сотен каждого наименования, хорошего сапожника, например, так непросто найти, поверь мне… И их супруги тоже пусть будут, и родные их супругов, а то как это — без них? — и мои домашние животные, и их тоже, особенно кошки, причем все, я так кошек люблю, просто обожаю, и…

Гаурдак быстро представил геометрическую прогрессию вечно юных бессмертных, охватывающую половину человеческого населения Белого Света и полностью — кошачье, и почувствовал, что земля уходит у него из-под ног.

— Погоди минутку, принцесса, — вкрадчиво, но настойчиво прервал он перечисления гвентянки. — Я конечно, тоже люблю всяких кошек… и прочих коров… Но видишь ли… Мне… стало вдруг стыдно за то, что я… э-э-э… пытаюсь манипулировать твоим сознанием… подчиняя твою волю… лишая свободного выбора… навязывая нелепые вымыслы и устаревшие сто веков назад представления… Ты вот сама подумай, пожалуйста, хорошо… еще раз… Может, у тебя есть какое-нибудь свое желание? Заветное? Неисполнимое?

— А как же вечная юность? — разочарованно надула губки Эссельте.

— Пошло и немодно, — пренебрежительно отмахнулся полубог. — Забудь. Ты о себе подумай, о себе! Ну? Есть у тебя свое желание?

— Свое… свое… — наморщила лобик девушка и просияла. — Есть! Я хочу быть лекарем! И ты это можешь исполнить?

— Безусловно! — с облегчением выдохнул Гаурдак, мысленно излучая доброту, теплоту и уверенность в завтрашнем дне. — Замечательное желание!

— Но если мой брат и мой отец не хотят, чтобы я была лекарем, значит, получается, что исполняя мое желание, их желания ты не исполняешь, — так же неторопливо продолжила принцесса, — хоть и только что сказал, что исполняешь желания всех.

— Я могу сделать так, чтобы они захотели, чтобы ты стала лекарем!

Девушка снова наморщила лоб, припоминая научные слова, которые в таких случаях произносил Друстан.

— А по какому спринту… спринцовке… принцу… принци…пу… ты будешь определять, чьи желания должны исполниться? — хитро прищурилась бы она, если бы стиснуть веки еще хоть на долю миллиметра было возможно.

— Твои желания будут для меня законом! — горячо поклялся баритон.

Казалось, ответ гвентянке понравился, потому что она удовлетворенно хмыкнула, кивнула и принялась допрашивать дальше — но уже с гораздо меньшим апломбом:

— А если у меня нет способностей, чтобы стать целителем? Если я тупая, или неуклюжая, или у меня ужасная память, или руки трясутся все время?

— Откровенно говоря, — доверительно усмехнулся баритон, — у меня ни склонности, ни желания стать целителем не было никогда. И проще будет вложить в твою голову какое-нибудь другое желание, исполнимое, чем лечить твою память, руки или сообразительность.

— А зачем это их лечить?! — возмутилась Эссельте. — Я что, по-твоему, тупая?!

— Но ты же сама только что сказала… — растерянно пробормотал Гаурдак.

— Что я сказала?! Это был гиперпотам… гипотиреоз… гипертензия…

— Болезнь? — не уверенный уже более ни в чем, робко подсказал баритон.

— Сам ты — болезнь! — возмущенно взвилась гвентянка. — Это такой цветок! Большинство видов являются кустарниками от метра до трех высотой, некоторые — небольшие деревья, а есть так вообще лианы! У нас в саду такие растут, их Горвенол из Соланы привез, когда на турнир ездил в честь свадьбы принцессы Гортензии!

— Но… ты сказала — «гипертензия», — осторожно напомнил Гаурдак.

— Кто сказал? Я сказала?! — вспыхнула праведным гневом Эссельте, словно собеседник сделал неприличное предложение в ее адрес. — Да я с принцессой Гипертензией с детских лет знакома, хоть и не видела ее с тех пор ни разу, но зато мы регулярно переписываемся, каждый год, и отец специально дает мне целых десять почтовых голубей, на тот случай, если кого-то по дороге схватит коршун, или ястреб, или орел, или кобчик, или сокол, или подстрелят, ты представляешь, есть еще такие дикие люди, которые голубей именно едят, и даже не посмотрят, что они почтовые, так хоть письмо бы догадались по адресу доставить, прежде чем есть, и будто курицу на базаре купить нельзя, и как только кусок в горло лезет, то есть, чтобы письма дошли до адресата, а ты знаешь, сколько стоит настоящий почтовый голубь, породистый, а не выловленный шарлатанами на ближайшей мусорной куче? Вот один раз мой дядя Ривал захотел… Ой, я еще тебе про дядю не рассказала, как он на этот турнир ездил!..

— Ваше высочество?.. — в состоянии легкой — или не очень — контузии и помрачения рассудка, слабо попытался вмешаться в монолог Гаурдак. — Мы говорили про… про… что-то другое, кажется…

— Про другое? — непонимающе нахмурилась принцесса. — Про что — другое? Это ты специально мне голову морочишь, чтобы сбить с толку?

— Кто кого с толку? Я тебя — с толку?! — не выдержал Гаурдак.

— Ну не наоборот же! — презрительно фыркнула принцесса. — Вот скажи мне, о чем я говорила, прежде чем ты пристал ко мне со своими голубями?

— Я пристал?! — возвысился баритон почти до фальцета.

— Нет, я! — полным презрения тоном сообщила гвентянка.

— Хорошо… я пристал… извини… не буду… исправлюсь… — словно наступая на горло, грудь, поясницу и прочие, еще более нежные части тела собственной песне, сквозь стиснутые зубы покорно согласился полубог.

— Так о чем мы говорили? — смилостивилась девушка.

— Об исполнении желаний? — почти жалобно напомнил Гаурдак, впервые за тысячу лет испытывая желание более сильное, чем простой выход на волю. — И, может, об этом мы и будет разговаривать?

— А, ну да, — кивнула Эссельте. — Пока ты меня не перебил, я хотела сказать, что гортензия… гипертензия… гипотенуза… гипотеза! Это была гипотеза!

— Что? — осторожно, словно выглядывая из-за угла во двор, забитый гиперпотамами, уточнил баритон, изрядно осипший и подрастерявший свое бархатное обаяние.

— Что я — тупая! — буркнула принцесса.

— Конечно, гипотен… гипотеза! — поспешно согласился полубог, чувствуя, что или эпитет «тупая» нуждается в серьезном дополнении, вроде «чрезвычайно», «невероятно» или «на редкость», или в переадресации, но скорее — и в том, и в другом.

— Ну так я и объясняю тебе, что если у меня нет никаких способностей, то как я могу быть лекарем?! — словно не было десятиминутного лирического отступления, подхватила провисшую нить логики девушка.

— Ну, значит, никак… — побежденный и раздавленный, вздохнул баритон, с тоской вспоминая об оставшемся позади тысячелетнем мире и покое.

— А как тогда насчет моего желания — закона? — насупилась принцесса. — Ты же обещал! Я хочу быть целителем!

— У тебя и будет желание, закон для меня — только какое-нибудь другое желание, — спешно напомнил голос.

— Не хочу другое!!! — яростно притопнула Эссельте. — Хочу целителем, и больше никем!!!

— Хорошо, хорошо! — сдал на попятную Гаурдак. — Будешь целителем!

— Это как? — не поверила принцесса.

— У тебя будет свой кабинет… большой! — поспешно добавил он, — светлый, увешанный травами и уставленный ретортами, и перегонными кубами, и… чем там еще! Будет разрешение гильдии, будут помощники и ученики, будет красивая вывеска над входом, будет всё, как у любого другого знахаря!

— Не хочу, как у всех — хочу лучше!

— Будет лучше!

— А на вывеске будет что нарисовано?

— Что?..

Гаурдак замычал, как не выучивший урок школьник, получивший вызов к доске.

— На вывеске… будет… будут… будешь изображена ты! В облаке цветов! И лекарственных трав! И облаков! И…

— А в анфас или профиль?

— В полуоборот? — наугад предложил он.

И промахнулся.

— Не подходит! Я в полуоборота некартиногенична! У меня брови кривыми кажутся и нос длинным!

— Но у тебя нормальные брови и нормальный нос!

— Ага, нормальный! Значит, кривые и длинный!

— Но я сказал «нормальный»!..

— Если бы они были нормальными, ты бы так не сказал!

— А… как бы я сказал?.. — чувствуя, что эпитет «тупой», равно как и «еще тупее» и «тупее на Белом Свете еще не встречалось» следует применить все-таки к нему, обреченно поинтересовался баритон.

— Ты должен был догадаться сам! — надулась гвентянка. — И всё, мне такая вывеска не нужна! Мне ни к чему, чтобы все королевство считало, что мало того, что я бестолкова, неспособна и неуклюжа, так у меня еще и кривой нос и длинные брови!

— Да, конечно. Как скажешь. Не нужно. Ни к чему. Твое желание для меня — закон, — как целая стая утопающих за единственный спасательный круг, уцепился полубог за дежурную фразу.

— И больные ко мне приходить станут? — переменила вдруг тему Эссельте.

— Конечно! В очередях будут сидеть! И слава о тебе пойдет по всему Белому Свету! — с облегчением прыгнул на безопасную твердую почву Гаурдак.

— Но отец и брат все равно будут возражать, — убежденно выдохнула Эссельте.

— В тартарары отца и брата!!! — взорвался полубог.

— Думаешь, это и есть их желание? — сладко полюбопытствовала она.

В ответ Гаурдак лишь тоскливо застонал.

«Спокойствие и надмирность, надмирность и спокойствие…».

* * *

— …все наслаждения мира могут упасть к твоим ногам, калиф славного Шатт-аль-Шейха, — гипнотизирующее нашептывал полубог, и звуки его голоса заманивали, затягивали, обволакивали и растворяли, как певчий спрут — доверчивых рыбаков Эгегейского моря. — Наслаждения, удовольствия и развлечения, которые тебе не приснятся и в волшебном сне, от которых грезы сливаются с явью и проигрывают ей, потому что не осталось в грезах ничего такого, что не стало бы для тебя реальностью! Музыка, танцовщицы, еда, питье, зрелища, поэзия, девушки, пение, несметные богатства, великолепные дворцы, стада прекрасных верблюдов и табуны чистокровных скакунов, и даже то, чему нет пока даже названия — всё будет в твоем распоряжении, только вообрази, только пожелай! Ты войдешь в историю Белого Света как счастливый из счастливейших, твоя жизнь будет проистекать на вершине блаженства и неги, а после ухода из этого мира чудесные сказки о тебе будут рассказываться века и тысячелетия!

На пухлой физиономии Ахмета застыла гримаса пресыщенности и легкого презрения — то ли к жизни вообще, то ли к предложению и его подателю в частности[214].

— Мне в моей жизни достало наслаждений, о велеречивейший из сладкоглаголивых. — Но всё это…

— Чтобы не сказать, что это они меня достали, — продолжил калиф, не слушая возражений. — Пропутешествовав две недели по горам и городам в опасностях, холоде и голоде я понял, как, оказывается, мне надоела патока удовольствий в медовой подливке дворцовой жизни, в которой утонул я, как глупая муха в шербете. Так что, река моей благодарности не знает берегов разумного, и с готовностью соглашусь с тобой, что наслаждения — это прекрасно, подобно цветению финиковой пальмы или полету бабочки над цветником пустынного оазиса, но верблюд моей тонкой душевной организации вряд ли перенесет глыбу их добавочной дозы. Как говорил премудрый Сулейман, осы излишеств могут только вредить улью человеческого благочестия, и окуривать его дымом воздержания и накрывать полотном скромности жизненно необходимо. И, если мне не изменяет память, я уже упоминал о том, что копьям твоего сладкоречия не пронзить доспехи моего убеждения?

— Тонкий верблюд твоей организации… вряд ли принесет осам воздержания… финики… добавочного оазиса благочестия?.. — озадаченным эхом повторил Гаурдак и заработал снисходительную усмешку шатт-аль-шейхца.

— И человек, умеющий судить о красоте речи не больше слепого — о красках заката и восхода, берется рассказывать мне об удовольствиях? — словно не веря собственным ушам, вздохнул калиф. — Куда катится этот мир…

— Нет, я умею судить о красоте речи… — едва не сквозь зубы поспешил сказать Гаурдак, и еле удержался от того, чтобы добавить: «Там, где имеется красота, а не винегрет из несочетающихся слов!».

Но не добавил.

Волка кормят ноги, менестреля язык, а Пожирателя Душ — молчание и согласие, когда хочется рвать и метать. «Спокойствие. Только спокойствие. Лужи крови и горы трупов — это потом. А сейчас — спокойствие и надмирность. Я спокоен. Я абсолютно спокоен. Я абсолютно спокойно хочу придушить этого жирного борова здесь и… Стоп. Я спокоен… я спокоен… спокойствие и надмирность… я — солнце… я — туча… я — горная вершина… готовая обвалиться на башку этого… СТОП. Спокойствие и надмирность!!! Так, ладно… Вдохнули, выдохнули, улыбнулись… стараясь не скалиться чрезмерно на его горло… и совершенно спокойно…».

— …какой водонос, сын водоноса и внук водоноса, тебе такое сказал? — с высокомерием, способным вывести из себя даже святого, выговаривал тем временем Амн-аль-Хасс. — Тебя обманули. У тебя вкус к прекрасному как у метельщика или погонщика мулов, ущербный, как молодая луна, как сыр, оставленный в ларе с мышами, как…

Гаурдак мысленно подвинул Эссельте с первой позиции списка тех, чьи души пойдут ему сегодня на ужин, для успокоения нервов пообещал себе придумать несколько особенно болезненных способов отправить смертного в тот мир, откуда он сам только что пришел, и продолжил с притворно-скорбным вздохом:

— Может быть, ты и прав, о несравненный искусствовед жаркого Юга. Но если тебе не хочется удовольствий тела, то подумай о том, чтобы разделить со мною власть над миром! ЧтО такому выдающемуся правителю всего лишь одно королевство, пусть даже и самое замечательное на всем Белом Свете!

— Всё, что нужно мне на Белом Свете, — с меланхолией, достойной истинного философа, ответил Ахмет. — Какое мне дело до Вамаяси, Отрягии или Эйтна, если всё, что когда-либо заботило, интересовало и трогало чуткие струны моей души — это Шатт-аль-Шейх? Величественный Шатт-аль-Шейх, великолепный Шатт-аль-Шейх, благородный Шатт-аль-Шейх, удивительный Шатт-аль-Шейх — моя жизнь и судьба, моя любовь, моя страсть, моя печаль, если у него неспокойные времена, и моя отрада, если на земле мир и благоденствие!..

Голос калифа возвысился, побледневшие от холода щеки разрумянились, а губы дрогнули в мечтательной улыбке.

— …И кто, как не я, позаботится о нем, точно добрый отец о милых сердцу детях? И других детей мне не надо — ибо и у них имеются отцы, достойные своего звания и планиды. И как отец своего народа, я должен быть мудрым, дальновидным и рачительным хозяином в своей большой семье. Так что, даже если бы ты предложил мне что-нибудь такое, чего у меня не было и чего мне хотелось бы, поверить тебе было бы противно моему существу, как противен огонь дикому зверю. Нам не о чем говорить, Пожиратель Душ. Ступай в свою тьму и не показывайся больше: тебя тут никто не ждет, и никому не нужен ни ты, ни твои ядовитые речи.

— Но разве тебе, как отцу своего народа, свойственны эгоизм и равнодушие? — удивление звучало не то, что в каждом слове — в каждой букве. — Не убедившись собственными глазами, никогда бы не поверил в это!

— Что ты имеешь в виду? — нахмурился калиф.

— То, что ты счастлив сам, и народ твой благословляет свой удел под твоим правлением, о разумнейший из правителей Белого Света, еще не значит, что остальные люди счастливы тоже! — взволнованно воскликнул баритон.

— Гарун аль-Марун, мой достославный предок, чья мудрость сияла как солнце на небосклоне, превращая даже самую темную ночь невежества в радостный день просвещения, притененный легкими облачками познания, — важно проговорил шатт-аль-шейхец, — учил:

Кто щедро раздаёт в пустыне снег, Тот вызовет презренье или смех. Калиф, запомни: ты — не благодетель, Ты счастьем каждого не осчастливишь всех!

— Стихи? — брюзгливо скривился Гаурдак. — Лирика! Словоблудие! Рифмоплетство! Безответственное жонглирование буквами в то время, как несправедливость, бедность и обиды правят миром! И наконец, когда явился тот, кто способен принести удовлетворение и утешение всем, ты — только ты! — стоишь на пути, играя словами вместо того, чтобы помочь тем, кто нуждается в этом!

— Как — только я?.. — опешил Ахмет. — А как же…

— Твои друзья, услышав доводы разума, позволили мне выйти из заточения, — голос звенел укоризной. — Они осознали, что кроме меня никто и ничто не сможет принести счастье на Белый Свет. И теперь только твоя неуступчивая пресыщенность мешает приходу Золотого Века. Я ни в коей мере не тороплю тебя, о несравненный монарх экзотического Шатт-аль-Шейха, но ты подумай о том, что сотни тысяч людей могут навсегда остаться у разбитого корыта своей дрянной судьбы из-за тебя одного.

— Остался… я один?.. — растерянно произнес Ахмет.

— Да, — с сожалением выдохнул голос.

— Я один между тобой и Белым Светом?.. — отчаянно замер калиф.

— Да, — терпеливо подтвердил полубог. — Единственный из всех, кто всё еще верит глупым россказням, погряз в себялюбии и самолюбовании и не видит правды.

— И… в чем же правда?

На секунду Гаурдак потерял дар речи, разрываясь между двумя ответами: «Я уже раз семь тебе объяснял» и «А ты уверен, что не приходишься родственником гвентянской принцессе?», но усилием воли, достаточным для радикального осчастливливания небольшого города, изобразил спокойствие и надмирность:

— Правда в том, что мне противятся только те, кто не хочет видеть дальше собственного дворца и не заботится о других.

— Заботиться о других для правителя — не значит бродить по улицам и вкладывать нуждающимся в руки всё, чего бы им только захотелось! — жарко воскликнул калиф. — Ибо, как сказал однажды великий Гарун аль-Марун:

Запомни: пусть низкими будут поборы; Советники пусть пред тобою не лгут; Дай людям защиту — ночные дозоры, Могучее войско и праведный суд. Дай каждому в меру труда и заботы — И будет спокоен твой царственный дух! Не думай, что сделаешь лучше работу, Чем сделает сам водонос иль пастух. Калиф на престоле как будто для вида, Он может лишь только урок преподать: Не дать богатею феллаха в обиду; Помочь старику; остальным — не мешать!

— И опять графомания и туманные идеи вместо простой и прямой помощи страждущим! — горько вскричал Гаурдак. — Если бы безучастных правителей ждала бы расплата за их деяния — а вернее, бездеятельность — по отношению ктем, кого им доверила судьба!.. Если бы было кому спроситьсних за годы, проведенные в бессмысленной неге за чтением заумных книжонок, как будто равнодушие и оторванность от реального мира для государя — в порядке вещей! В то время как сотни тысяч их подданных и подданных других горе-монархов перебивались с сухой корки на тухлую воду, в то время как стоило им лишь кивнуть — и нашелся бы кое-кто, готовый принести счастье и справедливость всем — и абсолютно бесплатно…

— А то, что плата за твои бесплатные благодеяния — душа, это в порядке вещей? — рывком вытащил себя из зарождающегося комплекса неполноценности Ахмет. — И это, по-твоему, справедливо?!

— Да. Абсолютно бесплатными бывают только скорпионы в тапках, — скромно усмехнулся Гаурдак. — А я в оплату за всё и сейчас беру ничего и потом. Разве это не справедливо?

— По-твоему, душа — это ничего?! — подпрыгнул калиф.

— А что это? — не замедлил отреагировать баритон. — И зачем она нужна тебе — или кому-либо еще после смерти?

— После смерти душа сулейманина, бывшего хорошим человеком, идет в небесный розовый сад, наполненный гуриями, цветами и небесными наслаждениями, и сам премудрый Сулейман встретит ее ласково и будет пировать и беседовать с ней о вечном и мудром! И ты хочешь лишить человека всего этого ради сиюминутной выгоды?!

— А куда у вас идет душа преступника?

— В подземное царство — владения Вишапа, дабы гореть вечно в плавильных печах, в огне которых он кует грехи и соблазны для людей!

— Какая прелесть… какой примитивизм… — тихий смешок сорвался с невидимых губ.

— Что?! — оскорбленно вскричал Ахмет.

— Хорошо… ты сам настоял… я не хотел тебе говорить… чтобы не расстраивать, — сердито вздохнул баритон.

— Что? — встревожился шатт-аль-шейхец.

— И если бы не твое верблюжье упрямство, и не сказал бы — к чему разрушать розовую картину мирозданья хорошему человеку… — точно не слыша вопроса, как бы для самого себя продолжил полубог.

— Какую?! — нетерпеливо притопнул человек.

— Вашу, — будто, наконец, решившись, выдохнул сочувственно Гаурдак. — Я за долгое тысячелетие, проведенное вдали от Белого Света, успел побывать везде. Конечно, это было нелегко, но чего-чего, а времени у меня хватало.

— И что?.. — отчего-то с замиранием сердца шепнул Амн-аль-Хасс.

— И ни розовых садов, ни Сулеймана, ни пира для душ, ни подземного кузнеца вредных привычек я не обнаружил. Нигде.

— Как?.. — побелел и с ужасом выдохнул Ахмет.

— И никак, — беспощадно закончил полубог, и бархатный голос со стальным отливом заполнил всю черепную коробку шатт-аль-шейхца. — Потому что после смерти нет ничего. Тьма и пустота. И души просто теряются во мраке, рассасываются, растворяются, распадаются на искры и пыль и тут же пропадают. Так что жить надо здесь и сейчас. И никакая цена не высока за счастье в этой жизни.

— Так значит… — потрясенным шепотом выдавил калиф, — если нет загробной жизни, и нет Сулеймана, и нет розового сада гурий, и пиров тоже нет, и бесед о вечном и мудром… и наказания за грехи человеческие нет тоже… а есть только пыль и тьма… то… при жизни… можно всё?..

— Ну, определенные приличия соблюдать все же рекомендуется, — снисходительно усмехнулся баритон. — Ну так как ты насчет слоновьей дозы бесплатных удовольствий и перекладывания на мои плечи бесконечных забот о неблагодарных подданных?

— Если царства Вишапа нет… — тихо, но решительно заговорил Ахмет после минутного молчания, — то его надо создать. И такие как ты и твои прихлебатели должны пойти туда первыми и послужить растопкой для первой печи. Ибо слова твои — ложь, ложь от первой до последней буквы. И не для того премудрый Сулейман дарует нам души и жизни наши, чтобы потратили мы их на прозябание в болоте наслаждений. Сплошные удовольствия для настоящего правителя невозможны, как невозможно орлу провести жизнь исключительно в полете. Жизнь состоит из радостей и трудностей, как сутки — из дня и ночи, как персик — из мякоти и косточки, как Сулеймания — из жгучих песков и ласковых рек. Исполнение всех желаний всех людей невозможно тоже. И если ты обманываешь меня в этом, то как я могу верить тебе во всем остальном?

— Не хочешь — не верь, но твои друзья…

— Мне жаль, если умы их были отравлены сладким ядом твоих речей! Но если между Белым Светом и тобой осталась только одна преграда — я, то считай, что ты оказался за стеной невиданной высоты и прочности, ибо я скорее умру, чем пропущу тебя, а моей душой ты подавишься, как шелудивый шакал — острой костью!..

«Спокойствие и надмирность, надмирность и спокойствие…».

* * *

— …слабаки довели Белый Свет до пропасти. Они заставили гордый и сильный народ, твой народ, стыдиться своей сущности, чувствовать себя виноватыми за то, чем гордились веками их предки — что они сильнее, умнее, мудрее… да что там — просто лучше всяких южных размазней с мускулами из тряпок и мозгами из протухшей рыбы! — баритон уже не просто гремел гневной сталью, он грохотал, как боевой топор — о шлем врага. — Да последний крестьянин, лесоруб или трактирщик Отрягии имеет больше чести и достоинства, чем правители некоторых держав! Слабые телом и духом иноземцы — вот кто истинная чума Белого Света! Они опутали сильных никчемными жалкими правилами, как пауки — шершней, сковывая их, связывая по рукам и ногам, ограничивая их вольный полет, их парение, их…

— Отряги не умеют летать, — осторожно, в полной уверенности, что чего-то не понимает, но не успевая за бегом мысли напористого собеседника, и не успевая даже понять, чего конкретно он не понимает, проговорил северянин.

— Что?.. — сбитый с толку Гаурдак осекся.

— Потому что у них крыльев нет, — любезно пояснил Олаф и продолжил задумчиво: — Говорят, у крестных фей крылья есть. Только я не знаю, для красоты они у них или для полетов. А может, ни для того, ни для другого. Может, они как молот для Рагнарока.

Гаурдак ошеломленно выдавил:

— Они… бьют ими всех по голове?..

— Феи-то? — озадачился теперь и Олаф. — Не знаю. Может, и бьют. Крестников. Кто не слушается. Или ведет себя как попало. Я бы на их месте бил. С молодости ума не вобьешь — потом поздно будет.

— Так значит, ты сам не знаешь? — прервал педагогические размышления отряга Гаурдак.

— Откуда? Я тебе что — на девицу похож? — неприязненно набычился конунг.

Баритон поспешил отступить:

— Нет, что ты! Но ты же сам сказал, что крылья у фей — всё равно, что молот для Рагнарока?

— А… это… — Олаф смущенно хохотнул. — Я имел в виду, что это… это… слива… Сильва… слив… синий…

Гаурдак не менее нервно повторял за ним вполголоса, пытаясь разгадать шараду:

— Сильва… слива… синяя…

— Власти! — закончив перебирать ассоциативный ряд, сурово выдохнул конунг.

— Синяя слива влас… — недоуменно начал полубог и вдруг его осенило: — Символ власти!

— Точно! А ты откуда знаешь? — подозрительно нахмурился рыжий воин. — Мысли мои в мозгу читаешь, что ли?

— Случайно догадался, — догадываясь также, какую реакцию вызовет рвущееся на язык «в твоем мозгу слова длиннее трех букв не помещаются», скромно ответил полубог. — И… о чем мы до этого говорили?

— О феях? — неуверенно предположил Олаф.

— О… каких феях? — так же неуверенно уточнил баритон.

— Или… о шершнях?

— Д-да?

— А, об уме! — всплыло еще одно слово из моря дифирамбов, напетых Гаурдаком.

— Да, об уме! — с обрадованным вздохом подхватил полубог. — Ибо всем известно, что отряги — самый умный, самый сообразительный, самый рассудительный, самый находчивый народ на Белом Свете, и то, что его теперь учат уму-разуму какие-то…

— А что касается ума, кстати, то в одной царевне Серафиме Лесогорской его больше, чем во всем нашем Тинге, — не слишком вежливо прервал словоизлияния полубога Олаф.

— Лесогорской? Всё понятно. Это значит, что у нее были отряжские предки, — отмахнулся тот. — И вообще — всё Лесогорье — историческая территория Орягии!

— И Иван Лукоморский тоже не дурак, — проигнорировав до поры до времени географическое открытие Гаурдака, продолжил конунг. — Он даже читать умеет.

— Складывать буквы в слова может даже дрессированная обезьяна! — презрительно фыркнул баритон.

— Я не могу, — сухо сообщил отряг, и на Гаурдака пахнуло холодом всех отряжских ледников вместе взятых.

— А-а-а… э-э-э… Я хотел сказать… что умение читать не есть признак ума. Скорее, наоборот, — торопливо принялся выкручиваться полубог. — Чтение — костыли для разума. Что не испорченный образованием ум может выдумать сам, то слабые, нетренированные мозги берут из книжек, как беззубый старик — протертый суп из рук сиделки. Настоящие воины едят мясо!

— Мяса сейчас хорошо бы, — как-то странно усмехнувшись, согласился Олаф и снова замолчал.

Гаурдак почувствовал себя тщедушным очкариком, идущим с книжками подмышкой сразиться с вооруженным до зубов воином.

«Надмирность и спокойствие…».

— Кажется, мы немного отклонились от темы нашей приятной беседы, — усердно излучая заботу и дружелюбие в мегаваттном диапазоне, проговорил полубог.

— Да? — равнодушно проронил конунг, словно ему сообщили о том, что в этом году крокусы будут неплохо цвести.

— Да. Я спросил тебя, не задавался ли ты когда-нибудь вопросом, отчего такой уникаль… — Гаурдак вовремя представил, по какой заросшей дикой семантикой тропинке может сейчас уйти их приятная беседа, спохватился и исправился: — отчего такой удивительный народ, как отряги, до сих пор вынуждены прозябать в бесславии, когда каждый из вас словно богами создан для того, чтобы править своими неполноценными соседями?

— Сам ты — прозябаешь, — любезностью на любезность ответил Олаф и, припомнив вторую часть предложения, нахмурился и спросил: — И отчего это они неполноценные?

— Оттого, что не отряги, конечно, — снисходительно усмехнулся баритон. — Признайся, разве ты сам никогда не думал о такой несправедливости? Почему твои соотечественники должны надрываться на тощих полях как последние рабы, чтобы получить кусок хлеба, когда какие-то шантоньцы, хорохорцы или вамаясьцы как селедка в майонезе катаются? Разве было бы плохо, если бы они платили вам дань, обеспечивали бы твоих соотечественников — от мала до велика — всем, от продуктов до одежды, от оружия до кораблей, а вы только правили бы ими? Подумай сам — не будет больше среди славного племени отрягов ни бедных, ни голодных, ни уставших, ни обиженных судьбой — потому что судьба теперь для них — это ты! Неужели ты способен отвернуться от них, подвести, предать, когда всего одно твое слово отправит их в светлое будущее?! Всё в твоих руках, конунг! Тебе по плечу осчастливить всех отрягов до единого в одну минуту, навсегда освободить людей, с которыми ты ходишь по одной земле, дышишь одним воздухом, от горя и забот! Ты можешь легким движением руки поставить их на место, причитающееся им самой историей!

— На какое такое место? — недоуменно нахмурился конунг.

— На какое место? Какое место?.. Какое место?! Но разве ты не знаешь? — пораженно выдохнул Гаурдак и застонал, словно от невыносимой душевной боли. — Нет, он не знает… и он не знает!.. Проклятые южане… ничего святого… мерзкие делишки, предательские мыслишки… гадостно-то всё как… противно… низко… подло… Лишить целый народ истории, памяти, славы предков!

— Погоди, о чем ты сейчас говоришь? — встревожился отряг.

— О том, что те, кого ты так защищаешь и жалеешь, кого называешь своими друзьями, лишили твой же народ прошлого! Великого прошлого!

— Нормальное у нас прошлое, и всё на месте, никуда не лишилось, — настороженно возразил Олаф.

— Вот именно — нормальное, — горько усмехнулся баритон. — А должно быть — потрясающее! Легендарное! Головокружительное! Но кто из вас это сейчас помнит… Даже старики… Даже боги… А я — да. Я помню. Сотни лет слава отрягов как доблестного, мудрого, справедливого народа, нации исследователей, ученых, поэтов и воинов гремела по Белому Свету. Ингольф Летописец! Леннар Морепроходец! Рагнар Сладкоголосый! Ульрик Зодчий! Сигурт Мечтатель! Эти имена представляли тогда науку и культуру Белого Света! Гиганты мысли! Таланты! Окрыленные богами гении! А известно ли тебе, известно ли кому-нибудь из ныне живущих, что границы Отряжской империи простирались от берегов Вамаяси до гор Эйтна, от лесогорских лугов до песков Сулеймании? И что правление отряжских конунгов было образцом законности и гуманизма… только не спрашивай, что это такое… потом объясню… Золотая… нет, аль-юминиевая эра белосветской истории! Сказка, скрещенная с былью!.. И все шло самым чудесным образом, пока из зависти презренные южане не объединились коварно и не напали на колыбель твоих предков. Доблестные воители Отрягии сражались как львы… нет, как прайды львов каждый!.. Но и лев не может устоять, если на него навалится стая гиен…

Олаф скрипнул зубами, дрогнул, словно потянувшись за топором — и Гаурдак сочувственно вздохнул, но теперь его голос не просто рассказывал. Почувствовав слабину, он, словно репей, что просовывает маленький корешок в незаметную щель в каменной глыбе, чтобы потом разорвать ее, плел свое заклинание. Поверь хоть единому слову — и ты пропал. Яд его измышлений, приправленный и усиленный скрытыми желаниями и страхами жертвы, проникает в душу все глубже и прочнее, и уже невозможно ни стряхнуть его, ни отогнать. И сейчас лукавый репей проник корнями в самое сердце камня, и оставалось приложить лишь крошечное усилие, чтобы неприступный еще недавно монолит рассыпался, как комок сухой земли:

— Да… какая жалость, что ты, величайший герой и защитник своего народа еще не был рожден… Может быть, исход этой битвы был бы иным… кто знает… Но тогда случилось страшное: империя твоих прапрадедов рухнула под ударами варваров, была разорвана неблагодарными холопами на кусочки, и остатки твоего народа — великого народа, многострадального, гордого — были загнаны на голые скалы дикого Севера как какие-нибудь бешеные звери. В огне пожарищ сгорели отряжские дворцы, универси… школы для взрослых, библио… склады для книг. Дивные города, равных которым Белый Свет не видывал и не увидит, остались лежать в руинах, омытых невинной кровью отряжских женщин и детей. А их крики — жалобные крики растерзанных заживо кротких душ — погребальными колоколами до сих пор звенят над выжженными пустырями, призывая долгожданного мстителя…

Олаф почувствовал, что перед глазами его поднимается алый туман ярости, подался вперед, рыча нечто нечленораздельное, стиснул кулаки, точно готовясь к драке — и вдруг услышал сдавленный вскрик, а за ним — еще один:

— Руку сломаешь!!!

— Что?..

Словно сорок ушатов ледяной воды опрокинулись на его голову, и он вздрогнул, очнулся от морока и замер, тяжело дыша и борясь с желанием схватиться за голову и броситься бежать, куда глаза глядят.

Нельзя разжимать пальцы, нельзя размыкать круг, нельзя, нельзя, нельзя…

— Можно, — прошептал в его ухо вкрадчивый баритон. — Назло коварным южанам — сделай это! Вспомни о невинно убиенных, о былой славе, о двуличии и предательстве так называемых друзей… Кровь младенцев взывает к тебе с того света! Пусть они поплатятся, попляшут и поплачут — кончилось их змеиное время! Наступило время северных львов…

Бархатный голос больше не шептал — он грохотал теперь сталью былых и будущих побед, призывая на битву:

— …Ведь ты хочешь проучить их, отомстить за мучения своего народа, восстановить справедливость, хочешь, хочешь, ХОЧЕШЬ!!!

— Восстановить… Отомстить… Проучить… — чувствуя, что снова проваливается в кровавую пелену боевого неистовства и не в силах бороться с этим, задыхаясь, повторял конунг.

— Отомстить Ахмету! Эссельте! Ивану!

— Отомстить… Ахмету… Эссельте… Ивану… Отплатить им… за невинно убиенных детей… женщин… младенцев…

— Да! Отплатить! Расквитаться! Разорви круг — и мы победим всех! Я тебе помогу!

— Д-д… Н-но… Н-нет… нет!.. Они не могут… не могли… — яд леденящих кровь видений палил и терзал растерянную, сконфуженную душу отряга, но что-то маленькое, зажатое в угол и почти раздавленное, упрямо не сдавалось и твердило остервенело: — Я… н-не верю… н-нет…

— Не веришь?! Так увидь своими глазами, как это было!!! — возопил полубог, и перед мысленным взором отряга предстал ослепительно-прекрасный город в огне, а на фоне рушащихся беломраморных стен — южный варвар в красном кафтане и с мечом.

В другой его руке был зажат надрывающийся от плача ребенок. Варвар поднял голову, и Олаф с ужасом понял, что лицо чужеземного воина было ему знакомо. Это было лицо… лицо… лицо… Лицо Ивана!..

Ивана?..

ИВАНА?!

Но он не может!.. Ни за что!.. Это бред! Он… он… Такие как он…

— Такие, как он, принесли погибель твоему народу! Гляди на своего дружка! Запоминай! Наслаждайся!

Лукоморец поднял над крохой меч…

— А смотри, смотри, какая лялька блестит! — растерянно озираясь, проговорил Иванушка. — Ути, какая железячка блестючная! А смотри, ей зайчиков пускать можно! Наверное… Только не получается… Пасмурно… И дождь, наверное, будет…

— Нет, это неправда, это неправильно, забудь!!! — яростно прошипел Гаурдак и, откуда ни возьмись, черная волна нахлынула, смывая изображение.

Через секунду варвар в красном кафтане и с лицом Ивана снова стоял на фоне горящего города, стискивая ребенка в руках.

— Ну перестань же ты плакать — у меня больше ничего нет тебе показать! Да придет, придет твоя мамка… Тетя Сеня ее найдет — и приведет, не бойся… Ну не реви же ты, а! Ну сколько можно?! Ты же витязь! А витязи не плачут!..

— Это не так было!!! Он убил его!!! Убил!!!

И снова горячая чернильная волна налетела, растворяя картинку, и вновь через несколько мгновений на пригорке появился воин в красном кафтане и с мечом.

— …А хочешь, мы с тобой в богатырей поиграем? Садись на меня, поскакали!

— Ах ты… гад… гадина… гадюка подколодная… — голос Олафа срывался и хрипел, точно сорванный долгим яростным криком — впрочем, так оно и было:. — Ах ты варгово отродье… драконья отрыжка… выползень поганый… Ты меня на Ивана натравить хотел?! На Сеньку?! На Ахмета?! Да я тебя своими руками засуну в такую дыру, что ты из нее еще миллион лет не вылезешь!!!..

— Но твой народ! Ты должен отомстить! Восстановить справедливость!..

— Эх, были бы у меня руки свободные — я б тебе такую справедливость установил… — бешено прорычал отряг.

Наследники, чьи ладони оказались снова стиснуты в его могучих лапах, снова вскрикнули от боли, но он не обратил на них внимания.

— Но ничего… Ногами по голове справедливость устанавливать тоже можно. Только появись. Только подойди. Только высунься, скотина…

* * *

— Добрый вечер, — бархатистый баритон нерешительно выговорил приветствие и замолк, точно смутившись.

— Гаурдак? — настороженно вскинулся Иванушка и замер, словно воин в боевой стойке, готовый защищаться, атаковать или просто драться руками, ногами, зубами и всем, чем до противника дотянется, до последнего вздоха.

— Вообще-то, у меня, как у любого другого разумного существа, когда-либо имевшего родителей и друзей, есть больше одного имени… Но поскольку я приобрел известность… пусть и не такую, какую хотел бы… под этим… то — да. Можешь называть меня так, — учтиво промолвил полубог и снова умолк, будто смутившись — или чего-то выжидая.

— Не имеет значения, сколько у тебя имен и каких, — сдержанно произнес лукоморец, с секунды на секунду ожидая подвоха или нападения исподтишка. — Важно, какой ты.

— Думаешь, сын лукоморского царя, это важно? — невесело усмехнулся полубог.

И в голосе его отчего-то прозвучала такая усталость, такая безнадежность и тоска, что, услышь их Иванушка из уст любого другого собеседника, первым его порывом было бы посочувствовать, ободрить, похлопать по плечу, узнать, в чем дело и не может ли он чем-нибудь помочь. Но сейчас…

Сконфуженный и растерянный, он замер в нерешительности, не зная, что сказать и что подумать, ибо не так, совсем не так представлял себе царевич разговор с ужасным Пожирателем Душ — если представлял вообще.

— Не хотелось тебя разочаровывать, конечно… — голос Гаурдака звучал теперь тихо и отрешенно, точно говорил он сам с собой, или с каким-то другим собеседником, лукоморцу не видимому и не знакомому. — Но на самом деле, важно не какой ты, акем тебя выставила победившая сторона. А если еще представить, что тысячу лет ты был лишен возможности защитить свою честь и точку зрения… За такой срок даже святого можно выставить монстром.

— Ты святой?

— Я? — застигнутый врасплох таким предположением, Гаурдак нервно расхохотался. — Не больше, чем ты!

— Я — нет, — серьезно ответил Иван.

— Ну не скромничай, — хмыкнул баритон. — Я ведь вижу! Думаешь, прожив сотни лет на Белом Свете, я не научился разбираться в людях? Хотя да… иногда все же думаешь — «кто их разберет, этих людей»…

— Это не скромность. Это — констатация факта. У меня множество недостатков. Но самый главный — неуступчивый характер. И… мои близкие… часто страдают от этого. Ну или не страдают… а просто обзываются и ехидничают… и тогда страдаю я. Один мой близкий, по крайней мере. И он… она… часто бывает права. Наверное. Но я не могу с собой ничего поделать, хоть и люблю ее, и даже иногда думаю так, как подумала бы она, хотя на самом деле я так и не думаю… но как-то само собой думается… словно она где-то в голове у меня сидит и язвит… А я все равно поступаю по своему. Что это, если не эгоизм и пренебрежение к мнению окружающих?

— А вот я бы оспорил такую оценку, — усмехнулся его собеседник, и голос его неуловимо изменился, словно что-то непонятное и неощутимое наложилось вдруг на простые, доступные человеческому слуху слова, исподволь понуждая внимать и впитывать.

Магия в голосе Гаурдака была пока настолько мала и настолько непрочна, что даже легкое сопротивление могло смахнуть ее путы, как весеннее половодье сносит бобровую плотину. Но чтобы она могла закрепиться и начать расти, со стороны жертвы требовался лишь один незначительный шажок ей навстречу.

И он должен был быть сделан.

— Мало того, что ты добр, бескорыстен, честен и искренен — ты веришь в то, что все вокруг тебя такие же, — неспешно и участливо продолжил монолог баритон. — А если кто-то и отличается, то лишь оттого, что им не пришло в голову быть хорошими. И если им сообщить о такой возможности, подсказать, что для этого надо делать, то вуаля! — еще одним добрым человеком на Белом Свете станет больше. И попробуй, скажи, что я ошибаюсь.

— Н-ну… вообще-то… так оно и есть… — помявшись, неохотно протянул царевич.

— То есть, ты со мной согласен? — вкрадчиво уточнил полубог.

— Да, — осторожно подтвердил лукоморец.

Сделав шаг в разверзшуюся под его ногами ловушку.

Обрадованная магия встрепенулась почти неощутимо — словно легкий ветерок коснулся лица — и обняла свою жертву, ласково притрагиваясь к принявшему ее хозяина разуму, неспешно разгоняя опасения, растворяя недоверие, впитываясь в мозг, как вода в напоенную дождем землю — медленно, но неотвратимо.

И Ивану, оказавшемуся беспомощным перед ее тонкой силой, ничего не оставалось, как внимать и впитывать, с каждой секундой погружаясь как в паутину в шелковую вязь гладких правильных фраз — не чувствуя этого и не понимая.

— Да… — словно в странном ступоре, шепотом повторил он и замер.

Он никогда не думал, что согласится хоть в чем-нибудь с Пожирателем Душ, и теперь чувствовал себя если и не предателем рода человеческого, то крайне и крайне неуютно. Но ведь, с другой стороны, нельзя же не соглашаться с кем-то единственно оттого, что его личность вызывает неприязнь? И если этот человек… или полудемон… говорит, что белое — это белое, то надо быть упрямым болваном, чтобы назвать белое черным из одного лишь чувства противоречия!

«Лучше быть упрямым болваном, чем сговорчивым трупиком», — выплыла вдруг странная мысль из крошечного отдаленного уголка мозга, куда мягкая власть магии отчего-то не проникла, и Иванушка невольно хмыкнул.

Так могла бы сказать Сеня.

— Значит… ты действительно считаешь… что доброе начало есть… в каждом? — не заметив, что его собеседник на секунду отвлекался, тихо спросил Гаурдак.

Иванушка насторожился, задумался над вопросом, в ответ на который, не размышляя, раньше выпалил бы «Конечно!», снова не нашел подвоха и медленно кивнул.

— Да. В каждом.

Полубог не ответил, и когда Иван решил уже было, что тот ушел, баритон — не вальяжный больше, а неровный и слегка сиплый — выдавил тяжело:

— И… в таком, как я… тоже?

Не веря своим ушам или тем чувствам, которые отвечали у человека за мысленные беседы с полудемонами, царевич нахмурился, так и эдак переставляя услышанные слова. Но как бы он ни старался вывернуть их наизнанку, разглядеть второй смысл или третье дно — вопрос Гаурдака, сбивчивый, но простой, вариантов для недопонимания не оставлял.

«И в таком, как я, добро есть тоже?».

Есть ли хоть кроха, хоть крупица, хоть малая искорка добра в Пожирателе Душ, в том чудовище, с которым сражались их предки и предотвратить возвращение которого собрались сейчас Пятеро? В том самом, что стыдясь себя, робко выговорил, быть может, самый важный в его жизни вопрос: «Есть ли добро и в таком, как я?».

Есть ли добро в таком, как он?..

Есть ли добро в том, кого мы считаем воплощением смертельной угрозы всему Белому Свету? И если есть… или хотя бы может быть… и если зернышко его может прорасти… ведь осознание своих недостатков — первый шаг к исправлению… то так ли ужасен Гаурдак?

«Если в бочку дегтя положить черпак меда, можно ли будет после этого из нее есть?».

Да, Сеня бы не поверила…

И была бы не права. Исправиться надо дать возможность каждому, даже самому ужасному преступнику.

— Добро… есть во всех, — отвечая не столько на вопрос полубога, сколько на свои собственные невысказанные мысли, проговорил, наконец, лукоморец. — Ведь ты же правильно сказал: нужно лишь напомнить человеку… или полудемону-полубогу… о том, что росток добра в его душе только и ждет, чтобы вырваться к солнцу.

— Добра… — бархатистый голос собеседника сочился теперь горечью и застарелой болью. — Добра! Что есть добро? Желание молодого идеалиста осчастливить весь Белый Свет — это добро? Его попытка перевернуть в одиночку представление о доступном, достать с неба звезды и рассыпать их бисером перед свиньями в надежде на то, что они превратятся в благородных оленей — это добро? А как можно назвать его упование на то, что новые идеи будут встречены с благодарностью — хотя бы теми, для кого он старался, ради кого шел на жертвы, забывал себя, кого хотел осчастливить — ни за что, просто так, потому что по-иному не мог?!.. Ах да, есть ведь еще слово «глупость»… И да… может быть, я был не прав… ведь не может же быть правым единственный полубог, и неправыми — все остальные? Как тебе известно, у меня было достаточно времени об этом подумать. Тысяча лет — слишком много даже для победителя, а уж для побежденного… И знаешь… Иногда мне становилось страшно. Так страшно и так одиноко, что я жалел о том, что мои гонители не покончили со мной, когда могли. Ведь если то, что я делал, ради чего жил, сражался и был готов умереть, не нужно никому… если всем и вправду лучше без меня и моих дурацких затей… то это значит… что япрожил столько времени зря? Что мои усилия, мои страдания, мои жертвы напрасны? Что я… ошибался?

Гаурдак замолчал, точно забыв и о собеседнике, и молчание его, тяжелое, безысходное, тоскливое, давило на нервы почти физически, как могильная плита.

Иванушка тоже молчал, но его молчание было круговертью чувств, мыслей и порывов, смешавшихся в один головоломный клубок в попытке первыми сорваться с губ. Сотни вопросов, тысячи восклицаний, миллионы сомнений — и все рвались остервенело, расталкивая друг друга, добиваясь быть услышанными, осознанными, высказанными. Эмоции переполняли его, перехлестывали через край — и язык словно прирастал к небу. Ибо кто знал, что следует говорить — и, самое главное, делать в таких случаях?! И бывают ли они, такие случаи, вообще — хотя бы теоретически? Пожиратель Душ — раскаявшийся, мятущийся, смущенный — это ли они ожидали встретить? Ради этого ли столько прошли, претерпели, оставили умирать друга…

Или ради этого?

Именно ради этого?

Ведь Гаурдак совершенно верно указал на опору иванова мировоззрения: измениться в лучшую сторону может каждый, дай только шанс, толчок, совет, ободрение, поддержи в решающую минуту — и шаг в нужную сторону будет сделан, а лиха беда начало!..

Но Пожиратель Душ?!

Но если каждый — то разве не значит это, что и он тоже?..

Но он же?..

Но ведь каждый!!!..

Но поверить ему?..

Но он же говорит искренне!

«Кошка говорит мыши „Я тебя люблю“ тоже искренне».

Но разговор идет не про кошек и мышей, а про судьбу чело… полубога-полудемона, хотя какая разница! Он живой, он чувствует и страдает, как и мы, он так же может ошибаться, а значит, может и раскаиваться в своих ошибках! Достаточно уже он страдал и был наказан! Всему — и жестокости в первую очередь — должна быть мера!..

Не дождавшись ответа, Гаурдак заговорил опять, и в голосе его снова не было ни вызова, ни насмешки, ни презрения — одна лишь бесконечная тусклая усталость:

— Молчишь… Не знаешь, что сказать… даже ты… Извини, что нарушил твой покой. Но, откровенно говоря, я так и думал. Умом понимал. Душа моя рвалась откликнуться, вопила, что вот он — первый человек, способный понять, простить, помочь, закрыть глаза на прошлое и увидеть не того, кем я был, но кем стал… Но… Да, я всё понимаю, не надо слов, царевич. Говорить красивые и правильные фразы о том, что добро есть в каждом и что дай ему только волю — и действительно протянуть руку помощи — два края одной пропасти. И теперь я вижу, что как бы ни раскаивался, как бы ни жаждал начать свою бестолковую жизнь с нуля, это будет невозможно. Запачкавшийся однажды — грязный навек…Один раз ошибся — и не будет прощения. Гаурдак? Всемирное Пугало? Ату его! Каленым железом, магией, топором, чтобы сидел и не высовывался еще сто веков, и кому интересно разбираться, что у него в душе? Каблуком этот росток, и известью сверху присыпать — нечего!.. Но скажи мне, умоляю, скажи перед тем, как я уйду и не побеспокою тебя больше — ответь мне, какие преступления и каких грехи — даже совершенные по злобе, не по недостатку разумения — не могут быть искуплены тысячью лет под землей?! И где ваше хваленое милосердие и сострадание, когда дело касается не прощения тяпнувшей вас уличной шавки, но разумного существа со своим характером, привычками, убеждениями — и дурацким, никому не нужным раскаянием?! И отчего вы, люди, так благородны на словах и черствы и злопамятны на деле — даже самые добрые из вас?! Или самые лицемерные?.. Это и впрямьобъясняло бы всё. Да, объясняло бы… и объясняет. А я — старый болван… поверил… подумал… Ну не дурак ли…

Ощущение присутствия в ивановой голове стало тихо таять — словно побитая собака уходила со двора в дождливую ночь, опустив голову и медленно переступая хромыми лапами. Поражение, безысходность, тоска, возмущение, обида, боль исходили от него рваными волнами, накатывая и топя отчаянно барахтавшегося в водовороте сомнений, стыда и душевных мук лукоморца.

Накатывая и унося за собой.

— Стой!!! — выкрикнул он прежде, чем след полубога успел рассеяться окончательно. — Погоди!!! Я не лгал — я действительно хочу тебе помочь! Если ты вправду понял свои ошибки, если раскаяние твое — от чистого сердца…

Гаурдак остановился и недоверчиво выдохнул:

— Ты… хочешь сказать… что ты мне… поверил? Что… ты не считаешь меня неисправимым злодеем, что я действительно… что если захочу… что я могу… что у меня…

— Да, — тихо, но убежденно проговорил Иванушка. — Я верю тебе. Зерно добра есть в каждом. Каждый может победить свою природу — если захочет. Ты — захотел. И это делает тебе честь.

— И ты… — голос осекся, словно не в силах справиться с переполнявшими эмоциями. — Ты… мне правда поможешь?

— Да, — уже не колеблясь, кивнул царевич.

— И ты не будешь против… если я покину свое узилище и вернусь на Белый Свет? Как давно я там не был… Боюсь, кроме названия в моей памяти от него мало что осталось, хотя и грезил об этой минуте каждый день на протяжении десяти веков. Каждый, кто провел в тюрьме хотя бы день, поймет меня — и не поймет, как я до сих пор не сошел с ума. Но мои силы поддерживала надежда… — Гаурдак смущенно умолк. — Прости. Кажется, я от радости несу что попало… Но просто я до сих пор не в силах поверить, что, наконец, увижу солнце… свет… горы… птиц… Это чудо! Иван… ты… ты… я не знаю, как мне выразить свою благодарность… но клянусь: ты не пожалеешь о своем доверии ни на мгновенье!

— Не стоит… на моем месте так поступил бы каждый… — сконфуженный дифирамбами, пожал плечами царевич, красный от шеи до затылка.

«Расскажи это Сеньке».

— Стоит, — в ответ не на странную, невесть откуда выплывшую мысль, но на слова горячо закивал Гаурдак. — Еще как стоит! Просто удивительно, что на Белом Свете есть такие люди, как ты!

— Моя жена говорит то же самое, — смущенно хмыкнул Иванушка. — Только добавляя при этом «еще». А иногда и кое-какие эпитеты.

— Надеюсь, такие, как ты, никогда не переведутся! — не уточняя отчего-то, какие именно эпитеты добавляет супруга лукоморца, воскликнул баритон и, помявшись, робко напомнил: — А-а-а… Иван?.. Ты… хотел меня выпустить?

— Да! — с готовностью подтвердил царевич.

— Для этого тебе надо разомкнуть круг, — деликатно подсказал полубог. — Иначе я не смогу уйти. Заклинание так построено, что одного желания маловато.

— Да, конечно!..

— О, спасибо тебе, Иван, спасибо!!! Твоего благодеяния я не забуду никогда! Ты — самый лучший из всех знакомых мне людей — да и из незнакомых, я уверен! Как мне не терпится! Как мне не верится!.. Скорей же, умоляю тебя, скорей! Я мечтал об этом тысячу лет, десять веков, триста шестьдесят пять тысяч дней!..

Тепло и слегка сконфуженно улыбаясь невидимому собеседнику, Иванушка потянул руки из ладоней Адалета и Ахмета…

И замер.

«Что построено кучей умных людей, один дурак может уронить всем на головы за секунду», — прозвучало в его мозгу так же явственно, как будто кто-то сказал ему это на ухо.

— Одна голова хорошо, да жестко спать, — по странной ассоциации пришло на ум — и сразу же на язык лукоморцу.

— Что?.. — на несколько мгновений забыв даже радоваться и благодарить, озадаченно переспросил Гаурдак.

— Это… пословица такая, — покраснел Иван.

— Какая-то странная, — недовольно заметил баритон.

— Да, странная, — быстро заговорил Иван, — но это один король так говорил, потому что он все пословицы всё время путал, и эта у него получилась из двух: «Одна голова хорошо, а две — лучше» и…

— Но при чем тут?..

— Причем?..

«Иван. Ты дурак».

— При том, что сначала я должен все рассказать моим товарищам! — осенило его. — Они прилетели со мной, мы всегда всё решаем сообща…

— Товарищам? Зачем? — забеспокоился полубог. — А если они будут против?

— Поначалу — может, я ведь тоже не сразу поверил тебе, но мы им всё объясним, и они поймут!

— А если нет?! Если они не захотят не только понимать меня, но и просто слушать?! Сначала выпусти меня, а потом расскажешь! Не будь таким жестокосердным! Каждая секунда для меня в этом узилище — еще один век!

— Твое неверие в людей, конечно, понятно… — обиженно произнес лукоморец. — Но непонятно.

Гаурдак замычал нерешительно, то ли подбирая нужные слова, то ли наоборот, не давая сорваться с языка ненужным, и выпалил:

— Если откровенно, то я не верю не в людей вообще, а в людей данных конкретных! Потому чтоони, чтобы узнать свое мнение, будут заглядывать в рот Адалету. А уж он-то никогда не позволит мне покинуть мою тюрьму!

— Почему?! — возмутился Иван. — Адалет, хоть и любитель поворчать, но добрый и справедливый человек! Ты расскажешь ему всё, и он поймет, как я, что ты не обманываешь! Он поверит тебе! И мои друзья, кстати, в состоянии принять собственное решение, без оглядки на кого бы то ни было!

— Да, конечно, прости… я не хотел их обидеть… — смутился баритон. — Но… дело в том, что мы с Адалетом знакомы давно… и он… он думает, что я…

— Пытался поработить Белый Свет? — любезно подсказал Иванушка.

— Да… То есть, нет… — сбивчиво заговорил полубог. — Он думает… что я буду мстить ему… Ты не знаешь, конечно… это очень старая история… чтобы не сказать, древняя… даже античная… И вряд ли кто-то из ныне живущих об этом знает вообще… Но дело в том, что мы с ним поссорились из-за девушки. Он увел ее у меня. Наговорил, что попало. После этого она видеть меня не хотела, не то, что слушать или понимать мои объяснения… И я сильно разозлился на них обоих, но ее потом простил, потому что как я мог долго сердиться на нее… Но на него… А потом была война. И Адалет похоронил меня заживо. Я не знаю, чем кончились их отношения… Но он знал, что Лейла была мне… очень дорога. Очень. И если бы он ее у меня не украл… мне кажется… ничего этого… не случилось бы. И он это знает. И, мне кажется, чувствует свою вину не только за Лейлу, но и за то, что произошло потом. Видишь ли, я думал, что если она узнает, что я придумал, как сделать счастливыми всех… то поймет, что я не такой…

Голос сконфуженно умолк.

— Адалет так поступил? — не веря своим ушам, переспросил царевич, привыкший думать о маге-хранителе как о вечном старце, любителе пирожков, и не представлявший его в роли удачливого сердцееда, уводящего подружек у знакомых.

— Да, да, да… — вздохнул Гаурдак, и голос его обволакивал, успокаивал, заставлял забыть о страхах и подозрениях, расслабится, отпустить руки, уснуть…

— Все мы были молодыми… Кому это понять, как не тебе… И то, что он… не захочет видеть меня на свободе, теперь ты понимаешь тоже. Вот видишь… я доверился тебе. Я рассказал тебе все, ничего не скрывая. И я в твоей власти. Так прошу тебя: будь милосерден…

«Добей, чтобы не мучился»…

— Что?.. — встрепенулся Иванушка, словно непонятный туман в его голове на миг исчез.

— Я говорю… — недовольно повторил полубог, но лукоморец, не слушая его, ухватился за одну проскользнувшую незаметно было мысль и вцепился в нее остервенело, как утопающий — в пароходный винт:

— Доверился… да… доверился… но… Погоди… ты всё правильно говоришь… и я тебе верю… не могу не верить…

«Не можешь — не верь».

— Постой! Так сказала бы…

— Кто сказал? Что сказала? Ты бредишь? Не забывай, что ты должен…

— Сеня! Так сказала бы Сенька!!!

И словно под порывом свежего ветра туман разлетелся на клочки окончательно, и пока он не вернулся, царевич заговорил, быстро и сбивчиво произнося все, что столько времени блуждало за мутной завесой морока:

— Я не понимаю, как можно держать зло на кого-то в течение тысячи лет пусть даже из-за самой лучшей девушки! Тем более что она ушла с ним от тебя, а не наоборот! И еще не понимаю, почему ты не хочешь рассказать всё моим друзьям! И не понимаю, почему ты решил, будто у них не может быть своего мнения! И почему я должен скрывать от всех, что ты исправился, если ты не хочешь… не хочешь…

Дыхание его перехватило от внезапного озарения, и Иван, возмущенный, оскорбленный и униженный положением легковерного сентиментального дурачка, в котором оказался по своей вине и чуть не наделал непоправимого, вскричал:

— Ты лгал! Пытался подчинить меня волшебством! Очернить моих друзей! Выставить себя невинной жертвой обстоятельств! А всё это время…

— Но ты сам сказал, что росток добра есть в каждом! — отчаянно воскликнул Гаурдак, призывая на помощь все скудные запасы магии, имеющиеся сейчас в его распоряжении.

Теплая мутная волна накатила на Ивана — и схлынула бессильно, не сдвинув скалу его гнева и решимости ни на миллиметр.

— Да, есть! — голос Иванушки гневно звенел над кругом. — Но ты вырвал свой с корнем! Раскаяние и ложь несовместимы! К новой жизни нужно идти с чистым сердцем и открытой душой! Не могу сказать, что я рад — потому что мучения живого существа не могут доставлять радость… Но то, что ты останешься там — справедливо! Твое место — там, а не среди людей!

«Спокойствие и надмирность, надмирность и спокойствие…».

* * *

Ослепительный зеленый свет ударил неожиданно, и Анчар зажмурился, пытаясь инстинктивно вскинуть к глазам здоровую руку. Но ладонь его была зажата в огромной лапе отряга как в тисках, и скорее ему удалось бы вырвать сустав из плеча, чем высвободить ее хотя бы на миллиметр. Раненой же рукой, удерживаемой калифом, он не мог пошевелить, даже если бы от этого зависела его жизнь: несмотря на все старания гвентянской принцессы[215], боль в плече с каждым днем становилась сильней, и лихорадка не отпускала ни на час.

Голова атлана кружилась, перед глазами плавали, наползая друг на друга, сине-зеленые пятна, и всё вокруг качалось и плыло в такт их беспорядочному блужданию. Только упрямство, настоянное на жажде помочь Избавителю, поддерживало его теперь на ногах. Хотя, упади он сейчас, забейся от боли, закричи или потеряй сознание — даже это не заставило бы Наследников выпустить его руки и разомкнуть круг.

И он это знал.

— Добрый вечер, — вежливый баритон прозвучал в его голове приглушенно, словно доносясь издалека, и дыхание мага перехватило от радости и боязни, что долгожданная встреча окажется лишь горячечным бредом.

— Избавитель… Мира?.. — прошептал он, с трудом размыкая обветренные, запекшиеся губы.

— Избавитель?.. — баритон возвысился в удивлении и пропал.

Сердце Анчара болезненно сжалось и заныло, страшась разочарования, но через несколько секунд незримый собеседник вернулся, и голос его звучал ласково и уверенно.

— Приятно удивлен видеть тебя здесь и сейчас, мой зелот. Хитро… очень хитро подстроено, надо отдать тебе и твоим соратникам должное. Заморочить головы толпе юных болванов — задача не из трудных, но то, что старый зануда Адалет не распознал опасности… Впрочем, насколько я понимаю, ты обставил всё так, чтобы у него не было выбора.

— Да, Избавитель… — одними губами улыбнулся чародей и почувствовал прилив бестолкового и бесшабашного счастья, какого не ощущал не то, что месяцы — годы.

— И поступил абсолютно правильно, — одобрительно произнес баритон.

— Но я поступлю абсолютно неправильно, если припишу это… лишь себе… — устыдился и спохватился Анчар, — потому что здесь есть и большая заслуга одного… верного человека… Кириана, барда гвентянки… Он поклялся тебе в преданности… от всей души… и если бы не его помощь и советы…

— Вижу, вижу… если бы не его помощь и советы, ты покончил бы с жизнью прежде, чем позволил поставить себя в круг Наследников.

— Да… но я этого не сделал… благодаря ему… и теперь ты свободен… — голос Анчара, хриплый и глухой, сорвался от переполнявших его чувств. — Так выйди же в мир, заждавшийся твоего пришествия… Добро пожаловать на Белый Свет… приди… воздай… и да получат по заслугам… все…

— Поверь мне, Анчар, ни о чем ином, кроме как пожаловать и воздать, я не мечтал уже много столетий, — бархатисто усмехнулся баритон. — А теперь разомкни круг, зелот — и займи место по правую руку от меня в когорте избранных.

— Разомкнуть?.. — брови атлана непонимающе сдвинулись. — Но… круг не замкнут, Избавитель!.. Я не Наследник!

— Вынужден тебя огорчить, — сухо отозвался Гаурдак. — Или обрадовать?

— Что?..

— Не знаю, кто и что вбил тебе в голову по поводу твоих родителей или более удаленных предков, — с легким раздражением проговорил он, — но ты — Наследник до мозга костей, до самой крошечной капли крови, до последнего дыхания.

— Я?.. я?.. Я?!.. Я — Наследник?!.. Но Кириан… и моя матушка… и Дуб Второй… и отец… отчим… офицер гвардии… смотритель рудника… — бессвязно забормотал маг, пытаясь собрать в единое целое свой внутренний мирок, заново разлетевшийся на кусочки.

— Затрудняюсь определить, в каких отношениях находятся перечисленные тобой люди, — ворчливо вымолвил полубог, — но пока ты не разорвешь круг, я не смогу вернуться.

— Но… но… но… — растерянный монолог позабывшего все остальные слова атлана сошел на нет.

— Это что-то меняет? — с обманчивым равнодушием поинтересовался полубог.

— Нет… Нет! Конечно, нет!.. Но это… это невероятно… Ведь по закону Атланды получается… что я как бы ее король…

— Не «как бы», а на самом деле. И трон будет твой, Анчар. По заслугам. Ведь это — лишь малая доля того, что я могу сделать для тебя в благодарность за твою веру и верность, — убежденно и ласково проговорил Гаурдак. — Об узурпаторе, его клике и прихлебателях можешь не беспокоиться. Да и лучшего короля, чем ты, для Атланды не найти.

— Я… король?.. Но я… я всего лишь… И я не хочу… я не умею…

— Захочешь и научишься, — наставительно заверил голос. — Вот увидишь, тебе понравится. Тем более что ты это заслужил.

— Но власть — это ведь, прежде всего, не развлечения, а решения и ответственность!

— Для решений и ответственности у тебя будут советники и министры, — уже не так благодушно сообщил полубог. — Пусть за вывоз мусора и сбор налогов отвечают они. А не справятся — всегда найдутся новые. В конце концов, я хочу, чтобы ты стал королем! Преданность должна быть вознаграждена! Неужели ты думаешь, что заслуживаешь короны меньше, чем какой-то казнокрад и предатель!

— Но я… я…

Маг покачнулся и наклонился вперед, точно силясь оставить на плечах внезапно потерявшую вес голову и не дать ей оторваться и полететь вслед за кружащимися вокруг него осколками мира. Неожиданно остро почувствовал он, как крупные капли горячего пота катятся по лбу, сбегая на щеки, будто слезы, а тело трясется мелкой дрожью, словно юродивый на морозе: то ли на ночь глядя лихорадка впила в него свои раскаленные когти с новой силой, то ли нервное потрясение лишило последних сил и ослабило связь с реальностью.

С отстраненным удивлением Анчар услышал, как вокруг него, то наплывая, то теряясь вдали, звучали голоса других Наследников — спорящие, вопрошающие, требующие, поучающие — и баритон Избавителя — или Избавителей?.. но разве их было несколько? — отвечал им одновременно, и тоже на разные интонации.

Сознание ли это норовило покинуть его и упорхнуть в ночное небо полетать с кометами, или и вправду Избавитель вел беседу сразу со всеми? Воистину, сила его была необычайна!.. Казалось, пожелай атлан разобрать доносящиеся точно из-за ватной стены слова — Гаурдака и своих компаньонов — и смог бы почти без труда. Да, какое бы это было удовольствие — услышать, как спесивые Наследники теряют свое высокомерие под стройными аргументами сияющей логики, как рушатся песочные замки их самоуверенности и эгоизма, как распадается в пыль их вера в собственную непогрешимость и исключительность, как раскрываются глаза на истину!..

И он будет королем царства гармонии и справедливости…

Королем Атланды.

Его любимой Атланды.

Словно сон…

Сон, который сбывается.

С блаженной улыбкой подумал Анчар, что наконец-то достигнута цель почти всей его жизни, и на душе у него стало тепло и спокойно.

Избавитель.

Избавитель пришел.

И теперь всё будет…

Стоп.

— Из…бавитель?.. — прошептал он, усилием воли возвращаясь к своей собственной реальности — бьющемуся в агонии жара телу, толстому одеялу, казалось, укутавшему все его мысли и чувства, к молчаливому, но заботливому присутствию Гаурдака. — Изба…витель?.. Извини меня… но мысли… как мухи в паутине… ничего не соображаю… Скажи… как я должен… разорвать круг? Я всё сделаю… что могу… и что не могу…

— Рассоедини руки, — незамедлительно, будто ждал этого вопроса, отозвался Гаурдак. — Я думал, что справлюсь сам, но чувствую, что одного нашего с тобой желания маловато. Нужно порвать круг физически. Сделай это — и мы победили. Ну же!..

Анчар вспомнил свою раннюю попытку вырвать ладонь из хватки отряга, подумал про терзаемое воспалением и болью плечо — как будто про него можно было забыть хотя бы на минуту — и обреченно мотнул головой, едва не теряя равновесие.

— Прости… пожалуйста… Не могу… я ранен… сил нет… этот громила держит меня… как в капкане… а другая рука не шевелится… Если даже упаду… они меня не выпустят… Да даже если сдохну…

— А вот про «сдохну» не надо, — теперь баритон источал заботу и ободрение. — Конечно, сил после тысячелетнего заключения у меня осталось немного… но на то, чтобы исцелить моего верного зелота, хватить должно.

— Избавитель!.. — благоговейно выдохнул атлан.

— И тогда еще поглядим, чья возьмет, — усмехнулся Гаурдак, договорив про себя: «…и кому придется сдохнуть». — Но для этого ты должен потерпеть еще немного. Лечение — талант хоть и малозначительный, но особый. Которого у меня никогда не было, по правде говоря.

Анчар вспомнил, как Агафон однажды сказал почти те же самые слова, и что из этого вышло[216], и едва не лишился чувств, но тут же с негодованием и презрением отбросил свое маловерие.

Избавитель может всё.

— Сейчас, сейчас… — бормотал Гаурдак, и волны то тепла, то холода, то царапающие, то щекочущие, то вдруг пронзающие насквозь толстыми тупыми иглами забегали по измученному лихорадкой телу атлана. — Сейчас… Стой смирно… не шевелись… и все получится…

Очередная колючая волна неожиданно превратилась для него в почти обычную, водяную и мокрую, и Анчар почувствовал себя барханом, сквозь который медленно просачивается горячая мутная влага. Плечо его дернулось от резкой боли, вырывая из груди такой же резкий вскрик, но почти сразу же запульсировало ровно и мягко в такт ударам сердца.

— Вот так… Кажется, это должно сработать… — пробормотал полубог, выдыхая с не меньшим облегчением, чем его пациент. — Минут через десять-пятнадцать будешь как новенький.

— Пятнадцать минут!.. — едва слышно прошептал чародей. — Это же чудо… Такая сила… такой дар… редок среди магов Белого Света… если вообще возможен… Я никогда о таком не слышал… и не читал…

— Если бы рана не была такой запущенной, весь процесс занял бы минуты две, три — максимум, — скромно проговорил баритон. — Они тебя пытали, когда захватили?

— Нет… Они не пытали… скорее, они пытались вылечить меня… хотя результат, кажется, один… — атлан нашел в себе силы усмехнуться. — Это Земгоран… Земгоран…

И тут обстоятельства, при которых он был ранен, заново вспыхнули перед внутренним взором заревом пожаров величиной с город. Тошнотворные подробности с запахом крови, гари и сожженной плоти накатили, корежа выстроенные в памяти защитные барьеры, и он осекся и побелел.

Атланик-сити. Горные демоны. Руины и пожарища. Дуэль. И — самое главное — страшные слова Земгорана.

Клевета.

Или?..

Нет.

— Избавитель? — прошептал Анчар, и по голосу его полубог понял, что тот хочет спросить его о чем-то чрезвычайно важном.

— Не волнуйся. Не разговаривай. Потерпи, — опережая готовые сорваться с языка человека слова, строго проговорил Гаурдак. — Иначе исцеление замедлится. Все вопросы потом. У нас будет еще очень много времени, мой зелот.

И волшебник ощутил, как его накрыла теплая волна апатии, вымывая все сомнения и мысли, лишая желания думать и переживать, убаюкивая, успокаивая, усыпляя…

Но исстрадавшуюся в изматывающем неведении душу Анчара так просто было не унять. Упрямо мотнув головой и снова едва не упав, он напрягся, собрался с растворяющимися в томной неге мыслями, вспоминая, что же такого важного минуту назад ему хотелось узнать…

— Избавитель… ответь мне… только правду… — медленно, словно вылавливая слова по одному из сконфуженного, тонущего в равнодушии сознания, заговорил он. — Земгоран сказал… что договорился с горными демонами… чтобы они поддержали тебя… в обмен на Атланик-сити…

— Он так сказал? — осторожно подбирая слова, выговорил Гаурдак.

— Да… он… сказал… что ты знал… и одобрил…

Голос чародея сорвался.

— Ты хочешь узнать, так ли это на самом деле? — тщательно взвешивая сказанное и оставшееся между строк, уточнил полубог.

Атлан не смог произвести ни слова, и лишь опустил голову, будто готовясь выслушать смертный приговор.

— Конечно, Анчар, — баритон звучал теперь озабоченно. — Я понимаю, как важно это для тебя. И тем приятнее, что могу сказать правду, не задумываясь. Я не только не разрешал Земгорану призвать на подмогу горных жителей, но и не знаю, кто такой этот Земгоран. Хотя, понимая с твоих слов, что он натворил, я бы не хотел его узнать. Кстати, что с ним случилось? Он твой друг?

— Был… — выдохнул волшебник, и по лицу его разлилось выражение высшего счастья и умиротворения. — Он был моим другом… пока я… или кто-то другой… не покончил с ним. Но мне было бы очень жаль… если бы это оказался… не я. Прикрываясь твоим именем… твоей волей… он купил содействие наших смертельных врагов — горных демонов… отдав им на растерзание Атланик-сити. И город погиб. Стерт с лица земли… развалины и трупы… трупы и развалины… И если бы этот мерзавец мог восставать из мертвых… я с наслаждением убивал бы его снова и снова…

— При желании это можно устроить, — задумчиво хмыкнул баритон, словно делая пометку в плане на завтра. — А насчет города не переживай. Были бы дома и статус столицы, а уж желающих населить их всегда найдется, хоть отбавляй. А дома будут. Хотя, конечно, нельзя не сожалеть о такой ужасной растрате… Утрате, то есть… Прими мои соболезнования, Анчар.

— Избавитель?.. — прошептал чародей, сердито гоня непонятное беспокойство, ворочающееся где-то в глубинах души. — Пожалуйста… пока исцеление идет… кстати, я уже чувствую, что боль уменьшилась!.. Расскажи мне, как всё будет… когда мы победим… Я много раз силился вообразить… но фантазия моя отказывается работать. Ведь родится совершенно новый мир… отличный от всего, что когда-либо было… о чем мечтали тысячи… миллионы людей… Мир гармонии и сбывшихся желаний… где все счастливы. Расскажи… Я хочу представить… заглянуть в будущее… хоть одним глазком! Некоторые говорят, что исполнить желания абсолютно всех людей невозможно… и я полагаю, это и впрямь очень сложно… Но если хотя бы на маленьком кусочке Белого Света…

— Расскажи лучше мне, каким ты его видишь, а я тебя буду поправлять, — по-отечески тепло улыбнулся полубог. — Или нет. Давай лучше я его тебе покажу. Расслабься. Открой свой разум для меня. И гляди, о мой избранный. Гляди и наслаждайся. Это — будущее Белого Света, и ты — один из немногих, кто пока способен его понять.

Атлан медленно вдохнул, выдохнул, отставляя в сторону усилием тренированной воли чародея пробирающий до костей холод, яркий свет, притупившуюся боль и жар, и даже ласковые волны магии исцеления. Он позволил своему «я» раствориться в пространстве и потянулся мыслями к Гаурдаку, призывая его, принимая, раскрываясь перед ним, пуская его в свою душу — и в свою очередь, проникая в его мысли и чувства…

Солнце.

Конечно же, Атланда была залита солнцем, и даже красные камни домов приобрели, казалось, нежный желтоватый оттенок, впитав солнечные лучи. В воздухе над раскаленной мостовой плавали ароматы цветов. Цветы были повсюду: на клумбах, в вазонах, на окнах и…

На деревьях!

Городские улицы превратились в тенистые аллеи, и деревья — маленькие, большие, с листьями всех форм и оттенков зеленого, с цветами и плодами — были теперь повсюду.

По улицам и аллеям гуляли пешком, верхом и в каретах атланы — сотни, если не тысячи праздношатающейся публики, разряженной в пух и прах, улыбающейся и раскланивающейся со знакомыми. Тут и там на газонах и скамьях расположились люди с музыкальными инструментами или исписанными листами бумаги в руках. Они играли, пели, танцевали или читали вслух написанное, театрально жестикулируя. Прохожие останавливались рядом десятками, слушали, и то и дело прерывали выступления одобрительными возгласами и аплодисментами.

— Это — твои будущие подданные. Те, кто принял меня. У них все есть. Им не надо убивать свое время на тяжелой, нелюбимой или скучной работе, не надо пресмыкаться перед хозяином, не надо жить — вернее, существовать от жалованья до жалованья, как приходилось раньше. У них есть всё, что только пожелают. Новые роскошные дома, даже дворцы. Стойла, полные чистокровных скакунов и золотых карет. Разнообразная еда — какую захотят. Развлечения. Они могут отправиться в путешествие или на охоту, на прогулку или в гости когда заблагорассудится. Они здоровы и счастливы, и благословляют тот день, когда решили поддержать меня.

— Это чудо… — блаженно улыбаясь, словно оказался на несколько мгновений оказался среди тех людей, выдохнул чародей. — Чудо… Именно так я это себе и представлял! Но как это возможно?..

— Очень просто — для меня, по крайней мере, — снисходительно усмехнулся баритон. — С каждой полученной душой силы мои будут увеличиваться, и обеспечить какого-нибудь козопаса или лавочника личным дворцом и конюшней не составит труда.

— Но ведь их души уйдут к тебе только после смерти?

— Потом будет именно так, — согласился полубог. — Но вначале мне нужно набраться сил — для борьбы с врагами, для установления новой власти, для исполнения желаний остальных, наконец! Так что, это суровая необходимость, временное явление, но ты, без сомнения, понимаешь это и без объяснений.

— Д-да, конечно, — неуверенно произнес Анчар. — Но лишенные душ… они умрут?

— И ты снова прав, мой зелот, — с благодарностью подтвердил баритон.

Тонкие нити убеждения именно в том, что он прав, хоть и не понятно в чем, потянулись к разуму чародея, опутывая в надежный кокон спокойствия и уверенности.

— Я… прав, — послушным эхом повторил атлан. — И ты прав.

— Как я рад видеть в твоей душе, что мысль о гибели нескольких ради счастья многих тебя печалит, но не смущает! Суровое, но доброе сердце бьется в твоей груди, и над всем этим правит острый проницательный ум государственного деятеля. Мягкосердечность и жесткое стратегическое мышление! Какая это редкость! И как я рад, что ты — на моей стороне!

— Благодарю тебя, Избавитель. Всё, о чем я мечтал — это служить твоему делу.

— Ну вот это желание мне исполнить будет совсем нетрудно, — усмехнулся Гаурдак.

Анчар задумался, вспоминая, о чем еще хотел спросить.

— А если желания людей будут противоречить друг другу?

— Блестящий ум… аналитический… — с восхищением выдохнул полубог. — Но и тут у меня всё продумано. Исполнится желание того, кто загадал первым. Но если оно будет направлено во вред другому человеку, я попрошу, чтобы он придумал другое.

— А если он не согласится?

— Или согласится, или ему придется уехать.

— Куда?

— Сначала туда, куда моя власть пока не распространяется. На его счастье. Потом… Ну да мы слишком далеко и слишком рано загадываем! Хочешь еще посмотреть на Атланду будущего?

— Да, конечно! — восторженно кивнул Анчар, но тут же спохватился. — Хотя, погоди… Ты сказал «желание». Одно. Но разве не каждое желание человека будет исполняться?

— Когда человек будет клясться мне в верности, он сможет загадать любое количество желаний. А потом получать дополнительные своими действиями. Например, исполнив желание ближнего своего — при определенных условиях. Или выразив восхищение поэту или музыканту. Даже если у того не будет ни капли ни то, что дара — а просто способностей. Да, увы, даже в идеальном обществе отношение объема таланта в обществе к числу людей, считающих себя им наделенными, стремится к нолю.

— Но поощрять бездарность — лицемерие!

— Ах, Анчар, Анчар… Прояви же мудрость и дальновидность и в этом щекотливом вопросе. Если человек не работает и не занимается домашними делами, то чем-то ведь он заниматься должен! И лучше искусством, чем… Кхм. И кстати, бездарный поэт подобен инвалиду с рождения — ни тот, ни другой не виноваты в том, что они такие. И кстати говоря, те, у кого способностей нет, зачастую трудятся над своими произведениями дольше и усердней талантом одаренных. Так разве будет несправедливо, если люди вознаградят их старания похвалой?

— Нет… не будет… Да… это гуманно… Но… — растерянно протянул атлан. — Я думал, что ты сможешь…

— В моей власти — даровать исполнение желаний, но не изменить натуру человека или добавить ему талантов, — предугадывая ход мыслей атлана, выговорил Гаурдак. — Но если разобраться, человеку творчества для счастья не нужен талант. Ему нужна поддержка и одобрение. А это значит, что те, кто похвалят такого актера или писателя достаточно подробно, долго и громко, получат право на дополнительное желание. Хитро. Не правда ли? И ни одного недовольного в итоге!

— Д-да, — не слишком уверенно согласился волшебник. — Но… если желание только одно… и подходяще бездарного барда поблизости не отыщется… и никто не работает… то откуда каждый день берется еда? И дворцы от пыли и паутины убирать надо. И поливать клумбы, вывозить мусор, шить одежду и сапоги взамен износившихся, ухаживать за лошадьми?..

— А вот для всего этого и придуманы рабы, — терпеливо ответил полубог.

— Рабы?!

— Не будь таким наивным, Анчар! Заставить силой принять мою философию нельзя, как нельзя изменить насильно самого человека! Пока он не захочет сам — я бессилен что-либо предпринять. Но заставить силой прислуживать тех, кто противится новому порядку — можно. Нет, если они пожелают, в любое время они смогут оказаться среди тех, кому чистили конюшни и стирали белье, но ведь ты знаешь сам, мой верный зелот, что люди есть люди… странное племя… и некоторые из них предпочитают рабство и смерть измене своим нелепым представлениям о том, в чем они ничего не смыслят!

Анчар некоторое время подавленно молчал.

— Так значит, войны… армия… стража… — проговорил, наконец, он.

— Никуда не денутся, — вздохнул Гаурдак. — Я же сказал, что смогу дать людям желаемое, но не изменить их убеждения и натуру. И если кто-то захочет подраться, под рукой должны оказаться те, кто захотел бы их разнять. И если тот, у кого нет золотого ночного горшка, увидит его у того, у кого он имеется, то наверняка захочет украсть, а вор, если становится слишком активным, раздражает соседей. Так что закон и порядок должны поддерживаться даже в идеальном обществе.

— Но если есть закон, то есть и суды… и тюрьмы…

— Только пока мы не придумаем, как обойтись без них, — оптимистично договорил полубог. — А войны… Так ведь рабы сами к хозяевам не приходят! А человек, гнущий спину с утра до вечера в шахте или мастерской, счастливым быть не может по определению. Значит, кто-то должен трудиться вместо него, чтобы он мог ощутить блаженство в полной мере. И к тому же, иноземцам ведь никто не запрещает поклясться мне в верности и занять свое место в новом счастливом обществе! А как сделать его еще лучше и благороднее, мы будем размышлять вместе. Ты ведь поможешь мне? Не передумал стать королем? Не испугался трудностей?

И снова нечто, похожее по ощущениям на тонкие прохладные нити, потянулось к его голове и принялось бережно гладить по вискам, лбу и темени. И снова взбудораженные мысли разлетелись куда-то, как семена одуванчика под ветром, а в пустой голове, как последнее, недозрелое семечко, осталась лишь одна: «Избавитель умен. Избавитель мудр. Избавитель прав. Всё будет хорошо».

— Избавитель прав. Всё будет хорошо. Я… согласен, — медленно, словно не совсем понимал, что — и зачем — он говорит, произнес атлан, и несколько раз мотнул головой, пытаясь стряхнуть что-то невесомое и неощутимое, но смутно тревожащее.

— С моей помощью ты будешь славным королем, — настойчиво прошептал баритон, и чародей, оставив попытки вспомнить, что он думал до этого, покорно кивнул.

— С твоей помощью… я буду… славным королем…

— Я так и думал, что ты согласишься, — покровительственно улыбнулся Гаурдак, и легкие нити пропали.

— Я… буду королем… Но у меня… еще… но… Мои друзья! — спохватился Анчар, — Они тоже должны быть вознаграждены по достоинству! Без их усилий сегодняшний день стал бы невозможен!

— Скоро на Белом Свете появится несколько свободных престолов, — усмехнулся Гаурдак. — Добавим еще один — и все будут довольны.

— Наверное… это было бы… была бы… был… бы… — прерывистая речь волшебника сошла на нет, и он нахмурился, пытаясь поймать в который раз ускользающую тревожную, беспокойную мысль.

Она мелькала раньше… в середине разговора… или в начале?.. когда Избавитель заговорил… когда он упомянул… когда сказал… сказал… сказал…

— Анчар? — требовательно позвал баритон.

Анчар зажмурился, стиснул зубы, напрягся всем существом своим, отшвыривая посторонние шумы, голоса и чувства, и словно голодная акула, преследующая тунца, устремился за короткой увертливой мыслью.

Это было в середине… нет, в конце… или в начале… В начале разговора!.. Когда Избавитель… нет, когда он… заговорил про… горы… Нет, схватку с Зем… Нет, про рану! Он спросил про рану! И речь зашла про… про…

Про Атланик-сити!

И тут нужное воспоминание — и даже несколько — вспыхнули в его мозгу как сверхновая, поражая, потрясая, заставляя голову кружиться, колени подгибаться, а тошноту подступить к горлу, обжигая глотку желчью — единственным содержимым пустого несколько дней желудка.

Земгоран!!!

Когда он сказал, что с горными демонами договорился Земгоран, то Избавитель ответил, что не знает, кто это такой… Но говоря о короле Атланды, он назвал его предателем и казнокрадом… Но предателем и казнокрадом был Тис, а теперь — уже несколько дней — король его сын, который ни то, и не другое! Это значит… это значит… Это не может значить ничего иного, как…

Ожесточенно тряхнув головой, он разорвал устремившиеся к нему прохладные нити, поставил грубый щит — всё, на что был способен сейчас — и, не смея ни вдохнуть, ни выдохнуть, чтобы не разрушить с трудом достигнутую концентрацию, продолжил вспоминать.

…Это значит, что про Тиса и его роль в смерти Дубов он знал. А про его гибель и наследование Рододендрона — нет. Значит, ему кто-то сказал…

— Анчар?

Мысленный щит содрогнулся под напором полубога и начал крошиться, но, застонав от напряжения, атлан бросил на его укрепление небогатые резервы вновь обретенных сил.

И защита устояла.

— АНЧАР?!..

…И теперь Избавитель сказал, что престолов, чтобы вознаградить его друзей, нужно пять. Откуда он знал, сколько их? Если ему никто не сказал — откуда?!..

И снова страшный ответ с глухим звоном, как топор плача на колоду, опустился и замер перед ним.

Земгоран.

Земгоран был здесь.

Земгоран разговаривал с Избавителем.

Земгоран получил одобрение своего плана.

Если это был его план.

Избавитель знал о том, что Атланик-сити будет разрушен.

Его Атланик-сити!

Столица его Атланды!

Потому что он — король!!!

— Ты знал… знал… что мой город… — слова из сведенного судорогой ярости горла вырывались резкие и хриплые, как собачий лай.

Мог ли Гаурдак видеть в мозгу атлана обрекающую его цепочку выводов, или почувствовал инстинктивно, но ответ последовал незамедлительно:

— Анчар, высшие силы, Анчар, что ты обо мне подумал!!! Неужели тебе хоть на мгновение могло прийти в голову, что я захотел обречь на смерть всех этих невинных людей — или что я смог тебе солгать! Дело в том, что… Анчар. Извини меня. Это вышло нечаянно, я не хотел, но про Тиса и твоих друзей я подсмотрел у тебя в памяти. Абсолютно непреднамеренно!

— И при этом ты не увидел, кто такой Земгоран и что он сделал?! — прорычал чародей.

— Почему ты так решил?

— Потому что ты спросил меня об этом!!!

— Но я же говорю, что подсмотрел нечаянно, потому что это лежало на поверхности, и не стал говорить об этом, чтобы не смущать тебя!

— На поверхности у меня лежало бы и то, что Тис погиб, а трон занял его сын, потому что об этой ночи я не перестаю думать ни на минуту!

— Но это… трюки памяти… и невозможно сказать, что окажется ближе в тот момент, когда…

— Ответь мне, о чем я вспоминаю сейчас? — дрожа от гремучей смеси ярости, растерянности и ужаса от того, что все так внезапно происходящее сейчас — реально, прорычал атлан, роняя щит.

Быстрое жадное прикосновение к его разуму заставило мага содрогнуться, словно плеснули кипятком.

— О… своей матери… о доме… о… — голос полубога звучал растерянно, почти на грани паники.

— О маленькой стране под названием Багинот! — прохрипел Анчар. — И с каким животным мы там встретились?

— Пещерный… волк… медведь… удав… — застигнутый врасплох вспышкой своего приверженца, не до конца еще понимая, какую важную тему они затронули, но чувствуя, что балансирует на грани, лихорадочно перебирал варианты Гаурдак.

Голос атлана был ровен и холоден, как вечно заснеженные долины севера Отрягии.

— С ТТ, Избавитель. Что значит, тени тумана. Мы столкнулись там с тенями тумана — или туманными тварями, и только благодаря Адалету сумели избавить страну от этой мерзости. И ты не можешь читать мою память, даже если я хочу — все боги Белого Света видели, как я хотел, чтобы ты ее прочитал, о Избавитель, я молился им об этом, молился в первый раз за долгие годы!!!.. Но ты не смог. А это значит только одно. Ты лгал мне, когда сказал, что не знаешь, кто такой Земгоран. А он… он говорил правду. И ты действительно счел возможным обречь тысячи людей на гибель только для того, чтобы какие-то горные твари могли помочь тебе выбраться отсюда!

— Но их же нет, ты видишь? Значит, сделка с ними — лишь плод твоей больной фантазии! Ничего не было! Ни встречи с Земгораном! Ни союза с горными жителями! Ничего! Не было! — баритон, теперь не бархатистый и вальяжный, но подобный раскаленному клинку, врезался в разум Анчара, чтобы выжечь проросшие зерна сомнений, пока они не дали более опасного плода. — Я никогда не посмел бы уничтожить столько людей! Целый город! Столицу! Такой страны! Как Атланда! Никогда! Это Наследники! Наследники это устроили! Их работа! Это они не устоят ни перед чем, лишь бы помешать мне! Помешать счастью всего человечества! Белого Света! Это они!!!..

Чародей зажмурился от разрывающей голову боли, слепящей как сотни солнц, сводящей с ума, расплавляющей мозг, лишающей способности не только рассуждать — но и просто думать…

— …Разомкни круг!!! Высвободи руки!!! Выпусти меня!!! Немедленно!!! Я приказываю тебе!!!..

…ни думать, ни даже вспоминать о том, что у него есть голова, а в ней — что-то, кроме ужасающей, разрывающей, огненной боли…

— …Я — Избавитель Мира!!! Ты должен!!! Сейчас же!!!..

…и ничего на Белом Свете не осталось для него, кроме дикой агонии и странного жуткого звука на одной ноте, словно с кого-то заживо сдирают кожу и вытягивают жилы, нервы, веру, идеалы — и жизнь:

— Не-е-е-е-е-е-е-е-е-е-е-ет!!!!!!!..

…закрыть, не пустить, не пустить, закрыть, спасти, не пустить…

Гаурдак почувствовал, что разум атлана, хоть и балансируя на грани безумия, медленно затягивает даже ту ничтожную лазейку за пределы круга, что имелась, и с ужасом понял, что еще несколько секунд — и древняя магия людей снова вырвет его из этого мира, как сорняк, втопчет в землю, закроет могильной плитой заклятья и рассеет по ветру саму память о нем на десятки, если не сотни лет.

— Проклятье-е-е-е!!!

В последнем отчаянном порыве полубог метнул прохладные тонкие нити принуждения в еще пока остающийся ход.

Он не видел цели, но знал, что она там.

Он не мог промахнуться.

Не имел права.

Это был его последний шанс.

И, как стрелы первоклассного стрелка, нити попали в цель.

Кириан вздрогнул, схватился за голову и, не открывая глаз, словно сомнабула, сделал несколько шагов и поднял камень размером с грейпфрут.

Через несколько секунд находка с силой опустилась на голову ближайшего Наследника, и он упал.

Круг разомкнулся.

* * *

Как ни прислушивалась Серафима к разноголосому нестройному хору Наследников[217], ничего разобрать не удалось, словно какое-то зловредное заклятье мешало составить из потока звуков хоть одно слово, хоть полслова, по которому можно было бы понять — или догадаться — как идут переговоры.

Или уговоры?

Или разговоры?

Или наговоры?

Или приговоры?..

Или…

Вымотанная, пригревшаяся под теплым Масдаем, с закрытыми глазами и разбегающимися мыслями царевна не заметила, как уснула — словно в яму ухнула. И ни случайные и невнятные выкрики товарищей, ни изумрудный свет, пробивающийся даже через сомкнутые веки, ни вздохи и бормотание Кириана, сочиняющего то ли стих, то ли ругательства, не смогли выдернуть ее из черно-зеленого провала сна без сновидений.

Это оказалось под силу только Ахмету, обрушившемуся на нее подобно тюку с ватой.

Не успев открыть глаза, Сенька рванулась в сторону, схватилась за меч…

Вернее, попыталась рвануться и схватиться: под двенадцатью квадратными метрами шатт-аль-шейхского ковра и центнером с гаком шатт-аль-шейхского же монарха подобные маневры так просто не проходили.

И не просто так — тоже.

— Ядреный пень… — прорычала царевна, остервенело силясь скинуть с себя хоть кого-нибудь из двоих, но в стараниях своих еще дальше забираясь под жесткую основу Масдая. — Что случилось?!..

Впрочем, вопрос это был, скорее, риторический, чем экзистенциальный, потому что летать без помощи Масдая и падать ей на голову без извинений Наследники могли только в одном случае.

И похоже, именно он сейчас и наступил.

Ковер, сообразив, что просто так из-под него Серафиме не выбраться, взлетел со слабо барахтающимся контуженным Ахметом на борту и освобожденная царевна подскочила, словно подброшенная пружиной: меч в одной руке, нож в другой, глаза, отыскивая врага, прищурены до долей миллиметра против ожидаемого ядовито-зеленого свечения…

Но вместо травянистого сияния вечер теперь окрашивала густая синева. Она заливала разбросанные повсюду тела, иссиня-черное пятно там, где полчаса назад была лишь очерченная Адалетом окружность, бледнеющие золотистые клеточки волшебной сети… и высокую худощавую фигуру с задумчиво опущенной головой.

Черные с проседью волосы ниже плеч, сутуловатая спина, нос крючком, странного кроя одежда из лиловой кожи…

Кто это?

Не похоже ни на кого из…

«Едрит твою через коромысло!!!» и метательный нож вырвались в мир одновременно. Единственная разница между ними была в том, что лесогорское народное выражение до Гаурдака долетело. Нож вспыхнул алым и взорвался каплями расплавленной стали в метре от цели, и омытая синим светом фигура, не отвлекаясь от размышлений, вскинула руку в сторону царевны.

Серафима бросилась наземь, откатилась в сторону, ожидая залпа огнем или льдом, застыла… и неожиданно для самой себя поднялась и двинулась к полубогу, сосредоточенно рассматривающему землю у своих сапог.

«Э-э-эй, я не хочу, я куда, стой!..» — хотела выкрикнуть она, но внезапно язык отказался ей повиноваться — как и остальные части тела.

Рука разжала пальцы и выронила меч, а предатели-ноги несли обескураженную хозяйку к Пожирателю Душ, переступая медленно и неловко, словно чужие — но без остановки.

— Иди сюда, дитя моё, — Гаурдак поднял голову, и желтые глаза на хищном лице сверкнули то ли радостью, то ли голодом. — Как ты относишься к тому, чтобы помочь мне осчастливить Белый Свет?

К своему великому сожалению, ответить вслух на этот вопрос она не смогла тоже.

Стиснув зубы, Сенька изо всех сил пыталась восстановить контроль над взбунтовавшимися конечностями, но с таким же успехом она могла попытаться остановить ток собственной крови в жилах или приказать ушам не слышать.

Обуглившаяся земля дрогнула и зашевелилась, словно очень большой крот — или десяток маленьких — стремились выбраться на поверхность.

Гаурдак спешно выступил из круга, улыбнулся и положил ей руки на плечи.

— Не надо волноваться, моя дорогая. Всё будет хоро…

Договорить он не успел: нечто большое, словно лист железа, сорванного ураганом с крыши дворца, просвистело мимо и пропало в темноте, унося на себе несостоявшуюся жертву.

— Держи ее! — прошелестел мохеровый голос под спиной Серафимы.

«Кого?» — хотела уточнить она, приподнимаясь, но в ту же секунду, откуда ни возьмись, огромный вес навалился сверху, прижимая ее отчаянно дергающиеся руки и ноги к ковру.

— Прости мое презренное обхождение, о дикая пассифлора Севера, — нервно пропыхтел калиф, — но иного способа остановить тебя от верного пути вниз и в пасть к ужасной гибели я не вижу!

— К-кроме… как р-раздавить?.. — просипела царевна.

— Думаю, это будет лучшая судьба по сравнению с той, что уготовал тебе Гаурдак! — сконфуженно, но непреклонно проговорил Амн-аль-Хасс.

— Бр-р-р-р… — передернуло царевну, и ноги ее предприняли неуклюжую попытку перейти на бег. — С-сп-пасибо, ребята…

— Обращайтесь, — хмыкнул ковер.

Сенька почувствовала, как ее беспорядочные телодвижения замедляются и стихают, и впервые за несколько минут она смогла повернуть голову куда хотела.

Островок ровного синего света был виден во тьме небольшим пятнышком где-то внизу и слева, не больше крупного яблока, и она поняла, что действие силы полубога то ли не простиралось так далеко, то ли закончилось.

Что эта сила выделывала теперь там, на пятачке, она боялась даже помыслить, и от этого стократ сильнее захотелось нестись туда с любимым луком наготове, а еще чтобы Ваня с мечом со своим рядом был, и Олаф — даже если с голыми руками, и Эссельте — для спокойствия на душе, и Адалет…

Но из всего списка желаний доступным и реальным было лишь первое, а при мысли о Ване и друзьях сердце моментально сжалось в тугой узел и облилось кровью.

Сенька застонала, но тут же стиснула зубы и гневно цыкнула на себя, что если Ахмет остался жив, то и с ними всё как надо будет.

— В порядке ли ты, о колючая роза лукоморских лесов? — забеспокоился шатт-аль-шейхец. — Не тянет ли тебя всё еще соскочить с многоуважаемого Масдая и броситься опрометью к этому отвратительному существу?

Сеньку тянуло — хоть теперь и с прямо противоположной целью. Но чтобы не вдаваться в подробности и не путать приятеля, она лишь коротко кивнула:

— Я в порядке.

Калиф торопливо сместился, открывая доступ воздуха в сдавленные его весом легкие.

Царевна глубоко вдохнула, захлебнулась воздушным изобилием, закашлялась и перевернулась на живот, переводя дыхание.

— Масдай, возвращаемся скорей, — Ахмет торопливо похлопал по пыльной спине ковра.

— Уже, — прошелестел он и заложил вираж на разворот.

Густая синева прямо по курсу озарилась вдруг пронзительно-лимонной вспышкой.

— Адалет жив!!! — радостно взвизгнула царевна. — Он сражается!!!

— Скорей, Масдай, скорей!!! — подскочил теперь и калиф.

Ковер, хоть и искренне недоумевая, какое влияние они могут оказать на исход битвы полубога и мага, кроме как очень недолго послужить отвлекающей мишенью, ходу все ж прибавил. И уже через несколько секунд картина боя проступила из темноты.

Черный круг не был больше кругом в обычном понимании этого слова: из ровного и плоского он превратился во вздувшееся подобие нарыва, в жерле которого копошилось нечто черное и живое. Разглядев его, Масдай остановился, калиф охнул, а Серафима с первого взгляда поняла, что готова отдать сейчас всё, что угодно, лишь бы не встречаться с этим лицом к лицу[218].

Всё, кроме Ивана.

И Олафа.

И Эссельте с Адалетом.

И Кириана.

И Белого Света.

— Масдай, туда!!!..

И ковер сначала нерешительно, потом чуть быстрее снова пошел на сближение.

Покрытые слизью твари, похожие на все ночные кошмары разом, кишели в жерле нарыва, оглашая окрестности утробным рычанием, но на поверхность не выходили. То ли отверстие было слишком мало, то ли они — слишком нетерпеливы или слишком недисциплинированы, но мерзкие существа толкались, рычали, хватали друг друга тем, что у них было для этой цели предназначено — и оставались внутри.

Гаурдак — ибо больше было некому — стоял рядом, взирая на сотворенных им чудищ с таким же сосредоточенным видом, как и раньше. Одна рука его была протянута к ним, и с тонких чутких пальцев ее изливалось, как струя воды, голубое сияние. И там, где оно попадало на черных, слизь высыхала, уступая место чему-то, похожему на светлые перья.

Вторая рука с выставленной вперед ладонью была отведена в сторону. В полуметре от нее, чуть колыхаясь, то покрываясь трещинами, то снова выравниваясь, висела полупрозрачная желтоватая стена. За ней с видом абсолютно огорошенным, упершись лбами в преграду, переминались Иванушка, Кириан и Олаф, словно не оставляли попыток сквозь эту стену пройти.

— Он не пускает их к себе? — озадаченно нахмурилась царевна, вытягивая на всякий случай из-за голенища арсенал метательных ножей.

— Не он!!! — радостно воскликнул Ахмет и ткнул пальцем чуть в сторону, туда, где на грани света и тьмы покоился валун размером с медведя.

И за которым, вцепившись одной рукой в посох и опершись на колено, стоял Адалет.

— Эта гадина пытается их к себе подтащить, как меня!!! — с холодной яростью выдохнула царевна.

— Масдай, забираем!!! — радостно возгласил калиф, но ковер, не дожидаясь указаний, уже пикировал на бестолково топчущуюся троицу.

— Держитесь и держите!!!

— А остальные?.. — спохватилась Серафима, и вдруг голос ее сорвался.

В нескольких метрах от нарыва, распластавшись на камнях лицом вверх, головой в луже чего-то темного, неподвижно лежала принцесса. Шагах в десяти от нее, согнувшись пополам, замер на боку Анчар.

Комочек льда, зародившийся в центре желудка царевны, мгновенно вырос и заполнил все ее существо.

Они не пошли к Гаурдаку потому что…

— Эссельте!!!.. Рябая вишапова задница!!!.. — истошный рев Ахмета, тоже увидевшего недвижимое тело гвентянки, вырвал Сеньку из оглушающего забытья, и в следующую секунду ковер впритирку проскользнул вдоль эфемерной стены, роняя на себя и пассажиров троих зачарованных Наследников.

— Держите их!!! — гаркнул Масдай и взмыл ввысь на полной скорости, врезаясь в тучу и унося экипаж от вновь оставшегося без ужина Пожирателя Душ.

Сзади желтая стена взорвалась дождем раскаленных золотых искр. Несколько с шипением разъяренной кошки упали на корму и кисти Масдая, но испарились, не оставив следа.

— Держи Ивана и барда! — сдавленно выкрикнул Ахмет, прижимая к жесткому ворсу по мере сил и веса упрямо двигающего ногами Олафа.

Но битва была неравная: полторы сотни килограммов изнеженного калифа против почти такой же массы накачанных мускулов отряжского конунга не имели ни единого шанса.

— Масдай, быстрей отсюда!.. — прохрипел шатт-аль-шейхец, чувствуя, что еще немного — и пешком к Гаурдаку с высоты в два десятка метров они отправятся на пару.

Сенька тем временем сшибла попавшегося под руку Кириана, ткнула его локтем под дых[219], кинулась на поднявшегося Иванушку и повалила на Олафа.

Придавленный тройным грузом, тот если и не сдался, то барахтанье замедлил.

— Очнись, очнись, очнись!!! — высунув кисть руки из-под сплетенья лукоморских рук и ног, калиф несколько раз с силой ударил по тому, что ближе лежало.

— Я… не сплю… — недовольно просипел царевич.

— И не надо бить моего мужа! — тут же вторил ему возмущенный голос Сеньки. — Я и сама могу!

— Кто… Ивана… бьет?..

Олаф присел рывком, и куча-мала рассыпалась по ковру.

— Все в порядке? — облегченно выдохнул Масдай.

— Все… — неуверенно пробормотал Иванушка.

— А Кириан где?

— В нирване… — раздраженно прорычал из-под Ахмета миннезингер.

— Ой… А я-то думал, что у меня такое под спиной мешается… — поспешно откатился в сторону калиф. — Прости.

— Да что вы вообще все понимаете!!! — неожиданно тонко и резко вскричал менестрель, вскочил на четвереньки и ринулся к краю ковра.

— Стой!!! — Олаф выбросил вперед руку, в последний момент успел ухватить барда за лодыжку и рывком втянул обратно. — Лежи!!!

Иван и Ахмет бросились на гвентянина и притиснули к шерстяной спине Масдая.

— Так стоять или лежать?.. — слабо простонал бард, но тут же, будто очнувшись, снова принялся вырываться. — Пустите меня! Пустите! Пустите!!!..

— Киречка, миленький, тихо, спокойно, лежать, не стоять, не дергаться, это гаурдакова муть, тьфу на нее, сейчас пройдет, — схватила его за запястье царевна.

— Не пройдет… — словно испытывая невыносимую боль, всхлипнул Кириан. — Не пройдет… Если бы вы знали… Он…

— Спокойно, спокойно… — гладила его по покрытому холодным потом лбу Серафима. — Обязательно пройдет… Ты же сильный… вредн… изобретательный… хитрый… ты его обдуришь, и всё пройдет…

— Нет… нет… нет… — то ли отрицая, то ли отбрасывая сенькину руку, менестрель яростно замотал головой. — Вы не знаете… я… я… я не могу… и сказать не могу… Убейте меня!!! Пожалуйста!!!

— Да ты чего несешь?! — взъярился отряг.

— Пожалуйста?.. — прошептал Кириан, и в далеком слабом свете глаза его влажно блеснули.

— Всё пройдет, — успокаивающе сжал его пальцы Иван. — Вот отлетим подальше — и всё пройдет. Обязательно.

— Ну так что, подальше или назад? — прошелестел под ними Масдай.

Пассажиры замешкались с ответом, переглянулись, отыскивая в темноте глаза и лица друг друга, и не увидели, как слева и справа от них почти одновременно из ткани тучи вынырнули три белые фигуры.

— Бронвены… — нерешительно протянул Кириан, глядя слегка расфокусированным взглядом то ли за плечи товарищей, то ли в вечность. — А говорили — рыба, рыба…

— Бредит? — нахмурился Олаф.

— Где рыба? — уточнил Ахмет под аккомпанемент желудка, совсем некстати вспомнившего о пропущенном ужине[220].

Иван вспомнил о читанных когда-то приметах конца света — дожде из рыбы и ветре из сгущенного молока, и принялся буравить подозрительным взглядом тучу над головой в ожидании подвоха.

Сенька же, менее начитанная и более догадливая, молниеносно зыркнула по сторонам, оглянулась, метательный нож навскидку — и художественно присвистнула:

— Раскудрить твою тудыть…

Трое молодых людей с ослепительно-белыми крыльями, в длинных фосфоресцирующих плащах и в венках из гладиолусов молча улыбнулись ей в ответ и ступили на Масдая.

Спиной почувствовав неладное, конунг обернулся, дежурный топор в руке — и тоже задержал удар.

— Варг твоя женщина…

— Что?.. — вывернулся из-под любимой супруги Иванушка, рука на рукояти меча…

И открыл рот.

И закрыл.

И снова открыл — но на этот раз не оттого, что не нашел, что сказать, а просто от изумления.

Потому что трое крылатых перед ними напоминали ни кого иных, как самого Ивана, Олафа и Ахмета — как три сапога из одной пары[221].

Пока они таращились, раздумывая, не галлюцинации ли у них начались[222] и что с ними делать, из мрака выпорхнули и присоединились к блестящим соратникам еще двое.

Захлопнувшиеся было рты распахнулись снова: лица вновьприбывших, мгновение назад слепые и ровные, как скорлупа яйца, на их глазах обрели черты Серафимы и Кириана, да так быстро, что люди с недоумением стали себя спрашивать, не было ли первое впечатление лишь обманом зрения.

«Только дернись, только шевельнись, только скажи чего-нибудь…» — гипнотизировала хищным взглядом своего двойника царевна с ножом наготове — но бросить без провокации не могла, даже понимая, что крылатый Иван, или Ахмет, или она сама имеют к настоящим ровно такое же отношение, как раскрашенная вамаяссьская циновка — к Масдаю.

Но пятеро с крыльями не двигались, а лишь молчали и улыбались — в ожидании то ли первого слова от экипажа ковра, то ли подхода подкрепления.

Второе предположение царевне не понравилась, но даже это не смогло заставить ее нанести удар.

Колебания людей, похоже, приободрили нежданных гостей, и они сделали шаг вперед, ни на мгновение не переставая лучиться самыми широкими улыбками.

— Я в жизни столько не лыбился, сколько этот за три минуты, — с желчным прищуром на свою копию пробормотал менестрель.

И тут Сенька поняла, что при всей миролюбивости визитеров ее раздражало и заставляло непроизвольно искать взглядом их жизненно важные точки.

Улыбки.

Безмятежные и бессмысленные, словно кукольные.

За которыми могло скрываться[223] что угодно.

Если бы не эти лица, странно-чужие до легкого холодка жути по спине, но, тем не менее, лица друзей, нож — и не один — уже бы покинул ее пальцы.

— Нет, погодите, это что — мы? — сложив пять плюс пять, Олаф набычился и ткнул пальцем в выстроившуюся на краю ковра пятерку.

— Я белое не ношу, — презрительно открестился от своего близнеца миннезингер.

Крылатый Кириан на несколько секунд перестал улыбаться и поежился.

— В белом ты похож на гиперпотама, запутавшегося в пододеяльнике, — с издевательской ухмылкой сообщила ему царевна.

Тот сконфузился еще больше и попытался спрятаться за спинами компаньонов.

— А тебя я всегда представлял, скорее, с рогами, клыками и хвостом, — не остался в долгу миннезингер, не сводя глаз с двойника Серафимы.

Но он лишь улыбнулся шире и запахнулся поплотнее в плащ, точно скрывая недостающее — или излишнее.

И это предположение не понравилась царевне еще больше предыдущего.

Ох, если бы не эти проклятые рожи…

— П-послушайте… Это… вообще… кто? — глядя отчего-то на Ахмета, отыскал, наконец, заблудившийся вокабуляр Иванушка.

— Кто это? — поинтересовался калиф у хмурого отряга, тыкая пальцем в пятерку, а тот обвиняюще уставился на менестреля:

— Это еще что за?..

Кириан поискал, кому бы переадресовать вопрос, встретился глазами с Серафимой и, поняв всё с первого взгляда, вздохнул: «Сам, сам, всё сам, что б они без меня делали…».

— Похожи на бронвенов, — пожал плечами он. — Это у гвентян такие добрые духи, которые приходят за теми, кто заблудился после смерти, чтобы отвести на берег огненного моря.

— Зачем? — дотошно вопросил Иван.

— Чтобы рыба Юй их проглотила, — сообщил менестрель.

— Добрые, говоришь?.. — конунг окинул пришельцев оценивающим взором, словно новую мишень, и те невольно попятились, отступая на самый краешек ковра.

Но устояли.

— Вы, собственно, кто такие будете? — окончательно собрался с мыслями и строго проговорил лукоморец.

— Мы посланники мира, — наполненным неземной добротой и кротостью голосом оповестил похожий на него крылатый. — Избавитель Мира прислал нас, чтобы показать, что в помыслах его нет зла, а только мир, дружба…

— И жевачка, — не удержалась Сенька. — А жевачка — это мы, да?

— Нет!

Глаза крылатых были круглы и невинны, как горошины.

— Посланники, говорите… — неприятно улыбнулся отряг, поднимая топор. — Вот и пошли бы вы отсюда…

— Но мы не можем уйти — Избавитель Мира хочет видеть вас и говорить с вами! — огорченно вскинула брови крылатая Серафима.

Как настоящая…

Топор опустился.

— А если мы не хотим? — брюзгливо уточнил Кириан.

— Мы попросим вас, постараемся убедить, уговорить… — проникновенно начал было Олаф-крылатый, и разжавшиеся было пальцы Олафа-настоящего снова стиснулись на рукояти топора.

— Предположим, не упросили, не убедили и не уговорили, — нетерпеливо фыркнула царевна. — Что дальше?

— Дальше?.. — поднялись брови домиком у крылатого Ивана. — Но мы ведь еще не…

— Предположим, что уже да, — она нетерпеливо отмахнулась от сомнений сбитых с толку двойников. — Дальше?

— Еще дальше? — посланники переглянулись и быстро посмотрели по сторонам, словно в поисках подсказки.

Обнаружили они ее или нет, но движение это команде Масдая не понравилось.

— Да, — напряженно кивнул Иван и рука его медленно, будто невзначай, потянула меч из ножен. — Дальше что?

— А дальше мы сделаем так… — будто извиняясь, развел руками лже-Ахмет и вдруг сделал шаг назад и провалился в чернильный мрак.

Остальные четверо последовали за ним как привязанные, но не успели товарищи ни испугаться, ни удивиться, ни выглянуть за край, чтобы посмотреть, сработали ли крылья или придется добивать, как из тучи вынырнуло еще десятка полтора яйцелицых. Медленно взмахивая крыльями, словно для проформы, а не из реальной необходимости, не утруждая себя превращениями, они окружили Масдая со всех сторон, и тонкие светящиеся нити прочертили мрак между ними, заключая ковер и его команду в эфемерную сферу.

— Вам нечего бояться! — возгласил лже-Иван. — Мы отведем вас к хозяину, и он…

— Дождались, твою Матрену!.. — яростно выругалась Сенька, и Масдай, словно опомнившись, рванулся прочь, целя между нитями…

И налетел на невидимую стену, роняя пассажиров.

— Да чтоб вас!!!.. — сквозь стиснутые зубы прорычала Серафима, мысленно добавила «…и нас, идиотов, тоже» и, не вставая и не дожидаясь развития событий, метнула нож в ближайшего крылатого.

Застигнутый врасплох яйцелицый схватился за выросшую из горла рукоятку и камнем повалился в темноту и там, где он только что был, зияла дыра и трепетали оставшиеся без крепления нити — словно в невод попала касатка. Его товарищи спешно задвигались, стремясь перекрыть провал, и свободные концы устремились к ним, почти моментально сплетаясь в новую сеть.

Три быстрых броска Серафимы, один за другим, проделали в восстановившейся было сети зияющую дыру. Новые крылатые кинулись закрывать прорыв, но Масдай, не дожидаясь, пока они закончат маневр, выкрикнул «Держитесь!» и метнулся к открывшемуся окну.

Как лже-Иван, только что бывший в десятке метров от ковра, оказался у него на пути, не понял никто — но бестолково полоскавшиеся на ветру концы молниеносно прицепились к нему, и ковер, опоздавший всего на какую-то долю секунды, снова налетел на незримую стену. Пассажиры, хоть и готовые в этот раз к неожиданностям, покатились, как сбитые кегли. Едва удержавшись на самом краю, хватаясь друг за друга и за оружие, выплевывая пыль и проклятья, они вскочили…

Вернее, попытались вскочить.

Головы их на полпути к вертикальности ударились о что-то упругое, но прочное и, отброшенные преградой и ощущая себя мячиками, все пятеро повалились ничком.

— Хелово отродье!!! — разъяренный, рванулся встать отряг — и не смог даже пошевелиться.

Нечто невидимое прижало его к Масдаю и стало давить, мягко, но непреклонно, медленно увлекая вниз.

— Я… не могу… вырваться… — пропыхтел ковер, дрожа от напряжения всеми кистями. — Не могу… подняться…

— Они нас не пускают! — попробовал встать и остался на жесткой спине Масдая, как приклеенный, Ахмет. — Толкают вниз!

— К Гаурдаку? — побелел менестрель.

— Вишапова задница… — понял всё и выдохнул шатт-аль-шейхец. — Мы у них как мухи в паутине!..

— Сень, где твои ножи? — ухватился за плечо жены Иванушка. — Попробуй убрать ближайшего, а Масдай тут же…

— Внизу мои ножи, — прорычала царевна, и сердце лукоморца пропустило удар.

— Ничего, скоро мы тоже там будем… — загробным голосом успокоил всех музыкант.

— Хель и преисподняя!!! — взорвался отряг. — Масдай, ныряй вниз и налетай на кого-нибудь из этой мрази! Иван, будь готов!

Масдая долго уговаривать не пришлось. Одно мгновение он висел, силясь продавить невидимый потолок, а в следующее ухнул вертикально вниз, так, что пассажиры его порадовались пропущенному ужину, обеду и завтраку, и затормозил в самом низу.

Иванушка, оказавшийся вдруг в нескольких сантиметрах от опешившего крылатого, не растерялся, взмахнул мечом… но за долю секунды до того, как обрушить его на голову противника, с ужасом понял, что перед ним — копия Сеньки. Инстинктивно он отшатнулся, уводя не знающую жалости сталь в сторону, теряя равновесие, падая на отряга — и тут плащ крылатого распахнулся сам по себе, и рука его вырвала из незаметных ранее ножен светящийся синий меч.

Олаф быстрым уверенным движением опытного воина увернулся от лукоморца, лезвие топора с низким свистом рассекло воздух — и встретилось с клинком, скованным из ультрамаринового сияния. Синие искры посыпались во все стороны и из глаз отряга, головка топора, рассеченная надвое, улетела в ночь, а оглушенный конунг остался стоять с закрытыми глазами, покачиваясь, с бесполезным обломком оружия в руке, как истукан.

Синий меч взметнулся над головой отряга, и Ахмет с нечленораздельным воплем бросился на лже-Серафиму и боднул ее в живот. Рука с клинком дрогнула, снова полетели искры, точно магия вгрызалась в сталь, крылатая покачнулась, но устояла, а калиф, держась за голову, с хриплым стоном повалился на ковер.

— Я не советую вам… — ласковым голосом заговорило существо с лицом лукоморской царевны, и тут Иванушка с исступленным нечеловеческим воплем оттолкнул Олафа и набросился на тварь, посмевшую быть похожей на его жену.

Синий клинок скрестился с иссиня-черным, черно-синие искры брызнули, словно из-под точильного круга, Масдай рванулся в дыру…

Иван упал на колени, прижимая к себе волшебный клинок, перегнулся через край ковра и попытался выжать из пустого желудка хоть что-то, а из агонизирующей памяти — любимое лицо, захлебывающееся кровью и проваливающееся во тьму.

— Держись, кабуча ты лукоморская!!! — железная хватка отдернула его от края, повалила на жесткий ворс и яростно притиснула голову к груди — родной, теплой, пахнущей Сенькой, настоящей Сенькой, которую хотелось обнять, прижать, зацеловать, и горло его предательски перехватило…

— Сеня, Олаф, простите, я не смог… — только и сумел выдавить царевич.

— Как я рада, что не оказалась на твоем месте… — коротко шепнул ему в ухо милый голос, тут же перешедший на крик: — Да держись же ты!!!..

Масдай под ними бешено маневрировал, уходя от крылатых преследователей, и оглушенные калиф и отряг обмякшими куклами болтались в объятьях Кириана.

— Я держусь, — стиснув зубы, выдохнул Иван и, осторожно вывернувшись из сенькиных рук, привстал на одно колено, меч готовый к бою, глаза — на безмятежном бледном лице приближающегося крылатого.

Своем лице.

— Пусть подлетают. Я выдержу.

* * *

Отличались ли гаурдаковы творения невероятной самонадеянностью или тупостью, но под ивановым клинком успели пасть лже-Олаф и лже-Кириан прежде, чем их соплеменники перестали стараться остановить ковер голыми руками и прибегли к новой тактике. Теперь сфера из крылатых, объединенных невесомыми нитями, словно загонщики — сетью, устремилась не на перехват беглецов, но на опережение, и Масдаю приходилось метаться и финтить так, что ухватившиеся за его края и кисти пассажиры уже не понимали, где небо, где земля, и мелькающие вокруг бледные пятна — реальные ли фигуры преследователей, или пресловутые «мальчики крылатые в глазах» от круговерти и перегрузок.

После нескольких минут такой карусели Ивану пришла[224] в голову новая идея. Он торопливо проорал ее Масдаю в шерстяную спину, и правила игры сменились еще раз — к неприятному удивлению яйцелицых. Теперь уже не они за Масдаем, но ковер и его команда носились за ними. Лукоморец на коленях, одна рука вцепилась в кисти, вторая — поднимает над головой волшебный меч — напоминал фигуру на носу боевого корабля с той лишь разницей, что эта фигура орудовала мечом как заведенная.

Крылатые были увертливы и проворны, и не раз тонкие нити, словно паутина, вспыхивали серебристо, опутывая свои жертвы, но каждый раз ковер выводил Иванушку на одного из преследователей, проскакивал в образовавшуюся дыру и с новым азартом кидался в атаку.

Яйцелицые за Масдаем, Масдай за яйцелицыми, блеск синих клинков, сверкание иссиня-черного меча в синем сиянии, прорывающемся с плато сквозь черные клочья тучи, черно-синие искры, озарявшие тьму, когда волшебный клинок встречался с лезвиями из синего света — все смешалось в фантасмагорическом чернильно-индиговом вихре.

Товарищи Ивана, не в силах помочь ему в сражениях, выполняли роль системы раннего предупреждения и группы поддержки, и то и дело холодный мрак, подсвеченный синими вспышками, оглашался то взволнованными, то торжествующими воплями.

— Когда они уже кончатся!.. — в бессильной ярости прорычал отряг, в который раз подав оповещение о приближающемся враге. — Их же было полтора десятка, да десятка два Иван уже завалил!

— А кстати, когда? — нахмурилась Сенька и, хлопнув для привлечения внимания по шерстяной спине Масдая, крикнула ему: — Постарайся снизиться над плато, посмотрим, что там!

Ничего не ответив, ковер лишь дернул кистями, но при первой же возможности прошел на бреющем над источником синего света.

Серафима присвистнула, не заглушая интернациональной коллекции непечатных слов, вырвавшихся из уст ее друзей.

Там, где раньше красовался ровный круг, теперь зияло нечто бесформенное, раза в два больше, кишащее склизким и черным. Центральной части плато было почти не видно: серые фигуры с плотно прижатыми к спинам крыльями, словно личинки — лежалую тушу, покрывали красные камни. Некоторые, по краям, были светлее тех, что толклись ближе к центру. Самые светлые, почти белые, слабо шевелили крыльями, склоняя головы набок, точно прислушиваясь. Двое или трое из них, чьи одежды были уже ослепительно-белыми, запрыгнули на плечи своих собратьев, расправили крылья и взлетели. Вокруг острова яйцелицых, то вспыхивая, то почти угасая, словно агонизируя, тускло мерцали остатки золотистой сети.

Самого Гаурдака, равно как и Адалета и оставшихся двух Наследников они высмотреть не успели, но то, что-то холодное и мерзкое им нашептывало, что за первого волноваться не следовало, а за трех последних было уже поздно.

— Грязная вишапова задница… — прорычал Ахмет, утыкаясь лбом в жесткий ворс Масдая. — Их там, наверное, сотня!

— И еще выползают… — скривил бескровные губы менестрель.

— Адалета, Сельку, Анчара?.. — не договаривая фразы и не ожидая на нее ответа, проговорила Серафима.

— Не видел, — чувствуя, что отвечает за всех, угрюмо выдохнул калиф.

— Дуть надо отсюда… — тоскливо пробормотал Кириан. — Тело ее высочества бы найти… и дуть.

— Мы не имеем права отступать! — упрямо бросил через плечо Иван.

— А что мы можем без Адалета?! — взъярился бард. — Красиво подохнуть? Стать кормом для этого урода внизу?!

— Надо убедиться, что Адалет и остальные… — Иванушка осекся, сердито отбросил первое пришедшее на язык слово, и продолжил: — …живы! И забрать их!

— Живы?! Там?! Иван, ты оптимист, но не идиот ведь! — возопил бард.

— От идиота слышим, — внесла свою лепту в обсуждение стратегии Серафима.

— Сзади трое! — положил конец дискуссии Олаф.

И снова схватка, погоня, виражи, финты и поединок, и опять бегство, преследование и бой, и снова, и снова, и снова…

И когда люди на спине Масдая уже потеряли счет поверженным врагам и времени, ковер замедлился вдруг, плавно повернул направо, налево — и остановился.

— Что случилось? — забеспокоилась команда.

— Вроде, всё?.. — точно не веря своим словам, медленно проговорил Масдай.

— Всё? — завертели головами люди, вглядываясь во мрак, готовые к новому нападению или бегству, но слабо подсвеченная далекой синевой тьма не шевельнулась.

— Не думаю, что эти кончились, — хмуро проговорил отряг. — Вон их там сколько было…

— Может, мы просто оторвались от них? — предположил ковер.

— Тем более держи ухо востро! — нервно втянул голову в плечи Кириан.

— Непременно… И ухо востро, и хвост трубой, и нос по ветру, и глаза разую — всё сделаю… А сейчас-то куда? — устало выдохнул Масдай.

Глаза людей одновременно и невольно устремились к почти не видному источнику сияния.

— Надо… посмотреть… осторожно… — словно через силу, произнес калиф за всех. — Может… удастся забрать… тела…

— Если сумеем вытащить их из-под ног эти тварей, — угрюмо закусил губу лукоморец.

— Уж да уж… словно селедки в бочке… один на другом… — поморщился конунг. — Гаурдак времени зря не терял, варгово отродье…

— Как селедки… — эхом повторила Сенька, чувствуя всеми фибрами души и прочих частей тела, что что-то тут не так, что-то, что лежало на самом виду, что-то, что не просилось, а лезло в глаза, и надо было только понять…

— Ёшкин гриб!!!.. — озарило ее. — Скорей туда! Адалет жив!

— Что?!..

— Откуда?!..

— С чего?!..

— Селедки!!! Селедки в бочке!!! — торжествующе выкрикнула царевна, моментально заработав сочувственные взгляды друзей и даже супруга — но это не остановило ее: — Они не расползлись повсюду, а сбились в кучу, потому что не могут!

— Чего не могут? — не понял Иван.

— Расползтись!!! — едва не подпрыгнула от такой вопиющей несообразительности царевна. — Потому что сеть еще держится! Значит, Адалет ее держит!!! Масдай!..

Но, не дожидаясь команды, ковер уже ложился на обратный курс.

Неслышно стелясь по мраку, скользя, точно осенний лист по холодным воздушным волнам, он обогнул по границе темноты почти невидимое плато, и снова замер, сливаясь с ночью. Пассажиры отыскали глазами старого мага и охнули.

Будто смертельно уставший человек, он стоял на коленях, навалившись плечом на огромный камень. Вцепившись обеими руками в посох, он уперся в него лбом и закрыл глаза. Волшебников среди команды Масдая не было, поэтому что именно происходило внизу, точно сказать не мог никто, но картина, доступная глазам простых смертных, заставила сердца болезненно сжаться от испуга и сочувствия.

Вокруг чародея, как мотыльки-переростки, вились яйцелицые — штук семь. Их блистающие синие мечи то и дело опускались на голову и плечи Адалета — но каждый раз налетали на незримый барьер сантиметрах в пяти от тела и отскакивали, высекая лиловые искры. Старик же, то ли слишком сосредоточенный, то ли уверенный в своей защите, застыл подобно изваянию, не подавая и вида, что знает о присутствии незваных визитеров.

Быстрый взгляд на землю и на толпу гаурдаковых выползней показал, что золотистые остатки сети по-прежнему светились, хоть и едва заметно, а серо-бело-крылатая орда все еще теснилась в невидимых границах, дожидаясь созревания.

— Держит!!! — Сенька ликующе ткнула кулаком супруга в плечо, и тычок ее словно послужил сигналом к атаке.

Бесшумно, точно сама смерть[225], Масдай спланировал к месту экзерцисов крылатых, Иванушка примерился, занес меч и…

— Извините, не смогли бы вы уделить нам минутку вашего драгоценного внимания?

Синие клинки яйцелицых зависли в воздухе, и гладкие, как коленка, физиономии медленно повернулись к говорящему.

Серафима никогда бы в жизни не подумала, что простая коленка может выразить столько изумления.

Допустимо, впрочем, что чудеса матушки-природы простирались в дали и подальше, и поглубже и пошире, и даже самое скромное колено могло передать и такие эмоции, что не снилось и обезьяньей морде — но, выяснить это возможным не представилось. Один широкий взмах иссиня-черного меча — и половина крылатой оравы повалилась на землю и голову ничего не подозревавшему Адалету. Короткая схватка с половиной второй закончилась — не без помощи Масдая — тоже быстро и фатально: за тысячу лет гвардии Пожирателя Душ фехтовальному искусству можно было бы подучиться и получше.

Тоскливым взглядом проводили Олаф, Ахмет и Сенька упавшие вражеские мечи, усеивающие теперь пространство вокруг Адалета как какой-то извращенный сад камней милитариста: волшебные клинки, целые и половинки, лежали и торчали из земли под самыми невообразимыми углами — только руки протяни!

И царевна не выдержала.

Едва Масдай снизился и Иванушка, осторожно но настойчиво, принялся выкликать имя мага-хранителя, одновременно гадая, как бы привлечь его внимание, не отвлекая от поддержания сети, как ее лукоморско-лесогорское высочество перегнулась через край и, приготовившись к возможному удару или боли, вцепилась в ближайшую рукоять.

Не произошло ничего.

Тогда, чувствуя на себе жуткие, холодящие кровь взгляды безглазых лиц, она спрыгнула с ковра и выдернула из камня второй меч. Казалось, клинок светился теперь чуть тусклее, чем в руках хозяина, но что бы это могло значить, гадать она не стала. Тусклый меч лучше никакого. Но даже если его светимость была прямо пропорциональна остроте…

Кажется, она знала, где неподалеку находится практически неисчерпаемый источник острых.

Похоже, такая же мысль пришла в голову не одной ей: земля содрогнулась, когда с Масдая соскочили отряг и калиф и потянулись — Олаф, правда, не без брезгливости — за трофеями.

Яйцелицые за невидимой чертой обеспокоились, зашевелились, и бело-серая толпа ощетинилась по мере возможности синими клинками[226].

— Эх, жалко, мне ничего не досталось, — рассеянно пробормотал Кириан.

— Ты можешь что-нибудь спеть и сыграть, — с азартной ухмылкой оглянулся отряг.

— Олаф, оружие массового поражения на этой войне пока запрещено, — фыркнула Серафима.

— Не знаю, как вы, но я ради победы готов пожертвовать своим чувством прекрасного, — калиф мужественно свел брови над переносицей.

— Я ради победы готова даже подпевать, — сурово закусила губу царевна, и быстро скосила глаза на барда, но, к ее удивлению, менестрель на провокацию не поддался.

Привстав на цыпочки и вытянув шею, он словно превратился в статую. Повинуясь его не слышной с земли просьбе, Масдай медленно поднялся на пару метров, музыкант подался вперед…

Даже снизу было заметно, как расширились его глаза и отхлынула с лица краска.

— Они там!!!

Еще немного — и бард спрыгнул бы с ковра, не дожидаясь, пока тот опустится.

И, не исключено, что кинулся бы на заволновавшуюся стену яйцелицых — с голыми руками[227].

— Эська?!.. — не надо было объяснять царевне.

— Ее высочество! — пылающие странными чувствами глаза менестреля были устремлены в невидимую за крылатыми фигурами точку, и имя этой точки было известно им всем.

Белизной физиономия поэта могла бы сейчас посоперничать с нарядом вставшего на крыло гаурдаковского выползня.

— Атлан тоже там? — нахмурился шатт-аль-шейхец.

— Тоже, — отмахнулся Кириан с таким видом, словно Ахмет спросил его, не запачкала ли принцесса платье, но тут же встрепенулся, шагнул на землю, и пальцы его сомкнулись на рукояти одного из оставшихся мечей — тусклого обрубка с лезвием сантиметров в тридцать. — Мы должны спасти ее!

— Как?! — растерянно взглянул Ахмет на плавно белеющую и расправляющую крылья толпу.

Еще несколько минут — и нужное превращение, каково бы оно ни было, завершится, и десятки гаурдаковых тварей взмоют в воздух. Окажутся ли тогда Наследники более везучими, чем на этот раз — вопрос из вопросов…

— Прорубимся! — в один голос прорычали Олаф и менестрель и двинулись на приступ.

— Куда?! — отчаянно вскрикнула царевна, кинулась за ними — но поздно: с исступленным ревом «Мьёлнир!!!» и «Гвент! Эссельте! Гвент!» конунг и менестрель, невзначай переквалифицировавшийся не то в герои, не то в самоубийцы[228], бросились на вражеские ряды.

Ахмет рванул за ними.

— Адалет!!! Масдай!!! — взвыла Сенька свой боевой клич и бросилась туда, где ее супруг, приникнув к уху волшебника, что-то горячо ему нашептывал.

И где лежал ковер.

За ее спиной раздался перезвон, точно серебряные колокола катились по золотой лестнице, и она, не глядя более на мага и Иванушку, прыгнула на Масдая и в один миг оказалась над головами противников, готовая рубить и колоть. Но головы по какой-то причине оказались вне досягаемости. Ругнувшись пару десятков раз, она бросилась на живот, взмахнула мечами — и моментально поняла, отчего подобного стиля фехтования не было разработано до сих пор. Она парировала, финтила, наносила удары и уклонялась, и ни на мгновение ее не покидало ощущение, что именно сию секунду она носом вперед и пятками вверх нырнет в безликую толпу гаурдаковых творений.

Но, решив очевидно, что острых ощущений ее высочеству маловато, в голову, откуда ни возьмись, заявилась новая мысль, и Сенька с криком «Масдай, повыше!!!» подскочила, словно увидела Гаурдака, едва не роняя мечи. Оказаться одновременно на двух или более кусочках Масдая над головами яйцелицых улыбалось ей весьма криво. Но ковер хмыкнул, что не вылупился еще тот гад, что его располосует на куски, и всем врагам и страхам назло грохнулся своей и серафиминой массой на головы и мечи противника, вызывая если не панику, то конфуз, сотрясения и вывихи[229].

Чем не замедлили воспользоваться отряг, калиф и Иван.

Очертя головы, кинулись они напролом, Кириан со своим обломком сзади, выполняя роль ангела покоя[230]. Ультрамариновые искры сыпались там, где встречались сияющие синие клинки, и черно-васильковые — где иссиня-черный меч скрещивался с оружием крылатых. Призрачную тишину над плато сменили беспорядочный оглушительный звон магии и волшебного металла, крики, стоны, хрипы и просто рев — бессловесный, бессмысленный, но яростный, точно звериный — когда кончались слова, и оставались лишь обнаженные, брызжущие кровью разрубленных артерий эмоции.

Но как бы ни был искусен царевич, силен отряг и осторожен Ахмет, как бы ни была точна и своевременна поддержка с воздуха, но против десятков врагов, не знающих страха и не боящихся ни боли, ни смерти, пятерым было не выстоять.

Исступление людей дало им прорваться вглубь орды яйцелицых на несколько метров, но пятеро, даже очень целеустремленных, против десятков — это всего лишь пятеро против десятков. И вот калиф, тяжело дыша, уже не нападает, но обороняется из последних сил, и Олаф, непривычный к мечам, остановил натиск, и Иван не стремится больше вперед, но защищает друзей и растерянно прижавшегося к ним Кириана. Изрубленная одежда висела на них клочьями, и страшно было даже подумать, что случилось бы уже с самими людьми, не будь на них надеты кольчуги Маарифа ибн Садыка, отца Масдая. Но кольчуга или нет — рано или поздно вражеский клинок должен был попасть туда, где ее защита кончалась, и тогда… тогда…

Тогда…

Леденящие кровь образы вспыхнули в мозгу менестреля, и он задохнулся от страха. И не осталось вдруг ни воздуха, странно не идущего в судорожно сжавшиеся легкие, ни времени — ни доли, ни осколка секунды — чтобы сообразить, куда, зачем и как прорываться. Мир вокруг неожиданно заполнился серо-белой колышущейся массой с бесконечными лицами его друзей, вспышками синих молний-мечей, нарезающих время на вечность, и воплями умирающих.

— М-мать… всего живого… — сипло пискнул миннезингер, отшатнулся, споткнулся о труп, растянулся, вскочил — и даже успешно, попал под локоть отряга…

Приобретя в схватке целый меч и несколько легких ран[231], менестрель растратил кое-что иное: дозу адреналина, швырнувшую его в атаку и поддерживавшую на протяжении нескольких минут.

Просветленный и отрезвленный, встал он на четвереньки, оглянулся и к ужасу своему увидел, что спасительный коридор в черно-синюю ночь за их спинами пропал, а со всех сторон окружает лишь серо-белая стена с мечущимися проблесками слепящих, как молнии, вражеских клинков.

— Ив…в…ван?.. Ол…лаф?.. — выставив перед собой, как копье, медленно темнеющее лезвие, менестрель понял вдруг, где и отчего находится, чем сердце с секунды на секунду успокоится и где тело упокоится, и ноги его подкосились.

— Герой, головой об стенку долбанный!.. — тихо взвыл музыкант.

Уклоняясь от клинков, звеневших вокруг уже не серебряными — погребальными медными колоколами, он неуклюже шарахнулся, роняя оружие, распластался, перекатился, уворачиваясь от ноги Олафа, снова попробовал встать — хотя бы на четвереньки, закрыл голову руками, зажмурился, готовый встретить конец…

— Наследники, ложи-и-и-ись!!! — раскатился вдруг громом над головами смутно знакомый голос, и Кириан, успев сообразить лишь то, что хуже не будет, бросился на что-то мягкое, мокрое и почти теплое.

Рядом моментально шмякнулся, обдав запахом пота и крови, кто-то огромный и разгоряченный, на ноги и спину — еще двое, и в ту же секунду черное небо над головами разорвалось грохотом и огнем и посыпалось на них кусками чего-то податливого и влажного.

Менестрель понял, что — а вернее, кто — мог бы на него падать, вдохнул резко нахлынувший железистый запах — и его стошнило.

Но полежать, маринуясь в отчаянии и жалости к самому себе, ему не удалось: чья-то мощная рука подхватила его за шиворот, рванула вверх и вперед и потащила — и барду оставалось выбора не больше, чем привязанному за колесницей хомячку. Куда влекла его непреклонная длань, он не видел — кровь своя и чужая залила глаза. Ночь над ними гремела разрывами и слепила вспышками, что пробивались даже сквозь опущенные веки, словно не Гаурдак и Адалет, но десятка их три сражались, не покладая рук, а в ушах бился, заглушая всё остальное, пронзительный крик: «Сеня, Сеня, Сеня!!!..»

— Они там!!! — проорал кто-то у него над ухом, огненная струя с ревом вонзилась в надвигающийся серо-крылатый кошмар, и отвратительный запах горелых перьев и плоти ударил в нос, заставив согнуться пополам и попытаться выжать из бедного желудка еще хоть каплю чего-нибудь.

— Вперед!!! — рванули его снова, и в тот же миг слева вырос и метнулся к ним столб лилового огня — наткнувшийся на золотистую стену.

— Вперед!!! — хрипло прокричал уже другой голос. — Пока он занят своими выползнями, я могу вас защитить!!! Вперед!!!

— Быстрей!!!

— Сеня, Сеня!!!..

— Они упали там, я видел!

— Сеня, держи-и-ись!!!

— Стой! Куда?! Меня подожди!!!..

Рука, тащившая барда сквозь завалы тел и воронки от взрывов магических зарядов, внезапно оставила его, и Кириан в изнеможении осел и уткнулся лицом в ладони — то ли пытаясь отгородиться от бесновавшегося вокруг ужаса, то ли остановить кровь из раны на лбу и забыть про жгучую боль в боку.

Героем себя вообразил… идиот… кретин… бараньи мозги…

Зачем?

К чему?!

Бежать надо… спрятаться… пока живой…

Упасть… притвориться мертвым…

Что я тут делаю, боги милосердные, что?!

Оставьте меня в покое! Просто забудьте все про меня!.. Меня нет тут, нет, нет, нет!!!..

Боги драные… сиххё милосердные… как же мне больно… и страшно… выбраться отсюда… унести ноги… и буду я проклят, если в жизни своей подойду еще хоть к одному герою, магу или мечу ближе, чем на три километра!!!

Я больше не могу… Духи добрые… Бронвены всеведущие… Зачем это всё?

Зачем это всё мне?! За что?!

Умереть…

Просто лечь и умереть…

Но потребовалось всего одно лишь слово, чтобы вытащить потрясенного музыканта из ступора и агонии и швырнуть с гиперпотамьей дозой адреналина в крови в гущу схватки.

Может быть, оно было волшебным.

— Эссельте!!!

Эссельте?..

Ее высочество?..

Где?!

— Где?! — менестрель вскочил, яростно смахивая рукавом с лица кровь, минутное малодушие отброшено, подхватил с оплавленной горки камня меч — опаленный и еле светящийся, но это всё, чем провидение соблаговолило его вооружить — и рванулся вслед удаляющейся фигуре волшебника.

— Ее… высочество… там?.. — задыхаясь от волнения, бега и боли, лихорадочно просипел менестрель ему в спину.

— Там, быстрей! — чудом расслышал Адалет сквозь рев сталкивающихся над их головами магий, оглянулся и махнул посохом, не то призывая за собой, не то расчищая дорогу.

Из наконечника посоха ударил плотный луч зеленого света, моментально расширившийся и превратившийся в подобие трубы — изумрудно-прозрачной, как бутылочное стекло. Нахлынувшая было волна крылатых разбилась о нее и откатилась, словно отброшенная невидимыми стенами.

— Быстрей!!! — проорал чародей, указывая на возникший перед ними коридор.

Менестрель бросился вперед, маг за ним, а в следующее мгновение туда, где они только что стояли, обрушились сдвоенные алые молнии, и в спины им ударил, опрокидывая ничком, кулак из сжатого воздуха вперемешку с искрами и камнями.

Но труба выдержала, и маг и поэт, торопливо поднявшись, кинулись вслед товарищам. За их спинами разгорался с натужным ревом исполинский костер, запечатавший тоннель сзади, и крылатым ничего не оставалось, как бессильно рубить неуступчивую преграду.

Барду, ожидавшему с секунды на секунду или падения стен, или появления Эссельте[232], коридор показался бесконечным, но к удивлению его и бушевавших вне пределов досягаемости гаурдаковых тварей, незримые стены держались, покорно сопровождая бегущего Адалета и разбрасывая прозрачным клином на своем пути яйцелицых.

Еще десятка два метров — и блуждающее острие как будто нечаянно оказалось у места схватки. Семь или восемь стоячих валунов размером с корову, прижавшись друг к другу вплотную или слегка расступившись, образовывали в этом месте подобие круга. А в трех проходах, узких настолько, что мог пройти лишь один человек, и заняли позиции бойцы.

Яростно и отчаянно рубился двумя мечами отряг. В паре метров от него черный клинок лукоморца крошил синие молнии крылатых и их плоть. Царевна Серафима на другой стороне, кромсая с двух рук, прикрывала оба фланга и тыл одновременно. А в середине, оглядываясь, точно лев, охраняющий добычу, стоял Ахмет с неподвижной принцессой на руках и коротким обломком меча, зажатым в кулаке у ее горла.

Адалет замер, зажмурившись и побледнев от напряжения — и клин стал медленно раскрываться, образуя вход.

— Сюда!!! Скорей сю… — выкрикнул бард из-за плеча чародея — и осекся.

Похоже, никто, кроме него, не видел, как над головами сражающихся, откуда ни возьмись, собралась и начала опускаться алая, как мак, туча.

— Вверху!!! — захлебнулся отчаянным криком поэт и бросился вперед, отталкивая волшебника. — Вверх посмотрите!!! Вверх!!!

Не прекращая битвы и рискуя вывихнуть если не шеи, то глаза, люди глянули на небо — вернее, на то, что висело уже всего в паре метров над ними, и даже маг-хранитель отбросил концентрацию и гневно зыркнул сначала на барда, и только потом вверх.

— Кабуча харунда горан дарандак!!!

Оставив недораскрытым зев их трубы, Адалет вскинул посох, посылая в тучу струю серебристых разрядов — но они пропали в ней, словно вода в сухом песке.

Новая струя — ярче прежней — ударила в сгустившуюся красную муть, но была поглочена еще быстрее.

Туча, словно подкрепившись его магией, рывком опустилась еще на метр, и края ее стали загибаться вниз, норовя обнять всю компанию.

— Бегите сюда!!! — опираясь локтями на край трубы — высотой почти ему по грудь, проорал менестрель. — Сюда!!!

Друзья его двинулись было в направлении тоннеля, но крылатые, точно обезумев, утроили натиск — и отход захлебнулся.

— К-кабуча…

Подумать только, несколько секунд назад Кириан считал Адалета бледным!..

— Кабуча габата… — прошипел чародей, стиснул посох обеими руками, направил его на тучу, и миннезингер повалился на бок, сбитый невидимой силой. В то же мгновенье половина сполохов в небе погасла, зеленый коридор развалился на куски, сражающиеся попадали, точно расшвырянные шаром кегли, а в тучу вонзилось и принялось ее раздирать лимонно-желтыми когтями десятки три ветвистых молний. По всему плато прокатился гул и треск, словно разрывался не сгусток магии, а сама ткань бытия; люди и крылатые, побросав оружие и закрыв ладонями уши, попадали наземь…

Еще несколько секунд — и от новой затеи Гаурдака не осталось и воспоминания. Но без следа сгинула и та защита, что Адалет выстраивал последние несколько минут. И едва бойцы пришли в себя и поднялись на ноги, как схватка возобновилась — но теперь без преимущества волшебной помощи, незаметной раньше, но катастрофически отсутствующей сейчас.

— Адалет? Адалет?.. — Кириан бросился к лежащему на боку волшебнику, и только это проворство спасло его от очнувшихся яйцелицых: небольшое защитное поле, поставленное чародеем, отрезало нападавших в полуметре за его спиной.

— Подняться… помоги… — прошипел маг-хранитель, не открывая глаз, и только синие огоньки пробежали по его посоху, точно подавленный его хозяином стон.

Не мешкая, бард обхватил чародея, подставил плечо и, стиснув зубы, чтобы удержать свой стон, рывком поднялся на ноги.

— Ближе… к ним… — хриплым шепотом скомандовал маг, и менестрель послушно потащил его к друзьям.

Вернее, в том направлении, где они должны были быть: за столпотворением серых крылатых фигур разглядеть что-либо еще было уже невозможно.

Защитная сфера начала расти в один бок, превращаясь в неизвестное науке геометрическое тело и отталкивая крылатых, злобно щерившихся на недоступного врага.

— Где Масдай? — скорее выдохнул, чем прошептал чародей.

Кириан угрюмо поджал губы.

— Похоже, потерялся где-то. Когда ты по яйцемордым шарахнул. Найдешь его сейчас… сиххё с два.

Адалет скривился, словно раздумывая, признать ли свою вину или свалить ее на ковер и Серафиму, но чем завершились его размышления, осталось неясным, потому что Кириан вздрогнул, хватанул воздух ртом и выбросил вперед руку в направлении, противоположном сражению:

— Схватили! Они кого-то схватили!!!

— Что?.. — поле перестало расти, Адалет открыл глаза, и слегка расфокусированный взгляд устремился туда, куда показывал палец менестреля. — К-кабуча…

Между крылатыми фигурами, без устали молотящими в прозрачный барьер, показались неуклюже передвигающиеся двое — и нечто, похожее на замотанное в паутину человеческое тело у них в руках.

— Кабуча!!! — отчаянно взвыл маг, посох расцветился оранжевыми искрами, и стена барьера разорвалась, отбрасывая яйцелицых — и расчищая дорогу к пленнику и захватившим его существам.

Новый взрыв искр — и один из крылатых испарился в столбе апельсинового пламени. Голова человека, оказавшись без поддержки, упала на землю — в сопровождении всего остального человека: второй яйцелицый от неожиданности выронил свой конец ноши.

Кто стал их пленником, Кириан разобрать не смог, но самая страшная мысль моментально вспыхнула в мозгу, и с яростным криком и мечом наперевес он бросился на ошалевшего конвоира.

Что коснулось того скорее — острие менестрелева оружия или адалетова молния — никто не понял, да и не стал раздумывать, потому что второй яйцелицый отправился по стопам[233] первого в мгновение ока.

С хриплым «Ваше высочество?..» бард упал на колени перед коконом, выронил меч и принялся голыми руками рвать нити, спутывавшие добычу крылатых. Если бы в этот момент хоть один враг дотянулся до него — история Златоуста на этом бы и закончилась, но Адалет отчаянным усилием воли перебросил защитное поле от места сражения к ним и успел замкнуть его за секунду до того, как удары возмездия посыпались на ничего не замечающего музыканта.

— Эссельте, Эссельте, Эссельте, — лихорадочной скороговоркой тараторил он, разрывая липкие — не хуже любой паутины — нити руками, а то и зубами там, где у человека было лицо. — Терпи, держись, Эссельте, я здесь, я с тобой, я…

Еще один неистовый рывок — и волокна под трясущимися пальцами менестреля разошлись с сухим треском. И из прорехи на него глянули черные глаза, осунувшееся лицо и недельная щетина.

— Ты?.. — осел наземь Кириан, не зная, вздохнуть ему с облегчением или разразиться проклятьями. — Ты?!..

— Разорви… ее… — прохрипел Анчар, судорожно вдыхая напоенный гарью воздух, словно тончайший цветочный аромат.

— Сиххё тебя разорви! — так и не определившись с эмоциями, раздраженно рявкнул музыкант, но пожелание выполнять принялся.

Едва освободились руки, атлан, не дожидаясь, пока поэт довершит начатое, несколькими уверенными движениями провел ладонями над остатками пут, и те рассыпались серым зловонным пеплом.

— Где Наследники? — коротко спросил Анчар.

— Сиххё милосердные!.. — спохватился менестрель, и голова его дернулась туда, где шло сражение.

Еще.

Может быть.

— Сюда скорее… иначе не смогу подвинуть щит! — прохрипел Адалет.

— Щит? — оскалился и подался вперед атлан. — Щит?! К демонам щит!!! Я хочу крови!!!

— Сюда, я ска… — огрызнулся было маг-хранитель, но Наследник яростно блеснул глазами, рыбкой сложил перед собой ладони и бросился вперед.

— Эй, ты куда? — подскочил Адалет.

— Раздавать долги, — ухмыльнулся через плечо атлан.

— А я?!

Защитное поле растворилось перед Анчаром, и он очутился среди арьергарда наступающего большинства. Очень быстро на этом участке фронта превратившегося в отступающее — а местами даже улепетывающее — меньшинство, на практике познавшее, что два опытных мага, объединивших силы — не самый лучший вариант безопасного тыла даже для творений Гаурдака.

Багровое кольцо кипящего огня высотой по грудь Олафу и с центром на застывшей плечом к плечу горстке людей преследовало крылатых — неоднократно пожалевших, без сомнения[234], что встать на крыло было им еще не время.

Хватая ртами воздух и утирая с лиц грязь, пот и кровь — свою и чужую — Наследники и примкнувшая к ним Серафима даже не опустились — рухнули как марионетки с перерезанными нитями, едва стало ясно, что тактический отход яйцелицых превратился в бестактное бегство, и на выжженной, изрытой взрывами и оплавленной магией земле остались только те, кто уже никогда и никуда не побежит[235]. И даже как следует удивиться тому, что их ренегат сражался бок о бок с Адалетом против своего кумира, у них не хватило сил.

Волшебники переглянулись, коснулись ладоней друг друга, в унисон прошептали несколько слогов, и пламя остановилось метрах в тридцати от них, стреляя искрами и шипя. Камень вокруг него раскалился докрасна и потек.

Яйцелицые отступили еще дальше. Те, кто оказался ближе к границе тьмы, обогнули огонь, присоединились к центру и затихли — то ли раздумывая, что делать дальше, то ли прислушиваясь к не слышным людям указаниям.

Кириан, не оглядываясь и не задавая вопросов, вынырнул из-за спин магов и опрометью кинулся к Ахмету.

Вернее, к его ноше.

Закрытые глаза, бледное лицо, засохшая кровь в спутанных волосах…

— Ее высочество… жива? — остановился он в шаге от нее, точно налетев на незримую преграду, и на лице его отразилась такая мука, словно кто-то пытался вырвать у него сердце.

— Дышит, — хмуро пробормотал калиф и бережно опустил Эссельте на землю. — Пальцы… разожми…

Недоуменно моргнув, менестрель разжал кулак и вопросительно уставился сначала на свою грязную пятерню, потом на шатт-аль-шейхца.

— Зачем?

Ахмет устало выдохнул.

— Мои пальцы.

И только теперь поэт заметил белые костяшки пальцев Наследника, сведенных на рукояти обломанного меча.

— И ты бы вправду скорее убил ее, чем?.. — не договорил он фразу, отгибая один за другим сведенные, словно судорогой, пальцы Ахмета.

Тот медленно опустил голову в кивке.

Кириан не ответил, но в глазах его прочиталось угрюмое «Спасибо». И едва обломок был извлечен из кулака шатт-аль-шейхца, как бард лихорадочно принялся разрывать свою рубаху на полосы: Эссельте требовалась перевязка. Но если бы принцессе потребовалась сейчас его кожа или его душа, он бы и их, ни минуты не сомневаясь, разорвал бы на полосы и отдал ей. Потому что то, что он сделал, нельзя было искупить ни кровью, ни смертью, ни, тем более, рваной рубахой.

А в это время их друзья снова поднялись на ноги и, не сговариваясь, разбрелись по полю боя. То и дело поглядывая на огненную преграду — не гаснет ли, на зловеще притихших в отдалении крылатых, на густое синее сияние за их спинами, ставшее почти фиолетовым, они ворошили гарь и пепел и наперебой выкликали имя ковра.

Ответа не было.

Не то, чтобы в таком пекле могло уцелеть хоть что-то…

Угрюмые и взволнованные, они встретились в центре меньше чем через минуту и обменялись быстрыми взглядами.

— Ничего?

— Ничего…

— Вас где сбросило, Сень? — заглянул в осунувшееся лицо супруге Иван. — Вспомни, пожалуйста.

Та послушно обвела взглядом мертвую зону внутри кольца, скользнула по утопающей в призрачном синем свете земле за его пределами и удрученно повела плечами.

— Бабая якорного сейчас вспомнишь… Но вроде… недалеко… отсюда…

Взоры людей погасли.

Недалеко отсюда если что и оставалось, то только шлак и обугленные кости.

— Но… этого не может быть… — отказываясь верить очевидному, прошептал калиф.

— А может, всё-таки вас бросило дальше? — упрямо предположил лукоморец. — Сеня, вспомни!

— Может, и дальше… — плоским безжизненным голосом выдавила царевна, и Иванушка понял всё.

— Но… но… это… невозможно… нет…

— Этого не может быть, — эхом повторил Ахмет. — Не может…

— Конечно же он оказался дальше! — убежденно пробасил Олаф и ткнул пальцем в шевелящуюся серо-бело-лиловым темноту. — Я вообще не понимаю, о чем вы спорите! Если его здесь нет, то надо искать там! Если понадобится — мы их снова раскидаем как щенков!

— Кабуча… — словно не слыша, скрипнул зубами Адалет. — Без него или без хоть чего-нибудь, на что можно наложить заклинание полета, нам отсюда не уйти.

— Я без него отсюда и так не уйду, — угрюмо выдавил Иван и шагнул вперед. — Выпустите меня, пожалуйста. Я пойду его искать.

— И я, — без колебаний поддержала его царевна.

— И я, — хмуро буркнул конунг.

Не дожидаясь ответа магов, он подобрал с земли оброненные раньше мечи и шагнул к бурлящей огненной границе:

— Открывайте, волхвы.

— Адалет, ты сможешь шарахнуть по этим гадам чем-нибудь огнеопасным? — с надеждой воззрилась на старика царевна.

— Только погасив кольцо, — поджал уголки губ маг-хранитель.

— А… ты? — обернулся Иван на Анчара.

Тот пожал плечами, засучил рукава, вскинул руки, и из сложенных лодочкой ладоней вырвался оранжевый шар.

Пронесшись над гудящей огнем преградой, он неожиданно рассыпался на комочки, словно снежок, ударившийся об стену, и пропал.

— К-кабуча… — процедил атлан, вскинул руки над головой, выкрикнул короткий слог, полный шипящих и согласных, и сорвавшаяся с его пальцев молния заставила зажмуриться всех, включая Адалета и самого Анчара, и поэтому никто не видел, как ее постигла та же судьба, что и шар.

Но атлан, похоже, почувствовал это, а старик понял.

— Не выйдет, — угрюмо выдавил он, хватая коллегу за руку прежде, чем он успел предпринять еще одну попытку. — Не трать силы. Похоже, он поставил щит.

И тут маг словно взорвался:

— Кабуча!!! Я ж говорил вам, что когда у него дойдут до нас руки, ему даже вспотеть не придется!!!

Губы атлана сжались, ноздри раздулись, глаза сверкнули гневом — и бессилием.

— Будь он проклят… — процедил Анчар, нехотя опуская руки и голову. — Будь проклят тот миг, когда я узнал об этом чудовище…

Олаф ожег чародея недоверчивым взглядом и упрямо мотнул головой в сторону яйцелицых:

— Тогда мы попробуем сами. Откройте проход.

— Мы не можем уйти, даже не попытавшись ничего сделать! — набычился Иванушка.

— Ваня, Олаф, вы — болваны, — вздохнула Серафима и присоединилась к ним.

— И я болван, о шипастая роза холодных лесов и гор! — калиф, обретший подвижность пальцев, а вместе с ними — почти не тусклый меч, был тут как тут.

Крылатые, словно угадав намерения людей или получив приказ, встрепенулись, и фланги их, тут и там вспыхивая светящимся оружием, как прирученными молниями, медленно двинулись в обход кольца.

— Отходим к краю плато, — будто не видя и не слыша того, что делалось рядом, хриплым чужим голосом проговорил Адалет.

Сосредоточенно сдвинув брови и не глядя по сторонам, он дотронулся кончиками пальцев до подставленных ладоней Анчара, бормоча что-то, похожее на считалку, и тут плотину эмоций Наследников словно прорвало.

— Выпусти нас!

— Скорее же, ну!

— Мы должны!..

— Волхв, быстрей, Хель и преисподняя!..

— Выпустить? Выпустить?! Кабуча, дети! — гневно воскликнул маг-хранитель. — Поработайте же для разнообразия головами хоть раз!

— Но Масдай там!

— Если цел! И если там! А мы здесь! Пока! И если вы думаете, что два чародея, один из них истративший силу посоха почти до нуля, и свою тоже, могут противостоять полубогу когда у того действительно дойдут до них руки, то не будьте идиотами!

— Но до сих пор… — начал было калиф, но маг-хранитель не дал ему закончить.

— До сих пор он был занят доставанием и созреванием своих тварей, — тихо и яростно, словно во всем был виноват именно Ахмет, заговорил чародей.

— Он их… создает? — брезгливо скривился калиф.

— Нет, что ты, — усмехнулся старик. — Это те, кто отдал ему души в прошлый раз. В обмен на бессмертие. И слово свое он сдержал, надо сказать.

— Мерзость какая… Лучше возродиться как эфа или шакал, чем… — передернуло Ахмета.

— Клянусь Рагнароком, они не думали, что бессмертие будет именно таким, когда продавались Пожирателю! — гоготнул отряг.

— И чего ему приспичило сейчас их вытягивать? — подозрительно нахмурилась Сенька.

— Потому что если их вовремя не вытащить, то окно закроется, и они останутся там еще пень знает на сколько столетий, если не навсегда, — хмуро продолжил объяснения Адалет. — Но когда он покончит с этим — покончит и с нами, как с кучкой слепых котят. И ему самому даже напрягаться не придется — когда плоскомордые встанут на крыло…

— Мы с такими уже разделывались! — презрительно вскинул голову Олаф.

— В воздухе? С двумя-тремя десятками? — впился в него горящим взглядом Адалет. — А как насчет повоевать на земле и с двумя-тремя сотнями?

Угрюмо-вызвающее выражение на физиономии конунга кричало, что натрави Гаурдак на него хоть две-три тысячи, он не сбежит. Но в том, что бой даже с сотней будет последним не только для него, но для них всех, он не сомневался.

— Значит, отходим, — словно прочитав его мысли, устало выдохнул старый волшебник.

— Но без Масдая… — растерянно пробормотал Кириан.

— Но он без нас… — жалко пискнула Сенька.

Свечение там, где должен был находиться Гаурдак, стало интенсивно лилового цвета. Оно поглотило растекающиеся серо-белые ряды крылатых, превращая их из добрых духов и бронвенов в стадо упырей, и неспешно поползло в их сторону. Повеяло холодом и склепом. Там, где фиолетовое зарево касалось огня, он дрожал и прижимался к земле, точно побитая собака. Неровный сиренево-алый свет плясал какой-то безумный танец на гладких лицах крылатых, и временами начинало казаться, что они подмигивали, кривились и скалились.

При виде угасающей защиты людей яйцелицые ободрились и двинулись на прорыв, и если бы маги не бросили моментально все силы на поддержку распадающегося заклинания, через несколько секунд авангард оказался бы внутри круга.

— Там, поодаль… был большой валун… на котором поместимся мы все… — отрывисто прохрипел Адалет.

Крупные капли пота катились по его застывшему в напряжении лицу, словно от физического усилия, опущенные веки вздрагивали, бескровные губы то и дело сжимались в ниточку, и было понятно даже не магу, что если бы старик не вцепился в свой посох, то уже бы упал.

— Конечно, по части легкости в управлении и маневренности… до нашего мохерового шатта-аль-шейхца ему далеко… — тяжело дыша, договорил он. — Но вдвоем с Платаном… Каштаном… Чинаром…

— Но Масдай наш друг! — яростно выкрикнула Серафима. — И он цел, цел, цел!!!

— Он и мой друг, помните? — болезненно скривился волшебник и с трудом приоткрыл глаза. — Это я говорю на тот случай, если кто-то забыл… или не знал… И больше всего на свете мне хочется сейчас бежать впереди вас с Олафом… и искать, пока не найду… или пока Гаурдак меня не прихлопнет. Да, я тоже дурак… не вы одни… Но подумайте сами. Если мы сейчас не уйдем… то Белый Свет окажется голым… перед лицом Пожирателя. Счастье… по оптовым ценам! Исполнение всех желаний… в нагрузку! Всё ни за что!.. Кто против?!.. — Адалет яростно сплюнул и продолжил: — Мы должны предупредить людей… Разъяснить… Организовать сопротивление, наконец! Если не мы… то кто это сделает? Кто?!

«Вы летите — а мы останемся его искать», — готово было сорваться с губ Наследников, Сеньки и даже поэта, но один взгляд на обтекающую их крылатую орду, почти замкнувшую круг, заставил эти слова застрять в горле.

Комом слез.

В романах, прочитанных Иванушкой за свою недолгую, но богатую читательскую жизнь, в подобный момент главному герою всегда или приходила в голову гениальная мысль, как легким финтом ушами победить сразу всех, или неожиданная, но своевременно запланированная автором подмога выныривала из ниоткуда, или, проникшись важностью момента, герой обретал нежданно-негаданно силы невиданные, и тогда враги под его мечом или даже кулаками валились десятками, если не сотнями. Заботливые писатели никогда не доводили своих персонажей до принятия решений таких, какое предстояло им: остаться и погибнуть наверняка, без единого шанса на удачу — или отступить и спастись[236], чтобы провести остатки дней, убеждая всех и каждого во вреде исполнения желаний и тотального счастья — и в обществе неотвязной мысли о том, что может быть, если бы они всё-таки остались…

«Кажется, в шахматах это называется „цугцванг“», — тоскливо подумал царевич.

Он честно попытался прислушаться к себе, одновременно прощупывая взглядом лиловые в отблесках алого окрестности: не посетила ли его потрясающе-остроумная идея, не проклюнулись ли сверхспособности и не видать ли нежданной помощи.

Но нет.

Что-либо более остроумное, чем спросить у супруги, не придумала ли она чего, в голову ему приходить отказывалось. Из сверхвозможностей он обнаружил у себя только способность стоять, не опираясь больше на меч. А помощи…

Из помощников вокруг были только желающие добить, чтобы не мучился.

«Эх, попадись мне только автор этого романа…» — невесело усмехнулся своим мыслям Иванушка, но и эта кривая усмешка слетела с его лица как осенний лист под бурей, стоило только вспомнить про Масдая.

Масдай…

— Ну так что скажете? — пожирая тревожным взором огибающую кольцо орду, поторопил их с ответом Адалет.

Молчание стало ответом старику. Молчание, играющие желваки, отведенные глаза и бессильно опущенные плечи.

Всё верно истолковав и не задавая больше вопросов, маг-хранитель сделал несколько пассов и торопливо зашагал туда, где должен был находиться спасительный камень. Кириан поднял на руки Эссельте и поспешил за ним.

Огненное кольцо, Иван, Олаф, царевна и калиф двинулись вслед[237].

Яйцелицые, не ожидав подобного маневра от неподвижного ранее пламени, шарахнулись в стороны, давая пройти, но не отстали.

— Разъяснить — это да… — пробормотал Иванушка, чувствуя, что если сейчас он не будет говорить, то есть не скажет просто хоть что-нибудь, то развернется и очертя голову побежит назад, жди его там хоть Гаурдак, хоть сто Гаурдаков. — Разъяснить — это надо… Люди должны понимать всю важность… нужность… ненужность… вредность… в смысле, опасность для общества… Откровенно говоря, я ведь чуть его не выпустил, когда это… того… этого…

— И я, — вспомнил и покрылся красными пятнами конфуза отряг.

— Погодите, — встрепенулась царевна. — А кто тогда?..

И все моментально и обвиняюще уставились на атлана.

Анчар опустил глаза и криво усмехнулся.

— Если я скажу, что это не я, мне кто-то поверит?

Наследники, царевна и маг-хранитель переглянулись, и атлан напрягся и прикусил губу: ответ был написан на их лицах.

— Поверит, — донесся сзади тихий голос менестреля.

— Что?.. — недоуменно оглянулись на поэта товарищи. — В смысле?..

— Я говорю, что…

— Что?.. — невпопад охнул Анчар. — Адалет!..

Старик обернулся — и сердце его замерло. Вместе со всем остальным Адалетом.

Потому что в паре десятков метров от них, внутри кольца, земля зашевелилась, словно огромный гриб пытался найти выход на поверхность, вздулась горкой — и вдруг осела. Там, где только что рос холмик, образовался провал с осыпающимися каменным дождем краями. А оттуда, словно жуткий пар над котлом, поднялось и поползло к ним нечто бесформенное и черное, словно сгустки тьмы, медленно расправляя короткие толстые щупальца, в которых что-то поблескивало.

Лишь одному человеку не надо было долго гадать, что — или кто — это такие.

— Шепталы! — враз севшим голосом ахнул Иван.

Адалет мгновенно вскинул ладони, и тонкая струя бледно-зеленого пламени вырвалась из них и ударила в самую гущу поднимавшихся из провала существ. Пораженные магией твари, неистово шипя, разлетелись на чернильные клочья, но их уцелевшие соплеменники вскинули щупальца, и в людей полетели блестящие камни…

Встреченные полупрозрачной кособокой стеной защитного поля атлана.

Один, другой, третий, четвертый ударились об нее, срикошетили — и гулкие взрывы потрясли притихшее было плато и швырнули наземь людей, как соломенных кукол. Раскаленные осколки полетели вокруг, частым секущим дождем одинаково поливая и людей, и шептал.

Вся разница заключалась в том, что люди к этому времени лежали, а горные жители выстроились шеренгой, словно расстрельная команда.

Или, как выяснилось, словно команда, приговоренная к расстрелу.

— Держись!!! — гаркнул Адалет под неистовое шипение раненого противника, и пылающее кольцо, побледневшее было, вспыхнуло с новой энергией.

Был ли выкрик адресован Анчару, воздвигнувшему стену, самому себе, или Наследникам, чтобы они держались хоть за что-нибудь, понять никто не успел, потому что десяток[238] шептал обошли с флангов, и новая порция камней полетела в их сторону. Атлан снова взметнул защиту, земля — распластанных на ней людей и пепел, камни стихий — отшвырнувший их колпак, и антигаурдаковской коалиции оставалось держаться разве что зубами за воздух.

На тот раз отброшенные колпаком Анчара снаряды срикошетили второй раз — уже от невидимого барьера вокруг нападавших — и улетели в ночь. Но, так или иначе, статус остался кво: люди внутри, шепталы — снаружи, все живы и здоровы[239].

— Не знал, что они тоже могут накладывать защитные чары, — дивясь неприятной новинке, пробормотал Адалет.

— Могут — не могут, а с тактикой у них всё одно не очень, — покачала головой Сенька.

— А с мозгами еще хуже, — презрительно пробасил Олаф.

— Так их, мерзопакостных порождений головешки и половой тряпки! — злорадно пробормотал шатт-аль-шейхец, приподнял голову, прикрыл рот и нос рукавом и принялся ощупывать хищным взглядом утонувшие в пыли вражеские ряды. — Молодец, сын гордой страны Атланды!

В ответ на похвалу сын гордой Атланды промолчал, торопливо и сосредоточенно латая продырявленный купол. Но вместо него отозвался Кириан:

— И нас так…

— Что?.. — не понял Иванушка, отплевываясь и протирая глаза от набившейся пыли и пепла.

— Ёлкин гриб… Знакомые всё лица… — увидела то, что чуть раньше углядел бард и простонала Серафима. — Снюхались… Ворон ворону руки моет, как говорил Шарлемань…

— Да о че… — начал было царевич…

И прикусил язык.

Потому что из провала, как демоны из-под театральной сцены, медленно и плавно стали подниматься четыре человеческие фигуры, одна из них — женская. И то, что это были ни кто иные, как оставшиеся в завале ренегаты, а также откуда взялся защитный барьер перед шепталами, можно было догадаться и не проявляя чудес сообразительности.

— Адалет! — предостерегающе выкрикнула царевна и не менее предостерегающе уставилась на застывшего на вдохе атлана.

— Живы?.. — потрясенно расширились глаза волшебника. — Вы живы!!!

Серафима быстро нащупала камень размером с элитную картошку и незаметно отвела руку для замаха[240].

Впрочем, выпрямись она во весь рост и проделай ту же операцию демонстративно и три раза, Анчар сейчас не заметил бы: полупривстав и опершись на пальцы рук, как бегун на старте, он видел лишь одно.

Своих друзей.

Те тоже углядели его, вскочили, замахали руками и закричали что-то неразборчивое. Антигаурдаковская коалиция насторожилась, но, похоже, слова были обращены не к ним: шепталы, приготовившиеся к новому обстрелу, недовольно запульсировали, зашипели, точно масло на раскаленной сковороде… и опустили щупальца.

Ренегаты вытянули вперед правые руки, коснулись ими друг друга, образуя кособокое солнышко, вспыхнувшее на миг зелеными лучами, и вдруг обращенная к ним часть защитного колпака пропала.

— Кречет, беги!!! — пронзительно выкрикнула женщина, и Анчар, изменившись в лице, подался вперед.

Сенькина рука дернулась, совершая заключительное движение — и остановилась, перехваченная чьими-то сильными пальцами.

— Не надо, — шепнул ей на ухо Иванушка.

— Идиот!!! — взревела царевна, вырывая запястье из захвата, и любимый супруг наверняка стал бы целью следующего замаха, но в этот момент атлан приложил ко рту ладони рупором и закричал:

— Огмет!!! Я говорил с Гаурдаком! Я видел его! Он не такой, каким мы его представляли! Он погубит Белый Свет! Мы обманывались, клянусь Избави… Клянусь своей жизнью! Поверьте мне, прошу!!! Мы должны загнать его обратно, пока не поздно! Он монстр!!!

Сменись моментально ночь ясным днем и окажись вокруг вместо шептал поющие кактусы из сада Шарлеманей, четверка магов так бы не изумилась.

— Ты… — оторопело хватанул воздух ртом Огмет, не зная, на какое признание ему реагировать. — Ты видел… ты говорил… ты болен! Или переволновался! Успокойся, иди сюда, и…

— Это вы все больные — и я тоже был раньше! — сделав еще шаг вперед и сжимая кулаки, словно от этого слова его могли стать более убедительными, срывающимся голосом прокричал Анчар. — Он не может выполнить того, что обещает! И никто не может! Потому что это всё бред! Подумайте сами! Хорошенько подумайте! Мы были дураками, слепыми болванами! Я говорил с ним! Помогите нам!

— Он точно с ума сошел… — отпрянул рыжий маг.

— Вы не понимаете!!!..

— Это ты не понимаешь! — гневно выкрикнул пожилой.

— Ренегат! Предатель! — прорычала колдунья и, разорвав связь с коллегами, яростно вскинула руки.

Из ее ладоней к голове растерянно застывшего атлана метнулись фиолетовые молнии, и если бы не точный прыжок отряга, сбивший растерянного товарища с ног, одним Наследником в следующий миг стало бы меньше. В то же мгновение остатки защитного поля с резким хлопком исчезли, пропуская потерявшие цель лиловые разряды, и тут же выросли заново.

Одновременно стало уменьшаться и бледнеть огненное кольцо, отгораживавшее их от крылатых.

— Адалет, пламя гаснет! — всполошился Ахмет.

— Я не могу держать… сейчас… две защиты… — отрывисто прохрипел старик. — Хотя пытаюсь… Но купол нужнее…

— Но купол ведь ставил… — Серафима недоуменно зыркнула на атлана, еле выглядывающего из-под тяжеленной туши Олафа.

Конунг смущенно вскочил.

— Я сейчас!.. — прохрипел маг, вытянул руку, но не успел коснуться пальцев Адалета, как купол накрыл оранжевый туман, и всё вокруг пропало из виду, словно и не существовало никогда. Пронзительная, звенящая тишина обволокла их, все звуки внезапно исчезли, растворенные мутной мглой. Казалось, даже закричи они сейчас — и голоса их пропадут, впитавшись в клубящуюся снаружи хмарь, прильнувшую к куполу, точно ожидая, когда же ее впустят.

Сама не зная, отчего и почему, но Сенька показала рыжему туману неприличный жест. Тот вскипел малиновыми пятнами, точно обиделся.

Впрочем, на чувства и переживания апельсиновой отравы ей было наплевать.

— Ренегаты? — почти ожидая, что его будет не слышно, проговорил Иван.

И верно: слов его было почти не разобрать уже на расстоянии в пару шагов.

Адалет кивнул — бледный, с застывшим от непосильного напряжения лицом.

— Ну тогда можно перевести дух и часок-другой предаться грезам и отдохновенью, — не замечая, снисходительно хмыкнул калиф. — Ибо скорее муха разобьет стекло, чем…

Земля заскакала под их ногами, швыряя людей в кучу, купол содрогнулся от неслышимых взрывов, пошел серебристыми трещинами и захрустел, будто туман пытался продавить ослабевшую защиту.

Впрочем, именно так оно и было.

— Адалет!!! — глухо, словно со дна реки, выкрикнул Анчар, рванулся и схватил старика за руку. — Держись!!!

Вокруг магов заиграли сине-зеленые сполохи. Трещины в потолке пыхнули золотом и пропали, но тут же череда новых — таких же беззвучных — взрывов побросала успевших подняться наземь, и затянувшиеся было раны защитного поля вскрылись вновь. Мелкая, словно стеклянная пыль посыпалась на людей, и оранжевая мга стала просачиваться вовнутрь, принося с собой удушливый запах жженого чеснока и смолы, от которого чесалось горло и свербело в носу.

— Держ-ж-жи… — прохрипел атлан и обмяк — но Адалет словно отдохнул тот самый часок-другой.

Глаза его яростно блеснули, свечение вокруг чародеев вмиг полыхнуло ослепительно — и тонкие трещины, превратившиеся уже было в разломы, стали быстро сжиматься. Туман пыхнул и сгорел, точно болотный газ. Смрад пропал.

— Сочетание атакующих магий человеческой и нечеловеческой рас — пренеприятная обычно вещь, — с видом лектора в какой-нибудь затхлой аудитории невозмутимо сообщил маг-хранитель, но напряженность, сквозившая в его позе и жестах, намекала тем, кто умел рассмотреть, что все не так просто и спокойно.

Если кто-то в этом еще сомневался.

— И как мы теперь до них доберемся? — будто продолжая одному ему слышимый разговор, спросил Олаф.

— Ты имел в виду, как они до… — губы Кириана скривились в невольной ухмылке — но договорить он не успел.

Новые взрывы выдернули землю у них из-под ног — будто взятое за углы одеяло потрясли четверо, и свод купола покрылся жирными черными точками. Через секунду они уже напоминали кляксы, через две — пятна на шкуре леопарда…

Адалет резко вскинул руки над головой, замер, со стоном стиснув зубы и зажмурившись, будто пытаясь в одиночку поднять всё плато Смерти, ноги его подогнулись, и он, задыхаясь от напряжения, осел наземь — но не опуская рук, не разрывая концентрации, не открывая глаз…

Неяркий золотистый свет омыл покрывшийся оспой потолок и пятна остановили свой рост. На несколько мгновений всем даже показалось, что они стали уменьшаться…

Но уже через секунду каждое из них вспыхнуло черным огнем, и купол брызнул внутрь осколками и сложился. Чесночно-смоляная вонь ударила в нос не хуже кулака Олафа, заставляя согнуться и закашляться.

Адалет рванул полу балахона, быстро провел над ней посохом и лихорадочно принялся разрывать на куски.

— Держи… держи… к носу приложи… и держи… — в промежутках между приступами кашля говорил он. — За мной! И держитесь кучей!

Последний совет был не лишним: потеряться в мути цвета жизнерадостного хамелеона, до отказа набитой шепталами, ренегатами, яйцелицыми и Гаурдаком[241] — это всё, чего не хватало им сейчас для полного счастья.

Антигаурдаковская коалиция сбилась в кучу[242], ощетинилась почти погасшими трофейными мечами и медленно двинулась за магом-хранителем. Кириан нес Эссельте, Ахмет поддерживал атлана, бредущего с закрытыми глазами, словно лунатик.

— Единственная надежда на то, — пробормотал лукоморец, вглядываясь в непроницаемую мглу, — что наши противники видят сейчас не лучше нашего.

— Угу… жди да радуйся… — буркнула из-под грязного лоскута Серафима.

Как ни странно, на этот раз надежда ее супруга оправдалась: шепталы их не заметили.

Пока не столкнулись нос к носу[243].

Одну секунду апельсиновая пелена застилала глаза, бесстрастно укрывая всех от всех, а в другую Иванушка вскрикнул, словно внезапно свалившись в ледяную воду, и застыл, не в силах пошевелиться. Меч выпал из занемевших вмиг пальцев и вонзился в камень у самой его ноги, но царевич ничего не почувствовал. От касания чего-то бестелесного, но проникающего до костей, дыбом встали даже самые маленькие волоски на коже, будто всасывая в плоть и кровь нахлынувшие из ниоткуда давящее уныние и обреченность. Сердце его болезненно сжалось и заколотилось, то пропуская удары, то нагоняя упущенное в страшной спешке, но как ни старалось — воздух, напитавшийся внезапно холодным мраком и ставший от этого густым и тягучим, словно гудрон, в легкие не пошел. Если бы смог, царевич сложился бы вдвое, хватая упрямый воздух разинутым ртом, да хоть зубами его выгрызая — но двинуть даже мизинцем было теперь не в его власти.

— Живыми! — туман пронизал яростный баритон. — Они нужны мне живыми!

— Ш-ш-што мы за это получим? — моментально отозвался слева шипящий, нечеловеческий голос — точно волокушу по камням тащили.

— А чего вы хотите?

— Золото…

— Вкус-с-с-сное золото…

— С-с-с-сладкое золото…

— Много золота…

— Тройной вес за каждого! — выкрикнул Гаурдак.

— В дес-с-с-сять! В дес-с-с-сять раз больш-ш-ш-ш-ше вес-с-с-с-са!

— Идет! — не раздумывая ни мгновенья, гаркнул полубог, и Иван, задыхаясь и почти теряя сознание, почувствовал, как с последним упрямым усилием вдоха в грудь его хлынул поток воздуха — зловонного, раздирающего спазмами горло, но воздуха.

— Ведите их ко мне! — баритон едва не дрожал от нетерпения. — И не бойтесь — моя когорта вас пропустит!

— Хорош-ш-ш-ш-шо… Уг-говорил… Мы не трон-нем твою когорту… — прошипел насмешливо тот же голос.

— И пус-с-с-сть люди уберут с-с-с-с-свою зеленую завес-с-с-су, — недовольно добавил голос другой, обращаясь, похоже, уже к первому. — От нее щ-щ-щ-щупальца щ-щ-щ-щекотит.

— Но мы не знаем, как… — растерянный голос Грюндига.

— Молчи! — шипение ведьмы.

— Мы попробуем… — не слишком уверенное обещание Огмета.

— Да, Избавитель! — радостный выклик Вуха.

— И она не зеленая, — ворчливое Грюндига.

— Конечно, я о вас и вашем искусстве самого высокого мнения, и благодарность моя за вашу своевременную помощь не знает пределов в известных границах… Но скажу сразу, что вы не сможете убрать то, что сами не знаете, как получили, — снисходительно прогудел баритон. — Ох уж эта магия — людская и нелюдская — и любители ее смешивать… Погодите… Не двигайтесь…

Минут пять ничего не происходило, и Иванушка подумал было, что распутать узел разных магий не под силу даже полубогу-полудемону, но тут рыжий туман колыхнулся, словно студень, стал неспешно бледнеть, и через пару минут пропал, оставив за собой озерца ржавой жижи в углублениях на земле и гадкое послевкусие во рту.

Но лучше бы он не пропадал.

Представить себе, что с ренегатами прибудет столько шептал, лукоморец побоялся бы и в самом худшем кошмаре. Почти всё пространство, отгороженное ранее огненным кольцом Адалета, было наполнено теперь сгустками ожившей тьмы и шевелилось, перешептываясь с присвистом на разные лады. Казалось, даже крылатые потеснились, настороженно поводя безликими головами, точно в ожидании подвоха. Неподалеку от них — но не в той стороне, где они видели их в последний раз — с видом заживо вознесенных на небеса праведников сгрудились ренегаты.

— С-с-с-с-тупайте, — прошипел шептала слева, и Иванушка почувствовал, как ноги его обрели чувствительность.

Бежать?

Куда?..

И один он не побежит.

А где?..

— Не меш-ш-ш-шкай, — сердито ткнули ему в спину чем-то пронзительно-холодным, наверное, щупальцем, едва он попытался скосить глаза в поисках товарищей.

Царевич качнулся вперед, и чтобы не упасть, сделал шаг.

Потом другой.

И третий.

Черные тела с легкой дрожью расступались перед ними, оставляя узкий коридор, достаточный лишь для того, чтобы протискиваться, погружаясь плечами и руками в живую тьму. И каждый раз, когда люди касались горного жителя, пробирающий до костей холод обжигал их, заставляя вздрагивать — и вызывая новые приступы дрожи среди шептал.

Вряд ли пленным стало бы легче, знай они, что это был смех.

В первый раз по-настоящему понимая выражение «последний путь», Иван тащился, подгоняемый конвоирами, уставив взгляд в землю, чтобы не видеть почти бесконечное волнующееся море шептал, ораву яйцелицых, уже почти белых, как те, которые напали на них в воздухе, торжествующе ухмыляющихся ренегатов…

И поэтому не уловил момент, когда земля справа метрах в десяти от него разверзлась.

Недовольное шипение пролетело по черной орде — словно палкой ткнули в корзину со змеями, и в щупальцах угрожающе заблестели пропавшие было из виду камни стихий. Ренегаты шарахнулись, вскидывая руки — и на пальцах у них расцвели всеми цветами летального исхода атакующие заклинания. Крылатые сомкнули ряды, мечи наготове…

— Человек Иван? Человек Агафон? — прогрохотал над плато знакомый голос — будто камнепад обрушился с вершины.

Иванушка, не веря своим ушам, зыркнул направо, едва не вывихнув глаза — и задохнулся от радостного изумления. Он хотел ахнуть, вскрикнуть, броситься к друзьям или хотя бы помахать рукой — «здесь я!!!» — но смог лишь тихо простонать. От вспыхнувшей, как пожар в засуху, надежды или бессилия — не всё ли равно, если даже бредущая чуть позади Серафима не расслышала и не поняла…

Но Конро расслышал свое имя.

Голова его повернулась к источнику звука, рубиновые очи загорелись как угли в горне, и он, преодолевая врожденное недоверие и осторожность, чуть брезгливо раздвинул соседей, словно воды какого-то грязевого озера.

— Человек Иван?

Грозный взгляд уперся в предводителя шептал, отыскав его безошибочно среди десятков, если не сотен ему подобных.

— Я пришел за человеком Иваном, — сообщил Конро главному шептале точно о чем-то само собой разумеющемся.

Любой человек или демон хоть с толикой здравого смысла и инстинкта самосохранения в этот момент или бежали бы опрометью, не останавливаясь, пока не кончатся силы[244], или с умильной улыбкой поспешили б узнать, чем они могут помочь уважаемому собеседнику.

Шепталы — прирожденные исследователи и торговцы, но никогда — воины, обладали более чем изрядной долей здравого смысла. Больше него места в их странном мозгу занимала только жадность. На третьем месте, с большим отрывом от остальных ценностей, у среднестатистического шепталы располагались мстительность и злопамятство — в количестве, достаточном для распределения среди всех обитателей Красной Горной страны, включая популяцию козлоногов и носоглотов.

И именно поэтому даже горный демон в последний момент не дал сорваться с языка так и напрашивавшееся продолжение: «…и друзьями человека Ивана».

— Одним? — шептала недолго подумал, расставил приоритеты по ранжиру, и не стал спорить. — З-забирай. Пятьдес-с-с-сят раз его вес-с-с-с в з-золоте — и он нам не нужен.

Конро замер, вперившись пылающим взором в предводителя, точно пытаясь разглядеть нечто, расположенное за его спиной, и вдруг хмыкнул:

— А не многовато будет, сосед? Тебе только что предложили за него всего десять раз его вес в золоте.

— Ос-с-с-с-стальное — приятные мелочи с-с-с-сделки, — ханжески улыбнувшись[245], шептала сплел щупальца в замысловатый замок.

— Договорились, — кивнул демон, не замечая — или не желая замечать отчаянного вращения глазами и мычания спасаемого, отнюдь не похожих на изъявления благодарности.

Осторожно ступая по самообразующемуся перед ним широкому коридору, двинулся он к царевичу.

— Я даю сто! — вдруг[246] яростным громом прокатилось над плато.

— Он дает с-с-с-сто, — приподнялся на кончиках щупалец предводитель, и пропавшие было из виду камни стихий снова блеснули в толпе его подданных, а коридор пропал.

— Когда дает? — деловито уточнил Конро.

— Когда даеш-ш-ш-ш-шь? — шептала переадресовал вопрос Гаурдаку.

— Как только горы, построенные людьми в долине, будут моими! — высокомерно сообщил тот.

— А я даю сейчас, — флегматично пожал плечами демон, и словно по сигналу из провала стал подниматься еще один — поменьше и изрезанный трещинами, точно морщинами.

Подмышкой у него был зажат слиток золота размером с собачью будку.

— Обещанное, — коротко вымолвил он.

Близстоящие шепталы зашлись восторженной рябью, благоговейно прикоснулись к кубу, застыли, оценивая, и через пару секунд удовлетворенно зашипели наперебой, покачиваясь, словно в нирване:

— Обещ-щ-щ-щ-щанное… Обещ-щ-щ-щаное дос-с-с-ставлено… дос-с-с-ставлено…

— Я даю двести его весов в золоте!!! — гневно прокричал Гаурдак, крылатые его заволновались, мечи их вспыхнули подобно молниям — но главный шептала и щупальцем не повел.

— Когда рас-с-с-с-сыплются горы людей? Они уже рас-с-с-с-сыпаны! И где же обещ-щ-щ-щ-щанное? Или, может, подождем, когда небо поменяетс-с-с-ся мес-стами с-с землей? — презрительно протянул он и отвернулся, считая разговор законченным.

— Но вы поклялись помогать Избавителю мира! — гневно возвысил голос Огмет. — Вы получили плату от нашего друга — Атланик-сити! Вы сами так сказали!

— Да, мы поклялис-с-с-сь! Но разве мы ему меш-ш-ш-ш-шаем? — воздел в театральном изумлении три щупальца предводитель. — Вы должны быть благодарны! Без наш-ш-ш-шей помощ-щ-щ-щи ваш-ш-ши люди уже убежали бы! Так предс-с-с-ставьте, что один вс-с-с-сё-таки с-с-с-сбежал… или погиб…

— Но он не погиб и не сбежал!!! — прокатился по небу гневный рык Гаурдака.

— Легко ис-с-с-справить… — философски развел щупальцами шептала.

— Нарушающие клятвы дружбы и помощи — берегитесь, ибо бессильные могут стать сильными, а беспомощные — всемогущими, — с вкрадчивой угрозой пророкотал полубог.

— Мы отдаем тебе ш-ш-ш-шестерых, — раздраженно повел щупальцами вожак. — А ос-с-с-стальное — приятные мелочи с-с-сделки. И ес-с-с-сли бес-с-с-с-сильные думают, что они с-с-с-сильные, а бес-с-с-спомощ-щ-щ-щные — что вс-с-с-семогущ-щ-щи, то никто им не может помеш-ш-ш-шать. Так думать.

— Ну так как? — нетерпеливо нахмурился Конро. — Мы договорились?

— Договорилис-с-с-сь, — удовлетворенно прошипел предводитель, будто не бесновался в паре сотен метров от них голодный полубог. — С-с-с-лавная с-с-сделка.

Второй демон положил слиток на землю и отступил на шаг.

— Обещанное доставлено! — проговорил он еще одну ритуальную фразу подземных торговцев, и предводитель с готовностью отозвался:

— Обещ-щ-щ-щ-щанное дос-с-с-ставлено верно!

Расплатившийся демон поспешил присоединиться к первому.

— Плата внесена и принята, Коник, — шепотом пророкотал он.

— Хорошо, дед, — невозмутимо кивнул Конро, в несколько шагов преодолел расстояние, оставшееся до исступленно мычавшего царевича, сгреб его и положил на сгиб локтя, будто отрез ткани.

— Славная сделка, — со шкодной ухмылкой повернулся он к предводителю с заключительной ритуальной фразой.

Но не успел тот ответить, как молодой демон одним взмахом свободной лапы смёл с земли Серафиму, Олафа и Адалета, а дедушка Туалатин — Кириана с Эссельте, Анчара и Ахмета.

— С-с-с-стойте! — яростно зашипел предводитель — словно на раскаленную каменку плеснули ведро воды и поднялся на вытянутых щупальцах. — За этих-х-х-х не уплоч-ч-ч-чено!

— А это — остальное. Приятные мелочи сделки, — хмыкнул Конро и, не теряя времени, стал погружаться в землю.

Туалатин за ним.

Но ни тот, ни другой не учли, что объединившись, уязвленные жадность и мстительность не оставят ни единого шанса здравому смыслу.

Десятки, если не сотни отдельных существ неожиданно слились в сплошное море ожившего мрака.

Штормящее море.

Волны блестящих черных тел нахлынули на демонов, сковывая их по рукам и ногам, обволокли могучие фигуры и стремительно принялись сгущаться до консистенции желе, меда, смолы, каучука, янтаря… И похитители людей, успевшие погрузиться лишь по колено, вдруг обнаружили, что не в состоянии пройти больше ни миллиметра.

Рванулись вернуться — и тоже не смогли.

— Вс-с-с-сё, приш-ш-ш-шли, голубчики, — вырвался из общей аморфной массы и злобно прошипел предводитель. — Вы украли наш-ш-ших пленных… наруш-ш-шили уговор… с-с-с-сорвали с-с-с-делку…

— Вы не имеете на них прав! — не оставляя попыток высвободиться, прорычал Конро.

— Но мы, проявляя добрую волю, готовы заплатить. За всех. Хоть сегодня. Двойную цену, — умиротворяюще пророкотал дедушка Туалатин.

Но предложи они теперь хоть мировые запасы золота, добытого и не добытого — предложение было бы гневно отвергнуто.

— С-с-с-сделка с-с-с-сорвана! — с таким пылом, словно по вине демонов должен был теперь обрушиться мир, прошипел шептала. — С-с-с-сорвана!!!

— Сколько вы хотите получить за них, суссуры? — зная ответ, упрямо повторил вопрос старый демон.

— Забудьте про них-х-х-х-х! С-с-с-спрос-с-сите лучш-ш-ш-ше, с-с-сколько мы хотим получить за вас-с-с! — злорадно прошелестел вожак.

— Сколько бы они ни дали — я дам в десять раз больше, плюс моя вечная дружба, — прокатился над плато вкрадчивый баритон.

— С-с-сделка? С-с-с-с тобой?.. — щупальца главного шепталы задумчиво поиграли шестью серебристыми камнями, извлеченными словно из ниоткуда, и снова их спрятали. — С-с-с… как твое имя? Впрочем, неважно. Хорош-ш-ш-шо. Пятьс-с-сот вес-сов в золоте за каждого — и забирай. В кредит. Под с-с-с-сто проц-ц-ц-центов. В день.

— Я согласен! — не колеблясь, воскликнул Гаурдак.

— Надеемс-с-с-ся, жить они будут плох-х-х-хо, но недолго. И ес-с-с-сли хочеш-ш-ш-шь, то и эти два ненужных кус-с-ска пус-с-с-стой породы тоже твои.

— Почему бы и нет? — задумчиво хмыкнул полубог. — Мне всегда хотелось выяснить, есть ли у них душа.

— В таком с-с-случае… Обещ-щ-щ-щанное дос-с-ставлено.

— Обещанное доставлено верно, — бархатистый баритон сочился гармониками доброй воли, вечной дружбы и позолоченной жвачки.

— Но мы же знакомы не первый век, суссуры! Неужели словам чужака вы верите больше, чем… — попытался увещевать их Туалатин.

— Вы не можете продавать то, что вам не принадлежит! Тем более живых существ! Пусть даже самых низших из них! — рассерженно перебил его Конро. — Рабство — выдумка мясокостных! В горах рабов нет!

— Думайте лучш-ш-ше про с-с-с-себя, глупые и лживые креги, — ядовито усмехнулся вожак. — Пока ес-с-с-сть время.

Повинуясь его жесту, десятка с три шептал отделились от застывшей и замуровавшей демонов массы и потянулись к людям.

— Отдайте, — прошелестел команду вожак.

— Отдать? — недоверчиво уставился на группу захвата Конро. — Отдать человека Ивана?

— С-с-сделка с-с-сорвана! — не умея отличить риторический вопрос от экзистенциального, взъярился предводитель.

— Суссуры, опомнитесь! Мы ж соседи! Мы всегда жили в мире и понимании! Зачем вам связываться с этими… этими… — Туалатин снова воззвал к отправленному в нокаут здравому смыслу, указав подбородком — единственной свободной частью тела, для этого пригодной — в сторону яйцелицых, — …и их хозяином? С теми, кого вы даже не знаете по имени?!

— Нам ш-ш-шурш-шать на имена, бестолковый крег! У с-сус-с-с-суров нет с-с-соседей, ес-с-сть покупатели и воры, — прошипел вожак. — А тот, кто с-с-с-срывает с-с-с-сделки — с-с-сам хуже мясокос-с-с-стных. Отдай эту кожаную дрянь нам живыми — или мы заберем их-х-х мертвыми! Они убили наш-ш-ших родичей и ответят за это — а сус-с-с-суры будут любоватьс-с-ся! И еще хозяин белых чучел обещ-щ-щал нам золото за каждого!

И, повинуясь его сигналу, опергруппа шептал приподнялась на кончиках средних щупальцев, ухватила крайними беспомощных людей, обвила и рванула на себя.

— Выпус-с-с-сти! — злобно прошелестел их предводитель с сине-зеленым камнем стихий в отведенном для броска щупальце. — Наш-ш-ш-ше!

— Видят Горы, я не хотел, — тихо вздохнул Туалатин, задрал голову и вдруг выкрикнул, словно загрохотал камнепад: — Пора!!!

И не успело затихнуть эхо, как позабытый в суматохе провал, из которого вышли внук и дед, озарился оранжевым светом, и их него один за другим стали выбираться люди. Молодые и старые, поджарые и грузные, одетые в куртки шахтеров, рубахи матросов, туники с эмблемами гильдий, кожаные безрукавки наемников или армейскую кольчугу — но все в пятнах крови и копоти, рваные и прожженные. Но объединяло их не только это.

Все бойцы разношерстного отряда в одной руке сжимали меч, кинжал, алебарду или топор, а в другой — пылающий факел.

Возглавлял атаку однорукий черноволосый мужчина. В кулаке его тоже был стиснут шипастый медный прут с полой расщепленной головкой, набитой пропитанным особым составом тряпьем. Такой факел мог гореть по часу и дольше, надежно освещая самые темные закоулки даже при сильном ветре, и одновременно служить палицей. «Волшебная палочка» прозвали его атланские острословы — и не зря.

— Атланда, Атланда, Атланда!!! — вырвался хриплый рев из десятков глоток одновременно, и сталь и огонь бешено вгрызлись в чернильную твердыню ловушки мстительного народца.

При виде и прикосновении пламени закаменевшее черное море — сотни шептал, ставших единым организмом — содрогнулось и пошло рваной рябью боли, отвращения и страха. В несколько мгновений монолит превратился в кисель. Еще через несколько секунд — рассыпался на отдельные особи.

В атакующих полетели камни стихий, и взрывы со вспышками выпущенной на волю магии снова потрясли плато. Люди, застигнутые взметнувшимся градом камней или разверзавшейся под ногами землей, падали оглушенные или с пробитыми головами, роняя оружие и огонь — но магия, как бешеный зверь, разбору не знала. Тут и там рядом с раненым или убитым человеком лежали, агонизируя, или медленно распадаясь на клочья, бесформенные тела, похожие на сгустки тьмы, и даже бело-серые фигуры с изломанными крыльями и потухающими голубыми мечами.

Предводитель шептал хотел что-то крикнуть, может быть, остановить своих подданных, приказать отступать — но не успел: мощная каменная лапа прихлопнула его, вбивая в землю как гвоздь в масло.

— Гаденыш… — выдавил сквозь зубы Конро — и получил в грудь плюющийся жидким льдом голубой шар.

— А это что? — яростно рявкнул он, глянул в том направлении, откуда прилетел заряд — и встретился глазами с человеком.

Еще трое рядом с ним вскинули руки — и к лицу горного жителя устремился комок бордового пламени.

— Мать ваша суссура… — разъяренно прищурился Конро, мотнул головой, стряхивая остатки недоуменно потухающего огня, словно пыль, и двинулся к шарахнувшимся в стороны ренегатам сквозь шарахнувшихся в стороны[247] шептал.

Воодушевленный и горящий жаждой отомстить за недавнее поражение, в бой рванулся и отряд Наследников.

Не однажды шепталы пытались обездвижить их, контрабандистов и их союзников и даже демонов, но почти всегда точный удар факелом или огненным шаром рушил чары прежде, чем они успевали удушить свою жертву. Самым разумным для шептал было бы сейчас бросить всё и уйти под землю, как нефть в песок, и они то и дело порывались это сделать… Но в горячке рукопашной схватки, когда промедление даже в долю секунды могло обернуться многовековым ожиданием Страшного Суда, инстинкт самосохранения древнего племени шел по пути наименьшего сопротивления.

Обездвиживай.

Души.

Мечи камни.

Обжигай щупальцами.

Убивай.

Умри…

По неслышимой команде хозяина яйцелицые, настороженно державшиеся в стороне, двинулись на людей, рассекая мутно-белыми потоками черные волны шептал. Сине-голубые мечи в их руках блестели как молнии, и как молнии поражали встававших на их дороге врагов. Факел в лицо или комок пламени в грудь — и крылатый отступал или падал, иногда больше не поднимаясь, но простая сталь контрабандистов, солдат или шахтеров против них была бессильна. И самым мудрым для людей, как и для шептал до вмешательства гаурдаковой гвардии, было бы сейчас отойти — но в исступленном безумстве боя подземный ход, проделанный демонами, был утерян, и единственным, что могли сказать задыхающиеся, израненные люди — живы они еще или нет.

Свои, чужие, шепталы, люди, яйцелицые, волшебники, демоны, ренегаты, факелы, сталь, камни стихий, сверкающие мечи, визжащая и ревущая над головами и среди сражающихся магия, каменные кулаки, взрывы и вспышки… Огонь, убивающий шептал, синие мечи, убивающие людей, магия, убивающая людей, шептал и крылатых, огромные кулаки, убивающие всех, синие мечи, отсекающие куски от каменных тел… Поле битвы превратилось в ад[248], где давно не понятно было, где свои, где чужие и где ты сам…

И поэтому никто не заметил, как четверо ренегатов, словно подталкиваемые невидимой рукой, вышли из боя и бегом, с лицами растерянными и более чем слегка изумленными, направились к далекому угольно-черному бесформенному пятну на земле, откуда на четвереньках вылезали последние покрытые мутной слизью твари — будущие крылатые. Ни одному обладателю даже самой изощренной фантазии было уже не угадать в нем правильную белую окружность, что Адалет начертил всего два часа назад.

Недалеко от пятна, опираясь на валун и покачиваясь от изнеможения, с полуприкрытыми глазами и лицом цвета придорожного снега стоял Гаурдак.

Четверка волшебников остановилась и замерла перед ним с благоговением — бойня за спинами позабыта, словно мимолетный сон.

Высокая фигура, спутанная грива темных с проседью волос до плеч, пряди, спадающие на лоб, черты лица, выступающие резким сине-черным рельефом в сине-черном свете разбуженной ночи, по-аристократически тонкие чуткие пальцы — и аура, дающая странное ощущение того, что находишься в присутствии чего-то большего, нежели простая человеческая оболочка. Ровными мощными волнами, как жар от раскаленной железной печи, исходило от него нечто такое, от чего сердце сбивалось с такта и перехватывало дыхание.

Ощущение опасности?

Величия?

Огромности — как зарождающейся Вселенной?

Или гибнущей?..

Так, наверное, должен был чувствовать себя человек, полетевший к звездам — маленький рядом с чем-то бескрайним, прекрасным и пугающим в своей непознаваемости, но пьянящим крошечный разум восторгом и счастьем сбывшейся мечты…

— Избавитель… Мира?.. — первым заговорил Огмет, нервно теребя опаленную бороду. — Ты… звал нас?

— Да. И вы пришли… мои верные зелоты… опора и надежда… Белого Света… — глаза полубога распахнулись, и на чародеев устремился усталый, но лучащийся добротой и заботой взгляд. — Вы ранены?

— Ничего серьезного! — игнорируя боль в обожженном плече и шее, с апломбом вскинул голову рыжий маг. — Им сейчас хуже! Старику и ренегату!

Гаурдак страдальчески поморщился.

На тот счет, кому сейчас хуже всех, у него имелись свои четко сформировавшиеся представления — но торопить ни события, ни своих приверженцев он не осмеливался, как бы ни хотелось, как бы ни кричало всё его существо, исступленно цепляясь за утекающие как вода сквозь сито силы.

Они должны были прийти к победной точке сами.

И они придут, если он хоть немного был достоин своего прозвания.

Утомленный взгляд остановился на черноволосой женщине в грязном прожженном мужском костюме неопределенного цвета и с безобразным шрамом на щеке — словно следом чьих-то зубов. В желтых глазах полубога вспыхнули крошечные золотистые искорки — и отблеск их тут же был жадно поглощен глазами колдуньи.

— Избавитель Мира! О! Это чудо! Не могу поверить! Это невероятно! Как мы счастливы тебя видеть! Как я счастлива! — не успев понять, что из сорвавшихся с языка слов было ее собственными мыслями, а что исподволь появилось невесть откуда, Изогрисса экзальтированно заломила руки. — Увидеть тебя — и умереть! Потому что более прекрасного зрелища в человеческой жизни… в моей жизни! — быть не может!

— Польщен… — слабо усмехнулся Гаурдак, не отпуская ее взгляда, не позволяя ошеломленной своей внезапной смелостью женщине разорвать эфемерную связь между ними. — Много эпитетов пришлось мне услышать в свой адрес… особенно сегодня… но «самым прекрасным» меня не называл еще никто, должен признаться.

— Это потому что они были слепы! — с кипучим презрением к неизвестным эпитетораздатчикам фыркнула колдунья и продолжила, прежде чем успела подумать: — Твоя красота — особая, нездешняя, но истинно мужская, лучащаяся силой и добротой! За нее можно отдать жизнь… и душу!

Ведьма сконфуженно замолкла, прикусила губу — точно не веря своим ушам и не доверяя своему языку — но глаз от завораживающего своей скрытой силой лица полубога отвести не смогла. Янтарный, с играющими золотистыми искорками взгляд ее кумира притягивал, ласкал, успокаивал, обещал — и не отпускал.

— Говорят, женщине такие вещи виднее, — чуть склонил голову, точно признавая правоту собеседницы, Гаурдак. — И услышать слова похвалы из твоих уст мне так же приятно, как и слова поддержки от твоих товарищей.

Глаза их снова встретились…

«Ты — не такая, как все», — мягкий, чуть грустный баритон прошептал в ее голове. — «Не думаю, что встречал когда-либо такое сочетание воли, силы, ума… и красоты. Ну если отмыть. И стереть всё ненужное ей. И тебе. И мне».

— Да… я… — Изогрисса зарделась, побледнела, растерянно заморгала…

Полубог улыбнулся тепло — дело сделано — и отвел взгляд.

Теперь желтые очи скользнули по лицам ренегатов — или, скорее, по их глазам, уводя, увлекая, утаскивая, лишая способности рассуждать, нашептывая комплименты, посулы и ободрения — и незаметно сгоняя все мысли в одну сторону, точно пастушья собака — глупых овец.

В сторону, нужную ему.

Пополь Вух бросил неприязненный взгляд на Изогриссу и шагнул вперед.

— Мы все сделали немало для того, чтобы ты сегодня пришел, Избавитель. Но враги и обманутые ими еще не сдаются. Битвы — дело для мужчин. Мы должны идти.

— Так просто с ними не сладить. Они не так уж слабы, — покачал головой Гаурдак и замолк, словно композитор, ожидающий вступления следующего инструмента — как записано им в партитуре.

— Чем мы можем тебе помочь? Тебе — и Белому Свету? — серьезно проговорил Огмет. — Только скажи! Я готов на всё!

— Мы готовы на всё! — уточнил Пополь Вух.

— Да! Чем стоять здесь, больше пользы мы могли бы принести тебе там! — Грюндиг горячо ткнул пальцем в свирепствующую за их спинами битву.

— Сейчас вы там ничего не сможете изменить, — спокойно ответил Гаурдак. — Чтобы выйти там победителем, нужны силы, отличные от ваших.

— Но если ты всесилен — то отчего не вмешаешься? — осторожно, словно боясь обнаружить, что только что произнес богохульство[249], спросил Огмет.

Еле заметно — но от этого не менее удовлетворенно — полубог улыбнулся.

Его маленький человеческий оркестр играл как по нотам — и сейчас должна была вступить прима.

— Боги всемогущие!!! — вспыхнули яростью глаза Изогриссы. — Они стоят тут как старые девы и машут руками наперегонки с языком вместо того, чтобы дать Избавителю то, что ему необходимо больше всего!

— Что ты имеешь в виду? — непонимающе нахмурился Вух — но колдунья его не слушала.

Дрожа от возбуждения и нетерпения, она подошла вплотную к Гаурдаку, положила руки ему на плечи и смело заглянула в глаза.

— Она твоя. Забирай. Если я умру, то умру на вершине счастья, потому что помогла тебе.

— Ты не умрешь, моя единственная и верная, — промурлыкал обволакивающе баритон. — Ты получишь награду. Чего бы ты хотела, моя прекрасная воительница? Больше всего на Белом Свете?

— Я бы… хотела… — чумазые щеки ведьмы зарделись, словно у девочки на первом свидании, подсвечивая багровым неровный шрам, но что-то мягкое, но властное, непонятно как и когда поселившееся в ее мозгу, внезапно — и совершенно незаметно — заставило произнести ее нечто иное:

— Я бы хотела стать твоим оружием, мой Избавитель, — голос колдуньи звучал непривычно глухо и безэмоционально, — чтобы враги твои трепетали при одном звуке твоего имени. И моего — рядом с твоим.

— Твоя воля — закон для меня, — прошептал Гаурдак. — А твое второе желание… я исполню его просто так. И твою красоту не омрачит больше ничто.

Но ни удивиться, ни возразить, что ее второе — то есть, первое желание было отнюдь не о возвращении красоты, Изогрисса не успела. С легким холодком в душе она вдруг почувствовала, что взгляд ее кумира, золотистый и ласкающий секунду назад, превратился в бездонный колодец, засасывающий неумолимо и безжалостно, и не было оттуда возврата, и возможности противиться тоже — даже если бы она сейчас могла или хотела. И не стало на Белом Свете больше ничего: лишь он, она — и бесконечный провал. И колдунья полетела туда стремглав, не успев ни охнуть, ни вздохнуть — понеслась, отдавая, выбрасывая вперед, к невидимому — или несуществующему дну — всю себя до последней капли, последнего вздоха, теряя ощущение времени, пространства, себя, его, растворяясь в невозможной холодной безжалостной огромности, имя которой — Пожиратель Душ…

Трое волшебников, затаив дыхание, смотрели, как Изогрисса в руках Гаурдака застыла, потом выгнулась, словно от удара кинжалом в спину, закрыла глаза и мягко осела на землю, скользнув по его груди.

Все эмоции с ее лица пропали, словно стертые невидимой ладонью, и безмятежность разгладила искаженные возбуждением черты — как во сне. Рваный темно-красный шрам на щеке — след укуса багинотской лошади — побледнел и стал медленно таять.

— Кабуча, Изогрисса! Ты и тут первая пролезла! — с шутовской сердитостью воскликнул Вух, шагнул к Гаурдаку и положил руки ему на плечи. — То, что ты хочешь — твоё! Сделай и меня своим оружием — и мы им покажем!

— Вообще-то, касаться себя при обмене я разрешаю только женщинам — мне так приятней, — криво усмехнулся полубог, а через несколько секунд его янтарные глаза, блеснув золотистыми огоньками, поглотили еще одну жертву.

И еще.

И еще.

Один за другим оседали ренегаты, отдавшие души своему идолу, рядом друг с другом, безмолвные и вялые, словно в забытьи.

К тому времени, когда Огмет — последний из них — неуклюже повалился на землю, Изогрисса уже очнулась. Рука ее первым делом потянулась к щеке, которую долгие недели уродовал проклятый шрам…

Шрама не было. Щека была девственно ровна и чиста.

Как и остальное лицо.

Удовлетворенно качнув головой, колдунья встала, отряхнула белые одежды, расправила крылья и взлетела.

Когорта становилась на крыло — отставать было нельзя.

Нащупав под складками шелкового балахона рукоять меча, Изогрисса — уже не помнившая, впрочем, ни своего имени, ни кто она такая — с серебряным звоном вытянула сияющий неземной синевой клинок из ножен и полетела туда, где черные и белые волны разбивались о странный каменный остров с двумя живыми вершинами, вокруг которых толпились люди с оружием и факелами. Из ладоней двоих постоянно вылетали то огненные шары, то молнии, и это казалось ей странно знакомым, как будто когда-то давно и она могла так же — но это был всего лишь сон, знала Изогрисса. А сейчас было не время для снов — Хозяин велел, чтобы горам отрубили руки, а людей доставили к нему. По возможности живыми.

С довольным кивком Изогрисса увидела, как белые пятна внизу расправляют крылья и взлетают как она, как их синие мечи блещут в расцвеченной вспышками тьме, будто маленькие молнии, как сама тьма исчезает под белоснежным крылатым валом и поняла, что людям и живым горам теперь не выстоять.

* * *

Демоны и люди — вооруженные теперь сплошь тускнеющими трофейными мечами вместо привычной, но бесполезной стали — скучились вокруг россыпи огромных валунов, забытых когда-то на ровном срезе горы то ли рассеянным катаклизмом, то ли неизвестными богами. Горстка бойцов — жалкие остатки трех сотен, приведенных Вязом и Конро — заняла проходы между камнями, как Наследники — островок поменьше совсем недавно, а немногочисленные раненые были укрыты в середине и предоставлены заботам судьбы и Кириана[250]. Издалека последний оплот защитников Белого Света и впрямь напоминал какой-то странный воинственный остров, над которым постоянно гремела гроза и о который разбивались штормовые волны черно-белого моря.

Разбивались, оставляя с отливом бесформенные пятна неподвижных тел яйцелицых и шептал — вперемешку с человеческими.

Конро и его дед несколько раз порывались уйти под землю и увести за собой выживших, и один раз им это даже почти удалось. Но то, что шепталы не могли повредить демонам под землей, не значило, что следующие за ними люди тоже были в безопасности. И оставив убитых в самой надежной на Белом Свете могиле, горные жители и их союзники вернулись наверх — где их поджидали крылатые.

Наложить заклинание полета на камни, чтобы увезти несколько десятков человек, волшебники не смогли бы и в более спокойные времена. И всё, что теперь оставалось полусотне усталых, израненных, еле держащихся на ногах атланов и Наследников — сражаться до конца, хоть и сто шансов из ста было, что конец этот будет их собственный.

Изнемогающие чародеи, уже не стоящие — лежащие на плоской макушке одного из валунов, объединили последние силы и, соскользнув в полутранс, отражали камни стихий. Отброшенные артефакты взрывались, лопались и раскалывались на высоте метров в двадцать, осыпая осажденных, своих создателей и их союзников то градом раскаленных или острых как бритва осколков, то брызгами кипятка и лавы, то струями чего-то липкого и почти парализующего, то сбивая с ног порывами освобожденных ураганов. Вспышки и сполохи над полем боя слились в одно многоцветное зарево, окрашивающее балахоны крылатых во все цвета радуги, а барабанные перепонки раздирали грохот и рев сражающихся в небе магий.

Неугомонные шепталы почувствовали, кто берет верх в этой битве, и бежать передумали: в конце концов, хозяин белых чучел обещал им золотые горы за восьмерых мясокостных, и отказываться от них резону не было. Тем более что с тех пор мясокостных прибыло, и сбыть их, наверняка, можно было по цене не ниже обещанной за самых первых. Если те были еще живы, конечно — в чем суссуры очень сильно сомневались.

Конро и Туалатин, неуязвимые для магии, но не для синих мечей, расшвыривали подбегавших слишком близко крылатых и шептал — но выйти из-под прикрытия отряда людей с факелами и трофейными мечами не осмеливались: раны, зияющие в каменных ногах и боках, были свидетельством и платой за пару таких попыток.

Люди отойти из-под защиты магов и демонов не рисковали тоже, и остававшиеся без ответа вопросы «куда» и «зачем» играли тут не последнюю роль.

Похоже, это был остров, который можно было покинуть только мертвым.

«Хорошо хоть, что яйцерылые не взлетают снова. Сил у Гаурдака не хватает, что ли, чтобы дозрели», — в который раз, подобно навязчивому кошмару, мелькнуло в голове Сеньки. И снова спохватившись, она поторопилась добавить: «Тьфу-тьфу…».

Но то ли оттого, что запоздала она переплюнуть через левое плечо[251], то ли по причинам, неизвестным и недоступным ее пониманию[252], но в этот самый миг белые фигуры — не сероватые, но ослепительно-вдруг-белые! — расправили крылья и с шумом вспугнутой стаи птиц Рух взмыли ввысь.

— Холодные титьки Хель!.. — охнул за ее плечом отряг.

Люди и шепталы на несколько мгновений остановили резню и замерли, задрав головы. Атланы с изумлением, демоны с яростью, Наследники с ужасом, а суссуры — с подозрением воззрились на сияющую белокрылую массу, закрывшую собой ночь.

— Чего это они? — насторожился перед неизвестной угрозой незнакомый контрабандист.

— Это конец… — прошептал где-то рядом Ахмет.

— Адалет, воздушная тревога! — выкрикнула царевна.

— Кабуча… — донесся болезненный стон откуда-то сверху.

Яйцелицые на несколько секунд зависли в воздухе, словно внимая одним им слышимым приказаниям или обсуждая план действий, убрали мечи в ножны, развели руками — и ладони их соединили тончайшие белесые нити.

— Чего это они? — снова повторил контрабандист — но уже более нервно.

— Живыми будут брать! — прорычал Иван.

— Демоны, пригнитесь! Все ближе к нам! — сипло выкрикнул Анчар, и с верхушки валуна, оккупированной волшебниками, поднялся и принялся расти, опуская края, переливающийся всеми оттенками зеленого, диск.

Конро с дедом присели так, что изумрудное покрывало прошло над их головами, люди инстинктивно сжались и шарахнулись к каменному острову, спеша оказаться под защитой…

Но напрасно.

Снисходительный бархатистый смех огласил плато, и по полю боя пронесся порыв ураганного ветра. Подхватив не успевший сформироваться колпак, он исчез так же внезапно, как и возник, а вместо пропавшей защиты на головы людям и демонам мягко опустилась эфемерная полупрозрачная сеть.

Словно тончайший шелк нежно коснулась она волос, одежды и кожи, приятно холодя, успокаивая, утешая, заставляя расслабиться, отдохнуть, забыть, простить, уснуть…

Люди, попавшие под чары паутины, останавливались, словно куклы, у которых кончился завод, опускали оружие, роняли непонятным образом погасшие факелы, недоуменно оглядывались, улыбаясь растерянно и чуть виновато, и с мечтательным выражением лиц оседали на землю, закрывая глаза.

Демоны не сдались так легко.

Неуязвимые для человеческой магии и волшебных искусств большей части нечеловеческих рас, они с яростным ревом вскочили, раздирая летучую пелену — но тут же новые паутинки падали им на головы, плечи, руки… Что такое десяток снежинок, пара сотен их или даже пара тысяч для человека? Но если их сотни тысяч и миллионы, то погребенными под снежными завалами окажутся уже не люди — целые города. Так и воздушные нежные нити: десятки и сотни разрывались, но их место моментально занимали тысячи, обнимая, сжимая, лишая подвижности, сковывая не хуже стальных цепей — если бы на Белом Свете были выкованы цепи, способные удержать горного демона.

Привилегией — если это можно было так назвать — чародеев была возможность сохранить сознание и увидеть конец старой эры Белого Света своими глазами.

Обездвиженные, как мухи прилежным пауком, они лежали на спинах на ровной макушке валуна и смотрели в небо. Плотная туча, висевшая знамением над плато всю неделю, незаметно пропала, убравшись подобру-поздорову в другие края или сгорев в волшебном огне. И теперь без взрывающихся камней суссуров, без человеческих защитных заклятий, без неуловимого, но ощутимого присутствия магии Гаурдака оно успокоилось и пришло в себя, вернув обычный для предутренних часов цвет: черное, усыпанное крошечными блестками звезд, едва подсвеченное на востоке пробуждающимся восходом, но бездонное и равнодушное. И сотни крылатых безликих существ, парящих над головами поверженных бойцов и раздосадованных ускользнувшим вознаграждением шептал, ни теплоты, ни обаяния ему не добавляли.

Как ни пытался Адалет вырваться из ласкового плена паутины при помощи магии, рук, ног или даже зубов — проклятая пелена держала крепче бетона, и всё, что оставалось ему — лежать, упрямо тратя последние силы на тщетные попытки, и ждать.

Впрочем, ждать пришлось недолго.

Неслышно ступая по покрытому белым саваном валуну, откуда ни возьмись, подошел человек.

Или?..

На лицо старика упала тень, он увидел склонившуюся над ним широкоплечую фигуру в темно-синем камзоле, и взгляд пронзительно-желтых хищных глаз с золотыми искорками встретился с его взглядом.

Маг-хранитель хмыкнул. И впрямь, откуда здесь взяться человеку…

— Сколько лет, сколько зим, старина… — вальяжно прошелестел в его голове бархатистый баритон.

Адалет промолчал.

А что он мог сказать? Только в книжках поверженные герои перед лицом неминуемой гибели начинают говорить высокопарные фразы, или язвить и издеваться над победителем, или бросать ему вызов и угрожать готовыми занять их место мстителями. А маг-хранитель выспренных речей говорить не любил, пригрозить Пожирателю Душ ему было нечем — и тот, и другой прекрасно знали об этом, а на соревнования типа «кто кого переострит» у него после нескольких часов выматывающего, на грани возможностей боя, не было ни сил, ни охоты. И если бы полубог спросил у него сейчас заветное желание, то одному долго не пришлось бы его выдумывать, а второму — трудиться над исполнением, потому что всё, чего хотелось и моглось сейчас Адалету — это лежать, не шевелиться, ничего не делать, ни о чем ни думать — а еще лучше спать, спать, спать[253]…

Угадал ли Гаурдак настроение старика, или вспомнил, что в программе развлечений этого вечера имелся еще один пункт, но бросив уклончивое «Мы с тобой еще поболтаем», полубог повернулся к атлану.

— Вот мы и встретились снова, мой рьяный, но неверный приверженец, — впился янтарный взор в горящие ненавистью черные глаза Анчара.

— Моё… слово… нет… — с трудом шевеля губами под сковывающей маской паутины, прошептал атлан.

— А моё — да, — почти искренне улыбнулся полубог. — А заодно хочу сообщить тебе, что твои друзья — прекрасная Изогрисса, доблестный Грюндиг, мудрый Пополь Вух и пассионарный Огмет — не раздумывая вручили мне самое дорогое, что у них было, чтобы я одержал победу здесь и сейчас. И я просто не имею морального права сделать их жертву напрасной.

— Где они?!

— Где-то там, — Гаурдак неопределенно повел рукой, указывая то ли на небо, то ли на безмолвно и терпеливо парящую позади Когорту. — Отдав душу, они обрели крылья. Разве это не символично?

— Ты… ты… ты убил их!!! — Анчар рванулся — но кокон даже не дрогнул.

— Я подарил им вторую жизнь, — меланхолично пожал плечами полубог. — Это больше, чем они получили бы, умерев своей смертью. Если бы я ждал, пока их земной век истечет, прежде чем забрать обещанное, они прожили бы долгую и счастливую жизнь, не сомневайся. Но, увы, у меня не было времени — и пришлось поступить так. Но быть частью моего воинства — разве не об этом они мечтали, когда шли сюда? Так что, и это их желание сбылось. Им жаловаться не на что…

Пожиратель подумал несколько секунд и уточнил:

— …Даже если бы они смогли.

— Мою душу… ты… не получишь! — сдавленно прорычал чародей.

— Это тебе так кажется, — одними губами улыбнулся полубог, и атлана бросило в холодный пот.

Но он не отступал.

— Ты можешь забрать… только душу… предложенную тебе добровольно!.. А я никогда…

— О, значит, ты не представляешь, что можно сделать с человеком, чтобы расставание с душой — по собственной воле, заметь — показалось ему наименьшим злом, — бархатистый баритон почти рассмеялся.

— Я… не боюсь боли!

— Значит, ты не знаешь, что такое боль, — приподнял брови Гаурдак. — А еще я могу сделать так, чтобы все шесть или сколько там десятков людей здесь, на плато, чувствовали то, что происходит с каждым из них. И прикажу Когорте заняться одновременно всеми вами.

— Болевой шок… — начал было Анчар, чувствуя, что в районе желудка зародился и стал стремительно увеличиваться в размерах тошнотворный ледяной ком.

— Я бы на твоем месте не рассчитывал на эту лазейку, — усмехнулся полубог. — Я тоже не в первый раз… экстренно изыскиваю подручные резервы, если можно так выразиться. И в ста случаях из ста получаю то, что хочу, хотя видал людей и покрепче тебя и твоих приятелей. Вообще-то, я не садист, и то, что сейчас придется сделать, не доставит мне удовольствия. Почти. И попорченный человеческий материал иногда бывает практически невозможно поставить в Когорту, что тоже минус… Но последнее слово, разумеется, за тобой. Ну? Я ведь не прошу заверений, признаний и речей — если, конечно, у тебя нет на это настроения. Всего одно слово, Анчар. Скажи его — и ты свободен.

Нежное сиреневое сияние, пронизанное ядовито-зелеными струйками, окутало пальцы Гаурдака, сплелось то ли в подобие плети, то ли косы, и потянулось к человеку. Волшебник почувствовал, как оно прошло через паутину кокона, одежду, кожу и коснулось обнажившейся вдруг плоти. Первая легкая волна боли — и даже, скорее, не боли, но обещания ее — прокатилась по ниточкам нервов, превратившихся для нее в широкую дорогу. Они затрепетали, как натянутые струны, готовые разорваться от малейшего прикосновения, тело его напряглось, сердце замолотило в груди, перехватило дыхание, липкий пот покатился по вискам, зубы стиснулись, отсекая вырывающийся вскрик…

— Всего одно слово, мой неверный зелот — и я прощу тебя, — сочувственно заглянул сквозь непрозрачную пелену в расширившиеся зрачки жертвы полубог.

Если бы атлан смог — и нашел, чем — его бы стошнило.

Ожидание боли часто ранит сильнее, чем боль, и ожидание смерти убивает вернее самой смерти, и любой здравомыслящий человек, не раздумывая, сделает всё, чтобы выжить, чтобы продолжить свое существование, какая бы цена за это назначена ни была. Ведь на то, чтобы придумать оправдание своему малодушию, у него будет вся жизнь впереди, а на то, чтобы понять, за что умирает — всего несколько секунд.

Анчар понимал это — и боялся. Боялся боли, боялся смерти, боялся того, что как бы добродетельно он ни жил, и как бы отважно ни умер, Белый Свет будет и дальше плестись своим путем, не заметив его гибели — как не замечал его существования, и раз так, то, может, так ему и надо, огромному, равнодушному, тупому, не понимающему, не сознающему и не ценящему… И что значит всего лишь одно слово по сравнению с тем, что его ждет — и о чем никто не узнает, кроме тех бедолаг, которых угораздило оказаться здесь вместе с ним? Но и им будет всё равно, потому что больше всего они будут заняты собственным благополучием, и собственной болью, и вероятно, почти все из них, не колеблясь, сдадутся на милость Пожирателя. И ради чего тогда всё?..

Но кроме всего этого — и многого другого, что вспоминать и обдумывать не мог он сейчас и не хотел, Анчар понимал и то, что не сможет переступить через себя, сказав Гаурдаку «да», как бы ни были сильны его страхи и сомнения, как не смог бы пройти сквозь скалу или отрастить щупальца, ибо даже самая крохотная мысль о согласии моментально натыкалась в его душе на несокрушимую стену, отлитую из упрямого монолитного «нет».

Нет — потому что нет.

Нет — потому что это невозможно.

Нет — потому что как бы он сейчас ни мучился, как бы далеко ни отбросил гордость и достоинство, как бы ни кричал, ни извивался и ни умолял прекратить — односложно или красноречиво — всегда оставалось бы одно единственное слово, произнести которое он не смог бы никогда.

Взгляд атлана обреченно устремился за спину полубога, лихорадочно пытаясь пробиться к ночи сквозь заполонивших небо яйцелицых. Ночи бесстрастной и вечной, ночи, последней в его жизни, вдыхая, впитывая, поглощая головокружительную бархатистую тьму, искорки звезд, узоры созвездий…

Глаза его расширились…

— Мне надоело ждать, — холодно проговорил Гаурдак, и хищные очи его вспыхнули расплавленным золотом, заставляя человека вздрогнуть. — Ну же? Одно слово!

Губы Анчара, запекшиеся и искусанные до крови, с трудом разлепились.

— Птичка.

— Что? — тупо сморгнул полубог.

— Две… птички.

— Ты думаешь, это забавно? — голос Гаурдака обжег, как жидкий азот, свечение вокруг его пальцев вспыхнуло ярким пламенем и рванулось к жертве.

Нервы-дороги человека вздулись разрывающей агонией, как река подо льдом в весеннее половодье, из горла вырвался крик, похожий на вой умирающего зверя…

Заглушенный ревом дикого пламени.

Осыпанный вдруг дождем пылающих перьев и лоскутов, Пожиратель захлебнулся их неповторимым амбре, захлопал себя руками по плечам, сбивая искры, яростно обернулся на серебряный звон выхватываемых мечей — и встретился взглядом с тремя парами огромных зеленых глаз.

— Чтоб я сдох… — только и успел выдохнуть он, прежде чем струя жидкого пламени ударила ему в грудь.

Вернее, туда, где была бы его грудь, если бы он остался на месте.

— Ищи его!!! Не давай ему уйти!!! Он где-то здесь!!! — проорал удивительно знакомый голос, и перед затуманенным болью взором атлана, загипнотизированного тройным изумрудным взглядом, откуда ни возьмись, предстал Агафон.

— Не волнуйся! — отозвался низкий рокочущий голос, от которого зачесались зубы и даже кости. — От нас со Змиуланией еще никто не уходил!

Исполинские крылья хлопнули, точно парус, поймавший шквал, его премудрие шмякнулся на Анчара, сбитый ударной волной, и горный змей, известный профанам больше как Змей-Горыныч, поднялся в воздух, радостно ревя в предвкушении битвы.

— Берегитесь летучих! — Агафон, вывернул ему вслед шею, рискуя сломать.

— Летучие, берегитесь! — прорычал змей, и залп из двух пастей прожег черный тоннель в набросившейся на него Когорте.

Остальные зашли сверху и обрушились на его спину и крылья, нанося глубокие раны голубыми мечами. Но второй Змей был тут как тут. Пристроившись в хвост первому, он — а вернее, она — несколькими точными огненными струями очистила пространство вокруг супруга — и завертелась карусель. Змеи летали по кругу, прикрывая друг другу тылы, одновременно уменьшая численность Когорты и загоняя под землю шептал, опрометчиво решивших использовать камни стихий. С тремя головами, оснащенными встроенными дивизионными огнеметами, это было сделать не слишком сложно.

До определенного момента.

Но оставшийся внизу чародей, не отвлекаясь ни на секунду, как ни хотелось бы, на кипевший над головой воздушный бой, поставил на скорую руку щит по границе расползшейся белой массы и кинулся рвать ее руками.

Потом выхватил из-за голенища нож.

Потом постарался проковырять хотя бы дырочку обломком ножа.

Потом выбросил обломок обломка и яростно скрипнул зубами.

— К-кабуча… — чародей растерянно оглянулся, зыркнул наверх, втянул голову в плечи и принялся нервно и быстро ощупывать фигуры, еле различимые под толщей паутины. — Ну и вляпались вы, ребята… И я с вами… если эту гадость очень быстро с вас не уберу… Эй?.. Это вообще кто?

— Я и Адалет! — выкрикнул атлан — но, похоже, наружу не вылетел даже шепот.

— Иван?.. Сима?.. — проговорил Агафон — и резко отдернув руку при втором предположении. — Кхм… Я это… Ты не подумай чего… Сим… и Вань тоже. Я ведь со спасательной целью! Хоть и спасатель из меня сейчас, кажется… Кабуча гремуча… Что же делать-то, а?!.. А тут кто? Двое? Или трое?..

И он нерешительно дотронулся до упрятанного под непроницаемым покровом Адалета.

Что ответил ему старик, Агафон не услышал — да оно, скорее всего, и к лучшему.

Кусая губы и нервозно озираясь, его премудрие предпринял новую попытку штурма неуступчивого кокона — и снова тщетно: проклятый белый материал был не податливей мрамора.

— Как же эту заразу расковырять?.. — простонал волшебник, опускаясь на землю — и вдруг подпрыгнул и хлопнул себя по лбу. — Болван!!!

Ловким движением руки он выудил из рукава кусочек пергамента размером с ладонь, прошептал что-то над ним и впился жадным взглядом в появившиеся строки.

И моргнул.

И прошептал заказ снова.

И еще раз впился.

И перевернул пергамент вверх ногами.

А потом набок.

И на другой.

И на другую сторону.

И потряс.

Но что бы ни надеялся он вытрясти — было похоже, что оно или слишком хорошо было приклеено, или напрочь там отсутствовало, потому что с видом озадаченным, чтобы не сказать, обалдевшим, его премудрие вернул шпаргалку в исходное положение и снова воззрился на нее как на врага народов. Это не помогло тоже. И он, скрипнув зубами и обреченно вздохнув, принялся медленно складывать буквы в непонятные слова.

В процессе чтения выражение его физиономии несколько раз менялось с обнадеженного просветления на крайнюю степень озадаченности и обратно, со всеми возможными оттенками и вариациями. Остановилось, впрочем, всё на обычном глубоком недоумении[254].

Еще несколько быстрых шепотков над пергаментом принесли, похоже, единственный результат: выражение растерянности стабильно и надежно превратилось в гримасу тихого ужаса[255]. Сменившегося, впрочем, очень быстро выражением хмурого упрямства.

— В конце концов, я боевой маг, а не какой-нибудь кабинетный мухомор, чтобы всякую ерунду разбирать, непонятно на каком языке накарябанную… Но чего тут может быть хитрого, если подумать! Два притопа, три прихлопа, двадцать букв!

И безбожно кося одним глазом на зажатый между большим пальцем и ладонью пергамент, главный специалист по волшебным наукам принялся что-то сбивчиво бормотать, отбивая ритм[256] то одной ногой, то другой. Руками, словно разглаживая, он при этом водил над преступно неприступным покровом.

Который из паутинного стал быстро превращаться в цементный.

— Кабуча… Неужели там не аблауты, а умлауты?

Цемент пыхнул жаром…

— Или интервокальное «йот» выпадает?

…и стал покрываться крошечными, но многочисленными и непредсказуемо расположенными стальными шипами…

— Или и то, и другое?

…которые подросли на сантиметр и задвигались, как осиные жала…

— Или интонация номер пять?

…и стали медленно нагреваться…

— Но при выпадающем «йот» и умлаутах интонация может быть только третья!

…а потом стремительно остывать до температуры замерзания спирта.

— Или первая?..

Анчар скрипнул зубами и почувствовал, что еще одна попытка — и он искренне начнет сожалеть о безвременно оторванном от своего занятия Гаурдаке. Атлан хотел уже крикнуть, чтобы юный идиот шел отсюда подальше проделывать то же самое над яйцемордыми — но вдруг шипастый цемент впился в кожу в последний раз, обдал горьким паром, и превратился в талый снег.

Анчар захрипел, перевернулся на бок, исступленно отплевываясь и протирая залитые грязной жижей глаза, а его премудрие отступил на шаг и гордо отряхнул забрызганные ладони.

— Ну я же говорил, что это — сущая ерунда, если хорошенько подумать, — с чувством глубокого удовлетворения хмыкнул он.

И тут же спохватился, крутанулся вокруг своей оси, руки и защитные заклятья наготове, взгляд мечется с земли на небо и обратно…

Сколько прошло времени?

Где Змеи?

Где Гаурдак?

Где летучие?

И что за происки Пожирателя — живые кам…

Две пары огненных рубинов глянули на него сверху вниз, гигантская лапа потянулась к голове… и чародей задохнулся от радости.

— Дедушка Туалатин!!! Конро!!!

Позабыв снова про всё и про всех, Агафон вытаращил глаза от изумления, широчайшая улыбка расплылась по чумазой, покрытой ссадинами и синяками физиономии, а руки его изо всех сил стиснули в приветствии похожие на бордюрные камни пальцы Туалатина.

— А ты вырос с прошлого года, старик! Поправился окончательно?

— Человек Агафон!!! — радостно прогрохотал за спиной деда голос молодого демона — едва не заглушенный пронзительным женским воплем:

— Где человек Агафон?!

— Сима, тут он!!! Наверху!!! — еще чуть-чуть, и уголки рта его премудрия встретились бы на полпути за ушами. — Где наши?! Как они?!

— Живы все!!! — восторженно проорал снизу Олаф.

— Из оставшихся пятидесяти!!! — добавил утешительных подробностей Иванушка.

— Ч-Ч-ЧТО?!?!?!.. Пятидесяти?! — рот главного специалиста по волшебным наукам распахнулся так, что, казалось, залететь в него могла не только муха, но и целый яйцелицый. — Из… шестерых?

— Полсотни отважных воинов, храбростью своей превзошедшие львов, искусством же — прославленных героев древности — доблестные соратники непобедимого и хитроумного Вяза! — прокричал от основания валуна невидимый Ахмет, внеся ясность и вернув магу душевное спокойствие.

— Демоны их привели! — присоединился к нему голос Кириана.

Быстро подсчитав количество друзей внизу, его премудрие впал в новую задумчивость.

— А тут, наверху, кто-то из них, что ли, был?

Он вопросительно глянул на натужно откашливающуюся фигуру рядом с собой — и тут же инстинктивно отступил на шаг и художественно присвистнул.

— Рений гад!

— Малолетний садист! — не остался в долгу Анчар.

Руки его премудрия сами принялись выплетать сковывающее заклинание, но в это время незнакомый корпулентный старичок рванул его за рукав и гневно ткнул пальцем куда-то влево, в синее марево, почти сливавшееся с ночью:

— Делом займись, мальчишка! Пока твоих змеев к бабаю якорному не посшибали! Руку дай!

Возмущенный Агафон вдохнул было, чтобы дать многокрасочную отповедь сующемуся, куда не спрашивают, пенсионеру, но две мысли одновременно вспыхнули в его мозгу, и он подавился невысказанными словами.

«Это Адалет?!».

И «Гаурдак там?!».

Последняя и заставила его вспомнить, что небо всё еще окрашивалось вспышками пламени — и не только желто-оранжевого Змеев.

Взволнованный, с мерзким холодком в районе желудка, грозящим перерасти в трансагафонное похолодание, он лихорадочно закрутил головой, отыскивая Змиуланию и ее мужа Измеина. Супруги нашлись за его спиной, а схватка, похоже, и впрямь была далека от завершения.

Победного, по крайней мере.

Оставшиеся яйцелицые — то ли самые увертливые, то ли самые везучие, что, в конечном итоге, было все одно — резко сменили тактику. Вместо того чтобы налетать на неприятеля очертя голову всей ватагой, они разлетелись по сторонам, выстроились вокруг опасных противников в подобии сферы, и хорошо знакомые людям нити протянулись между ними, как паутина. Но были они уже не кипенно-белого цвета, а отливали призрачной синевой, как и одежды и даже лица и руки оставшихся крылатых — словно синий свет, заливавший плато и ночь, окрасил и их в свои мертвенно-бледные тона.

Змеи пытались сбить окружающего их врага — огнем, когтями и зубами — но каждый раз крылатые оказывались проворнее, и самым удивительным образом пропадали с пути огненной струи, а если та и касалась их или вытянувшихся из их ладоней волокон, то лишь безвредно пятнала сажей.

Неожиданно при новой атаке Змеев яйцелицые, вместо того, чтобы снова разлететься в разные стороны, выполнили замысловатый маневр, образовывая уже две сферы, разделяя врагов, и вдруг закружились вокруг них, закаруселились с неистовой скоростью…

Бесплотный ранее шар медленно стал обретать полупрозрачные стенки из синеватой паутины.

Змеи метались теперь по поднебесью, словно внутри исполинских мячей, то свечкой взмывая ввысь, то падая вниз… Но прорвать окружение не удавалось никак: какие бы фигуры пилотажа они не выписывали, с какой бы скоростью не неслись и как бы внезапно не останавливались — несколько десятков гаурдаковых тварей висели вокруг них, как приклеенные, ни на миг не нарушая построения.

Нити, едва заметные издали, внезапно стали толще — или их стало больше? — и первые из них коснулись огромных кожистых крыльев.

Взмах — и невесомые волокна разлетались по воздуху, как обрывки осенней паутины. Но, как и при пленении демонов, их место тут же занимали сотни, тысячи и десятки тысяч других.

— Кабуча-а-а-а… — опомнившись, выдохнул, наконец, Агафон и яростно вскинул руки, выбрасывая из пальцев комок бирюзового льда.

С шипением и свистом он врезался в ближайший шар из крылатых — не попасть теперь в него было просто невозможно… и отскочил, будто горох от стенки.

— Не так, идиот!!! — проревел рядом Адалет, схватил его кисть, вцепился второй рукой в пальцы Анчара и прорычал: — На меня! Оба!

Атлан с полуслова понял, что от него требовал старик, ухватил за руку юного волшебника, закрыл глаза и застыл, почти моментально соскользнув в транс. Но Агафон, никогда не работавший с заклинаниями в группе, уставился на них растерянно и беспомощно:

— Что?.. Как?.. Что делать?!

— Почувствуй меня, кретин!!! — рявкнул маг-хранитель, дернул его за руку, словно полагал, что оторванная конечность сильно прибавит вьюноше если не опыта, то сообразительности, и снова выкрикнул — торопливо, отчаянно: — Сосредоточься на мне!!! Ощути меня!!! Гаурдака я найти не могу, но может, хоть Змеев вырвем!!!

Сосредоточиться на Адалете?!

Кабуча! Как он себе это представляет, когда Лана вот-вот упадет?!

Почему он их не прикончит? Ждет, когда устанут, чтобы посадить?

Зачем? Что он хочет с ними сделать? Что ему от них нужно?!..

— На меня, дубина!!!..

Агафон вздрогнул от окрика, зажмурился и честно попытался последовать примеру Анчара, ища, нащупывая, тянясь неведомыми простым смертным чувствами в поисках ответного импульса мага-хранителя… но почти тут же глаза его вновь распахнулись — вольно или невольно, не разобрать — и он опять уставился в небо, где Змеи вели отчаянную неравную битву. Сердце его заныло, а желудок, и так доверху набитый ворочающимся льдом дурных предчувствий, съежился и попробовал завязаться узлом. Маг представил, каково сейчас Змиулании и ее мужу — мечущимся вслепую в неумолимо сжимающемся мешке, задыхающимся, боящимся взмахнуть крыльями — потому что в любую секунду они могли коснуться проклятой паутины и сбиться с ритма, сломаться, бросить их в пике — самое глубокое и самое последнее, представил их страх… незаметный из-за всепоглощающей, слепящей, жгучей ярости, словно мышь за гиперпотамом, горошина подле тыквы, человек рядом со Змеем…

— Лана!!!.. — вскрикнул он.

В глазах его полыхнуло вдруг ультрамарином, вспыхнули, вспухли переливчатые грязно-синие пятна, как нарывы на реальности, растворяя всё вокруг, мир зачем-то закружился, стал таять…

И окрасился матово-белым с индиговым отливом, как дизайнерский саван. А по бледной душной мути извивались странные коричневые полосы и плетеные узлы, похожие на вамаяссьские.

Агафон ахнул — и захлебнулся собственным рыком, затряс головой, тщетно силясь прогнать обрушившееся внезапно безумие, заморгал яростно — тремя парами глаз…

Неистовый рев вырвался из трех его пастей, и три струи пламени ударили в окружавшую его матовую стену, оставляя лишь черно-серые пятна. Крылья его взмахнули…

«К…каб…бу…ча…» — только и смог выдохнуть чародей.

«Агафон?!» — странное тройное эхо прокатилось под черепной коробкой волшебника.

«Лана?!.. К-кабуча капуча… Настроился на Адалета, называется… Ланочка, миленькая, извини, мне обратно надо, к мужикам, мы вас спасать сейчас будем!».

«СТОЙ!!!».

Голос Адалета прогремел во всех пяти головах образовавшейся цепи нетерпеливо и резко.

«А это еще кто?!» — возмутилась Лана.

«Этикеты потом!» — отмахнулся маг от Змеи, как от мухи. — «Что у тебя перед носом?».

«Перед которым?» — чуть брюзгливо уточнила Змиулания, закладывая вираж.

«Перед любым!» — рявкнул старик, и тут же сам себе ответил — потрясенно и восторженно: — «Кабуча ушата хапух!!!.. Это же… это… вязь заклинания полубога!!! Вы ее видите! Видите!!!..».

«Век бы ее не видеть!» — огрызнулась Змея и нырнула к земле.

«На меня, оба, быстро!!!» — снова гаркнул Адалет, и Агафону показалось, будто кто-то рванул его за голову, увлекая вдаль — и одновременно оставляя на месте.

Но не успел он подивиться и задуматься, как почувствовал, что воля его слабеет, мысли слипаются в неуклюжий комок, как забытые в кастрюле пельмени, а нечто, о существовании чего он давно знал, но никогда не видел — его сила волшебника — вытекает веселым ручьем из солнечного сплетения и вливается в грудь мага-хранителя.

«Бери… у меня еще есть…» — с отстраненным удовлетворением проплыла неповоротливая мысль в голове и отправилась путешествовать по словно опустевшей оболочке: от ключицы к легкому, от него — в правое колено, мешая в теплую искрящуюся кашу звуки, ощущения, краски и расстояния…

Похожие ощущения Анчара пришли из ниоткуда: «Бери… я готов…».

Так же откуда ни возьмись, увидел он… услышал… или почувствовал? — вокруг себя десятки разноцветных огоньков: мечущиеся вверху оранжевые и сиреневые — Змеи и яйцелицые, желтые и серебряные на земле — люди и демоны, хоть и не разобрать, кто и где. Гаурдак…

Агафон отстраненно попытался определить, который из огоньков — полубог, и не смог. То ли Пожиратель не отличался от людей, то ли не хотел, чтобы его видели — даже так, то ли просто был невидим сам по себе, и никто ничего не мог с этим поделать…

«Лана… держись…» — потянулся он к оранжевому светлячку в небе, зная отчего-то что это именно она, а не ее супруг — и не ошибся: жаркая волна с запахом свежих опилок и корицы окатила его сконфуженные чувства, и он понял, что это было «Держусь».

«Сами держитесь… и держите связь!» — ворчливый отклик старика — словно эхо мыслей Агафона — обдал колючим, затем вспыхнул короткий миг теплоты и ободрения, замешанных на буром запахе ржаного хлеба — и сразу же — соленый рывок: — «Еще, еще, еще давайте! Я знаю, как это распутать! Еще! Быстрее!!!..».

Теперь, когда Адалет увидел, как сплетено заклятье и понял, где начало и где конец, развязать его было проще простого: изобретательностью и утонченностью творения полукровок не отличались никогда. Имея почти ни с чем не сравнимую силу, искусством они пренебрегали, считая его жалким прибежищем смертных.

Обнаженные чувства мага метнулись к началу, вгрызлись в пульсирующий нерв заклинания и побежали по ним, словно огонь по бикфордову шнуру, оставляя за собой лишь рассыпающиеся в прах фрагменты.

Вспышка лазурной радости окатила всех, кто держал связь.

«У него получилось!!!».

«Получилось! Я был прав!!!..» — отбросив серьезность, готов был ликовать и старик, но одна маленькая дотошная мыслишка, выскочившая из-за фейерверка восторга, кольнула ледяной иглой в сердце — да там и засела. — «Только…».

Только каким бы неизбежным ни казался теперь успех, волшебник даже не понял — почуял, что пока последний миллиметр не будет им выжжен — кокон будет держаться как новый. Но до последнего миллиметра ему оставалось пройти семь километров нитей — и это только в одном из коконов!..

На оба — минут двадцать времени.

«Кабуча…» — хрусткий мороз пробежал по невидимой связи, объединяющей людей и Змеев. — «Кабуча габата апача дрендец!!!».

Двадцать минут, когда на счету каждая секунда!

«Обрадовался, осёл!.. Но… если… Если только… Но…».

Выход был только один.

Не доходя до конца — рвать. Он мог. Он знал сейчас, как это сделать.

Но — как всегда в таких ситуациях — дорогу преградило одно маленькое, но упрямое «но».

Сил у него на рывок не осталось.

«Ребята, еще давайте, еще, еще, еще!!!..».

Агафон хватанул воздух ртом, испуганно чувствуя, как ручей его силы внезапно превратился в горную реку, с грохотом несущуюся к цели — но через несколько секунд вновь стал самим собой — если не уже и не меньше.

«Еще, еще, еще, мало!!!» — уже не кричал — хрипел голос Адалета. — «Быстрей!!!».

Агафон сосредоточился, напрягся, выжимая из себя всё, что возможно и невозможно, ручей его силы наполнился, побежал быстрее… но не намного. Краем сознания он ощутил, как Анчар, задыхаясь и едва не теряя связь и сознание, проделывал то же самое — с той лишь разницей, что его поток напоминал больше струйку, вытекающую из дырявого ведра.

«Мало!!!»

«Бери, бери, бери!!!..» — ручей хлынул сильнее, унося, казалось, с собой и всего Агафона — его мысли, сознание, чувства, жизнь… От напряжения мир перед мысленным взором его стал двумерным, закачался, поплыл и закрутился. Светящиеся точки — серебряные, оранжевые, сиреневые, желтые — побежали в разные стороны, сливаясь в полосы, полосы — в странную радугу, радуга изогнулась пьяной змеей, потянулась к нему, коснулась руки холодной шершавой лапой — и словно молния пронзила и магов-людей, и связанную с ними Змею, а чахлый ручеек Анчара и речушку Агафона вдруг поглотила полноводная река — стихийное бедствие, сносящее деревни, вырывающее с корнем вековые леса и меняющее рельефы континентов.

«Бери, человек Адалет».

«Мы здесь, человек Агафон».

«А-а-а-а-а-а-а-а!!!..» — взревел старик, не готовый — как не был бы готов ни один маг-человек — к внезапному нашествию такого количества силы, и не было у него иного выхода, кроме как дать ей вырваться на свободу — и прочь. — «А-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а!!!..».

Коконы Змиулании и Измеина раздулись в одно мгновенье, точно воздушные шары, наполненные водородом, и тут же — как воздушные же шары, к которым поднесли спичку — лопнули со страшным грохотом, осыпая плато горящими клочьями паутины, заклятья и останками тех, кому не повезло быть отброшенными прочь или низвергнутыми на землю. Алое зарево затмило синеву, слепя даже сквозь опущенные веки, и воздух наполнился торжествующим ревом шести змеиных глоток.

Люди, оглушенные и почти лишенные чувств, повалились на землю, руки неистово заметались по голове и лицу, закрывая то глаза, то уши…

Если бы демоны не удержали, волшебники — измотанные, сконфуженные, обессиленные — были бы сброшены с камня ударной волной.

«А хорошо бабахнуло», — прозвучал в пылающем мозгу Агафона довольный голос Конро. — «Не знал, что мы так можем. Чего бы еще такого взорвать?».

«Без людей магов мы и не можем, малыш», — снисходительно усмехнувшись, отозвался Туалатин. — «Но насчет чего… а вернее, кого бы нам еще взорвать, я ответ знаю».

«Знать бы еще, где именно прячется эта полукровая тварь», — проскрежетал внук — словно камнепад по железной крыше.

«Надо его найти!».

«Спросим у Змеев!».

«Не видно… Не видно…» — двойным эхом отозвались Змиулания и ее супруг, выписывая круги над плато.

«Ищите!».

«Не видно…».

«Люди маги знают, как найти?..».

«Вряд ли».

«Нужно спросить! Эй, человек Агафон! Где эта мерзость?».

Но ни человек Агафон, ни его коллеги их не слышали: невиданный доселе эффект отдачи переполнил на несколько минут сознание, не подготовленное и не ожидающее подвоха, и они, разорвав связь, повалились на холодную макушку валуна, не видя, не слыша и не ощущая происходящее. Мир словно накрыл их гигантской подушкой, оставив лишь жгучие искры в глазах, медленно заполнявшуюся пустоту внутри, да огоньки — два оранжевых, два серебряных, десятки желтых и дюжины две сиреневых.

Огоньки, ставшие вдруг знакомыми.

«Иван… Конунг… яйцелицый… Принцесса…» — притупленные чувства Анчара медленно переползали с одного светлячка на другого, имена всплывали в его мозгу незваными, стоило лишь атлану сосредоточиться, а сам огонек — вернее, его хозяин — оглядывался вопросительно, будто его окликали. — «Змей… яйцелицый… Старый демон… Адалет… Жена Змея… яйцелицый… Изогрисса…».

Не женщина, нет — ибо женщины больше не было и быть не могло — смутный отголосок женщины остановил свой полет в однородном тягучем пространстве, мигнул и загорелся чуть ярче.

Волшебник вздрогнул, и мир прекратил свое кружение и пропал.

Пропала синева, пропали разноцветные огоньки, пропали даже мечущиеся перед глазами искры.

Осталась только бесконечная, равнодушная и холодная вечность — и крошечная светящаяся сиреневая точка посредине.

«Изогрисса? Ты?!.. Ты… жива?» — выкрикнул атлан.

Но хотя ни единого звука не покинуло его губ, огонек-Изогрисса его услышал.

И поблек.

«Грызя…».

Образ своенравной черноволосой красавицы всплыл в памяти атлана и тут же был разбит и разметан на осколки, словно картина на стекле свалившимся как камень воспоминанием о бесполых и безликих существах. В Когорте их было сотни…

Сердце Анчара зашлось от жалости — к неизвестным людям, оказавшимся среди них, по своей ли волей или обманом — и к молодой колдунье, вместе с которой путешествовали, терпели лишения и мечтали.

«Сбылась мечта идиотов…Грызя… бедная наша Грызя…Маленькая, наивная, глупая Грызя… единственная среди нас… больших, наивных и глупых… Что он с тобой сделал… что сделал… разве ты этого хотела… и заслуживала…».

Огонек вспыхнул яростно — но словно истратив в один миг весь пыл, снова потускнел.

«Тебе плохо? Больно?».

Ровный печальный свет, холодный и жалкий — словно одинокая звезда над кладбищем.

«Будь оно всё проклято… Ты жалеешь о том, что случилось, Грызя? А уж я-то как… Бедная наша, бедная…Если бы только я смог предупредить… объяснить… удержать… всех нас… Если бы вы только поверили тогда мне и выслушали… Огмет… Пополь… Грюндиг… что мы наделали… что мы натворили, Грызька… что мы натворили… Если бы не я — Он бы не вырвался… Грызя… Что я наделал…».

Одинокая искорка мигнула сочувственно и стала уменьшаться, словно человек втягивал пристыженно голову в плечи.

«Прости меня, Грызька… Прости… сам не знаю, за что… но я виноватым себя чувствую… что живой… а вы… ты… Если бы только я мог всё исправить…».

Вспышка.

«Прощай, наша прекрасная леди. Я должен идти. Искать его. Пока он на воле — ничего не кончено. Всё только начинается…».

Светлячок гневно мигнул. Но не успел атлан подумать, что это Изогрисса на него рассердилась, как огонек исступленно засиял, будто силясь что-то сказать и вкладывая в послание все силы.

«Грызя?!» — всполошился Анчар. — «Что с тобой?».

И тут искорка сорвалась с места и покатилась, отчаянно мигая.

Словно неведомая сила подняла атлана на ноги, сорвала с места и бросила вперед, не давая даже прийти в себя и осмотреться. Если бы не молниеносная реакция Конро — он разбился бы о землю, но и гранитная хватка демона не остановила волшебника. Не замечая ничего вокруг, вырвался он, будто одержимый, и помчался вперед, не сводя взгляда с неба. Вернее, с одной-единственной точки на нем, белой и крылатой, что оторвалась от Когорты, пытавшейся снова загнать Змеев в ловушку, и теперь стрелою неслась к центру плато.

— Эй, ты куда?! — встревоженно выкрикнул ему вслед Агафон.

— С ума спятил? — боязливо предположил снизу кто-то из контрабандистов.

— За ним!!! — скомандовал Адалет.

Туалатин, словно читая мысли старика, проворно сграбастал его и Агафона и, не отпуская, бросился за атланом.

Перепрыгивая, но чаще спотыкаясь о камни и тела, устилавшие плато теперь с почти одинаковой плотностью, Анчар бежал вперед, ни на миг не выпуская из виду покрытую гарью бело-голубую фигуру, с виду ничем не отличавшуюся от оставшихся позади. Но он не видел того, что видели его друзья — безликое существо с синим мечом в руке, похожее на других таких же, как яйца из-под одной несушки. Нет. Перед его внутренним взором ослепительней солнца сияла, увеличиваясь в размерах и яркости, сиреневая точка — дух непокорной колдуньи, взбунтовавшейся даже после смерти. Зная Изогриссу, атлан сомневался, что ей движет хоть что-то, похожее на мимолетно испытанное и нехарактерное, как зной для зимы, раскаяние. Скорее, обычный коктейль, до сих пор мчавший по жизни своенравную вондерландку — гремучая смесь из амбиций и обид, приправленная сейчас еще и желанием отомстить.

Пока таинственное послевкусие магии горных демонов не рассеялось, в каждой вспышке огонька он мог чувствовать малейшие колебания эмоций. Бурлящее зелье из ненависти, ярости и горечи обжигали его обнаженное сознание ядовитыми каплями, и от каждой он содрогался и вскрикивал, словно от прикосновения раскаленного железа — но бежал вперед. Бежал, не смея отвести глаз от крошечной точки, медленно тающей вместе с остатками горной магии, боясь, что стоит ему упустить из виду проворного лилового светлячка — и он потеряет Изогриссу навсегда. Но больше этого он страшился, что связь оборвется раньше, чем колдунья успеет привести его к Пожирателю.

Опасаться последнего, впрочем, ему не стоило. Связь исчезла одновременно с появлением зловещего черного свечения метрах в двадцати от него. Чернильная вспышка — будто выстрел каракатицы — беззвучно расцвела в синей ночи, и мятежный дух вондерландки сгинул без следа, оставив лишь сонм прыгающих светящихся точек на напряженной сетчатке глаз и послевкусие жгучей, как сок борщевика, злобы.

Бежавшие за Анчаром товарищи увидели, как одинокая крылатая фигура — безликий ангел возмездия с мечом, занесенным над головой, резко пошла в пике на ровное и пустое место — и вдруг бесследно растворилась в воздухе.

А на плато, там, куда она неслась, на долю секунды мелькнула фигура высокого широкоплечего человека.

Мелькнула — и тоже исчезла.

Атланы растерянно остановились, озираясь по сторонам, зубы стиснуты, оружие наготове, в головах — убежденность, что против того, кто способен растворить яйцелицего в воздухе, как кусок сахара в кипятке, оно не поможет.

На месте вспышки ночь задрожала, словно желе. Повеяло холодом.

— Не нравится мне это… — прогудел Туалатин. — Надо уходить.

— Сейчас уходим, — неистово сверкнул глазами Адалет, закрыл глаза и прорычал:

— Демоны, парни, на меня!

И, к изумлению Наследников, на земле засветились бледно-бледно золотые клеточки разорванной Пожирателем защитной сети. Лицо старика исказилось, словно волшебник пытался поднять что-то невероятно тяжелое или удержать за рога гиперпотама:

— Быстрей…

— Эх, уходили Сивку!.. — азартно ухмыльнулся Агафон, подставив плечо едва державшемуся на ногах Анчару, схватил его руку, а второй вцепился в палец Туалатина.

Дед с внуком, догадавшись, чего хотят от них люди, быстро взялись за руки. Конро бережно коснулся ладони мага-хранителя. Адалет, не глядя, потянулся, чтобы замкнуть круг — и вдруг пальцы его ткнулись во что-то холодное и кожистое.

— Не щекочись, старик, — гулким басом пророкотало ему в ухо, и он подскочил. — Держи!

— Держи! — нетерпеливо рыкнул другой голос, и в ладонь атлана лег жесткий край крыла Змиулании.

Теперь круг был замкнут.

Не теряя ни мгновения, Адалет окончательно соскользнул в транс, приготовившись нащупывать следы неуловимого Гаурдака и вязать рваную сеть — и ахнул. Напитанное магией Змеев и демонов восприятие вместо обычного серого мира, прибежища волшебников и их заклятий, даже не вошло — вломилось в более тонкий мир теней, точно гиперпотам сквозь бумажную ширму. Объемные светящиеся фигуры тех, кто раньше казался ему лишь разноцветными точками, окружали его теперь со всех сторон. Наследники и атланы, обладающие лишь фоновой магией, присущей каждому обитателю Белого Света — бледнее, ярче них — яйцелицые, снующие как мухи над головами и силящиеся сплести новую паутину из тонких волокон, которые отчего-то теперь сияли и были прекрасно видны и в этом нереальном мире…

И вдруг старик понял: то, что раньше он принимал за волокна, было ничем иным, как чистыми линиями силы. Их завихрения, течения, протоки и омуты сходились, словно притянутые магнитом, в медленный, но могучий водоворот там, где стояли, взявшись за руки и прочие конечности, они семеро. Потоки силы, мерно пульсируя, вливались в образованную их кругом невидимую чашу и наполняли ее, странным образом не переливаясь через край, но расширяя ее и углубляя, словно река, встретившая на своем пути котлован и плотину. Все семеро уже стояли в ее середине, а сила всё прибывала, сливалась отовсюду, и сияющие струи завивались вокруг них — выше и ниже — переплетаясь в замысловатые жгуты и косы, между прядями которых то и дело проскакивали яростные белые искры.

Старик задохнулся от восхищения дикой мощью и совершенством, не доступными ранее смертным, вдохнул глубоко, едва не теряя сознания от чистого, незамутненного блаженства, понятного только магам, точно желая раствориться в этой неистовой красоте и силе, но спохватился, резко повернул голову…

Дыхание его перехватило повторно, а сердце пропустило такт. Потому что другой такой же водоворот собирался всего в нескольких десятках метров от него.

А в оке его стоял, холодно щуря желтые глаза и явно наслаждаясь испугом человека, полубог.

Он встретился взглядом с Адалетом, картинно изломил брови, словно собираясь что-то сказать, наверняка, что-нибудь едкое или уничижительное…

Но чужого ехидства и своего унижения хватило сегодня старику на долгие годы вперед. И он, не дожидаясь новой порции, и даже не пытаясь восстановить сеть, как хотел, открыл себя для собравшейся в их чаше силы и швырнул ее в Пожирателя.

Гаурдак запоздал с ответом всего лишь на миг. Но и этого было достаточно, чтобы бесшумно ревущий поток, от которого чесались зубы и свербели кости, плавился мозг и земля уходила из-под ног, налетел на созданный Пожирателем сосуд и разнес его, словно залп из водомета — хрустальную вазу.

Рот полубога открылся в неслышном крике, руки вскинулись, пытаясь срастить осколки — или направить накопленную силу во врага…

Но поздно.

Линии силы, заключенные внутри, выхлестнули наружу, точно взбесившиеся змеи, сметая все на своем пути, и управлять ими сейчас не смогли бы и боги…

Стенки чаши Адлета захрустели под их напором, и маг, влекомый одними лишь инстинктами и отточенными веками рефлексами, бросил сознание вперед, воздвигая защиту.

Если бы не сила Змеев и демонов — у чародея и его подопечных не было бы ни единого шанса пережить столкновение двух ураганов чистой магии. Словно первобытные силы мирозданья, вгрызались они друг в друга в слепой жажде свободы и действия, рвали, крутились, как сцепившиеся псы, завывая и перемалывая в пыль все, что было вокруг. Под их напором магия, связующая круг, напряглась, затрещала, как веревка под непомерной тяжестью, чародеи упали на колени, утрачивая ориентацию в пространстве и времени и почти теряя сознание, и даже горные жители припали к земле, почти не в силах удерживать натиск разгулявшейся магии.

Вырвавшиеся из своих уз стихии резвились вокруг, терзая и гоняя друг друга — то ли играя, то ли всерьез, а Адалет, задыхаясь от напряжения и изнеможения, одновременно поддерживал купол, собирал из обрывков сеть и искал потерявшегося в искристой мгле Гаурдака. Казалось, что каждая секунда теперь проходится по его коже огромным напильником, нервы горят, в груди стучит не сердце, а молот, и с каждым ударом этого молота голова, заново и заново, раскалывается, как арбуз под конским копытом. И с каждым ударом сердца, с каждой прошедшей секундой он заново и заново изумлялся тому, что жив, потому что не мог, ну не мог человек пропускать сквозь себя такое обилие магии — и уцелеть!..

Или мог?

Сконфуженный мозг его силился отыскать разгадку, если она существовала вообще, но каждый раз, разрываясь между четырьмя задачами, сбивался, терялся, метался от одной мысли к другой… А чувства, отточенные дикой магией, не останавливаясь ни на долю секунды, ощупывали, обшаривали, перерывали плато, точно слепой в поиске последней монеты в набитом хламом сундуке…

Пока не наткнулись на крошечный защитный кокон.

«Наконец-то», — угрюмо кивнул старик.

Борясь из последних сил с накатившей слабостью и головокружением, чувствуя, что сознание его, перегруженное и измученное, медленно отделяется от головы, голова — от всего остального тела, а оно — от земли, уносясь с плавным кружением в неведомые миры, Адалет снова ухватился за обрывки золотистых нитей и принялся вливать в них силу круга. Сперва по капле, потом — тоненькой струйкой, после — потоком… И они отозвались, вздохнули, дрогнули… и засияли ровным золотистым светом, оживая.

Адалет дотронулся мыслью до концов, питая их, подкармливая, нежно вытягивая и переплетая — и сеть отозвалась тихим гармоничным звоном. Осторожно, словно энтомолог, увидевший необыкновенного махаона, он потянул свое оживающее творение в сторону маленького кокона, и оно послушно поползло, сливаясь со стихающей бурей — пока не наткнулось на невидимую стену, от соприкосновения с которой концы нитей стали обугливаться.

В грудь его словно ударил невидимый камень…

* * *

Что творилось в мире духов или ином другом, отличном от их собственного, Кириан не знал. Он лишь смотрел, затаив дыхание, на то, как три нити — синяя, зеленая и красная, оплетавшие волшебный круг, то вздувались, словно жилы на шее атлета, то загорались открытым пламенем — холодным, но до боли режущим глаза, то превращались в сыплющие искрами ленты. И в такт этим трансформациям поднявшийся за защитным барьером ураган то завывал, швыряя в них камни, огненные комья и тела убитых, то стихал, точно набираясь сил или выманивая неосторожных, то снова взрывался яростью, искрами и перемолотыми в красную пыль валунами.

— Они нашли его, — скорее себе, чем склонившемуся над ней менестрелю, прошептала Эссельте.

— Скорее бы уж все кончилось… — ответил ей бард с затравленным, нервным взглядом.

— Не бойся… они обязательно загонят его обрат… — ободряюще улыбнулась принцесса, и вдруг неистовство стихии улеглось, как по команде, и договорить ей не дал всеобщий радостный вздох:

— Есть!!!..

Метрах в двадцати от них, в мути оседающей пыли и поигрывающих искрами разрядов, за барьерами двух защитных колпаков — их и своего — стоял в полный рост Гаурдак. Голова его была запрокинута, глаза зажмурены, губы искривлены в оскале — или неслышном крике, прижатые к бокам и согнутые в локтях руки со сжатыми кулаками словно натягивали поводья невидимого коня, поднявшегося на дыбы… А вокруг его купола уверенным ровным светом сияла, медленно сжимаясь вокруг врага, золотая сеть.

Целая.

— Они поймали его, поймали, поймали!!! — ликующе взревел народ.

— Мы победили!!!..

И тут Кириан вдруг ощутил, как жуть, ничем не обоснованная, но превращающая внутренности в лед, обрушилась на него со всех сторон, лишая сил и воли, превращая мозги в трясущийся холодец, швыряя на колени, заставляя в слепом и тупом смятении вскрикивать, стонать и вжиматься в землю. Краем глаза — перед тем, как уткнуться лицом в оплавленный камень плато — он успел увидеть, как остальные люди с невнятными, но наполненными ужасом хрипами и стонами падали тоже — роняя оружие, закрывая головы и лица, дрожа — даже самые сильные и мужественные из них, даже Вяз, даже Олаф, даже Иван и Серафима…

Но не успел менестрель даже испугаться толком, как вдруг почувствовал, что страх прошел. Прошла необъяснимым образом и усталость, и боль — душевная и телесная, а в голове неожиданно стало тихо и торжественно, как ночью в храме. И как в храме, всё пространство и все мысли его и желания вдруг заполонило одно, емкое и простое.

Кротко и счастливо улыбаясь, не в силах ни думать, ни противиться, ни даже сморгнуть, он поднялся на ноги, подобрал с земли оброненный кем-то кинжал и, перешагивая через застывших в агонии товарищей, направился к кругу Адалета.

«Анчар. Предатель Анчар. Найди его. Убей. Спаси Белый Свет», — колоколом звенело в пустой, будто лишенной мозга, голове. — «Найди Анчара. Убей Анчара. Ты должен. Ты можешь. На тебя вся надежда. Ты всех спасешь. Спасешь всех нас. Убей его. Убей его сейчас».

И менестрель, в такт покачивая головой, словно заводной болванчик, нараспев про себя повторял: «Убить Анчара. Убить предателя. Спасти Белый Свет. Убить сейчас…».

Еще несколько шагов — и перед ним возникла спина атлана, повисшего на плече Агафона.

Цель.

Его цель.

Убить предателя.

Спасти Белый Свет.

Голос в его голове одобрительно усмехнулся.

Менестрель склонил голову, прищурился, примериваясь, куда бы сподручнее воткнуть клинок, и вдруг вздрогнул и мигнул.

Странное дежа-вю накатило на него, нахлынуло подобно волне цунами, подхватило, закружило, перевернуло, заставляя задохнуться от изумления — и захлебнуться обжигающими воспоминаниями и ощущениями…

Всё это уже было!!!

Голос.

Спина.

Удар.

Падение.

Смерть.

Пустота.

Горе.

Отчаяние.

Обреченность.

Кто?!..

Эссельте.

Имя принцессы вспыхнуло робкой свечой в конфузящей тьме, и тут же требовательный, взволнованный голос зазвенел как набат в его бедной голове, ничего не понимающей, но кипящей дурными предчувствиями и неясными, но обжигающими позором воспоминаниями:

«Ты должен убить его! Немедленно! Белый Свет погибнет от его козней! Ты должен спасти нас всех! Кроме тебя некому! Быстрее же! Быстрее, быстрее!!! Ты же хочешь спасти свою Эссельте?!..».

Эссельте!

«Эссельте, Эссельте, Эссельте, ну же!..» — раздраженным эхом отозвался голос, и имя гвентянки, впечатанное мучительным стыдом в самую его душу, в ту же секунду из крошечного огонька превратилось в костер, ревущий, пылающий, пожирающий его смущение и неуверенность — и освещающий то, что ускользало раньше от его замороченного внимания.

Голос.

Спина.

Удар.

Падение.

Смерть…

«Скорей же, не мешкай, скорее, ты должен, бей же, сейчас, бей!!!..» — уже не кричал, но ревел голос, и противиться ему было невозможно, нереально, невыполнимо, несбыточно, никогда, ни за что, только слушать и слушаться, только выполнять, только поддаваться, только…

— Нет, нет, нет, нет, не-е-е-е-ет!!!..

Отброшенный кинжал со звоном упал на камни.

Люди, внезапно отпущенные сверхъестественным ужасом, в изнеможении рухнули, всхлипывая и задыхаясь.

Золотая сеть, раздавив защитный купол как скорлупу, сжалась вокруг Пожирателя Душ в плотный кокон, и еще плотнее, еще и еще…

Полубог, окутавшись зеленым пламенем, бросился на землю, и Адалет из своего транса охнул и вскрикнул: «Уйдет, опять уйдет, не успеем, быстрей!!!..».

Но не тут-то было. Если б сам Адалет, или калиф Шатт-аль-Шейха, или Вяз попытались пройти сквозь землю, результат оказался бы точь-в-точь таким же.

— Быстрее! — сжав кулаки и вытянув шеи, затаили дыхание уже все бойцы. — Быстрей!!!..

Еще несколько секунд безуспешных попыток Гаурдака и успешных — волшебного круга, и сеть сжалась, стиснула неистовствующего Пожирателя, вспыхнула золотым огнем, взметнувшимся к розовеющему утром небу, люди отшатнулись, бросились наземь, закрываясь от страшного жара…

А когда открыли глаза, то на том месте, где стоял Гаурдак, осталось лишь бесформенное черное пятно, а сеть расстилалась по плато, пульсируя мерно мягким золотистым светом.

— Он не ушел… — потрясенно выдохнул Ахмет.

— Не ушел! — радостно подтвердил отряг.

— Но почему? — недоуменно моргнул Иван.

— Потому что нам повезло! — расплылась в ухмылке Сенька.

— Нет, вам не повезло, — донесся до них брюзгливый мохеровый голос с места нелегкого упокоения Гаурдака. — Потому что счищать с меня эту пакость придется всем и не меньше суток.

— М…Масдай?.. — не веря своим ушам, вытаращил глаза Иванушка[257].

— Масда-а-а-а-а-ай!!! — в следующее мгновение к засыпанному шлаком, камнем, пеплом, грязью и Гаурдак еще знает, чем, ковру неслись все Наследники в полном составе и Сенька, и дружное «Масдай» гремело над плато не хуже традиционного «Ура».

И никто не заметил, как крупная бурая жаба пыталась уползти по острым осколкам камней, пока потерявший сознание Анчар не опустился на нее.

* * *

Кириана хватились сравнительно скоро.

Откричав, отобнимавшись и отцеловавшись со всеми подвернувшимися под руку товарищами по борьбе[258] на пике восторга и прочего ликования[259], Эссельте оглянулась по сторонам и тревожно нахмурилась.

— Он ведь только что был здесь?

— Кто был? — уточнил Иванушка, всё еще сияя как новый трехведерный самовар.

— Кириан.

— Кириан? Б-был… — царевич сдвинул брови, припоминая, не пал ли менестрель невзначай смертью если и не храбрых, то невезучих в последние минуты битвы и, не выкопав из памяти такого эпизода, уверенно кивнул: — Определенно был.

— Да я же помню, что был! — почти возмущенно воскликнула гвентянка. — До того, как нас скрутила эта жуть, он стоял рядом со мной, а когда всё кончилось… Когда всё кончилось, он куда-то подевался.

— Хм… — насупилась теперь и Серафима. — И куда?

Она окинула пытливым взглядом ровную теперь как стол поверхность плато, до края которого нужно было идти минут сорок[260], еще раз убедилась в полном отсутствии каких бы то ни было желающих проделать такой путь, и пожала плечами, сдаваясь.

— А пень его знает…

— Киря! — нашел самый быстрый и простой способ поиска и проорал отряг. — Эй, скальд! Скальда нашего не видали?

Атланы, хоть и не представляя, о ком идет речь, тем не менее усердно закрутили головами в поисках хоть кого-то, кто мог бы соответствовать их представлению об отряжском скальде. Но никого даже отдаленно похожего на седого длиннобородого старика с двуручным мечом в одной руке и кантеле в другой поблизости не обнаружилось. Единственный седобородый старик — маг-хранитель Адалет — спал в это время сном упившегося младенца в обществе своих коллег под заботливым крылом горного Змея: борьба с Пожирателем Душ — дело не пустяковое, и сил ни на что другое не оставляла. Второй Змей и два демона, утомленные не меньше своих коллег по волшебному кругу, мирно прикорнули рядышком. Но ни кантеле, ни мечей даже близко от них не было.

Новая идея посетила Амн-аль-Хасса, и он, подобрав оборванные полы бурнуса, отправился в обход вокруг спящих: может, хитроумный бард пристроился где-нибудь там, вдали от шума и суеты, и если не дрыхнет, то сочиняет очередную балладу по случаю, ибо случай без баллады подобен безалкогольной водке, как сказал премудрый Гарун аль-Марун.

Но ни за могучей кучкой, ни слева от нее, ни справа Кириана не оказалось тоже.

Увидев растерянную физиономию возвращавшегося калифа, Эссельте, бледная и встревоженная, с обрывком менестрелевой рубахи, залихватским тюрбаном намотанным вокруг головы, кинулась на поиски сама, расталкивая воинов и то и дело выкрикивая имя миннезингера. Через несколько секунд, сбиваясь с ног собственных и время от времени сбивая других, пропажу искали уже все. И даже Змиулания, пробужденная от дремы, приоткрыла один глаз из шести и обозрела им окрестности на предмет потерявшихся на ровном месте пиитов — хотя бы одного.

Пиитов, как она отчего-то и предполагала, в окрестностях не нашлось, но зато обнаружилось нечто маленькое и холодное под ее сложенным крылом.

Крыло удивленно приподнялось, утомленный взор Змеи встретился с крошечными глазками жабы… и все остальные очи моментально распахнулись, как створки ставней поутру.

— Ты человек?!

Жаба потупилась, и если бы анатомия позволяла, втянула бы голову в плечи.

— Что там? — шестое чувство волоком подтащило взбудораженную принцессу к Змее.

— Тут какая-то мерзкая магия… — нахмурилась Змиулания.

— Где?! — уловив лишь слова, но не их причину, Сенька с мечом в руке была тут как тут.

— Вот, — змеиное крыло осторожно выковыряло из-под змеиного же бока забившийся туда бурый комочек и предъявило на всеобщее обозрение и опознание.

— Откуда здесь лягуша? — недоуменно моргнула Сенька и тут же нашла единственно возможное объяснение. — Точно, колдовство. Причем мерзкое. И с бородавками. А ну-ка мы ее сейчас… — острие царевниного меча подплыло к остолбеневшему земноводному.

То схватилось лапками за грудь и хлопнулось в обморок — бледным пузечком и оранжевыми подгорловыми пятнышками к небу.

Точь-в-точь как человек.

Жаба…

Человек…

Жаба…

Человек…

Жаба…

Словно…

Недоброе подозрение вспыхнуло в душе принцессы, она расширила глаза и затрясла головой, отказываясь признать его реальность, в панике глянула на подругу — и в ее недоверчивом взгляде нашла подтверждение своим самым ужасным страхам.

— Не может быть… — белая, как все меловые копи Гвента, одними губами прошептала Эссельте.

— Киря?.. — растерянно вытянулось лицо Серафимы.

— Где Киря? — резко сменил курс пробегавший мимо отряг.

— Вот!.. — трясущимся пальцем гвентянка указала на слабо подрыгивающую лапками жабу, лежавшую на крыле Змиулании, словно на предметном столе натуралиста.

— Это такая шутка? — сдвинул рыжие брови конунг.

— Какая шутка!!! — воздев руки к стремительно светлеющему утром небу, возопила принцесса. — Он превратился!!! Помнишь клятву в пещере? Так вот!!! Не знаю, как, но она сработала! Иначе отчего?!

На крик и драму быстро собрались зрители[261].

— А… ты уверена, что это именно Кириан? — взволнованно закусил губу лукоморец.

— Уверена!.. — слезы брызнули из глаз Эссельте. — Что нам делать?! Адалет?.. Адалет! Адалет!!!

Но старый маг, равно как и чародеи помоложе, спал беспробудным сном окончательно измотанного, выжатого и обессиленного, нарушить который сейчас не смогло бы и третье пришествие Гаурдака.

— Адалет… Кириашечка… — рыдая, гвентянка сгребла земноводное с подноса-крыла и прижала к груди, щедро орошая коричневую голову потоком слез.

— На вот, заверни, а то бородавки пойдут, — заботливо оторвал от края рубахи лоскут и протянул ей Олаф.

На заплаканном личике принцессы отразился такой ответ, он же совет, он же указание направления, куда следовало пойти самому отрягу, что тот заалел, как майское утро, и спешно бросил тряпку под ноги.

— Сима… что теперь делать?!.. — отчаянно хлюпнула носом гвентянка.

В памяти царевны всплыли некие события двухмесячной давности.

— Ты его любишь? — строго спросила она подругу.

— Д-д-д…н-н-н… то есть, как?

— Как поэта, — сурово ответствовала Сенька.

Эссельте перестала всхлипывать и честно задумалась.

И так же честно ответила:

— Нет.

— А как музыканта?

Новый раунд задумчивости.

— Спроси еще что-нибудь?

Царевна покосилась на пришедшую в себя жабу, вздохнула и проговорила:

— Поцеловать сможешь?

— Кого? — растерялась принцесса.

— Его, — кивнула на клятвопреступника Сенька.

В толпе громко гыгыкнули.

Олаф цыкнул страшным голосом, и смех из открытой перешел в сдавленную форму.

— Помнишь, я тебе рассказывала? Как всё началось? — не обращая внимания на реакцию атланов и не вдаваясь в подробности, заговорщицки прищурилась Серафима.

— А-а-а… Ага.

— Ну и?

Эссельте нахмурилась, задумалась на несколько секунд, поджала губы, мимоходом пожалев про выброшенную Олафом тряпку, и решительно чмокнула замершее земноводное в макушку.

Ничего не произошло.

— И как скоро?.. — вопросительно уставилась на подругу гвентянка.

Сенька, так и не дошедшая в свое время до этой части ретро-трансформирующего заклинания, неуверенно пожала плечами.

— Н-ну… по идее, сразу должно сработать.

— И чего не работает? — немного брюзгливо уточнила Эссельте.

— Н-ну… — снова протянула царевна. — Может, ты его не туда поцеловала?

— А куда надо?

— А куда есть?

Показалось им, или передняя часть жабы приобрела красноватый оттенок?

— Ну… — задумчиво протянула царевна. — В спинку? В пузечку? В…

Жаба стала полностью буро-малиновой. Приблизительно в такой же цвет окрасилась и принцесса.

— Да что ты себе про меня позволяешь!.. — взвилась она.

— Ну не хочешь — не целуй, — обиженно повела плечом Серафима. — Это же твой придворный.

— А тебе он что, совсем-совсем не нравился? — в голубых очах Эссельте блеснули хитринки.

— В смысле как? — насторожилась Сенька — и Иван.

— Как поэт, — поспешно проговорила гвентянка. — И как музыкант. И вообще — как товарищ.

— Как товарищ… ну… — автоматически пропустив первые два вопроса, царевна задумалась. — С ним весело было. Иногда. Когда он всех не раздражал. И не подковыривал. И не брюзжал. И не пел. А к чему это ты?

— Ну… может тогда… ты его попробуешь поцеловать?

— Я?.. — растерянно захлопала ресницами Серафима и скосила глаз на супруга. — Ну… исключительно по-товарищески разве…

— Ну да! — подхватила подруга. — По-товарищески!

— Давай сюда, — махнула рукой Сенька и, не дожидаясь пока Эссельте пристроит менестреля поудобнее на ладони, взяла его двумя пальцами за бока, развернула мордочкой к себе и, тщательно прицелившись, коснулась губами его холодных жестких губ.

И опять ничего.

— А еще у него спинка есть, и пузечка, — не удержалась и ехидно напомнила принцесса.

Если бы в руках Сеньки было настоящее земноводное, сейчас оно оказалось бы за шиворотом гвентянки — или за корсажем, что вероятнее[262].

— Но ты на это не пойдешь, — словно не замечая реакции царевны, невинно округлила глазки Эссельте.

— Это я не пойду?!

Проворные руки Серафимы завертели жабу, выбирая место для следующего поцелуя.

Иванушка, то ли обиженный демонстративным сближением собственной жены не понять с кем, то ли и впрямь осененный идеей, торопливо перехватил бедного менестреля из пальцев супруги.

— Откровенно говоря, я не понял, что за лягушачьи нежности вы тут устроили, — ворчливо произнес он.

И на насупленной физиономии его было написано, к кому конкретно обращено замечание.

Корреспондент адрес прочитал правильно и не менее любезно отозвался:

— Вань, у тебя что, склероз? Это же сказка такая есть. Про лягушку-царевну.

— Ну есть, — строго проговорил лукоморец. — Ну и что?

— Точно, склероз… — возвела очи горе Серафима. — Ну там же, чтобы царевну расколдовать, царевич… царевич…

— Вот-вот! — торжествующе изрек Иван. — Именно! Ни с кем он не целовался! А бросил лягушачью шкуру в огонь!

Жаба тонко квакнула, вытаращила глаза и исступленно забилась, пытаясь вырваться.

— Предварительно достав из нее царевну, — строго напомнила Сенька и Кириана отобрала.

— Ну так что мы делать будем?

— Может, Змиулания его поцелует? — раскаиваясь в приступе почти немотивированного садизма, придумал Иван.

— А в кого он после этого превратится?

Люди зачесали в затылках.

— Мне почему-то кажется, что он предпочел бы быть Змеем, — неуверенно проговорила принцесса.

— А мне — что человеком, — хмыкнул Вяз.

Наследники снова задумались.

— Ладно, не будем рисковать, — неохотно решил Олаф. — Оставим как крайнее средство.

— И что теперь?.. — уныло задала вопрос гвентянка, принимая из рук подруги притихшую жабу.

— Подождем, пока очнется премудрый Адалет? — резонно предложил калиф.

Но премудрый Агафон очнулся скорее.

И не успел он выбраться из-под крыла Змиулании, как перед самым его носом на сложенных лодочкой ладонях предстала жаба.

— Вот! — звенящим от переполнявших ее эмоций голосом произнесла Эссельте.

— Спасибо! — почти с такой же гаммой чувств отозвался его премудрие и растроганно прослезился.

Всё таки, как бы ни подначивали, как бы ни посмеивались, но друзья всегда остаются друзьями, что ни говори. И как это трогательно с их стороны — понять, что после титанических трудов боевой чародей проснется голодный как этот самый титан, и на пустом каменном плато умудриться откопать для него что-нибудь пожрать!.. Правда, сколько ни жил он в Шантони, бутербродов с лягушачьими лапками так никогда и не пробовал, но к мысли о том, что это возможно, привык. И теперь, когда в радиусе нескольких километров еды никакой все равно больше не было…

— И что с ней будем делать? — заинтересованно пробормотал он, поворачивая кандидата в завтрак волшебника так и эдак.

— Тебе виднее, — покорно вздохнула принцесса. — Только это не она, а он.

— Ее проблемы, — отстраненно пожал плечами чародей, щелкнул пальцами, и на камнях запылал небольшой костерок. — Кто-нибудь еще хочет кусочек?

— Да ты что!!! — взвизгнула принцесса и вихрем налетела на Агафона, вырывая трясущееся животное из цепких пальцев голодного мага.

— Ты чего? — опешил он. — Я ж всем предлагал!.. Но если тебе жалко…

— Ты собрался его съесть!!! — словно обвиняя волшебника во всех бедах Белого Света, выкрикнула Эссельте.

— Н-ну да, — обиженно прижимая к груди поцарапанные руки, пробурчал чародей. — А если не для этого, то зачем ты мне ее совала?

— Его! Да сколько можно говорить, что ЕГО!!!..

И пока гвентянка рыдала на груди менестреля, Наследники и бойцы Вяза, перебивая друг друга, поведали ошеломленному волшебнику печальную историю новоявленного земноводного.

— Н-да… — дослушав, только и смог развести руками Агафон.

Из рукава выпала шпаргалка.

— О, кстати! — оживился его премудрие.

Жаба задрожала и попыталась удрать, подарив группе поддержки Эссельте несколько азартных минут.

Прошептав над чумазым пергаментом запрос, волшебник погрузился в чтение, хмурясь с каждой изученной строчкой.

— Что, совсем сложно? — сочувственно и очень тихо — так, чтобы никто не услышал — прошептала Серафима.

Разочарованный чародей неопределенно повел плечом.

— Да не то, чтобы сложно… — промычал он. — Там несколько заклинаний дается возможных. На выбор. В принципе, ничего сверхъестественного… Но энергопотребление большое. А меня сейчас максимум на костерок хватает…

— Так что делать? — озабоченно заглянул в глаза волшебнику Ахмет.

Агафон осторожно поскреб заросшую, покрытую ссадинами щеку и хмыкнул:

— Прибегнуть к народным средствам.

— Прибегали, — напомнила Эссельте.

— И об землю шваркали?

— Это еще зачем?! — возмущенно подался вперед Иванушка.

— Ну как — «зачем»… — ворчливо переспросил маг и снова склонился над шпаргалкой. — Вот, пожалуйста. Классика. Проверенная временем. «Грянулся Финист-Ясный Сокол об землю, и превратился в доброго молодца». Правда, нашего сикамбра хоть шваркай, хоть не шваркай — максимум, что получится — Кириан Златоуст… Ну да нет в жизни совершенства, научно доказано. Давайте его сюда, если сами не можете. Хотя с какой высоты оптимальнее — предстоит установить экспериментальным путем.

Принцесса затрясла головой, оттолкнула протянутую руку волшебника и крепче прижала забившегося в панике Кириана к груди.

— Еще поищи, — сурово посоветовал Олаф.

— Ох уж мне это… иметь дело с профанами… — пробурчал сварливо его премудрие, но новую информацию у пергамента затребовал.

— Во, еще есть! — через несколько секунд довольно сообщил он. — «Перекувыркнулся козленок через голову три раза и обернулся мальчиком». Подходит?

Наследники неуверенно переглянулись.

— Подходит…

Подходило, как оказалось, не очень. Чтобы не сказать, что не подходило вообще.

Как ни кувыркали они менестреля — вперед и назад, как ни валяли с боку на бок — для чистоты эксперимента, но не в последнюю очередь потому, что анатомия жабы к каким бы то ни было акробатическим упражнениям не располагала — результатов было ноль.

Через полчаса бесплодных попыток, после которых у измаянного и страдающего хронической морской болезнью Кириана уже не было сил даже на побег, умаявшиеся не меньше барда Наследники во главе с чародеем расселись на земле с таким видом, словно эти тридцать минут вместе с жабой кувыркались и они.

— Ладно. Подождем Адалета, — чуть виновато косясь на Агафона, проговорил Иванушка.

— А чего Адалет… — почти не обидевшись, буркнул маг. — Он тоже как лимон выжатый будет еще неделю…

— А чего Адалет? — раздался за их спинами голос Анчара. — И чем вы тут занимаетесь? Если не секрет? Ваши величества? Высочества?

— Да наплюй ты на титулы… чего как первый раз знакомы… — устало махнула рукой Серафима. — Садись, гостем будешь.

— И никакой это не секрет, — уныло поджала губы Эссельте. — А скорее, трагедия…

И невеселая история миннезингера была пересказана второй раз.

— Где он? — чародей пошарил взглядом по расчищенному испытательному кругу и не нашел героя повествования.

— Э-э-э… вот! — после недолгих, но интенсивных розысков принцесса выудила своего барда из складок юбки: похоже, при виде нового мага, заинтересовавшегося его судьбой, у бедного Кириана открылось второе дыхание.

— Можно посмотреть? — нерешительно протянул раскрытую ладонь атлан.

— Смотри, — с ревнивым подозрением разрешил Агафон.

Атлан посадил на узкую ладонь жертву неосмотрительно данной клятвы и сочувственно покачал головой.

— Надо же… А с виду — обычная горлянка.

— Обычная… кто? — не понял Ахмет.

— Горлянка, — терпеливо повторил Анчар. — Жаба. Живет в горах среди камней, где повлажнее, питается насекомыми, а называется так, потому что в брачный период под горлом у них надуваются мешки — у самцов синие, а у самочек… оран…же…вы…е…

Ярко-апельсиновые пятна под горлом Кириана нервно запульсировали.

— Так теперь он еще и?.. — сочувственно взметнулись брови Иванушки.

— И какая разница? — хмуро буркнул Олаф.

— Какая?.. — задумалась на несколько секунд Серафима и высказала единственно верное предположение: — Огромная?

— В смысле? — нахмурился отряг.

— В смысле — целуй! — сцапала земноводное с ладони Анчара и сунула под нос конунгу Сенька.

А еще через несколько секунд миннезингер — грязный, растрепанный и алый от пережитых испытаний и бушующих эмоций — растянулся во все свои метр семьдесят в красной пыли.

Носом, быстро исчезающими оранжевыми пятнами и пузечком вниз.

* * *

А через два часа очнулся и его премудрие Адалет — ничуть не отдохнувший, замерзший и голодный, как десять Агафонов, и поэтому злой, как такое же количество Гаурдаков. Но пасмурное настроение его посветлело, стоило лишь нежному аромату жареного мяса коснуться его обоняния: Змеи время зря не теряли. При виде же туш горных баранов, истекающих соками и жиром на импровизированных вертелах-пиках над синеватым волшебным огнем, веселое расположение духа вернулось к нему окончательно, и даже торжественная речь, посвященная окончательному уничтожению тысячелетней угрозы Белому Свету, уложилась всего в три коротких, но емких предложения[263].

После обильного завтрака отряд победителей разделился: Змеи, торжествующе трубя, взяли курс на родную пещеру, Наследники, их товарищи и маг-хранитель погрузились на Масдая, а демоны и атланы под предводительством Вяза приготовились отправиться в долгий пеший путь под землей.

— Эй, слушайте, погодите!.. — спохватился Агафон, когда уже были сказаны прощальные слова и взяты обещания заходить в гости и просто заглядывать, если придется пролетать мимо. — Чего-то я сразу не подумал… А как вы вообще сюда попали?!

— Так же, как и уйдем — под горами, — недоуменно повел могучими плечами Конро — словно оползень прогрохотал.

— Нет, вы-то понятно, но люди же не должны были… потому что башня Кипариса… барьер… и… — встревоженно хмурясь, взмахнул руками чародей и, словно через силу, выдавил самое заветное и самое болезненное слово: — Посох…

— Не волнуйся, человек Агафон, — поспешил успокоить его Туалатин. — Это очень хороший барьер. Если бы ты только знал, на какую глубину нам пришлось опуститься, чтобы обойти его!..

— За ту минуту, что мы его обходили, у нас чуть подметки не сгорели! — словно демонстрируя знак доблести или редкостный экспонат, рябой матрос задрал ногу подошвой сапога вверх, и все узрели ее обугленную кожу. — Во!

— Словно по углям прогулялся, Жасмин, — хмыкнул Вяз и с одобрением добавил: — У меня почти такая же. Только хуже. Пальцы каждый камушек чувствуют, как босиком иду. Еще пару минут — и поджарились бы не подметки, а ноги.

— Так что, не волнуйся, твое премудрие. Людям ни за что так глубоко не подкопать, как мы… с горным народом… проходили, — помимо воли косясь при каждом слове на исполинские каменные фигуры справа, покачал головой плечистый каменщик.

— Но все равно… это значит, что горный народ сможет проходить к людям? — заволновался царевич. — Глубиной?

— Твои люди, человек Иван, могут спать спокойно, — пророкотал Конро. — Когда мы уже перешли границу, я попробовал вернуться — заприметил интересную жилу и не рассмотрел сразу… И не смог.

— Ну ладно… если так, — то ли с облегчением, замешанном на сожалении, то ли наоборот, коротко хмыкнул Агафон и отвернулся.

Стоил ли его драгоценный посох мира между расами, вопрос был скорее, риторический, но ноющая боль потери от этого слабее не становилась.

— Тогда в дорогу, что ли? — ворчливо напомнил Масдай. — А то у меня кисти крайние ломит: к вечеру дождь надует с юга, вот помяните мое слово.

— Тогда в дорогу, — кивнула Серафима, и ковер медленно поднялся и повернул на север.

Выкрикнув последние слова прощания и благодарности остававшимся позади боевым товарищам и помахав им руками[264], его пассажиры сбились в середине в плотную кучу для тепла и переглянулись.

— После всего, что пришлось здесь претерпеть, обычный дождь, наверное, покажется тебе детской забавой, — бережно погладил по грязной мохеровой спине Ахмет.

— Да ты, наверное, и вовсе промокать сейчас не будешь! — воскликнул конунг.

— Если я не могу промокнуть, это еще не значит, что я хочу это делать, — сухо отозвался ковер. — Мало того, что с грязью смешали, ногами истоптали, Гаурдаками всякими испоганили, так еще и…

— Масдайчик, миленький, не волнуйся, никто и не думает заставлять тебя летать под дождем! — ласково потрепала ковер по жесткому ворсу гвентянка. — Мы все так счастливы, что ты нашелся, что прямо от счастья…прямо…

— …Пешком пошли бы, — закончила Серафима.

И в кои-то веки, почти серьезно.

— Хотя, скорее всего, ты не только не будешь промокать, но и вообще не почувствуешь дождь, — авторитетно подтвердил Адалет. — Если уж Гаурдак сквозь тебя не прошел, то какая-то презренная капля какой-то банальной воды — тем более!

— Гаурдак? — удивился менестрель. — Погодите… Так значит, в том, что он не нырнул обратно под землю — заслуга не нашего магического консорциума, а Масдая?

— Старина Маариф ибн Садык постарался на славу… — благоговейно покачал головой Агафон, вспоминая увиденную в сером пространстве сеть, оплетавшую старый ковер — непостижимое и недостижимое совершенство древней магии и искусства.

— Это точно! — не очень понимая, о чем туманится взгляд его товарища, отряг хлопнул себя кулаком в грудь, обтянутую блестящей, словно только что от оружейника, кольчугой. — Во! Самое главное — как новенькая!

Кроме кольчуги, в целости на его торсе не сохранилось ничего.

— Самое главное — ты под ней как новенький, — резонно заметила принцесса.

— Я-то что, я заживу, а вот мастера найти, чтобы хорошую кольчугу нормально починить!.. — отмахнулся конунг.

— Подарки премудрого Маарифа ибн Садыка — стократ чудеснее всех чудес Белого Света, сложенных в одну огромную кучу, даже если бы она стала выше Шоколадных гор и дотянулась вершиной до звезд и Луны! — замысловато, но горячо подтвердил еще один обладатель такой же кольчуги — калиф.

— Сегодня вообще была ночь чудес, — суховато хмыкнул Анчар, не в последнюю очередь вспоминая пришедшиеся на его долю. — И появление нашего юного коллеги верхом на горном Змее — одно из них.

— Ну не верхом, а в когтях, — скромно потупился чародей. — Верхом на нем не усидишь, мы пытались. Ладно хоть невысоко взлетели… а то и впрямь разве чудо бы тогда помогло… кости собрать.

— Чудо, что ты их вообще встретил! — пылко воскликнула Серафима.

— И что остался жив в тоннеле! — подхватил ее супруг.

— Ну второе-то как раз не так, чтобы чудо, а скорее быстрота реакции и вовремя замеченный боковой лаз, — улыбнулся Агафон. — А вот первое… Сказать, что в пещере, до которой я добрался через пять часов путешествия на карачках по кишочкам скалы, я ожидал обнаружить хоть кого-нибудь… не говоря уже о Змиулании и Измеине…

— Они обрадовались? — охваченная предвкушением истории со счастливым концом, прижала руки к груди Эссельте.

Маг тихо гыгыкнул.

— Обрадовались… что я такой прыткий.

— В смысле? — непонимающе свел рыжие брови отряг.

— Что успел спрятаться от их двойного залпа, — хохотнул парень.

— Но Змиулания-то, наверное, потом просто в восторг пришла! — не унималась принцесса.

— А особенно Измеин! — хихикнула Сенька, припоминая историю первой встречи Иванушки, Агафона и супруга Ланы прошлой осенью.

— Он не злопамятный, — отмахнулся волшебник. — Хороший мужик. Деловой. И то, что он по дороге когти один раз разжал… так ведь поймал же потом. В метре от земли, правда… Но ведь если вспомнить всё, что ему вынести тогда пришлось… Я бы на его месте, может, даже и не стал бы ловить.

— Ну да всё хорошо, что хорошо кончается, — слабо улыбнувшись, проговорил Кириан. — Хотя, по правде говоря, как-то даже не верится, что всё, наконец, и впрямь кончилось…

— И что Гаурдака больше нет… — прошептал атлан.

— И что Наследникам не надо каждый год бросать все дела и собираться где-нибудь на краю Белого Света по призыву его премудрия почтенного мага-хранителя, — невинно стрельнув черными очами в сторону Адалета, произнес Ахмет.

— А мне так понравилось, — разочарованным контрапунктом слаженному хору пробасил отряг.

— И что в ближайшую ночь я в первый раз за тысячу лет высплюсь спокойно, — не обращая внимания на конунга, которому хорошая драка не могла не понравиться по определению, ухмыльнулся Адалет. — Если, конечно, вечером найдется, что поесть.

— Трактир бы хороший сюда сейчас… — мечтательно проговорил менестрель. — Я такую балладу бы сочинил…

— Хорошо, что у тебя нет инструмента, — машинально проговорил конунг.

Кириан обиделся.

— Как это нет? Думаете, одних вас ибн Садык одарил на прощанье?

И из-за пазухи туники — прожженной, рваной и грязной, словно ей подметали дорогу от Гвента до Атланды — бережно, словно хрустальная, была извлечена карманная арфа.

— Ну что ж, — философски вздохнула царевна. — Значит, балда у нас будет. Дело за трактиром.

— Да, пора бы уже подкрепиться, — как бы между прочим, пробормотал старик, поглядывая вниз.

Под жестким брюхом ковра, мелькая всеми оттенками красного, точно в странном калейдоскопе, проплывали горы, расселины, перевалы и ущелья. Горные бараны медитативно жевали кустики жесткой красноватой травы. Горные козлы скакали по уступам в поисках травы, еще не слопанной горными баранами. Горный демон — незнакомый, похоже — оторвался от созерцания красот родной горной страны и проводил странный летающий прямоугольник с мясокостными на нем долгим задумчивым взглядом. Горный змей высунул из пещеры две из своих голов и принялся спорить, что у него будет на обед. Каждый камень, каждая скала, каждая травинка, былинка, рогатая скотинка и просто неведома зверушка наводили на мысль о том, что трактиров здесь, скорее всего, нет, и в ближайшее тысячелетие вряд ли появятся.

— Боюсь, ближайший трактир — в Атланик-сити, — выражая всеобщее впечатление, сдержанно хмыкнул Анчар.

— А кстати, веселая компания, куда летим-то? — спохватился Масдай.

— Как куда? — не понял вопроса калиф. — Конечно же, в Атланик-сити! Ведь Анчар, как брат Дуба Третьего и сын Дуба Второго должен занять свое место на престоле, предательски захваченном узурпатором!

— До возвращения Анчара мы договорились называть его регентом, — дотошно поправил Иванушка.

— Какая разница? — воинственно насупился Олаф.

— Регентов выпроваживают с благодарностями, а узурпаторов вешают, — внесла ясность Сенька.

— А если он не захочет отдавать Анчару престол? — нахмурился лукоморец.

— А если забирать у него престол не захочет сам Анчар? — тихо, так, что его спутники примолкли, гадая, не послышалось ли им, проговорил атлан.

— Не захочет? — первой очнулась Эссельте. — Ты сказал — «не захочет»? Да кто ж в здравом уме и трезвой памяти не хочет стать королем?!

— Я, — слаженно — будто репетировали неделю — прозвучал дуэт Анчара и Агафона.

— Ну с тобой-то как раз всё понятно, — отмахнулась от сабрумайца принцесса. — У тебя кроме твоей магии на уме ничего нет!

— У меня, в общем-то, тоже, — усмехнулся атлан. — А еще… Престол мне просто не нужен.

— Но ты наследник Дуба! — воскликнула гвентянка.

— Даже нескольких! — поддержал ее калиф.

— Целого леса Дубов, если разобраться! — подтвердила Серафима.

— Да, это так, — развел руками Анчар, точно до конца не веря в то, что пасынок управляющего шахтой мог оказаться сыном короля — и его единственным наследником. — Забавно, правда… В детстве я мечтал, что у меня когда-нибудь найдется отец, и он обязательно окажется или отважным офицером, попавшим в плен, или капитаном дальнего плавания, обошедшем на своем корабле весь Белый Свет, или купцом, прожившем за границей много лет и не знавшем о моем существовании…

— Но король — это ведь тоже неплохо? — нерешительно предположил Иванушка.

— Смею согласиться, — кривоватая улыбка тронула тонкие губы атлана. — И если бы это выяснилось хотя бы неделю назад…

— Но что изменилось сейчас? — не сдавалась Эссельте.

— Наверное, многое, — уставившись в замысловатое пятно на спине Масдая, отстраненно проговорил волшебник. — Например, то, что я понял, что не хочу власти. И что такую опасную игрушку, как она, лучше оставить тем, кто умеет с ней обращаться.

Олаф вскинулся сердито:

— Но Рододендрон же — изюбрь… зубр… изюм… узкий…

— Узурпатор, — разгадала первой шараду царевна.

— Он самый! — сердито рубанул воздух ребром ладони отряг.

— Узурпатором был его отец, — покачал головой Анчар. — А Рододендрон — первый законный правитель новой династии.

— Или сын узурпатора, — упрямо уточнил Ахмет.

— Я придерживаюсь своей точки зрения, — ровно ответил атлан.

— Так значит, ты не собираешься бросить ему вызов, когда прибудешь в Атланик-сити? — неодобрительно спросил калиф.

— Нет, — бесстрастно ответил атлан.

— Тогда я бы вообще не посоветовала тебе туда прибывать, — безапелляционно изрекла Сенька. — Да и вообще в Атланду. Если на то пошло. Потому что уж он-то тебе вызов бросить просто мечтает, ставлю посох Адалета против помела[265]. И пока не увидит твой труп своими глазами, а еще лучше, сам не потыкает в него мечом — не успокоится. И если даже ты будешь жить не в столице, узнать о твоем местонахождении — вопрос времени. И тогда или ты успеваешь сбежать — и заниматься бегом от его ассасинов всю оставшуюся жизнь, или его головорезы приканчивают тебя сразу, или начинается гражданская война — если о твоем существовании противники Роди узнают раньше него. Но и в этом случае ты для них будешь не крупнее пешки и не важнее носовой фигуры на корабле.

Губы атлана стиснулись, ноздри раздулись, глаза сверкнули…

И потухли.

— Вы правы, — голова его склонилась на грудь, и грязные черные волосы упали, закрывая лицо. — Стоит ему узнать, что я в Атланде… На его месте я поступил бы так же. Второй наследник — это раскол и война. Так что уменьшение количества претендентов на трон до минимума — не месть, а защита страны. Еще несколько дней… да что там дней — часов назад я бы бросился на эту возможность как голодный пес на кусок мяса. Но сейчас… я не хочу этого… не хочу короны… не хочу грызни за нее… не хочу быть ответственным за все королевство, когда на самом деле привык отвечать лишь за себя… и хочу отвечать лишь за себя. Если бы я знал, что Рододендрон — плохой правитель, или неспособный, я бы взял себя за глотку, надавал пинков и пошел бы на штурм фамильной резиденции хоть с голыми руками, потому что… потому что был бы обязан. Но не раньше. Не в последнюю очередь потому, что уверен, что я-то правитель — хуже некуда.

— С чего вы так решили, даже не попробовав? — не спора ради, но истины для вопросил Иван.

— С моей-то безответственной близорукостью, касающейся всего, что не относится к науке… — горько усмехнулся волшебник. — И дурацкой особенностью верить на слово тем, у кого язык подвешен лучше моего — или воображение богаче…

— Я тебя от твоего престола не отговаривала, ты первый отказался! — обиженно вскинулась Серафима.

Атлан покачал головой.

— Я имею в виду Огмета… да будут ему тучи перистыми облаками… потому что от бедных крылатых после бури не осталось и пера, не то, чтобы что-то закопать в землю. Я занимался исследованиями в лабораториях при узамбарском училище профессиональной магии, когда его занесло туда нелегким ветром. И встретились идеалист-идиот и идиот-идеалист…

— Так тебе, значит, самое место на какой-нибудь кафедре в ВыШиМыШи! — выпалил Агафон, но под резким взглядом коллеги быстро уточнил: — Не потому, что идиот, а потому что науку любишь.

— Боюсь, учитель из меня выйдет еще более негодный, чем король, — грустно хмыкнул Анчар.

— Ну так куда тебя тогда везти? — нетерпеливо прошелестел Масдай.

— Везти? — испугался атлан. — Благодарю, но я сам доберусь.

— Куда? — устало повторил ковер.

— Это далеко… — начал было объяснять маг, но вовремя почувствовав, что третье «Куда?» не за горами, поспешно проговорил: — Я хотел бы вернуться в Узамбар. В училище, которое закончил, в котором работал, и которое так легко оставил пять лет назад. Лаборатория големостроения. Пока мы возились в Арене с изделиями… как мы их называем… меня посетила парочка интересных идей.

— Так это всё-таки ваша была работа? — вспоминая «весь вечер на арене», сурово свел брови Иван.

Анчар напрягся, словно хотел отрицать всё и безоглядно, но после секундного колебания виновато опустил глаза и выдохнул:

— Наша. Моя, вернее. Хотели выставить вашу… э-э-э… кончину как несчастный случай, чтобы не бросать тень на Тиса. Взбесившиеся монстры и все такое прочее… понимаете… Мне очень жаль. Простите. Если сможете. Хотя в вашем праве ссадить меня сейчас с ковра…

— Не говори ерунды, — буркнула Серафима.

— Кто старое помянет… — благородно сверкнул подбитым глазом Ахмет.

Иван снова нахмурился, словно вспомнил что-то, и собрался уже спросить, но Кириан его опередил:

— А еще премудрый Адалет хотел поведать нам во всех подробностях о своем славном боевом пути от Багинота до Атланды, — проводя пальцами по струнам карманной арфы, бард умильно заглянул в глаза старика. — Какая из этого баллада могла бы выйти!..

— Баллада?.. — переглянулись Наследники со странным выражением лиц, и маг, не понимая, но и не решаясь спросить в присутствии барда, попытался увернуться от сомнительной чести.

— Баллада? В подробностях? — повторил он задумчиво. — Лучше не надо. Ибо скромность моя размерами может соперничать лишь с искусством, мудростью и знаниями.

— Ну а вкратце? — невинно захлопал глазками Кириан[266].

— Вкратце… — осторожно протянул чародей, скосил глаза на спутников и, не обнаружив признаков смятения и немного успокоившись, проговорил: — Вкратце все было однообразно и до некоторой степени утомительно. Сначала я за ними гнался, потом гонялся, после — они за мной… Но стоило отправить одного из зарвавшихся нахалов к предкам… не думаю, что он выберется из фамильного склепа раньше, чем через год… как всю шайку-лейку словно ветром сдуло. По крайней мере, я так думал. Пока они не настигли меня в горах. Ну а дальше вы знаете.

— Восхитительно… головокружительно… фантастично… — заведя очи под лоб, промычал в экстазе менестрель.

— Д-да? — настороженно удивился старик.

— От первого до последнего слова — шедевр, — истово закивал бард — не обеспокоенному магу, но собственным мыслям.

Удовлетворенный старик расслабился, откинулся, навалившись на спину калифа и, прижавшись щекой к посоху, утомленно прикрыл глаза.

— Соснуть бы…

— Ага…а-а-а-а-а… — согласно зевнула Серафима. — Не помешало бы…

— Сонное царство… — ворчливо прошуршал под ними голос Масдая. — Определитесь сначала, кого куда и в каком порядке, а потом и спите хоть до самого Узамбара. Или Гвента. Или Отрягии.

— А чего тут думать? — пожал плечами Иванушка, вызывая перед мысленным взором карту Белого Света. — Шатт-аль-Шейх ближе всего. Потом Узамбар. Потом возвращаемся в Гвент. Затем отвозим Агафона в ВыШиМыШи…

— Проехали, — угрюмо буркнул тот.

— То есть как? То есть куда? — сбился с прокладываемого курса Иван.

— Ну… не знаю куда… но как — известно. Мимо. Хотя нет, за вещами загляну, все равно выбросят…

— Но тебе ж еще год учиться! — припомнил отряг.

— Уже нет, — угрюмо покривился студент. — Уже месяц с лишком, как меня выперли.

— Но за что?! — возмутился Ахмет. — Самого искусного мага современности — выпереть… слово-то какое… из какой-то презренной школы, коей ты оказывал ни с чем не сравнимую честь одним своим присутствием, и которая должна повесить у ворот мемориальную доску в твою честь, а у парадного входа установить памятник?!

Агафон вспомнил, с чем его мемориальной доске придется конкурировать за место на воротах — или соседствовать, если будет ничья — и тихо заржал. Потом смолк. Лицо его, осунувшееся, грязное, покрытое синяками и ссадинами, уныло вытянулось.

— Ага, дождешься… Бросаешь все — даже посадку моркови в Малых Кошаках… бежишь спасать Белый Свет как дурак… а в награду…

— Мы поговорим с ректором, и тебя восстановят! — пылко воскликнул Иванушка.

— Или снова науськаем на него Ярославну! — осенило царевну.

— Не восстановят… — подавленно качнулась взлохмаченная голова. — В Гаурдака он не верит, вы же помните. Он только и ждал предлога, чтобы отчислить… потому что своими бесконечными пересдачами разной ерунды вроде волшебных удовольствий, растениеводства, астрологии, фундаментальной магии, косметических и кулинарных заклинаний и прочей чихни я всех там замучил… даже больше, чем они меня, подозреваю. Они считают меня неспособным и тупым, потому что не могу отличить цикламен от циклотрона… Но я же не какой-нибудь придворный фикус, я — боевой маг!..

— Боевой маг? — закрытые глаза Адалета немедленно образовали прищур. — А этому боевому магу известны ли шесть способов наступательного использования первых двадцати косметических заклинаний?

Непонятно, как это было возможно, но физиономия Агафона вытянулась еще больше.

— Нет.

— А применение чар на поднятие теста как противозаклятье?

— Н-нет…

— А способ модификации третьего заклятья повышения мягкости пуфика из конского волоса для употребления в качестве ловушки? А, уважаемый боевой маг?

— Но я же не знал! Они же не говорили! Не учили! Не рассказывали!.. — почти панически возопил чародей и снова поник, словно шарик, из которого выпустили воздух. — А теперь и не узнаю…

— А хотел бы узнать? — задумчиво, точно самого себя, спросил Адалет.

— Теперь да… — понуро протянул разжалованный студент. — Но поздно.

— Учиться никогда не поздно, — самодовольно хмыкнул старик, и что-то в его голосе заставило Сеньку насторожиться.

— Послушай, великий Адалет, — вкрадчиво заглянула она в хитро прищуренные глаза старика, словно кошка — молочнику. — А может, ты бы взял себе ученика?

— Ученика? — с притворным недоумением округлились волшебниковы очи. — А зачем?

— Ну как же, — повела плечами царевна. — Ведь тебе, в твоем возрасте, не будем таиться, наверняка уже не так просто каждый день да через день ездить в деревню за продуктами, или в город за пивом, или колоть дрова, или расставлять книжки по местам, или пыль вытирать… с цикламена… или циклотрона?

Адалет театрально нахмурился и почесал в бороде.

— Знаешь, девушка… Вообще-то, как ни странно, но ты права.

Сенька исподтишка показала ему язык, но он не заметил — или сделал вид — и продолжил таким же выразительно-задумчивым голосом:

— …А если вытирая пыль… или расставляя книжки… или бегая в город за пивом… пару раз за день… полсотни километров — не так уж и далеко… этот ученик еще и запомнит что-нибудь для себя полезное… как для боевого мага… да еще и научится применять кулинарные чары по назначению… чтобы не сидеть впроголодь…

— То?.. — закусив губу и выжидательно раскрыв глаза, словно не зная, возмущаться ему или упрашивать, нерешительно выдавил Агафон.

— То почему бы и нет, — невозмутимо повел плечом и изрек Адалет.

И это были его первые и последние невозмутимые слова в долгой череде лет агафонова ученичества — но маг-хранитель еще не знал об этом.

— Спасибо. Ты… вы… не пожалеете, что согласились… — запунцовев, как помещенный в циклотрон цикламен, пробормотал Агафон и добавил, еще не зная[267], сколько в его словах пророческого: — Я этот момент… никогда не забуду. И вы… тоже.

— Ну так куда после Шантони? — прерывая не слишком гладкий поток благодарности, терпеливо напомнил Масдай. — Где у нас теперь школа боевых магов?

— В Вондерланде, спаси-упаси высшие силы эту несчастную страну, — хмыкнул старый волшебник.

— Вондерланд — это до Отрягии… Так и запомним… — пробормотал ковер. — Значит, потом отвозим домой нашего конунга… и потом, наконец, себя. Эх, шкаф ты мой шкаф любимый… Вопросы по маршруту есть?

При слове «вопросы» Иванушка нахмурился, но тут же просветлел:

— Имеются! Хоть и не по маршруту. Анчар, можно у вас уточнить один момент? Который мы сами так и не поняли? Во всей этой истории с вашей погоней за нами?

— Да, конечно, — кивнул атлан.

— Скажите, пожалуйста… Как вы нашли нас в Красной Стене? Мы ведь можем поклясться… я, по крайней мере… и Масдай тоже… что всю дорогу до поселка за нами никто не следовал! А ведь вы были там раньше нас! Или…

— Ах, это… — чародей усмехнулся и полез в карман. — Об этом я и сам намеревался у вас спросить. Тис, по крайней мере, сказал, что первый раз в глаза это видит.

— Это — что? — заинтересовались теперь все.

— Это — письмо, — атлан выудил, наконец, грязную, мятую, рваную и местами прожженную бумажку, осторожно — чтобы не распалась — развернул и прочитал:

«Гнездо опустело, птички упорхнули. Но в том, что та, кого мы ищем, жива, не сомневается больше никто. Не медли ни секунды, стрелой лети в дом, где прошло твое детство. Судьба Белого Света решается сегодня.».

— Что это? — тупо заморгала Серафима.

— Это я получил с королевским почтовым голубем, когда мы стояли у двери дома Олеандра и уже готовы были войти. И как я тогда понял, этим письмом Тис сообщал нам, что вас у Олеандра уже нет, что Вишня жива, и что по каким-то невообразимым причинам она окажется в моем родном поселке, куда мы и должны вылетать без промедления.

Ахмет вспомнил эту ночь и побледнел, глаза Эссельте в страхе расширились от недовысказанных перспектив, Агафон досадливо скривился, вспоминая, что тогда он лежал беспомощным под охраной двух друзей, ни один из которых против мага не выстоял бы и нескольких секунд…

Кириан вывел на струнах арфы рваную мелодию и пробормотал:

— Оч-чень, оч-чень своевременная птичка…

И что-то в его тоне заставило царевну присмотреться к миннезингеру повнимательней.

— Ты что-то знаешь?

— Что-то? — нервно усмехнулся менестрель. — Да нет… Почему «что-то»… Я знаю всё. Помните, в доме Вишни мы нашли почтового голубя? Который обнаруживает адресата по запаху?

— Ну и? — догадываясь о развитии событий, ухмыльнулся Олаф.

— Ну я и решил, что самый надежный способ отыскать хозяйку — это послать за ней голубя, а самим побродить поблизости и подождать, пока она вернется. И когда все вышли, я взял из-под лавки немытый носок…

Дружный гогот пассажиров Масдая разнесся над багряным горным пейзажем, пугая баранов, раздражая козлов, озадачивая демонов… и заглушая окончание истории — равно как и пристыженное «Говорила мне мама — стирай носки сразу» атлана.

Примечания.

1.

Диалектический парадокс, как авторитетно разъяснил Адалет.

2.

Вместо одной затекшей и почти сведенной судорогой ноги поджали под себя другую, тоже затекшую и сведенную, но в иных местах.

3.

Ночь — разговор отдельный, но все горожане соглашались, что три из четырех — не такой уж и плохой результат.

4.

Не забывая при этом поминать добрым тихим словом длинно, замысловато и изобретательно всех двуногих нелетающих, которые полагают, что буря для ковра-самолета — самая летная погода.

5.

Или чересчур нервных.

6.

Каждому свое.

7.

В каких далеких странах купцы были, про те рассказывали были. В каких не были…

8.

Мимо.

9.

Чтобы не потерять.

10.

Вместе с отрягами — на дно каррака.

11.

При помощи той же самой лопаты, имела она в виду.

12.

К глубочайшей обиде чародея.

13.

Правда, помпу потом пришлось оставить — в последний момент Масдая удалось убедить, что затопление ему не грозит.

14.

Если, конечно, это было возможно, как, ворчливо покашливая, заметила Серафима, дрожа и кутаясь во все одеяла, покрытые сверху Ивановым кожухом, разукрашенным эффектно, но, увы, не по ста процентам поверхности, теплым мехом, и долго дыша — без особого согревающего эффекта — на подмороженные пальцы.

15.

Которых так и не изыскали.

16.

Не исключено, что сие расположение предназначалось для каких-то иных целей, но при первом, втором и даже третьем взгляде на вещи на ум приходила отчего-то только эта версия.

17.

Хотя точную направленность его высказываний из-за выстукиваемой зубами «Лукоморской плясовой» определить не удалось.

18.

Хотя, если бы Хлодвиг действительно полагал, что существует такой шанс, то закрыть глаза, скорее всего, его не заставили бы никакой силой. А Рагнароку пришлось бы осуществить свой акт возмездия на бис как минимум раз пятнадцать.

19.

А, может, просто чтобы не наброситься на своего родственника с кулаками или чем-нибудь более увесистым, острым и практичным.

20.

В серебряном подсвечнике с лукоморскими узорами. И какое-то из чувств подсказывало ей, что денег за него завхозом отряжского конунга уплачено не было.

21.

Или начавших новую.

22.

Назвать их «улицами» не повернулся бы язык и у самого авангардно настроенного архитектора. С таким же правом можно было именовать этим гордым словом отрезки лабиринта между поворотами.

23.

Мужской род от «старой перечницы».

24.

Ничего личного. Просто, как подавляющее большинство отрягов, она не одобряла иноземные формы жизни как таковые.

25.

Хотя по лицу его было видно, что хотел он проделать эту операцию со лбом Ивана. И желательно чем-нибудь большим и увесистым.

26.

Позже царевна спросила Иванушку, Адалета и Масдая, подтвердили ли бы они, что слышали своими ушами разговор Хлодвига с неизвестным Ульгом, и те без колебаний (в случае Ивана — почти без колебаний, не больше получаса) ответили, что она настолько живо и подробно всё им пересказала, что они словно бы поприсутствовали при этом лично. А личное присутствие, без сомнения, и есть то, что отличает свидетеля от человека — и ковра — таковым не являющегося.

27.

Нация с более развитой промышленностью и торговлей назвала бы аналогичный водоем Хрустальным.

28.

Насколько пробитый и порубленный в бою щит пригоден к использованию в качестве защиты от дождя и снега — второй вопрос.

29.

Некоторые — в виде раковин морских.

30.

Присмотревшись, лукоморцы обнаружили, что это и вправду были щиты — круглые, выпуклые, медные — чтобы сок не протекал.

31.

Подгорело и местами обуглилось.

32.

Что не помешало ему несколькими секундами позже высказать всё, в мельчайших подробностях и деталях, что он думает про внезапно сваливающихся на головы честным богам обнаглевших смертных.

33.

Сенька впервые поняла, что означает выражение «кровь с молоком».

34.

Это не меры противопожарной безопасности, как снисходительно объяснил озадаченному Иванушке Олаф, это то, вместо чего отсталые народности юга применяют мыло.

35.

Причем не вставая из-за стола.

36.

Если по краю блюда со сладкими шаньгами ударить медным чайником, эффект может получиться весьма занятным.

37.

А Сенька — еще и прикарманить образовавшийся алмаз интересной продолговатой цилиндрической формы.

38.

Увести тайком дальше ворот конюшни практически слепого коня размером с полслона, ноги которого торчат во все стороны под углом в девяносто градусов к туловищу — задача для неродившегося еще любителя чужих скакунов. К тому же проблема со сбытом краденого заставлял уже рожденных подумать дважды перед началом такого рискованного предприятия.

39.

Который в пятидесяти случаях из ста оказывался еще и самым простым и эффективным.

40.

Всего на долю секунды, надо отдать им обоим должное. И беспокоился он, естественно, о единственном представителе рода конунгов.

41.

Два других любимых конька Адалета, оставшиеся дома, в конюшне, под присмотром старого слуги — Удар молнии и Ледяной шар.

42.

Или безбожным?

43.

По-крайней мере, царевна надеялась, что это был человек.

44.

Если бы не вездесущие украшения и растительность.

45.

«Разодетый», вообще-то, было бы более подходящим словом.

46.

Если бы во всей суматохе кто-нибудь проявил достаточно любопытства, чтобы разглядеть лицо этого лица по прибытию в апартаменты Фреев, то назвать его лицо не представляющим интереса у него язык бы не повернулся.

47.

Проговорила, но тактично не договорила: «Ну, после нашего, конечно».

48.

Необходимости в котором, как в таковом, не было, потому что у богини плодородия пионы и лимоны цвели и плодоносили и среди сугробов.

49.

Весьма разумная предосторожность, если учесть, что художественные способности лукоморца остановились в развитии лет пятнадцать назад.

50.

Узнав о выдумке Ивана, Фригг сначала рассердилась, потом расстроилась, но, в конце концов, пришла к выводу, что не такая уж и плохая это идея, и в обязанности заморских зодчих теперь вошла еще и доставка приглашений днем на ими же спонтанно придуманный пир. Фреев о точной дате и времени уведомила день спустя супруга Рагнарока лично.

51.

После того, как трюк с ночным зрением подвел команду снова, разнервничавшийся чародей переналожил это заклятье на съежившихся в тревожных предчувствиях юношей еще пять раз. Сдался он только после того, как наградил подопытных витязей сначала дальтонизмом, потом — косоглазием, затем — по очереди — близорукостью, пучеглазием и видением мира в сугубо розовых тонах со всеми вытекающими последствиями (дальтонизмом, косоглазием, близорукостью и пучеглазием). В конце концов, потратив четыре часа, чтобы вернуть обескураженным витязям визуальный статус-кво, маг-хранитель зашвырнул посох под кровать и заявил, что это не он ошибается, а это Хеймдалл со своими богами — сплошная ошибка, и нормальному волшебнику тут делать нечего. И вообще — он вам не какая-нибудь бабка-окулистка, он — боевой маг.

52.

Причем эта операция заняла у него ровно столько же времени, сколько все предыдущие.

53.

Болотно-зеленую тональность Адалетова заклятья еще никто не отменял.

54.

Ночное зрение, продержавшись ровно столько же, сколько и в поместье Фреев, рассосалось без следа.

55.

Хвала Рагнароку, что «сидит розовая лягушка между двух холмов, а прыгнуть не может» относилось не к поэзии, а к загадкам.

56.

На мотивчик модной когда-то в Лукоморье песенки уже к утру второй ночи поисков вся команда, включая Масдая, непроизвольно напевала себе под нос, а остальным — под ухо: «Гра-упнер… Гра-упнер… Светлого мая приве-ет… Гра-упнер… Гра-упнер… И зде-есь… е-го нет…».

57.

Расческа и ее зубья — отдельно друг от друга — всё еще торчали из разных мест его обширной и строптивой шевелюры.

58.

Никто не может быть более жестоким к падшему кумиру, чем его недавний обожатель. Надо ли добавлять, что волосы угрюмого отряга были сейчас девственно спутаны по всем сторонам лица.

59.

Никто не спорит, что на голодный тоже размышляется неплохо, но, главным образом, лишь в одном направлении.

60.

Различия заключались лишь в порядке осуществления действий и напоминали больше выписку из кулинарной книги — инструкцию по разделке и обработке тушки.

61.

Поскольку это была всё-таки роса, а не слёзы Аос, и не кровь богов, то вес алмазов не превышал семи-восьми карат, да и огранка была незамысловатая, хоть и вода, надо отдать должное, являлась довольно чистой.

62.

Громоподобно, сказала бы Серафима, если бы уже не спала.

63.

В простонародье известный как кулак.

64.

Учитывая настроение Мьёлнира и выражение собственной физиономии.

65.

«Может, в Отрягии в Хел после смерти попадают не только люди, цверги и великаны, но и то, чем они дышат?» — родилась гипотеза у мага-хранителя.

66.

По мере скромных возможностей.

67.

Но, не исключено, что и цикл лекций.

68.

Позавчера утром? Три дня назад днем? За пять лет до этого момента ночью? В Хеле время было равносильно четвертому измерению для жителей Белого Света — концепция известная, но непостижимая.

69.

Не исключено, что из страха перед встречей и необходимостью объяснений с настоящей, а не нарисованной бабой-ягой.

70.

Какие в Лукоморье зимы, и какая у костей теплоизоляция!

71.

Такие уж ноги попались…

72.

Он не читал «Преступление и наказание», и не знал, что для этих целей во всем цивилизованном мире уже применяются топоры.

73.

В пяти метрах.

74.

Или губы к чашам — у кого как получилось.

75.

А, заодно, штукатурка, лак, олифа и глазурь — всё, чем были когда-то покрыты сверкающие полы, стены и украшения серебряного дворца Разума.

76.

В кои-то веки царевич не стал пытаться обратить на путь истинный противника перед поединком.

77.

А Серафима еще успела подумать, что при таком напоре варгов великанам через пять минут тут вряд ли что-то останется.

78.

Именно так, с маленькой буквы: восвояси. Не путать с двумя новыми государствами, образовавшимися недавно после гражданской войны в Вамаяси: Вотвояси и Восвояси.

79.

Кроме, естественно, хронически свежего и бодрого Иванушки.

80.

Или просто спасалась от голодной трески.

81.

Врун или Вруно — гвентское произношение имени Бруно.

82.

И поэтому очень часто Сеньке приходилось это делать за двоих.

83.

После шатт-аль-шейхской жары прохладные майские утра предгорья Красной Горной страны даже Олафу казались холодными, а что уж говорить об остальных…

84.

А так как они и до этого у него находились в полуприкрытом состоянии, то вирши свои он прочел с глазами полностью закрытыми, а с последним аккордом погрузился в тревожный, но чуткий сон.

85.

И первым в списке этих хронически удивленных неизменно стоял сам Агафон.

86.

А посему представить монарха, вскакивающего с постели раньше кухарки, не способный по определению.

87.

Хоть и не уверенному до конца, так ли следует обращаться с имуществом и подданными их без пяти минут союзника.

88.

Первая — в адрес своей внешности, вторая — на ажурную кольчугу цвета морской волны, тонкую и легкую, как паутинка, и прочную как молибденовая сталь — персональный подарок отца Масдая. Конечно, Олаф, Иван, Агафон и Ахмет получили точно такие же подарки, только серебристых тонов, но скромно носили их под одеждой, где им и было, по их мнению, место. Серафима же была убеждена, что прятать такую красоту от людских очей — все равно, что носить ожерелья под платьем, а кольца — под перчатками. И Эссельте, получившая от старого волшебника именно такие дары, была единственной, кто искренне с ней соглашался.

89.

Для усугубления ли комфорта или для уменьшения его, так как много комфорта — тоже зло, за спинами их, всего в паре метров, выстроились все три десятка гвардейцев из приемной.

90.

«Наконец хоть что-то золотое», — с сострадательным облегчением подумал Ахмет.

91.

Каким-то непостижимым образом под покрытие королевского кивка не попал лишь усевшийся в самую середину Кириан.

92.

А также, что вторых встреч с ними, равно как и третьих, четвертых и последующих — ни приятных, ни неприятных — до конца своей жизни он не планирует.

93.

Особенно при подобных обстоятельствах.

94.

Хоть и привык, как и многие другие государи, что это другие народы, предусмотрительно оставляя диковинные обычаи дома, приезжали в Шатт-аль-Шейх вместе со своей культурой, а заодно и товарами, не требуя от его правителя ни малейших усилий по перемещению в пространстве.

95.

Результаты заставили магов за спиной короля снова схватиться за свою сеть.

96.

Да, Олаф до сих пор считал, что боги Эзира дали человеку руки, а не вилки потому, что руками есть удобнее.

97.

Не менее своего седока в этот момент пожалевшего, что принц по природе своей был так ехиден.

98.

И — в случае кучеров — беззлобными ругательствами по адресу «этого слепого болвана, который прет поперек дороги на своем рыдване и не видит, что тут люди едут».

99.

А Кириан почувствовал себя обманутым вдвойне, только не понял, кем больше: Олеандром или лиственским владельцем лесопилки — ведь его голем был совсем не таким!..

100.

Философская истина о том, что камень, обтесанный в виде подушки и обтянутый бархатом, все равно остается камнем, всегда познается именно с таким выражением на лице.

101.

И там, куда падали заинтересованные взоры големов, громкость и раздражение как-то сами по себе сходили на нет.

102.

Плюс неразлучная коллекция топоров, участвующих и не участвующих в сражении.

103.

Потому что какой же зритель, достойный своего билета, останется в дальнем конце зала, когда с ближнего видно всё гораздо лучше, и все букмекеры уже там?

104.

«…в принципе, Аос может использовать ее как плафон для ночника… или вешать на нее шляпки… или двери подпирать, когда уходит…».

105.

«Я так и знала, что не может быть абсолютно бесполезной такая уйма ткани!».

106.

Да, естественно, в первую очередь потому, что не умел играть, но ведь была и очередь вторая!..

107.

Много времени на то, чтобы добраться до адресата, у него просто не было.

108.

Хотя Сенька краем мозга и взялась прикидывать, какой процент с прибыли букмекеров им причитается.

109.

В сторону, противоположную арене, естественно.

110.

Или успешно делал вид, что хотел поспеть.

111.

Что искал он, было понятно: любой фрагмент, по которому было бы понятно, от чего он был оторван, сгодился бы на сувенир для Аос.

112.

Левый — вторично.

113.

Гораздо более заинтересованно.

114.

И был абсолютно прав: в понятии Сеньки словосочетание «двойное дно» относилось лишь к чайникам улучшенной планировки.

115.

То же самое, что пограничный столб, но гораздо эффективнее по части предотвращения контрабанды и незваных входов-выходов из пределов страны.

116.

Во имя справедливости будет сказано, что скорее из чувства противоречия и глубокого недовольства прошедшим днем, нежели врожденной верности данному слову.

117.

Или пьяный лунатик.

118.

Впрочем, так оно и было.

119.

Восвояси на карте Белого Света располагались рядом с Вотвоясями на территории бывшей Вамаяси. Да, гражданская война — штука нехорошая…

120.

Если бы даже трактир носил название, выигравшее гран-при Всесветного конкурса на самое дурацкое, или был бы безымянным, энтузиазма уставшего, оголодавшего и почти засохшего барда это бы не убавило.

121.

Хотя главной версией все-таки было, не нашел ли он там запас продуктов и, самое важное, пива или вина.

122.

«Две порции!» — успел выкрикнуть ей вслед Кириан. — «И соланского красного бутылку! Две!».

123.

И кусочками этой свеклы за воротником.

124.

Стопроцентное содержание идиотов даже в хмельной толпе отрицается теорией вероятности.

125.

Но благоразумно при этом не трогаясь с места.

126.

Первый был применен без особого успеха парой часов раньше.

127.

Отважный трактирщик покинул компанию сразу после того, как Вяз согласился отвести его гостей к Демону, и на лице его при этом было написано такое буйное облегчение и восторг, что если бы утром он продал «Скелет» и до конца своих дней занимался исключительно разведением аквариумных рыбок, Сенька не удивилась бы.

128.

Ставшим еще более гулким после того, как Кириан лютней сорвал со стены медный таз, Фикус перевернул корыто с водой, а Олаф налетел на дворец из чугунных кубиков.

129.

Хотя, все понимали, что при существующей степени освещенности глубина колодца могла достигать и двадцати сантиметров.

130.

Самое умное, что может сделать любой, рядом с впавшим в неистовство человеком с двумя большими топорами.

131.

Хотя, поскольку в парадах отряды хранителей городского покоя отродясь не участвовали, а посему и муштры соответственной не получали, то их торжественные проходы внушали, скорее, мысли о пьяной сороконожке, нежели об элитном подразделении… Но ведь главное не победа, а себя показать, как говорил в таких случаях Шарлемань Семнадцатый.

132.

Комментарий его премудрия по этому поводу был заглушен вскриками Эссельте, Ахмета и Олафа, свалившимися сверху. «Зато нашему ведуну теперь стало совсем тепло», — не преминул злопамятно заметить Кириан.

133.

Или испытал приступ нервного тика.

134.

Впрочем, и особого желания вести разговор на единственную беспокоящую их тему — «как найти последнего Наследника и можно ли это сделать за пять дней» — тоже не было ни у кого.

135.

Лицом к сферической поверхности, если быть документально точным, то отряга в тот момент занимали иные вопросы, нежели документальная стилистика.

136.

В основном, к одному, конкретному лицу, распластавшемуся сейчас своим конкретным лицом вниз.

137.

Как очень часто бывает, если бы ренегатам пообещали чего-нибудь хорошего и много, если они хотя бы за полчаса и хотя бы один раз попадут именно в тетиву, за целость своего оружия царевна могла бы быть спокойна несколько дней.

138.

А про себя добавил: «…к-когда им в спину могут засадить зажигалкой…».

139.

С этого момента, чтобы приподнять его голову, нужно было поднимать всего остального Кириана.

Предварительно выковыряв его из донных отложений канавы.

140.

В зависимости от того, каких результатов ожидали колдуны.

141.

То есть, имеющему достаточные размеры, чтобы разбить руку в кровь.

142.

Отчего-то принятой издалека за хищный оскал бешеного маньяка.

143.

Главные силы которого удовлетворили свои наступательные амбиции занятием стратегически важной высоты — крыши приземистого амбара метрах в двадцати от провала.

144.

«Если тебе не хватило места на крыше, в канаве или за углом, сделай вид, что не очень-то и хотелось, и двигайся прогулочным шагом в сторону противника, не забывая издавать громкие, но не слишком воинственные звуки — может, он поймет намек и уберется сам. Если же не поймет и не уберется, то внимательно оглядись вокруг — нет ли поблизости еще одного такого же надежного и удаленного от него места и, не задерживаясь, выдвигайся туда для перегруппировки и наблюдения за развитием ситуации» — первое и самое главное правило народного ополчения Красной Стены.

145.

Со все еще зажатым в кулаке топором номер двенадцать.

146.

Более того, хозяев и прислугу пришлось искать и вылавливать по конюшням, погребам и чердаку минут десять всем отрядом, и столько же времени ушло на то, чтобы убедить их, что поджечь, разбить или провалить сквозь землю достопочтенное заведение не входит сегодня в планы великого мага. Если, конечно, ему и его товарищам немедленно подадут жаркое, рагу и каравай.

147.

А трактирный люд, выскочив через черный ход, вышел на соединение с подходящими силами народной милиции, и сообща устроили за самой дальней конюшней штаб операции и пункт наблюдения.

148.

Отличными от всех производных красной.

149.

Хоть и несколько по иному поводу. Своя Атланда ближе к сердцу.

150.

Если бы ласточки летали вперед спиной, раскинув не только крылья, но и ноги.

151.

Маг очень надеялся, что это был конунг.

152.

Честность — тяжелая болезнь.

153.

«Кто хочет оранжевое, пусть несет хворост», — в ответ на робкий протест калифа брюзгливо заявил его премудрие. — «А я вам не истопник, вообще-то, а боевой маг. У которого болит башка».

154.

В битве за Белый Свет цель оправдывает любые, даже самые жестокие средства.

155.

Ничем не хуже предложенного магом корабля, Тиса с наследником или даже карты звездного неба, хоть и, естественно, проигрывавшего большой сковородке жареной картошки с грибами, думать про которую вызвалась его супруга.

156.

Правило, выдуманное многострадальными преподавателями ВыШиМыШи специально для него, и несущее, кроме практической, еще и гуманистическую нагрузку: не вылезай со своими убогими навыками в присутствии более опытных чародеев, а еще лучше всячески отрицай свою причастность к нашей Школе — и будет тебе спокойный сон и душевное здоровье. Ну и наша неумирающая благодарность в нагрузку. А то вдруг кто-то подумает, что это мы тебя так выучили…

157.

Если бы какому-нибудь психически неуравновешенному архитектору пришло в голову крыть галереи разнокалиберными трубками, трубочками и трубами.

158.

«На кой пень лабораторному умнику боевой маг», — имел в виду его премудрие.

159.

Хотя еще полчаса назад лукоморцы могли бы торжественно поклясться чем угодно, что это невозможно.

160.

На тот случай, если оно все же собралось сегодня добраться до его премудрия.

161.

Предыдущие три, когда лукоморцы выбирать пробовали, получились болотно-зеленым, мерцающим красным и ядовито-оранжевым.

162.

И иного применения Агафон не смог бы ему придумать и под страхом пожизненного заключения в башне Кипариса.

163.

Иван думал часах о пяти как минимум, его жена — о завтрашнем вечере. Судя по выражению лица Агафона в этот момент, сам он больше склонялся к паре-другой недель.

164.

Встретить не только вырвавшуюся из-под контроля магию, но и ее отсутствие, означавшее поражение Агафона и конец их планов.

165.

Почти.

166.

Или опасливо глянуть на собственные ноги, не наступили ли они на что-нибудь важное, магическое и, самое главное, спонтанно самоликвидирующееся.

167.

Оказавшимися совершенно случайно ли, или по прозорливости Кипариса небьющимися.

168.

Предусмотрительно расположившихся вдоль южной стены, но вдалеке от предметов горячих, холодных и просто выглядящих неуютно для сколь-нибудь длительного соседства.

169.

Хотя, если судить по выражению каменного лица, в глубине души он полагал, что проще было уговорить их разбить деревянными молотами самих себя.

170.

Хотя улыбка теперь больше была похожа на последствия нервного тика.

171.

Вернее, его дальняя от отряга половина.

172.

Некоторые — по два раза.

173.

Выбрав предварительно в качестве посадочной площадки канапе помягче.

174.

Тридцать золотых за трехлитровый бочонок, множество чудесных и интересных свойств.

175.

И первым — в гораздо большей степени, чем вторым: даже втоптанное в дар-эс-салямский ковер достоинство не рвало так душу поэта, как мысль о вылитых ги…гиене под хвост литрах драгоценного вина.

176.

Не знакомые с ним и впрямь могли подумать, что Тис согласился и смирился. Знакомые же побежали бы делать ставки на то, с какой скоростью и какими силами будут обшарены все заброшенные шахты в округе, и какой способ выберет его величество, чтобы избавиться от гостей, превратившихся в ненужных свидетелей.

177.

И потому чувствовавшего себя особенно уязвимым для интриг и дворцовых переворотов.

178.

Который в радиусе нескольких метров перестал быть паркетом несколько заклинаний назад, и зажил своей странной небелковой жизнью, мерно подрагивая от каждого удара то ли ребрами, то ли пластинами, то ли чешуей.

179.

Или, скорее, надеясь.

180.

Но в первую очередь — отвагой, потому что после гибели предыдущей династии, побоища в городе и битвы за стеной этого зала надо было обладать немалой силой духа — или стимулом — чтобы подойти к месту сражения всего через полчаса.

181.

Недостаточно — не то слово!

182.

Они на сто процентов безо всяких сомнений будут уверены, что у нас тут заговор!

183.

Только где их, нормальных, в этой стране взять?

184.

Про всё остальное и так козе понятно!

185.

И может, оно и к лучшему.

186.

Срочно проверить, не обошли ли их ренегаты с тыла, естественно.

187.

Или, учитывая, что в малом зале приемов старому тряпью было взяться неоткуда — за новые, но безнадежно испорченные гобелены и портьеры.

188.

«Если окна еще хоть где-то остались», — угрюмо подумала Сенька.

189.

Чтобы всё и в самом деле закончилось хорошо, такие важные вопросы, как заточка топоров, на самотек пускать было нельзя.

190.

Анчар, заметив только зубы и не разглядев улыбку, рефлекторно вздрогнул и попытался провалиться сквозь ковер.

191.

В смысле, еще больше. Ночная встреча с кулаком Олафа не прошла для него бесследно.

192.

По-крайней мере, так думали все окружающие и надеялся сам Агафон.

193.

Уже в прямом смысле слова.

194.

Если спать головой в правильном направлении. Хуо-ди, однако.

195.

Может, Адалету стало бы если не вкуснее, то легче, знай он, что через несколько минут у канальи-трактирщика и впрямь перевернулся противень с очередной партией пирожков и стукнул ему по голове. Правда, не без помощи некоего герцога, остановившегося перекусить и нарвавшегося на блюдо фирменной выпечки. Надкусив то ли из любопытства, то ли из принципа все, он отправился к хозяину заведения засвидетельствовать свое почтение и восторг его кухней.

196.

Или подходящий, кому как.

197.

Иногда больше напоминающих кротовины, на которые наступил медведь. Такие, плюнув и пробормотав что-то вроде: «Я вам не архитектор, а боевой маг, если это вообще кому-нибудь интересно…» Адалет реставрировал руками.

198.

Как им только что казалось.

199.

Еще не погребенному под кучей камней, не залегшему носом в землю и не убежавшему на безопасное расстояние в несколько сотен метров. Как несложно догадаться, таких в округе не нашлось.

200.

По счастливому стечению обстоятельств, кровать оказалась рядом с хозяином.

201.

Уже далеко не так по-хозяйски, как раньше.

202.

И выслушать от Сеньки несколько комментариев по поводу необъяснимой эпидемии дальтонизма и близорукости, внезапно вспыхнувшей в границах одного отдельно взятого ковра.

203.

Мол, мое дело углядеть, а ваше — угадать, должно же быть какое-то разделение труда.

204.

Которую в первый раз пришлось долго убеждать, что горное плато — это не модель пальто, скомбинированного с платком для прогулок по горам.

205.

Осложненный разрезанной курткой и рубахой.

206.

Оставшиеся полторы буханки, палка засохшей колбасы, кило помидоров, превратившихся в томатную пасту, и бурдюк с водой давление на душу тоже не облегчали.

207.

Ну или свалиться вместе, чтобы не так одиноко было лететь до земли.

208.

Причем последние до цели долетали пока гораздо эффективнее первых, в чем была заслуга исключительно Масдая.

209.

А, между тем, бояться было нечего: и шатт-аль-шейхец, и гвентянка держались вполне надежно и крепко. За его премудрие Агафоника Великолепного.

210.

Не в последнюю очередь потому, что мысли в таком положении, иные нежели «А-а-а-а-а-а-а!!!..», в голову отказывались приходить даже самым упорным исследователям.

211.

«Деревянная, целое состояние!» — автоматически подметил ковер.

212.

И каждое такое столкновение давало его спутникам лишний повод для радости и оптимизма: вот если бы рогатый шлем не был потерян несколько километров и десятков виражей назад…

213.

Тому, кто не поверил в подобную игру света и тьмы, можно посоветовать представить себе злого как сто тысяч Гаурдаков Олафа, после очередного спотыкания о каменный выступ в полу с синхронным ударением головой о его коллегу на потолке разъяренно выхватившего топор номер двенадцать и с диким ревом приложившего ненавистную стену. Как несколько раньше описал этот процесс Шарлемань Семнадцатый, «Где тонко, там руки делают»: от молодецкого удара кусок стены обрушился, и беглецы с изумлением и досадой увидели, что последние десять минут они шли в трех сантиметрах от свободы.

214.

Не исключено, что на этот раз Гаурдак и преуспел бы в соблазнении, не упомяни он среди изысканных услад музыку, пение и поэзию. Пожиратель Душ не мог и догадываться, что у людей, послушавших творения Кириана в авторском исполнении, возникал стойкий иммунитет и отвращение и к тому, и к другому и к третьему. Ну и к тем, кто их расхваливает, конечно, тоже.

215.

По крайней мере, хотелось думать, что именно «несмотря», а не «по причине».

216.

Анчар до сих пор считал величайшим достижением его премудрия то, что тот сумел лягушачью лапу, покрытую вороньими перьями вперемешку с радужной чешуей, превратить обратно в человеческую руку. И даже болеть она в тот вечер стала меньше, будто испугавшись возможных последствий. Впрочем, ремиссия продолжалась лишь до утра.

217.

За неимением возможности приглядываться.

218.

Если оно у него было.

219.

Даже успев извиниться.

220.

И обеде. И завтраке. И прошлом ужине, состоявшем из куска черного хлеба и трех кружков колбасы, таких тонких, что через них можно было разглядеть голодных и злых спутников.

221.

Бракованной. Причем все — на одну ногу.

222.

В случае Сеньки — стоит ли метнуть нож или сначала проверить, настоящие ли у них крылья.

223.

И скрывалось, она была готова поставить последние ножи против арфы Кириана.

224.

Или, скорее, нечаянно залетела и не смогла вылететь.

225.

Точнее, смерть в сопровождении личного телохранителя, музыканта и группы поддержки.

226.

По мере возможности — потому что крылатые на своем опыте убедились, что при такой скученности в лучшем случае вытащить меч из ножен просто не удавалось.

227.

Карманная арфа массового поражения не считается.

228.

Второе вероятнее.

229.

И показывая, что на этой войне есть еще одно оружие массового уничтожения с площадью поражения равной двенадцати квадратным метрам.

230.

Вечного.

231.

А теперь еще и синяк на пол-лица.

232.

А точнее, того и другого одновременно.

233.

Или инверсионному следу?

234.

Те, кто успел.

235.

«Хотя, имея дело с Гаурдаком», — осторожно поправила себя Сенька, — «в таких вещах никогда нельзя быть уверенным».

236.

«Бежать» не поворачивался сказать даже мысленный язык.

237.

Хотя «потащились» описывало бы процесс передвижения людей более точно.

238.

Или несколько десятков — существ, уже на расстоянии нескольких шагов сливавшихся в перекатывающиеся волны мрака, сосчитать и в лучшие времена было непросто.

239.

Кроме тех, кто к этому моменту уже не был ни то, ни другое.

240.

Инстинктивно понимая, что при разногласиях с магами как в вопросах риторических, так и в экзистенциальных, самый убедительный аргумент не-мага — булыжник по затылку.

241.

Одним, но каким!

242.

«Сгруппировалась в плотную формацию», — сказал бы Граненыч, но суть от этого не изменилась бы.

243.

Или, точнее, тем, что нос у них заменяло.

244.

Или, для пущей надежности, континент.

245.

Иван не был уверен, есть ли у шептал рот, но свободой своей готов был поклясться в этот момент, что тот улыбался. И именно по-ханжески.

246.

Или не совсем.

247.

На всякий пожарный — в другие, отличные от направления экстренной эвакуации ренегатов.

248.

Или филиал Старкада, с точки зрения Олафа.

249.

Или, если быть точным, полубого-хульство.

250.

Почти все предпочли бы судьбу.

251.

На Олафа.

252.

Она очень надеялась, что все-таки второе.

253.

А минут через десять подняться, и есть, есть, есть…

254.

Вообще-то, недоумение было не только глубокое, но и широкое, высокое, протяженное и неподъемное — но как студент со стажем его премудрие сумел это успешно скрыть.

255.

В том, что ужас должен был быть громким, чтобы пленники кокона могли заранее попытаться освободиться самостоятельно — или пройти сквозь камень, не дожидаясь, пока его премудрие приступит к освободительной операции, атлану еще предстояло убедиться.

256.

Или знаки препинания.

257.

Как будто они могли хоть в коей-то мере заменить потерявшие доверие уши.

258.

А так как товарищей по борьбе набралось с полусотни, и все они отчего-то желали обниматься и целоваться именно с принцессой, а не друг с другом и даже не с Наследниками, и если учесть, что некоторые подворачивались под эссельтину руку по второму и даже третьему заходу, то пик ликования не спадал очень и очень долго.

259.

Товарищи по борьбе, попробовавшие проделать то же самое со второй девушкой на плато, от одного взгляда ее супруга быстро пришли к выводу, что лучше попытать счастья в объятьях девушки третьей.

260.

И еще минуты две лететь вертикально вниз.

261.

Или слушатели — смотря в каком ряду от арены действия достались места.

262.

Впрочем, как раз против этого Кириан бы не возражал, особенно против второго варианта.

263.

«Поздравляю! Гаурдака больше нет! Прошу всех к столу!».

264.

Недолго и невысоко. После многочасовой ночной битвы руки для махания не поднимались выше груди даже у Олафа.

265.

Адалет возражать против такого самоуправства не стал, ибо, во-первых, сам думал точно так же, а во-вторых, потому что хорошая метла после многомесячного отсутствия ему дома не помешала бы.

266.

«Не хочет давать подробности — не надо. Сам придумаю. Ему же хуже будет».

267.

Хоть и догадываясь.