БЕЛЛЕРОФОНИАДА. 1. – Доброй ночи. – Доброй ночи. Некоторые истории долговечнее других. А сейчас чувства жены моей, Филонои, были оскорблены – и немудрено: собственными руками наготовила она по этому случаю амброзии, пораньше отпустила слуг, облачилась в лучшее свое дезабилье; один десерт должен был воспоследовать за другим. Но в канун своего дня рождения царь Ликин Беллерофон наткнулся на закате на плавающую в болоте неподалеку от его двора греческую повесть, именуемую "Персеида", историю образцового для него героя; к тому времени, когда добрался он до последних ее слов, ему уже стукнуло сорок и он слишком устал. Так начинается, помоги же мне Муза, прилив океана сказаний двойняшки Беллерофона, легендарного героя, кузена воссозвезженному Персею: как раз за разом летал он на крылатом коне Пегасе; навлек двойную смерть на чудную трехчастную Химеру; дважды любил, дважды терял; дважды алкал, достигал – и для него погибал – бессмертия; короче – как завершил он весь героический цикл и пошел на второй круг. Развязавшись наконец со смертной речью, обратился он в писаные слова: Беллерофонические письмена на плаву меж двух миров, навсегда предающие своими сочетаниями и пересочетаниями человека, которого они представляют. – Ты никогда не критикуешь, – продолжал я придираться, цедя в темноте слова в потолок спальни. – Что-то тут не так, коли женщина никогда не критиканствует. Чуть погодя задумчивая Филоноя пробормотала рядом со мной: – Иногда я критикую. – Нет, не критикуешь. Ты – само совершенство, отсюда все твои беды. – Да, мои чувства оскорблены. – Филоноя представлена здесь дающей объяснения. – Но какой смысл критиковать кого-либо, когда он, сразу видно, вне себя. Хотя почему ты не в себе – ума не приложу. – В себе, не в себе. Вся моя жизнь – сплошной ляпсус. Я не легендарный герой и никогда таковым не стану. – Ты и так таков! Их диалог отражает общий смысл нашей беседы, но не передает неукротимую мягкость Филоноевых духа и тела вкупе с наказующей самозацикленностью ее мужа, не достигает, соразмерно ее длительности, достаточной простоты изложения. Сообрази я, когда в конце этой повести соглашался, чтобы провидец Полиид обратил меня в версию Беллерофоновой жизни, что могу быть несовершенно, даже неуместно изложен, я бы остался верен первоначально принятому плану: низвергнуться с небес в заросли колючих кустарников, стать слепой и увечной пророческой фигурой и всплыть с прибывающей с приливом в болоте водой, собственным голосом декламируя вслух свою историю амазонке Меланиппе – моему месяцу, моей музе, моей последней смертной любви, – как она, поначалу отхлынув, затопила меня. И если бы Полиид-Провидец осознал, что это последнее и самое надувательское из всех усилие на пути литературных метаморфоз окажется запятнано и замарано чуть ли не самокритикой, он предоставил бы Беллерофону шмякнуться в грязь и вечно пускать оттуда пузыри подобно Дантовым гневливым в стигийских топях. Болотный папаша, старый оборотень – ты таки тут, даже тут. Рассказывай дальше. – Совершенно очевидно, – продолжала Филоноя голосом столь же мягким, как и ее тело, на красоте которого тридцать пять минувших лет почти не оставили следов, – что Афина по-прежнему на твоей стороне. Ликийское царство разумно процветает и политически стабильно, несмотря на назойливость наших военных трений с карийцами и их новый союз с солимами и амазонками. Дети наши растут так, что, в общем, грех роптать, – не то что беспутные капризницы Прета и Антеи. Если судить по письмам поклонников и поклонниц, твоей славе химеробойца, кажется, ничто не угрожает; даже "Персеида", как я могу судить по тем извлечениям, что ты избрал для чтения мне, пару раз упоминает о тебе в самом благоприятном свете. Наконец, наш брак (который, не забывай, для меня то же, что для тебя твоя карьера легендарного героя, – главная ценность и оправдание, мой raison d'кtrе) если уже не столь пылок, как дыхание Химеры, зато исполнен любви, уюта и в основном сексуально уравновешен. Мы, без всякого сомнения, избежали обид, отравивших по достижении ими нашего возраста взаимоотношения Персея и Андромеды, и, хотя невинными нас не назовешь, мы скорее опытны, чем виновны. – И вот вполне может статься, что самое впечатляющее твое деяние уже позади – мне еще предстоит прочесть "Персеиду", но где найти легендарного героя, который не миновал бы к сорока годам свой, так сказать, пик? Как мне пришло, однако, в голову, по меньшей мере правдоподобно, что твое лучшее деяние может не совпадать с самым впечатляющим и, чего доброго, ждет тебя впереди – если еще не находится в процессе совершения: я имею в виду подобающее управление своей страной, твою семью и тебя самого на длинной дистанции, терпеливое взращивание из понимания мудрости, накопление богатого жизненного опыта и полная его переработка в своего рода просвещенную политику – международную, домашнюю и личную – все то, вкратце, что делает мужа не просто славным, но великим, заставляет не просто им восхищаться, но любить и т. д. и т. п. Сравниваю с этим богатую прозу "Персеиды" и отчаиваюсь. Спи тогда с его автором, если тебе не подходит стиль Меланиппы! Нет, нет, любовь моя, это не твой стиль; ты просто записываешь слова, прямо как они приходят, а то и гораздо позже того, как они пришли: отжившие свое существа, схваченные глиной и в ней окаменевшие, кости, смещенные инородным минералом, обросшие друзами кристаллов, тронутые ржой стародавних окислов, подхваченные, траченные, перелопаченные чередой отступающих эонов, черепки скорлупок, разъятые члены, из которых все труднее и труднее реконструировать спящего дракона. Твои слова. Как бы там ни было, я заснул и проснулся таким же несчастным, как и раньше. Как всегда, Филоноя с готовностью все простила – Меланиппа отнюдь не Филоноя. Я этого и не подразумевал – и, воспряв, одарила меня своей любовью, затем дозволив в изнеможении вздремнуть, пока сама собственными руками готовила на мой день рождения завтрак: пирог со шпинатом и сыр фета. И с такою-то женщиной, дивится Полиид, был несчастлив этот муж? Не резон ему удивляться, велеречит Беллерофон (вторя на миг, пусть и с грехом пополам, гарцующим ритмам и аллитерациям "Персеиды"), ведь это он показал мальчугану Беллеру Схему Легендарно-Мифологического Героизма, четвертый квадрант которой предусматривает внезапное и таинственное впадение достигшего зрелости героя в немилость у богов и людей, его добровольный или вынужденный уход из им же основанного города, таинственный апофеоз на вершине холма, символическом двойнике места его божественного зачатия, ну и т. д. Беллерофон рассказывает это Полииду? Любому, кому впору котурны: Меланиппа, бойкая жрица его страстей, тоже не нуждается в напоминаниях о том, как неустрашимая покорность дамы, выступающей здесь под именем Филоноя, ее абсолютная заботливость, ее ангельская, ее неуязвимая преданность – эти тошнотворные наши две трети – давным-давно лишили Беллерофона заметной части его чаяний, причем более всего – по причине, минимально оцененной самой Филоноей в ее вышеизложенном упоминании об Андромеде. Одним словом, я был неотвратимо доволен – моим браком, детьми, царской карьерой, – и, поскольку легендарному герою в этом возрасте и на этом этапе никак не надлежит быть довольным, мое довольство доказывало мою полную непригодность. Помедли. Амазонка Меланиппа, скажем, вовсе не уверена, что разбирается во всей этой софистике. Ты был несчастлив, потому что был счастлив? Софистика порой невыносима; страдание приходилось сносить. Вот тебе Персей, вознесшийся из ничтожества и сияющий в небе, а вот ничтожно довольный Беллерофон, сжимающий в руке его историю. Из-за этого ты и покинул жену и семью? И свое царство. И свою империю. Здесь-то и начинается моя история, когда я забрел, не разбирая дороги, в Алейское болото, "сердце снедая себе, убегая следов человека" и т. д. Подожди, я это сейчас так прямо и запишу: никуда не годен, потому что все шло как надо. Правильно. Прервись. Было замечено, что подобное состояние дел в сфере духовной – общее недомогание, я имею в виду вне рамок той или иной конкретной этиологии, – как правило, предстает в мифах в виде некоего объективного коррелята: вспомним о нависших над Фивами во времена Эдипа миазмах или о воображаемом превращении Персея в камень. Не было ли чего-то подобного и в случае Беллерофона? Интересно, сколько голосов рассказывают мою историю. Кажется, поначалу, когда я только-только превратился в историю собственной жизни, в нечто лишь с большой натяжкой соотносимое с бессмертием, повествовательный голос был ясным и объективным: простой, вымуштрованной прозой он пересказывал беды моих средних лет, как нельзя лучше символизируемые неспособностью Пегаса летать, вот так-то. Вкратце он пересказывал предпринятые мной тщетные попытки подстрекнуть моих детей к восстанию по поводу наследника на ликийский трон; вызвать озлобление у жены бесконечными повторениями рассказа о своих юношеских похождениях, включая сюда и интрижку с ее старшей сестрой Антеей; насадить среди собственных подданных антиправительственные настроения, продолжая и расширяя непопулярную войну с солимами, – дети наши питали к родителям благоговейное почтение, жена меня обожала, молчаливое большинство ликийцев поддерживало администрацию. Начинаясь с середины, накануне моего сорокового дня рождения, эта исходная, или наилучшая, "Беллерофониада" с ненавязчивым мастерством развивала свершающуюся в настоящем времени драму (поиски понятого мною буквально бессмертия), в то же время во всей изобильной полноте завершая и описание моих предшествующих приключений,– причем нарративные трудности разрешались простым, но не без вдохновения приемом: понуждая вторую половину моей жизни, иронически откликаясь, резюмировать первую – на манер, в общем-то, "Персеиды", но с числом пять (то есть тройками и двойками), а не семь в качестве численной основы и с кругом, а не логарифмической спиралью в качестве геометрического мотива. Более того, начиналась она отголоском не только начальных строк "Персеиды", но также и ее драматической конструкции – то есть не в начале второй серии приключений героя (отбытие Персея с раздраженной Андромедой, чтобы в поисках омоложения заново посетить сцены его юношеских триумфов; отбытие раздраженного Беллерофона с терпеливой Филоноей на поиски магической травки гиппоман), но в их средней точке: Персей, в конечном счете все время обращаясь к читателю с небес, большую часть своей истории рассказывает своей любовнице Каликсе в Египте; Беллерофон, как мне кажется, в конечном счете все время обращаясь к читателю со страниц, плавающих по болотам того, что стало округом Дорчестер в Мэриленде, США, приноравливается начать с пересказа своей предшествующей истории пригожей Меланиппе в топях реки Фермодонт, около скифской Фемискиры. Повествование повторялось ежедневно и длилось круглые сутки; говоря точнее, два приливных цикла, соответствующих двум половинам моей жизни и трудов. Первый Прилив, так сказать, покрывал мои приключения начиная со смерти отца и брата и далее, через убийство Химеры, вплоть до свадьбы с принцессой Филоноей – примерно с девятнадцати до двадцати семи лет; Первый Отлив раскрывал мое правление Ликией и укрепление семьи и далее, через растущее недовольство своим довольством, вплоть до неспособности Пегаса оторваться от земли, с двадцати восьми до тридцати шести лет; Второй Прилив покрывал мои приключения со времени, когда я покинул Ликию, чтобы проконсультироваться у Болотного Старца (на самом деле – прорицатель Полиид), и далее, через странствия в поисках лошадиной хавки – травки гиппоман, вплоть до моей идиллии с амазонкой Меланиппой, с тридцати семи до сорока пяти лет; Второй Отлив раскрывал попытку взлететь на Олимп и далее долгое падение с Пегаса вплоть до конца моей хронологической жизни, с сорока шести до пятидесяти четырех лет. Тридцатишестилетний период, поделенный на восемнадцатилетние циклы и девятилетние четверти, был, как я помню, компромиссом между "солнечным" календарем жизни Полиида, семидесятидвухлетним периодом, основанным на трехсот шестидесятидневном году из двенадцати тридцатидневных месяцев, и Меланипповым, или амазонским "лунным" календарем, основанным на четырех четвертях примерно по четырнадцать лет каждая (хотя амазонки и не признают годового деления), метафорически соответствующих фазам Луны и четырем стадиям женской сексуальности (от рождения до полового созревания, от полового созревания до половой зрелости, от половой зрелости до менопаузы, от менопаузы до смерти; средняя продолжительность жизни амазонок, пересказанная в терминах Полиида, – пятьдесят шесть "лет"; менструации начинаются у них в среднем в "четырнадцать" и прекращаются в "сорок два"). И наконец, отличительной чертой этой идеальной "Беллерофониады" было то, что, хотя длина и периодичность повествования оставались постоянными, амплитуда наррации варьировалась, словно диапазон приливов и отливов, в зависимости от энергии рассказчика, каковая сама являлась функцией его сосредоточенности и рассеянности. Да-да, дважды в лунный месяц рассказ выговаривался до самых его высот и глубин – когда, так сказать, тягловые усилия Полиида и Меланиппы были направлены точь-в-точь по одной линии; особых высот ораторского искусства достигал мой рассказ, как я припоминаю, в полнолуние летнего солнцестояния, каковое явление, вне всякого сомнения, объясняется широтой и долготой подверженного действию приливов Мэриленда. Напротив, дважды в месяц повествование оказывалось вдруг непривычно плоским и мелким, особенно в непосредственной близости от равноденствий, и рассеянным, словно чисто беллерофонический голос притягивался, поглощаясь, то Полиидом сюда, то Меланиппой туда, – но не к драматической гармонии и напряжению, а вразнобой, к пату и застою. Поставив вопрос, как я сейчас замечаю, я или кто другой на него и ответил. Полное знание пяти приливных "констант" (географическое положение, средняя глубина воды, конфигурация береговой линии, скорость вращения Земли, трение о морское дно), четырех периодических переменных (положение Солнца и Луны – взаимное, а также по отношению к Земле; их расстояния от Земли, наклон лунной орбиты к экватору) и трех непериодических (сила ветра, его направление, атмосферное давление), безусловно, позволило бы достичь полного понимания повествовательного процесса "Беллерофониады" – но столь труднодостижимого охвата требовать просто невозможно. Все, что я чувствую, – в данный момент прилив самый низкий! Если бы Беллерофон мог начать заново, незасоренный, незаиленный! Как стремительно все, однако, течет и т. д. Ради Бога, Меланиппа, запиши: Крылатый конь не взлетит! Ему не взлететь, не взлететь! Разносчик моей славы, с высокой спины которого я в лучшие дни отбомбардировывал солимов и амазонок из бронзового века обратно в каменный, топил карийских пиратов, до смерти отделал невообразимую Химеру, – Пегас не может оторваться от земли! Не мог, не мог! Выпущенный со свадьбой своего хозяина жировать на пастбище, раздобревший теперь и присмиревший, мой милый единокровный братец со временем дошел до того, что не желал даже приподнимать полумесяцы своих копыт, не говоря уже о том, чтобы высекать ими на радость музам родники. Двадцать лет придерживался я привычки каждое утро после завтрака вынимать из почетного хранилища у себя над троном золотую уздечку, дар Афины (рельефы Персеиды, серия II, панно 3), без которого никому не оседлать конька от производителя Посейдона и Медузы, ожеребившейся акушерством отрубившего ей голову Персея. Жену свою я наискосок водружал на переднюю луку седла, и мы по верхам совершали объезд империи, приветствуемые всеми, на кого только сверху вниз ни взирали. Теперь, изрыгнувшись с "Персеидой" за поясом на выгул, я был подсажен и подпихнут лакеями на место; пришпорил коня каблуками, приложился кнутовищем, гикнул и свистнул, потакал и понукал – животина больше не гарцевала, как в вестерне, и уж конечно не взмыла, вольтижируя, к звездам; знай себе кругами пощипывала траву, оставляя за собой конское перо там, где, словно быстро спущенные паруса, свесившись за борт, волочились ее крылья. Эта самая "Персеида" так тяжела? Нет, нет, любовь моя, это я был тяжел, в тормозных башмаках, как и сам этот пересказ моей истории. "Персеида" отрывается от земли не хуже своего героя. Хм. Заземлился ли Беллерофон вдруг, ни с того ни с сего, или же постепенно, с каждым годом своего брака? Ты знаешь всю историю. Вот бы мне умереть. Будучи амазонкой, Меланиппа, как ее здесь называют, не очень-то сведуща ни в тонкостях брака, ни в хитросплетениях повествовательных построений. Находясь в положении любовницы Беллерофона и его самозваной хроникерши, она, однако, вносит следующее предложение: "настоящее" действие этой части истории (по-моему, ты использовал термин "Первый Отлив") должно охватывать твои попытки подпортить сразу три различные сферы взаимоотношений: с твоими бывшими детьми, с бывшей женой и бывшими подданными, и в то же время завершать, по крайней мере предварительным образом, насколько это возможно, более раннюю экспозицию "Первого Прилива" – рассказ о твоей предыдущей жизни. Почему бы тогда не попробовать отвратить своих детей анекдотами из собственного детства, жену – эпизодом с Антеей, граждан – занудным перечислением своих дальнейших похождений? Разве не так, по твоим словам, и делалось в мифической "идеальной" "Беллерофониаде"? Взаимоувяжи эти внутренние повествования и понижающуюся высоту подъема Пегаса – так, чтобы кончить Первый Прилив в "кульминации" Первого Отлива, то есть в то утро, когда ты и вовсе не смог поднять старину Пега и погреб на болото. В то же время, поскольку Первый Прилив, Первый Отлив и Второй Прилив сами составляют некое внутреннее повествование, обрамленное нашей связью здесь, на Фермодонте, прерывай их там, где это покажется подходящим, беседами между Беллерофоном и Меланиппой, придавая, если возможно, нашей приморской идиллии некоторую степень драматического развития. В том случае, конечно, если драма и развитие, с одной стороны, и идиллия и бессмертие – с другой не составляют несовместимые наборы понятий. Что ты об этом думаешь? Думаю, что мертв. Думаю, что призрачен. Я полон голосов, все они мои, ни один из них не я; я не могу напрямую, как привык, сказать, кто говорит. Я отнюдь не стремлюсь ни к непонятности, ни к запутанности, в надежде если не вдохновить, то уж по крайней мере развлечь. Но учти – это было видение до безумия сложного порядка: вновь и вновь четок рисунок, словно увиденная с Пегаса в высшей точке его полета путаница болотных тропок, – видишь, как текут воды и почему, какие грузы они переносят и куда. Посредине кого-то засосало; судно же идет себе дальше, но путь его кажется случайным, кажется безумным. Итак, любовь моя, ты летал. С Филоноей и детишками? Да-да. Да, да, да. С самого рождения нашего первенца летал с нами и он, прикорнув к груди своей матери столь же уютно, как и она сама к моей; он так полюбил эти верховые прогулки, что Филоноя, немало меня обескуражив, назвала его Гипполохом, "кобыльим недоноском". Вскоре его место занял малютка Исандр, крепыш Гипполох цеплялся за меня сзади. Появилась Лаодамия, сама нежность, как и ее мать; дамы усаживались спереди, мальчуганы пристраивались сзади, ни разу не затеяв препирательств, кому сидеть следом за мной, – и ежедневно царская семья парила в высотах неба. Да нет. Да не так высоко, как раньше, – и не так далеко, не так быстро. За что меня от имени детей и от своего собственного благодарила Филоноя, полагая, что я обуздываю себя ради них; в то же время впредь она практически отказалась от вылетов, чтобы все более редкие полеты за границами Ликии не послужили причиной заключения нового союза между нашими исконными недругами, карийцами и солимами, о котором поползли было слухи. Но даже и без нее, хотя высота полета, как и его дальность, возросла, Пегас никогда уже не достиг своих прежних высот; когда дети подросли, мы вновь очутились среди верхушек олив. Чтобы не пичкать слухами и не засирать недовольством мозги моих подданных, я по очереди втаскивал наверх Гипполоха, Исандра и Лаодамию, всякий раз взбираясь на все более и более низенькую вершину, наподобие убывающих волн, накатывающихся на берег, когда отступает прилив. Я разглядывал, как высоко над головой у меня крутятся в небесном колесе новые созвездия – Персей, Медуза, Андромеда, Кефей, Кассиопея, – и ожесточался. – Подумать только, – заметил я Филоное в царской опочивальне, когда она ненавязчивыми прикосновениями пыталась меня взбодрить, – как плачевно сказывается беременность на зубах и мышечном тонусе. – Рука ее – и Меланиппы тоже – на какой-то миг приостановилась. Потом она согласилась, бодро включив в список своих биологических утрат, понесенных на пути вынашивания детей, варикозные явления, обвисшую грудь и ослабленный вагинальный сфинктер, морщины и складки, избороздившие некогда тугие ягодицы и бедра, а также утратившие блеск волосы, – все это она ни во что не ставила, поскольку ради трех таких принчиков охотно бы трижды умерла. Но коли уж я заговорил на подобные темы, мне следует добавить к этому, добавила она, психологическую цену отцовства и материнства как лично для нас самих, так и вообще для супружеских взаимоотношений: усталость, утрату непосредственности, убыль пыла, свинцовый груз инерции – своего рода ускоренное старение, суммарный эффект уходящих лет, возросшей ответственности и накапливающейся взаимоосведомленности, никогда целиком не компенсируемый углубляющейся интимностью. Со своей стороны (продолжала Филоноя – что за женою она была!), она разделяла, как ей нравилось называть. Трагический Взгляд на Брак и Родительство: признание того факта, что в совокупности радости и скорби оных должны неотвратимо обнаруживать чистую потерю, пусть даже только потому, что, как и в самой жизни, свойственный им износ оказывался постоянным, а их сроки – конечными. Но перед каждым из нас – лишь разные способы терять, и воздержание от матримониальных наклонностей и чадородства ради удовольствий, сулимых более легкомысленными отношениями, означало, по ее мнению, приятие еще более значительного и столь же неоспоримого проигрыша. Не подумай, что она рассматривала подобную перспективу (под углом зрения которой с равным успехом подходила к самым разным явлениям, от путешествий во время отпуска до исторических перемен) как духовно ущербную или обреченную: утверждать ее – значит утверждать антиномию самого космоса, каковая, как она полагала, является отнюдь не абсолютным противоречием, но глубоким парадоксом, скорбь и ужас утверждения которого вызывают в человеческой душе облагораживающий катарсис. Я могу это сделать. Безусловно, могу это сделать. Не могу сомневаться, что могу это сделать. Что не могу это сделать, что могу начать воображать, что не могу это сделать, что могу начать сомневаться, а вдруг, чего доброго, все же не могу это сделать, что могу начать начинать твердо верить, что не могу это сделать, – не могу начать воображать, не могу начать сомневаться, не могу начать начинать. Нет вопросов, я могу это сделать. Могу ли я это сделать? Я не могу этого сделать. Сделай. Мы с Пегасом летали все ниже – даже в восходящих потоках воздуха. – По прямой линии лошадиных барышников-полукровок, – поведал я детям на тринадцатый день рождения Гипполоха, – вы восходите через Сизифа и Автолика к самим пройдошливым кентаврам. Они сидели, вытаращив на меня глаза, репетиторы и гувернантки тут же сбежали, дабы призвать Филоною, та вошла со своим вязанием и, пока я говорил, пристально всматривалась в их лица, но не протестовала, не перебивала. – Ваша бабушка Эвримеда заправляла коринфским культом дикой кобылицы, – провозгласил я. – Она утверждала, что как-то ночью, когда она плескалась голышом в бурунах прибоя – все это в рамках ежегодной оргии их организации, приуроченной к последнему перед осенним солнцестоянием полнолунию, – ее на манер жеребца покрыл Посейдон, морской конь и бог. Но Папаша – ваш дедушка Главк? – обвинил ее в прелюбодеянии с конюшим, ежели не с одним из жеребцов, и, проволочив оного до смерти за своей беговой колесницей, изгнал из нашего окружения всех конюхов-мужчин, равно как и всех коней с мудями. – Ура! – закричал Гипполох, Исандр попросил, чтобы на его тринадцатый день рождения ему подарили пони. Лаодамия вскарабкалась ко мне на колени и принялась сосать палец. Снаружи, из загона, заржал Пегас. Филоноя вывязывала изнаночные петли. – Лошади – один из главных мотивов моей биографии, – вроде бы так сказал я, – начиная с обстоятельств моего рождения. Если допустить, что мой отец – Посейдон, у меня в венах течет известная толика самой настоящей лошадиной крови – да и в ваших тоже. Поскольку мы – люди, конские признаки можно считать рецессивными, однако же нельзя сбрасывать со счетов шанс, пусть и небольшой, что кто-то из вас может ожеребиться кентавром или зачать жеребенка. Мой интерес к теме наследственности, каковой вряд ли нуждается в дальнейшем объяснении, побудил меня субсидировать научные исследования в этой области, некоторые из их результатов я доведу до сведения каждого из вас в день его свадьбы. Лаодамия спросила, откуда берутся дети. Исандр решил, что у него будет всякой твари по паре: сыновей, дочерей, рысаков, иноходцев. Гипполох, недовольный, как часто свойственно подросткам, своей внешностью, надеялся, что сможет воспользоваться этими исследованиями, чтобы наградить своих отпрысков не гнедыми гривами, челками или хвостами, а черными. Филоноя улыбнулась и промолвила: "Гнедой – это так красиво". Испытанное мною не подпадает под рубрику кризиса личности. Чтобы испытать подобный кризис, прежде всего необходимо неким ощущением личности обладать. Традиция безумного гения в литературе. Традиция двойника в литературе. Традиция рассказа в рассказе, традиция безумного издателя текста, традиция ненадежного рассказчика. "Перехожу теперь – как великолепно все это укрощено и обуздано в "Персеиде" – к близнецовым заморочкам, к тому, как я более или менее убил своих отца и брата". Полиид, старый шарлатан, опять ты за свое? Ответа нет. Я же знаю, что ты здесь, между строк, среди завитков и выкрюков букв, ты расходишься по мне, как вода в половодье по болоту. Хвала небесам, что мне все же удалось прихлопнуть тебя – на самом своем пике. – Беллер и Делиад, – говорю я детям, снова в Ликии, – Делиад и Беллер. С первого дня, как мы появились на свет, вся страна спорила, кто из нас должен унаследовать коринфский трон, спорили об этом – и в шутку, и всерьез – и мы сами, да и вы, мальчики, точно так же будете спорить об этом, когда прогоните меня из города. О Беллерофон! – Тогда это был Беллер, и прекратите крик. – Все вы. – Мы были близнецами; братья-близнецы – на одно лицо, а внутренне во всем противоположны; Полиид же был нашим наставником. Страстный, порывистый Беллер, еще когда под стол пешком ходил, пылкий баловень Афродиты; осмотрительный, благоразумный Делиад, во всем умеренный почитатель Афины. Полиид же был нашим наставником. Все считали Делиада законнорожденным, поскольку он унаследовал знаменитые серо-зеленые глаза Главка и его предков; мое же. самое раннее воспоминание – о том, как в соседней спальне из-за меня пререкаются мама и папа, Посейдонов ли я сын или слуги-конюха: внебрачный ублюдок, которого надлежит бросить на склоне горы, или же полубог, суждены которому звезды. Сама Меланиппа, хотя она и любит своего любовника и, как считается, добросовестно записывает его историю, вполне может впасть по сему поводу в нерешительность, слушая, как он разглагольствует перед собственными отпрысками. Ну да ладно, свои сомнения есть даже у Беллера, но, хотя мы и дразнились и спорили, кто из нас законный престолонаследник, только Делиад никогда не сомневался, кто из нас смертей: мне, в общем-то, очень и очень нравился мой братишка, он меня обожал. – "Полиид же был вашим наставником", – хором повторили детишки. Я отсылаю их без ужина в кровать: Исандр заявил, что не хочет слушать эту историю, потому что слова в ней слишком громки, а сама она слишком длинна. Гипполох поцеловал его и пообещал на скорую руку пересказать ее на сон грядущий. Моя милая, вся в кудряшках, Лаодамия мирно спит у меня на коленях; Филоноя ловко подменяет ее большой палец соской. Мертвы теперь – все до единого: мертвы, мертвы, мертвы! Так дозволь им, Беллерофон, еще немного не ложиться спать, пусть они выслушают то, что относится к Полииду. – Полиид, Полиид… он стал нашим наставником после того, как побыл придворным прорицателем-лауреатом в Коринфе. Хотя и поминаемый в нескольких других мифах, повстречав в которых это имя его, собственно, и нанял отец, он объявил нам, что ничего не помнит о своем докоринфском прошлом или какой-либо юности. Кое-кто судачил, что был он когда-то учеником Протея, другие – что он оказавшийся на мели вариант самого Морского Старца. При таких россказнях Полиид только пожимал плечами и добавлял, что все оборотни приходятся ловкачу Протею пересмотренными версиями. Он, однако, отклонял общепринятые протеевские превращения – в животных, растения и т. п. – как чисто опереточные развлечения и никогда, сколько бы мы ни ныли, не ублажал нас грифоном или, скажем, единорогом, не снисходил он и до таких безыскусных предсказаний, как прогноз погоды на следующий день. Среди прочего также и по этой причине понизили его в звании до нашего наставника; он же настоятельно убеждал нас, совсем еще мальчишек, в более строгом взгляде на магию. С какой такой стати, настаивал обычно он, обязаны волшебники понимать собственное искусство, хотя личный опыт и натолкнул его на пару касающихся оного наблюдений. Например, каждый раз, когда он узнает что-то новое о своих способностях, способности эти уменьшаются и уж во всяком случае изменяются. Или еще: во что именно он "обращался", превращаясь в нечто иное, не было полностью в его власти. При некоторых обстоятельствах он, бывало, хмурился, чуть ли не всхрюкивал и превращался в нечто, что могло как напоминать, так и не напоминать имевшееся им, может статься, в виду. Иногда его магия изменяла ему, когда он к ней обращался, подчас же накатывала, будучи абсолютно бесполезной; то же относилось и к его пророчествованиям. "Будут утверждать, что Наполеон умер на острове Святой Елены в 1821 году, – мог он объявить, не больше нашего зная о человеке, месте и дате, которые упоминал, не говоря уже о значении этих новостей, – а на самом деле он ускользнет на восточное побережье Мэриленда, чтобы основать там опорный пункт для своей Второй Революции". К огромному нашему с Делиадом разочарованию, он обычно превращался в то, что сам позднее называл "историческими персонажами из будущего": в вышеупомянутого Наполеона, например, или в капитана Джона Смита, американского плантатора из Виргинии, – для нашего образования все это было абсолютно бесполезно. Но с этой своей особенностью он разобрался гораздо позже, когда уже потерял саму способность к подобным превращениям, – отныне он превращался только в документы, чаще всего – в эпистолярные: воображаемое письмо Наполеона от короля Теодора сэру Роберту Уолполу, составленное после капитуляции императора; седьмое послание Платона; письмо из Дании в Англию, переданное Гамлетом Розенкранцу и Гильденстерну; "Декреталии" Исидора; "Протоколы сионских мудрецов"; "Письма о Жан-Жаке Руссо" мадам де Сталь; "Письма Анри", приобретенные за пятьдесят тысяч долларов администрацией президента Мэдисона у самозваного графа де Крийона в 1811 году, чтобы развязать войну 1812 года; письмо тому же президенту от вице-адмирала сэра Александра Кохрана, командующего британским флотом при Галифаксе, предупреждающее, что, если американцы не возместят разрушение Ньюарка и Сент-Дэвидса в Канаде, британцы спалят в отместку Вашингтон, – письмо, то ли датированное задним числом, то ли сознательно приторможенное, поскольку оно достигло адресата, когда от столицы осталась груда пепла; поддельное письмо, описывающее массовое перемещение индейских и канадских сил по направлению к Детройту, подброшенное канадским генералом Броком, с тем чтобы генерал Соединенных штатов Холл, обнаружив его, запаниковал и сдал город; подобное письмо, датированное 11 сентября 1813 года, якобы от полковника Фоссета из Вермонта генералу Мак-Комбу, извещающее последнего о переброске мощного подкрепления, призванного поддержать его против канадского генерала Прево в битве при Платсбурге, – оно было доверено одной ирландке с верховьев Камберленда, о чьей лояльности британцам были осведомлены секретные службы Соединенных Штатов – истинный автор послания; Прево, когда ирландка, исполненная сознанием выполненного долга, передала ему письмо, принял его за подлинное и отступил в Канаду, хотя никакого подкрепления не существовало. И т. д. Поддельные письма. Не очень-то интересовавшие нас с братом. – Кончай с дедом и дядей Делиадом, пап, – взмолился Исандр. Его брат на него шикнул. Все теперь мертвы и посланы без ужина в кровать. Гипполох счастливо прогарцевал вверх по лестнице на вымышленном летучем коне сражаться с воображаемыми драконами, вещая галопирующему с ним бок о бок Исандру, что на первый взгляд деспотическое и чрезмерно суровое обращение является строгой дисциплиной легендарного геройства, которому столь же любяще обучаю их я, как со мной то проделывал Полиид. Так ему объяснила матушка. Мертвы. Я хочу сыновей, Беллерофон. Хочу, чтоб мой живот был полон. Останься во мне. Я устала быть амазонкой. Роман в форме искусственных фрагментов. Роман в форме дневника, в эпистолярной форме, в форме записной книжки, в форме заметок; роман в форме текста с примечаниями, роман в форме разнородных документов, роман в форме романа. Традиция, по которой никто, считающий, что сходит с ума, с ума не сходит. Традиция, по которой много рассуждающие о том, чтобы совершить самоубийство, себя от самоубийства отговаривают или же уговаривают себя его совершить. Убрать Главка и Делиада. – Наше ученичество геройству было вполне реально – целиком по подстрекательству Делиада, ибо Беллер всерьез его не воспринимал. Мой брат наводил Полиида на эту тему из любви ко мне, никогда не примериваясь к ней сам. – Свечи моего покойного сына оплывают на неразрезанный торт; я сижу в темном дворце; моя жена безмятежно орудует крючком; не знаю, кто моя публика. – Гип-гип-ура! – закричал Делиад – коринфский эквивалент нашего ура – после одной из лекций Полиида. – Мы больше не должны ненавидеть папеньку! – Используя, как обычно, в качестве примера кузена Персея, Полиид только что изложил несколько первых требований и особенностей героической vita: чтобы необычными были обстоятельства зачатия, чтобы чадо родилось у царственных родителей, но выдавалось за сына кого-то из богов, чтобы еще мальчиком на него было совершено покушение – либо дедушкой по материнской линии, либо супругом его матушки и т. д. Делиаду, всегдашнему миротворцу, это разъяснило и оправдало полные ревности перебранки Главка с Эвримедой, каковые, поскольку мой братец любил нас всех, ему было особенно мучительно время от времени нечаянно подслушать. – "Вы просто должны его опасаться, – заметил Полиид, – поскольку папаша вашей матушки уже в царстве теней. По крайней мере это относится к Беллеру, если мы полагаем, что он – сын Посейдона". Помню, как я отвечал, с усмешкой пожав плечами, что никого не боюсь. Мы были юношами; Делиад симпатичен, как симпатичны смертные, но Беллер, замерший на берегу Истма с залитыми лучами заходящего солнца медными кудрями, – божествен! – "Нам незачем опасаться и его, – поддержал Делиад. – Ты сам сказал, что попытка убийства разве что оставляет отметину, чаще всего – на бедре или ступне героя, по которой его и будут узнавать на позднейших стадиях цикла, а Персей, похоже, обошелся и без этого. Нам следует побеспокоиться лишь о том, чтобы сам отец не оказался случайно убит отдачей этой попытки", – как было с потенциальными убийцами-пращурами Персея, Эдипа и бессчетных иных героев, кое-кому из которых еще много поколений не суждено было родиться; их биографиями подтверждал свои положения Полиид. – Наш наставник улыбнулся. Как описать человека, который от семестра к семестру почти не походил сам на себя? В этом сезоне он, по-моему, был лыс, на подбородке – неопрятная щетина, дурно пах – вылитый козел; сезоном раньше он смотрелся львом, в следующем… к этому мы еще перейдем. Он указал, что соответствовать всем предварительным требованиям, предъявляемым геройством, еще не значит стать героем; на каждого младого Персея или Моисея – запакованного, сплавленного и спасенного – десяткам кандидатов приходится испускать в своих плавучих гробах дух, угрожая навигации и загрязняя литораль. Я не доказал, что являюсь сыном морского бога; Главково покушение на мою жизнь могло быть успешным. Ну а повернись все иначе и окажись, что в конечном счете я и вправду герой, мифография подсказывала, что в этом случае шансы уже на его выживание были весьма проблематичны, – но он мог, как отец Данаи Акрисий, прожить долгую и похвальную жизнь, прежде чем его настигнет воздаяние. Коли на то пошло, имелся также шанс, что детоубийственный эпизод окажется чисто символическим, этакий опасный момент в обществе моего прародителя, а не в его руках, – примером такого поворота событий могло бы послужить прободение кабаном бедра юного Одиссея, когда последний охотился со своим дедом Автоликом. Но как бы там ни было, сказал он, любому на твоем месте стоило бы поостеречься – как и на месте Главка, – тем более что покушения нужно ожидать буквально со дня на день. Мы уже отнюдь не мальчики, любой актуарий взвинтил бы наш страховой взнос. – "Скажи нам, как все обернется!" – потребовал Делиад, как поступил бы и малолетний Исандр, дослушай он до этого места. Сказал бы, если бы мог, отвечал Полиид, но, как он ни сосредоточивался, единственное, что ему удалось из себя выжать, – образы двух причудливых зверей: прелестного белокрылого жеребца, как раз в этот миг родившегося на свет, и смутно виднеющегося сквозь дым его собственного дыхания чудовища о трех частях. Какое отношение имели они ко мне с Главком, сказать он не мог. – Презрительно скривив свои красивые губы, – до чего ясно я себя вижу! – я сказал: "Жеребцу не обойтись без крыльев, чтобы попасть в наши стойла!" Напоминаю, доступ туда с момента моего зачатия был им заказан – политика, против которой я протестовал, находя ее противной природе и вызывающей нервозность у кобыл. Делиад, столь же расположенный к лошадям, как и я, был очарован идеей крылатого коня; ему хотелось, чтобы тот помог папеньке в состязаниях колесниц в рамках устрояемых аргонавтами тем же вечером погребальных игр. Здесь я сделаю трехчастное отступление… Над моим мертвым телом. Да. Мы уже в трехчастном отступлении, разворачиваясь, повествование засасывает нас, как зыбучий кошмар! Порча Литературного Целого: ну да, так и есть, все так и портится, портится; все испорчено, повсюду порча. Ей-богу, я не то, чем привык быть, и ничем тут не поможешь. Но дело не в нехватке слов! Слишком многое надо сказать, вот на что жалуюсь я: высказать все-все-все – и при этом все сразу, а не то я забуду. Я уже позабыл половину того, что намеревался написать; перу этого не удержать; я наделал безумных маргиналий, примечаний к примечаниям о примечаниях; каждая фраза порождает две другие, четыре; из-за них я не могу заснуть; окоченели мои суставы; здесь холодно и сыро; мне тут же возлечь бы со своей тепленькой юной подружкой; вместо этого строчишь, строчишь ночь напролет, глаза покраснели, голова кружится – в отличной буду форме, когда вода повернет вспять, когда кончится долгий отлив! Что я говорил? Ну вот, ушло. Отступление от отступления не приведет в основное русло, так из болота не выберешься. "Держись на приливной волне", – говорят мне. Но кто? Моя любовница? Ерунда. Я знаю, кто застрял у меня в горле. – Престолонаследие в Коринфе, – не мешкаю я, – об это мы, Беллер и Делиад, дразнясь, и спорили, высмеивая аргументы полиса. Первым, опередив меня примерно на час, родился Делиад, но, поскольку были мы близнецами, первородство, на взгляд многих, являлось чистой формальностью. Чаще в коринфских барах и темных аллеях сцеплялись из-за проблемы законнорожденности. Никто не отрицал, что у нас разные отцы, то ли поскольку считалось, что с близнецами так всегда и бывает, то ли потому, что наши манеры ни в чем не походили друг на друга, то ли из-за царских перебранок по этому поводу, о которых напропалую сплетничали все кому не лень. Консервативной можно было назвать позицию, согласно которой, так как Главк являлся царем Коринфа, его законный сын был законным наследником его титула, безотносительно к тому, кто родился первым; с этой точки зрения вопрос заключался единственно в том, кто из нас законнорожден, и, как было установлено несколькими страницами ранее, почти все склонялись к Делиаду по причине его схожести цветом со старой патиной глаз. Следуя более радикальному подходу, ежели производителем одного из нас послужил Посейдон, и биологическая законность, и первородство оказывались или по крайней мере должны были оказаться на вторых ролях, настоящая же проблема заключалась в том, как определить, кто из нас – если кто-то – полубог. Большинство стояло тут за меня, хотя, как не преминула отметить фракция Главка-Делиада, популярность доказательством не является. Кроме того, то, что было справедливо во многих подобных случаях (возьмем, к примеру, Геракла и Ификла) – что один из близнецов бессмертен, а второй нет, – выполнялось все же не всегда; каждый из нас мог оказаться как той, так и иной породы, посему эксперимент, в шутку предложенный Полиидом и всерьез воспринятый всеми остальными, по сбрасыванию нас обоих, скажем, в Коринфский залив с целью выяснить, кто из нас выживет, вызывал нарекания из-за своей неокончательности не меньше, чем из-за своей отвратительности, ибо он в лучшем случае погубил бы законнорожденного царского сына, а в худшем – прервал бы царскую династию, так и не положив конец диспуту. – Позиции эти еще более распаляли и запутывали политические, исторические, даже логические соображения, например тот самый культ кобылицы – пережиток минувшей матриархальной эры, ведущий свое начало с тех дней, когда люди еще не осознавали, что причиной беременности является совокупление, а не магия. Самые воинствующие приверженцы этого культа отрицали, что даже Главк провозглашен царем по праву, и подстрекали Эвримеду к государственному перевороту. Кое-кто высказывался в пользу открытого дуумвирата близнецов, тогда как отдельные группы, цитируя всякого рода реальные и легендарные прецеденты, призывали в качестве мирного решения проблемы к совместному правлению, но в форме ежегодно чередующегося верховенства. На полном серьезе выдвигались даже такие откровенно иррациональные средства, как подбрасывание монетки: только боги знали, был ли один из нас полубогом, и если был, то который, а значит, пусть боги и решают, кому править Коринфом и т. д. – С каждом годом доводы становились все горячечнее, все нерасторжимое сплетались с расстановкой политических сил. Главк, хотя и не предпринимал против меня в открытую никаких мер, демонстративно настаивая на равенстве в обращении с нами, не мог скрыть свою зависть и тревогу, особенно после того, как Полиид вынужден был признать рискованность "отцовства", когда речь идет о полубоге. Эвримеда, со своей стороны, любила обоих своих сыновей и не принимала ничьей стороны в дебатах о наследовании; даже в вопросе о моем отцовстве она, казалось, на фоне Делиада только пожимала плечами. Но в одном пункте сомнений не терпела: среди набегающих на берег бурунов на нее взгромоздился Посейдон, и никто другой. – "Женщина не ошибается", – с неизменной твердостью повторяла она, и Главк рвал на себе волосы. – На свой тринадцатый день рождения, – тени моих сыновей, простите меня! – когда нас спросили, что мы хотим получить в подарок, я, как обычно, запросил охотничьи снасти, скаковых кобыл, новые туники; Делиад же, втайне подученный Полиидом, удивил весь двор, попросив бумаги с нашими родословными. Главк залился румянцем: "Они не заполнены. Ты знаешь почему. Проси что-нибудь другое". – "Я хочу, чтобы Полиид заполнил пробелы, – заявил Делиад. – Принесите наши бумаги и заставьте его превратиться в ответы". Главк сердито вперился в своего провидца. Эвримеда резко спросила Полиида, может ли ли он и в самом деле совершить подобное превращение; если да, то почему он, дабы успокоить страну, давно уже этого не сделал? Главк возразил, что любой такой трюк означает не более и не менее, как еще чье-то мнение по спорному вопросу, каковое, буде Полиид его имеет, он мог бы с тем же успехом высказать прямо, не прибегая к откровенно презираемым им цирковым фокусам. Нервничая, Полиид завел было лекцию о, как он выразился, протоэкзистенциалистском взгляде на онтологические метаморфозы: в определенных пределах самотождественность любой личности импровизируема и достойна доверия; человек свободен создать сам себя и т. д. Своенравный парнишка, я выхватил свой меч: "Заполни пробелы или умри". Полиид зажмурился, закряхтел, будто у него запор, исчез. Делиад расцеловал меня и с ликованием показал двору неведомо откуда свалившийся ему в руки свиток: сын Главка и Эвримеды, гласил он под его именем, а под моим – помет Эвримеды от Посейдона. – Так пришел конец – не ссорам (которые из-за обвинений в подлоге и мошенничестве стали отныне разве что жарче), а влиянию Полиида во дворце, по меньшей мере на Главка; только благодаря протекции Эвримеды, довольной поведением в подобной ситуации обоих своих сыновей, и удержался он на посту нашего наставника. Положило это конец и, насколько кто-либо был в курсе, его "одушевленным" превращениям, став первым в ряду документальных. Однако это не было, как кое-кто безосновательно утверждает, изобретением письменности, хотя именно Полииду по праву принадлежит заслуга введения несколькими сезонами ранее этого сомнительного средства сообщения в Коринфе, где оно так толком и не прижилось. Письмена как таковые, сообщил он нам на приватной пресс-конференции после своего поступка, будут изобретены несколькими поколениями позже оказавшимся на мели менестрелем, писающим, придумывая концовки к Троянской войне, на песок какого-то пустынного Эгейского островка. Благодаря пусть и ограниченной пророческой способности к чтению будущего, ему удавалось заимствовать кое-какие идеи заметно раньше их исторического появления. Почему же он не воспользовался своей могучей способностью, подсобляя миру? Потому что знание, а не власть было его призванием; он не соглашался с Френсисом Бэконом, что это одно и то же; его опыт свидетельствовал об обратном: чем больше он понимал, тем меньше мог; одни только, чтобы далеко не ходить, семантические и логические проблемы, поставленные подобными крахам из будущего трюками, представляют собой такое осиное гнездо, которое не придет в голову без нужды будоражить ни одному мало-мальски здравомыслящему человеку. И т. д. Никто не понимал. "Тогда посмотрите на это по-другому, – проворчал он, – когда я оглядываюсь назад на историю будущего, я вижу, что на самом деле Полиид никогда не наживался на этом трюке. Поскольку я этого не делал, я и не могу этого сделать, а следовательно, и не буду". – "Спасибо за подарок", – сказал я своему брату. "Многих лет счастья", – отвечал он, не подозревая, поскольку не обладал мудрой зоркостью провидца, что их оставалось всего пять. Глаза возлюбленного Меланиппы серо-зеленые – объясни. Без обиняков. С днем рождения, мертвый Гипполох; с днем рождения тебя. Отступление не спасет их, милый Беллерофон; не останавливайся. Твой восемнадцатый день рождения. Сивилла. Сцена гонки колесниц. Проклятие богов на тебя, Полиид, змея в траве; даже десятилетиями надоедая впоследствии этим рассказом кроткой Филоное, я не догадывался, что за всем этим стоят твои злодейские козни. – Восемнадцать, нам восемнадцать? На пляже? Состязание колесниц? Сивилла. У Полиида была дочь, неведомо от кого. Сивилла. Моложе нас. Тем летом она была нашей подружкой. Делиад обожал ее, она – меня. У него на глазах я трахал ее в рощице вниз по побережью, неподалеку от священного колодца Афродиты. Там росла медвяная акация, окутанная буйной порослью вьющихся растений, среди лабиринта тропинок расползся дикий виноград. Вокруг стояло густое, насыщенное зловоние: разлагались трофеи школяров – серые крысы и черные дрозды; разнюхивали себе путь одичавшие пригородные дворняжки; раздвинув лозы у основания любого дерева, можно было наткнуться на россыпь погадок и косточек мышей-полевок, отрыгнутых напировавшейся совой. Мы не знали другого, столь же волнующего места; его сомнительный аромат вызывал у нас позывы рвоты, стоило вдохнуть его слишком глубоко, но с каждой более умеренной ингаляцией в нас проникал пряный, будоражащий запах. Там-то они, Беллер и Сивилла, и играли, пока Де-Де наблюдал, – делалось это отнюдь не по злобе, но его терзало нещадно. Я говорил, чтобы она пустила и его; я был не против, а он оставался невинным. Не склеилось. Я разложил ее, чтобы ему удобнее было ее трахнуть, он даже не пожелал взглянуть. Безумное дитя, он обещал отказаться в мою пользу от своих притязаний на Коринф, если она выйдет за него замуж. Не прошло. "Беллер может овладеть Коринфом точно так же, как и мной, – насупившись, повторяла она, – взяв его, когда пожелает". Я решил, что именно подарить брату на день рождения этой ночью. Сейчас полдень; Делиад вызвал Полиида на разговор о ремесле героя (см. выше), навел его на предварительные образы Пегаса и Химеры, упомянул об устрояемых аргонавтами погребальных играх, сюда мы и направляемся. Не обращай внимания на те мифы, которые помещают смерть Главка у Иолка или в Потниях около Фив и приурочивают ее к устроенным Ясоном в память Пелия погребальным играм, – случилось это на заурядных Истмийских играх, которые мы в те дни звали погребальными аргонавтскими в память об исходных, Пелианских играх. На Истме это был большой день, особенно – для Делиада; из бывших аргонавтов там собирались все, кто только мог, да еще и россыпь прочих звезд; пройтись по раздевалкам было все равно что обойти Зал Почета; Де-Де, весь в экстазе, знал программу на память, показывал мне всех подряд от А (Акает) до Z (Зет), отбарабанивал их биографии и полную статистику результатов, словно заправский спортивный комментатор, убеждал меня помочь ему вовремя поймать крылатого коня, чтобы мы могли заявить свою команду на следующие игры, поставил все свои выданные на ближайший лунный месяц деньги на Главка – предприятие на редкость рискованное, – что он выиграет заезд колесниц в абсолютной категории. – "Никаких шансов, – сказал я. – Эти кобылы просто посходили с ума". Делиад согласился, но преданно положил свои драхмы на линию; у отца не выдержит сердце, если он проиграет крупнейшие гонки спортивного календаря, на которых два последних года входил в тройку, а нынче готовился к ним весь сезон. За предсказанием мы насели на Полиида. "Не будьте дерзки", – отвечал он. В те дни я, чуть что, выхватывал меч. "Ваш папаша… четверть стадия ко второму, – раздраженно сдобровольничал он, – с помощью как гиппомана, так и вашей. Вижу, сегодня ночью вы опять встречаетесь с моей дочерью – в роще, каковой случилось прилегать к дальнему краю финишной черты". При свете полной луны, объявил он, около самого колодца вырастает сильнодействующая травка, которую может найти и сорвать только послушник богини; умеренный афродизиак и галлюциноген для самцов нескольких видов, она оказывала несравненно более серьезное воздействие на кобыл, и по этой причине, хотя торговля, хранение и использование этой травы были запрещены законом, ее в силу незаменимости для их мистерий обожали девы-кобылицы. Поскольку Сивилла с младых ногтей проявила в этой области определенное чутье и даже талант, Полиид отдал ее в учение к Афродите и стал единственным поставщиком гиппомана, с которым имела дело Эвримеда, хотя его запасы были столь скудны, что на протяжении ряда лет он мог удовлетворять запросы культа, только превращаясь сам в некий амулет из особо действенного, как они его называли, "гипа", который приходилось, передавая по кругу, нюхать всем табунком. Чтобы, как признался он, снискать расположение Главка, – что за история! – Полиид предложил стать той ночью этаким амулетом: в момент старта отец даст своей упряжке затянуться косячком; давным-давно изнемогающие от любви кобылы еще более обезумеют; в роще, где, по словам Сивиллы, пробилась столь редкостная молодая поросль, я должен был по сигналу сорвать ее и, выйдя вперед, растереть в руках; одно дуновение ветра, одна понюшка – и кобылы Главка финишируют первыми. "Ура!" – вскричал Делиад. "А почему я?" – спросил я. Потому, объяснил Де-Де, что это будет символический суррогат требуемой, чтобы соблюсти Схему, попытки детоубийства: нанюхавшиеся кобылы, правимые моим отцом, полетят словно бы прямо на меня, но у меня будет предостаточно времени, чтобы укрыться вместе с ним и Сивиллой в роще. Никто не пострадает, Главк изящно победит, благодарность за нашу помощь должна подавить в нем остаток страха передо мной и недоброжелательность по отношению к нашему наставнику. Полиид побледнел, потом прямо на месте выставил моему братцу пять с плюсом за семестр по Мифологии I. – "Ненавижу скачки с подстроенным результатом", – пожаловался я Де-Де в роще. "Я тоже", – сказала Сивилла. "Ну да, конечно", – откликнулся Делиад. Полная луна, разбросанные по небу облака, нега; стоило луне скрыться, как невозможно было ничего различить, кроме неровно полыхающих на самом берегу костров, на которых аргонавты готовили угощение; затем облака расходились, роща начинала зеленовато фосфоресцировать. Я как мог пользовался каждым затемнением, чтобы ввести Де-Де в курс дела, прежде чем сделать ему на день рождения подарок: с рукой на одной из Сивиллиных грудей, я клал его руку на вторую или ей под хитон, который она носила на манер амазонок… Даже тогда! – восклицает Меланиппа. Беллерофон дивится, где же она была все эти несколько страниц? Задолго до того, как Антея принесла этот стиль в Тиринф, у нас в Коринфе уже были настоящие амазонки, которые присматривали за лошадьми после декрета Главка, и их мода пришлась по вкусу женщинам помоложе. Вот почему, когда Беллерофон увидел Меланиппу среди окружающих Антею носительниц вожделенных дилд и накладных грудей, он сразу же понял, что она одна здесь настоящая. Сама Меланиппа не так уж в этом уверена – ну да ладно. Попросить ему у нее прощения? Нет, пожалуйста, пошли дальше: вернемся к лапанью Сивиллы; ты рассказываешь это Филоное? Я говорю сам себе. Безумная Сивилла мертва, сладкая Филоноя… мертвы все, кроме нас, обреченных на бессмертие. Хм. – И каждый раз, – продолжаю я, – она знала на ощупь, где чья рука. До чего жаль Де-Де. Давай теперь взглянем. Колесницы сгрудились вдоль берега. Я решил, что лучше подшутить над Главком и в конце концов отказаться от жульничества; Делиад запротестовал; Сивилла кружила вокруг колодца на четвереньках, выщипывая травку, которую мы жевали до тех пор, пока не заторчали, как гора Геликон. Я послал ее за добавкой, обещая, когда она с этим справится, слазать на нее на наш любимый лад, по-жеребецки; затем шепнул Де-Де, что же у меня на уме: он должен был в нетерпении заявить, что, к выгоде Сивиллы, намерен занять мое место в программе Полиида – размять, пока я с ленцой флиртую, гиппоман, дабы в интересах Главка и собственного" капиталовложения приманить кобыл; а вместо этого, стоило луне затмиться, занять на Сивилле мое место, с таким жаром охаживая ее с крестца, что она смогла бы сообразить, что к чему, когда будет слишком поздно. Хоть его и разобрало и он просто подыхал от любви, парнишка отказался. Я пригрозил, что соглашусь подстроить результат гонки, только если он возьмет ее от меня в подарок, – как раз в этот миг колесницы с ревом сорвались с места. Посмотрим. Хм, сильная же это, однако, была штуковина; все пошло наперекосяк; Главк дал кобылицам по причитающейся понюшке амулета, и они обезумели; Де-Де – будь проклят, Полиид! – Де-Де, давай посмотрим, нас разобрало, мы распалились, словно камни с огнедышащей горы Химеры; поди знай, кто из нас кем был. Наш отец – Полиид, змий, чьи извивы – эти слова! – он, давай посмотрим, он провел нас всех; мы все провели друг друга; Полиид не упомянул, что от гиппомана кобылы исполнятся кровожадности. Он не мог проиграть, да проклянет его Господь, сколько бы из нас ни сгинуло. Ошалевшая отцовская упряжка атаковала с первой позиции, вся в пене и грохоте ринулась к роще; затея с разминанием травки оказалась сплошной липой; от нас разило гипом до самых небес. Все попрятались за колодцем, распаленная Сивилла, все еще на четвереньках, вопияла о любви. Похоже, я – ладно, похоже, я заголил ей зад, и чуть ли не в этот момент лошади, стремясь к амулету, набросились на Главка, опрокинули его на опушке рощи с колесницы и тут же на него накинулись. Сивилла попыталась было прийти на помощь – безумные кобылицы пожирают только мужчин, – но я плашмя трамбовал ее прямо в жимолость. При первом укусе Главк закричал. Мой брат ринулся спасать его вместо меня. Луна скрылась; я въехал; Полиид, чтобы его не сожрали, перекинулся из амулета вокруг шеи Главка в точно такой же вокруг своей дочери (и тут же потерял способность к подобным чисто пространственным передислокациям); Сивилла завизжала: "Беллер!" – пока я до отказа изливался в нее мощными толчками, а мой брат исчез под копытами. Тут вся упряжка врезалась в живую ограду, дожирая Главка и размесив моего брата так, что его никто не узнал бы. Сивилла, с этого мгновения навсегда обезумевшая, встала и успокоила кобылиц, тихонько мурлыча: "Беллер! Беллер!" – пока они тыкались мордами в свисающий у нее между грудей амулет. Но я, спасая свою жизнь, бросился в колодец, так стукнувшись при этом головой о старую дубовую бадью, что на этом месте у меня до сих пор остался полумесяц шрама, а в черепе стоит гул – не то ветра, не то времени. Этот удар, ну да, и сделал мои глаза серо-зелеными, давай посмотрим, испортил мне память, слышишь, как я запинаюсь. Если в этом отчете встречаются несуразности и лакуны, тебе надлежит заполнить пробелы самостоятельно. Всю ночь я продрожал в колодце с лягушками и прочими гадами – где и утонул бы, если бы не привязь бадьи, – вслушиваясь в шум и гам у себя над головой. К утру, когда все утихомирилось, когда я жалобно поглядывал, как одна из звезд, словно Медуза, подмигивает мне в этой дыре, меня, закоченевшего как камень, вычерпнул наверх Полиид. В сумраке мы не могли даже толком разглядеть друг Друга. – "Ты идешь не то в гору, не то вразнос", – известил он меня. Удержав и отымев Сивиллу, объявил он, я на самом деле убил своего отца и брата. Сам он не держал на меня зла только потому, что хотя этот шок оставил его дочку более или менее не в себе, он же, похоже, пробудил в ней зачатки ясновидения, на основании чего он намеревался посоветовать Эвримеде пожизненно определить ее жрицей этой рощи. Более того, хотя само собой разумелось, что он не предусмотрел постигший нас разгром в деталях, не мог он, однако, и заявить, что все это было для него полным сюрпризом: случившееся, очевидно, подпадает под Схему, с которой, как было предустановлено порядком вещей, превозмочь каковой не под силу самому Зевсу, тягаться простому провидцу просто не под силу. Как бы то ни было, в городе для нас обоих пахло жареным: приверженцы как моего брата, так и Главка – особенно проигравшие на гонках все до последней туники – вопили о Цареубийстве и Предательской дорожке и при этом заходили так далеко, что обвиняли Полиида в махинациях и предумышленном возведении меня на трон. Моя геройская натура, полагал он, толкала меня прямо через поджидающую, чтобы линчевать, чернь и разнообразные засады, дабы заявить о своих притязаниях; но та же Схема (не говоря уже о разумной дипломатии), которая удостоверяла за царем подобное право, требовала, чтобы я отложил это на потом. В точности как Персей, как раз когда он мне об этом и говорил, прежде чем вернуться на правление в Микены, в завершение своего изгнаннического путешествия из Серифа через Египет и Иоппу убивал Горгону и добывал себе невесту, так и я, по мнению моего наставника, должен в данный момент удирать из Коринфа. "Предоставь мне успокоить страну и присмотреть за твоей матушкой. Возьми новое имя. Побольше поезди. Исполни несколько поручений, отправь на тот свет чудовище-другое и т. д. Поймешь, когда придет время возвращаться; они всегда понимают. Вопросы будут?". – Я попросил в качестве автобиографической дорожной карты экземпляр Схемы. После короткой паузы он сказал, что с собой в данный момент такового не имеет, но направит мне его, как только сможет представить себе мой новый почтовый адрес. На какое же имя он его пошлет? Еще одна пауза. "Беллерофон, конечно. Это что, проверка?" Мы расстались во мраке сомнений и неуверенности. Давай посмотрим. Я уходил по дороге прочь. Беллерофон значит Беллер Убийца. Вопросы будут? Но мои ненаглядные покойники уже давно были в постели, мертвая от усталости Филоноя тоже заснула в дремотных сумерках. Скоро я разбужу ее и раню рассказом о ее сестре. Вопросы будут? У Меланиппы их несколько. Даже много, и все тревожные. Она откладывает их на потом, давай посмотрим, скажем, из-за того, что Медуза в "Персеиде" откладывала свои до самого эпилога. Не то чтобы уважающая себя амазонка в каком-то отношении походила… ну да не обращай внимания. Буди ее. Пусть она покоится с миром; пусть все. О, как хотелось бы… Сколь высоко сейчас Беллерофон и Пегас? Не выше макушек можжевельника. Не выше макушек волн. Почти на уровне моря. Тогда разбуди ее; рань ее прямо сейчас. Чем раньше начнешь и т. д. – Вот полная история моих сексуальных похождений с сестрой, – разбудил я, чтоб это сообщить, свою женушку. Нет. Ай. О. Проехали. – Я. Дальше. – Я, похоже, знакома с несколькими стандартными версиями, – скажем, сказала она, протирая глаза. – Классический миф, однако, зевок прости бесконечно пересказывается, и удовольствие истинному знатоку доставляют как раз те незначительные вариации, расхождения и лакуны, которые зевок неминуемо возникают среди различных трактовок. Добавь к этому мою любовь к обоим главным действующим лицам этого частного эпизода объемлющего повествования о твоей карьере, и ты зевок увидишь, что, сколько бы боли ни причиняли мне сами события, это не может омрачить мое удовольствие от их лишнего прослушивания. Я приготовлю кофе. О. Тем не менее я, заскрежетав зубами, продолжал: – Год или два, убравшись из Коринфа, я поскитался по Пелопоннесу, при случае подрабатывая, осматривая достопримечательности, восстанавливая, как мог, по памяти Схему. Я чувствовал, что в основном завершил первую ее четверть, квадрант Ухода: с моим зачатием и метрикой все было в порядке; Главк мертв; приобрел я и предписанный шрам, метку на память о том, что могло сойти за его попытку убить меня; в подобающем случаю мраке пересек я своего рода порог, у колодца в священной роще получил предписания по путешествию от удостоверенного Spielman'a, под псевдонимом отправился на запад. Достигнув на Элидском взморье песчаного Пилоса, я подумал было, что правильно будет отплыть оттуда гребцом, скажем, на первом же отправляющемся на запад суденышке, чтобы начать тем самым второй квадрант – Инициацию – путешествием по ночному морю. Но чем дальше я прочесывал берег, тем сильнее одолевали меня сомнения, с той ли я ноги на самом деле начал. Даже со скидкой на определенную гибкость Схемы, мне не верилось, что кто-то из легендарных героев мог начинать главные свои деяния с кровью, как мы это называем, на руках: Одиссей и Эней, если ограничиться двумя Полиидовыми "персонажами из будущего", в самом разгаре своей карьеры будут вынуждены с превеликими трудами вернуться по своим же следам назад лишь для того, чтобы придать земле оставшегося без погребения случайно потерянного сотоварища по плаванию. Недостаточно, на мой взгляд, ясно было и на что же я в точности нацелен – пусть даже чисто внешне: по моим сведениям, ни один герой не отправлялся на запад просто из соображений Схемы; на самом деле, столько же начинало, отправляясь на восток, с тем чтобы потом на запад возвращаться домой. Коли, насколько мне было известно, за вычетом Коринфа я оставался бездомным, добраться туда при моем нынешнем курсе потребовало бы кругосветного плавания, – а Полиид напророчил нам несколькими годами ранее, что шарообразность земли не будет обсуждаться, а тем паче доказываться на протяжении еще многих веков. Наконец, когда я однажды поутру с ленцой пописывал на бережку (как упомянутый Полиидом безымянный менестрель), мне показалось, что над горизонтом машет крылом белый конь. Возможно, это парила чайка – расстояние было большое, а я занят тем, что выводил воображаемыми буквами свое имя, – но на ум мне пришли волшебный Пегас, модельные сандалии Персея – и полное отсутствие любых приспособлений у меня самого, кроме разве что сжимаемого в руке орудия, которое доселе только и сумело, что впутать меня в немалые затруднения. Короче, я почувствовал, что, прежде чем я смогу продолжить свою карьеру, мне желательны по меньшей мере три вещи: ясный совет по поводу очищения от вины; большая определенность в общем направлении моих героических свершений – с конкретными противниками, целями и заданиями; волшебное оружие, средство передвижения или секрет, с помощью которых можно было бы приняться за работу. И за всеми тремя обращаться следовало либо к пророку, либо к богам; чтобы не тратить времени зря, я обратился сразу по обоим адресам, останавливаясь для молитв в каждом храме Афины, попадавшемся мне на обратном пути к Полииду. – Афины? Почему не Афродиты? Занимать одним и тем же рассказом одновременно и жену и любовницу – дело непростое. "Де-Де, баловень Афины, умер ведь, Филоноя, в роще Афродиты, верно?" – "Ну да". А я, Меланиппа, всю ночь промариновался в дыре богини пола. Ну и? "Беллерофону нужна была не любовь, а совет. Придя в Тиринф – ближе, как подсказывало мне чутье, подходить к Коринфу было небезопасно, – я получил и то и другое". – Гм. Гм. Беллерофону хотелось бы никогда не начинать этого рассказа. Но он его начал. Тогда он хочет умереть. Никак. И вот он мучительно воссоздает его для своей милой амазонки, как однажды уже мучил им терпеливую Филоною. (Покойный) Де-Де грезил наяву о езде на белом коне, пока в ночном кошмаре кобылицы не перевернули всю его жизнь, и по совету Полиида однажды даже пропостился пять дней и пять ночей в коринфском храме Афины, чтобы разузнать, как это чудо отыскать. На пятые сутки – так он мне рассказывал, ведь верно? – ему показалось, что он услышал слова богини: "Отыскать Пегаса проще простого; он околачивается среди колодцев и зарослей моей сестрицы; удивительно, что ты ни разу не видел, как он там пасется. А вот поймать и оседлать его – совсем другое дело; вот что тебе для этого нужно". Она сняла и вложила ему в руку опоясывавшую ее тунику тонкую золоченую уздечку. Но, проснувшись, в руке он, совсем как я позже, сжимал лишь свое вялое орудие – так он, распалившись, рассказывал нам с Сивиллой на следующий вечер в роще, ну да, в последний в его жизни вечер, когда он дал себе волю, бросился спасать папашу, пошел скоту на корм. В подлинной "Беллерофониаде" это обычно фигурировало в более раннем отступлении. Итак: на пути в Тиринф мне пришло в голову попробовать еще раз – то есть Беллерофон решил сделать то, что сделал покойный Де-Де. Первые две ночи – ничего; храмы те были обычными придорожными святилищами, где все, что я сумел уловить, – расплывчатый черно-белый образ коня, наподобие провиденного на ранней стадии Полиидом. На третий день я пришел в Тиринф, где N аря Прета был достаточно велик, чтобы устраивать в нем самые пышные приемы. Там они с царицей Антеей меня и приняли как просителя; за обедом из пяти блюд (но я постился) я поведал им историю своей жизни (Первый Прилив, Глава Один) и попросил дозволения ложиться спать в оставшиеся три ночи моего поста прямо в храме. – Места хватит, – сказал царь, средних лет монарх с вкрадчивыми манерами; в продолжение моего рассказа он вертел в руках свой столовый прибор. – И я полагаю, мы сможем устроить тебе очищение, если ты и в самом деле казнишь себя за это фиаско на пляже, – должен сказать, от своих людей из Коринфа я слышал более правдоподобные отчеты. Конечно, я не спорю, это не мое дело, но не слишком ли ты поспешно принимаешь на себя вину? – Я убил своего брата, – настаивал я. – И отца тоже – я имею в виду приемного. Прет вздохнул: – О да, полубожество. Я зарделся, но прикусил язык. Антея – женщина с острыми чертами лица, по возрасту находившаяся где-то между своим мужем и мной, – сказала: – Лично я думаю, что тебе это на роду написано, и собираюсь приветить тебя на геройский лад, Беллерофон. Понадеемся же, что ты обретешь здесь то, ради чего пришел в Тиринф; Бог ведает, мы, чего доброго, сможем найти применение твоим побуждениям. И нет ничего дурного в умеренной толике честолюбия. – Разве кто-то против честолюбия? – обратился к присутствующим Прет. – В его возрасте я и сам был честолюбив: пошел войной на своего братца Акрисия; женился на этой вот прекрасной ликийской принцессе – чем не деяния. Но я никогда не похвалялся налево и направо, что собираюсь стать звездой, а то и целым созвездием. – Зелен виноград, – сказала Антея. – В наши дни каждому мало быть порядочным мужем и отцом, – продолжал царь, – или вдумчивым администратором. Всем подавай геройство – пан или пропал. Обидевшись, я отвечал – и это было, конечно же, правдой, – что, на мой взгляд, к цели направляло меня скорее не честолюбие, а определение. Вызвезживание – как свидетельствовали или еще засвидетельствуют примеры Ориона, Геркулеса, Кастора и Поллукса – для легендарных героев такой же естественный удел, как коронация для царевичей, смерть в бою для строевых солдат, забвение для простых смертных. Я не "выбирал" убивать Главка и своего брата, не выбирал себе в производители Посейдона, не выберу убивать чудовищ и все остальное. Все дело в Схеме… – Ага… – Прет поднял палец. – Ты не выбирал своих родителей, дело ясное; рад также слышать, что ты признаешь более или менее случайный характер всей этой заварушки с кобылами. Но ведь никто не понуждает тебя гоняться за крылатым конем, верно ведь? К тому же, по своему собственному признанию, ты до сих пор не решил, что будешь делать, когда его поймаешь. Он скорее поддразнивал меня, чем насмехался, но я не мог с ходу его опровергнуть. Я начал объяснять, сам впервые призадумавшись на эти темы, что в случае героев речь, похоже, не идет о выборе общей канвы их судеб, поскольку она предопределена, так сказать, Схемой; но каждый отдельно взятый герой может в любой момент, предположительно – по своему усмотрению, отвергнуться, если можно так выразиться, от самого себя и, как Ахилл, с обидой удалиться в свой шатер, вместо того чтобы гоняться за славой. Если он будет упорствовать в подобной никчемности, то по определению перестанет быть героем, подобно тому как наследный принц, отказавшись от престола, перестает быть наследным принцем. Без сомнения, это можно выразить еще лучше… – Но это не для Беллерофона, – бросила своему мужу Антея. – Логика – для таких, как ты, а его дело – быть легендарным героем, и точка. Я согласился, жалея, что наговорил лишнего. Прет пожал плечами: – Тем не менее он неплохо изложил свой случай. Приятные мечты, мой мальчик; будем надеяться, тебе придется отправить для этого на небеса не слишком многих. Беспокойный сон. В отлично наведенном на резкость черно-белом изображении я увидел пощипывающего во дворе храма травку Пегаса; появилась Афина, ее рясу с наброшенным на голову капюшоном перепоясывала знаменитая уздечка; мне показалось, что губы ее шевелятся. От звука шагов по храму изображение пропало; проснувшись, я обнаружил, что по приделу неподалеку от моего соломенного тюфяка крадучись проходит дама в сером капюшоне. Моя первая теофания! Я вскочил на ноги, ошеломленный очевидностью того, что нахожусь на правильном пути. – Афина? – "Прости". Антея откинула назад капюшон и улыбнулась: "Просто решила проверить, удобно ли тебе. Ничего не нужно?" Нет, поблагодарил я ее. Не могла заснуть, сообщила она, обдумывая мой обеденный рассказ. Глоток метаксы? Я помирал вернуться к своим сновидческим трудам, но царица есть царица. Неразбавленной? С каплей воды. "Мой муж – трус, – заявила она для начала, – нет, не трус, просто он из низшей лиги". – "Э?" Мы сидели на мраморной скамье и потягивали напиток. "Раз за разом побуждала я его совершить хоть что-то и в самом деле значительное, – сказала она. – Папенька ссудил ему половину своей армии, чтобы он отделался наконец от Акрисия, – они были близнецами, как, что ли, все вашенские? Он ее растранжирил". – "А". Она пригладила волосы, взболтала питье: "Половину чертовой ликийской армии. Вот я и сказала – соберись же и убей ублюдка, ради Бога, – как ты угробил своего братца. Какое там – эта идея и вполовину ему не по яйцам. Какой-то провидец, заявил он, напророчил ему, что убить Акрисия в качестве одного из своих геройских деяний полагается Персею". – "Так, в общем, и считается", – заметил я, ошарашенный стилем ее речи и не уверенный, что мне делать. "Хм-м. Ну ладно, решаю навести кое-какие справки про эту их знаменитую распрю, почему бы нет? И догадайся, что я раскапываю, – во-первых, началось-то все, когда Его Королевское Высочество изволил засунуть Акрисиевой дочке! Своей племяннице, и где – прямо здесь, у меня во дворце. Ну ладно, в то время мы еще не были женаты, но все же. Удивляюсь, как это у него встал на эту пиздюльку, он и меня-то не может толком до конца пронять. Но и здесь он проявил себя полным мудаком: Акрисий сажает Данаю в башню, где никому, кроме богов, ее не увидеть; там она и сидит, день-деньской сверкая голой задницей и норкой нараспашку в надежде кого-то из них прилучить, – видел картинки? Вставляет ей сам Зевс, и бах – Персей! Который, как выяснилось, вроде бы и не собирается убивать ни Прета, ни Акрисия и отбирать у них страну. Ей-богу. Вот почему он впал в такое раздражение, когда ты завелся со своим геройством; он просто цепенеет от легендарных героев. Плеснуть еще?". Я решил, что с меня хватит. Антея, подмигнув, прикончила свое и заявила, что искренне завидует женщинам вроде Данаи – достаточно ловким или удачливым, чтобы сходиться с богами и героями, не задумываясь о последствиях. Быть всего-навсего царицей – вот занудство так занудство, особенно в грошовом городе-государстве вроде Тиринфа: единственный паршивый амфитеатр да полдюжины ресторанчиков, все до единого – греческие. Я счел, что она чересчур критична к своему мужу, но все равно заинтересовался – впервые в жизни получая авансы от женщины старше себя. – Полагаю, такое происходит с тобой все время, – сказала вдруг она изменившимся голосом. – Нет, сударыня. – Следовало бы спросить, что именно. – Хм. – Мы немного посидели. Метакса. – Не читал в последнее время никаких интересных книг, а. Убийца? В самом деле, Беллерофон? По крайней мере я уверен, что она назвала меня Убийцей, ибо хотя и не читал "Никомахову этику" Аристотеля или, если на то пошло, какую-либо другую книгу – их изобретение еще только маячило где-то в далеком будущем, а сам я тогда не умел читать, – все же довольно пространно разъяснил ей свою точку зрения на моральный аспект смерти Главка и моего брата, всесторонне продуманную мною между Коринфом и Пилосом в терминах вышеупомянутой работы, известной мне в извлечениях и фрагментах благодаря Полииду. "Прет, – заявил я, – говорит, что я невиновен, и в том отношении, что моя роль в этих смертях не могла служить примером проайресиса (под которым будет пониматься намеренное действие, которому предшествовало обдумывание), я с ним согласен. Действительно, придерживаясь Аристотелевой классификации человеческих поступков в зависимости от степени или природы волнения действующего лица, То, что я провалился с попыткой выскочить на помощь своим родичам, но зато воспрепятствовал Сивилле спасти их, как может поначалу показаться, соединяет в себе основные черты III-A-1 и III-B: с одной стороны, я был в неведении относительно кровожадности кобылиц, являющейся результатом действия на них гиппомана, и способности Сивиллы их успокоить; с другой – был «понуждаем», в том смысле что у меня, как я думал, не было альтернатив, кроме бесполезной жертвы Сивиллиной или моей собственной жизни. В противовес можно возразить, что мой всепревозмогающий зуд покрыть Сивиллу прямо на месте помещает мое деяние в категорию I-B – поступков, намеренных психологически, а подответственных морально. Сам я, однако, склоняюсь к тому, чтобы видеть в нем специальную разновидность категории II, ибо хотя их смерть и особенно моя в ней роль разбивает мне сердце и наполовину принадлежит моей руке, она отлично вписывается в Схему; я, следовательно, ее подтверждаю и, следовательно, виновен – морально, если не по закону, – в смысле Аристотеля". – Ты в жизни ни с кем не переспал, – сказала Антея и вышла. Петушок встрепенулся… И Меланиппа тоже! Ведь все предшествующее закавычено – как вы обговаривали систему классификации? Уж не было ли в Храме Мудрости доски с мелом? Пишу я. Пишет Меланиппа. Филоноя, Антея, Сивилла – все лишь Полиидовы намеки, писаные слова. – Ну-с, как успехи? – спросил за завтраком Прет. Его детишки, три озорные совсем крохотные девчушки, со всех сторон карабкались на нас, пока он насыщался, а я постничал. Мертвы сейчас, выросшие из игривых нимфочек в помешавшихся диких блудниц, голышом носившихся в безумии по окрестным холмам, словно гонимая оводом Ио. Не заводись. Царица сегодня заспалась, сказал Прет, но не успел еще договорить, как появилась и она сама, в халате и бигуди, похм-хмыкивая. При удаче, сказал ему я, хватит еще буквально пары ночей. Антея хмыкнула. "У большинства героев, о которых я слышал, – заметил Прет, – на уме, когда они отправлялись на дело, было вполне определенное чудовище или задание. Уж не из-за отсутствия ли оного и твое сомнение, таков ли ты в самом деле, как надеешься?" – "Хм-м", – сказала Антея, намазывая маслом круассан и шлепая одну из малышек. Вовсе нет, сказал я, хотя еще совсем недавно согласился бы с ним; обзор всего мифографического корпуса наводит на мысль, что хотя большинство полубогов подходят под его описание, это не относится к меньшей, но, пожалуй, и более любопытной группе: Эней, например, путем болезненных проб и ошибок, растянувшихся на целые годы, будет постепенно прояснять детали своей судьбы и предназначения. И Персей, если прав был Полиид, с годами будет стремиться выбраться из абзаца, в котором находится в настоящем, благодаря пониманию, добытому перелистыванием страниц своего прошлого, с тем чтобы, руководствуясь так заданным направлением, безмятежно перейти к предложению будущего, что бы эти метафоры ни означали. Хм-м. – Маленькие люди говорят, – проворчала Антея, – большие вершат. – Прет приподнял в нашу сторону бровь. "Я молод, и мне многому еще надо учиться, – заявил я. – Но не сомневайтесь, я научусь". Вновь подпуская в голос вчерашние поддразнивающие нотки, Прет указал, что мои иллюстрации были взяты из будущего и тем самым придавали весомость его собственной убежденности, что легендарные герои отнюдь не таковы, как к тому привыкли, что нынешний урожай на ниве героических свершений выращивают мелкие сошки – не чета поколению их отцов, золотому веку, наследуемому, так сказать, веком медным. Я решительно отверг эту клевету: кузен Персей, утверждал я, будучи всего несколькими годами старше меня, предстанет, когда все вернется на круги своя, столь же ослепительным полубогом, как и когда-то сраженное чудовище… – Или проткнутая принцесса, – добавила Антея, поднимая свое утреннее питье. – Или околевший клеветник, ага? Прет побледнел. – Забудем о приятеле Персее, – спокойно произнес он через пару мгновений, – зайдя так далеко, ты, чего доброго, готов признать, что, если за пару дней не преуспеешь со своим гипотетическим крылатым конем, мы вправе будем заключить, что ты мошенник, и казнить тебя за надругательство над храмом Афины? Антея цедила питье и усмехалась. Потея, я напомнил ему, что все еще не очищен от кровопролития. В отсутствие инструкций от своего ментора Полиида, к которому как раз накануне послал вестника, я просто-напросто предполагал, что старый метод постного видения вполне подходит для загона и отлова Пегаса; что к Афине было вполне уместно обратиться и за отпущением грехов и что обе эти цели можно преследовать одновременно. До сих пор все улики, в общем-то, подтверждали эти предположения, но мои познания допускают, что отпущение является необходимой предпосылкой теофаний или что Афина, которая, вне всякого сомнения, находилась на грани того, чтобы со мной заговорить, может, когда я обрету голос, наказать мне, прежде чем взнуздывать крылатого коня, пройти очищение у Афродиты или моего отца Посейдона. Посему я бы предпочел сейчас абсолютно не соотноситься ни с каким графиком. И т. д. – Ха, – сказала Антея. – Сегодня утром из Коринфа уже пришла весточка, – сообщил мне Прет, – твой инструктор Полиид исчез из виду. Пытаясь скрыть испуг, я заметил, что периодические исчезновения – профессиональная черта оборотней; Полиид, в соответствии с нынешней своей тенденцией, без сомнения, обратился в тот или иной документ, возможно в ту самую копию Схемы, которую он обещал мне выслать. – Возможно. – Прет промокнул рот салфеткой, стряхнул с колен крошки и дочерей, встал из-за стола. – Хотя, по состоянию на сегодняшнее утро, тебе не поступало никаких посланий ни коринфской, ни нашей почтой, а твоя матушка поклялась нашему посыльному, что оба ее сына погибли. Между прочим, Полиид исчез не откуда-нибудь, а из царских застенков – Эвримеда приговорила его к смерти за жульничество, обман, вероломные советы и государственную измену. Доброе утро. Царицу забавляло мое замешательство. Вскочив на ноги, я заявил, что суждения моей матушки, без сомнения, оказались ущербны из-за неожиданной утраты мужа и сына и моего собственного кажущегося дезертирства (каковым явно и объясняется то, что она причислила меня к мертвым); мало того, сам Полиид часто указывал нам, что истинное оборотничество напоминает жульничество, как беллетристический вымысел напоминает ложь. Если я должен пока управляться без его советов, пусть так оно и будет, заявил я, совсем не уверенный, что сумею с этим справиться; если мой образ действия был ошибочным или преданный мне Полиид оказался не на своем месте, я доверю самой Афине исправить и поддержать меня советом и заменить моего мертвого единоутробного брата живым единокровным. Слезы, на глаза мне навернулись слезы – при мысли, которая не приходила мне в голову, пока я не услышал, как сам ее произношу: что сладкокрылый Пегас пребывал со мной в таких же, скажем, отношениях, что и Де-Де; так и подмывало сказать, что он – его неубиенный дух. Вдохновение сделало меня красноречивым – и безрассудным. Так или иначе, поклялся я, я окажусь в легендарном седле до означенного срока, а если нет, то поступлю в их распоряжение и они вольны будут делать со мной что сочтут нужным (на свой собственный, конечно, страх и риск). Прет извинился, что меня подзуживал, и прошествовал в тронную комнату, Антея хмыкнула, чтобы принесли кофе. Я ретировался в храм – попоститься да поразмышлять весь день-деньской над плохими новостями и своей опрометчивой смелостью. Голодные сумерки, крепкий сон и хрупкие образы, впервые в натуральном цвете: семужно-розовый Пегас пасся среди голубей в мощеном дворике; не до конца белая Мудрость сурово протягивала мне свободный конец опоясывавшей ее золотой уздечки и бесшумно шевелила, давая указания, губами. Я в него вцепился, она покачала незанятым пальцем, я напрягся, пытаясь понять, что она имеет в виду, держал крепко, но на узел не посягал. Развязала его со словами "Я сама" присевшая в одной ночной рубашке на край моей постели Антея. Я не мешал, вскрикнув только: "Моя мечта!". – Мой герой, – бесстрастно откликнулась она. – Продолжим. В животе у меня заурчало. – Вы не понимаете. – Так втолкуй мне. – Царица прилегла, опершись на локоток. – Мы же в храме Мудрости, не так ли? – Видите ли, Ваше Величество… – От недоедания у меня кружилась голова. – Смотри сам, Беллерофон. Я – здешняя царица, не забыл? Как ты думаешь, каково мне вот так к тебе прийти? – Я обуздал свое нетерпение и досаду, попытался объяснить, что моя реакция не имела никакого отношения лично к ней. – Не растравляй рану, – прервала она, – на самом деле то, что я здесь, тоже не имеет никакого личного отношения к тебе. – Она уселась и запахнулась. – Так ли, иначе ли – плевать я на тебя хотела, но я хочу того, что у тебя под туникой, – и хочу этого немедленно. Я заметил, что даже если бы и намеревался нарушить законы гостеприимства, как когда-то сделал с Данаей Прет, ни у меня, ни у любого другого мужчины по заказу не встает. – Оправдания, – определила Антея. – Наверное, я для тебя недостаточно женственна? Недостаточно соблазнительна? Ну так в жопу Женственность. В жопу Соблазнительность. Давай! Я взмолился по крайней мере о минуте-другой, чтобы собраться. – Ненавижу, – сказала Антея. – Мужчина всегда может понудить женщину, а женщине никогда его не понудить. В жопу Природу. В жопу Прета. Тебя в жопу. – Если таковы ваши чувства, – спросил я, – зачем нам вообще заниматься любовью? Чуть успокоившись, словно на самом деле объяснение приносило ей такое же облегчение, как и мне, она объявила, что воплощена с ошибкой: ее героический дух попался в капкан женской стати. В девичестве, сказала она, взяв за образец Артемиду, она считала ниже своего достоинства пассивные женские занятия – в отличие от охоты, верховой езды, борьбы; на самом деле объектом ее честолюбивых желаний было стать легендарным героем; она распекала свою мать за то, что та не вступила, дабы обеспечить ее подходящим отцовством, во внебрачную связь с кем-либо из попавшихся ей по дороге богов, однако обожала отца, царя Иобата, и разъезжала повсюду вместе с ним, не остановившись даже перед тем, чтобы переодеться юношей для участия в одной из его бесконечных кампаний против солимов. Их рота захватила крохотный городишко, скучно разграбила и сожгла его, придав мечу всех, кроме женщин помоложе, которых после изнасилования обратили в рабство. Потрясенная Антея бежала; пробираясь на перекладных в сторону дома, она, все еще переодетая, случайно столкнулась с юным царевичем, направлявшимся в Ликию на поиски военной помощи от Иобата, и согласилась показать ему дорогу. По пути у нее началась менструация; чтобы чем-то оправдать свои колики и частое исчезновение в кустах, ей пришлось сослаться на понос. Опасаясь какого-то подвоха, ее спутник проследил за ней, обнаружил, что она – женщина, и тут же на нее набросился; добрых полчаса они, сцепившись, катались по земле, потом он положил ее на лопатки, связал, лишил девственности и отправился своей дорогой к ликийскому двору. Она появилась там назавтра, Иобат днем позже. Проситель, Прет, узнал свою жертву и решил, что его казнят. Вместо этого Антея вышла за него замуж. – Так как я не могла быть героем, – рассказывала она мне, – я надумала стать женой героя. На бумаге Прет казался достаточно многообещающим: не полубог, но засвидетельствованный царевич-изгнанник, собирающийся востребовать назад законно ему причитающееся царство, и т. д. К тому времени, когда мне стало ясно, что он никогда не сделает этого как легендарная личность, я уже родила ему троих детей и потеряла свой собственный стержень – слишком поздно посылать вас к черту и начинать заново. Я даже люблю его, хочешь верь, хочешь не верь, как бы ни презирала за историю с изнасилованием. Он такой же, как говорится, пленник своей роли, как и я своей, и т. д. Но если я не могу быть женой героя, я, черт возьми, готова сделать все от меня зависящее, чтобы стать матерью героя, а так как он, похоже, не способен выдать на-гора даже простого смертного сына, я прицениваюсь на стороне. Ты не можешь себе представить, до чего я доходила в попытках подвигнуть Зевса или Посейдона провести со мною ночь, – очевидно, у Данаи и компании есть нечто, чего нет у меня. Но теперь я уже смирилась и не гонюсь за Олимпом: если я не могу добыть, чтобы он меня обслужил, бога, меня обслужит полубог. Давай. Я отвечал: – Поверьте, я сочувствую вашей истории, сударыня. Ей-богу. Но, как вам ведомо, только боги всякий раз награждают смертных женщин героями. У простого же полубога вроде меня, если вы по-матерински взыскуете полубога, шанс на это не превосходит пятидесяти процентов. – Меня этот шанс устраивает! – вскричала Антея. – Пусть чадо окажется наполовину чертовым полубогом, какая разница? Даже осьмушка бога лучше, чем ничего! – Она замолотила по соломенному тюфяку. – Почему женщине мужчину не изнасиловать? Ради всего святого, отдрючь же меня, Беллерофон! Но я только и мог, что указать ей, как однажды Полиид покойному Де-Де, когда тот ребенком заинтересовался, не бывает ли в команде богов четвертных (как, возможно, он сам?) или трехчетвертных, что наполовину полубогов не бывает, ибо они генетически невозможны. – Боги от богов рождают только богов, – объяснил я, – от смертных смертные смертных, смертные от богов полубогов. Что касается богов с полубогами, полубогов с полубогами и полубогов с простыми смертными, ожидаемые результаты лучше всего представить диаграммой, в которой через бб обозначается божество, через сс – простой смертный, бс (или сб) – полубог: Полубожественность наполовину, как отсюда видно, места не имеет. Полагаю, вы замечали, что, в то время как потомство первой или высшей группы спаривании прогнозируется с безоговорочной достоверностью, для второй или низшей группы речь может идти только о вероятностных расчетах, каковые при рассмотрении достаточно большого числа случаев приобретают силу естественного закона, но в частном применении имеют несравненно меньшую предсказательную силу. Если взять, например, наиболее интересующий вас случай случки, полубог плюс смертный, один шанс из двух, что любой произведенный таким союзом ребенок окажется полубогом, но почти с той же вероятностью из этого может выйти четверо смертных и ни одного полубога – как, скажем, вы с Претом прижили четырех дочерей и ни единого сына. В самом деле, поскольку диаграмма построена без учета пола, если мы вправе предположить, что бс с таким же успехом, как полубога, может означать и полубогиню, шансы, что вы понесете от меня полубога, уменьшаются до одного к четырем. Это при предположении, что обе стороны фертильны, что у полубогов, как и у богов, объятия никогда не обходятся без зачатия и что проистекающая беременность благополучно разрешится. Но поскольку ни один из этих пунктов в нашем случае не гарантирован, шансы против того, что вы получите от меня желаемое, будет правильнее оценить в восемь или десять, а то и в двенадцать к одному. Между прочим, меня самого гораздо больше интересует тот факт, что полубог с полубогиней способны вместе достичь того, чего не сможет добиться от простой смертной и сам Зевс, а именно породить полнокровное божество – или, правильнее сказать, полноихорное, нетленнокровное. Эх. Во всей нашей схеме это к тому же единственный пример генетического облагораживания породы – ребенок превосходит по своей природе обоих родителей – и это же спаривание дает единственную возможность разблагораживания. Ни одна из этих гипотетических возможностей, насколько мне известно, не была реализована в отраженной в мифах легендарной истории, но благодаря им совокупление полубогини, например, со мной становится заметно богаче по генетико-драматическому потенциалу, чем ваше с нами, не правда ли? Две женщины утробно застонали, ибо от сочувствия их пробрало до самых печенок, и бросились вон: Антея из тиринфского храма, Филоноя из нашего ликийского будуара. Третьей, по стонам уже несколько страниц их равноутробной сестре, если бы только она могла записать те слова, которые ей хочется, тоже следовало бы посоветовать сбежать из этого болотистого гнездышка "любви" и "повествования" на Фермодонте. Беллерофон, ты выродок. Q.E.D. Но я напоминаю последне-спавшей, что неотвязность перво-налегшей опасно подневолила невзгодам мою смертную жизнь, а ее отсутствие у второ– и так дальше – уже бес– и как выше. Если бы я мог записать те слова, которые хочется мне, разве говорил бы я на языке диаграмм и дефисов? Садился бы в лужу, подсовывая сам себе в той же строке билеты-пустышки, – окорокорукий, как Геракл, луженоухий, как Лигия, косолапее доходяги Эдипа? Умри, Полиид, или предоставь мне! Меланиппа по-прежнему здесь, милый; будь к ней снисходителен; пожалуйста, продолжай. – Я вернулась, милый, – скажет Филоноя через несколько мгновений, – прости мой утробный стон; уже пронесло, кажется, просто позыв катарсиса, очищение души через привнесенные твоим повествованием эмоции-жалость и ужас. Пожалуйста, продолжай. Моя сестра, думается мне, должна вернуться за большим? – Она вернется, – сказал мне за завтраком Прет, сообщив перед этим, что Антея ночью исчезла. – Время от времени ее охватывают приступы дикости, и тогда она на день-другой уходит в горы со своими подругами. Я ее ни о чем не спрашиваю. Отчасти счастье в браке приносит понимание, когда не надо проявлять любопытство. Везет ли с лошадьми? – Под этот разговор он очистил от скорлупы сваренное всмятку яйцо и вычерпал его ложкой на ломоть хлеба для стоявшей рядом дочери. Вторая восседала у него на коленях и играла с отцовскими бакенбардами, третья ползала где-то под столом. Слуги прислуживали и убирали ненужное, но не должны были, похоже, вмешиваться в то, как царь собственноручно кормит своих чад. Я куснул хлеб, хлебнул воды, зевнул, покачал головой: – Не спалось. Прет, казалось, обдумывал это, стирая варенье с рукава своей пурпурной мантии, который его наколенная дочка использовала вместо салфетки. Потом вздохнул: – Ты не первый гость нашей державы, который жалуется, что в наших храмах по ночам не так-то просто обрести покой, и, признаюсь честно, то же самое справедливо и для гостевых покоев во дворце. Я к этому уже привык. Но послушай – забудь о всяких сроках в этой лошадиной истории, коли не спишь ночами; казнить просителя – дурная политика. Извини, что упомянул об этом вчера. Мой совет – попробуй другой город, где тебя оставят одного; первоклассный акрополь есть в Афинах, если ты заинтересован, мои люди доставят тебя туда. Я недостаточно еще разобрался в характере Прета, чтобы с определенностью судить, сколь многое он знает, а также и вправду ли отправилась Антея кутить на лесистых склонах или сидит, например, взаперти в четырех стенах, и не окажется ли на деле предложенная мне свита экзекуционной командой. Не найдя лучшей тактики, я попросил разрешения провести в храме еще одну ночь – с приставленной, чтобы обеспечить мне уединение, стражей. В случае моего успеха с Афиной я сам на разумных началах предложу Его Величеству свои с Пегасом услуги в сфере героических подвигов; если же нет, мне больше нет дела ни до Тиринфа, ни вообще до всего белого света, и мне наплевать на свою судьбу. Царь опять погрузился в задумчивость. Через некоторое время, нарушив свой обычай, он сдал детей на руки гувернантке, чтобы та спровадила их прочь. Когда детский рев достаточно удалился, он сказал: – Послушай, Беллерофон: ты волен держать меня за человека презренного, но я отнюдь не туп. Я отлично осведомлен, что две последние ночи к тебе приходила моя жена, как приходила до тебя и к другим; судя по ее расположению духа, догадываюсь, что по той или иной причине ты ее отверг. Теперь давай оставим наивность в стороне: проситель ты или нет, я мог бы при желании в любой момент от тебя избавиться и выдать твою смерть за несчастный случай; что до богов, то я агностик, но если они и существуют, их терпимость к несправедливости достаточно велика, чтобы не слишком меня беспокоить: у меня самая что ни на есть отличная репутация, приобретенная погребальными обрядами и строительством храмов. Но, как я уже отмечал, у меня нет никакого особого резона от тебя избавляться – и не появится, даже если бы ты приспособил мою жену. Кто такая Антея? Девица, которой я однажды, много лет назад, овладел и на которой женился, чтобы выпутаться из более чем затруднительного положения. Я сохраню ее под рукой ради детей, до тех пор, пока ее пьянство и все остальное не выйдет из-под контроля; тогда она исчезнет. Пока же, если ты ее хочешь, – не церемонься, к моим собственным развлечениям все это не имеет никакого отношения. Но смотри не попадись, а то по известным рекламно-информационным причинам мне придется тебя казнить. Более того, учитывая нынешнее состояние духа госпожи Прет, советую быть с ней полюбезнее, если она снова попадется тебе на глаза. Оскорбить Первую Леди – не шутка; ей всего-то и нужно крикнуть: "Насилуют!" – и твоя песенка спета, – у меня не будет выбора. Я пребывал в глубоком унынии. – Не будут меня мучить и никакие особые угрызения совести, – продолжал Прет. – Да мне что срать, что пердеть, жив ты или помер. Теперь перейдем к так называемому геройству. Насколько тебе известно, когда-то я и сам питал по этой линии определенные чаяния, то же относилось и к моему братцу, и мне, по правде, кажется, мы оба вполне могли бы в этом преуспеть, если бы междоусобица не поглотила всю нашу энергию. Теперь об этом уже поздно думать. Но я повидал в свое время пару-тройку настоящих победителей, и должен заметить, что ты на их фоне смотришься не очень-то убедительно. Конечно, ты молод, и у тебя все на месте; и я склонен поверить тебе на слово, что ты сынок Эвримеды (что касается всех этих разбирательств касательно полубогов – это же всего-навсего метафорическая туфта, верно?), – но ты слишком много разглагольствуешь; ты недостаточно в себе уверен; тебе не хватает… не знаю, назови это харизмой. Не могу себе представить, например, чтобы ты одолел какое-либо настоящее чудовище, буде таковые, конечно, существуют. – Как бы то ни было, я, как и в случае богов, достаточно непредубежден, чтобы не отметать бесповоротно возможность, что ты тот, кем надеешься стать, – в тебе есть своего рода упрямая целеустремленность, которая, кажется, заходит непривычно глубоко; а я видывал, как подчас упрямство приносило больше плодов, чем ум, смелость, талант и самоуверенность, вместе взятые. Мне кажется, кое-кто находит свое призвание из-за некой, знаешь ли, вдохновенной ущербности. Этакое страстное отсутствие альтернатив. Этим ты меня и поразил: не столько законченный начинающий герой, сколько полное отсутствие чего-либо взамен, если ты понимаешь, что я имею в виду. – Ну что ж, рискну, – в конце концов, мне нечего терять. Оставайся сколько хочешь; пользуй любые храмы, какие сочтешь нужным; будет желание – воткни моей жене, быть может, это ненадолго избавит меня от нее. Если вы с Афиной не столкнетесь, будь паинькой: катись отсюда и держи рот на замке. Если же она явится, черт с ней, со всей этой чудовищно-принцессно-сокровищной околесицей, просто окажи мне небольшую услугу по части убийства, идет? Полагая, что знаю, что у него на уме, я заметил, что набившее оскомину убийство по найму, пусть даже царственной особы, не относится, насколько мне известно, к профилирующим предметам учебного плана геройства; в любом случае, как я понял, сам Прет считал, что заниматься убийством Акрисия выпало на долю Персею, а не мне. Царь пренебрежительно отмахнулся от этих соображений: – Кого волнует Акрисий? Он присвоил папашино царство, половину его я отвоевал обратно, пользуясь швалью, нанятой моим тестем. Однажды, как наверняка тебе уже доложила Антея, я трахнул его дочку; он поступит так же с одной из моих, если только, когда они достаточно для этого подрастут, у него еще будет вставать. Мы нападаем из засады на чужих пастухов, перегоняем овец взад-вперед через границу. Теперь это уже просто образ жизни; ни один из нас не принимает все это всерьез. Забудь о моем брате; убитым мне хочется видеть своего же побочного сына. – Он подмигнул: – От самой малышки Данаи, хочешь верь, хочешь нет. Не принимай на веру то, что заливают о золотом дожде в медной башне: не он туда залетел, а она от меня залетела; все это затеял Акрисий, чтобы подкинуть репортерам побасенку, которая сгодилась бы для глянцевых обложек. Убей для меня Персея, дружище, – я отдам тебе царство Акрисия и по выбору любую дочь на выбор. Устрашенный, я спросил его, почему он хочет, чтобы Персей был убит. – А ты-то сам, к Гадесу, как думаешь? – нетерпеливо продолжал Прет. – Называешь себя героем, а об оракулах не слышал? Бастарду намечено убить нас обоих, и Акрисия, и меня. Этой чертовой головой Горгоны! Отца и дедушку по матери, верно? Ты думаешь, я хочу превратиться в задрюченную статую? – Я понимаю, милостивый государь, вашу озабоченность, – осторожно произнес я. – Но поверьте, я основательно подготовился в области оракулов, и, если ваш относится к обычным, по типу Ты-будешь-убит-собственным-сыном, вам, кажется, не стоит особенно беспокоиться по поводу моего кузена. Если бы он и в самом деле был вашим сыном от Данаи, он не был бы доподлинным легендарным героем; однако тот факт, что он провел Седых Дам и убил Медузу – ну и т. д., – доказывает, что он таки легендарный герой; следовательно, он не может быть вашим сыном – он должен быть сыном кого-то из богов. Ну а если он не ваш сын, оракул к вам неприложим. На самом деле это простенький сорит. Лицо царя застыло. – Ты не хочешь убивать его? – Лишь в том случае, если мне велит Афина. Но поскольку она в советницах и у Персея, не представляю, как она может это сделать. – И ты полагаешь, что я позволю тебе использовать свой храм, облапошить свою жену… Я отвечал, что ничего не полагаю. Если мне будет предоставлен Пегас, я по-прежнему готов выполнить для своего хозяина любые узаконенные незаурядные поручения, числом, скажем, до пяти; если в ответ на подобные услуги он собирается обогатить меня половиной царства и, после достижения ею брачного возраста, одной из своих дочерей, у меня на то нет никаких возражений, поскольку это, в общем-то, обычный гонорар за работу героя. Но действительную мою цель и истинное вознаграждение составляло бессмертие, вознаградить меня которым Прет не мог. Что же касается несчастной царицы, я был бы вдвойне ему обязан, если бы он выставил стражу, дабы предотвратить очередное вмешательство в мои видения из дворцовых покоев. Наконец, безусловно неприятно осознавать, что тебе предначертано судьбой быть убитым собственным сыном, будь то законным, незаконным или предполагаемым; необоримая очевидность, к сожалению, свидетельствовала о том, что подобный жребий, единожды напророченный, неминуем, и даже (чему свидетельствует Главк), что попытки избежать его смертоносными или какими-либо иными средствами с одинаковым успехом могут и ускорить, и оттянуть его свершение. Но за исключением ничтожнейшего меньшинства – тех из нас, кому суждены звезды, – все мы в любом случае должны испустить дух, и наверняка некой компенсацией за это должна послужить смерть от руки столь великого малого, как Персей. И это само по себе составляло некую разновидность бессмертия: разве не были противники великих героев – как люди, так и чудовища – прославлены почти так же, как и сами герои? Окаменение, в частности, поразило меня как максимально далекое плачевному концу, если предположить, что застигнут им уже в изрядных летах: по сообщениям, оно стремительно и, по-видимому, безболезненно; оно никоим образом не обезображивает; избавляет оставшихся в живых от затрат на добротный могильный курган, не говоря уже о бальзамировании, бесплатно в то же время обеспечивая их, как и всех прочих граждан, точным и трогательным памятником их усопшему владыке – при условии, что оный не был застигнут с выражением паники на лице, или в процессе еды, или справляя большую нужду, ковыряя в носу и т. п., затруднения же такого рода становятся маловероятными, стоит лишь проявить умеренную бдительность. После непосредственного воззвезживания, учитывая все за и против, окаменение под взглядом Горгоны на достойном посту к закату благородного правления кажется мне ближайшим приближением к бессмертию, каким только может быть благословлен простой смертный монарх. К концу моей речи утративший дар оной, застывший и безжизненный Прет совсем замер, словно предвкушение Медузы наполовину сработало за ее взгляд. Я откланялся, побродил, чтобы добить день, по городу, покормил на скамьях в парке удачливых голубей арахисом – там меня и настигла обусловленная постом легкая обморочность, пораньше вернулся без ужина в храм. Подрагивающее мерцание, наводка на резкость, подстройка; чуть-чуть старых царапин и помех; потом что-то загудело на высокой ноте, и в облике Полиидовой дщери отчетливо появилась светлая Афина. Но это была совсем другая Сивилла! Сероглазая, спокойная, безупречная, высокая, она целомудренно остановилась в нескольких метрах от моей постели и говорила откровеннее, чем когда-либо в роще Афродиты. – На это ушло какое-то время. Итак, теперь уже Беллерофон, не так ли? Я прилагал все усилия, чтобы заговорить, ибо, хотя в моем видении было достаточно очевидно, что Сивилла – переодетая богиня, я понимал, что подобные маски обладают собственной реальностью – Полиида в виде рукописи можно было читать, пересматривать, комментировать, – и страстно желал оправдаться за свое былое поведение и его плачевные последствия. Но в то время как голос Афины становился все отчетливее, мой собственный мне изменил. – Бедная Антея, – сказала Сивилла. – Потеряв от отчаяния рассудок, она сейчас ширяет на склоне горы гиппоман. Как жаль, что ее не было на моем месте в ту ночь, в роще. А ты, конечно, здорово поднаторел – в сдержанности, если не в человеческом сочувствии, и Обуздание, похоже, вполне подходящее название для этой игры. Вот уздечка. – Она бросила мне легкую золотую цепочку. – Пегаса найдешь на заднем дворе. Не завидую предстоящей тебе жизни – я бы лучше умерла, как твой братец. Однажды и ты этого захочешь. Пока. – Нет! – обрел я голос, сел, чтобы умолить ее остаться; мне нужно было столь многое спросить, столь многое объяснить. – И-о-о! – безумно не то заржала, не то заскулила Антея рядом с тюфяком, ее тяжелое обнаженное тело пятналось полной луной; наконец добралась до меня и, надо мной изогнувшись, принялась покачивать и подмахивать крупом; по ее ягодицам так и перекатывались яблоки лунного света. Уздечка была у меня в руке; я бежал. Почему? Что? Почему. Почему? Так иногда спрашивала Филоноя, когда я домучивал ее до этого момента. "Ты получил то, что хотел, а бедная моя сестра была на жутком взводе. Почему ты сбежал?" И, будучи Филоноей, она не могла не выдвинуть свои доводы: уважение к Прету и законам гостеприимства, нежелание оскорбить Афину, озабоченность, что драгоценный Пегас может улететь, невозможность избавиться от воспоминаний о тех диких кобылицах в роще… Да? Ну да, придерживаясь своего текущего плана по отваживанию Филонои, я сказал: "А кто мог бы пойти на это с навязывающейся всем подряд бабенкой из тех, кому за сорок? Тем более начинающей полнеть?" На что она, сама за тридцать пять, отвечала: "Некоторым никак не смириться с благородством мотивов. Ты был робок поначалу и со мной, помнишь?". Будучи амазонкой, Меланиппа разрывается на части между восхищением великодушной благожелательностью покойной жены своего любовника и огромным желанием раскровянить ее покорные голяшки. По крайней мере, Антея набралась достаточно духа, чтобы назвать тебя мерином, закричать: "Насилуют!" – и сделать все от нее зависящее, чтобы тебя убили; в Амазонии за Сексуальный Отказ нуждающейся ты бы лишился своих яичек. Это очень серьезное преступление. У Беллерофона свои доводы – которые должны быть тебе известны, если ты знаешь, что случилось, до того как я об этом рассказываю. Почему ты поначалу был застенчив с Филоноей? Ты говорил, что был похотливым юнцом, любимчиком Афродиты, но за последние три-четыре десятка страниц только и делал, что робел перед мохнатками. Ты, значит, этого не видишь; а то я боялся, что ты становишься Полиидом, к чему свойственно тяготеть всем по ходу этого рассказа. Все соображения Филонои приемлемы, как приемлемы и другие, но в первую очередь, клянусь, я отключился, чтобы во все это включиться: Антее не находилось места среди моих героических свершений, вот что единственно шло в счет. Будь она самой Меланиппой, я поступил бы точно так же. Ты знаешь, как обезоружить амазонку. Когда ты насиловал "Меланиппу" – тогда, несколькими месяцами позже, – героическим ли то было свершением? Во всяком случае, то было самое настоящее изнасилование самой настоящей амазонки, к которому рано или поздно принудит, просочившись, свой путь даже эта "Беллерофониада". Что же касается ложного ложной, Антея вопила о нем как оглашенная на весь храм; дворцовая стража, всегда отсутствовавшая, когда я в ней нуждался, появилась теперь отовсюду – одних я отправил на помощь царице, других – за храм, где, как я им сказал, вроде бы кто-то пробежал, третьих – призвать Прета. Тем самым на какую-то минуту я остался один в мраморном дворике у кудахтающего фонтана – и тут же ощутил взмахи огромных крыльев, явился небесный конь. Сердце чуть не разорвалось у меня в груди, когда я легонько накинул на Братца уздечку, схватил его за ближнее из двух рыл (левое), одним махом взлетел на него верхом и был таков, прежде чем опять понабежала стража. Что за чудо – лететь! Расправив свои белые крылья, Пегас пошел легкой рысью, потом перестал перебирать ногами и воспарил между уличными фонарями и звездами. Все обрело правильную перспективу: корабельные огни, сигнальные костры пастухов, дворец, храмы, гавани, холмы. Холодный ветер и головокружительная высота, ночная уединенность – все было мне нипочем: впервые в жизни я почувствовал себя дома, я не хотел больше спускаться. Завершив потрясающий пробный облет окрестностей, мы неожиданно налетели на фронтон храма Афины. – Прет! – крикнул я вниз на площадь. Факельная стража в изумлении расступилась, вперед в сопровождении своей укутанной в простыню жены вышел царь. – Антея от меланхолии свихнулась! – кричал я. – Бредит! Не верь ей! Эй-йо, братишка! Вперед! – Бедная моя сестренка, – причитает обычно Филоноя. – Честно, милый, хотя и мучительно представлять тебя с другой женщиной, пожалуй, мне больше нравятся остальные версии этой истории. – Ведь во многом Антея казалась мне привлекательной женщиной, чья кожа благоухала солнцем, а волосы – морской солью, словно весь день-деньской она проводила под парусами; крадучись, пробирается она в храм, где я лежу в развратных грезах о ее прохладных загорелых бедрах; вдруг рука ее уже ласкает мой живот; внутри у меня все истово сокращается; я буквально взрываюсь в явь; "Всеблагой Зевс!" – каркаю я и хватаю ее, – голую, невероятно! – пока она сидит на краешке моего соломенного тюфяка; я столь ошарашен, что зарываюсь в нее своим лицом; увлекаю ее за собой вниз, эта электризующая кожа прижимается к моей и – mirabile dictu! – из-за чистейшего, всеохватывающего вожделения к ней я и в самом деле взрываюсь, полностью, без остатка, уверен – печень, селезенка, кишки, легкие, сердце, мозги и все остальное разлетелось из меня во все стороны, и я лежу, как пустая скорлупка, без чувств, без сил и т. д., пока она не вдыхает в меня новые силы, и мы заново принимаемся за любовь; обходительный Прет улыбается, глядя на наше хозяйство; Антее нравится, когда я лгу ей, что был до встречи с ней девственником, но она становится подвержена приступам ревности, когда я позднее рассказываю ей, что между нашими свиданиями изнасиловал амазонку, и порывает со мной, обнаружив, что беременна, однако спустя несколько лет возобновляет наши отношения, забыл почему, чтобы окончательно порвать их, когда они с Претом уезжают отдохнуть в Италию, и т. д., забыл. В другом рассказе наше начальное соитие предстает парадигмой предполагаемой неотвратимости: покладистый Прет покидает по государственным делам полис и просит меня составить в его отсутствие компанию Антее; послеполуденное время я провожу играя во дворце с их дочерьми в мяч, потом остаюсь выпить с Антеей вечернего эля; время от времени мы беседуем на какие-то бесцветные темы – с этой женщиной обоюдное молчание не кажется ни необычным, ни стесняющим; на первый взгляд во всем этом нет ни слова, ни поступка, недвусмысленно свидетельствовавшего бы о желании кого-то из нас; манеры царицы, которые я нахожу привлекательными, диктуются истощенностью сил: днем движения ее казались тяжелыми и неторопливыми, словно у илота, отработавшего подряд две смены; вечером она сидит по большей части без движения и часто, мигая, по полминуты остается с закрытыми глазами, наконец раскрывая их с тяжелым вздохом; я восхищаюсь всем этим, но на самом деле как-то абстрактно, и любое ощущаемое мною сексуальное желание тоже более или менее абстрактно; в половине десятого или около того Антея говорит: "Я собираюсь принять душ и отправляюсь в постель, Беллерофон", а я говорю: "Хорошо"; чтобы добраться из пивной комнаты, где мы сидим, до дворцовых бань, ей нужно пройти по небольшому коридорчику; чтобы попасть в храм Афины, я должен воспользоваться им же, так что по-прежнему вряд ли стоит приподнимать бровь, когда мы вступаем в коридор вместе; там, если она на мгновение замирает, чтобы взглянуть мне в лицо, перед тем как свернуть к баням, кто осмелится с уверенностью сказать, что на языке у нас вертелось не "спокойной ночи"? Случается же, что вместо этого мы, перед тем как разойтись каждый своим путем, обнимаемся, а далее (но я бы не сказал поэтому) наши разошедшиеся пути каждый по-своему ведут в одну и ту же постель, где мы и проводим вместе бессловесную, бурную ночь, полную метаний, колебаний, содроганий и проч., достаточно захватывающую для переживания, но утомительную для описания; ради спокойствия подданных я удаляюсь до восхода солнца, безмятежный и т. д.; полная угрызений совести, Антея вскоре заявляет Прету, что я ее соблазнил; из какого-то безумного стремления к нравственному очищению он обязывает ее изменить еще раз; на сей раз она зачинает и, боясь, что ребенок окажется полубогом с наследственным комплексом отцеубийства, обдумывает самоубийство и аборт; я покидаю город на Пегасе и никогда больше их не увижу, но узнаю от своих шпионов в Тиринфе, что сей несчастный случай породил нормального сына и пошел на благо их браку и т. д. Еще одна версия… И которая истинна? – Я, в общем-то понимаю, – привычно рассуждала Филоноя, – что сама концепция объективной истины, особенно что касается исторического прошлого, проблематична, что повествовательное искусство, в частности мифопоэтического или мифографического толка, руководствуется отнюдь не теми же структурами и ритмами, ценностями и требованиями, что репортаж и историография. Наконец, как и между вариантами самих мифов, именно в их противоречиях и можно пытаться отыскать их смысл. Но все же – чтобы не сказать следовательно – мне бы хотелось знать: на самом-то деле ты занимался с моей сестрой любовью и не хотел бы этого делать, или же не занимался, но хотел бы? – Что за конь! – неизменно отвечал я. – Я потратил всю ночь, чтобы научиться на нем летать, откармливаясь попутно мусакой в ночных ресторанах. К утру я уже сумел выполнить идеальную посадку на четыре точки на статую Абанта, отца Прета, установленную на предназначенной для завтраков террасе замка. Дети от восторга встрепенулись. Прет вспыхнул, Антея всполыхнула; вспугнув дочурок, она, поворотив от стола вспять, вместе с ними удалилась, наградив напоследок своего мужа острым взглядом. – "Мы к вашим услугам, сэр", – сказал я. Он велел мне перепарковать Пегаса, здесь, мол, на их голову и голубей хватает; затем откровенно поведал, что жена его, как и было запрограммировано, продолжает настаивать на своих обвинениях и притязает на мою жизнь, отчасти, вне всяких сомнений, побуждаемая, как подчас бывает с дамами ее возраста и круга, последним позывом вызвать ревнивый гнев у своего мужа и подтолкнуть его к драматическим, если не героическим действиям в ее интересах. Он же сам, Q.E.D., если бы поверил ее обвинениям и хоть чуть-чуть этим обеспокоился, устроил бы так, чтобы меня прикончили втихую, без лишней суеты. Но он оставался безразличен ко всему, кроме внешних приличий. И посему просто требовал, чтобы я исчез. "В то же время она повсюду орет про твою голову, – со вздохом сказал он,– и растрепала, что уже восемь часов тяжела наполовину полубогом". Вдвойне невозможно, объяснил я ему. Он устало поднял руку: если я откажу и не окажу ему услугу, убив Персея, то по крайней мере могу оставить царицу при ее заблуждении; дело в том, что она выказывает признаки беременности – от него или от кого-то еще – уже два месяца, и это ее положение, каковое с учетом ее возраста и т. п. с таким же успехом могло служить свидетельством менопаузы, возможно, и обуславливает иррациональность ее последних поступков. Те, кто отвечает за средства массовой информации, сделают все возможное, чтобы свести кривотолки к минимуму, но поскольку Антея настаивала, что подверглась божественному насилию (полуизнасилована, как-никак, полубожеством), лучшее, что я мог для него сделать, – не отрицать отцовства ребенка, ежели она доносит его до конца, а тем временем отправляться и стать-таки легендарным героем – только не здесь. – Я пожал плечами: "Дай задание". – "Убей Персея!" – прошептал он. "Нет". Тогда он дал мне запечатанное письмо к Иобату – дипломатические дела, заявил он – и попросил меня доставить его в Ликию спецавиапочтой – конфиденциальность гарантируется, ответ или возврат не требуется, идет? "Идет". Я снялся, вернулся: "А в какой Ликия стороне?" Он прикрыл глаза и показал посередке между остом и зюйд-ост-тень-остом; мне туда, – вот так-то. Филоноя говорила: "Спасибо за историю, ты каждый раз рассказываешь ее все лучше". Такие были денечки. И: "Когда мы сможем, Беллерофон, навестить мою сестру? Жаль, что детишки никогда не встречались со своими кузинами. А сейчас займись-ка лучше лекцией, вот твои записи. Поцеловать тебя на прощание?" Я рвал на себе волосы тогда, рву и теперь, это отступление еще при мне, Зевс Всемогущий, позади полсотни страниц, а это только начало. Как пишут повести? Как отыскать фарватер запутавшемуся во всех этих протоках и расщелинах? Выговаривание баек – не мой жеребчик, да и ничей; сюжет у меня не нарастает и не спадает, следуя полным значения фразам, а петляет вокруг самого себя, как раковина моллюска-трубача или змеи на кадуцее Гермеса: уклоняется, отступает, колеблется, со скрипом тащится, утробно стонет и т. д., рушится, гибнет. Вопрос: Что вы можете сказать по поводу вашего очищения от вины в убийстве, сэр? Ответ: Получив в дар Пегаса, я заключил, что чист перед Афиной, каковую, поскольку Делиад особо истово почитал именно ее, считал единственным заинтересованным божеством. В: Насколько высоко поднялся Пегас сегодня утром, сэр? О: Не выше метра. Наше исследование этой проблемы, пользующейся у моей администрации самым высоким приоритетом, продолжается, и вы можете рассчитывать на подробный отчет сразу после настоящего отступления. В: На одной из предыдущих встреч в рамках настоящего курса лекций по Первому Приливу Прославленной Истории Легендарного Героя Беллерофона, обязательного для всех членов двора Беллерофона-царя в надежде на внесение разлада между ними и их правителем во частичное исполнение четвертого квадранта (Царствование и Смерть) мифобиографической Схемы, описывая ваше нынешнее систематическое надругательство над царицей Филоноей, царевичами Гипполохом и Исандром и царевной Лаодамией занудными и бестактными рассказами о своем детстве, вы упомянули, что письменность – как средство обычного общения в противовес магическому методу, за исключением заимствования ее в отдельные не связанные между собой моменты из будущего провидцами типа Полиида – будет введена в эллинскую культуру только через несколько веков. Однако "работа", порученная вам царем Претом, заключалась в доставке вашему будущему тестю дипломатического послания в эпистолярной форме. Более того, саму лекцию, на которой прозвучало вышеупомянутое упоминание, как мы с волнением воскрешаем в памяти, вы прочли с письменного текста или по крайней мере произнесли по записям, как и остальные лекции этого захватывающего курса, – само слово "лекция", представляется мне, восходит к варварскому глагольному корню, означающему "читать", а чтение априори предполагает письмо. И последнее: наше присутствие здесь, на вновь организованном в Ликийском университете отделении классической мифологии, ваше стимулирующее требование курсовиков, посвященных Истории Вашей Жизни До Сих Пор и т. д., – все подсказывает, что мы если и не общество полной грамотности, то по крайней мере общество, которому небезызвестны чтение и письмо. Нет ли в этом некоего противоречия? О: Есть. В: Ставит нас в тупик и кое-что еще, нас, искателей истины, более чем лояльных в отношении нашей страны, нашего царя и университета, несмотря на, соответственно, затягивание вами карийско-солимской войны, непотребство в обращении с милейшей младшей дочерью доброго царя Иобата и неподобающее извращение профессорских привилегий с целью самовозвеличивания и/или само же принижения,– все это мы с готовностью принимаем как самоналагаемые строгости вышенамиозначенной Схемы. Не склоняетесь ли вы вместе с нами к тому, чтобы видеть прозорливую руку, может Полиида, за такими откровенными сбоями авторского контроля и даже повествовательной сцепленности, как представление, еще до того, как мы прослушали сегодняшнюю лекцию, всех этих В и О, на самом деле за оной лекцией следующих? Или же сам таинственный, для нас почти невразумительный, ее текст, который гласит: – Добрый вечер. От имени легендарного героя Беллерофона из Коринфа я бы хотел поблагодарить [следуют названия/имена университета, издателя, спонсора чтений и т. п.] за эту возможность напрямую осветить целый ряд противоречий и проблематичных деталей в стандартных оценках его жизни и деяний, окончательно рассеять нелицеприятные кривотолки, касающиеся его общественной и частной жизни, и ответить на любые вопросы, которые вам заблагорассудится задать касательно его баснословной карьеры. – Мой интерес к мифу о странствующем герое восходит ко времени, когда мне исполнилось тридцать лет; рецензенты моего романа «Торговец дурманом» (I960) тогда как раз и заметили, что превратности судьбы его героя – Эбенезера Кука, Джентльмена, Поэта и Лауреата Мэриленда – в целом ряде деталей следуют схеме мифически-легендарного героического приключения, каковой ее описали лорд Рэглан, Джозеф Кэмпбелл и другие специалисты по сравнительной мифологии. Было выдвинуто предположение, что я использовал эту схему как базис для построения сюжета романа. На самом деле, до тех пор я пребывал в полном неведении о существовании этой схемы; проинформированный, я поразился совпадению (позже я пришел к тому, что стал рассматривать его скорее как неотвратимое, а не замечательное) и изучил те работы, под воздействием которых я предположительно пребывал, так что мой следующий роман «Козлик Джайлс» (1966) оказался – к добру ли, к худу ли – сознательной и иронической оркестровкой Пра-мифа, который его предшественник представлял в натуре. Кое-что из моей последующей прозы – пространный рассказ «Менелайада» и повесть «Персеида», например,– имеют дело напрямик с конкретными проявлениями мифа о странствующем герое, наряду с этим обращаясь и к нескольким сиюминутным тематическим привязанностям своего автора – желанию смертного достичь бессмертия, к примеру, и его иронически квалифицируемому исполнению, особенно преображением мифологического героя на заключительных этапах его карьеры в звуки его собственного голоса, или в историю его жизни, или и в то, и в другое. Мне сейчас сорок. – Поскольку сами мифы являются среди прочего поэтической возгонкой нашего обычного психического опыта и, следовательно, отсылают к повседневной реальности, писать реалистическую беллетристику, которая отсылает к мифическим архетипам,– значит, на мой взгляд, хвататься за мифопоэтическую кочергу не с той стороны, сколько бы похвал ни заслуживала эта проза в остальных отношениях. Лучше адресоваться непосредственно к архетипам. На возражение, что классическая мифология, как и Библия, больше уже не лежит в основе образования среднего читателя и что, следовательно, стародавние муки Эдипа или Антигоны не в состоянии воздействовать на современную чувствительность, я отвечу, гм, не помню, что именно, что-то касательно комедии и самообъясняющего контекста. Как бы там ни было, когда я завершил «Персеиду», мои поиски дальнейших классических образчиков вышеупомянутых тем навели меня на легендарного героя меньшего калибра – Беллерофона из Коринфа. – Из-за, помимо всего прочего, самой непривычности истории Беллерофона даже для тех, кто знаком с мифом о Менелае и Елене или Персее и Андромеде, каковую я склонен считать способствующей моим целям, полезным может оказаться некое краткое резюме. Вот замечательный обзор Роберта Грейвза из его «Мифов Древней Греции», компендиума, сводящего воедино тексты Антонина Либерала, Аполлодора, Гесиода, Гигина, Гомера, Евстафия, Овидия, Пиндара, Плутарха, Схолий к «Илиаде» и Цеца: – а. Беллерофон, сын Главка… вынужден был покинуть Коринф, убив перед этим некоего Беллера, за что и получил прозвище Беллерофонт, звучавшее потом как Беллерофон, а также собственного брата, которого обычно называют Делиадом. Он нашел приют у тиринфского царя Прета, но… жена Прета Антея… влюбилась в пришельца с первого взгляда. Когда тот отклонил ее любовь, она обвинила его в том, что он пытался соблазнить ее, и Прет, поверив жене, пришел в ярость. Однако, не рискуя навлечь на себя гнев фурий за убийство человека, нашедшего приют в его доме. Прет отправил его к отцу Антеи Иобату, царю Ликии, с запечатанным посланием, в котором говорилось: «Прошу, убери подателя сего с этого света; он пытался обесчестить мою жену, твою дочь». – b. Иобат, который также не решился обидеть царского гостя, попросил Беллерофона сослужить ему службу и уничтожить Химеру – изрыгающую огонь женщину-чудовище с львиной головой, козьим туловищем и змеиным хвостом… Перед тем как отправиться выполнять порученное дело, Беллерофон обратился к прорицателю Полииду, который посоветовал ему вначале поймать и обуздать крылатого коня Пегаса, которого музы с горы Геликон полюбили за то, что он выбил ударом своего напоминающего формой полумесяц копыта источник Гиппокрену. – с.…Беллерофон обнаружил [Пегаса]… когда тот пил из Пирены – одного из созданных им источников, и накинул ему на голову золоченую уздечку, которую ему своевременно подарила Афина. Некоторые утверждают, что Афина привела Беллерофону уже обузданного Пегаса. Есть и такие, кто говорит, что коня Беллерофону подарил его настоящий отец Посейдон. Как бы там ни было, Беллерофон одолел Химеру, сначала взлетев над ней на Пегасе и осыпав ее стрелами, а затем протолкнув концом копья кусок свинца меж ее челюстей. Огненное дыхание Химеры расплавило металл, и он потек ей в глотку, прожигая внутренности. – d. Однако Иобат не только не вознаградил Беллерофона за его подвиг, но даже отправил его против воинственных солимов и их союзников – амазонок. Беллерофон победил и тех и других, летая над ними, недосягаемый для стрел, и сбрасывая большие камни на головы своих врагов. Затем в ликийской долине Ксанфа он разделался с шайкой карийских пиратов, возглавляемых Химарром – вспыльчивым и хвастливым воином, который плавал на корабле, носовая часть которого была украшена львиной головой, а корма имела форму змея. Когда Иобат и на этот раз не выказал своей благодарности, а, наоборот, послал стражу, чтобы она из укрытия напала на возвращавшегося Беллерофона, он спешился и обратился к Посейдону с молитвой, чтобы тот прямо по его следам заливал водой Ксанфскую долину. Посейдон услышал молитву и послал огромные волны, которые медленно двигались за Беллерофоном, шедшим ко дворцу Иобата. Поскольку ни один мужчина не смог бы заставить Беллерофона повернуть вспять, ксанфские женщины задрали свою юбки выше пояса и, сверкая задницами, бросились ему навстречу, наперебой предлагая себя, если только он сменит гнев на милость. Скромность Беллерофона была столь велика, что он отвернулся от них и побежал, а вместе с ним отступили и волны. – е. Убедившись, что Прет что-то напутал, обвинив Беллерофона в посягательстве на честь Антеи, Иобат написал письмо, в котором потребовал, чтобы ему подробно описали этот случай. Узнав всю правду, он попросил у Беллерофона прощения, дав ему в жены свою дочь Филоною и объявив его наследником ликийского трона. Он также похвалил ксанфских женщин за находчивость и распорядился, чтобы впредь все ксанфцы вели свой род не по отцу, а по матери… – Те из вас, кто знакомы с моей прозой, распознают в этом отчете некоторые из моих излюбленных мотивов: соперничество братьев, наивность героя, свершение подвигов благодаря своему над ними превосходству (здесь – буквальному), окончательное завершение всех работ уничтожением (здесь фигуральным) работодателя; протейский советчик (Полиид означает «много обликов»); романтический треугольник и т. д. Но глубже всего затронули меня два центральных образа – Пегас и Химера. Я рисовал в своем воображении основанную на этом мифе комическую новеллу, возможно примыкающую к «Персеиде». Ради ее сочинения я отложил в сторону много более обширный и запутанный проект, роман, озаглавленный «ПИСМЕНА», – в любом случае он, казалось, становился просто какой-то бескрайней трясиной планов, заметок, ложных подступов, в которой я увязал все глубже с каждой попыткой из нее выпутаться. Полный надежд, я обратился к более скромному проекту, беспрестанно трудился над ним полтора года – увы, он тоже превратился в зыбучий песок – не ранее, чем уйма духовных средств была выброшена на ветер. Следом пришел мой первый реальный недуг – прославленная хворь. Писательский Затор, болезнь, к которой в спеси своих двадцати-тридцати со все растущим хвостиком лет я соображал себя невосприимчивым; я обследовал ее, как обследуют злокачественную опухоль, – с острым интересом и тупым страхом. Разобраться в ней я долго не мог, хотя до глубины души понимал горестные жалобы тех мистиков, которые однажды были удостоены Благодати, а потом ее лишены. Миру нет особого дела, подпитывает ли тот или иной художник год от года свои силы или же иссыхает; для самого художника, сколь бы незначителен ни был его талант, потенция воображения столь же жизненно насущна для повседневного быта его духа, как и потенция половая, аналогия с которой, по крайней мере для мужчин, столь же неотразима, как и аналогия с Благодатью, – и столь же опасна. – В конечном счете, верится мне, я стал-таки понимать, что за напасть со мною приключилась; в любом случае хворь прошла – не Бог весть какое событие в мировых масштабах, но принесшее мне огромное облегчение, – и я обнаружил, что сочиняю столь же деловито, как и всегда. Что именно я сочиняю – другая история, совершенно нас здесь не касающаяся; я пересказываю этот незначительный личный эпизод лишь для того, чтобы подвести к теме сегодняшней лекции – совершенно безличному принципу литературной эстетики, понимание природы которого осветило мои затруднения с историей Беллерофона и, должен предположить, вытащило меня и из трясины, и из мифа. – Этот общий принцип не имеет, кажется, в нашем критическом словаре названия; для меня это Принцип Метафорических Средств, под каковым я понимаю наделение писателем возможно большего числа элементов и аспектов его прозы эмблематическими и драматическими значениями – не только «формы» рассказа, повествовательной точки зрения, тона и проч., но, когда удается, и конкретного жанра, способов и средств, самого процесса повествования – даже того факта, что это артефакт. Позвольте проиллюстрировать? О: Да. В: Сир? О: Склоняюсь – склоняюсь учуять в этом вместе с вами некоего конкретного провидца, полную историю и размах вероломства которого не могу еще на данном этапе исполнения этой "Беллерофониады" оценить в полной мере. Язык писателя – не греческий, литературные произведения, на которые он ссылается, не существуют, – уж не знал ли бы я первым из всех эту "Персеиду", буде таковая имелась бы? Переходя к той мешанине ложных утверждений, которая претендует на роль истории моей жизни, самое доброе, что можно сказать о первых трех ее параграфах, – это сплошной вымысел, не история, а беллетристика: братьев многовато, а их роли перепутаны; мое имя снабжено ложной историей (хотя "Беллер Убийца" не единственное его значение); обретение мною Пегаса неправильно размещено в пространстве и во времени; Беллерофоново послание гласило просто: "Прошу, убери подателя сих писем с этого света" и т. д.; d и е чуть менее неаккуратны, хотя столь же неполны, а события в них беспорядочны. Настоятельно хочу привлечь ваше внимание к многоточию после пятого параграфа: мы и сейчас как раз здесь, и были здесь, томились с самой первой доброй ночи. Это низина, это топь, это трясина отчаяния. Спихните меня. В: Нет, сэр. О: Это вопрос? Документ этот расстроил меня не меньше, чем нежелание моих студентов следовать Схеме. Мы теперь накануне моего сорокового дня рождения, страница перед стр. 1; на этот конкретный лекционный свиток я возлагал особые, радужные надежды; запечатанный оттиском Химеры, он был надписан Б от П: Начать в Середине Нашего Жизненного Пути; впервые столкнулся я с ним за двадцать лет до этого, при обстоятельствах, на которых стоило бы остановиться подробнее; свежевыданная замуж Филоноя приняла его за посмертный свадебный подарок от свежеумершего Полиида, который испустил дух при обстоятельствах, на которых и т. д., и истолковала надпись на нем как указание открыть его либо в средней точке моей жизни, либо на полпути нашей семейной жизни. В любом случае, исходя из календаря Полиида, означало это тридцать шесть лет – просрочено уже четыре года! Я отложил эту штуку много лет назад, потом забыл о ее существовании, и вот теперь она вполне объяснимым образом подвернулась мне под руку, когда я копался этим утром у себя в свиточном ящике, вместо моего собственного текста этой последней в первоприливной серии лекции. На грани краха обнаружить, что это такая мешанина! "Спихните меня, господа, вы же хорошо ко мне относитесь, изгоните меня из города, заставьте скитаться кругом, сердце снедая себе, убегая следов человека и т. д., пока я не обрету свой апофеоз в пандан к Мировой Оси или Пупу Земли: в расщепленной надвое роще, скажем, где дуб одинокий растет на скале, расколотой первым ключом, что питает последний поток, к морю бегущий с вершины того ли холма иль другого". На большее ты, Полиид, не способен? – Вот как это было. Когда я, оставив под собой Галикарнас, перешел на планирующий спуск к Ликии, Пегас вдруг во весь опор ринулся по какой-то вычурной кривой и с радостным ржанием принялся кружить вокруг, как я решил, султана над невзрачным вулканом, постепенно к нему приближаясь, словно мотылек к пламени свечи, пока я не начал бояться, как бы нам вверх тормашками там и не сгинуть. Когда мы наконец приземлились и мир перестал вращаться, я обнаружил, что мы находимся внутри самого кратера – все-таки бездействующего, если не считать дыма, выбивающегося из небольшой пещеры; там какой-то старый безбородый чувак в плаще из змеиной кожи, да-да, все верно, зажигал по одному листы бумаги и бросал их через дыру внутрь, где они и сгорали, в огромной диспропорции к огню выделяя дым. При виде Пегаса этот тип запаниковал – и не удивительно: волей-неволей мы прижали его к стенке, и Пег подцепил его зубами за загривок. Чтобы сподручней было цепляться за узду, я держал письмо Прета во рту; потерял его, когда завопил "тпру"; в следующий миг человек исчез, а во рту у коня очутилось это письмо; еще через мгновение, когда я его оттуда выхватил, выяснилось, что я держу все того же, на сей раз по-дамски свесившего с Пегаса ноги на сторону старика, а тот держит письмо. "Я – романист-неудачник, – поспешно пробормотал он, – работа всей жизни, пятитомный roman fleuve – какое там, скорее уж треклятый океан; литагент не хочет его и касаться; читаю его вслух диким зверям и сжигаю по странице за раз. Никогда до сих пор не приманивал крылатого коня; горные львы по большей части – на такой-то высоте; изредка, снизу – старые козлы и т. п. Де де да де де". – Пегас же теперь вместо этого держал во рту – и безмятежно жевал, пока я не вмешался – амулет. "На меня это повесил какой-то прохожий пророк, – лгал Полиид, – со словами, что я должен попробовать что-нибудь по типу мифа, сейчас это самое то, три повести в одном томе: одна, скажем, о Персее и Медузе, одна о Беллерофоне и Химере, одна о…" Я вцепился в него: "Полиид". – "Ну да, так его и звали, – сказал Полиид, – имел дочку, та дико торчала на этом парнишке Беллерофоне; сказал, все бродит вокруг и вопит день-деньской: Беллер, мол, Беллер и все такое. Ты же Беллерофон, ведь так? Говорил, нужно повесить эту безделушку себе на шею, и она принесет мысли и фантазии куда как лучше прежних. Что слышно от твоей матери?" Увидев, что тереблю я его от радости, он сознался, что он и есть Полиид, и поздравил меня с тем, что я добился Пегаса, с удовольствием восприняв это как свидетельство, что его ходатайства за меня перед Афиной не пропали втуне. Фатальный амулет и в самом деле продолжал существовать и в эти дни – Пегаса привлек скорее запах диких кобылиц, чем гиппоман, – и, если бы я сделал ему одолжение, подкинув обратно в ликийскую столицу, где он нынче подвизался на службе у царя Иобата, он был бы счастлив от него избавиться, чтобы в будущем не оказывать помех навигации. – "Говоришь, ты не слышал никаких новостей из Коринфа?" – "Только, что мать тебя арестовала. За что?" – "Неприглядное, надо сказать, дельце", – сказал Полиид и зашвырнул амулет в пещеру. Дыма стало поменьше. "Бедная женщина, у нее, боюсь, просто крыша поехала. Я объяснил ей, что рано или поздно ты вернешься востребовать царство, думаешь, это ее хоть немного приободрило? Ничуть не бывало! Патриархальный заговор, заявила она, сексуальный империализм и т. д. Упекла меня в кутузку – да в какую, прямо в донжон. Я решил превратиться в свою собственную камеру, чтобы стражники решили, что я удрал, и оставили дверь открытой, чтобы я и в самом деле мог удрать. Но что-то пошло наперекосяк: обратился я – вот здесь, на этой горе – в свирепую монстрицу и едва не сожрал живьем сам себя, пока не сумел пойти на попятную. Конечно, не в пространственном смысле". Лучшее объяснение, какое можно дать имевшему место явлению, продолжал он излагать, пока мы на крыльях неслись в столицу Ликии, состояло в том, что Гермес, знаменитый пройдоха и изобретатель алфавита, обожает, должно быть, к тому же каламбуры и розыгрыши: в соответствии с нынешней своей тенденцией обращаться в документы, Полиид превращался не прямо в свой крепостной застенок, а опосредующе, в магическое послание, излагающее его цель: я – камера. Обнаружив себя вместо этого огнедышащим чудищем с головой льва, телом козы и змеиным хвостом, обитающим в пещере потухшего вулкана, прозываемого Гора Химера, на ликийско-карийской границе, ему оставалось только предположить, что бог сплутовал на близости имен камера – Химера. Но на том, что он чуть не загнулся при переводе, беды его не кончились: Полиид столь неистово отделился от чудовища, что его воз-обретение человеческого облика (за вычетом волос и двадцати килограммов) не затронуло Химеру, как он ныне звал свое случайное порождение,– первый, насколько он знал, подобный случай за всю историю магических превращений, и он воспринимал это со смешанными чувствами. С одной стороны, предвидя, что карийский царь Амисидор попытается приспособить зверюгу как новое тайное оружие для охраны издавна оспариваемой границы, он был способен заблаговременно предупредить Иобата и утвердиться при ликийском дворе в качестве спецминистра обороны; с другой – обязан был не только скрывать свою собственную ответственность за существование Химеры, но и совершать тайком время от времени вылазки к кратеру, чтобы подкормить тварюгу кипой-другой специально составленных успокоительных заговоров, до тех пор пока не сможет найти лучшего способа ее нейтрализации. – "На том и порешим, – заключил он, – ты хранишь мой маленький секретик, а я сохраню твои", – под которыми он подразумевал, само собой разумеется, мою ответственность за смерть Главка и брата. "Ты, как я погляжу, выучился читать и писать?" – показал он на письмо. Я сознался, что нет, если не считать случайной полудюжины букв алфавита. "Тем лучше, – сказал он, – все беды от букв – Q.E.D.! Посмотри, куда нас завел фокус с метриками! Я доставлю письмо за тебя. А что внутри, не догадываешься?". – Я покачал головой и из чувства стыда выложил по собственной инициативе только, что совершаю для царя Прета своего рода очистительный подвиг, возможно и не необходимый, но в любом случае небесполезный в качестве пробного, какие бы подвиги ни ждали меня впереди. По его предложению мы для пущего эффекта приземлились прямо на главной площади Тельмесса. Восхититься Пегасом собралась целая толпа, не заставил себя ждать и двор; Полиид несколько раз поклонился и представил нас Иобату, описав меня как в прошлом своего протеже, а ныне многообещающего легендарного героя. Царь был сердечен, расспрашивал об Антее и внучках, поблагодарил меня за письмо и настоял, что мы будем пировать в мою честь девять дней, прежде чем его распечатать. Он представил меня своей младшей дочери Филоное, шестнадцатилетней студентке местного Университета, специализировавшейся по мифологии (хотя у нас тогда не было соответствующего факультета, только пара спецкурсов), которая, смущаясь, попросила поставить ей на конспекте автограф. Как мог тщательно, я вывел заглавную печатную Бету забавным пишущим орудием, которое подал ей Полиид: оканчивавшейся не то свинцом, не то грифелем палочкой, которая оставляла за собой на вещах отметины. Очаровательная девушка, то застенчивая, то дерзкая, за обедом она сидела рядом со мной и поведала, что девятидневные замашки папаши доводят ее до белого каления – сама она вскрывает свою почту в ту же секунду; упрашивала описать поподробнее ее крохотных племяшек, которых ей до смерти хотелось навестить; призналась во всепоглощающей страсти, которую испытывала к изучению мифологии; спросила у меня, не зайду ли я к ней на выпускной семинар, если она утрясет это с преподавателем, – не нужно ничего готовить заранее, просто поболтать с ребятами о том о сем и т. д., особенно наседала она на меня, домогаясь каких-нибудь подробностей из частной жизни Персея, ее фаворита из остающихся на поле современников. – В последующие дни мы стали большими друзьями. Интеллектуально превосходя меня, она тем не менее считалась со мной как с примером, по ее словам, "образного воплощения иначе, знаешь ли, чисто интеллектуальных концепций". Видевшееся мне некоторой помехой – например, мою тогдашнюю неграмотность – ей доставляло удовольствие трактовать как свидетельство подлинности, хотя она и готова была обучить меня письму, если я преподам ей уроки полета. На самом деле, как она откровенно призналась мне, единственное, что смущало ее в отношении моего геройства, – это вразумительность моей речи и внешняя обходительность манер: герои в ее представлении должны были быть неотесаннее и не столь словоохотливы. Но, продумав эту тему до конца, она вскоре пришла к выводу, что своим предвзятым мнением на сей счет была обязана стилизующей природе самого мифопоэтического процесса, который упрощает характеры и мотивы ничуть не меньше, чем сокращает пространство и время, так что представляешь себе, как Персей без устали и мысли спешит от одного бравурного поступка к другому, тогда как на самом деле и ему должны быть свойственны недели лени, часы нерешительности и т. п. А кроме того, кто мог бы прогуливаться по дворцовым садам, перебрасываться мячом, петь дуэтом и подолгу беседовать с просто Золотым Истребителем? – Поддавшись на ее уговоры, царь Иобат сократил пиршественный период с девяти дней до семи, а потом с семи до пяти – на случай, если в письме есть новости от Антеи. Но так как, в конце концов, речь шла о делах государственных, на пятый вечер он передал его для зачтения Полииду, своему официальному чтецу государственных посланий (Иобат разделял мой недостаток). Провидец распечатал письмо, побледнел, бросил на меня пристальный взгляд, попросил чуть подождать, сославшись на необходимость подобрать точные ликийские эквиваленты нескольких тиринфских идиом, затем зачитал нечто вроде рекомендательной записки Прета про меня: "Прошу, убери подателя сих писаний из-под света вины в кровопролитии, каковой, как ему мнится, сошелся на нем клином из-за невинно сыгранной им роли в смерти отца и брата; любезно разреши ему сослужить тебе ту или иную геройскую службу, чем рискованнее, чем лучше. Твой П.". От облегчения, что тревога по поводу возможно содержавшихся в письме упоминаний о моих осложнениях с Филоноиной сестрой оказалась ложной, я улыбнулся, подумал, что был о Прете слишком плохого мнения, подтвердил свою готовность предпринять любую попытку, какую захочет от меня Иобат. Компания выпила за мое здоровье; Филоноя сияла; уже вполне овладевший собой Полиид улыбался и шепотом обсуждал что-то с Иобатом, тот сначала побагровел от ярости и, казалось, хотел вскочить из-за стола, потом – прислушиваясь, что еще нашептывает ему провидец, – взял себя в руки и холодно предложил мне, ежели угодно, очистить побережье от недавно наводнившей его банды карийских пиратов. Быть может, я смогу отбыть сразу после трапезы? – Меня смутила неожиданная смена его настроения, но я набрал на Пегасе высоту, не дожидаясь десерта; потратил ночь и утро, расспрашивая рыбаков и торговых капитанов; руководствуясь их описаниями, засек в ходе воздушной разведки главный пиратский корабль; потопил его вместе со всей командой, подвергнув бомбардировке большущими камнями; на бреющем полете посшибал ударами копыт пытавшихся спастись на яликах; вернулся во дворец, когда там приспело время коктейлей. Веселившийся царь и Полиид мне, казалось, удивились, Филоноя меня поцеловала. "Не о чем говорить, – сказал я, повесив уздечку. – Имя капитана – Химарр, что, как я понимаю, означает коза? Огненнобородый малый, и по тому, как он шипел и булькал, идя ко дну, можно подумать, что огнедышащий. Бушприт у них был украшен львиной головой, гакаборт в виде змеи – просто плавучее чудище какое-то. С ними покончено. Никаких проблем". – "Хм-м", – произнес Иобат, отец своей старшей дочери, свирепо уставившись на Полиида, который поспешно заявил, что огромное сходство между старой экипировкой карийских пиратов и новым приграничным чудищем не следует воспринимать как довод в пользу фантастичности моих свидетельств: по его мнению, оно подкрепляет его мнение, что Химера, хотя и только-только объявилась в горах, представляя собой совсем новую и немалую угрозу Ликии, является чудищем из устоявшейся карийской традиции; его генеалогические воззрения и изыскания склоняют его принять, что она – отпрыск Тифона и Ехидны. Первый из них, сын Земли и Тартара, был самым большим когда-либо существовавшим монстром: змей ниже пояса, он отличался руками в сто лиг со змеиными головами вместо кистей, ослиной головой, достававшей до звезд, затмевающими солнце крыльями, пылающими глазами и дыханием словно текучая лава – откуда и вулканическое обиталище Химеры. Вторая, наполовину обворожительная женщина, наполовину крылатая змея, людоедка, убитая стооким Аргусом, была одной из Прокрид, сестрой прославившихся трудами Персея Горгон и грай. Таким образом, любопытно, что Химера приходилась на самом деле племянницей Медузе, двоюродной сестрой Пегасу и, так как крылатый конь был моим сводным братом, какой-то родней и мне. – Иобат хмыкнул еще раз и, не потрудившись хоть словом меня поздравить, сказал, что не перестает изумляться, что только ни готовы проглотить люди. "Как я понимаю, ты можешь подкрепить свои притязания?" – недружелюбно спросил он меня. Удивившись, я ответил, что, кроме бесчисленных акул, некому было считать тела; Филоноя возразила отцу, указав, что, если добыча трофеев – достаточно общее место геройских экспедиций, налагать на героя бремя доказательств – беспрецедентно и неучтиво. Полиид дипломатично предположил, что подобно тому, как я все еще был новичком в исполнении геройских заданий, царь оставался новичком в их постановке, – почему бы нам обоим не попытать еще одно? Как он проведал, воинские подразделения солимов и амазонок вновь разбили свои лагеря вдоль границы по ту сторону горы Химера – очевидная и неоспоримая угроза нашей территориальной целостности. Как там с двойным чудом – отбросить одной рукой обе армии? – Иобат издал свое семейное хмыканье, но, казалось, заинтересовался. Филоноя явно встревожилась. "Конечно, если ты полагаешь, что это для тебя слишком…" – пошел было на попятный Полиид. "Ничто для меня не слишком", – сказал я. Царь, расточая улыбки, велел мне прежде всего получше отобедать – и за этим делом уточнил, что в качестве трофея желает миловидную пленницу-амазонку, не старше двадцати пяти Полиидовых лет и не младше старшего лейтенанта званием, достаточно нетронутую для сожительства. – "Это омерзительно, папа! – заявила Филоноя. – А кроме того, любая амазонка скорее умрет, чем станет рабыней, мы проходили это в четвертом классе". Иобат хихикнул и объявил, что готов пойти на риск. Я заметил, что хотя работа сериями была для героев и не в диковинку, я не слышал ни об одном, чьи задания поступали без хотя бы ночного отдыха между ними. Полиид со мной согласился, но поддержал царский график, мотивируя это тем, что, подобно тому как ни одно классическое литературное произведение не схоже вполне с каким-либо другим, ни одна классическая биография героя не повторяет в точности никакую другую; общности, свойственной, скажем, Схеме, достигаешь, только поступившись множеством частных различий. Эта идея странно озадачила меня. Принцесса поцеловала меня в лоб и сказала: "Папаша просто боится оставить тебя под рукой, потому что видит, как я в тебя втрескалась. Это вполне по-царски". Иобат хмыкнул, я пошел на подъем с затуманенным взором, но весьма приподнятым. – Не следует забывать, я был молод и здоровехонек, и меня настолько поглощала карьера, что, кроме по оказии служанок да храмовых проституток, у меня не было ни одной женщины – с приснопамятной Сивиллы-из-рощи. И покуда я в полудреме вяло разносил солимов (массированная бомбардировка расположения их лагеря при лунном свете каменными глыбами с горы Химера – на которой я на сей раз не заметил ни дыма, ни чудища, – с добавлением изредка, с бреющего полета, толики конского навоза), меня обуревали пылкие фантазии касательно Филонои, куда как более соблазнительной, чем Антея или забубенная дочка Полиида. На рассвете, сонно приземлившись, дабы удостовериться в разгроме, я едва был в состоянии сосредоточиться на затаптывании раненых, поскольку воображение мое рисовало бойкую принцессу (в позе номер один) на моем храмовом тюфяке или среди лиан в священной роще. Лагерь оказался пуст; единственным признаком жизни в нем был какой-то старый хмырь, которого я, задумавшись о своем, рассеянно пытался затоптать до смерти; будь я менее полон Филоноей, я бы, чего доброго, вовремя услышал бы его протесты, что он не солим, а кариец, козий пастух, чье стадо поисковая группа солимов, приняв его за ликийца, при первых признаках моей бомбардировки с вершины горы угнала прочь. Заявляя, что он бросился было за ними следом, надеясь украдкой увести своих коз обратно, но поскользнулся на помете Пегаса и подвернул лодыжку, он на чем свет стоит клял военщину вообще и легендарных героев в частности, каковые, по его мнению, еще хуже наемников, ибо у нас нет даже того извинения, что мы, мучая по найму других, зарабатываем себе на хлеб насущный, нет, мы выполняем наши смертоносные обязанности просто ради собственного самовозвеличивания. Я готов был уже оспорить это положение, но, формулируя его, он как раз испустил дух; не беда, решил по размышлении я, припомнив отношение Филонои к излишней рассудочности со стороны героев. В любом случае воспоминание о ее искреннем лице и лакомой шейке слишком распалило меня для рассуждения; распухая и изумляясь, как мое представление о ней способствует превращению меня в ее представление обо мне, я полетел на поиски амазонок. – При всей пресловутой отваге этих воительниц в бою, разгромить их оказалось легче легкого: сражаясь исключительно в конном строю, они так натаскивали своих лошадей, что те не робели посреди самой оголтелой схватки, но, едва завидев налетающего Пегаса, они забыли всю свою выучку и понесли как безумные. "Вооруженное формирование", о котором докладывала ликийская разведка, насчитывало от силы пару дюжин амазонок, в основном – средних лет; позже я узнал от Меланиппы, что на самом деле это была разведгруппа, посланная с заданием разузнать побольше о Химере, разрозненные сведения о существовании и возможной полезности которой поступали в Фемискиру от ликийских резидентов. Они были легко вооружены и вдалеке от дома беспокоились более о сохранении своих лошадей, чем о битве со мной, которого они приняли за чудовище. Несколько выпадов полностью их рассеяло; будь я на их территории, они бы перестроились, зашорили лошадей и повернули назад, чтобы любой ценой отправить меня к праотцам. Ну а поскольку меня там не было, они вернулись на базу с докладом (подкрепленным, как потом подтвердили наши спецслужбы, свидетельствами разведки солимов и их фуражиров), что Химера оказалась летучим кентавром на службе у Иобата, а не огнедышащим драконом, выпестованным Амисидором, и посоветовали выйти из карийского союза, как уже и поступили солимы, – как оказалось, Амисидор знать ничего не знал о тройственном звере, которого молва безосновательно сочла его домашним выкормышем и секретным оружием. – Но вернулись амазонки не все, а за вычетом одной, по виду младшей из всех, которую, донимая с бреющего полета, отогнал от остальных на несколько километров, пока наконец лошадь под нею не упала. Сама она при падении сильно ударилась, лошадь же ее, вороная кобыла, тут же вновь вскочила и, уже не такая пугливая, когда Пегас приземлился, нервно замерла рядом с хозяйкой. Амазонка лежала неподвижно. Я подхватил медный лук и щит полумесяцем, намереваясь при случае оглушить ими их хозяйку, если она жива, и перекатил ее ногой на спину. Она казалась скорее ошеломленной, нежели мертвой, но ударов ей не требовалось. Когда она зашевелилась, я связал ей запястья и лодыжки тетивой ее же лука и остановил кровь, после чего попытался выяснить ее возраст и звание. Она была совсем юной, никак не старше Филонои, смуглой, коротковолосой, гибкой – самой привлекательной из всех виденных мною амазонок. Дома, в Коринфе, я не раз выслушивал обычные россказни про амазонок – что они-де выжигают себе левую грудь, чтобы сподручней было натягивать тетиву, что на самом деле это мужчины, нечто вроде спартанцев-трансвеститов, – и мы с братцем тщетно надоедали своими расспросами об этом нашим фемискирским конюшим. Теперь, когда моя пленница начала приходить в себя, я провел собственное исследование: обе груди, когда я распахнул на ней рубашку, оказались на месте; небольшие гранаты в сравнении с вызревшими грушами Филонои или медвяными дыньками Сивиллы – но ничуть не менее аппетитные. Я расстегнул застежку ее хитона и стянул вниз пятнистые колготки, порвавшиеся и перепачканные при падении, – несмотря на синяк и клеймо ссадины, бедра ее были стройны и гладки на ощупь, органы – вполне женские, опрятные и изящные, чуть отороченные шерсткой. Когда я сунулся проверить, на месте ли у нее еще девственная плева, она заметалась и разразилась армейской бранью. – "Ты, часом, не офицер?" – спросил я ее. – "Младший капрал Меланиппа, пятый эскадрон легкой кавалерии, – в ярости ответила она. – А ну убери свои грязные лапы!". – "Это же младше старшего лейтенанта, да? Ну да ладно. Ты девственница?". – Она ответила – и голос ее еще больше напрягся, хотя по-прежнему казалось, что не менее, чем на меня, сердита она и на саму себя, – что Второе правило для военнопленных амазонок запрещает ей выдавать любую информацию помимо имени, чина и подразделения. Я любезно ответствовал, что поскольку был несведущ касательно этого правила, она его уже нарушила, информировав меня о его существовании. Амазонки не плачут, но голос у них дрожит. Она попросила, чтобы я ее сначала убил. – "Прежде чем что?" И тут я осознал, надо сказать к собственному изумлению, что не только пребывал в состоянии полной эрекции с того самого момента, как спешился с Пегаса (каковой мирно пощипывал травку, перенюхиваясь с вороной кобылкой), но что и в самом деле собираюсь силой ею овладеть. Она оказала поразительное сопротивление – особенно для связанного по рукам и ногам и не вполне пришедшего в себя после подобного падения: некоторые амазонки, как я узнал позднее, особенно же носящие имена Меланиппа или Быстрая Мирина, наделены определенной, пусть и ограниченной способностью к протейству, когда находятся в сексуально критической ситуации; мой младший капрал, прежде чем мне удалось ее насадить, кратко, но безошибочно обращался в каменного краба, в водяную змею, олениху, кальмара – именно в таком порядке. Охваченная неистовством, она, на свою беду, только и могла вспомнить о животных, как она надеялась, устрашающих или стремительных (и при этом случилось так, что не вспомнила о диких кобылицах, а то бы моя песенка была спета), не осознавая – я-то знал это от Полиида, – что, во что бы снабженное конечностями ни обратилась, она останется связана точно так же, как и была, а кроме того, что мое знакомство с оборотнями послужит мне своеобразным иммунитетом против ее действий. Обернись она облаком или, скажем, потоком воды, ей ничего не стоило бы от меня освободиться; на деле же я просто отмахнулся от краба и придержал ее за заднюю ножку, чтобы он не удрал на остальных прочь; преспокойно схватил змею чуть пониже головы (мы с братом с детства собаку съели в этом деле, пугая маленьких девочек пойманными в роще змеями) и, по сути, внедрился – с тыла – в заарканенную олениху, понимая, что она вот-вот вернется в вожделенную форму. Завизжав как недорезанная, она превратилась в кальмара, только две из пяти пар щупалец которого были связаны: мне следовало бы поскорее убраться, – знаете, у них там такой клюв, внизу, у самых срамных частей? – но шесть свободных щупалец присосались ко мне, совсем недурное на самом деле ощущение, движимые тем же самым спрутьим инстинктом, из-за которого она тут же оросила мой пенис чернилами, вместо того чтобы просто-напросто мне его оттяпать. Через минуту это опять была Меланиппа, но уже не девушка; воющую, я удерживал ее за волосы под собой, пока отвечал струёй на струю. Едва я кончил, как тут же ужаснулся, до какой степени уже дважды оказался порабощен желанием, повторив с чуждой всякой жалости силой безжалостное жульничество в роще. Сокрушаясь, я ретировался; кальмарьи чернила, смешавшись с яркой, как вишневый сок, кровью, капали с моего опавшего орудия на ее все еще неистово сжатые чресла и гузно, росчерками и титлами варварского алфавита надписывая инициалами мой позор. – "Свинья! Свинья!" – надсадно выплевывала она, задыхаясь от возмущения. Я счел бесполезным – зачем мне-то лезть на рожон? – указывать ей на бесполезность и этого превращения: подумай она о нем вовремя, и я бы насадил ее ничуть не хуже оленихи. – "Крайне сожалению, – отдувался я. – Большой перерыв между женщинами; переувлекся. Да и осьминог был – круче некуда!". – "Перережь мне глотку", – попросила она, уткнувшись лицом в грязь. – "Не идиотничай". – "Выпотроши меня". – "Что за белиберда". – "Если бы могла, я бы убила тебя, женофоб, свинья сексистская". – С тем и лежим. "Мне тебя не в чем винить, – сказал я чуть спустя. – Я никогда в жизни, знаешь ли, никого не лишал девственности, не говоря уже о насиловании. Мне до глубины души стыдно за самого себя. Что мне сделать, чтобы хоть как-то загладить вину?" Ее предложения отражали дурное расположение духа, их невозможно было провести в жизнь, не положив конец моей карьере. Мы немного помолчали. – "В нашей стране, – сказала она немного погодя, – мы бы отрезали твой хер насильника и засунули, чтоб ты подавился, его тебе в глотку. Мы бы посадили тебя задницей на горячий кол. Мы бы скормили тебе твои собственные яички. О! О! О!". – В третий раз я извинился за свое над ней насилие и, несмотря на всю ее брань, плевки и пинки, постепенно ее почистил, привел в порядок одежду, оставив себе в качестве доказательства для Иобата только бронированный хитон. За работой этой я в сочувственных тонах рассказал ей историю об изнасиловании Антеи; о ее разочаровании несправедливостью природы, допустившей в этой области односторонность; о моем восхищении замечательным уходом за лошадьми со стороны амазонок из нашего дворцового штата в Коринфе; о ее собственном потрясающем бойцовском духе и о моей решимости вернуть ее к своим, вместо того чтобы обрекать на рабство у моего работодателя, к которому сам я не испытывал никакой особой приязни, и т. д. Стараясь не вспоминать о Втором правиле для пленных, Меланиппа сообщила мне тогда, уже спокойнее, но все еще в холодной ярости, о Первом – умереть в бою, но не попасть в плен, поскольку амазонки должны ожидать, что их изнасилуют Женофобствующие Свиньи-Захватчики, и Третьем – не по своей вине все же полоненной – убить, как только подвернется случай, себя, дабы доставить как можно меньше удовольствия этим самым ЖСЗ. Я напомнил ей, что и в мыслях не держу повторять свое постыдное насилие – по отношению и к ней, и к лучшему в моей собственной натуре. Ничуть не впечатлившись, она плюнула в меня и объявила, что для амазонок это вопрос чести: ни одна из них – пленная и подверженная сексуальному насилию – никогда не возвращается в Амазонию, если не приносит с собой на аксельбанте отъятых органов своего насильника, ибо, хотя ее народ, вопреки широко распространенному мнению, весьма высоко ставил не только гомосексуальные, но и гетеросексуальные отношения и по своей собственной инициативе истово и обильно совокуплялся с мужчинами, самым отвратительным на свете было для них подвергнуться насилию. Их нравственные устои, их религия, искусство, даже история и мифология неизменно обращались к этому пункту: свое происхождение, например, они прослеживали от группы из примерно двух тысяч девственниц, насильно дефлорированных каким-то азиатским деспотом, который после этого массово депортировал их в Скифию, наказав поминать его добром, ибо он смягчил свою клятву убивать каждую после насилия над ней; вместо этого те из них, кто от него забеременел, убили своих детей и установили воинствующую гинекократию, дабы сопротивляться насильственному подавлению своего пола. Слово амазонка, сказала она, имеет наряду с обыденным и высший смысл: хотя полный рвения лидер может и буквально обкорнать себе грудь из символических соображений – не поступить ли так прикидывала и сама Меланиппа, – одногруд ость, к которой отсылает это имя, метафорична и позитивна: наполовину чистая женщина, наполовину чистый воитель и т. д. Вследствие всего этого, если, как подчас случалось, изнасилованной амазонке не представлялось шанса отомстить своему растлителю, прежде чем он от нее избавится, она могла не убивать себя, но должна была жить в изгнании, повышая сознательность женщин в других странах касательно фактов их эксплуатации, – отсюда и изредка встречаемые в местах, подобных Коринфу, соотечественницы Меланиппы, где, батрача на конюшне, они преспокойно подрывали основы патриархата. – Но сама моя жертва, столь же по-своему полная амбиций, как и я, с самого раннего девичества лелеяла мечту о великой цели – с победой привести своих сестер в страну их легендарного исхода, Самарканд; низложить и кастрировать женофобствующего хряка-деспота, кем бы ни оказался сей неудачник, и установить на родине-матери их матерей матриархат. Пусть к этим свершениям, многообещающим первым шагом на котором стало раннее не по годам присвоение ей чина младшего капрала, навсегда преградило единственное падение с лошади и тычок моего копьеца; поскольку и сердце, и разум, и душа ее были целиком в Фемискире, на чужбине ей не жить; если я оказался слишком труслив, чтобы присовокупить к насилию убийство, ей придется убить себя самой. – Я и без того уже давно раскаялся, а теперь, слушая донельзя трогательный отчет своей жертвы и воображая, каково бы было мне самому, даже без дополнительных этических или исторических обертонов, если бы то или иное горькое несчастье (вроде выпавшего на долю моего брата) в корне пресекло мою карьеру, сделался и вовсе безутешен. Отпустить ее на произвол судьбы я не осмеливался; не мог я и так ее и бросить или перелететь с ней в Фемискиру или обратно в Тельмесс (где, возможно, дружеское участие Филонои, раз уж не мое, смягчило бы ее боль, – но я не доверял Иобату); с другой стороны, сколько бы я ни сокрушался, мне отнюдь не улыбалось в качестве наказания охолоститься. Меланиппа с гневом отвергла мое предложение снабдить ее гениталиями одного здесь же на горе помершего козопаса, каковые она могла бы представить дома принадлежащими насильнику. Наконец в поисках лучшего решения я, засыпая на ходу, перелетел с ней через Спорады и Киклады, покрыл, накрепко приторочив ее к спине Пегаса, чтобы она с него не спрыгнула, весь неблизкий путь до Коринфа; под покровом ночи мы приземлились прямо на царские конюшни, вспугнув пару сов и дежурную амазонку, в которой я признал толстую Ипполиту, подругу моей юности, и окликнул ее по имени. – "Нет, уже не царевич Беллер, – прокричал я ей сверху, – Беллерофон. Убийца? У меня тут ваша молоденькая сестра, младший капрал пятого эскадрона легкой кавалерии Меланиппа, храбрая воительница, постыдно изнасилованная в бессознательном состоянии после тяжелого падения с лошади в Ликии. Вот. Пожалуйста, присмотри, чтобы она с собой ничего не сделала, ладно? И представь ее моей матушке и своим товаркам и т. д. А еще скажи мамаше, что со мной все в порядке и я рано или поздно вернусь потребовать коринфский трон. И еще, что с Полиидом она ошибалась. Думаю. Благодарю". Пока ошарашенная Ипполита отправилась за лестницей и своими товарками, я аккуратно сгрузил слишком подавленную, чтобы говорить, Меланиппу на крышу, поцеловал ее волосы, еще раз извинился. "Лучше мне ничего было не придумать, – объяснил я, – здесь ты как-никак среди друзей. Ниспровергай все, что захочешь. Могу ли я что-то еще для тебя сделать?" Ну как же, конечно, отвечала она: на самом деле, ей невтерпеж как хочется – здесь и сейчас – сделать мне минет, прямо на крыше, в благодарность за то, что, изнасиловав, я ее заодно не убил. Голос у нее был какой-то странный, да еще и специфическое изложение ее мотивов… В растерянности я отклонил ее просьбу и нагнулся, чтобы развязать ей руки. Мгновенно она вцепилась в мои лодыжки, норовя яростно вгрызться мне в промежность; я подскочил на месте, поскользнулся на черепице, чуть не сверзился с крыши вниз; она была тут как тут, немыслимая прыть для человека со связанными ногами, пыталась выцарапать мой срам; я неуклюже вспрыгнул-таки на Пегаса и вонзил пятки ему в бока; с конька крыши вслед мне полетели истошные проклятия. – Потрясенный, я вернулся к подножию горы Химера, где и провел три дня, отдыхая и пытаясь восстановить душевное равновесие. Кроваво-чернильные пятна на полотне хитона Меланиппы были несмываемы, этакое зашифрованное клеймо проклятия. Мне досаждали дурные сны. Всякий раз, когда я видел змею (а леса там ими кишат), мне чудилось, что это спасающаяся бегством амазонка. Когда приближались лазутчики солимов или карийцев, я пугливо улетал от них вместе с сойками и черными дроздами; я разыскал еще один патруль амазонок и попытался рассказать им о храбрости Меланиппы и текущем положении вещей; вынужденный держаться от них на расстоянии полета стрелы, я не смог до них докричаться. Большую же часть времени я просто парил кругами высоко над потухшим вулканом, словно незаконнорожденный ястреб, и думал про себя черные мысли. В конце концов я вернулся на равнину к Ксанфу и столице Иобата. – Царь, увидев меня, оказался еще больше удивлен, чем в первый раз, – и откровенно к тому же этим недоволен. Обеспокоенным казался и Полиид. Вот Филоноя – та вскрикнула от радости, повисла у меня на шее и принялась осыпать поцелуями, пока не заметила, в сколь мрачном расположении духа я пребываю, и не отпрянула от меня. – "На это ушло кое-какое время, – кисло промямлил Иобат. – А где моя амазонка?" Я предъявил поруганный хитон и отдал его Филоное, чья изысканная красота и девичьи манеры вдруг показались мне эксцентричными и напыщенными, словно она подражала какому-то фригийскому пидору. "Амазонки не идут в рабство", – сказал я. Иобат причмокнул: "Но пленницы-то они, пока суд да дело, классные, а?" Филоноя отбросила хитон и выбежала из комнаты; ее досада на меня тут же подняла царю настроение. "Сосункам предоставь обжиматься, – продекламировал он, – мужику подавай его трах. Хе-хе. Обычно мы им вставляем, а потом смотрим, как они кончают с собой. Ну что, останешься со мною на ленч, прежде чем уделать для меня царя Амисидора?" То, что я отразил солимов и амазонок, заявил он, засчитывается в лучшем случае за один подвиг, тем более что я не представил ему никаких доказательств касательно первых и лишь двусмысленное подтверждение касательно вторых. Кроме того, его шпионы сообщили из Карий, что хотя Амисидор и встревожен историями о "летучем кентавре" и обусловленным ими ослаблением солимско-амазонского союза и, возможно, вследствие этого окажется достаточно уступчив на переговорах по урегулированию приграничных споров, он отнюдь не был запуган до такой степени, чтобы капитулировать. Моим следующим заданием, таким образом, как предложил ему в соответствии с классическими образцами нарастающего неправдоподобия Полиид, будет перелет прямиком к карийскому двору: среди бела дня я должен буду приземлиться под носом у Амисидора и посулить ему, что уничтожу столицу со всем ее населением, если он не уступит Ликии половину Карий. – "Если понадобится, можешь потратить на это весь уик-энд, – заключил он. – И обеспечь-ка мне Амисидорову половину: по его царице плачет мой бордель для сантехников. Адью". – Я ответил: "Нет. Я выполню еще одно поручение – третье по твоему счету, но пятое по моему, поскольку я включаю сюда и доставку послания от Прета, – но это и в самом деле должно быть нечто незаурядное, не чета предыдущим. Пираты и отщепенцы – ну да, может быть, – если они на самом деле вне закона не потому, что протестуют против несправедливостей ликийских социально-экономических институтов, – жалко, я не перекинулся об этом парой-другой слов с Химарром, прежде чем его потопить. То же относится и ко всяческим мятежникам – ежели они простые проходимцы, домогающиеся власти. И конечно же, к захватническим армиям. Ну и т. д. Но только больше никаких империалистических агрессий, идет? Либо что-нибудь достойное, либо я умываю руки. За последнее время я стал куда как сознательнее". – Из-за кулис тронной комнаты донесся хлопок в ладоши. Вернулась Филоноя и, спокойно глядя на меня, заявила своему папаше, чтобы он прекратил слоняться вокруг да около и послал меня на Химеру. – Я попытался разобраться в ее чувствах. "Химеру… химеру?" Полиид нервно заявил, что это слово можно произносить как с большой, так и с маленькой буквы. – "Неплохая идея, Филя, – откликнулся ее отец, – Совсем неплохая. У нас тогда останется наш Летучий Кентавр, а у Амисидора ответного монстра не будет. Ты говоришь, Полиид, это самое чудовище – убийца из убийц?". – "Мне не доводилось слышать, чтобы оно причинило кому-то вред, – сказал я. – По моей информации, у него могут быть там, в кратере, свои дела. Предполагается, что я убью его просто за чудовищность? Да к тому же не его, а ее, это же самка. Хватит женоненавистнических выпадов". – Полиид выступил в защиту смертоносности чудища, основываясь на генеалогических аргументах, ведь оба его родителя были знаменитыми убийцами-людоедами, но признал, что их отродье не покидало своего логовища, чтобы сослужить свою службу Амисидору – по крайней мере с тех пор, как он начал пичкать его своими транквилизирующими волшебными бумагами, – и тем самым представляет угрозу разве что для вулканологов и ни о чем не подозревающих спелеологов, чтобы предостеречь которых вполне достаточно приставленного к горе стражника. Посему он согласился со мной, что нет никакой особой надобности убивать чудовище – или тварь, если мне важен женский род. – "Он молокосос, а ты – пройдоха, – хмыкнул Иобат. – Если он ухайдакает эту самую Химеру, полетит все твое оборонное мошенничество, верно?". – "Тогда не убивай ее, – предложила Филоноя уже ласковее. – Передай ее живьем на зоологический факультет университета. Хорошо, Беллерофон?" Идея воодушевляла ее все больше и больше: мы сможем соорудить для Химеры асбестовую клетку, дыхание ее можно будет пустить на бесплатное отопление всего зоопарка, а может быть, и беднейших кварталов полиса. "Не нужно причинять ей вред, – настаивала она, но тут же, покраснев, добавила: – Но смотри, чтобы и она его тебе не причинила". – "Грандиозная идея! – вскричал Иобат. – Увести такое оружие Амисидора и выставить его на обозрение демосу, отвлекая его внимание от насущных проблем. Давай, Беллерофон! Если ты одолеешь ее – больше никаких заданий; если она тебя – то же самое! В любом случае ты в выигрыше. Конечно, если ты боишься…". – С минуту поразмышляв, я объявил, что отправляюсь на Химеру, хотя и с превеликой неохотой – не по причине заботы о собственной безопасности, а потому, что моя прогрессирующая в последнее время прозорливость заставляет призадуматься: чудовища вполне могут нести важную экологическую функцию, являть собой принципиальное звено в питательной цепи экосистемы и т. п. Побуждает меня взяться за этот подвиг только глубочайшая, по самой сути, его уместность, которую я, на удивление, не разглядел двумя тысячами слов ранее, его полное соответствие Схеме, – и та же самая Схема предписывает, что Химера должна быть не пленена, а убита. Ни один из легендарных героев никогда не возвращался с дела с чем-то живым – не считая собственной прославленной персоны да, при случае, донимавшейся недругами принцессы. – Филоноя, позабыв о своем недавнем раздражении, встала на мою сторону и принялась за нас обоих рассуждать, что ввиду знаменитого дыхания Химеры мы, чего доброго, можем в данном случае отнести монстромахию к мерам по защите окружающей среды от загрязнения. А что думает по этому поводу Полиид? – "Какая разница, что думает он, – жизнерадостно промолвил Иобат, – царь здесь пока еще я, и я говорю – вперед. Пусть победит сильнейший гладиатор и т. д. Живой или мертвый – мне все равно, но только на этот раз никаких слухов или полумер: доставь мне труп Химеры, чтобы я мог увидеть его собственными глазами. – "Невозможно", – встрял Полиид. – "Тем лучше". – Но провидец, вновь обретая уверенность в себе, объяснил, что в то время как убиение Химеры было для легендарного героя моего калибра по крайней мере вполне вообразимо и вопиюще уместно, – само собой разумеется, он с самого начала держал его на уме в качестве кульминации моих деяний и даже предвидел его, как я могу припомнить, еще в Коринфе, – никакой сувенир на память о чудовище сохранить не удастся, а уж тем более всю его тушу: по самой своей природе огнедышащего существа, оно должно было сразу после смерти изойти на дым. В целях же удостоверения происшедшего необходимо было свидетельство квалифицированного соглядатая, которому, однако, при обычном стечении обстоятельств грозило больше опасностей, чем самому химеробойцу с его спецснаряжением и наперед гарантированным благословением Олимпа. Только свидетелю, наделенному собственными сверхчеловеческими возможностями, мог выпасть довольно скромный шанс уцелеть и пережить ярость поверженного насмерть монстра внешнего сгорания… – "Вы прошли по конкурсу, – сказал Иобат. – Коли сгинете, мы для вас тут где-нибудь установим мемориальную доску, идет? – Он нахмурился. – Но если вы оба вернетесь, утверждая, что с Химерой покончено, – я должен буду поверить вам на слово?". – "Я докажу это, отправившись в пещеру сама", – быстро проговорила Филоноя, и разубедить ее не могли никакие отцовские угрозы или увещевания. – "Когда вернусь, хочу с тобой подробно побеседовать", – весь в счастье сказал я ей и пообещал вернуться к обеду. Полиид попросил час на упаковку кое-каких пожиток и подготовку специального копья, которое, по его словам, понадобится мне, чтобы разделаться с Химерой. Иобат, все еще хмурясь, отправился на заседание Великийского Совета отечественной обороны. Я откушал с принцессой кебаб из ягненка и маслин; рассказал ей кое-что узнанное мною об амазонках (она слушала задумчиво, но внимательно, пару раз вставив что-то вроде: "Ты, кажется, очень ими восхищен"); спросил, почему ее отец, столь поначалу гостеприимный, внезапно, похоже, разлюбил меня после зачтения безобидного письма Прета, тогда как мы с ней не выходили за рамки дружески-приятельских отношений. Филоноя тут же оживилась и обещала, что проверит письмо, до которого, особенно в отсутствие Полиида, сумеет добраться. Зачем проверять письмо, спросил я, содержание которого было без всяких выкрутас нам зачитано? – Она улыбнулась и сказала: "Зови это женской интуицией"; и к термину, и к явлению я был непривычен, но не имел тогда времени с ними ознакомиться. На прощание мы нежно поцеловались, она заклинала меня быть осторожным, я взнуздал симпатягу Пегаса, подобрал Полиида и в приподнятом расположении духа лег на крыло, держа курс на северо-запад. – По дороге я без умолку тараторил о своем волнении в преддверии того, что, если верить Схеме, должно стать звездным часом моей карьеры; я возносил хвалы смелости Филонои, с какою она вызвалась подтвердить истребление Химеры, и ее преданность, подвигшую ее разобраться, что же настроило против меня ее отца. Конечно же, моему Святому Супружеству, каковое, если я правильно помнил Схему, непременно следует за свершением подвигов, предопределено быть с нею; я уповал на это; ее нежное послушание, стоило мне об этом поразмыслить, намного полнее соответствовало понятию conjunctio oppositorum, лежащему у Оси Мира, чем, скажем, более деятельный темперамент ну хотя бы того же младшего капрала амазонской кавалерии, которого я оставил несколько дней назад на попечение Эвримеде. И т. д. Не согласен ли он? – "Ненавижу летать", – угрюмо промямлил провидец и тут же выдал мне инструкцию: нам следует тайком подбираться к чудовищу, одурачить которое невозможно; мы полетим прямиком и приземлимся на самый край кратера; в полдень Химера непременно возвращается к себе в пещеру для весьма длительной сиесты – вне всякого сомнения, именно поэтому я и не видел ее во время своих недавних облетов, – и весь фокус состоит в том, чтобы застать ее в логове, где у нее возникнут проблемы с пространством для маневров. Подмеченное мною в последнее время отсутствие выбивающегося из кратера дыма свидетельствует, что дыхание ее временно утратило обычную пламенность (такое случается); но, учитывая ее тройную кровожадность, больших преимуществ это не сулило. Подобно тому как Персей по отношению к Медузе превратил своего врага в союзника, я должен, словно искусный борец, обратить силу своей противницы против нее самой. Отсюда и припасенное им специальное копье, увеличенный вариант того орудия, которое он отдал для письма Филоное; вместо острого бронзового наконечника оно снабжено тупым свинцовым. Высадив Полиида под прикрытием каменного карниза, я должен был завязать Пегасу глаза, пристроить к концу своего копья несколько пропитанных волшебным теплонакопителем листов бумаги из портфеля прорицателя и просунуть его поглубже в пещеру. Химера на него набросится; теплонакопитель еще больше поднимет температуру ее дыхания (сам я должен зажмуриться и задержать дыхание, чтобы не наглотаться ядовитого дыма) и расплавит свинец, который прожжет ей внутренние органы и убьет ее. "Усек?". – "Мне что, даже не придется ее увидеть?". – "Ты ее увидишь, – обещал Полиид. – Но делай все, как я велю, а не то спечешься. Твоей подружке, между прочим, незачем проверять завтра пещеру, найдутся другие доказательства". Мы приземлились на край кратера, никакого чудовища не было видно, только тоненькая струйка пара пробивалась из широкой дыры, в которой Полиид признал одну из вентиляционных отдушин и, следовательно, счел вполне пригодной для нападения. "Ну ладно, приятной битвы, – напутствовал он меня, когда копье и повязка на глаза были изготовлены, – и женись на своей принцессе и все такое прочее. Уверен, твой брат порадовался бы, если бы узнал, сколь успешен ты оказался. Не слишком доверяй своему тестю, он бы уже давно от тебя избавился, не призови я к закону гостеприимства и не поставь его вместо этого твоим работодателем. Увидимся где-нибудь здесь, герой". – Ну вот, я все так и сделал, дивясь, почему он так странно говорил. Пегас вслепую летать не мог; я подвел его к дыре, просунул внутрь свое старенькое копье; как бы там ни было, что-то ударил: со свистом потянулся дым, густые черные клубы, какая-то вонь, звук словно бы горна. Никаких метаний или борьбы. Я попытался заглянуть, не промазал ли; вытащил обуглившееся копье с наполовину расплавленным наконечником и со страхом ударил еще раз, ожидая поклевки. Вместо этого какой-то шлепок, я отпрыгнул назад, поскользнуся, едва не свалился с Пегаса, а тем временем в облаке дыма вокруг нас начало подниматься нечто темное и смутное, клубясь и растекаясь наравне с самим дымом, потянулось через кратер к карнизу, где я ссадил своего пророка. Сдернув с Пегаса повязку, я взлетел, глаза мои слезились от испарений, но не успели мы еще добраться до противоположной закраины, как трах! – гора содрогнулась и вверх оттуда на черном столбе поднялся шар дыма. Никаких признаков Полиида, только на срезе скалы исполненный сажей и копотью расплывчатый силуэт, как я решил, самой зверюги. Своим испепеленным копьем я в печали очертил его, от львиной головы до змеиного хвоста, пока сверху на нас не стал падать невесомый пепел – чей же еще, если не моего не вполне выгоревшего наставника? Я жаждал начертать там для прозревавшихся им ранее в будущем поколений его имя; не возражал бы надписать для тех же читателей и свое – если бы отличал одну букву от другой. На чуть закопченном Пегасе я уныло поворотил назад, решив обязательно научиться у Филонои писать. – Ее я заметил на берегу неподалеку от города; облаченная в один только хитон Меланиппы, она размахивала мне флагом. Я приземлился, спешился, поцеловал ее и сказал: "Привет. Я убил Химеру. Но она убила Полиида. Что случилось? Почему ты это наделала? Он тебе не подходит". – Она отвечала: "Привет. Хорошо. Хорошо. Засада. Потому что пришло время войны, а не любви. Я думала, тебе нравятся амазонки; но это ерунда, после боя я его сниму". У нее была замечательная память, даже для тинейджера. Что за бой? Поспешно она поведала, что Полиид оказался предателем: по словам ее отца, от которого она под угрозой сбежать вместе со мной из дома потребовала объяснений его негостеприимства, послание от Прета было таково: "Прошу, убери подателя сих писаний с этого света, он пытался обесчестить мою жену, твою дочь". Но когда она, с разбитым сердцем, осмотрела этот документ сама, оказалось, что на самом деле он содержит только первое из этих двух сложенных в сложное предложение. В любом случае там не было никаких упоминаний об очистительных заданиях, которые Иобат по совету Полиида, как он охотно признал, налагал на меня с целью от меня избавиться. Муж Антеи, как он заявил, героем не являлся, но во всем, что не относилось непосредственно к его вражде с Акрисием, был вполне разумным человеком: пытался я изнасиловать Антею или нет, я наверняка так или иначе смертельно его обидел; посему Филоное не стоит ни больше меня видеть, ни мешать дворцовой страже, поджидающей меня в засаде, чтобы убить – если я вернусь. Конечно, ей ни к чему человек, который убил своих отца и брата, бросил мать, пытался изнасиловать ее сестру и на самом деле изнасиловал и убил беспомощную военнопленную амазонку. Хе-хе и т. д. – "В том, что касается Полиида, ты, может быть, и права, – согласился я. – Иногда я и сам в нем сомневался. Но можно и иначе прочесть его роль во всем этом. Прет знает правду о своей жене и мне. Подложные письма! Ты должна будешь научить меня читать и писать. Спасибо, что предупредила о засаде. Амазонку эту я не убивал, а отправил домой к своей матушке. Остальное в общем-то правда, и, согласен, выгляжу я, по крайней мере на бумаге, хуже некуда. Вот. А почему ты здесь?". – Филоноя ответила: "Потому что я люблю тебя всей душой – и сердцем, и умом. И телом. Моя сестра всегда хотела быть легендарным героем. Я всегда хотела быть им любимой. – Она провела пальцем по хитону. – Ты и впрямь изнасиловал эту бедную девушку?". – Я сказал: "Угу. Сразу после этого я раскаялся, но, поскольку мое деяние не было ненамеренным, это вряд ли что-либо меняет". Она поежилась, пробормотала что-то об острых ощущениях, поинтересовалась, не собираюсь ли я, коль мы здесь наедине в укромном месте и ей некого позвать на помощь, овладеть также и ею. – "По-моему, нет. Лучше полетим в Коринф и востребуем там свое царство". – Филоноя задумалась. "Не верю, что ты пытался напасть на мою сестру. Тебе не пришлось бы этого делать; я ее знаю. Ты с ней спал?" Когда я покачал головой, она сжала мне руку, отерла сажу с морды Пегаса, радостно исповедалась, что уйдет со мной, пусть и безрадостной, в любом случае, женой или любовницей, даже если моя любовь к ней не дотягивает до ее любви ко мне. Совет своей покойной матушки – никогда не выходит замуж за человека, которого она любит больше, чем он ее, – Филоноя рассматривала как достаточно разумный, если в виду имеется, что любовь должна быть равной, или как в основе своей самоублажающий, если в виду имеется противоположное неравенство; чего же не хватает в каждом из этих случаев, так это трагического измерения, каковое, на ее взгляд… но будет еще достаточно времени и для ее взглядов, и для моего рассказа о насилии, и для Коринфа, когда мы сместим ее папеньку и возьмем Ликию на свое попечение, – что и сделаем к ночи, если правильно разыграем свои карты. – "Что за карты?". – "Я выразилась фигурально. Пока ты исполнял на горе свою героическую работу, я не сидела сложа руки. Моя соседка по комнате в ЛУ специализируется по метеорологии и попутно проходит вулканологию; так вот, она предсказывает, что сегодняшние дневные толчки с эпицентром на горе Химера вкупе с господствующими в последнее время южными ветрами, временем суток (почти полный отлив), месяца (полнолуние) и года (весеннее равноденствие) произведут через каких-то несколько страниц небывалый подъем воды. Серия опросов, проведенных нами пару часов назад среди ксанфийских рыбаков (свои контакты с которыми я сейчас разъясню), подтвердила это предсказание. Вот что я предлагаю: я сейчас полечу на Пегасе домой – ради пущего эффекта – и объявлю папочке, что, если он не отцепится и не запустит всю эту полцарства-и-руку-дочери канитель, ты явишься аки Посейдон и затопишь весь город. Ты тем временем молишься своему отцу (с которым я, по правде говоря, надеюсь повидаться после нашей помолвки, и с твоей матушкой тоже), чтобы он протянул нам руку помощи или по крайней мере простил обман. Думаю, мы можем рассчитывать, что дворцовая стража тут же смотается: они по большей части горцы и как огня боятся утонуть. В какой-то момент, когда ты с паводком в поводу продвинешься по равнине к Ксанфу, к папаше прибудет делегация женщин из рыбацких поселков и предложит ему политически предложиться тебе сексуально взамен на то, что ты пощадишь город взамен на то, что он гарантирует ксанфийцам бытовой матриархат, за который их женские группировки агитируют годами. Уловил? Видишь ли, в ту самую минуту, когда я сегодня в полдень вышла в этом хитоне, их лоббистки начали переговоры со мной как новообращенной, и мы все это с ними проработали. Папаша клюнет на эту идею, потому что думает, что ты клюнешь на эту идею, потому что он думает, что ты этакий оголтелый насильник, верно? А я веду себя так, будто очень обеспокоена перспективой, что мой суженый переспит со всеми этими женщинами, как оно и есть. Ну а ты на самом деле их целомудренно отвергаешь, в точности как это было с моей сестрой, и я указываю отцу, что это доказывает: все это – мухляж со стороны твоего прежнего наставника, который по каким-то таинственным причинам намеревался тебя подставить, как оно, я думаю, и есть. Папаша соглашается со всеми условиями, ты упираешься, пока луна не доходит до зенита, – тут прилив должен повернуть вспять; потом соглашаешься не затоплять город и громогласно просишь Посейдона унять воды. Смысл того, что ты идешь вместе с приливом, а не летишь на Пегасе, забыла тебе сказать, в том, чтобы продемонстрировать смену аллюра, – не так ли поступил Персей, когда спас Андромеду, не прибегая к помощи головы Горгоны? В своей выпускной работе я защищаю тезис, что легендарные герои раз за разом поступают так, дабы показать: крутизной своей они обязаны общей благосклонности богов, а не тому или иному конкретному образчику амуниции, каковые могут быть утеряны, украдены или нейтрализованы. Я понимаю, что это слишком спорное обобщение, но мне нужно предоставить краткий вариант уже к середине семестра. Надеюсь, ты взглянешь на составленный мною список примеров и контрпримеров. Все ясно? Как ты заставляешь Пегаса набирать или терять высоту? Но может, ты не хочешь все это делать…". – Я предложил на ней жениться, она закричала "Ура!" и согласилась, мы так все и сделали, это сработало, и еще многое в придачу. Филоноя не упомянула, что боровшиеся за освобождение ксанфийские женщины относились к поклонницам диких кобылиц; я воздел свое копье и деликатно выступил перед живописным прибоем, нагорная деревенщина съела все с потрохами; затем из-за стены раздалось оглушительное ржание, и в неверном свете уходящего дня я увидел, что через равнину на меня в конном строю несется нечто вроде дюжины полных лун или ополоумевших желейных медуз – задрав юбки и задом наперед, параграф d текста-в-тексте и т. д. Это был сразу и Коринф, и Тиринф; я уронил свое копье и нырнул в буруны; мы проиграли бы в этот вечер, если бы не ядреный Пегас: он учуял на этих торжествующих южанках гиппоман, спикировал необузданным с зубчатых стен, словно пятиногий дракон, и наставил рога двум ксанфийским ломовикам, пока не осознал, что их спасающиеся бегством жены только играли в лошадок. – "Руку моей дочери и беспрепятственный переезд в Коринф", – предложил мне Иобат. – "Не идиотничай, – сказала Филоноя, – он может овладеть всей Ликией точно так же, как и мной, просто взяв ее, когда пожелает". – "Ее плюс полцарства – раз и навсегда, а? О лучшей сделке не приходится и мечтать. Или ее плюс наследование всего и вся, на выбор". – Я уже открыл было рот, чтобы произнести тету из "Так и быть", но Филоноя среагировала быстрее: "Берем и то, и то". – "И то, и то!" Иобат свистнул своим сухопутным крысам вверх, на крышу; я – Пегасу вниз, на берег; Филоноя своему предполагаемому свекру наружу, к прибою. – "Подразумеваешь ведь и то, и другое, и третье, разве нет? – с трудом спросил царь, вкладывая руку своей дочери в мою. – Ну так наслаждайся ими в добром здравии". Филоноя расцеловала его, сбросила свой хитон и жеманно склонила головку на мою руку. Тут же была провозглашена наша помолвка (наряду с матрилинейно-патриархальным домоуправством для Ксанфа, компромиссом, нехотя принятым потрясенными кобылокультистками), свадьба должна была состояться по возвращении Иобата и Совета отечественной обороны из освидетельствующего путешествия на гору Химера. К сожалению, на спуске экспедиция была перехвачена среди козьих пастбищ отрядом мстительных амазонок, возможно действовавших на основе просочившейся от ломовиков информации: полдюжины высокопоставленных ликийских официальных лиц пало в стычке, еще полдюжины членов совета, включая и царя, были захвачены в плен; этим по очереди вручался нож и предоставлялся выбор – избавить себя при его помощи либо от жизни, либо от детородного члена. Из последних шести единственный, кто склонился к последней альтернативе (Председатель СОО), был выпущен на свободу и донес до всех – со слезами на глазах, но не, вопреки рассказам некоторых пошлых историков, высоким голосом, – что одиннадцать ликийских матрон были обезмужены (но не обезмудены), что Филоноя осиротела и воцарицилась, я сам обестестыцен, разминистрен и воцарен, что Химеры, по всей видимости, больше не было, а мой сделанный по горячим следам отчет об оставленных ею следах правилен во всех деталях кроме одной: на фаске скалы имелся не сажистый силуэт, а лишь сажистый контур или очерк, под которым был обнаружен (и доставлен мне доблестным старым чиновником) сажистый свиток, запечатанный оттиском на воске вздыбленной Химеры и надписанный снаружи (по саже): Б от П: Начать в Середине Нашего Жизненного Пути. Мне было приятно заключить, что Полиид не умер, а только преобразился. Филоноя учила меня читать и писать; я отложил свиток и напрочь забыл о нем – до сегодняшнего утра. Спихните меня. Мы поженились и короновались и с тех пор неизменно были счастливы. Спихните меня. Изгоните меня из города. Пегаса отпустили пастись, и теперь он тише воды, ниже травы. – В заключение я хочу привлечь ваше внимание к двусмысленности моей официальной легендарно-мифической истории. Я так и не был никогда формально очищен от вины по делу Главка и моего брата. Мое поведение в Тиринфе в лучшем случае можно характеризовать как сомнительное. Кроме меня самого, не осталось в живых ни одного свидетеля потопления Химарра и карийских пиратов. Единственные возможные свидетели разгрома солимов и амазонок были мною последовательно чуть не до смерти затоптаны, а последняя – изнасилована и депортирована; я ни разу не удосужился побеспокоиться и узнать что-либо об этом младшем капрале в Коринфе – факт, который наглядно характеризует мое очевидное безразличие к благоденствию как моей матери, так и родины. Я не могу представить даже хитона, ибо его насовсем прибрала к рукам Филоноя. От Химеры – никаких следов ни ее существования, ни погибели, если не считать моего наброска, воспроизвести который на любой скале может любой школяр. От Полиида, единственного, кроме меня, свидетеля монстромахии, никаких дальнейших признаков жизни, за исключением занудного текста этой лекции. Единственное мое наглядное чудо, подъем вод, как я уже показал, явилось скорее плодом хитроумного расчета, чем волшебства. Пегас, безусловно диво дивное, был повит кузеном Персеем, а не мной, мне же его просто ссудила Афина; к тому же он уже не тот, что был. Но завершающим доказательством, ежели в таковом имеется потребность, моей прохиндейской натуры служит то, что накануне своего сорокалетия, когда, как вы знаете, типический – подлинный – легендарный герой вдруг впадает в немилость у богов и людей, я наслаждаюсь преданностью своей жены, уважением детей, почитанием подданных, восхищением друзей и страхом врагов – все это свидетельствует о протекции Олимпа. Вышвырните меня. В: Это ответ? О: Пардон? В: Нам приятно довести до вашего, милостивый государь, сведения, что в знак высокой оценки блестящего курса лекций, а также общего признания ваших заслуг по патронажу Университета и выдающегося вклада, внесенного вами в героическую генетику и автомифографию, студком, профессорско-преподавательский состав и администрация Ликийского университета единогласно проголосовали за назначение вас на Мемориальный трон Иобата по прикладной мифологии, самое престижное профессорское кресло в Университете, только что основанное и финансируемое царицей Филоноей. С днем рождения, государь. Я сбежал на болота, метнул свой завтрак и лекционный свиток в сыть-траву, вспомнил на последнем симпатичную печать – Химеру, сунулся туда подцепить его да выудить из отступающего прилива, не смог его засечь, вкалывал почти до самого заката, отыскал вместо него севшую по низкой воде на мель "Персеиду", которую угрюмо оттащил обратно, на страницу один, читай: – Доброй ночи. -Доброй ночи и т. д., на следующий день поутру вытащил после завтрака заветную уздечку, изрыгнувшись на конюшню, был подсажен и подпихнут лакеями и т. д., гикнул, свистнул и т. д.: Пегас, свесив крылья, плюхнулся на подстилку из опилок дубовой коры, словно падший аист, вот, пожалуйста. Тем временем царица Филоноя, жалостливо примостившаяся по соседству с выгулом, почитав "Персеиду", предложила: – Давай отправимся в путешествие! По всем тем местам, в которых ты свершал свои знаменитые дела! Начнем с Коринфа – Эвримеда просто не поверит, как выросли ребятишки! Затем Тиринф: вот уж вволю надразнюсь, с чего это вдруг моя сестричка в тебя тогда втюрилась, – да еще и мерзкий трюк с этими Беллерофоновыми письмами, которые ты называешь "Беллеро-фоническими". Кипрский Саламин не про нас, поскольку солимы вроде бы опять зашевелились, зато мы сможем пройтись по музею карийских пиратов на Фармакуссе и нанести официальный визит амазонкам в Фемискиру. Я по-прежнему принимаю дружеское участие в движении за освобождение женщин, хотя сама и не испытываю никакого особого желания "эмансипироваться", как, к несчастью, о том и свидетельствует развившееся со времен замужества небрежение прежней моей страстью – интеллектуальной деятельностью. Наконец – что, как мне кажется, я предпочла бы всему на свете, кроме твоих объятий, – мы вместе постоим на том самом месте, где ты убил Химеру! Просто позор: всю свою жизнь я провела в какой-нибудь сотне километров от этой горы и ни разу не забралась на нее посмотреть на твой знаменитый рисунок, ныне главную в Ликии приманку для туристов, – еще одно печальное, хоть и не масштабное свидетельство того, что мы, женщины, будучи озабоченными вынашиванием и выращиванием детей, склонны относиться ко всему остальному спустя рукава, пока в один прекрасный момент, как раз когда наши мужья и браки более всего нуждаются в щепоти задора и гонора, не обнаруживаем, что и в самом деле стали людьми скучными и неинтересными. Домой мы отправимся по пляжу, где я махнула тебе на посадку, а ты предложил на мне жениться и я согласилась – счастливейший момент за все мои почти четыре десятка лет. И далее в постель. – Ну и само собой разумеется, что это не более чем предложение – и сама идея сентиментального путешествия, и специфический маршрут странствия, который я тут набросала. Возможно, оно шокирует тебя как слишком непосредственное подражание "Персеиде"? Тем не менее, по-моему, от такого путешествия заведомо не будет никакого вреда, а некая реальная польза очень даже возможна, поскольку, как ты однажды непринужденно заметил на семинаре для старшекурсников по мифологии, архетипическая схема легендарно-мифологического приключения такова, какова она есть, ни больше и ни меньше: мы можем ее не понимать, но не в силах от нее отказаться, и герои, воленс-ноленс, ей следуют. А вот что само собой, возможно, не разумеется: если на самом деле твоя интрижка с Антеей – ограничимся одним примером – была не столь невинна, как о том твердит официальная версия, а ты чувствуешь необходимость полностью перетрясти свое прошлое, можешь, как всегда, рассчитывать, что я все пойму и даже отдам должное твоему решению: мои собственные чувства для меня ничто по сравнению с моей к тебе любовью и важностью твоей карьеры легендарного героя и т. д. Беллерофон ощущает – и не впервой, – что образ его усопшей супруги, искаженный для точности на манер карикатуры, рисуется ревнивым пером, и гадает – кем же. С чего бы, например, ревновать Филоною Полииду-Провидцу? Но герой сего рассказа более уже не уверен, что его автор – Полиид. Полиид напоминает ему, что Полиид никогда не претендовал на авторство: Полиид, собственно, так или иначе и есть сама эта история, во всяком случае ее знаки и пробелы; автором может быть Антонин Либерал, например, Гесиод, Гигин, Гомер, Овидий, Пиндар, Плутарх, Схолиаст к "Илиаде", Цец, Роберт Грейвз, Эдит Гамильтон, лорд Рэглан, Джозеф Кемпбелл, автор "Персеиды", кто-то подражающий этому автору – короче, любой, кто когда-либо писал или напишет про миф о Беллерофоне и Химере. Понять это нелегко и не очень-то приятно, ну да я доберусь до тебя, гадюка, до тебя, кровосос, и непременно тебя прихлопну. Не может ли это быть амазонка Меланиппа? Меланиппа, которая безмолвно и без комментариев переписывала все эти многочисленные, все эти бесчисленные страницы, никому не подражает, никого не копирует – кроме той неизменно отступающей все дальше и дальше в прошлое почтенной череды предков, в честь коей она и получила свое имя. И она не, не, не: не какого-либо толка писатель, скульптор, живописец, даже не особенно натаскана в классической мифологии, – пожалуйста, не забывай об этом, Беллерофон! Одним словом, она не Персеева Каликса, нет, нет, нет, и не намерена подражать этой чудной, гордой, ранимой девушке. Она простая амазонка – то есть это самый серьезный обман, на который она способна. Разве это обман! Милая Меланиппа была единственной настоящей амазонкой при дворе, наводненном липовыми! См. Второй Прилив, Вторая Стадия! Говоря об обмане, она, конечно же, подразумевает, что на самом деле она – это… она точно не знает, как это сказать; даже фраза "человек женского пола" включает ее в две категории, от которых она сама чувствует себя более или менее отличной; само "сама" причисляет ее к некоторой самости. Так или иначе, будучи – и с удовольствием – амазонкой, она отнюдь не воспринимает себя исчерпывающе охваченной этим эпитетом. Обычай амазонок обходиться без фамилий и присваивать каждой новорожденной одно из дюжины с гаком канонических имен представляет, верит она, дополнительные льготы, поскольку за внешней путаницей, каковая отсюда происходит (по ее оценке, в Фемискире постоянно имеется около шестисот Меланипп всевозможных возрастов, рассматривающих друг друга как сестер, и примерно столько же Быстрых Мирин, Пентиселей, Ипполит и т. д.), кроется весьма действенное прояснение личностной самотождественности. Ибо, в отличие от ее в силу своей безличности бессмертной "Меланнипости", Меланиппе ведома некая частная, некатегоризируемая безостая само-, которую ей никогда не спутать с именем "Меланиппа", – как Персей, думает она, спутал себя с легендарной личностью "Персей", с "Беллерофоном" – Беллерофон… Беллерофон признает эту глубокую, удачно подмеченную особенность, целует ее подметчицу, но просит у нее прощения: по причинам, которые будут открыты на Третьей Стадии Второго Отлива, мое отождествление с "Беллерофоном" – ясная и систематически проводимая политика, а не путаница или смешение, сколь бы явной ни казалась, ни кажется или ни могла бы показаться видимая хаотичность этого рассказа. Посмотри мне в глаза. Ты знаешь, что я имею в виду. Его любовница Меланиппа, официальный протоколист этой части его истории, в последний раз прерывает ее по ходу рассказа, дабы смиренно признать свою ошибку по подмеченному ею поводу и заявить тому – кто бы он ни был,– кто читает эти (ее) слова, что к чему бы они ни привели и чем бы ни кончились, она до безумия любит своего любовника. И он ее точно так же! А пагубный Полиид – в этом нет ничего невозможного, он скоро снова появится на сцене – уже не так закупоривает нарративный канал! Я чувствую, сколь мощен прилив моего рассказа из океана сказания; волшебная обратная связь держит: мой крылатый сводный брат может наконец снова взлететь! Подняв якорь? Вняв ржанию. В стоячей между приливом и отливом воде, снова в Ликии, я сполз с затонувшего, охромев на крыло, в воздушном океане Пегаса, посмотрел в глаза притулившейся на жердочке жене, сказал: "Идет, так мы и поступим. Пакуйся. А я прогуляюсь по болоту – чуток сердце себе поснедать и т. д. Если через пять дней не вернусь, отправляйся одна". – О'кей, зеленоглазый, – ответствовала Филоноя и поцеловала меня в лоб. – Возьми это с собой, чтобы не скучать между едой. – Она вернула мне историю моего кузена. – Когда я занималась мифами и легендами, – продолжала она, – я обнаружила своеобразную параллель мотиву оборотня в нашем ликийском фольклоре: местные ксанфийские добытчики ондатры и промысловики-мидиеловы рассказывают о Болотном Старце, в общем и целом, об этаком приливном Протее, который принимает форму любой из встречающихся разновидностей заливной фауны и строит всяческие козни против их суденышек и снастей; но если им случится залучить его в рачевню или загрести грабельками для моллюсков – один шанс на миллион, – он остается у них на побегушках до смены прилива и т. д. Поколение за поколением это сказание оставалось всего-навсего милым народным поверьем, в которое сам народ якобы верил единственно ради своих внучат или туристов и дотошных студиозусов вроде меня. Со времени, однако, нашего супружества отчеты о Б. С. чаще и достовернее всего приходят из отдаленных районов, особенно из Алейских болот. И вот, столкнувшись вчера с новоявленной находкой этого куда-то запропастившегося лекционного свитка, а потом с его явным превращением тем же вечером в сей плавучий опус, я не могу удержаться от очевидной ассоциации с Полиидом. Кажется, ты однажды цитировал его на ту тему, что все оборотни – версии Морского Старца? Мне кажется вполне возможным, что Полиид предусмотрел раскрытие нами его надувательства – в отношении и тебя, и папочки – и воспользовался эпизодом с Химерой, чтобы к своей выгоде обратиться в ее изображение на скале, потом в лекционный свиток, а потом в дремлющую себе традицию Болотного Старца – дабы затаиться до следующего поворота в твоей карьере. Короче говоря, ни разу не сподобившись взглянуть на эту с большой буквы Схему, на которую ты всегда ссылаешься, я прочитываю все события нескольких последних дней как волнующие знамения: свиток, "Персеида", окончательное вето на взлет Пегаса, абсолютная вершина твоей несносности по отношению к детям и ко мне самой и твои утомительные, хвастливо самокритичные публичные разглагольствования перед своими слушателями – все это совпало с достижением тобою середины жизненного пути. Все говорит за то, что пришло время – и давно! – для нового собеседования с твоим Советчиком и что Полиид вот-вот объявится. А лично я убеждена, что он у тебя в руках, но так как его нынешняя личина, похоже, это обличье Болотного Человека, интуиция подсказывает мне, что сподручнее будет до него добраться, если ты захватишь с собой в Алейские болота "Персеиду" и не преминешь получше присматриваться к улиткам и мягкопанцирным крабам. Может, пустить манускрипт по воде? Далее, памятуя о том, что ты не раз и не два упоминал о его документалистских наклонностях, особенно о промежуточном превращении в коринфской тюрьме в камерное послание, я надеюсь, ты сможешь убедить его превратиться в саму Схему, чтобы ты смог с ней свериться, до или после того, как он примет для тебя "человеческий" облик. И наконец, когда – и если – ты будешь с ним совещаться, полагаю, ты по крайней мере не забудешь о моем личном скептицизме касательно доброй воли Полиида, склонен ты его разделять или нет. Так или иначе, поскольку центральным образом того, что ты находишь удовольствие называть своим Первым Отливом, стала приземленность Пегаса, уверена, мы тут единодушны: отыскать, как снова его поднять, – вот первоочередная задача твоего общения с Полиидом. Вдобавок было бы очень интересно услышать его мнение о том, не следует ли тебе, когда метафорический отлив повернет вспять и ты опять окажешься полетным, вновь стать со мной и детьми столь же милым и нежным, как раньше. Я была бы тогда достаточно счастлива, чтобы умереть, ведь, несмотря ни на что, я так же сильно люблю тебя сейчас, как любила и в ту ночь, когда мы впервые отправились вместе в постель и ты ласково лишил меня девства, и мы проспали в объятиях друг друга до самого рассвета, и… и т. д. И передай ему от меня привет. Пока. – Пока. Я так все и сделал, бродил туда-сюда, добросовестно пробираясь среди литторин и мелампуз; мимо, словно падшие луны, проплывали медузы; у москита, лягушки и манящего единственной клешней краба искал я совета, как разомкнуть замкнутый контур своей жизни в восходящую спираль наподобие раковин лунной натики, которые я приставлял к ушам в надежде получить ответ – не сводя одного глаза с зажатого в руке документа. Под какой-то сосной, на возвышенном клочке суши, зажатом между двумя ручейками, устроил я себе лежбище; раз или два садилось и всходило солнце; я размышлял о Филоное и течении своей жизни, мне немного хотелось умереть. Приплелись с ленчем в коробке Гипполох и Исандр; я прогнал их домой, но задумчиво сжевал цыпленка, яйца с пряностями, греческий салат. Болото тикало, булькало, пришепетывало, попискивало, мурлыкало, щебетало: Полиид был по соседству, все в порядке. Я положил "Персеиду" в небольшой винный кувшин, прибывший вместе с ленчем, и, весь в сомнениях, пустил его на волю прилива. Через двенадцать часов пятьдесят минут точно такой же выплеснулся назад со странным, но явно Полиидовым письмом: На борту «Овода», озеро Шетоква, Нью-Йорк, 14 июля 1971 года. Его Величеству королю Англии Георгу III Приливные хутора, Редманс-Нек, Мэриленд 21612. Ваше Королевское Величество, 22 июня 1815 года, с целью заложить новый, более надежный фундамент империи, я отрекся от французского трона и удалился в порт Рошфор, где меня ожидали два моих фрегата, новые, быстроходные, прекрасно оснащенные и людьми, и пушками, готовые прорвать блокаду гавани кораблями Вашего Величества и доставить меня в Америку. Капитан «Медузы» Поне планировал в ночь на 10 июля напасть на главное английское судно – корабль Британского военного флота семидесятичетырехпушечный «Беллерофон», против которого, старого и медлительного, «Медуза», по его оценкам, могла продержаться часа два – вполне достаточное время, чтобы ее напарница с моей свитой на борту оторвалась от меньшего из осуществляющих блокаду судов. План был дерзким, но гарантировал успех; не желая, однако, жертвовать «Медузой», я решил вместо этого, как искусный борец, обратить себе на пользу силу своего соперника; достичь своих целей скорее при помощи военно-морских сил Вашего Величества, а не вопреки им; посему я отправил Вашему сыну Принцу-регенту следующее послание: Иль-д'Экс, 12 июля 1815 года. Ввиду междоусобицы, расколовшей мою страну, и враждебности могущественнейших в Европе сил, я завершил свою политическую карьеру и собираюсь, подобно Фемистоклу, искать приюта у очага британского народа. Я передаю себя под покровительство английского закона и прошу о покровительстве Вашего Королевского Высочества как самого могущественного, надежного и великодушного из моих врагов. Выслав перед собой адъютанта с этим посланием и инструкциями затребовать у Принца-регента американские паспорта, в годовщину взятия Бастилии я передал на борту «Беллерофона» себя и свое окружение в руки капитана третьего ранга Мейтленда и покинул Францию. Увы, предательство и последовавшее на основе злокозненного обвинения в безумии заточение Вашего Величества должны были бы послужить мне уроком и продемонстрировать всю неуместность моего доверия к Вашему сыну и его министрам, особенно – в сложившейся ситуации, когда правит бал та самая Муза Прошлого, школу которой я когда-то прошел. Узнав, что пунктом моего предназначения будет не Лондон и Балтимор, а Св. Елена, я, словно заброшенный ученик, тщетно воззвал к своей былой учительнице за воздаянием: На борту "Беллерофона", в море. …Я взываю к истории. История расскажет, что враг, который двадцать лет вел войну против английского народа, по своей собственной воле пришел среди злоключений и невзгод искать убежища под крылом его законов. Какое более разительное доказательство мог он дать своему доверию и уважению? Но какой ответ был дан в Англии на подобное великодушие? Врагу этому якобы протянули гостеприимную руку, а когда он добровольно сдался, его заклали. Мне нет нужды описывать свое безделье на безлюдной скале тому, кто сам столь долгое время провел в заточении и даже в еще более постыдных условиях. У меня по крайней мере было то утешение, что изгнание мое являлось и временным, и, так сказать, добровольным: для спасения мне не нужен был никакой Персей, я мог ускользнуть в любой момент и прождал семь долгих лет лишь потому, что этот период требовался мне, чтобы добиться максимальной выгоды от моего мученичества, завершить на этой стадии развитие своей политической философии, отраженной в «Мемуарах Св. Елены», и убедительно воплотить собственную вымышленную смерть в 1821 году; ну а моему брату Джозефу в Нью-Джерси, моим офицерам в Мексиканском заливе и агентам в Филадельфии, Балтиморе, Новом Орлеане и Рио-де-Жанейро – полностью заложить фундамент для моих дальнейших американских операций. Прибегнув к средствам, раскрывать которые я здесь не буду (но каковые должны обладать определенным сходством с теми, благодаря которым Ваше Величество осуществило собственный побег из Виндзора), я отбыл в 1822 году с острова Св. Елены, направляясь в свою американскую штаб-квартиру: сначала дом неподалеку от вашего собственного среди мэрилендских болот, окончательно же – в западный Нью-Йорк, в тот район, внимание к которому привлекла еще в бытность мою первым консулом мадам де Сталь (владелица 23 000 акров в округе Сент-Лоуренс), – в те дни, когда эта особа еще не обратилась на манер Антеи или жены Потифара против меня. Отсюда на протяжении последних полутораста лет я и направлял через своих агентов работу по неспешной реализации моей великой стратегии, первые зачатки которой возникли во мне на борту «Беллерофона»; время исполнения ее нынче приспело: итак, проект, по сравнению с которым Йена, Аустерлиц, Ульм, Маренго, 18-е брюмера, даже сама исходная Революция подобны нашим старым 18-фунтовкам в сравнении с водородной бомбой или моей старой доброй подзорной трубе в соседстве с рефлектором из Маунт-Паломара, – я имею в виду Новую, Вторую Революцию, окончательно и бесповоротно новую. «При мне новинок не будет» – так заявили Вы, Ваше Величество, канцлеру Элдону. Но истинно революционная природа моего проекта, как покажет изучение «Беллерофонского» проспекта (в пути к вам отдельным пакетом), заключается в том, что, как первая с самого начала научная модель этого жанра, она не будет содержать вообще ничего оригинального, а будет самой квинтэссенцией, своего рода абсолютом, как бы выраженной платоновской формой. План дерзкий, но гарантирует Сброс Для его немедленного осуществления налицо все, кроме достаточных фондов для конструкции более разностороннего компьютера на моей базе в Лилидейл, и хотя подобные фонды доступны мне из нескольких разных источников, глас Истории направляет меня к Вашему Королевскому Высочеству как к самому могущественному, надежному и великодушному из моих Сброс Врагами мы потрясли мир, кто сможет противостоять нам как союзникам? В 1789 году Вы, Ваше Величество, «оправились» от смирительной рубашки Вашего первого «безумия» и наголову разгромили тех интриганов, которые вместе с Вашим сыном пытались установить его регентство, после чего вплоть до Вашего второго и «окончательного» предательства теми же интриганами в 1811 году наслаждались беспрецедентной популярностью среди своих подданных – как и я между Эльбой и Св. Еленой. Так давайте же вместе из нашего второго изгнания совершим Вторую Революцию, настолько же более славную, чем Первая, насколько дольше ждал ее прихода нетерпеливо предвкушающий преображение мир. Вновь былой Монарх Суши протягивает руку былому Королю Морей. Только возьмите ее, и, товарищи по оружию, каких еще не видывала сия планета, мы станем Императорами Мира. Н. Этому невразумительно-трогательному посланию, в котором несколько знакомых имен проблескивало сквозь общий мрачный контекст, словно костры овцепасов, увиденные мною при первом полете, я задал несколько пробных вопросов: «Кто я такой?» и т. п. – и, не получив никакого ответа, со смешанными чувствами отослал его со следующим прибоем. Окрыленный надеждами, я предполагал, что Полиид будет и сам следовать некой классической схеме – схеме постепенного приближения, как поступила, когда к ней взывал я (я имею в виду – мы с Делиадом), Афина или, с распечатыванием писем Прета, Иобат; поскольку три из тех пяти дней, которые я велел Филоное меня дожидаться, уже пролетели, я воззвал к отплывающей амфоре смилостивиться и проделать свои фортели, если можно, за еще два шага, а не за, скажем, четыре, шесть или восемь. Всю эту ночь я прихлопывал всяких жучков-паучков, изучал звезды, вслушивался в удары своего сердца, пытался догадаться, что же окажется в Беллерофоновом проспекте. Мое имя от бесконечного повторения утратило свой смысл. Незадолго до рассвета, если только мне не померещилось, мимо проплыл парусник. Все ближе и ближе покачивался на попятных волнах рыжий, как горшок, кувшин, обросший ракушками и обмотанный водорослями, словно после долгого путешествия, и т. д.; я невозмутимо наблюдал, пока он наконец не приткнулся у самых моих ног, выудил его содержимое, писанина местами расплылась и т. д. Кому: Г-ну Тодду Эндрюсу, Исполнительному секретарю Приливного фонда, Тауэр-Холл Маршихоуп Cmeum Юниверсити. Редманс-Нек, Мэриленд, 21612. От: Джерома Б. Брея. Лилидейл, Нью-Йорк, 14752. 4 июля 1974 года. Предмет: Повторная заявка на возобновление гранта Приливного фонда на переоборудование лилидейлского компьютера для Второй Стадии сочинения революционного романа «NOTES». Дорогой сэр, Ввиду того, что все понятия, включая понятия «вымысел» и «необходимость», с большей или меньшей необходимостью вымышленны, вымысел более или менее необходим. «Бабочки» существуют в нашем воображении наряду с «существованием», «воображением» и всем остальным. Архимеды, мы поднимаем рычагом реальность, представляя себя в отрыве от всех ее остальных предметов, их – один от другого, все вместе – от нереальности. Таким образом, Искусство – столь же естественно-природное произведение искусства, как и Природа; истина литературного вымысла в том, что Факт – это фантазия; вымышленный сюжет – вот модель всего мира. Однако империя романа, некогда более обширная, чем две империи, Франция и Англия, вместе взятые, съежилась ныне до размеров какого-нибудь Люксембурга или Сан-Марино. С узурпацией его общедоступных основ свойственный литературе вымысел стал удовольствием для специфических вкусов, наравне с поэзией, стрельбой из лука, посещением церкви. Чтобы восстановить его давнишнее господство, иначе как Революцией не обойдешься; и в самом деле, Революция ждет за кулисами своего часа, Вторая Революция, – и не будем медлить, дожидаясь двухсотлетия Первой, по сравнению с которой она обещает стать такой же прославленной, как и ее приход в мир, горящий от нетерпения Сброс Ныне, при переизбытке «научной фантастики», научности литературного вымысла не… Снова пробел. Пук бумаг оказался даже более пухлым, чем "Персеида", но хотя мои навыки в чтении достигли к этому времени очень даже неплохого уровня и я не жалел усилий, пытаясь раз за разом вгрызться в разные его места, разобрался я, что же все это означает, крайне поверхностно, в самых общих чертах, и, несмотря на целый ряд чрезвычайно заманчивых, сулящих ложные надежды ссылок, никак не мог использовать то, что мог хоть как-то осмыслить. В целом документ, похоже, разъяснял планы его автора по завершению некоего проекта, каковой, как подчас казалось, состоял в написании неведомого произведения героически неортодоксального толка, в другие же моменты – в политической революции; но описание Бреем своего проекта, история первых трех лет его осуществления и перспективы завершения были густо пересыпаны литературной полемикой, политическими диатрибами, автобиографическими анекдотами и жалобами, угрозами засудить какого-то собрата-писателя за плагиат и всевозможнейшими замечаниями. Себя этот герой описывал как "изначально" ведущего свой род от Джерома Бонапарта (брата того Императора, что раз за разом скандально всплывал в пертурбациях с Полиидом) и "мэрилендской" дамы по имени Бетси Паттерсон, на которой Джером был недолго женат; более же непосредственно – от принцессы по имени Кай-Ю-Ха-Ха Брей, которая заявила "перед лицом Господа и ирокезов" о своем супружестве с Чарльзом Джозефом Бонапартом, внуком Джерома и Бетси, во время его пребывания в должности "Уполномоченного Соединенных Штатов по делам индейцев при Теодоре Рузвельте в 1902 году". Поскольку ко времени его писаний в живых не осталось ни одного "bona fide Бонапарта", приходившегося исходному Наполеону (чье имя и пчелиные инсигнии, даже саму личность которого он, подчас казалось, как в предыдущем письме, присваивал) более близким родственником, Брей рассматривал себя как законного наследника трона "Франции" – отсюда и его прозвище "Дж. Б., Претендент". Но при всем его знатном происхождении судьба Брея была с ним столь же сурова, как и моя со мной: самозваные правители этой самой Франции игнорировали его требования; точно так же как Полиид, он был низведен до преподавания – на посту, несравненно более скромном, чем мой почетный в ЛУ, – и до писания на потребу и продажу публике своего рода мифов, называемых романами. Его политические недруги тайно замыслили предотвратить публикацию по меньшей мере двух из этих последних, озаглавленных "Искатель" и "Любитель"; более того, когда его посетило (как меня Афина) некое божество – второстепенный козлобог по имени Стоукер Джайлс или Джайлс Стоукер – и удостоило его не крылатого коня, но священного писания, называемого "Заново Пересмотренный Конспект", публикация которого могла бы сделать его бессмертным, эти же самые враги умудрились целиком передрать сей труд и издать его под чужим именем с теми же инициалами, что и у его подлинного издателя, и – самое возмутительное из всего – не только выдали ЗПК за "вымысел", но и заявили, что трогательное предисловие Брея, которое они пиратски дословно воспроизвели, тоже было вымышленным, произведением гипотетического автора! Разочаровавшись, Брей отказался от преподавательства и оставил семью, чтобы "снова стать словно в детском саду", посвятив всю свою энергию одиноким трудам по составлению алфавитного указателя слов и изречений, встречающихся в писаниях козлобога Джорджа Джайлса, каковой относится к нашему Пану примерно как, скажем, Полиид к Протею. Навьючив немногие свои пожитки на своего рода механического Пегаса, жука по имени Фольксваген, он удалился в упомянутую в шапке его послания общину Лилидейл – целый полис провидцев и сивилл; там он обосновался в некоем содружестве, называемом Ремобилизационный хутор, который финансировал эксцентричный мэрилендский миллионер Гаррисон Мэк Второй, каковой к тому же был или временами воображал, что был "Георгом III, безумным монархом Англии". (Замечая, что безумным Мэк II воображал себя не здоровым Георгом III, а Георгом III безумным, каковой в своем безумии воображал себя здоровым Мэком II, Брей использует нашенское словцо парадокс.) Когда его группа, "ославленная, как и все пророки в своих отечествах", позже перебралась в "Канаду", Брей не поехал с ними, поддерживаемый отчасти мучимым угрызениями совести автором, ранее предоставившим свое имя для заговора с плагиатом, отчасти своими собственными побочным приработками – в качестве козовода и изготовителя помадок, капитана курсирующего по озеру Шетоква прогулочного судна "Овод" и т. п., а в первую же очередь – Георгом III через филантропическую организацию Мэка II – Приливной Фонд. Насколько я смог разобраться. Пятилетний План амбициозной "Второй Революции" был выношен не напрямую Бреем, а второй – изобретательной – машиной, этаким автоматическим Полиидом, называемым Компьютер, которую Брей использовал в своих ученых усилиях; этот самый Компьютер намекнул однажды, что ему сподручнее отстоять перед миром свои права и по праву занять свое место среди бессмертных, отказавшись от утомительнейшей симфонии в пользу Революционного Романа – вышеупомянутой "научной фикции", каковая в письме Брея Мэку II, а может быть, и в его собственном мозгу, не то смешалась с новой революцией, не то приобрела ее черты. В "Год N" проекта (в цифрах 1971/2), "призвав [своего] врага [Георга III] [себе] на помощь", Брей воспользовался грантом Приливного Фонда для перестройки своей машины, с тем чтобы, будучи напичкана определенным количеством произведений того или иного автора, она могла составить гипотетические новые произведения в его же манере. Результаты его первых опытов сами по себе оказались довольно неуклюжими пародиями на писания вышеупомянутого плагиатора, которому Брей тем самым ловко за себя отомстил: они были озаглавлены "Концу дороги нет конца", "Жив, жив, дурилка", "Сын Джайлса, или Заново Пересмотренный Заново Пересмотренный Конспект", – по собственным загадочным словам Брея, "романы, которые имитировали форму романа, автора, который имитировал роль Сброс"; но они вполне удовлетворительно продемонстрировали потенциал машины. Оставшуюся часть года Брей потратил в основном восстанавливая силы после нервного расстройства, результата воздействия ядовитого газа, распрысканного по округе его врагами под предлогом уничтожения озерных мух; тем не менее он, похоже, приобрел любовницу – "несговорчивую маленькую амазонку" (как при чтении этих слов у меня в груди захолонуло сердце!) по имени Меропа, чье первоначальное недоверие к нему как к "Белому англо-саксонскому протестанту (WASP)" оказалось, должно быть, сметено революционным характером его работы и его пылом в таких делах, как "борьба против ДДТ",– и радикально изменил концепцию самой своей работы. Ибо в Год О (код # 1972/3) он приступил к программированию своей машины для сочинения не гипотетических фантазий, но "Последней Фикции", "Окончательного вымысла". В ее утробу (более ненасытную, чем у Химеры, если и не столь же опасную) он отправил все пятьдесят с гаком тысяч вокабул из "Томпсоновского "Индекса мотивов фольклорной литературы", все содержимое книгохранилищ лилидейлской мемориальной библиотеки Марион Скидмор плюс к тому справочную работу, озаглавленную "Знаменитые сюжеты", основы магической математики с такими именами, как Золотое Сечение и Ряд Фибоначчи, и (не могу сказать почему, но, кажется, это предложение исходило от его любовницы) список всего на свете, что группируется по семь. Так экипированной машине надлежало проанализировать весь корпус существующей литературы ("фикции") – как мог бы аристотельствующий лепидоптеролог поступить с существующими разновидностями бабочек, – чтобы вывести совершенную форму из "естественных" к ней приближений и свести этот идеал к математической модели, предшествующей сочинению ее словесного воплощения. Таков был гений Брея, что его машина начала год, породив в качестве схемы типического подъема и спада драматического действия следующую простенькую диаграмму: А кончила его такими «усовершенствованными» альтернативами, как «Прямоугольно-треугольный Фрайтаг»: И «Злато-треугольный Фрайтаг»: Каковые точно предписывали относительные пропорции как экспозиции, так и нарастанию действия и развязке, точное положение и уровень осложнений и кульминаций, отношение внутреннего и обрамляющего повествований и т. д. Не удивительно, что он описывает, как счастливо роился все лето вокруг машины, с нетерпением предвкушая первую пробную распечатку, намеченную на осень: к этому времени я и сам оказался настолько вовлечен в его поиски, будто они были моими, и тщетно пытался разобраться, а душа уходила в пятки, не обнаружится ли среди его технических добавлений и каталогов и Героическая Схема, не иначе списанная Полиидом с него – если только, что, правда, казалось еще более неправдоподобным, сам Компьютер не был какой-то будущей разновидностью моего провидца. Но мое разочарование полностью меркло по сравнению с тем, что испытал бедный Брей в Год Т – "серединную точку [его] жизни" – при этой столь давно предвкушаемой распечатке. Заглавие "NUMBERS" – "Числа" – сулило достаточно многое: семь его заглавных букв, гармонично сгруппированные вокруг центра – его инициала, многообещающе отражали определенную увлеченность Брея математикой, особый вклад, внесенный его приятельницей Меропой (две "древние" литературно-нумерологические традиции ее племени, называемые гематрия и нотарикон), и "такие литературные прецеденты, как четвертая книга Пятикнижия, про которое каббалисты утверждали, что исходно оно было семикнижием, но потом одна его книга полностью исчезла, а другая свелась всего к двум стихам – "Числа" 10:35,36". Но, увы, как он сам вынужден был признать, он "не отловил при отладке [своей] машины всех блох"; следом шел не шедевр, а азбучный хаос, десть за дестью "поразившей [Брея] как столбняк" чудовищной чересполосицы букв! Беда никогда не приходит одна (может, и в этом тоже смысл названия?): в тот же вечер, думая его отвлечь, Меропа отправилась с ним на собрание группы воинствующе-радикальных студентов, привлеченных в Лилидейл слухами, что здесь находится центр огромного революционного заговора. Когда в один из моментов разговора они выхватили газовые пистолеты, заряженные составом, при помощи которого намеревались "сбить листву [дефлорировать?] с плюща Лиги", Брей, вне себя от испытываемых мук, ошибочно принял их за своих ядовитых врагов и "едва ускользнул" (эта часть повествования не вполне ясна); прибегнув к чудовищному лицемерию, ядовитым жалом он сбил с ног и временно парализовал "прекрасную [его] предательницу", после чего в безумии бежал на жуке Фольксвагене. Оправившись, Меропа оставила его, примкнув к этим революционерам с их достаточно смутным скоропалительным проектом "наполнить конторские бачки с питьевой водой в одной крупной корпорации водами озера Эри"; Брей, теперь убежденный, что именно она и несла ответственность за фиаско "Чисел", долго пребывал в крайне подавленном расположении духа среди руин своего проекта, который Приливный Фонд вскорости лишил дотаций. Он пишет о себе как о "корабле без руля, на ветрилах которого поставили точку", "обездоленном" и "ужаленном". "Рождество, как же!" – щерится он на справляющих главный в Лилидейле религиозный праздник; в конце Года Т ("З июля 1974 года") – ошеломляющая перекличка с Медузой – обозревает он жалкие обломки своих грандиозных упований и пишет: "Мои разбросанные записки [он пишет notes] обратились в камень [stone]". Но на следующую же ночь, описывая в оцепенении на пароходе бесчисленные круги по озеру, он, благодаря не то Компьютеру, не то жуку Фольксвагену, сподобился поразительного прозрения. Оплакивая утрату Меропы, он вспоминает ее сравнение распечатки "Чисел" с исконным кодексом законов ее племени: в соответствии с некоторыми толкованиями, эта "Тора" являлась изначально неким хаосом разбросанных букв, которые сами по себе располагались в слова и фразы, стоило произойти событиям, этими фразами описываемым. В то же время он лениво замечает, что заметки [notes] являются анаграммой камня [stone] и наоборот и посему ("этой самой умеренной гематрией") перенапоминают о его бывшей любовнице. Вычитывая для него все эти тысячи повествовательных мотивов, предназначенных в зашифрованной форме в пищу Компьютеру – точно так же, как Полиид скармливал свои магические заговоры Химере,– она в свое время заметила: "Смотри-ка, одного тут у них не хватает: Ключа к Сокровищу. Один парень родился в семье, мужчины в которой век за веком отдавали все силы поискам некоего Тайного Сокровища, ага? И вот когда он вырастает, вместо того чтобы мотаться, как и они, по белу свету, он перечитывает в библиотеке все книги о Поисках и тому подобное и решает, что Сокровище, чего доброго, где-нибудь тут, в его доме, – наподобие метерлинковской "Синей птицы" и т. д. В ту же ночь ему снится, что в подвале его дома находится этакая большущая многокомнатная квартира, о которой он никогда и не подозревал, но по той или иной причине эта новость не очень-то его удивляет. Проснувшись, он соображает, что никакой квартиры там нет, а вот что есть – так это старая кладовка не то для инструментов, не то для запасов, в которую он никогда не заглядывал, потому что дверь в нее загораживали груды хлама, оставленные его предками, – и он абсолютно уверен, что там-то и должно быть Сокровище. И так он, не пролив и капли пота, заходит дальше, чем остальные после долгих лет приключений, опасностей и всего такого прочего. Но обнаружить местонахождение Сокровища – одно, а добыть его – совсем другое: когда он разгребает весь этот мусор, оказывается, что дверь заперта, словно подвал банка. Замок не заклинило, он не заржавел – на самом деле он очень даже хорошо смазан, – но его определенно не открыть без ключа даже лучшему в округе слесарю. Посему парень кончает тем, что ему все же приходится рыскать в поисках по всему свету, верно? Но уже за ключом, а не за сокровищем. Он проходит через обычные загадки, битвы, чудовищ, путеводные нити, ложные следы и тому подобное и в конце концов спасает некую принцессу и т. д., и в их брачную ночь она находит некий очень даже симпатичный ключ в кармане его собственных штанов. Она думает, что им следует этим и удовлетвориться, но он бросает ее, мчится назад в свою страну, в свой старый дом, стремглав влетает в подвал, отпирает дверь и убеждается, что кладовая пуста. Оставив однажды девушку и ее страну, назад вернуться он не может, не помню уже почему, и посему в отчаянии выбрасывает ключ и доживает остаток жизни как суровый старый отшельник. На смертном одре, размышляя о своих приключениях, утерянной подруге и всем остальном, он видит, что Ключ к Сокровищу и был самим Сокровищем и т. д. Образчик шовинистического мужского поклонения фаллосу, но недурная история". И сразу же, стоило ему только эту историю припомнить, как все осветилось для Брея словно серией отдельных вспышек, "словно фейерверк отразился в озере Шетоква": не "Числа", "NUMBERS", а "Заметки" – "NOTES" – настоящее заглавие его романа; 5, а не 7 – правильная его числовая основа; то, что он воспринял как фиаско, было вполне нормальной кульминацией первых трех пятых проекта – пятилетнего плана, у чьей "-точки", как он вдруг осознал, он ныне находился ("NOT относится к ES как NOTES к NOT"). Все эти безбрежные россыпи случайных букв – чудовищная анаграмма Революционного Романа, вернуть к порядку которого расшвыренные налево и направо буквы потребует ни больше и ни меньше как "перепрограммирования" Компьютера в свете этих новых прозрений. Чтобы опробовать свою теорию, он тут же экспромтом загрузил в него немудреный список "пятерок": пальцы на руках и ногах, чувства Homo sapiens, стопы стихотворных пентаметров и "Полку классики д-ра Элиота", тона (Компьютер счастливо икнул, сглотнув это (tones) слово) пентатоники, великие книги и блага "Китая", рода "Ирландии", нации "Ирокезов" и составляющие "Британской Империи", вышеупомянутое Пятикнижие, будние дни, гласные алфавита, возрасты человека, месяцы последнего путешествия Одиссея, истории, обрамленные "Шахразадовым "Рассказом о носильщике и трех дамах из Багдада", буквы слова роман (три пятых которого и т. д.) и несколько внесерийных, с миру по нитке, таких как пентаграмма, квинтет, Пентагон, квинта, пентакль, квинтал, пентахорд, квинтэссенция. Это был сущий пустяк по сравнению с уже находившейся в машине сотней с гаком "семерок", однако и с этой скудной заправкой доблестный Компьютер изрыгнул пару замечательных наблюдений. С одной стороны, в то время как атрибутами конкретных романов являются "персонаж", "интрига" и, коли на то пошло, "содержание", "сюжет" и "смысл", Революционный Роман "NOTES", дабы преступить ограничения конкретики, призван обойтись без них; как и закодированные "NUMBERS", он не будет представлять ничего помимо самого себя, не будет иметь иного содержания, кроме своей собственной формы, никакого сюжета, кроме своего собственного развития. Сторониться он будет даже самого языка (не ясно, в пользу чего). С другой стороны, в своей "-точке" ("запятая шесть один восемь и т. д. от общей длины – словно пуп для общего роста женщины") там должен иметь место особый эпизод, близкая к совершенной модель текста-в-тексте, микрокосм или парадигма всего произведения в целом: не (как я предвкушал) рассказ "Ключ к Сокровищу", а (что как гром поразило меня прямо среди зарослей Spartina altemiflora) "история легендарного греческого героя Беллерофона; его попытка взлететь на Пегасе на Олимп, словно команда "Аполлона" на Луну; безжалостное жало его мук и долгое падение на Землю, почти как у той же команды до корабля ВМФ США "Шершень"; его одинокие блуждания среди болот – избегая следов человека, сердце снедая Сброс". Не беда, что события в этой, по словам Брея, "квинтэссенции художественной, то есть вымышленной литературы" были лишены порядка и в общем-то весьма причудливы, как то свойственно и синопсису лекционного свитка; они явно выказывали присутствие Полиида – Полиида, чье имя я не уставал призывать и поминать – без всякого результата. Восстановив всю свою начальную убежденность, Джером Бонапарт Брей героически заключает воззвание к Исполнительному секретарю Приливного Фонда кратким перечнем ожидающих его впереди работ: в Год Е (# 1974/5), предполагая, что Фонд возобновит свою поддержку, он реконструирует и перепрограммирует Компьютер, чтобы сложить "Беллерофониаду", каковую он теперь описывает как "изысканное пятно на чистой ничтожности "NOTES"; решающий изъян, который придает совершенство моей имитации несовершенного романного жанра, подобно тому как искусная личинка Schizura unicomis подражает не безупречному листу гикори (на самом деле никогда не обнаружимому), но, и в этом ее безукоризненность, ущербной и пострадавшей от насекомых истине реальных листьев". В год S Компьютер произведет окончательную распечатку завершенного романа; за его публикацией сразу же воспоследует Вторая Американская Революция и, как и первая, потянет за собой и другие, на сей раз повсюду; Дж. Б. Брей и Г. Мэк II вновь по праву обретут законно причитающиеся им троны – поначалу монарший во Франции и Англии соответственно, а постепенно и императоров Запада и Востока; будут уничтожены все существующие запасы ДДТ, пиретрина и прочих подобных варварских отрав, а их производство на веки вечные запрещено; мир вступит в Новый Золотой Век. Я затрепетал от симпатии к этому видению, более возвышенному в своем уповании на искупление не одного человека, а всего человечества, чем мое собственное, – и из жалости к бедному, несчастному визионеру, ибо его грезы с той же легкостью были повергнуты долу небрежно нацарапанной от руки на его прошении резолюцией, с какой я тем же самым прошением прихлопывал гнусавящую в воздухе болотную мошкару: В архив. Забыть. Сбросить обратно в реку. Никакой нужды связываться (или отвечать). Т. Э. Никакой помощи Дж. Б. Б. (как я тогда думал) ждать через зоны не приходилось – хотя он, может статься, мне и в самом деле помог. В печали я вновь спустил на прилив бреевский проспект и провел смурную ночь в размышлениях о моей собственной истории и стремлениях. Поутру, в нетерпении дожидаясь, когда очередной подъем воды принесет мне послание, я бродил по бережку, высушенный солнцем, просоленный морем, и пек ракушками по воде блины. Вернувшись к своему исходному пункту, я обнаружил в отмечавших высшую точку прилива водорослях, среди которых так и скакали песочные блохи, не привычный кувшин, а на диво прозрачную стеклянную бутылку, ничего похожего на которую я никогда не видал; она со всех сторон была опутана насквозь пропесоченным взморником, нашпигованным крохотными мидиями. Снаружи, оттиснутыми прямо на стекле по кругу буквами, таинственное послание: НИКАКИХ ВЛОЖЕНИЙ НИКАКИХ ВОЗВРАТОВ; внутри-сложенные листы бумаги. Трясущимися руками содрав с бутылки пробку-бескозырку, я перевернул ее вверх дном; записи не проходили через горлышко. Я отыскал под рукой достаточно прямую палочку и принялся выуживать из бутылки ее содержимое, всхрюкивая всякий раз, когда поклевка срывалась. – Ради всего святого, разбей ее! – прокричал изнутри едва слышный голосок. Схватившись за горлышко, я шваркнул бутылку о замшелую, всю в ракушках, скалу. Недостаточно сильно. Лицо мое покрылось потом. С третьего замаха стекло наконец разлетелось вдребезги, и наружу выпали записи: поллиста шершавой линованной бумаги, сложенные втрое. На верхней строчке, когда я развернул документ, обнаружились написанные темно-красными чернилами слова: ВСЕМ ЗАИНТЕРЕСОВАННЫМ ЛИЦАМ. На второй снизу - ИСКРЕННЕ ВАШ. Строчки между оказались пусты, как и место ниже льстивого завершения. Кое-где из-за грубости и шероховатости бумаги чернила расплылись вокруг букв волокнистыми пятнами. Пав духом, я швырнул пустую бумагу наземь, где она тут же обратилась в какую-то отталкивающую ничтожную личность, причудливо одетую и с ячменем на глазу, от которой за версту разило мочой и прокисшим хлевом. – Проклятье, – произнес Полиид, обозревая себя и принюхиваясь. – Видишь, заделался твоим кузеном Персеем – думал, что сойдет. И вот чем кончилось – пришлось цепляться за буквы. Как дела? Не бери в голову, я и так знаю. – Вся моя жизнь – сплошной ляпсус. Я не легендарный герой и никогда таковым и не стану. Мне уже сорок. Мне предстоит умереть и быть забытым, как и всем остальным. – Как и твоему брату? – Не бери в голову. Как мне поскорее достичь бессмертия? Полиид покосился на меня: – Ты уверен, что мне доверяешь? Твоя жена, похоже, считает, что в последний раз я слинял, чтобы тебя провести. – Может, так оно и было. Но ты не сумел. – С чего это я должен каждый раз тебе помогать, стоит тебе во что-нибудь вляпаться? Думаешь, очень приятно было быть все эти годы Болотным Старцем? – Он шлепнул себя по руке: – Треклятые москиты. А на дары моря, весь этот чертов сифуд, у меня аллергия. – У тебя, очевидно, нет выбора, – отвечал я. – Работенку эту навязал тебе Зевс, разве не так? Следовательно, в твоих интересах, чтобы я осозвездился на манер Персея. Кто вспомнит помощника, если этого не сделает герой? – Аргументы опусти, – сказал Полиид. – Мне уже известно, чем кончится эта история. Я поднажал на него, чтобы вытянуть это знание. – Не бери в голову. На данном этапе я тебе советую – и этого вполне достаточно. Хочешь быть легендарным героем – следуй Схеме. Хочешь следовать Схеме – уходи в Четвертом Квадранте из города и т. д. Хочешь уйти из города и пойти в стиле Персея на второй круг – потрудись оторвать Пегаса от земли. Хочешь, чтобы Пегас летал как прежде, – не трать свое время со мной и Афиной. Знаю я о том или нет, заявил он, но езда на крылатом коне всегда включала в себя благосклонность не одной богини, а двух, проявленную в свойственных каждой из них благодеяниях. Уздечка Афины осаживала и сдерживала жеребца, но в небеса его поднимала священная трава Афродиты. – Гиппоман! – Что же еще? В молодости тебе не было нужды об этом задумываться, разыскивать пришлось уздечку. Теперь ты уже сам узда уздой – совсем не гип-гип; и поверь мне, в твоем возрасте отыскать его ох как не просто. Да неужели? Разве он не растет в полнолуние у криницы Афродиты и т. д.? Полиид подмигнул: – Ничего себе были денечки, а? Тогда, может, в стигийских топях, где добывал себе снаряжение Персей? Не должен ли я закрыть глаза и руководствоваться своим носом, не открывая первых, пока не буду вынужден… – Сброс. Не будь наивен, он прямо у тебя под носом, но это не означает, что ты его учуешь. Я чуть ли не на четвереньках зашелестел средь тростника и камыша. – Мальчик мой, – произнес Полиид. – Вот что я тебе скажу: забудь о повторном посещении тех мест, где ты откалывал свои номера, ладно? Это вовсе не "Персеида". Вместо этого погляди-ка на всех женщин, которых когда-либо любил, – по порядку, такие вещи Афродита ценит. Где-то в очереди наткнешься на большое Г. Завидую тебе. Получишь Схему, придерживайся ее. Свидимся на небесах. У меня было о чем еще его спросить: перезарядив Пегаса, куда мы с ним должны были лететь? Если считать, что начало своим розыскам я положу в Коринфе, должна ли сопровождать меня туда Филоноя, или же мне следует ее избегать, пока не подойдет ее очередь? Ну и на ту же тему: сколько женщин включать в серию – и которых? С ходу я мог назвать только двух – его дочь Сивиллу и свою жену, – к которым я заметный промежуток времени в ощутимой степени испытывал страсть; но были и другие – младший капрал амазонок, к примеру, – которые в какой-то миг властно меня привлекали, и еще другие, с которыми я развлекался – когда час, когда целые выходные. Кого считать? Но Полиид уже перекинулся из отвратительно выглядящего коротышки в драгоценную Схему - Которую я выхватил прямо из ила, сложил на манер давешней аквадепеши и устремился домой. – Объявляю посадку, – сказал я Филоное и, подровняв на пристани шеренгу наших детишек и министров своего кабинета, провозгласил: – Не берусь сказать, когда мы вернемся, да и вернемся ли вообще. Вот тебе, Лаодамия, мое обручальное кольцо – повесь его на ниточке себе на шею. Если вы, мальчики, начнете препираться, кому из вас присвоить в мое отсутствие царство, разрешите этот вопрос, выяснив, кто сможет прострелить сквозь колечко стрелой. Хе-хе. Министры, поняли? – Мы постараемся быть достойными подростками, – отвечали нестройным унисоном Гипполох, Исандр и Лаодамия – скорее материнская кровь, нежели моя, – избегая западни бунтарства ради бунтарства, к которой, естественно, склоняют не до конца вышколенные юношеские страсти, и почитая накопленный нашими предками опыт, воплощенный в культурных традициях и существующих общественных установлениях; в то же время мы, конечно же, будем смотреть на эти традиции и установления с новой, свойственной юности точки зрения, имея в виду не их разрушение, а нескончаемое развитие. Развлекайтесь. – Спасибо за колечко, па, – добавила Лаодамия, чмокнув меня в щеку. – Если царская разнарядка на путешествие не покроет ваших затрат, – сдержанно произнес канцлер казначейства, – не забывайте, что ваш финансируемый за счет общественных дотаций трон в Университете включает также и расходный фонд. Ликийская экономика пребывает сейчас в изумительном состоянии, главным образом благодаря сочетанию мощной оборонной индустрии, защищающей нас от карийско-солимско-амазонского заговора, и почти полного отсутствия реальных боевых действий с ними. Да и туристский бизнес в Национальном парке горы Химера не доставляет ни малейших хлопот. За эти доходы благодарные горожане и зажиточные министры благодарят вас. Счастливого путешествия. Мне на шею повесили подковообразный венок из цветов, другой такой же – Пегасу, который кособочился на юте между мною и плачущей Филоноей. Отчалили. Наперекор высказываниям Полиида я все же надеялся на бурю, которая бы разнесла в щепы наш корабль, как в том замечательном предложении из "Персеиды", где божественное отцовское окание не мешает раскатистым б и р природной бури завершить собою разборки на корабле. Но ветер всю дорогу, пока мы проплывали Спорады и Киклады, держался благоприятный, а поссориться с Филоноей, взгрустнувшей было, впервые покидая Ликию и детишек, не представлялось никакой возможности. Плавно покачивающийся на волнах корабль, скорое свидание со старшей сестрой, возбуждение, охватившее ее из-за того, что я добился от Полиида Схемы и указаний,– все делало ее настроение столь же безоблачным, как и погода. Она восхваляла уловку, к которой я прибег, чтобы предотвратить распри между мальчиками (которые, однако, она была в этом уверена, не только стали бы править счастливым тандемом, попади мы паче чаяния в какую-либо беду, но и разделили бы трон со своей сестрой, так они все трое друг друга любят), целовала белое зазубренное кольцо у меня на пальце, где столько лет неизменно сверкало золотое, и сняла (и надежнее перепрятала) свое собственное обручальное колечко, чтобы придать нашему второму медовому месяцу, как она весело его называла, вид потаенного любовного умыкания. Ибо она была уверена и находила эту мысль завораживающей, что мои поиски гиппомана должны в конце концов привести к ней и к омоложению нашей любви. Вскоре мы вошли в Сароническое море и подошли к берегу знаменитого Истма. Я сказал: "Здесь я тебя оставляю. Корабль отвезет тебя назад, вокруг мыса, в Тиринф к Антее". Едва слышным голосом, ибо она мечтала повидать мою матушку, Филоноя ответила: "Хорошо. Ладно". Я вскочил в седло. "Не могу сказать, когда вновь увижу тебя, Филоноя. Ты всегда была прекрасной женой и матерью. И царицей. Да и другом. Мне нравятся твои вкусы в музыке, пище, мифах. Отчасти – в одежде и мебели. У тебя очень светлая голова, и ты, конечно, необычайно добросердечна. Еще, ты очень неплохо, учитывая все обстоятельства, поддерживала свою физическую молодость. И у тебя благородный характер. Что еще. О-я хотел бы любить людей как надо, но мне, похоже, это не дано. Вот. Вдобавок плохо, что я не был просто самым заурядным царем и мужем, без всех этих закидонов с бессмертием. Ты была бы куда счастливее, чего вполне заслуживаешь. До свидания". Она опять всхлипнула, совсем негромко, вновь, поскольку не могла дотянуться до моего рта (я уже взгромоздился на Пегаса), поцеловала меня туда, где раньше красовалось кольцо, а теперь я сжимал золотую уздечку, и, как и в ночь перед моим днем рождения, не согласилась со мной, когда я заявил, что никакой я не герой. Мое сердце, заявила она, переполняла любовь – сильнее, чем я сам склонен признать: накопившаяся за столько приятных лет любовь к ней и детишкам, но прежде всего – любовь к моему покойному близнецу, который, хоть я и редко о нем упоминаю, не иначе как был совершенно необыкновенной личностью, столь движим я преданностью его памяти. Я, скорее всего, оспорил бы это озадачивающее заявление, но Пегас, менее бдительный, чем в младые годы, по ошибке принял мое неловкое "хмф" за понукание и побрел вниз по сходням. Коринфяне глазели, как я цокаю в свой добрый старый город. Изменилось немногое: кое-какие лавки оказались иными, появилась пара новых школ. Дворец казался меньше, нуждался в покраске, кусты во дворе вымахали не в меру; по-прежнему стояло одно из деревьев, на которые мы обычно лазили, – я снизу доверху ощупал его взглядом, сук за суком, ветка за веткой, большущая катальпа, богатая гусеницами и длинными стручками, которые мы высушивали и курили за стойлами. Второй любимец исчез, равно как и самая достопамятная для меня дворовая постройка – примостившийся между дровяным сараем и нужником для рабов побеленный гибрид кладовки для инструментов и пыточной камеры, куда на десятом году жизни привела меня одна увенчанная лаврами дама в просторной тоге, моя учительница музыки, которую я припугнул, что накажу, пожаловавшись, как она лупит меня линейкой по пальцам; здесь она отложила в сторону, меж грабель и запыленных амфор, свою пятиструнную лиру, встала, потея, на колени и, обняв мои коленки – пока пчелы жужжали в решетке, словно самым обычным летним полднем, – купила мою снисходительность по удивительной, ею же самой установленной цене. Я подозрительно осмотрелся вокруг – никаких следов гиппомана; да и молодка наверняка уже померла. Какая-то старая дворняга предупредительно тявкнула на меня из-за навозной кучи, наваленной за домом около наших ульев, среди шток-роз и мимоз. Стараясь не очень мозолить глаза, я выследил усохшую пожилую амазонку, со впалой грудью и беззубую, которую принял за подругу моего детства – или старую нянечку, не помню точно – Ипполиту. Я отдал ей Пегаса, чтобы она отвела его в стойло, с улыбкой дожидаясь, когда же она вспомнит ночь на коньке крыши и узнает меня; но она, шаркая, потащила его прочь в конюшню, судя по всему даже не заметив огромных белых крыльев. Когда я спросил ее по возвращении, числится ли еще среди конюшенной челяди бывший младший капрал по имени Меланиппа, она проворчала: "Помощь в наши дни не стоит и драхмы; приходится делать всю тягомотину самой", и я узнал материнский голос. – Не могу в это поверить, – говорил я Сивилле той ночью в роще. – Здоровье у нее в порядке, но она просто усохла; а память, память-то до чего слаба, удивительно, как это она еще заправляет дворцом, не говоря уже о полисе. Охо-хо. Поначалу она меня не узнавала; то говорила, что у нее никогда сыновей и не было, то – что они много лет как мертвы. Позже, когда она рассказала мне, что, оставшись покинутой своими мужчинами, установила в Коринфе примат материнской линии в контру отцовской, я осознал, что либо она от горечи ожесточилась, либо на ее рассудке в этом частном пункте отразился пережитый шок, – по другим поводам она казалась вполне здравомыслящей; и поэтому я признал, что в некоторых отношениях был ей весьма скверным сыном, и извинился за то, что не подавал о себе вестей целых двадцать лет. Я полагал, что твой папаша объяснил ей, что же произошло здесь, в роще, в ту ночь; предполагалось, что он растолкует ей про все эти легендарно-героические дела, что мне предстоят подвиги и т. д., а потом я, вероятно, вернусь с востока востребовать царство, когда получу подходящий знак, какового у меня все еще нет, если только им не является, в чем я сильно сомневаюсь, само путешествие за гиппоманом. Но я пришел к выводу, что этот, прошу прощения, ублюдок никогда ничего из всего этого не сделал; и я в самом деле начинаю думать, что моя жена, чего доброго, в нем не ошиблась, поскольку стоило мне только упомянуть его имя, и моя маменька тут же разразилась исступленной тирадой о том, как после погребальных игр в честь Главка и моего брата, отведя ее в сторону, Полиид просил ее выйти за него замуж и признался, что из любви к ней и из-за честолюбивого стремления стать царем Коринфа всячески способствовал ссорам между нею и Главком, Главком и мною, мною и моим братом и т. д., а потом подстроил весь этот трюк с гонками колесниц так, чтобы кто-то из нас, а то и все трое поубивались, и прибег к пресловутой Схеме, дабы получить благовидный повод для спроваживания меня из города в том случае, если я был легендарным героем, – хотя в то же самое время он заявлял, что на самом-то деле я был его сыном, потому что занимался с нею любовью среди бурунов в ту ночь не Посейдон в образе коня, а он сам в образе Посейдона в образе коня. Каково? Со своей стороны Полиид, когда я залетал за ним на гору Химера в тот, первый раз, рассказал мне, что она свихнулась и велела взять его под стражу из-за того, что все это напридумала; но, клянусь, Сив, говорила она совершенно спокойно, особенно же убеждало то, что она даже не проявила особого скептицизма и не рассердилась, когда твой папаша все это ей наплел, просто с пренебрежением засадила его в кутузку, скорее как самого обычного психа, а не как опасного изменника и убийцу. Сказанное ею слегка проясняет и его поступки с тех пор, верно ведь? Попытки, к примеру, одной рукой меня убить, другой в то же время цепляясь за мои фалды. И все же мама определенно не вполне в себе: учитывая, например, все вышесказанное, ей пришлось признать, что у нее таки были сыновья и что только один из них убит вместе с ее мужем; но она не могла без обиняков признать, кто именно; она продолжала звать меня ошибочным именем и очень скоро вернулась к тому, с чего, собственно, и начала: Беллер мертв для мира, Делиад – для нее (она изложила это в обратном порядке), Беллерофон же, который объявил себя убийцей Беллера (она имела в виду Беллера-Убийцу), – и вовсе кто-то совсем чужой, не легендарный герой, а легенда. М-да, для меня это была просто пытка. Я сказал: "Ты что, не узнаешь моего голоса, мама?" – и объяснил, что с моей колокольни "Беллерофон" означает "Голос Беллера", ты слушаешь? И разве ей не приятно узнать, что ее сын Беллер должен вот-вот стать бессмертным и т. д.? Она взглянула мне прямо в глаза и сказала: увы, вся ее семья мертва, будь любезен, оставь ее одну, а не то она кликнет стражу. Я подумал, не упомянуть ли ей о внуках, но, так как она никогда их не видела, а я оставил их дома в Ликии, вряд ли это могло чем-то помочь. Что за день. Обидно, как стареют люди. Ну да привет. Полагаю, ты очень даже взволнована повидать вновь сладкосердечного Беллера из своего детства, верно? Погляди на этот шрам, где меня огрела, вызеленив к тому же глаза, колодезная бадья; теперь, когда мои волосы поредели, ты сможешь получше его разглядеть. Как продвигается Сивиллина служба? Эх. В лунном свете она долго щурилась на меня тусклыми глазами, потом покачала своей головой лахудры: "Беллер. Это ж надо". За двадцать лет изменилась и Сивилла – явно не в лучшую сторону. Учитывая, что ее призвание священной проститутки и пророчицы подразумевало значительную оргиастическую активность, характерную зашифрованность речи, использование лавра и других мантических наркотиков, а также некоторую несдержанность в одежде и прическе, я не видел никаких разумных оснований, почему она не могла позволить себе со старым другом чего-то большего, тем паче что мое обращение к ней было таким неформальным и доверительным. От моего видения в храме Афины она ушла очень и очень далеко, по моим оценкам не столько растрепанная, сколько разбитая, волосы в беспорядке, одежда грязна и порвана – результат непотребного обращения ее нынешнего любовника, каковому, как мне было больно узнать, случилось быть не мужчиной, не говоря уже о божестве или полубоге, а, по словам Сивиллы, "первой шишкой на конюшне" – одной из немногих наших амазонок, не перебравшихся на юг, к Тиринфу, "где все деется". В свои сорок мечта моего отрочества предстала сисястой и давно не мытой, с толстенными бедрами и талией, волосатыми ногами, губами, подмышками; даже и помимо требуемых ее службой трансов она глотала, вынюхивала и выкуривала бессчетные дозы своих разношерстных травок и редко говорила более чем полувразумительно; в праздники ли, в будни отрабатывала всех пришельцев к колодезю Афродиты, независимо от их числа, чина и члена, не знала меры ни в каком извращении, где и как придется мастурбировала в паузах между своими посетителями, если не откидывала копыта. Вдобавок еще и порыгивала. С другой стороны, свои более чем скромные средства тратила она с щедростью, дозволяла прощелыгам и нахлебникам самого разного пошиба разделить с ней и ее долму, и соломенный тюфяк, редко обирала пьянчужек и бесплатно давала нуждающимся просителям прорицания – не более и не менее загадочные по сравнению с теми, которыми она отоварила меня. Я рассказал ей, что именно ищу. – Гиппоман для одного жеребца – селитра для другого, – возвестила она. – Но первая доза даром. Поглядим, что там у тебя под тогой на сегодня. Когда стало (относительно) ясно, что в обмен на пробу травы мне придется заняться с нею любовью, я с неохотой так и поступил – на манер, по ее настоянию, жеребца – "ради былых времен", хотя сочетание ее внешности и воспоминаний об этих самых былых временах вполне могло бы перевесить любой афродизиак. Сивилла свое дело знала: хотя я так и не увидел сам гиппоман, кончая, я услышал у себя над головой ржание и увидел беспорядочными кругами носящегося над рощей Пегаса – первый его настоящий полет за несколько сезонов. – Ура! – закричал я, когда он со всего размаху налетел на завесу плюща. – Plus ca change… – сухо продекламировала Сивилла. – Беллер, в жопу. Еще. При всей грубости ее предложения, я почти тут же и преуспел, распаляя себя посторонними чарами, сызнова ее на скорую руку покрыть; на скорую руку снова взлетел Пегас. Вне себя от радости, что так быстро нашел искомое, и горячо желая окончательно наложить на оное руку и научиться им пользоваться, я остался с Сивиллой на всю эту ночь, и на следующую, и еще на одну, как Персей с закуколенной Медузой на берегу озера, II-F-1, но с совершенно противоположным эффектом: вместо того чтобы лететь с каждой нашей случкой все выше и дальше. Пегас повторил за четыре ночи свою схему четырежды четырех лет, столь же стремительно шла на убыль и моя потенция. – Дам де де, – сказала Сивилла на пятую ночь, – герой нынче не тот пошел. – И гиппоман тоже. У тебя нет того, что рос здесь в былые дни? – Один косячок доброй старой травы остался, – призналась она, похлопывая по амулету наподобие того, который привык пользовать ее переменчивый папаша. – Секрет моего успеха – и как шлюхи, и как оракула. Без него моя песенка спета – только на пенсию. – Может он доставить меня туда, куда я хочу. Сив? И к тому же где это? Это было самое то, порцайка что надо, заверила она в своей обычной манере, и человек вроде меня подлетит, конечно же, от него до седьмого неба, прежде чем выпадет оттуда в иной мир. – Олимп? Олимп? – заволновался я. – Шикарная идея, но вот только стану ли я бессмертным, просто туда залетев? Сивилла шумно почесала себе крестец и пожала плечами: – Знаешь, у меня тут не так уж много бессмертных заказчиков. Да и к тому же что-то не припоминаю, когда это я обмолвилась, что собираюсь подарить тебе свой последний кайф. Что ты вообще для меня когда-нибудь сделал? Я согласился, ей мой апофеоз ничего не сулил – если не считать удовлетворения, которое мог бы доставить ей тот факт, что она была его участницей, – конечно, купаешься в лучах чужой славы, но не нужно пренебрегать и этим: взгляни, куда это завело твоего папашу; взгляни, как (покойный оплакиваемый) Делиад расцвел когда-то пышным цветом в сиянии предопределенной судьбы своего близняша; взгляни, как ты сама, когда мы втроем резвились в этой роще в разгар светлого утра наших жизней, сказала: "Беллер может овладеть Коринфом точно так же, как и мной: взяв его, когда пожелает". "Давай-ка его сюда. Сив", – заключил я. – Ты шутишь? – Пардон? Она зашлась улюлюканьем ровно сова. – По крайней мере ты достаточно эгоистичен, чтобы быть героем! А что случится со мной, тебе абсолютно насрать? Или с твоей женой и ребятишками, когда ты зашлепаешь крыльями к небесам? Ты даже не помнишь, что твою матушку зовут Эвринома, а не Эвримеда! И, Господи Иисусе, тут и не пахнет тем, чтобы ты принес хоть какую-то пользу людям'. Что хорошего сулит хоть кому-нибудь то, что ты сделаешь для другого? – Сивилла же у нас ты, – откликнулся я. – Разгадывать все это не моя работа. Мое дело – быть Легендарным Героем, и точка, а для этого необходим гиппоман из амулета, так что, хочешь не хочешь, я буду вынужден пригрозить тебе вот этим самым мечом. Если хочешь взглянуть, могу показать тебе Схему; нарисовал ее не кто-нибудь, а твой отец. Ну-с, а теперь прояви, пожалуйста, свое златосердие и помоги своему былому дружку Беллеру стать бессмертным, каких бы жертв от тебя это ни потребовало. Я это оценю. А что касается имени маменьки, по мнению одних, это Эвримеда, другие же считают, что ее зовут Эвриномой, довольно частое расхождение в случае второстепенных персонажей мифов и легенд; коли на то пошло, разными именами нередко наделяют и самого героя: Делиада, например, звали также Алкимед, что, как мне кажется, значит "большемудый", и Алкмен – "могучий как луна". И еще Пиреном, в честь источника муз у нас на акрополе. Вот так-то. Я зову ее просто мама. Пардон? – Герой, который то и дело просит пардону, – процедила Сивилла, но с зевком протянула мне амулет. Я поцеловал ее, пряча амулет в карман, в щеку. – Большое спасибо. Ей-богу. – Еще бы. Вот тут специальное авиаписьмо твоей хозяйке на следующей остановке. Не подглядывай. А теперь проваливай отсюда и оставь меня моим мужланшам да пропойцам. Не совсем "прощай" Персея Медузе, но я поблагодарил ее еще раз и обещал, когда окажусь, доставив письмо (в качестве адреса на нем значилась одна прописная альфа), на небе, замолвить за нее словцо перед Афродитой, точно так же как собирался наряду с благодарностью попросить у Афины, чтобы она сделала что могла для Эвримеды/-номы и Филонои. – Пока. – Чтоб ты дважды сдох, – сказала Сивилла, отмахиваясь от настырного роя дрозофилл, обычно вившегося вокруг ее головы. На кого, на меня или на него, направлено это жутчайшее проклятие, я решил тогда – и никогда не передумаю – не задумываться. Я открыл амулет, перекинул ногу через Пегаса, протянул ему гиппоман и повис на уздечке, судорожно цепляясь за свою жизнь, пока он бестолково бился как оглашенный о небосвод, словно обезумевший мотылек в закрытой комнате. В первый и последний раз в жизни я страдал от воздушной болезни, – один Зевс знает, где собирала Сивилла этот урожай. Я быстрехонько расстался и со своей осанкой, и с завтраком, у меня начались галлюцинации, жуть. За всю свою полетную юность ни разу не терял я, словно подбитый, высоты, как сейчас, когда Пегас с ржанием ввинчивался в штопор, ввинчивающийся в лимонный сад неподалеку от какого-то города. Не Олимпа. Я очнулся весь в синяках и ушибах, все болело, голова кружилась, никаких признаков Пегаса, еще менее – смазливенькой Каликсы, готовой по-жречески вернуть меня к жизни любовью и лимонно-яичным супом. Я находился в той самой каменистой роще, кровоточа смертной своей кровью из полудюжины царапин и садин; даже в те пять минут, пока я еще не признал Тиринфа, я не мог себе даже представить, что крушение потерпел где-то не на Земле. Я застонал и, чтобы не попасться более чем один и шесть десятых раза на одну и ту же удочку, распечатал послание Сивиллы. "Прошу, верни подателя сего письма к жизни", – скупо гласило первое из соподчиненных предложений; второе лучше не брать в голову до моего Второго Отлива. Из-за дерева, нетвердо сжимая в руках короткий меч, вышел бледнолицый щеголь в доспехах по последнему слову моды и прошепелявил: "Меня жовут Мегапент, я наполовину полубог, шын тшаритшы Шфенобеи от полубога Беллерофона и убийтша липового легендарного героя Першея. Под штрахом шмерти прикажываю тебе ждатьшя – и перештань вшкрывать швои тайные пошлания, пожалуйшта". Я снова застонал. "Что за напасть". – Ну ладно. Ты шшитаешь, што я гомошекшуалишт, прошто потому, што я шильно шепелявлю. Дожволь жаявить: альфа, хоть и правда, што кое-кто иж шановных дам шкорее жа подобный дефект реши, ошобенно – в пошлых шутках, в моем шлушае – и не в нем одном – ижьян врожден и никак не штшеплен тем или иным ображом ш мужештвенноштыо; бета, ни дефект реши, ни шекшуальные шклонношти не кажутшя мне доштойными ошмеяния, ражве што шо штороны шамого нижменного вкуша. И гамма, ну да, шлушилошь, што я гомоэротишен, но таковы же и воинштвенные шпартантшы, так-то. Прекрати ухмылятьшя: пушть я и голубой, но жутко шноровишт шо швоим мешом. Может, так оно и было, но когда я двинулся, чтобы обрушить на него, по справедливости или же нет, весь груз разочарованности своим крушением, ко мне хромаючи шагнул весь избитый Пегас – не знаю, где он шатался до тех пор, – поджав левое крыло и правую заднюю ногу и ошеломленно потряхивая головой, – зрелище, от которого загнулся бы и самый ярый пидор. Я вспрыгнул на него, когда из-за каждого куста на спасение Мегапента поодиночке поднялся и шагнул вперед целый взвод полностью вооруженных амазонок, но Пег осел под моим весом, словно опять в Ликии. Памятуя, как обходятся амазонки с насильниками, и опасаясь, что моя былая жертва со всеми своими вполне заслуженными жалобами могла эмигрировать в Тиринф, я вытащил меч и приготовился лучше упасть на него, чем с ними сражаться или сдаться живьем – ни то ни другое не пришлось бы мне по вкусу. – Штоп! – закричал Мегапент – и амазонской страже, и мне. – Это же мой отетш, Беллерофон! По крылатому коню видно. А ну-ка, по-кшанфшки! Весьма уверенно и на горе мне, словно рыбачьи жены на равнине у Ксанфа, все, кроме одной, амазонки развернулись и, судорожными рывками задрав вверх хитоны, спустили колготки, мечтательно метя в меня полнолуниями своих задниц. Диссидентка, коротко стриженная малолетка, вложила свой меч в ножны и с отвращением на лице величаво проследовала прочь. С вполне понятным мне отвращением: приглядевшись повнимательнее, я даже засомневался, настоящие ли это амазонки: кожа у всех была чересчур белой, ляжки и попки на глаз слишком мягки, голоса излишне женственны, костюмы щеголеваты. Даже Пегас, единожды принюхавшись, потерял к ним всякий интерес. – Сдаюсь, – провозгласил я. – Все тут наперекосяк. Сообщите царю Прету, что я готов составить ему компанию. И передайте моей жене, что если идея этой шуточки принадлежит ей, меня она не забавляет. Не позабавило это и моих захватчиц, каковыми они в конечном счете оказались. – Спокойно, свин, – пробормотала их лидерша и приказала своей команде, покрепче связав запястья, отвести меня на накинутой на шею веревке к царице Сфенебее. – И никаких номеров, – предупредила она меня, – или я тут же перепаяю тебе по яйцам. – Полегше, – вступился за меня Мегапент. – Он вшё же мой отетш, полубог. Привет, пап. – Черт меня побери, если это ко мне, – огрызнулся я. – Даже не знаю никого по имени Свино-как-там-еще. А кроме того, наполовину полубогов не бывает. Где Прет? Оставь мою тунику, черт бы тебя побрал! – Нам приказано тебя не холостить – если ты только нас до этого не доведешь, – сообщила их командирша, каковая, хоть я уже и не сомневался, что не амазонка, выглядела весьма многообещающе. – По правде, это доставит мне удовольствие. Ты, принц, отправляйся теперь домой и сообщи своей матушке, что мы накрыли ее давнишнего хахаля. А мы по дороге покажем ему Прета. Мегапент надул губы. Озадаченный и ошалевший, но в конечном счете беспомощный, я был раздет и отведен в город. Лавочники и праздношатающиеся зеваки, все женщины, насвистывали и отпускали хамские замечания о моих мужских причиндалах. Несколько мужчин с опасливым любопытством пытались разглядеть меня из-за приспущенных портьер. Несколько других, молодых и ярко накрашенных, с ухмылками висли на руках сопровождавших их матрон средних лет или притворялись смущенными и прятали лица за веерами. – Где Антея? – спросил я. – Что случилось с городом? – Вопросы будет задавать царица, – отрезала моя пленительница, испробовав большим пальцем остроту своего клинка. – А ты заткнись и слушай. Приведенный в хорошо знакомый мне тронный зал, я буквально остолбенел от изумления с открытым ртом при виде зрелища, сошедшего, казалось, прямо со страниц "Персеиды": вооруженная (мужчины) дворцовая стража, стол для совещаний министров и советников (мужчины), всевозможные (мужчины) официанты, прислужники, мальчики на побегушках, лизоблюды, пажи, музыканты и лакеи, три обнаженные (женщины) танцовщицы на столе и, во главе оного, сам царь Прет; все уставились в нашу сторону, застыв в агрессивных или встревоженных позах. Я бы принял их за искуснейшую скульптурную группу, если бы сам постав их фигур (кроме одной из танцующих девушек, которая прикрывала левой рукой груди, а правой срам) не был столь неклассичен, а их глаза, в отличие от глаз наших добротных греческих статуй, не были опушены ресницами – и глядели не в вечность, а на чудовищного незваного гостя, который, должно быть, стоял когда-то на моем месте. Бедный Прет проигнорировал мой совет и окаменел, на посмешище потомкам, наполовину сползшим с трона – вытирая рот каменной салфеткой и расплескивая вино из гранитного бокала. – Здесь был Персей? – спросил я Мегапента. – Заткни свой свинячий рот и сделай реверанс, – вмешалась капитанша. – Сюда идет царица. Мегапент, реверансируя бок о бок со мной (я никогда не выражал почтение в этой форме и был вынужден прихватить, чтобы не упасть, его за локоть), кивнул и прошептал: "В тот год, когда я родилшя. Потом, нешколько лет нажад, он вернулшя, как и ты, и я убил его, штобы докажать, што я наполовину полубог". – Абсурд! Стражница вновь обнажила было свой меч, но как только я узнал входящую царицу (лет уже примерно пятидесяти, грузную, с неброскими усиками, в забавно топорщащихся на ней доспехах; сопровождала ее та самая юная амазонка, которая покинула сцену моего пленения), я выпрямился и вскричал: – Антея! К чему все эти глупости? – Зови меня Сфенебеей, – величественно произнесла она, занимая пустой трон по соседству со своим покойным супругом.– Антея – так меня звали рабыней. – Скажи им, пусть они вернут мне одежду, Антея! – Не раньше, чем мы все осмотрим. – Она обследовала меня с презрительной улыбкой: – Вай-вай, мы стареем, а? – Не бери в голову. Где Филоноя? – А это что, имеет значение? – Конечно, имеет – и всегда будет иметь! Из того, что мужчина покидает женщину, вовсе не следует, что он ее не любит. Особенно если он… – Отрежьте-ка ему хер, – лениво велела она стражницам. – За дерзость и бесстыдство. Можете воспользоваться для этого знаменитым столом переговоров – замечательная кухонная доска для разделки этой туши. Хватит, допереговаривались! Она предоставила им подтащить меня, дрожащего, к кромке стола, на который они и выложили мое расчехленное орудие, и воздеть над ним извлеченные из ножен свои, прежде чем велела чуть повременить. До самого конца нашего разговора я так и оставался в этом отвратительном положении. "Сфенебея", вернувшись к своему трону, холодно проинформировала меня, что вскоре после моего отлета из Тиринфа двадцать лет тому назад обнаружила, что находится в положении; поскольку к этому времени она уже давным-давно забросила половые сношения с Претом и находилась на пересмене любовников в законе, ее положение могло быть обусловлено только "повторным изнасилованием" мною в храме Афины. Хотя это "надругательство – даже и для полубога" по-прежнему оставалось для нее надругательством и она предвкушала, как накажет меня на амазонский манер, она тем не менее сочла нужным сберечь "его плод, наполовину полубога Мегапента", чтобы не оскорбить "его деда Посейдона" и богиню, в чьем храме он был "грубо зачат". Но Прет "на свой обычный свинский мужланский манер" начал третировать ее, словно ребенок произошел на свет в результате любовной связи, а не грубого насилия, и она отнюдь не была огорчена, когда немного погодя, во исполнение предначертанной ему судьбы, в город явился со своей невестой Андромедой и горгоньей головой сам Персей и ввалился прямо на очередную "свинскую пирушку" – до которых ее муж был так охоч, на коей она по причине своего к оным мероприятиям отвращения, по счастью, отсутствовала, – обратив весь двор и отборнейшую стражу в камень, когда перепугавшийся Прет дал приказ о нападении. – Не то чтобы Персей по свинству в чем-то уступал всем остальным, – пояснила она, – со своей-то развязной спесью и кукольной женой – словно он не был всем обязан Афине и той бедной женщине, чью голову он отчекрыжил! Но среди всех этих грязных свиней героев, бог ведает, был он, наверное, далеко не худшим, да и характером обладал довольно сносным. Они задержались на несколько месяцев; я пыталась повысить сознательность Андромеды в вопросе о браке как женоненавистническом установлении; мы понемножку забавлялись a trois; и он позволил мне делать с этим полисом все, что мне заблагорассудится, – у него, если на то пошло, не было никаких прав лишать меня этого, но свинья есть свинья. Сделать же, как мне сразу и было поведано, она не преминула следующее: воспользовавшись окаменением всего двора, на места покойных министров она определила их жен, с помощью амазонских военных советников обучила женскую дворцовую стражу, поменяла местами мужской и женский пол всюду, где они попадались в своде основных законов, а потом – ив каждом существовавшем в городе обычае, превратив в конце концов Тиринф в абсолютную матриархию. То, что своим успехом (как, стал подозревать я, и более умеренная программа моей матушки) она обязана в основном великодушной гегемонии Персея над всей Арголидой, скорее терзало ее, чем вызывало благодарность, и, заслышав, что он прослеживает череду своих ранних приключений, она при помощи сына расставила ему простенькую ловушку. Зная, что ни одна рыцарствующая свинья не ответит на вызов женщины, она подстроила все так, что вызвал его Мегапент; дождавшись, когда Персей начал размахивать головой Медузы и щитом Афины, сынок ее в ответ выдвинул собственный зеркальный щит: угодившая в чересполосицу отражений плоть Персея превратилась в камень, камень в бриллианты, бриллианты, уже окончательно, в звезды, россыпь которых громкими криками приветствовали по ночам тиринфские женщины. Обидно, конечно, что прихвачена оказалась и сама Медуза – а также Андромеда, Кассиопея и еще несколько других, – но нельзя же приготовить сувлаки, не зарезав ягненка. – Все это сплошные несуразицы! – вскричал я. Стражница бросила взгляд на царицу, не пора ли меня обкорнать, но, увидев, что та покачала головой, ограничилась тем, что непристойно ущипнула меня за самую головку. Ногтями. Я указал на расхождение между этим убогим отчетом о вызвезживании Персея и великолепным рассказом, вычитанным мною из документа, на основе которого я организовал свою собственную историю жизни. – Моя неэмансипированная маленькая серенькая мышка-норушка-сестрюшка об этом рассказывала, – отвечала Антея. (Я никак не мог назвать ее Сфенебеей.) – Это ложь. Сплошной вымысел. Там, например, говорится, что Пегас – это созвездие под опекой Медузы, на какой же тогда кляче ты сюда прилетел? – Увидев, что я захвачен врасплох этим соображением, она продолжала высмеивать отражающий превосходство мужчин характер основного корпуса наших классических мифов и легенд, с которыми продемонстрировала попутно на диво хорошую ознакомленность – без сомнения, свидетельство влияния Филонои, – и который, как она утверждала, является приукрашенной записью правового ниспровержения свиньями-мужланами-патриархами былых эпох исходного и естественного мирового матриархата. "Мифология, – заявила она, – это пропаганда победителей", присовокупив, что главным мифом, поддерживаемым всеми частными мифетками, был миф о мужественности героев – не обязательно в плане грубой физической силы, где несомненное превосходство мужчины над женщиной бледнеет по сравнению с превосходством над мужчиной бессловесного быка, но в таких добродетелях, как смелость, хитрость и сексуальная удаль, и особенно – в аспекте божественного промысла при раздаче величия и бессмертия. "Вы – сплошная ложь! – яростно закончила она. – Мы собираемся вас переписать!". Хотя я и дрожал за свой орган, но все же не сумел удержаться от замечания, что она уже немало сделала в смысле переписывания – как истории Персея, так и нашей собственной. Я не сомневался, что здесь побывал мой кумир, свидетельством тому служил окаменевший Прет, и хотя именно это конкретное событие и не было упомянуто в "Персеиде", вспомнил слова ее благородного рассказчика: "Закончить смертью обоих протагонистов древнюю братоусобицу между Акрисием и Претом" и т. д., более того, физика процесса озвезживания в описании Антеи была подобна тому, что проступило между взглядами влюбленных в кульминации этой истории. Но, как должен признать всякий, кто не слепо враждебен самой концепции геройства, моя версия обладает отзвуком подлинного мифопоэтизма, ее же – отдает трескотней самого что ни на есть оскорбительного иконоборчества. Разнобой с Пегасом объяснить я не мог; за подчиненную роль женщин как в легендарно-мифической, так и в реальной истории не чувствовал себя особенно в ответе; о своем собственном вкладе, как намеренном, так и ненамеренном, в их совокупную эксплуатацию и заметную деградацию от всего сердца сожалел (может быть, она помнит аристотелевскую диаграмму?); в отношении запутанных проблем природы/воспитания в вопросах секса и темперамента, отличия/оценки или привычных ролей/личных наклонностей и всего прочего испытывал некое любопытство, но твердого мнения не имел. Но в чем, в чем, а в своем призвании легендарного героя и полубога, равно и в том, что Мегапент совершенно к этому призванию непригоден, я не испытывал ни малейшего сомнения, кто бы чего об этом ни думал, и я буду следовать этой стезей, как и мой небосводный кузен, пока не умру или не стану бессмертным. – Людская память все приукрашивает, Антея. Прет кончил тем, что уверовал, будто он и зачал на Данае Персея. Мой давнишний наставник Полиид заявляет теперь, что на Эвримеде, когда ее осеменяли мною, был он, а не Посейдон. Я никогда не занимался с тобою любовью, и ты знаешь об этом. Стражница самоуверенно подняла свой меч. – Характерная для свиней риторика, – прорычала Антея. – В Тиринфе мужчина не "зачинает ребенка на женщине" – она зачинает его на нем. Позиция Один в нашем полисе – когда внизу мужчина. Ты признаешь, что совершил преступление изнасилования? – Не по отношению к тебе. Это был младший капрал амазонской легкой кавалерии, двадцать лет назад, и я сразу же возненавидел себя за это. Она была ну вылитой копией вот этой твоей спутницы, сходство просто поразительное. – Убрать его отсюда, – приказала царица. – Твоя дорога, Беллерофон, не на небеса. Твоя дорога – в Тартар с твоим грязным хуем, воткнутым в твою лживую глотку. – Ижвини, па, – сказал Мегапент, когда меня уводили прочь. – Пошему бы тебе не покаятьшя и не оштатьшя навшегда мамашиным шекшуальным рабом? Тетушка Филоноя не будет вожражать, ешли это шпашет твою жижнь. Мы штараемшя поднять ее шожнательношть. Антея велела ему быть пай-мальчиком и прекратить болтовню, пусть он лучше сходит для нее за бокалом Федры. Меня отвели вниз дожидаться своей участи в донжоне – под гнетом и краха своих устремлений, и перспективы пыток, увечий и смерти. Осмотрев свою камеру, я не обнаружил возможности ни сбежать, ни лишить себя жизни. Отвратительнейший день провел я под неотрывным взглядом своего стража, все той же спутницы Антеи, которая невозмутимо взирала, как я вздыхаю, мерю шагами пустую комнату, пытаюсь вздремнуть, поесть и попить, отливаю и отваливаю. Ее сходство с моим младшим капралом было и в самом деле разительным: коротко стриженные темные волосы, жилистое телосложение, коричневатая кожа и карие глаза, маленькие грудки и ягодки – жаль, что мне предстояло умереть, а то бы я мог не отвлекаясь расследовать это сходство, вызнать, не была ли случайно ее мать амазонкой-беженкой в Коринфе и т. д. Я и в самом деле спросил, не Меланиппой ли ее часом зовут, она не ответила и не отвернулась, а лишь неотрывно разглядывала меня, пока по лестнице разносились шаги спускающегося ко мне, как я полагал, палача. Но Антея только велела девушке отпереть мою камеру и вошла в нее безо всяких видимых орудий пыток или кастрации. – Привет, – сказала она, остановившись с внутренней стороны закрытой двери. Тон ее был довольно мягким. – Здравствуй, – осторожно ответил я и поднялся с пола. – Присаживайся. Она быстро улыбнулась и подошла к крошечному зарешеченному окошку, у которого стоял я, но, поскольку пол был грязен и в камере не имелось ни скамьи, ни тюфяка, отклонила мое приглашение. От нее пахло вином. Я не отрывал взгляда от ее лица, пытаясь оценить ситуацию. Она большей частью смотрела вниз, словно на мое обвисшее орудие. – Ты должен сразу все понять, – объявила она. – Сейчас я ни о чем не в состоянии разговаривать. – Ничего не понимаю. Где Филоноя? – Я не хотела сюда спускаться, – кратко бросила она. – Не хотела вообще вновь тебя видеть, Беллерофон. – Аналогично. А в чем же дело? – От тебя мне никакой помощи, – пожаловалась она, мотая головой из стороны в сторону. – Ты не говоришь ничего стоящего. – Мегапент – не мой сын, – сказал я. – И не бывает наполовину полубогов. Единственным моим проступком был отказ заняться с тобой любовью, когда ты этого от меня хотела, а это не карается законом нигде, кроме Фемискиры. К тому же, чтобы выполнить свою работу, я пытался добраться до Афины, а тут встряла ты. Более того, Афина не любит, когда у нее в храмах занимаются любовью, – посмотри на Медузу. Ты могла бы быть сейчас Горгоной, если бы я дал тебе себя соблазнить. – Если судить по тому, как ты от меня отшатнулся, – пожаловалась она, – можно было подумать, что я уже Горгона. Я обдумал этот тезис. – Это не так, Антея. В храме, в ту первую ночь, ты и в самом деле взволновала меня, и наверняка это заметила. Но я ведь был исполненным амбиций юнцом, я спал и видел себя легендарным героем и одновременно стремился себя очистить, да к тому же пекся о законах гостеприимства. Это было неудачное место и неудачное время. Мне жаль, что так получилось. – Хм. – Но она продолжала, голосом все еще скорее обиженным, нежели воинственным: – Моя сестра тебя боготворит. Просто преступно воспринимать как она, с улыбкой, всю твою двойную моральную бухгалтерию. Ей бы следовало вмазать тебе по яйцам. Я ничего не ответил, вместо этого беспокойно гадая о схеме прироста в моем случае объема вскрываемой откровениями информации – не будет ли он монотонно расти с последовательными половыми сношениями с чередой женщин, а не с, как в "Персеиде", последовательными ночами с одной и той же женщиной и должен ли я включить в этот набор Антею или же могу перейти непосредственно к Филоное. Но теперь, а тон ее постепенно ожесточался, царица заметила, что находится на пороге, как говорят амазонки, последней четверти: месячные бывали у нее только изредка и скоро грозили вообще прекратиться. Дочери ее, как оказалось, стали шлюхами, да притом блажными, одна из них умерла переширявшись, две другие после нескольких лет безумия и скандального юродства с грехом пополам вышли замуж – браки, о которых лучше не упоминать. Управление полисом после смерти Прета не имело ничего общего с синекурой: как на любую зажиточную вдову, на нее, словно стервятники, слетались лжепровидцы и подлипалы самого разного толка, пока от гнева и отчаяния она не основала матриархию. Мало что в жизни ей было приятно вспомнить; не жизнь, а своего рода кабала надругательств от рук мужчин, от ее грубого отца Иобата через развратного насильника, он же – муж, до жестоких и вероломных любовников – не более лживых, чем я. – Мегапент был последней соломинкой, – горько подытожила она. – Когда я увидела, каков он, я поняла, что ты – самозванец. И все же ради собственной гордыни продолжала цепляться за все эти четвертьбоговые истории. Теперь ты пытаешься отобрать у меня и это. Будь проклят, зачем ты вернулся в мою жизнь! Потеряв всякую надежду хоть как-то упорядочить ее несообразные, но настырные жалобы, я только и мог повторять, как Меланиппа свое имя и подразделение, что не был самозванцем и что мы так и не стали любовниками. Манеры Антеи становились все более и более коварными. – Мы с тобой, Беллерофон, одного поля ягоды, – хихикнула она. – Неужели ты думаешь, что я поверила этой нелепице о Химере? Даже Филоноя признает – нет никаких доказательств, что все это не примерещилось вам с Полиидом, – еще одна свинская фантазия: убить воображаемое женское чудовище. Никто ее никогда и не видел! Ты надул Иобата точно так же, как Полиид пытался надуть твою мать, – и самым жестоким образом надута Филоноя, которая все время знала, что ты – фальшак, и тем не менее любила тебя. – Я убил-таки Химеру, – в полном унынии возразил я. – Она была вполне реальна, Антея: я видел дым и пламя… – Кто не в состоянии немножко подымить в старом вулкане? – Я чувствовал, как она кусает мое копье! Я видел, как она вылетала, окруженная дымом! – И кто же из них с крыльями? – наддала Антея. – Лев, коза или змей? – От нее на скале остался идеальный отпечаток! – Каковой никто, кроме тебя, не видел. Завязывай со всем этим, Беллерофон. Филоноя говорит, что ты по примеру Персея хочешь улучшить свои прошлые достижения. Я считаю, что ты, прежде всего, ничего никогда не достигал. И вовсе не эта дутая схема побудила тебя просить ликийцев, чтобы они вышвырнули тебя из города…– Она запустила в меня бумагой Полиида, которую ранее изъяла ее дворцовая стража.– Это была нечистая совесть. Вся твоя жизнь – сплошной вымысел. Потрясенный, я потряс головой: – Я понимаю, как все это могло тебе так показаться. Но есть одно, чего не знает обо мне даже Филоноя… – Она знает больше, чем ты думаешь, – презрительно бросила Антея. – Когда совсем недавно до нее дошло от козопасов с горы Химера, что чудище вернулось восвояси, опять дымит в своем кратере, она притушила все слухи, чтобы скрыть это от тебя. Как ты думаешь, почему бы иначе она была так озабочена, чтобы спровадить тебя из города? – Ты лжешь! Ты сама себе противоречишь! Я потопил карийских пиратов, отбросил солимов и амазонок, изнасиловал бедного младшего капрала, питавшего столь высокие чаяния о себе и своем народе. И я убил, убил-убил-убил Химеру! Фокус с приливом был, признаю, Филоноевой находкой, но на этот трюк меня подвигли и благословили сами боги, точно так же как Афина помогла мне обуздать Пегаса. И ведь есть доказательство, что со мною… что все это не шутки: как быть с Пегасом? Антея торжествующе улыбнулась: – Точно такой же фальшак, как и его хозяин. Филоноя рассказала мне про эту твою сказочку про белого бычка да красна петушка о гиппомане – она даже поверила ей! Ладно же, как раз так получилось, что у меня дома завалялась понюшка-другая этой травки, и, дабы показать ей, насколько она ослеплена твоей фальшью, я влезла сегодня днем на твоего свинско-мужланского женоненавистнического коня и скормила ему все, что у меня было. Не конезавод, а скотобаза! Он полетел вверх тормашками. Весь в тоске, не в силах разобраться, что в ее разглагольствованиях было ложью, что – заблуждением или недоразумением, а что – обескураживающей истиной, я более не спорил, а лишь жалко привалился к каменной стене камеры, схватился за свой болтающийся уд и сказал: – Настоящие амазонки предоставляют мужчине выбор между смертью и оскоплением. Если ты собираешься совершить надо мною и то и другое, прошу, начни с убийства. Ради твоей сестры, ладно? – Ради своей малодушной сестры, – откликнулась Антея, – я на самом-то деле собираюсь отправить вас обоих обратно в Ликию – с красным петушком на яичках, жульничеством и всем прочим. При одном условии. Я подозрительно взглянул на нее. Она улыбалась. – Заберемени меня. – Не идиотничай. – Вытаскивай меч, – холодно бросила она амазонке – и мне, огорошенному, снимая хитон: – Не бери в голову ни шансы против зачатия в моем возрасте, ни все те диаграммы, которыми ты оскорблял меня прежде, ни тот факт, что ты не находишь меня привлекательной. Я расскажу нашему сыну-полубогу, что это было твое последнее героическое деяние и ты чертовски здорово – с упорством – вкалывал, пока его не свершил. На пол, пожалуйста. Я затряс головой: – Ведь мы уже разговаривали об этом, Антея. Мужчина не может заставить его встать только потому, что ему угрожают. – Тогда мы немного поиграем. Не сгодится ли тебе в качестве раздражителя Меланиппа? Я не гордая. – Так ты таки Меланиппа! – вскричал я стражнице, которая все так же невозмутимо стояла у дверей. – Это чудо! – Трахни или умри, Беллерофон, – подытожила Антея. – Сделаем как ты захочешь, можешь даже быть сверху. Но перепихнуться мы должны. Я с полной откровенностью повторил, что не могу сделать это с ней ни при каких обстоятельствах. В этом не было никакого личного неуважения или женоненавистнического снобизма: фаллос наделен своей собственной волей, столь же плохо согласующейся с моею, как с волей Полиида его магия. Погляди, как он сейчас обвис, и не удивительно, если учесть, сколько на нем всего висит… Антея застегнула бронированную пройму своей юбки и вышла из камеры. – Меланиппа, я хочу, чтобы мне его сварили на обед – отрезанным, естественно. Пришлю тебе кого-нибудь на помощь. – Она в последний раз бросила на меня презрительный взгляд. – И небольшое блюдечко с закуской. Когда она удалилась, я безнадежно воззвал к невозмутимой юной стражнице, которая дожидалась снаружи подкрепления с лицом, на котором невозможно было что-либо прочесть. Я не мог, заявил я, заявлять о своей невинности по обвинению, что оказался не на высоте в ответ на естественные надобности царицы (хотя, конечно же, имелись тут и смягчающие обстоятельства); или что принес в жертву своим геройским амбициям семью (но – как и выше); или что низводил всю свою жизнь женщин до подсобных ролей (но многие ли люди обоего пола наделены необыкновенным призванием? и как можно сказать, что Филоноя была принуждаема?). Конечно же, я был виновен в том, что слепо подверг насилию единственную когда-либо встреченную мной женщину, как раз таким призванием наделенную, – ее саму, гордую и просто немыслимую, ни на один день не постаревшую с тех пор, как, охваченный отвращением к самому себе из-за своего недавнего скотства и еще менее застаревшего просветления, я перелетел с нею в Коринф, где и сдал на попечение Ипполите. Значит, правда, что кое-кто из амазонок владеет искусством не только метаморфоз, но и омоложения! Во всех своих прегрешениях против женщин – не последним из которых была моя явная неспособность признать, как поступали многие так называемые свиньи-женоненавистники, в одной из них самое главное в жизни сокровище– я раскаивался, не чая отпущения грехов. Если мне не суждено было умереть, боги волей-неволей меня сохранят; иначе же я неправильно себя истолковал и не имею тогда желания жить, ибо ценил я не свою жизнь, но свое героическое призвание. Но прежде чем она и те поддельные амазонки, с которыми она общалась здесь в антеевской травестии подлинной Амазонии (ибо я способен отличить подлинник от его противоположности – и среди тех, кто зовет себя амазонками, и среди тех ценностей, которым они служат), превратят меня в холощеную тушу, я просил позволения сказать последнее прости (и задать несколько вопросов) моей терпеливой женушке, которая любила меня больше, чем саму себя. – Хорошо, – сказала Меланиппа и, проворно отперев дверь, зашагала прочь, но не в ту сторону, куда направилась царица. Чуть придя в себя, я, громко шепча благодарности, последовал за ней; она на мгновение притормозила, чтобы, оглянувшись, окинуть меня по-прежнему безразличным взглядом, потом зашагала дальше. Я никак не мог свыкнуться с нескончаемой вереницей чудес: невероятное совпадение самой этой встречи, очевидное прощение, дарованное вдруг мне, ее абсолютная неподвластность возрасту… До чего славными были ее бедра и талия, точеными ножки (она не признавала узорчатых, в ромбовидных крапинах, колготок, которые носило большинство амазонок), изящными – под очаровательной кольчужной блузочкой-безрукавкой – плечики! Мы кружили по коридорам и задворкам; ночь выдалась спокойная, темная, благоуханная – но я в своей наготе и под влиянием распиравших меня чувств весь покрылся гусиной кожей, а моя мошонка из-за нависшего прощания со мной сжалась в комочек. Завернув за угол, мы наткнулись прямо на дворцовую свалку мусора, при взгляде на которую, несмотря на вопиющую необходимость сохранять молчание, я издал горестный вопль: поверх очисток и черепков, освещенный ущербной луной, валялся кверху брюхом бедный дохлый Пегас, распростав крылья, словно переливчатая чайка, задрав в небо, в которое ему уже никогда было меня не поднять, все четыре ноги. Я полез прямо через всю мерзотину, чтобы обнять своего конька за шею, проклиная его отравителя, причитая и славословя: старый планерушка, надежный сотоварищ во всех моих героических свершениях, мой залетный сводный братишка! Ах, он еще не умер, он только умирал: встрепенулось белое маховое перо, у меня под ухом слабо откликнулось лошадиное сердце. – Гиппоман! – прошипел я Меланиппе, которая (столь же влюбленная в коней, как и все амазонки), забыв про свой меч, бросилась вместе со мной через помойку прощупывать пульс у него на щетке, отогнула ему веко (белок сверкнул без зрачка, словно у статуи, – или как крохотная луна) и даже, чтобы вдохнуть в него жизнь, попробовала дышать изо рта в рот. "Похоже, Бог с ней, с Филоноей, – похоже, сказал я, – прежде чем ты меня убьешь, мы должны дать этому коню настоящего гиппомана – иначе он пропал!". Меланиппа уселась, откинувшись на пятки, утерла рот носящим отметины боевых ранений запястьем, на миг задумалась и протянула мне свой меч: – На мне есть чуток. Как у всех амазонок, особенно в Первой Четверти. Почему бы не убить меня и не спастись самому? И голос был тем же самым. Я колебался ничуть не дольше, чем она раздумывала, и спрятал руки за спину: – Нет. – Вдуть мне и дать деру? Я закрыл глаза и покачал головой. – Забрать его у меня силой? Я опять помолчал. – Нет. Со всем этим, Меланиппа, покончено. Я просто скажу: пожалуйста. Она положила свой меч и искоса уставилась на меня снизу вверх: – Ты и в самом деле импотент? – Конечно, нет. – Ненавижу этот город, – сказала она, вдруг становясь разговорчивой. – Как и все амазонки. Дело не только в мизантропии, которая на самом деле амазонкам чужда. Наши пророчицы говорят, что какая-то жительница Тиринфа, чье имя начинается с альфы, родит величайшего женоубийцу всех времен – Геракла Амазонобойца. Вот почему я здесь квартируюсь: мне предписано проверить Мегапента и убить его, если он и в самом деле хоть наполовину полубог, каковым, как я убедилась, он не является. Я знала настоящее имя Сфенебеи и на что она всегда уповала; если бы ты или любой другой бог или полубог ее осеменил, я бы ее убила. Но мне кажется, что она уже больше не понесет. Я согласился и вдобавок проинформировал ее (весьма кстати зная об этом от Полиида), что звать эту женщину будут Алкменой ("могущественная как и т. д."), любовником ее окажется сам Зевс, а первого свидания ждать им осталось еще несколько поколений. Мне не хватило духу добавить, что кровавая встреча их сына в Фемискире – как она представлена на одной аттической черно-фигурной амфоре, в которую однажды, еще в наши школьные дни, скаламбурив, перекинулся целивший в "Амфитриона" Полиид, – уже стала предметом истории будущего. – Ты можешь оживить Пегаса? – взмолился я. Она осклабилась: – Наверняка. С тобой. Встань сзади. – Быстрым и сдержанным движением, на самом деле весьма женственным, она извлекла из-под хитона единственный крохотный листочек магической травки и наклонилась, чтобы поднести его к лошадиной морде. Почти неосознанно – я был совсем рядом, позади нее, и взволнован, и любопытен – я легонько возложил свои руки ей на бедра. Она улыбнулась мне через плечо: "Будь готов сразу вспрыгнуть". О, я был готов – и стоило ей только вполне это почувствовать, Пегас, словно взорвавшись, вскочил на все четыре ноги этаким ржущим водоворотом перьев. Я схватился за уздечку и, собрав все силы, пытался удержать его внизу, пока она вскарабкивалась ему на спину и помогала мне усесться перед собой. Только и хватило времени, что на мимолетнейшую мысль о еще раз принесенной в жертву Филоное: Меланиппа, весело смеясь, крепко обнимала меня, чтобы не свалиться, за талию, пока я пришпоривал его голыми пятками, мы ракетой взвились вверх прямо с дерьма, и она даже вцепилась в мой торчком стоящий здоровенный фаллос, когда мы пролетали на высоте пяти километров Арголиду – потом Аттику, Эвбею, – и смело, как заправский пилот рычагом, выруливала им меня через черное Эгейское море под слишком близкими, чтобы им завидовать, звездами и луной к Скифии, Фемискире, заросшим тростником теплым берегам Фермодонта. Там, посмотрим-посмотрим, они с Беллерофоном с тех пор счастливо и жили. Она сняла с Пегаса свинец и поместила его в Полиидов карандаш своего возлюбленного. Таковы ее слова, такова его жизнь. Ее гиппоман не на виду; они летают три раза в день. Она не хочет объяснять природу своего бессмертия (каковое, однако, делает он вывод, должно включать в себя некий летейский компонент, поскольку она помнит всего несколько деталей давнего насилия и еще меньше о своем детстве и ранних подвигах в Пятом эскадроне легкой кавалерии), но он чувствует себя омываемым оным, помолодевшим по меньшей мере на дюжину "лет", вновь высоко стоит его приливная вода. Посмотрим-посмотрим. Она, Меланиппа, изумительная любовница – игривая, раскрепощенная, с воображением, худенькая и налитая. Они немного борются. Она любит кусаться, обычно совсем не больно. С Беллерофоном все тоже в полном порядке, хотя четверть часа, проведенные на Антеевой разделочной доске, взыскали свою дань с его генитальной самонадеянности. Временами ему любопытно, как поживают без него Филоноя и детишки, а также и его мать, и старая Сивилла, и что случилось с Полиидом. Но он утешается тогда всей этой петрушкой в конце "Персеиды" касательно смертной и бессмертной составляющих: см. выше. Что еще… По выходным они отправляются в Фемискиру, посещают рестораны, театры, музеи и все такое прочее; будние дни проводят в скромном коттедже, который снимают неподалеку от болот, там они, собственно, и пишут эту историю. Эти в конечном счете скромные ограничения на их передвижения накладываются, как полагает Беллерофон, из-за послеизгнаннической визы Меланиппы и его собственного статуса бывшего насильника и бывшего царя их главного бывшего врага. Дам де де. О да, он весьма впечатлен жизнью среди амазонок: действительно эмансипированный народ, они не больше похожи на свои карикатурные подражания из Тиринфа, чем пассивный педераст похож на женщину. Нередко встречается среди них лесбиянство, еще распространеннее бисексуальность, но большинство все же – воинствующие гетеросексуалки, и мужененавистницы крайне редки. Сами мужчины приветствуются как гости и пользуются сердечным к себе отношением, хотя все их посещения происходят под тщательным надзором, и лишь в исключительных обстоятельствах им разрешается жить и работать в полисе. Беллерофон сделал ряд набросков к антропологическому трактату об отношениях между амазонками и их соседями-антиподами, всецело мужской общиной гаргарейцев; когда-нибудь в их безвременном будущем он с помощью Меланиппы, без сомнения, его напишет; члены двух этих сообществ свободно, например, каждый год совокупляются в продолжение двух весенних месяцев – среди лесистых холмов, высящихся вдоль разделяющей их границы, откуда отяжелевшие амазонки возвращаются вынашивать детей домой; мальчиков-младенцев не убивают и не кастрируют, а любовно выкармливают, пока не приходит пора оторвать их от груди, и возвращают гаргарейцам. Поскольку никто не знает своих родителей (а неопределенные местоимения у амазонок все женского рода), им чужд запрет на инцест: когда Беллерофон пересказал Меланиппе историю некоего будущего царя Фив, она была опечалена, что он случайно убьет своего отца, но сочла вполне справедливым, что в виде компенсации ему придется жениться на собственной матери. Хотя супружество и запрещено (и амазонским учительницам очень трудно втолковать своим хихикающим подопечным, что это такое), любовь между мужчинами и женщинами, даже "постоянные" отношения наказываются единственно тем условием, что влюбленные отказываются от достигнутого положения в своих общинах и живут вне города, словно в сезон спаривания, – на самом деле здесь подобные связи рассматривают как своего рода постоянный сезон спаривания, следовательно постоянное недоумие, и позволяют себе ласково-пренебрежительные шуточки касательно ненасытности их ненасытности, лишенности их воображения воображения и взаимной безответственности. Между прочим, та самая любовница Джерома Б. Брея, как и дамы Антеева двора, должно быть, просто подражала амазонкам: ни Меланиппа, ни кто-либо еще в округе никогда не слышал о "Торе", "Пятикнижии", "Гематрии" и всем остальном. И т. д. Все это уже другая история, не слишком касающаяся действующих лиц этой, которую Меланиппа свернет сейчас в трубочку, запечатает, полагает Беллерофон, в амфору и пустит на отливной волне вниз по Фермодонту – в Черное море, Пропонтиду, Эгейское море, мимо Геракловых Столпов, через Океан и т. д. Он любит представлять себе, как она плывет век за веком, подталкиваемая большими и малыми рыбами, а над нею раскачиваются, раскачиваются странные созвездия, пока поколения сражаются, поют, любят, исчезают и т. п. Пока падают города и статуи, приходят и уходят боги, на свет выплывают новые миры и языки, старые приходят в упадок и гибнут, все такое прочее. Посмотрим-посмотрим. Тогда и она тоже должна погибнуть, со всем и расшифрованным, и нерасшифрованным, – нет, нет, вычеркни это: она не должна погибнуть, ей-богу, нет; это будет жить вечно, конечно же, голос Беллера, бессмертный Беллеро-фон, в этом-то все и дело. Итак, хорошо: их, Беллерофона и Меланиппы, любовь разворачивается по вселенским пространству и времени и все остальное; записанная музыка нашего языка, безмолвные, зримые знаки и т. д.; Беллерофон доволен; действительно доволен; доброй ночи. 2. – Доброй ночи так доброй ночи, – бросила Меланиппа, прочтя первую часть. – Не могу поверить, что все это нагородил ты. Задетый за живое, я спросил ее почему; я, в общем-то, не думал, что это такой уж завал. – Потому что! – выкрикнула она. – Это ложь! Все насквозь лживо! А сколько дыр! Я из этого не писала ничего; это все твои дела, до последнего слова. Да еще выставляешь, что я вся такая эмансипированная, ни тебе нытья, ни заморочек, да еще бессмертная и все остальное, – все это чушь. Довольный, в задницу, это ж надо! По мне, так довольный – слово просто смертельное; будь я Медузой и ответь мне Персей на вопрос, счастлив ли остаться со мной на веки вечные, что он доволен, я бы плюнула ему в глаза! Ладно, про амазонок ты расписал все в общем-то точно и откровенно, но я диву даюсь тому, как ты преобразил меня: отлично ведь знаешь, что никакая я не бессмертная, если не считать, как я уже говорила, этой самой "Меланипп-ости". Я на грани своего Полнолуния и нутром чую каждый его лунный месяц; пока ты писал все эти страницы, я набрала десять кило и постарела на пять "лет". Да и рассказала ведь я тебе в первую же ночь в Тиринфе, как моя кормилица Ипполита рассказала мне в Коринфе, что матерью моей была чокнутая глухонемая амазонка, покончившая с собой, когда я родилась, а отцом – герой на белом коне, оставивший ее однажды ночью на крыше конюшни. К чему ходить вокруг да около? Я не только гожусь тебе с виду в дочери, скорее всего я и есть твоя дочь, и коли мне на это начхать, то начхать можешь и ты. Я никогда не держала на тебя обиды, ясное дело, откуда тебе было знать, что мать от тебя залетела. Даже узнав (от тебя), что она, до того как ты ее изнасиловал, была пылкой патриоткой Амазонии, я решила, что из-за этого-то она и чокнулась и наложила на себя руки, – и простила тебя. При всем при том я не обманываюсь относительно своих подспудных мотивов: о тебе в Арголиде я уже была наслышана; восхищаясь героями, никогда никого из них не встречала; Сфенебею переносить не было никакой мочи, хотелось оказаться подальше от Тиринфа. Речь не о какой-либо пошлости, не о том, чтобы карабкаться наверх через постель (Сфенебею к себе я и близко не подпускала); просто я как миленькая попалась на твою удочку. Как ты знаешь, я тебя уважаю и почитаю – даже люблю тебя; ты самый нежный и ласковый любовник, какой у меня только был, если и не самый страстный; разница в возрасте не играет для меня никакой роли – когда не притупляет твой энтузиазм из-за того, что ты все уже однажды перепробовал. То есть женился, завел семью, построил дом, накупил мебели и прочее. Если хочешь знать правду, мне кажется, что мы скорее увязли в трясине, чем обессмертились: ты строчишь-строчишь-строчишь целые дни напролет, с утра до ночи; честно говоря, на свете, наверное, нет ничего круче – быть легендарным героем и обессмертиться в истории своей жизни и т. п. – я и в самом деле очень это ценю, – но я-то люблю активность, знаешь об этом? По типу тебе больше подходила Филоноя – говорю безо всяких подвохов. Она любила книги, мифы, рукоделие и все в этом духе; но я-то привыкла к активной жизни, а мы ну ничегошеньки не делаем! Втайне от самой себя я надеялась, что мы, как только ты немного придешь в себя, отправимся в Ликию, и не потому, что я горю желанием стать царицей, – просто чтобы мы хоть что-то совершили. Это доводит меня до белого каления – иметь прямо тут, у себя под рукой, крылатого коня, способного перенести нас куда угодно, – и все, что мы делаем, – облетаем, откушав, раз-другой вокруг солончаков и скорей, скорей к твоему столу строчить-строчить-строчить, пока я готовлю обед и бью баклуши. Меня с души воротит об этом говорить, но я подозреваю, что была бы счастливее не с таким героем, а с более заурядным человеком. Это не сарказм. Я устала быть амазонкой, устала быть подружкой полубога, если это означает до конца дней своих слоняться по этой даче. Но устала я и от разборок с разными любовниками; все, чего я хочу, – самого заурядного заводного мужа и десяток детишек, девять из них – мальчики. Зови, если хочешь, меня отступницей; мне следовало бы подыскать в следующий брачный сезон какого-нибудь попсового молоденького гаргарейского врача или юриста, который бы счел, что я – самое грандиозное, что с ним когда-либо случилось, а не просто очередная подружка, а, как ты думаешь? Возможно, я не очень бы его любила, но, бьюсь об заклад, была бы счастлива. Не хочу оставаться рядом, когда мой гиппоман перестанет для тебя работать, Беллерофон; либо ты меня тогда бросишь, как и всех остальных, либо мы сядем рядком и будем мечтать о смерти. Ты думал, что эта ссуженная тебе Полиидом на Втором Приливе Схема сулит тебе трех женщин, но, по моим подсчетам, я уже четвертая: Сивилла, моя мать, Филоноя и я, правильно? Но ты сам говорил, что в "Беллерофониаде" все приходит пятерками, так что тебе, может быть, пора, не забывая о своей карьере, озаботиться поисками следующей? Может быть, как Медуза в "Персеиде", теперь в прекрасную девушку превратится эта самая Химера. Ты должен проверить и посмотреть, не То ли она самое, и, если это не так, убить ее на сей раз по-настоящему и посмотреть, не приведет ли это тебя туда, куда ты хочешь. Как бы там ни было, я знаю, что я для тебя не То самое, и ты тоже это знаешь, только не хочешь признавать. Ты не становишься моложе, я тоже; множество амазонок выглядит моложе своих "лет", потому что мы их не считаем, а роль обычно, на мой взгляд, играют те отличия, на которые люди заранее настраиваются. Но чем больше я об этом думаю, тем больше уверена: сегодняшнее полнолуние завершает мою Первую Четверть, и ты сочтешь, что за одну ночь я постарела на четырнадцать лет. Скажешь ли ты все еще, что я "игривая, худенькая, налитая" и как там дальше? И к тому же я устала, знал бы ты, как смертельно я устала; подчас мне кажется, что это моя Последняя Четверть! Видимо, зря я завела все это; у меня близятся месячные, а это всегда нагоняет на меня хандру, и я стервозничаю. Но, клянусь, это не бессмертие, это замороженное бесчувствие. Что возвращает меня к твоей истории: несмотря на все те умничанья, которые по твоей воле я в ней изрекаю, по правде, я абсолютно ничего о писании не знаю; но если бы мне выпало наткнуться на мели на этот провальный текст и прочесть его как самую обычную историю, я бы обложила тебя что надо: ты же ведь так и не сказал, что сталось с Полиидом, Филоноей, с твоей матерью, детишками, особенно после того, как ты оставил, уезжая, это самое кольцо; а еще ты не говоришь, чем кончалось письмо Сивиллы, не проясняешь эпизод с Химерой – прежде всего, была ли она реальностью и вправду ли вернулась назад, – не разгребаешь всю эту клюкву о смерти брата и т. д. Ты даже называешь эту Часть "Первой", но я не вижу никакой "Второй". Конечно, попадаются и удачные куски, множество удач, как только ты прорубаешься сквозь тягомотное начало и набираешь ход; но если твое бессмертие зависит от этого куска писанины, то это – артель напрасный труд. Что за дурная ночь. У меня язык не поворачивался объяснить ей разницу между ложью и мифом, разницу, которую я только-только начинал понимать сам; как этот последний может быть настолько реальнее и важнее конкретных людей, что мне, вероятно, придется перестать быть самому себе героем, перестать даже существовать, даже каким-то образом перестать когда-либо существовать. По правде, я и вовсе не мог говорить. Да и Меланиппа, раз выговорившись, тоже. Печально и нежно мы занялись любовью; Медуза подмигивала нам с небес, храпел Пегас; моя ненаглядная кончила как никогда в жизни, верный признак перехода. Я тоже. Она заснула; при свете полной луны я писал Вторую Часть; перед самым рассветом, когда Персей со всей своей компанией скрылся по ту сторону Малой Азии, мы с ней умиротворенно отлюбили друг друга еще один раз; она отдала мне остатки гиппомана от своей Первой Четверти, огромную заначку, и умоляла меня действительно убить Химеру. – Ты уверена, что ты не Полиид? – спросил я ее, и она ответила: – Ты уверен, что ты Беллерофон? Эх. Я обернул всю предыдущую историю – которая, хотя ей и далеко до совершенства "Персеиды", была все же в то время ясной, целенаправленной и неиспорченной – в Схему прорицателя, вскочил на сонного Пегаса, Протянул ему понюшку гиппомана, расправил крылья на запад. 3. Вот и Полиид: меняя форму – общее пророчество. Никто из тех, кому виден весь размах и многообразие мира, не может смириться с единственностью формы. Подобным зрением обладают боги и провидцы; отсюда наше пристрастие к метаморфозам. Зевс, однако, кем бы ни прикидывался, остается Зевсом, "верховным богом классической греческой мифологии"; я же, как ни старайся, всего-навсего Полиид, кому советчик, кому отец, меньший герой все в том же сугубо местном своде мифов. Быть Болотным Старцем оказалось донельзя утомительным. Беллерофон наскучил мне чуть не до смерти. Не знаю, что видит Зевс, а вот я видел (в лапшу, разумеется, порубленными, словно руны на дубовых листьях моей рассеянной дочки или перепутанные биты спутниковой фотографии) и нос, и корму всего судна человеческой истории; прихлопывая пауков и отдирая от себя пиявок в Алейских низинах, я вполне понятным образом пришел к желанию покинуть не только это конкретное болото, но и вообще все греческие мифы – утомительный каталог насилий, перечень мелочных ровностей, список захватов власти – мраморноколонное гетто бессмертных. Как бы мне превратиться, гадал я, не в другого персонажа из будущего (всего лишь беспокойный анахронизм), а в Шахразаду, "Генри Бурлингейма III" или Наполеона – в их собственном пространстве и времени? Вспомнив причудливый документ, которым я наскоро был во второй попытке Беллерофона (счастливый случай – далеко не всегда читаешь те страницы, в которые превращаешься), я воззвал за содействием к самому Зевсу (обещая обычную – рука руку моет – компенсацию: разнести его славу по новому миру), сконцентрировался должным образом на единственном образе – словесно-визуальном каламбуре пчелы, явленной на Наполеоновых стягах и вышитой золотом на фиолетовом покрывале гроба, в котором приписываемые ему останки были доставлены с острова Св. Елены обратно в Париж, – и натужно всхрюкнул. Очнулся я у задних небесных ворот отвратительным огромным насекомым, возможно слепнем Tabanus atratus, с шумным полетом и угрожающего вида жвалами, жужжащим вокруг кучи божественного дерьма. Восставший Зевс колонной навис надо мною и прогремел: – Ты же оборотень, считай, что это преображенная амброзия. Хе-хе. Пока ты для них достижим, капризы олимпийцев для нас закон. Попробовал – без шансов. Не важно, впрочем: мои новые фасеточно-многогранные глаза показали мне больше аспектов будущего – моего собственного, Беллерофонова, всего мира, – чем я когда-либо видел. Я попытался оскалиться, Зевс осклабился. – Теперь ты видишь это, а, Аероним? В совершенстве копируя Схему легендарного героизма, твой ставленник Беллерофон стал совершенной копией легендарного героя. Нас такое забавляет. Но взгляни-ка еще раз на твою пресловутую Схему. Она гласит: Мистерия и Трагедия; Мистерия в путешествии героя в иной мир, его озарении, в его выходе за пределы общепринятых категорий, его особом промысле; Трагедия в его возврате к повседневной реальности, в неотвратимых утратах при перенесении несказанного в приговоры и города, во впадении в немилость у богов и людей, в изгнании и всем остальном. Теперь взгляни с этой точки зрения, куда завела Беллерофона его история: это не Мистерия и Трагедия, а конфуз и фиаско, о'кей? Слепню (итак, снова я, поименованный Аеронимом, неудачно намагичил в имя вне наших святцев) не до игры с богом богов в софизмы. Я нейтрально зажужжал, пожал какими-то там плечами. – Как, в общем-то, в его случае все и должно быть, – громыхнул Зевс. – Но посмотри, что выходит! В свое время перепробовал я этих амазонок, так что уж, поверь мне, гиппоман этой девки Меланиппы – штука что надо. Гляди-ка, Беллерофон карабкается на своем шальном коне прямо в небо, километр в минуту! Он уже вполне на высоте, чтобы охватить взором план Мистерии и Трагедии; дай ему еще несколько страниц, так он возвысится над тем и над другим и навсегда станет, нахлебник, звездой! Такое нас совсем не забавляет, и ты не надейся соскочить отсюда, пока не прижучишь. – Жж. Он опробовал большим пальцем заточку зигзага одного из своих перунов. – Пегас, с другой стороны, мне родной племянник, да и лошадка – загляденье, как раз пригодится, чтобы тягать тюки с перунами из кузницы циклопов, когда с кого-нибудь понадобится подсбить немного спеси. Но ежели я подстрелю твоего Беллерофона одним из этих малышей, от сего крылатого коня останется, самое большее, порционный кусок запеченного конского филе на несколько центнеров. Следишь за моей мыслью? – Жж. – Ладно, если хочешь отвалить с этой кучи с выездной визой, дождись своего парнишку и кусни Пегаса в круп. Остальное приложится – новая страна, новый язык, новые мифы и легенды – в трех тысячах лет отсюда. Или предпочитаешь говноедствовать до скончания века? Ну как, идет? Я с готовностью жжикнул. – Хорошо. Тогда тебе придется жрать его, лишь пока ждешь. Клянусь смертными. Поклялся и я, гнусавя единственно доступным мне образом, потом он ушел, а я принялся яростно оттирать крылья парой задних ног, во все глаза приглядываясь, как бы обратить себе на пользу букву его закона, словно искусный борец силу своего соперника Сброс Но пути к этому не нашел, между тем настало время ленча, и я просто умирал с голоду, но не осмеливался покинуть предложенное мне отложение в поисках более подобающего пропитания. Тут изнутри вышла и сама Олимпийская Царица – дабы якобы опорожнить громокипящего ночного генерала. Насколько мне позволяли все мои "жж", я взмолился о пощаде. – Не беспокойся, – произнесла Гера, стараясь дышать ртом. Она отставила горшок в сторону и показала вниз на Коринф: – Видишь эту сексапильную белую телку, что пасется неподалеку от Немеи? Не хочешь ли на ней позавтракать? – Была то, как я увидел, Ио, последняя любовница ее мужа, им же в корову тайком и превращенная; в моем тогдашнем положении (немилосердно контрастируя с предложенным мне меню "черного хода") и так лакомый кусочек, а тут еще и приправленный местью моему мучителю. – Беллерофон появится здесь отнюдь не сразу, – продолжала царица. – Я тебя прикрою. Ступай. Я так и сделал, на славу напировавшись на жалобно мычащей Ио от Додоны до самого синего моря, названного отныне в ее честь, через Босфор и далее до Кавказа (где огромные Зевсовы совы, нет, сарычи, чуть не рыча, смаковали печень Прометея в собственном соку), обратно в Колхиду, оттуда в Иоппу (где она проломилась сквозь "Персеиду" I-F-5, как бык через посудную лавку) и дальше на восток до самой Бактрии и Индии, потом на запад через Аравийскую пустыню с караваном навьюченных за время пути историй, в Эфиопию и выше по Нилу. В Хеммисе, насытившись до отвала, я от нее отлепился, задержался, чтобы ополоснуть жвалы в питьевом фонтанчике близ пустого храма, и, сытно порыгивая, вовсю припустил на Олимп – как раз вовремя, ибо успел заметить левыми глазами гневного Зевса, восседающего с молнией в руке на пороге среди дерьма и осколков небесного ночного горшка, разбитого либо в гневе им самим, либо в страхе его супругой; а правыми – бравого Беллерофона, который, отбросив в сторону золотую узду, скормил Пегасу последние листики Меланниповой травки, а свернутой в свиток Схемой, словно стеком, подхлестнул свою здоровенную зверюгу к штурму последних худосочных лиг до небес. – Как раз вовремя! – попытался сообщить я и тому и другому. – Дай-ка я слегка тебя подзужу, Бел, мой мальчик! Уж! Сожалею об Ио, ваше благородие: ваша половина буквально загнала меня в угол. Но я присмотрел, чтобы она в сохранности добралась до Египта – в самое время, чтобы отелиться вашим дитятею в маленьком и уютном спиральном храме вниз по Нилу, в Хеммисе: симпатичные фрески на стенах и т. д. Я не очень-то ее и кусал, так, обычная щекотка, то ли дело достанется сейчас этому коняге, чтоб он шмякнулся у самой финишной черты, – все это для! Уж. А вот и он! Я нырнул вниз и хорошенько впился Пегасу под хвост, вжик, как раз в тот момент, когда Зевс поднял свой перун, а Беллерофон – свиток со Схемой. Когда крылатый конь взбрыкнул и заржал, бог так и замер с поднятой рукой, а вот герой, за мгновение до того, как навсегда сверзиться со своего седалища, с размаху меня пресловутой Схемой и прихлопнул, тут же выпустив ее из рук. Пегас рванул прямо к своему вышеизложенно окончательному хозяину; пришибленный, я тут же превратился в поблекшую копию греческого провидца Полиида – в гибельном падении со своим падшим сыном. Зевс свысока смеялся над нами (что за головокружительные минуты – падение с небес): – Чем больше глаз, тем больше слепых пятен, Полиид! Мы, боги, не можем нарушать своих клятв, не можем заставить людей об этом пожалеть. Не мытьем, так катаньем, ты падаешь в тот самый новый мир и останешься Болотным Старцем на веки вечные. И если только твой сын не простит тебе всех шуточек, которые ты с ним сыграл, навсегда останешься ты той или иной версией его истории. Бог знает почему. Хе. Покеда. Проплывая надо мной, распластанный орлом Беллерофон воззвал: – Когда он сказал, что я твой, сукин ты сын, сын, за кого из близнецов он меня принимал? Я был слишком занят, умирая и плетя интриги, чтобы ответить напрямую: навсегда умирая для формы Полиида, замышляя в своих собственных корыстных целях как раз эту развязку – как бы мне для начала обернуться нижеследующим окончательным интервью, разрастись оттуда на всю Третью Часть и в конце концов распространиться (по крайней мере когда луна будет на моей стороне) целиком на "Беллерофониаду", повествовательно продолжая расти и в смерти, словно ногти и волосы, пока не охвачу весь свод – "Беллерофониаду" с примыкающей к ней литературой; надуть своего подражающего герою сына, как Адмет надул свою жену Альцесту, с тем чтобы он занял, хотя бы частично, мое место в компании смерти, став историей собственной жизни, легендой о Беллерофоне. Так или иначе, если я обязан стать Болотным Старцем, я превращу мир в устрицу-жемчужницу для себя. Крякнув на выдохе, я перекинулся, чтобы начать торговлю, в эти последние трепетные страницы, написанные (помоги же мне, Муза) "по-американски": Полиид: Ну вот. Как видишь, стремительно падают наши звезды. В духе "Персеиды" не хочешь ли, mutatis mutandis, закончить этот рассказ, добровольно отвечая для потомков, пока мы падаем, на взаимные вопросы – по пять штук на каждого? Беллерофон: Для тебя "Персеида", возможно, и образец; у меня же таковых больше нет. Это твой первый. А вот мой – последний, тот, что я задал, перед тем как ты сменил формат: когда Зевс назвал меня твоим сыном, за кого он меня принимал? П.: За Беллерофона, конечно. За кого же еще? Н. в. Прихлопнув меня Схемой, ты исполнил пророчество, впервые наложенное на меня, пока я охаживал в пене и барашках твою матушку: что я умру от руки собственного сына, если только он не согласится занять мое место, и т. д. Как обычно. А мне едва ли приходится на это рассчитывать, даже хотя ты наверняка убьешься, весьма жестко приземлившись всего в нескольких вопросах отсюда, тогда как пагинированная в моем стиле форма может рассчитывать на определенную послеударную жизнь. Так что же произошло с тобой, с тех пор как в конце Второй Части ты покинул Фемискиру? Пожалуйста, отвечай прямо на страницу. Б.: По дороге на гору Химера начались странности. Этот Меланиппов гип занес меня выше, чем я когда-либо бывал, и мне стало видно, чем кончают все вспомогательные персонажи моей истории. В Коринфе я увидел свою ожесточившуюся дряхлую мать, умирающую у могил Главка и Беллера, проклиная Посейдона за то, что он не позаботился о своем отпрыске, и Беллерофона – что он не позаботился о ней самой. Была там и твоя окончательно рехнувшаяся дочь, вконец загубленная богиней, которой следовало бы оказать ей честь: в мантическом оцепенении она кричала посреди рощи: "Беллер! Беллер!", пока ее любовница ни за драхму продавала ее занюханную благосклонность боязливым четырнадцатилеткам. Хуже того, любовница эта, последняя у Сивиллы, оказалась не кем иным, как Меланиппой, первой Меланиппой: нимало с собой не покончив, она превратилась в жирную и злобную набыченную солдафоншу, которая присвоила имя и место Ипполиты, чтобы вырастить свою дочь, Меланиппу Два. Был ли я отцом ее дочери, мое второе зрение оказалось милосердно слепым; стоило мне лишить Меланиппу-мать цвета ее девства и в зародыше пресечь ее карьеру, и она из-за озлобленности на самое себя стала столь же неразборчива в связях, как и Сивилла, – этакий хищник с каменным сердцем. Далее, в Тиринфе, я увидел столь же набыченную и ожесточенную Антею, понуждающую к трибадизму нежных девушек, пока Мегапент вынашивал планы государственного переворота с установлением самодвойственной содомократии. Увидел я и Филоною: с разбитым сердцем, но все такая же нежная и милая, она после коротких романтических историй с другими мужчинами и краха всех надежд удалилась в уединенный сельский домик, чтобы доживать свои дни в чуть скрашиваемом книгами и, изредка, мастурбацией одиночестве. О возвышенных поцелуях, которые я проронил с высоты на ее голову, она, по счастью, осталась столь же несведуща, как и о крушении наших детей и государства. Первые выросли, конечно, не в наполовину полубогов (что невозможно), а в самых обычных взрослых – прижимисто-хватких, обреченных. Мальчики, как и было запрограммировано, заглотили мою обручальную наживку, разругались, чей сын должен держать кольцо, пока они будут сквозь него стрелять, чтобы определить моего преемника, и были с легкостью обведены вокруг пальца своей ушлой сестрицей, которая вызвалась предоставить им собственного сына; этим Сарпедоном ее наградил выставленный из последнего класса недоучка, который соблазнил ее, прикинувшись прикинувшимся школяром-недоучкой Зевсом – самый бородатый трюк во всей этой книге; одураченные братья так же легко поступились своими домогательствами в ее пользу, как она сама когда-то сдуру поступилась своей пользой перед домогательствами недоучки. Тогда уже сам Зевс, неодураченный и непозабавленный, подрядил Артемиду сразить за подобное жульничество мою дочь, а Ареса (в убийствах З. никогда не боится перебрать) – отправить к праотцам моих сыновей в десятимиллионной по счету кровопролитной стычке нашей бесконечной войны с карийцами и солимами. Мертвы, мертвы, мертвы. Царством же заправляли алчные вице-цари, в прошлом – мои студенты, дожидаясь, пока подрастет Сарпедон – лишь для того, чтобы пасть в будущем среди обреченных на поражение в Троянской войне. Последнее видение послужило первым наглядным свидетельством тому, что я уже перелетел обычную панораму и добрался до предвидения: полный страха, оглянулся я тогда в сторону берегов Фермодонта и узрел завершающий ужас: как всегда бескомпромиссная, моя ненаглядная без страха и упрека подвергла меня испытанию Второй Части, дабы проверить свою убежденность, что люблю я не смертное ее существо, а скорее какую-то грезу о бессмертии, чарующим воплощением каковой я ее себе вообразил; не способная играть с жизнью или смертью, после моего отлета она вымыла лицо и руки, почистила зубы, причесала волосы, расстелила постель, улеглась на нее и некоторое время напевала про себя одну за другой все походные амазонские песни, которые ей удалось вспомнить со времен девичества, покуда, как она и ожидала, где-то в середине дня не начались ее первые полнолунные месячные; получив это доказательство, что в конце концов от меня так и не забеременела, она, без малейших колебаний и не изменившись в лице, по самую рукоятку вонзила нож в свою бесподобную левую смуглую грудку. Все шоры, каковые все еще, быть может, застили мой взор, отпали, и я воочию увидел химеру своей жизни. В совершенстве копируя Схему легендарного героизма, я стал не легендарным героем, а совершенной Сброс Я не был Персеем, а моя повесть – "Персеидой", а если бы мы даже ими и были, ну и что? Не я, смертный, а бессмертие было легендой. П: Что ставит – и отвечает на – твой второй вопрос. Б: Кому какое дело? П: Давай-давай. Ты погубил несколько добрых женщин, в том числе и мою дочь неведомо от кого, и героически караем их крушением – да им-то от этого мало радости! Но ты же признаешь, что ты полный новичок в ясновидении, а оно и без того много туманнее, чем видится на первый взгляд: а если я скажу тебе, что на все увиденное ты смотрел со своей колокольни? Что, по крайней мере в ее "смертной части" (см. "Персеиду"), Филоноя вспоминает тебя с большой теплотой и этакой нежной привязанностью, как своего первого настоящего любовника, сокрушается (но не убивается), что ты оставил ее ради Меланиппы, но уже не тяготится, скорее даже ее предпочитая, своей более или менее одинокой жизнью? И что хотя Меланиппа, не такая сдержанная молодая женщина, и в самом деле пырнула себя кинжалом, ее спас от Гадеса случившийся рядом гаргареец, пригожий и многообещающий молодой хирург, который, проходя мимо и услышав крики, ринулся на помощь; чтобы утешить и приободрить, он взял ее с собой в круиз по Средиземноморью, впоследствии женился на ней и сделал счастливой матерью десятерых симпатичных детишек, девятеро из которых – сыновья? Б: Мне бы это более чем понравилось, будь ты проклят. Вот и все с твоими третьим, четвертым и пятым. Это правда? П: Кто знает? Все, что я вижу, когда гляжу в этом направлении, – их (сравнительно) бессмертная часть, сама твоя бесконечная история. Так что давай не будем считать риторические вопросы. Ну а что с Химерой, моим величайшим изобретением? Надеюсь, ты не думаешь, что убил подобный образ строкой: "Я воочию увидел химеру своей жизни". Б: Вовсе нет. Я просто увидел, что никакое это не великое изобретение: в ней нет ничего оригинального; она не в состоянии никому ни повредить, ни помочь; она несообразна, а не чудовищна, и в сравнении, например, с Медузой или Сфинксом невелика даже ее метафорическая мощь. Вот почему там, в кратере, она помогла себя уничтожить, расплавив свинцовый наконечник моего копья: кроме смерти, у нее не было никаких шансов на что-либо мифопоэтическое. Нет нужды упоминать, что, поняв это, я действительно убил Химеру. Незачем стало отправляться в Ликию; я сменил курс, отбросил узду Афины, приударил пятками и полетел прямиком на Олимп. П: С какой стати, услужливо спрашивает твой умирающий папенька, коли ты уже решил, что бессмертие – дохлый номер? Мегаломания? Честолюбивое утверждение абсурда? Б: Конечно, я был честолюбив, всю дорогу; но назвать честолюбие на этой эпической шкале простым тщеславием было бы двойной ошибкой. Поскольку, хотя и правда, что страстное стремление Беллерофона к бессмертию было социально неуместно и носило от начала и до конца элитарный характер – фактически преследуя только собственную выгоду, – следует заметить, что не прославляло оно и "его", так как имя, которое ему дали, не настоящее, а лишь вымышленное. В таком случае его репутация, такая, какою она была, есть и могла бы быть, так и остается анонимной. Более того, он, в отличие от изгнанного тирана или сбежавшего растратчика, не наслаждается своим состоянием инкогнито; даже если бы его вздорный план удался, он бы об этом не узнал: в небесах появилось бы еще одно созвездие, носящее на сей раз принятое им имя, – но все же, вопреки "Персеиде", трудно представить, что те структуры, которые мы величаем "Персей", "Медуза" или "Пегас" (Вон он! Сладкий конек, летай с лучшими наездниками, чем я!), отдают себе отчет в собственном существовании – вряд ли больше, чем их нанесенные на страницу буквами соответствия. Или, если каким-то чудом так оно все-таки и есть, что они наслаждаются своими застывшими, замороженными судьбами. Улавливаешь, отец? Ведь ты же мой отец, – старый пард, старый сохатый, старый червь! – я в этом не сомневаюсь: только сын Полиида мог подражать жизни так хорошо, так долго. П: Так. Хорошо. Так долго – это верно. И хватит рассусоливать об имени Посейдона на твоем свидетельстве о рождении. Б: Лживые буквы прошпиговали мою жизнь от начала и до конца. Но не жизнь Беллера. П: Все ближе и ближе. Вон там внизу ты и будешь – очнись для анагнорезиса! Б: В какое болото, говорил ты, мы падаем? На моем ли языке говорят там люди? П: Забудь о нем. Нынешние жильцы – краснокожие, говорят по-алгонкински и обладают мифологией, но не литературой. С учетом скорости падения, к тому времени, когда мы приземлимся, сами они окажутся уже белыми и черными, говорить будут более или менее по-английски, обладать литературой (которую никто не читает), но не мифологией. Продолжим рассказ: даже на греческом он достаточно запутан, но я-то знал, к чему все клонится, уже пару сотен страниц назад. На любом языке настала пора для второй подфразы письма Сивиллы. Б: Верно. ОН НЕ ПОСЕЙДОНОВ СЫН. Я не звездами захваченный Беллер, а звездами хваченный Делиад. Беллер умер в роще той ночью на моем месте, пока я – на его святом – пялил (свою сводную сестрицу) Сивиллу. Был я его смертным убийцей, с тех пор стал его бессмертным голосом: я похоронил Делиада в Беллерофоне, дабы прожить самоотверженным обманщиком всю полубожественную жизнь своего брата, час за часом. Это не моя история, и никогда она таковой и не была. Я никогда не убивал Химарра или Химеру, не объезжал крылатого коня, не спал с Филоноей, не утыкался лицом Меланиппе между бедер: голос, который обращался к ним все эти ночи, принадлежал Беллеру. А история, которую он рассказывает, – не ложь, а нечто большее, чем действительность… П: Одним словом, легенда. Миф. Филоноя догадалась об этом, знаешь ли, еще в дни Первого Отлива. И Меланиппа – задолго до того, как записала эпизод на скачках. Для меня, само собой разумеется, все, что ты говоришь, само собой разумеется. Я знал все это еще до того, как оно обернулось истиной, и если я сейчас удивлен, то лишь потому, что провидцы видят прошлое и будущее, но не и т. д., – все застает подлинного твоего пророка врасплох. Итак, ты отыграл свою центральную сцену. А на нас летит отнюдь не Элизий, это округ Дорчестер в Мэриленде, Юпсилон Сигма Альфа – как будет еще не одно поколение. Ударившись об него, ты уйдешь в землю глубже, чем твой братец. Б: Сколько осталось вопросов? П: Один у меня, два у тебя. После моего ответа – по одному. Б: Можешь ли ты, Полиид, превратить меня в эту историю? Сделай меня навсегда голосом Беллера, бессмертной "Беллерофониадой". П: Этот вопрос даже не встает. Б: Но именно сюда ты и пытаешься меня заманить уже добрых полдюжины страниц! Обещаю занять твое место! Не говори, что это невозможно! П: Совершенно невозможно – в том наивном смысле, который ты имеешь в виду. Кроме себя, я никого ни во что превратить не могу. Б: Тогда я погиб. Спокойной ночи, Беллер. Всем доброй ночи. П: А вот что я могу устроить – не потому, что хочу сделать тебе некое одолжение, а по своим собственным причинам,– так это превратить себя из этого интервью в тебя-в-форме-"Беллерофониады": в некое количество печатных страниц на языке, чуть затронутом греческим; их сможет прочесть ограниченное число "американцев", не все из которых дочитают их до конца или получат от них удовольствие. К сожалению, мне тоже придется сыграть во всем этом определенную роль – Зевса отсюда не выкинешь. Но поскольку я при этом стану твоей, так сказать, гранью, мне достанет свободы заиграть кое-какими собственными гранями: возможно, как "Харольд Брей" – или его невымышленный двойник, законный наследник французского трона и импресарио Второй Революции, окончательного романа Сброс Не "Персеида", допускаю, но это лучшее, что я могу сделать за оставшееся нам время. Быстро подступает приливная вода. Б: Мне не нравится, как это звучит. Я бы лучше низвергся в заросли колючего кустарника, стал слепой и увечной пророческой фигурой, убегая следов человека, вечно плыл бы по прибывающей с приливом в болоте воде, вслух декламируя Сброс. П: Перестань скрежетать зубами. Либо соглашайся, либо отказывайся. Б: Согласен. П: Готово. Хе. Не хочешь несколько последних слов к миру на свободе? Быстренько. Б: Мне это ненавистно, Мир! Совсем не то имел я в виду для Беллерофона. А это – гнусная, несуразная беллетристика, полная длиннот, дерибасов и дыр, мучительно мурыжимых метафор… П: Еще пять. Б: Это не "Беллерофониада". Это просто.